Эрик-Эмманюэль Шмитт

Путь через века. Кн. 3. Темное солнце

Éric-Emmanuel Schmitt

LA TRAVERSÉE DES TEMPS

TOME 3: SOLEIL SOMBER

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris, 2022

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Е. Н. Березина, перевод, 2023

© М. И. Брусовани, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

В этой правдоподобной, изобильной и очень современной саге Шмитт оживляет историю человечества, блистательно заражая нас свое страстью понимать и делиться знаниями.

Le Point

Эрудиция автора поражает воображение. Этот роман приводит на ум книги Александра Дюма, исследования Юваля Ноя Харари, исландские саги, сказки Южной Америки и романы Жоржи Амаду.

La Provence о «Потерянном рае», книге 1 цикла «Путь через века»

Есть книги, где фразы полны восторга и чувствуется, что автору они доставляли наслаждение. Шмитт замахивается на всю историю человечества, а подобный литературный памятник не воздвигнуть без страсти, эрудиции и буйного воображения. Диалоги текучие, повествование бойкое, от приключений гловова кругом. Скажем прямо: от этого романа захватывает дух.

Le Figaro o «Вратах небесных», книге 2 цикла «Путь через века»

Часть первая. Обреченные на разлуку

1

Пришло время открыть тайну, она давно не дает мне покоя.

Я перечитываю свои мемуары, и они склоняют меня к признаниям – меня, Ноама, который столь многое скрыл. Я заполняю страницу за страницей, кортежи слов наступают на меня, призывая излагать факты. Голые факты.

Моя тайна, хранившаяся тысячелетия, скрывает разрушительную силу, пострашнее мощнейших атомных бомб. В прежние времена ее разглашение могло разрушить целый мир, его города, храмы и пирамиды. Я молчал – и вводил в заблуждение миллионы людей, рабов и фараонов, богачей и нищих, селян и горожан, священнослужителей и писцов. Всех их я обманывал, но никто не заподозрил моего мошенничества. Еще не зная, что эти цивилизации обречены на гибель, я боялся, что мои слова повредят той из них, которая развивалась на берегах Нила.

Сегодня мои признания не в силах изменить судьбу египетского общества, погребенного под вековыми песками. Игра окончена.

Настало время открыться.

Египетская тайна толкает меня под руку, щекочет пальцы, торопит взять стило. Слова уже просятся на бумагу.

Мой секрет, секрет Осириса и Исиды…

Интермеццо

Ноам выронил стило, отодвинулся от письменного стола и тяжело вздохнул.

Взглянул на тетрадь и болезненно поморщился. Чертово сочинительство! Эти чары овладевают им и уносят к излияниям, от которых он всегда уклонялся. Он вскочил, покружил по комнате, выровнял дыхание.

Все три окна номера в отеле «Стрэнд», расположенном в центре Стокгольма, выходили на порт. Нет, ну разве Балтика – это море? Приехав сюда, он тотчас понял, что оно совсем не пахнет, потому что почти несоленое, в нем нет ни волн, ни бесконечности. Больше похоже на озеро. Его гладкая пепельно-серая поверхность напоминает асфальт, а домишки, мостки и лодки на первом плане делают его еще незначительней. И только вдали Балтика ненадолго становится морем – там, где паромы оставляют размеченный фарватер и ныряют за горизонт.

Ноам улыбнулся. Есть домашние животные, а есть одомашненные моря. Мягкая и послушная Балтика тянется к людям. Приближается к ним робко, ложится к ногам, пластается под мостами, лижет камень набережных, льнет к улицам, проникает лишь туда, куда ей дозволено. Она смиренно допускает дома смотреться в свои воды, и те отражают краски фасадов – зелень липы, лимон, гранат, шафран, – а ночью вбирает в свои складки золотой свет фонарей. Балтика благодарна за то, что ее приручили, и подставляет свою спину путешественникам, которые на речных трамвайчиках курсируют по городу или добираются до ближних островов, а то отправляются на пароме в Норвегию.

Мирное море для спокойного народа. Ноаму, пораженному здешней безмятежностью, учтивостью и порядком, шведы казались прирученными двуногими существами. Этот закуток космоса был пропитан оцепенением, и Ноам наблюдал за стеклом неторопливое движение его обитателей.

«Бойся спящей воды». Он вспомнил вчерашние слова Нуры: «Это море не всегда спокойно. В хладнокровии здешних людей таятся бури и пороки. Здесь и стреляют, и убивают. Подчас бунтуют, как и повсюду. И нет нужды тебя в этом убеждать, ведь ты видел Бритту».

Ноам почесал в затылке. Нура права: ее дочь внушает уважение. Ему. Швеции. Всему миру.

За несколько месяцев пятнадцатилетняя Бритта Торенсен стала мировой знаменитостью. Почему? Она услышала то, чему рассеянно внимали другие, и сделала выводы. Что же она услышала? То, о чем твердили ученые: деятельность людей на Земле ведет к катастрофе, их промышленность пачкает все вокруг, их образ жизни истощает ресурсы ископаемого топлива, выбросы углекислого газа нагревают атмосферу, движение товаров и людей усиливает парниковый эффект, а строительство городов и предприятий, уничтожение лесов и степей под предлогом их освоения сокращает жизненное пространство диких животных и растений. Этот факт признают все – кроме тех, кто отрицает очевидное. Но воз и ныне там: стоит появиться новым данным, их тотчас задвигают в дальний угол сознания, в глубокий карман, и это никак не меняет повседневной жизни, знание совершенно не сказывается на поведении людей. У Бритты же голова устроена совсем иначе, осмысленное разумом она приняла близко к сердцу и невольно перешла к активным действиям. Она протестовала у стен парламента, инициировала забастовку учащихся своей школы. «Что толку в учебе, если мы скоро сдохнем? Зачем слушать учителей, если они не понимают собственных слов?» Благодаря медиа – сначала местным, затем международным – возмущение Бритты разлетелось по миру и не могло остаться незамеченным. В противовес возмутительной инертности общества девочка-подросток обратила экологическую проблему в конфликт поколений: «Вы, взрослые, своей целью считаете потребление. Вы, взрослые, поганите наше детство, юность и годы, которые нам предстоит прожить после вас. Вы, взрослые, не проявили ни зрелости, ни ответственности. Вы оказались вовсе не взрослыми».

Трудно объяснить, отчего Бритта – сама, без чьей-либо помощи – стала символом. И под ее влиянием ее ровесники на всех континентах начали протестовать, а она улавливала и направляла их бунтарские настроения. Подростки сплотились вокруг нее, разоблачая лицемерие старшего поколения, осевшего и осовевшего: «Вы мухлюете, чтобы выиграть, вам интересна только выгода. Чего вы добиваетесь? Во имя денег вы разоряете природу, разрушаете будущее. Нет, это не выигрыш, а потеря! Опомнитесь. Время не ждет. Помогите нам спасти то, что еще можно спасти».

Суровая, но исполненная надежды, Бритта расколола мир пополам: одни ее обожают, другие ненавидят. Третьего не дано. Острым скальпелем рассекла она общество на противников и сторонников. Она пробуждает и ненависть, и любовь – но ее не волнует ни то, ни другое. Одинокая и сосредоточенная, она, не стремясь кому-то нравиться, решительно вступает в противоборство, с твердостью, свойственной лишь великим мистикам. Бритта Торенсен блистательна, это мощь исключительной личности. В ней пульсирует могучий гнев, от которого ее взор твердеет, лоб напрягается, указательный палец грозно взлетает вверх, речь воспламеняется, а ведь этот неослабный гнев живет в хрупком теле девочки-подростка. Когда она обращается к толпе, делается страшно, что эта сила может ее разрушить.

Ноам взглянул на часы: девочка обратится к телезрителям через несколько минут. Он устроился на диване. Все вокруг него – стены, шторы, кресла, ковер – выдержано в приглушенных тонах, будто облака даже тут, в шведских домах, по-прежнему рассеивают свет. Он направил пульт на телевизор, и в ту же секунду в дверь постучали.

– Это я!

Ноам вздрогнул. Как часто возглас «Это я!» бывает смешон, ведь «я» – имя всех, а значит, никого. Но только что прозвеневший голос сомнений не вызывал: это Нура. Откуда он знал? Конечно, это ее голос, звучный, музыкальный; ее внятная, точная дикция; и главное, ее целеустремленность. В этом возгласе звучит и власть женщины, которая никогда не подчинится чужому диктату, и незамутненная свежесть той, что всегда оставалась собой, невзирая на обстоятельства, условности и веяния.

Как я люблю ее! – подумал Ноам. Как я ни пытался ее оттолкнуть – одному Богу известно, сколько раз! – ничего у меня не вышло.

Ноам открыл дверь. Нура без тени улыбки метнула взгляд своих зеленых глаз:

– Послушаем выступление Бритты вместе?

И, не дожидаясь ответа, она угнездилась среди диванных подушек и завладела пультом. На экране мельтешила реклама.

Ноам завороженно смотрел на Нуру. Она вошла в его жизнь восемь тысяч лет назад. И как она до сих пор ему не наскучила? Почему, стоит ей появиться, его сердце начинает учащенно биться? Какое чудо противостоит оскудению любви, порождаемому привычкой? Нура и есть это чудо: с ней каждый раз все будто впервые. Ее присутствие так ослепительно, что отбрасывает прошлые встречи в тень. Нура живет только настоящим. И обороняется от ностальгии надежным щитом.

О чем она думает? Она занята нынешними делами, ее заботят грозящие нам опасности и выступление Бритты; ее внимание ничуть не отвлекают картины прошлого. А в сознание Ноама то и дело проскальзывают воспоминания: появление Нуры в озерной деревне его детства; ее первая фраза «Не смотри на меня так, не то я забеременею»; сковавшая их невозможность объявить о своей любви; их объятия, испытания и разлуки; встречи, которые вначале окатывали их недоверием, затем приносили забвение; целительные расставания, ревность и отчаяние; и опять непременная встреча…

Ноам встряхнулся, заметив, что заплутал в дебрях воспоминаний, и постарался сосредоточиться на неотложных проблемах. В подвалах ливанского Ковчега, убежища сурвивалистов, он обнаружил тайный арсенал, в котором группа преступной сети готовила теракт планетарного масштаба. По мнению этих боевиков, Земля становится непригодной для жизни, человечество обречено на катастрофу, в которой виновато оно само. Поразмыслив, они пришли к чудовищному выводу: им следует физически и материально подготовиться к концу света, чтобы войти в постисторию, и этот момент стоит поторопить. Операция «Рыцари апокалипсиса» вот-вот начнется: по распоряжению лидера ячейка Захарии должна взорвать пять атомных станций в Соединенных Штатах, а другие команды подхватят акцию в Европе, в России, в Китае, на Ближнем Востоке.

Ноам стащил у ливанской группировки компьютер. Его данные были переданы в Швецию, где гениальный хакер, лучший разоблачитель противозаконной деятельности, сотрудничал с Бриттой Торенсен. Коды взломаны, участники заговора выявлены. Бритта, ее соратники и Ноам, посовещавшись, решили предать гласности неотвратимую угрозу. Время на исходе…

– Сколько часов остается, чтобы предотвратить атаку на атомные станции? – осведомился Ноам.

Нура внезапно расслабилась и, вздохнув, ответила:

– На самом деле охота на террористов уже началась.

– Но ведь Бритта еще не ввела политиков в курс дела…

– Дело в том, что во время неофициальных встреч ей удалось убедить их, и облава уже началась. А сейчас мы увидим что-то вроде инсценировки: Бритта сделает вид, что предупреждает людей о возникшей угрозе, а правительства сделают вид, что осознали проблему.

– Что? Неужели Бритта согласилась на этот маскарад?

– Мы не теряли времени даром. Как только Бритта заговорит, террористы все поймут. Поэтому их следовало блокировать заранее. Что полиция этих стран уже и… А, вот она!

На экране возникла Бритта – губы сжаты, брови насуплены, глаза горят огнем. Короткая выразительная пауза.

– У нас идет война. Кто наш враг? Не какая-то нация, как прежде. Противник – мы сами, высокомерное и беспечное человечество.

Пока Бритта произносила обвинительную речь, взгляд Ноама скользнул с экрана на Нуру. Они похожи?

Скорее, это не мать с дочерью, а сестры. Ведь Нура навсегда осталась двадцатипятилетней, а Бритта уже распрощалась с детством, хотя ее щеки, шея и тонкие пушистые волосы еще не поспевают за взрослением. У обеих чистый овал лица и гладкая кожа, маленький, четко очерченный нос, атласные брови. Но подбородок, скулы, радужка глаз, абрис висков и цвет кожи совсем разные. Мать и дочь роднит скорее совершенство лица, чем конкретные черты.

И вот еще: дочь переняла от матери уверенность в себе. Подобно Нуре, Бритта умеет заставить слушать себя. Даже когда она умолкает, ее молчание продолжает говорить; сначала оно означает «Я владею собой», затем «Мои суждения независимы», а еще «Вы – пустое место». Ее молчание не менее выразительно, чем слова.

Однако Ноаму пришлось сделать усилие, чтобы отвести глаза от Нуры и прислушаться к девочке.

– У нас идет война. И некоторые ею пользуются. Сурвивалисты-радикалы намерены приблизить конец света и ввергнуть человечество в хаос. Из надежных источников я узнала о существовании террористической сети, планирующей совершить ряд терактов. Эти фанатики одержимы идеей совершить диверсии на нескольких атомных станциях, гидроэлектростанциях, а также серверах хранения данных. И сейчас не время рассуждать о том, разумно ли получать энергию из ядерного топлива, не время задаваться вопросом о безумном расходе энергии, к которому нас ведет развитие информационных технологий, – нет, сегодня важно лишь одно: предотвратить теракты и остановить фанатиков. Немедленно! Моя команда передаст все полученные нами сведения в распоряжение властей. Я надеюсь, что на сей раз политики верно оценят степень угрозы. В противном случае завтра они неизбежно лишатся своих постов.

Бритта качнулась было назад, в этом движении мелькнуло все ее презрение к властям, но вовремя остановилась: ей шепнули, что еще пара слов, сказанных от души, послужат делу.

Тотчас слетелись микрофоны, нацелились ей в грудь, поплыли над ее головой, наперебой зазвучали вопросы. Каждый журналист норовил обойти остальных. Запросы сталкивались, гвалт стоял оглушительный. Бритта отступила, суровая и замкнутая. Выросли трое телохранителей и выставили мускулистый барьер, давая понять, что встреча окончена.

– Отлично! – прошептала Нура.

Она пробежалась по иностранным телеканалам, дабы убедиться, что комментаторы заглотили послание и уже вовсю его препарируют.

– Операция удалась! – заключила она. – Как насчет аперитива?

Она направилась к бару, схватила бутылочку «Лагавулина».

– Глоток виски не слишком соответствует масштабу события, это очевидно, но лучшего тут не нашлось.

Она уселась рядом с Ноамом, его окутало душистое облако и пробудило нежные воспоминания. Они чокнулись.

Ноам удержал глоток алкоголя во рту, чтобы густая жидкость обволокла нёбо, и до ожога просмаковал ее пряный торфянистый вкус. Под действием этого изысканного букета он представил, что рот Нуры подвергся тому же ароматному вторжению. Ему захотелось ее поцеловать.

Краем глаза он отметил, что она вряд ли откликнется: вперившись в экран, она осмысливала реакцию журналистов, собравшихся в какой-то американской студии.

Ноаму никак не удавалось расслабиться. События последних дней не отпускали. Он испытывал облегчение, которому не сопутствовала радость, – облегчение канатоходца, оторопело взирающего на бездну, куда он едва не угодил, передышка, которая не уменьшает страха, а усиливает его.

* * *

Еще несколько секунд… И они узнают, удалось ли вооруженным формированиям задержать террористов.

Время растягивалось, в минуте уже не шестьдесят секунд, а все сто двадцать, сто двадцать игл, медленно вонзающихся в кожу.

Нура, Бритта, Ноам и Свен, устроившись за круглым столиком «Café Opera», пытались сохранять оптимизм. Мать с дочерью намеренно выбрали знакомое заведение – деревянные панели и ощущение уюта, – им как-то довелось поужинать здесь перед спектаклем. Как всегда, изобильный декор притягивал внимание: здесь не было ни сантиметра, избежавшего отделки, от деревянных панелей рыжего ореха, гипсовой лепнины по стенам и потолочных росписей, открывающих взору сельский пейзаж, до купола, составленного из цветных витражей с цветочными мотивами. Прибытие блюд с непременной селедкой, треской, картошкой и сырными пирожками сопровождается балетом официантов в белых жилетках и метрдотеля во фраке. В этой роскошной вселенной звучат и Пёрселл, и Гендель, и Моцарт, хотя оформление выдержано скорее в стиле ар-нуво. Как всегда, спускаются чары и окутывают посетителей ровным теплом. Но на их четверку обстановка сегодня не действует… Ресторан шелестит милым бормотанием, а за их столиком царит гробовая тишина.

Они знают. Все может пошатнуться. Чтобы не слишком пугать людей, власти обманули население, преуменьшив опасность. Но в этот самый миг решается судьба планеты. Прикрыв глаза, Бритта разглядывает шнурки у себя на запястье; Нура изучает роспись плафона; ее муж Свен поглаживает бороду.

Они ждут. Поначалу они перебирали возможные темы беседы; но темы быстро иссякали, и эти четверо больше не пытались чем-то скрасить нетерпеливое ожидание.

Ноам думает о разном. С одной стороны, в унисон тревогам сотрапезников, его мысли то и дело обращаются к взрывоопасной ситуации: успеют ли обезвредить фанатиков? С другой – рядом с этой молчаливой троицей ему не дает покоя вопрос: кто такой Свен? Почему Нура любит его? Как он ухитрился сделать ей ребенка?

Ноам лихорадочно ломает над этим голову, ведь он знает, что Нура скрывает и их возраст, и их страсть протяженностью в восемь тысяч лет. Нура не проговорится никогда. Да Свен и не поверит в такое. В представлении этого шведа Ноам, прилетевший из Бейрута или Дубая, чтобы доставить эксклюзивную информацию, просто боевой товарищ, и не более.

Ему невыносимо все, что он замечает в Свене. Хотя черты этого высокого тридцатилетнего парня нежны и аскетичны, Ноама раздражает его взъерошенный вид: русая грива с редкими седыми волосками, всклокоченная борода, закрывающая шею, мятая рубашка, потертые джинсы и теплые ботинки. Под этими неряшливыми одежками лесоруба нельзя разглядеть его телосложения. Однако руки у него не слишком мускулистые, на них проступают заметные вены. Что же, он стройный и в хорошей форме? Или просто жалкий тощий мозгляк? На кого польстилась Нура? Он рохля или псих? Не важно, ведь эта кокетка способна увлечься и огородным пугалом! Почему бы нет, ведь только что какая-то дамочка продефилировала рядом с их столиком, источая аромат пачули, и Свен объявил, что парфюмерия его ужасает, он разразился гневной речью, мол, «наша эпоха заставляет людей слишком много надраиваться, душ дважды в день травмирует кожу, избыток мыла ее сушит, лишая защитного слоя». Для него естественность – это экологический идеал: человек как он есть, человек доиндустриальной эпохи, как в давние времена. Какая глупость! – думает Ноам. В эпоху неолита, когда он был ребенком, мужчины и мылись, и причесывались, и – правда, слегка – подрезали волосы, и даже брились. Забота о гигиене и внешнем виде волновала их не меньше, чем нынешних людей. Такое мнимое возвращение к истокам – просто-напросто идиотский закидон! Нуре это прекрасно известно. Ноам гадает, чем пахнет Свен и как Нура его терпит? Можно представить, как воняют его подмышки… И что она в нем находит?

– Ведь нас должны оповестить? – шепчет Нура, в сотый раз заглядывая в телефон.

– Не обязательно, – отвечает Свен. – Пусть лучше работают, не отвлекаясь на сообщения нам.

– Да как же, – всхлипывает Нура, – ведь террористы знают, что мы знаем.

– Чепуха! – фыркает Бритта.

Все разом поворачиваются к ней, и она поясняет:

– Эти типы будут землю носом рыть, потому что рискуют потерять все. Они будут тянуть резину, пока не почуют опасность. Но на краю бездны они зашевелятся.

– Глупо недооценивать их некомпетентность, – возражает Нура.

– Ты права, – соглашается Бритта.

– И ловкость террористов, – добавляет Свен.

– Тоже верно.

Тревога опять сковывает сотрапезников.

И Ноам снова невольно ныряет в прошлое. За все прошедшие эпохи ему и в голову не приходило, что когда-либо ему доведется пережить подобное. В XXI веке есть что-то уникальное и гнетущее.

Совсем недавно Ноам очнулся в Бейруте после спячки продолжительностью в несколько десятилетий и поначалу восхитился новой эпохой, где каждый может воспользоваться чудесами развитых технологий; он отметил повышение уровня жизни и рост числа стариков в отличной физической форме. Но потом встретил молодых людей, которые были подавлены, не видели для себя будущего, смертельно его боялись и осуждали политиков за вялость и бездействие в вопросах защиты окружающей среды. По всей планете они размахивали транспарантами с жуткой фразой: «В котором часу конец света?» Ноам украдкой вздыхает. Опять этот вечный конец света! Страх перед будущим живет испокон веков: едва люди научились думать, они стали бояться. За восемь тысяч лет Ноам много раз сталкивался с этим страхом. По ходу времени видоизменялось и само представление о катастрофе – потоп, молния, угасание солнца, пандемия, землетрясение, цунами, тепловая смерть вселенной вследствие энтропии; сменялись ее виновники – языческие боги, единый бог, природа, человек; менялись и ее причины – жестокость богов, возмездие Яхве, законы биологии, бесконтрольное загрязнение природы, – но неизменными оставались смятение и ужас. Однако в этом веке Ноам замечает существенное новшество: прежде апокалипсис был пророческим измышлением, теперь же знаки его приближения мы видим в реальной жизни. Видовое разнообразие скудеет, ледники тают, столбик термометра ползет вверх, наводнения учащаются, периоды летней жары удлиняются. Апокалипсис покинул свое древнее жилище – страну химер – и воплотился в жизнь: перестав тревожить мозг, он обосновался на земле.

Жужжит Нурин телефон. Пока она открывает сообщение, все сверлят ее взглядом.

– Победа! В Соединенных Штатах армии удалось предотвратить теракт. В других странах полиция выявила ячейки террористов и задержала их. Сеть обезврежена.

Нуре приходится прочесть сообщение несколько раз, чтобы тревога улеглась. Все расслабляются, за столом воцаряется эйфория.

– Skål![1] – восклицает Свен, поднимая бокал.

– Skål! – подхватывает Бритта с порозовевшими щеками.

Четверо чокаются.

Обстановка разряжается, ресторан вновь обретает свое очарование, и течет беседа, живая, разнообразная и легкая. В считаные минуты Бритта становится беспечным подростком, она фыркает, шутит и смеется, ей снова пятнадцать лет. Ноам заметил, что Свен с дочкой общаются на одной волне, и не успевает один из них закончить фразу, как другой покатывается со смеху. Нура благостно наслаждается этим сообщничеством.

Ноам наклонился к Нуре с вопросом:

– Главаря, Д. Р., захватить удалось?

Нура моргнула, заметив:

– В сообщении о нем ничего не сказано. По-моему, это подразумевается.

– То есть Д. Р. находится в тюрьме?

Нура выразительно взглянула на Ноама, мечтая, чтобы он заткнулся.

– Д. Р. находится в тюрьме.

Они смотрят друг на друга, и на сей раз им видится одна и та же картина: они представляют своего извечного противника Дерека в застенках, наконец обезвреженного. Если бы это было так…

Прозвучал колокол, возвещая новую фазу вечера.

Зал заполнялся посетителями, шумными и возбужденными. Они только что слушали поблизости «Дон Карлоса» Верди и теперь оживленно обменивались впечатлениями.

Вдруг грянули аплодисменты. Гости встали и устроили овацию великану, вошедшему с охапкой цветов.

– Ой, мама, это же Матс Блом! – воскликнула Бритта.

Она тоже вскочила и зааплодировала как ненормальная.

Нура в двух словах пояснила Ноаму, что Матс Блом в Швеции – настоящая звезда: этот певец с дивным голосом выступал в группе хард-рока, которую молодежь очень ценила, потом переключился на лирические песни, теперь соединяет популярную музыку с классикой, и его аудитория очень расширилась.

Пока Матс Блом в сопровождении импресарио шествовал к столику, овации нарастали, грянули крики «Браво!». Его выступление в партии Филиппа II было великолепно. Матс сделал несколько приветственных жестов, изобразил смущение в связи с неугасающими восторженными возгласами; импресарио что-то шепнул ему на ухо. Герой вечера взмахнул своими немыслимыми ручищами, требуя тишины, и отблагодарил поклонников, запев одну из своих лучших арий:

Ô Isis und Osiris, schenket

der Weisheit Geist dem neuen Paar!

Ария Зарастро из «Волшебной флейты» взлетела под стеклянный купол.

Голос Матса напоминал расплавленную лаву, черный уголь нижнего регистра вверху превращался в раскаленные уголья. Текучие, плавные звуки свободно сливались без помех и прорех в пластичные фразы. Тело певца, поначалу массивное и тяжелое, обретало свою подлинную суть, оно становилось музыкальным инструментом, резонатором, обителью звуков. Роскошному голосу и анатомия под стать. Сочная густота тембра может объясняться лишь комплекцией пышущего здоровьем борца. Стоит Матсу запеть, и уже нет у него лишних килограммов.

Всякий раз, когда он брал низкую ноту, черты его лица поражали своей молодостью, гладкостью кожи и свежестью: ему было лет тридцать. Немыслимая глубина его голоса покоряла; слушателей изумляло внезапное усиление звука, который, казалось, исходил из труб органа.

Stärkt mit Geduld sie in Gefahr!

Ноам наблюдал за Бриттой. Девушка затаила дыхание, глаза блестели, виски, шея и грудь порозовели. Она чувственно подалась вперед, распахнувшись навстречу мощному телу певца, а то, в свою очередь, завладело ею. Были в его голосе медь и бронза, но была в нем и плоть. Расцветшее вибрато говорило о дыхании и трепете грудной клетки. Высокие звуки сотрясали великана, вены вздувались, а мышцы спины и живота контролировали и поддерживали звукоизвлечение.

Бритта была околдована. Между ней и Матсом установилась волнующая близость. И верно, у них было нечто общее, некая сила, которая больше их, она их пронизывала и превосходила.

Ô Isis und Osiris, schenket

der Weisheit Geist dem neuen Paar!

Матс забыл слова и повторял первый куплет вместо второго.

Ноам и Нура вздрогнули и с волнением переглянулись. Моцарт написал музыку на слова, которые давно протоптали в их сердце тропинку: «О, Исида и Осирис, даруйте дух мудрости этой юной чете. Вы, руководя шагами странников, укрепите их терпением в опасности»[2]. От этой проповеди им стало слегка не по себе.

Исида и Осирис… Абсолютная пара, вобравшая все радости и все печали.

Исида и Осирис, их тайна… которую они не раскроют никогда.

Поймав на себе недоуменный взгляд Свена, Ноам с Нурой, застигнутые врасплох, опомнились и опустили глаза.

В зале снова зааплодировали. И лишь Бритта, измученная голосом Матса, сидела неподвижно. Ноам все больше беспокоился за нее. Такая восприимчивость и ум таят ловушку; непомерно развитые достоинства делают Бритту уязвимой. Слишком уж остро чувствует она брошенные ей вызовы.

Но сейчас все веселились. Свен ревел, как орангутанг, зал гудел от восторга, Матс сел за столик, вечер продолжился.

За десертом Бритта оживилась, хоть и позевывала от усталости. Что тому причиной – тревожный день или радостный вечер? Ноам заподозрил, что ей легче дается борьба, чем наслаждение.

Выйдя из ресторана, они вдыхали полной грудью душистую свежесть Стокгольма и упивались прогулкой под ночным небом почти океанической синевы, под которым растекался оранжевый свет фонарей, ложась на асфальт и фасады домов.

Они вошли на широкий каменный мост, и вдруг взревел мотор. На них с треском несся мотоцикл. Водитель в закрытом шлеме и черном кожаном комбинезоне, агрессивно нагнувшись вперед, разгонялся по проезжей части, запруженной гуляющей публикой. Он не пытался их обогнуть. Казалось, наоборот, в них-то он и целился. Раздался визг. Упала какая-то женщина. Несколько прохожих с криком повалились на землю. Для водилы они были кеглями в боулинге. Одни вспрыгивали на парапет, другие убегали.

Ноам втолкнул Нуру и Бритту в какой-то закуток.

Псих пронесся мимо. Неужели он хочет всех раскидать? Он резко развернулся, едва удержавшись от падения, и бросил мотоцикл в их сторону.

– Разбегайтесь! – крикнул Ноам.

Они бросились врассыпную в поисках укрытия. Байкер метался по мосту, – похоже, он охотился за Бриттой. Девочка бежала со всех ног, но укрыться было негде, а псих уже настигал ее.

Мотоцикл едва не сбил ее с ног, но в этот момент Ноам нанес мерзавцу мощный удар кулаком.

Байкер пошатнулся, мотоцикл накренился, опрокинулся на асфальт, отлетел к парапету и уткнулся в него.

Послышался вой полицейских сирен.

Нура и Свен бежали к Бритте.

Ноам бросился было к головорезу, но тот вскочил, убедившись, что руки и ноги целы, поправил шлем, смерив Ноама холодным взглядом, схватил мотоцикл, вскочил на него и рванул с места. Теперь он мчался на полном газу, объезжая прохожих. Когда подкатили первые полицейские машины, он уже скрылся из виду.

Ноам двинулся к своим товарищам. Свен широко раскрыл объятия, крепко его стиснул и пробормотал:

– Спасибо, друг. Ты спас мою дочь.

Ошеломленная Бритта не реагировала. Нура знаком велела Свену вернуться к дочери. Подойдя к Ноаму, она прижалась к его плечу и замерла. Лицо ее было бледно, черты искажены, тонкие ноздри подрагивали. Она прошептала:

– Ты понял?

– Что?

– Он целился в Бритту.

– Не только.

– Именно в нее! Он и развернулся, потому что его целью была она. Все прочее – отвлекающий маневр.

– Да ладно, Нура, это был просто псих!

– Вовсе нет, это был наемник.

– Но кто его послал?

Нура дрожала. Ее душили слезы, потом она глухо прошептала:

– Это месть, Ноам, месть. Ты заметил, что красовалось на его шлеме?

Ноаму в момент опасности было не до этих деталей. Нура сдавленно проворчала:

– Человеческий силуэт с вытянутой звериной мордой и длинными ушами.

Ноам судорожно сглотнул. Нура не унималась:

– Да, это Сет. На его шлеме был знак Сета.

Ноам отвернулся. Нет. Не Сет. Только не Сет!

В XXI веке, здесь и сейчас, этот египетский бог, враг Исиды и Осириса? Опять?

– Но ты же меня недавно уверяла, что Дерека…

Нура не успела ответить, как проснулся ее телефон. Она прочла сообщение и побледнела.

– Они не задержали Дерека. Он скрылся от них. Этого-то я и боялась: последует возмездие. Он ни перед чем не остановится. – Она прижалась к груди Ноама и пробормотала: – Бритта стала олицетворением его провала, и теперь она станет его мишенью.

* * *

Ноам вперился в потолок, на котором подрагивали отсветы огней ближних и дальних морских судов.

Он не задергивал штор, потому что не хотел полной тьмы. Все равно не заснуть. Мозг выключить не удастся. Нет, не знать ему покоя!

– Но и миру тоже! – вздыхает он, ища утешения.

Исида, Осирис, Сет… Минули тысячелетия, и все начинается по новой. Сколько можно мусолить обиду? Но что делать? Безвыходность невыносима.

Он судорожно вскочил, сел за стол, зажег лампу. Желтый отблеск лампочки на красном дереве стола – маленький бог Ра.

Ноам открывает тетрадь, берет ручку.

Писать. Писать, чтобы понять. Писать, чтобы высветить лабиринты истории. Писать, чтобы прояснить смысл, себе и другим.

И что поделать, если ему поневоле придется раскрыть секреты!

Он продолжает свое повествование.

А может, это оно его продолжает…

2

«После смерти возвращайся ко мне». Это были мои последние слова влюбленного.

Перед руинами Бавеля[3], этими завалами, из которых торчали где колонна, где обломок стены, где обезглавленная статуя, над этим покровом пыли, под которым разлагались тысячи трупов, я коснулся губами бархатистого изгиба ее маленького ушка, вдохнул каштановый запах ее волос, в последний раз ощутил тепло ее тела и, прикрыв глаза, чтобы навсегда удержать эти ощущения, прошептал: «После смерти возвращайся ко мне».

Нура обернулась, я еще раз вгляделся в прозрачную кожу ее лица, она улыбнулась одними глазами, подтвердила ответ складочкой лба, алые губы обозначили еле заметный поцелуй, затем живо и легко отстранилась, сделавшись почти призраком, и вот она уже подле Авраама.

Предводитель евреев не знал, что в его жилах течет моя кровь, не знал он и того, что ради его любви я жертвовал своей любовью. Мне было важно другое: и Авраам, и Нура заслуживали счастья. Я уступил им право быть счастливыми и вышел из игры. Как легко молчать, когда знаешь, что тебя не поймут! Мой выбор укоренился во мне естественным образом, я не рыдал и не рвал на себе волосы, – казалось, будто не сам я распорядился своей участью, а судьба.

Колонна кочевников двинулась. Верный своей миссии, Авраам повел пастухов и стада к тучным землям. Он отметил свой скот каленым железом, он отметил свой народ обрезанием. Благодаря культу Яхве, сурового бога пустыни, Авраам собрал свой народ, но ужасная опасность, которую они одолели, спаяла их еще сильнее: они избежали рабства. Лучшего цемента, чем сознание смертельной опасности, и придумать невозможно! Возродиться, побывав на краю бездны… родиться заново, понимая свою уязвимость… Страшное испытание сплотило еврейский народ[4].

Когда Бавель был разрушен, подданные Кубабы пошли за своей царицей, пастухи Авраама – за своим патриархом.

Я не шел ни за кем.

Два народа отправились каждый в свою сторону, а я недвижно сидел на перекрестке дорог.

Евреи уходили все дальше. Во главе их процессии Нура, звавшаяся Саррой, восседала на маленьком ослике, трусившем робкой поступью; направлял его Авраам. Невесомая и хрупкая Нура едва ли была для ослика тяжким бременем. Я видел, как она удалялась, невозмутимая и великолепная; нежная шея чуть клонилась под роскошной шевелюрой, покачивалась изящная ножка в плетеной сандалии, и внезапно я испытал острое чувство покинутости.

Меня окатывали горькие волны тоски. Я сел прямо на пыльную тропинку и съежился.

Ждать. Я должен ждать. Вынести это тяжкое ожидание. Дождаться, когда Авраам окончит свои дни и преставится на руках у супруги. Тогда Сарра разыграет собственную кончину, и возрожденная Нура вернется ко мне.

Меня била дрожь, мне хотелось выблевать свою участь.

Куда мне податься?

Любовь изобрела одиночество. Если бы я не боготворил Нуру, я никогда не чувствовал бы себя подавленным, обездоленным и несчастным.

Я извлекал уроки прошлого. Когда приспешники тирана Нимрода похитили Нуру, на поиски я потратил шесть лет и нашел ее лишь благодаря немыслимой случайности: она оказалась женой Авраама. На сей раз я не имел права ее терять. И я решил кочевать в окрестностях стойбища пастухов.

Итак, я держался неподалеку от народа Авраама, на таком расстоянии от них, чтобы не привлекать внимания, но в то же время отслеживать их перемещения. Их вольный образ жизни все больше конфликтовал с веяниями времени. В Стране Кротких вод[5] разрастались города; стоило городу подняться внутри укреплений, он захватывал окрестные земли, считая их своими, а затем, облагая земледельцев налогом – забирая часть урожая и приплода скота, – обеспечивал селянам вооруженную защиту. Оседлость и рост городов входили в противоречие с кочевническим образом жизни. Отказ от собственности – основное и незыблемое правило Авраама – вводил в недоумение торговцев, которых становилось все больше. Долгие тысячелетия наши предки, охотники и собиратели, шагали по миру, не заботясь о законности своих перемещений, а теперь их наследников, этих бездомных бродяг, попросту считали париями, дармоедами и грабителями. В силу обычаев, утвердившихся среди горожан и земледельцев, власти выдавливали кочевников на малопригодные для жизни территории. Утверждение государств заклеймило древний способ населять земли: вольности прежних времен оно сдало в архив.

Гонимые отовсюду, евреи теперь держались подальше от Страны Кротких вод и кочевали по равнинам и долинам между Большим морем и Соленым[6], где задерживались на несколько месяцев, не больше.

Пышная и разнообразная флора подвигла меня заполнить эти промежутки полезным делом, исследовать лечебные свойства растений. По примеру своего учителя Тибора, я бороздил луга, леса, пустыни и заросли вечнозеленых кустарников, стараясь разминуться с отрядами солдат, смотревших на бродячего травника неодобрительно. Я склонялся над портулаком, наделенным слабительными свойствами, изучал мирт, который помогает пищеварению, и горчицу, чье ароматное семя украшает пищу, а в виде припарок смягчает легочные болезни. Даже бесплодные каменистые почвы порождали чудеса: пример тому каперсник, чьи корни утоляют боль, а цветы снимают глазную красноту и воспаление. Наткнувшись на заросли тмина – любимой поварами пряности, – я открыл, что отжатое из его семян масло благотворно для кожи, рубцует раны и излечивает водянку. Смола терпентинного дерева смягчает кашель и очищает грудь; я заметил это прежде, чем жители греческого Хиоса, разбогатевшие на торговле терпентинным маслом.

Наконец, я стал изучать мандрагору, магические свойства которой мне расхваливал многоопытный Тибор. Ее причудливый корень, напоминающий человеческое тело, пробудил во мне мысль о том, что обитающие в его разветвлениях демоны могли бы воздействовать на схожие участки тела: часть корня, напоминающая торс, может воздействовать на торс; схожую с головой можно применить для головы; похожая на ногу могла бы пригодиться для ног, а напоминающая половой член пригодилась бы для него. Но обнаружил я лишь два побочных эффекта: подобно белладонне, мандрагора расширяет зрачки, взгляд от нее чернеет; к тому же она усыпляет, приглушая дыхание и замедляя сердце. Никакого толку! И почему Тибор так ее нахваливал? Я до сих пор не знаю, ошибся ли я с определением мандрагоры или неудачно провел опыт.

Я регулярно справлялся об Аврааме. В силу забавного парадокса, усложнявшего мои чувства к нему, я искренне желал, чтобы этот мой потомок – далеким пращуром которого оказался мой сын Хам, – жил долго и счастливо… и в то же время я с нетерпением ожидал его угасания и кончины, которая позволила бы мне вновь завладеть Нурой. Так или иначе, Авраам старился, пребывая в добром здравии, его поддерживали деятельная жизнь и простая пища. Про Сарру и их наследника Исаака до меня доносились также добрые вести: оба они благоденствовали.

Подчас я до головной боли изводил себя вопросами: скучает ли по мне Авраам? Знает ли Нура, что я брожу поблизости? Думает ли обо мне? Мне не давала покоя разность нашего положения: даже если она по мне скучает, она утешается с Авраамом, а я чахну в одиночестве.

И все же я не жалел о своем выборе. Любовь к Нуре диктовала мне именно такой путь, и хоть дни моей жизни были внешне пусты, лишены встреч, бесед и наслаждений, они не были лишены чувства: ожидание Нуры наполняло мое существование смыслом.

И годы сменяли друг друга.

Кончалось и это лето. Я шпионил за стойбищем евреев, остановившихся на зеленой равнине, которую оттеняли их черные шатры, рыжие козы и эбеновые овцы[7]. В этих краях всегда обитали люди, которых привлекало плодородие здешних почв, но городов здесь не было. Там и сям попадались одиночные фермы, постройки из дерева или известняка. Оседлые семьи обрабатывали землю, занимались гончарным делом и виноградарством. Авраам, привлеченный свежестью холмов Мамре, каждое лето приводил сюда свой народ и стада, чтобы избавиться от удушливой жары, спускавшейся на побережья Великого и Соленого морей[8].

Подступала осень: тускнела листва, прилетали на зимовку соколы. Обычно сбор винограда был для евреев сигналом к отходу; едва виноградари начинали таскать полные корзины к каменной давильне, дабы извлечь из ягод сусло, свободное от кожуры, зерен и веточек, как двенадцать племен пускались в путь. Однако в этот год они не двинулись с места. Похолодало, зачастили дожди, но я не замечал никаких приготовлений к перекочевке. О чем думал Авраам? Его народ никогда так надолго не задерживался на месте.

В нетерпеливом ожидании возлюбленной я размышлял о предмете, который не давал ей покоя: о бесплодии. Когда мы окажемся вместе, она снова начнет изводить себя желанием забеременеть. Со мной ей это не удалось, с Авраамом тоже, ведь она хитростью присвоила новорожденного сына служанки и объявила его их сыном, Исааком.

Мои блуждания привели меня к целомудреннику – кустарнику с перечным запахом; Тибор когда-то указал мне на него. Как-то один земледелец спросил моего совета; его новая супруга не беременела, и я занялся не им самим – с прежней женой он родил четверых детей, – а молодой женщиной, месячные которой были нерегулярны. Я несколько месяцев лечил ее плодами целомудренника, ее цикл нормализовался, и она зачала. Я обрадовался и сразу подумал о Нуре, которой непременно порекомендую это снадобье[9].

Как-то вечером – солнце еще медлило над горизонтом – к моему шатру подскочил мальчонка с взъерошенными волосами, обветренными щеками, грязными локтями и коленями.

– Сарра ждет тебя под дубом Шелах завтра, когда солнце поднимется на самый верх, – хрипло проговорил он.

– Под дубом Шелах?

– Под старым дубом, таким толстенным, что за давильней, у входа в виноградник.

– Хорошо. Приду.

Он все не уходил, так и сверлил меня умоляющим взглядом.

– Чего ты хочешь?

– Нура сказала, что ты дашь мне снадобье от струпьев.

Я глянул на его колени и локти, усеянные темными струпьями, среди которых виднелись пятнышки новой розовой кожи.

– Не волнуйся, они и сами отвалятся.

– Я говорю про струпья Леи, моей новорожденной сестренки.

– А, ты про молочные корочки? Желто-белые чешуйки на голове?

Он насупился, сердясь, что я предположил, будто он просит что-то для себя. Обычно я советовал матерям массировать головку младенца собственным молоком, но сейчас почувствовал, что он не решится вернуться домой с этой жалкой рекомендацией. Раз он придает своей миссии такое значение, я не стал ему говорить, что годится любая жирная субстанция – хоть миндальное масло, хоть оливковое, – и сообщил, многозначительно прикрыв глаза:

– У меня есть специальная мазь. Экстракт календулы. Осторожно, она очень редкая и драгоценная.

Конечно, я врал напропалую, ведь этих шафранных цветов – их еще называют «невестами солнца» – вокруг полным-полно. Мальчишка был доволен и умчался, прижимая трофей к груди.

Завтра свидание с Нурой… Я был озадачен. Зачем она прислала гонца? Почему призывала меня так церемонно? Странно… Ради чего рисковать, что евреи меня узнают?

Однако Нуре всегда сопутствовала атмосфера загадок, если не сплошных тайн, и я настолько привык к ее необъяснимым поступкам, что перестал мучиться вопросами и весь отдался предвкушению свидания.

На следующий день я загримировался и направился, куда было велено.

Проходя мимо сикомор, я заметил, что кучка людей бежит в ту же сторону, к старому дереву. Их крики и плач подымались к небу. Что такое? Я ускорил шаг и присоединился к бежавшим; вдали уже собралась большая толпа.

Под дубом на ковре колючих зубчатых листьев лежала с закрытыми глазами бледная, неподвижная Сарра.

Возле нее на корточках сидела служанка и всхлипывала:

– Змея! В корзине с финиками притаилась змея. Она уползла…

Один из пастухов склонился над Саррой:

– Она не дышит. Сердце не бьется.

Служанка взвыла:

– Сарра умерла!

Эти слова понеслись эхом от ближних к дальним. Их госпожа покинула сей мир.

– Надо сказать Аврааму. Где он?

Лицо служанки потемнело.

– С другой… Как всегда…

– Кто она?

– Хеттура, – сплюнула она, – эта мерзкая наложница!

Другая? Значит, Авраам ходит к другой? В голове моей невольно завертелся хоровод мыслей. Соперница? Связано ли это как-то со смертью Сарры? Во всяком случае, моя любимая покончила с собой, что сводило меня с ума, хотя я не сомневался в ее скором возрождении.

Я покачал головой. На что рассчитывала Нура? Какова моя роль в этой истории? Не спасателя и не целителя, иначе она предупредила бы меня заранее. Так что же?

Я протиснулся вперед между зеваками. Изменив голос, я назвался врачевателем и попросил служанку, чтобы она позволила мне прослушать госпожу. Та в надежде на чудо уступила мне место.

– Змея притаилась там, в корзине с финиками, – бормотала она, указывая в угол.

Я внимательно осмотрел уже похолодевшую руку Нуры: на ней виднелся укус, но один-единственный, не двойной; то не был укус гадюки, которая впрыскивает яд, вонзая в жертву два зуба. Порывшись тайком в ворохе Нуриных одежд, я извлек маленькую медную трубочку с иглой – несомненно, спрятанную Нурой. Вот чем она укололась: она назначила себе смертоносный укол, а змея была лишь для отвода глаз. Я воспользовался случаем, чтобы как следует разглядеть Нуру. Замаскировалась она великолепно, передо мной и впрямь лежала старая женщина: нежная розовая кожа была замазана желтоватой пудрой, толстый слой грима превратил мимические морщинки в тяжелые старческие складки, волосы на висках и на темени были обесцвечены.

Я стал догадываться об уготованной мне роли: Нура призвала меня к своему мертвому телу, чтобы я забрал его и хранил, пока оно не вернется к жизни…

Задача была не из легких. Сарра – законная супруга Авраама, неоспоримая первая женщина племени, боготворимая народом, и евреи непременно воздадут ей погребальные почести по достоинству, и мужчины, и женщины, и дети. Как незаметно выкрасть ее тело, когда сотни людей придут ей поклониться?

Вокруг зашумели; пастух, бегавший сообщить Аврааму печальную новость, крикнул, что вождь уже близко.

А я отправился восвояси. Мне следовало избегать встречи с ним, ведь он-то меня непременно узнает, и к тому же надо было наметить план действий.

Подымаясь по тропинке к своему шатру, я решил, что если не сумею с ходу изобрести нужный маневр, то использую какого-нибудь «посредника», чтобы сработала оригинальная идея. Хоть я и остерегался впадать в излишество, как случалось с моим наставником Тибором, который сделался рабом дурманящих снадобий, я все же подчас прибегал к веществам вроде конопли и опия.

Стоя на вершине горы, я увидел кавалькаду: вдалеке мчалось стадо горных газелей – легконогие и веселые, они все же держали ухо востро, – когда одна из них упала, другие устремились по крутому склону вниз. Я искал взглядом лису, шакала или каракала, загнавшего антилопу, но никого из хищников не увидел. К тому же бедняжка не отбивалась и не шевелилась. Мне стало любопытно, и я осторожно двинулся в ту сторону.

Прелестная светло-коричневая газель лежала на земле недвижно: похоже, у нее остановилось сердце, и ее широко распахнутые, будто подведенные тушью глаза были безжизненны. Я любовался изгибом изящных витых лирообразных рогов, возносившихся над высокими ушами, белизной ее живота и ягодиц, отделенной угольной каймою от каштановой шерстки, покрывавшей бока и спину.

Она лежала бездыханная. Как Нура.

Сегодня погибли два дивных создания.

Как Нура?

Судьба подсказала мне решение: я понял, как нужно действовать.

* * *

Холодная сырость пронизывала до костей.

В полночь я спустился в долину с одним из своих ослов. По счастью, туман приглушал лунный свет и угрюмо сгущал тьму. Поначалу мой спутник брыкался и не желал рисковать, ступая по темной и скользкой тропе, но я был упрямее и заставил его следовать за мной.

Как я и предполагал, евреи устроили бдение под дубом Шелах. Вокруг гроба вспыхивали оранжевые языки масляных ламп. Я остановился у поворотной давильни, в нескольких шагах от места, и украдкой привязал там своего товарища.

Уже прошла череда евреев, отдавших своей госпоже последнюю дань. Оставались лишь три группы: несколько служанок чуть в стороне, Авраам с Исааком и помощниками и прислонившиеся к стволу дуба сторожа.

Я спустился в канаву и ползком двинулся вперед. Добравшись до служанок, я прислушался к их болтовне. Хоть их речи были скованы печалью, в них проскальзывали нотки удивления; я понял, что женщины, убиравшие покойницу к похоронам, стали свидетельницами странного явления: мертвое тело их госпожи помолодело.

– Вот чтоб мне лопнуть, у нее гладкая, нежная и упругая кожа.

– Быть не может!

– Наверно, смерть умеет творить такие чудеса.

– Авраам ее видел?

– Да ты что! Только женщинам дозволено видеть неприбранные останки. Бедняга уже весь извелся; показать ему такую Сарру, ведь такую он и любил, он и вовсе свихнется.

– Ну ничего, мы ее хорошенько увернули в полотно. Он не прознает, что с ней приключилось.

Я пополз дальше, мысленно благодаря служанок: их сдержанность была мне на руку.

Когда я подобрался к кружку близких, Авраам был скорбно простерт на земле; но вот он с трудом поднялся на ноги. Он заговорил непривычно глухим голосом – а ведь прежде его тембр был раскатистым и чистым – и объявил сторожам, что они могут заколачивать гроб. С этими словами он махнул на прощание телу, укутанному в покровы, и, понурившись, удалился; за ним последовали Исаак, приближенные и служанки.

Едва они скрылись, я выпрямился и шагнул к сторожам; они было взялись за молотки и гвозди.

– Держите, – сказал я, протягивая им кожаные фляги, – Авраам прислал вам вина. Оно вас согреет и ободрит.

Желая вкусить нектара, приберегаемого для торжеств, они побросали инструмент, схватили фляги и жадно к ним присосались.

Очень скоро один зевнул, едва не вывихнув челюсть, и предложил заколотить гроб попозже; другие поддакнули, тоже зевнули, хлебнули еще по глотку и все разом забылись сном – корень валерианы, подмешанный к вину, действовал безотказно.

Я кинулся к Нуре. Случилось то, чего я опасался и ждал: она уже начинала оживать: покров, движимый легким дыханием, еле заметно подымался и опускался. Я осторожно взял ее на руки и пошел с драгоценной ношей по тропе. Возле давильни я опустил ее на землю, взвалил на плечо тяжелый мешок и вернулся к гробу.

Я сложил в гроб останки газели, прибил крышку, всунул молотки в руки сторожам, дабы по пробуждении они не усомнились, что выполнили свою работу.

Вернувшись к Нуре, я распахнул покровы. Окоченение прошло, тело обретало былую мягкость и наполнялось теплом, лицо оживало красками. Глаза открылись.

Меня захлестнул прилив нежности.

Она на меня взглянула, попыталась заговорить, поняла, что силы ей отказывают, и улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ, поцеловал еще бескровные губы и прошептал:

– Если я тебя поддержу, сможешь усидеть на осле?

Она задумалась, с усилием пошевелилась и подтвердила взмахом ресниц.

Я осторожно усадил ее на осла.

– Ннно!

Мой товарищ больше не упрямился, и мы тронулись в путь; я придерживал Нуру, чтобы ее не слишком раскачивало.

Мало-помалу мы добрались до моего шатра. Едва я опустил измученную Нуру на дерюгу, как она заснула.

* * *

Утром она проснулась румяная и полная сил и сразу объявила:

– Хочу пойти на свои похороны!

Я расхохотался, не пытаясь понять, радуюсь ли я ее голосу, или меня рассмешила ее шутка. Но она насупилась и упрямо повторила:

– Я серьезно: хочу пойти на свои похороны.

– Ну да, ведь на них только тебя будет не хватать.

Она прыснула и всем телом прильнула ко мне. Мы тотчас освоились и обрели нашу безмятежную близость, которой были так долго лишены.

– И ты не скажешь мне спасибо?

– У меня целая вечность, чтобы тебя благодарить, – промурлыкала она. – И кого ты положил в гроб вместо меня?

– Горную газель. Она была так же прекрасна, как и ты.

– Так же? – игриво возмутилась она.

– Почти, – поправился я.

– Ты ее убил?

– Она испустила дух у меня на глазах. Не выдержало сердце. Я принял это как знак судьбы.

Она серьезно кивнула. Я погладил ее волосы и спросил:

– Как ты решилась на смерть?

– Мне помог мой гнев.

– Тебе было страшно?

– Боялась, что мы с тобой не увидимся. Зато мне очень хотелось досадить Аврааму.

Она с ним рассталась, но значило ли это, что она предпочла меня? Я не знал, как выразить свои чувства, и, как обычно, пошел окольным путем:

– Ты решила, что больше не станешь любить его?

– Если бы мы могли разлюбить усилием воли, мы бы никогда не страдали.

Я уточнил:

– Но змея ведь не кусала тебя, так?

– Разумеется. Она мне понадобилась, чтобы оправдать происшествие.

Я помахал медной трубочкой с иглой на конце, которую отыскал в Нуриных одеждах:

– Я выкрал ее, чтобы довершить твою ложь. Ну и отчаянная ты, Нура! Решился бы я на такое? Сомневаюсь.

– Ах, я не только укололась ядом, но для надежности и проглотила его. Ужасная гадость…

– Ты страдала?

– Вовсе нет! Я вспомнила папин метод: когда он назначал неприятное снадобье, он добавлял к нему мак. Вот я и растерла цикуту с опийным маком.

Я взглянул на Нуру новыми глазами. Долгие годы я полагал – как и ее отец Тибор, – что она не интересуется ни травами, ни зельями, но со временем обнаружил, что она многое усвоила и при надобности ее память услужливо дает ей подсказку. Она создала безупречно верный рецепт яда, который позднее применялся не одно тысячелетие[10].

– Как выглядел Авраам? – спросила Нура.

– Был очень удручен. Я не узнал его голоса.

– Вот и отлично! Хочу увидеть, как он плачет. Вернее: как он оплакивает меня.

Она развеселилась. Я этим воспользовался, чтобы задать мучивший меня вопрос:

– Почему ты не упоминаешь о Хеттуре?

– О ком? – нахохлившись, буркнула Нура.

– О Хеттуре.

– Ты ее видел?

– Нет. Твоя служанка возмущалась ее поведением. Но почему ты не говоришь о ней ни слова?

– Зачем говорить о ничтожестве? – проворчала она. – Давай-ка переоденемся. Я в самом деле не хочу пропустить свое погребение. Интересно, осмелится ли она туда сунуться…

– Кто?

– Та, о которой мы не говорим.

Вся равнина была взбудоражена. И кочевников-евреев, и местных жителей выбило из колеи событие, порвавшее цепь здешних обычаев: Авраам вознамерился предать тело супруги земле и теперь торговался насчет участка. Неслыханное дело! Кочевники не признавали собственности, будь она частная или общественная, что объяснялось их вечными перемещениями; и вот Авраам этот закон попрал. У багроволицего фермера-свиновода, слегка похожего на своих подопечных, он хотел купить луговину с гротом, в котором собирался схоронить останки Сарры. Тронутый скорбью Авраама, свиновод предложил ему использовать пещеру даром.

– Между нами и речи нет о деньгах, Авраам. Похорони ее с миром.

– Я настаиваю, Ефрон. Я пришлый, хоть и жил среди вас.

– Предлагаю тебе свое поле. Воспользуйся им.

– Но я хочу его выкупить. Во сколько ты оцениваешь это поле с деревьями?

Упрямый Авраам переубедил фермера и выкупил участок. Авраам – владелец земли! Авраам – собственник![11]

Началась прощальная церемония. Четверо пастухов несли на плечах задрапированный гроб; они опустили его на землю перед пещерой. Все выстроились, пропели псалмы и прочли молитвы, затем Исаак начал похвальную речь той, кого считал своею матерью.

Авраам стоял в окружении помощников; он слушал, с трудом удерживая рыдания, потом уступал им и снова боролся с отчаянием; он был сражен горем. Ни гордость, ни сознание своего долга перед народом не помогали ему овладеть собой.

Мы с Нурой затерялись в толпе местных жителей, чтобы нас не узнали. Бледная Нура, укрывшись с ног до головы, не сводила с Авраама глаз, желая ощутить глубину его скорби; что касается почестей, воздаваемых им супруге, никаких сомнений не оставалось. Я чувствовал, что Нура, удрученная горем вдовца, готова броситься к нему с криком, что она жива. И потому крепко стискивал ее руку.

Во время речи Исаака я заметил в стороне от толпы евреев женщину, смотревшую на Авраама столь же пристально, как и Нура. Я пригляделся к ней и подумал, что мне мерещится.

– Но…

Нура вздрогнула, глянула на меня, проследила за моим взором и усмехнулась:

– Ну да!

– Это?..

– Хеттура.

В той, которую именовали Хеттурой, я узнал Агарь, бывшую служанку Сарры: ту, которую Сарра дала Аврааму, чтобы он стал отцом; ту, что девять месяцев спустя произвела на свет Измаила; ту, что затем была безжалостно изгнана Саррой.

Смуглая бронзоволикая Агарь с косами, украшенными ракушками, была все так же великолепна, если не больше. С годами она ничуть не отяжелела, но расцвела пуще прежнего. Личико пай-девочки обратилось в лицо прекрасной женщины, в нем проявились точность, тонкость и нрав, будто в юности ему отводилась лишь роль наброска. Ее формы сохранили былое благородство, к которому добавилась пленительность, уверенность и властность, принадлежащие лишь зрелости. Величественность и чувственность Агари поразили меня. Я не проронил ни слова, вспоминая о наших пылких объятиях.

Справа от нее переминался с ноги на ногу сухопарый тип с оливковой кожей; я признал в нем Измаила, их с Авраамом сына.

Нура шепнула мне на ухо:

– Она здесь осела десять лет назад. Измаил занимается виноделием. В прошлом году, когда Авраам заметил ее, он остановил тут свой народ. И каждый день ходил к ней. Его страсть к ней вернулась… Из-за него мы и застряли в Мамре на долгие месяцы.

Она проворчала:

– Агарь по-прежнему влюблена в Авраама. До сих пор. Никого другого и не любила.

Последние слова были сказаны мне неспроста: Нура помнила, что некогда Агарь пыталась в моих объятиях забыть Авраама.

– Его страсть вернулась? – пожал плечами я. – Но Авраам никогда не стремился к Агари. Это ты толкнула его к ней, он послушался тебя и блудил с ней, чтобы у него появился наследник.

– Казалось, он не стремился к ней. Но кто скажет наверняка? Некоторые от нее были без ума.

Опять камушек в мой огород? Она сердито буркнула:

– Так почему бы и не Авраам?

– Он изгнал ее.

– По моему требованию! Только по моему требованию… Может, спровадить ее было для него более тяжким испытанием, чем я воображала. Она великолепно созрела! Мне, бедной дурочке, приходилось старить себя и уродовать; она же молодилась и наводила красоту. Я считала зрелость упадком, она же сделала ее достоинством. Признаю, что тут она оказалась хитрее меня.

Сглотнув, она добавила:

– У нее оружие обычной женщины, но она владеет им блестяще.

Она стиснула мне руку.

– Ну, я довольна: я заставила ее увидеть отчаяние Авраама! Надеюсь, это зрелище покорежит ей потроха. Каждой свой черед!

Евреи затянули песнь, в которой повторялось имя Сарры. Благодаря монотонной музыке и заунывным голосам на собравшихся сошло умиротворение; выпевая «Сар-ра», каждый по-своему с ней прощался; Авраам поначалу невнятно бормотал себе в бороду, но теперь его голос окреп, обрел былую мощь, бронзу, насыщенность и мужественность, отдаваясь в недрах его широкой груди. Нура вонзила мне в руку ноготки, чтобы не рухнуть, и тут же метнула любопытный взгляд в сторону Агари.

– Нет, хныкать она все же не собирается!

– Она обожала тебя, когда была у тебя в услужении.

– Не называй покорность любовью. Я запретила ей меня любить. Вспомни, как эта шлюха убедила Авраама, что Исаак рожден не мной.

– Что было правдой.

– Она не имела права этого говорить!

– Ты изгнала ее с маленьким сыном! Она отомстила, это естественно. И твой подлог был чудовищным!

Она озадаченно посмотрела на меня: ей никогда не приходило в голову, что она могла быть причиной несчастья.

– Во всяком случае, я оставляю ей Авраама!

Пение прекратилось. Авраам шагнул к деревянному гробу, встал на колени, приник лбом к доскам и простонал:

– Прости, госпожа моя, прости.

Нура едва стояла на ногах. Ее потрясло раскаяние Авраама.

Теперь к гробу склонился Исаак, он тоже повторял слова раскаяния:

– Прости, мама, прости.

Нура отвернулась, на глазах ее блеснули слезы. Покусывая губы, она проворчала с вымученной фальшью:

– Очень смешно говорить это газели…

Затем Авраам и Исаак выпрямились, схватили свои накидки и выразили скорбь, разодрав их у сердца[12].

– Пойдем, – шепнула Нура.

Мы тихонько попятились и оставили наблюдательный пункт.

Прошло не меньше часа, прежде чем мы смогли вымолвить слово. Нура пробормотала:

– Как упрекать их в чем бы то ни было? Я понимаю, что Агарь влюблена в Авраама, и не буду ее осуждать, ведь я испытала к нему такое же непреодолимое влечение. Я понимаю, что Авраам любит и Сарру, и Агарь, ведь и я люблю двоих, тебя и его.

– Так ты их прощаешь?

– Если я не сумею простить их в день моего погребения, то когда же мне это удастся? – обронила она с утрированным лукавством[13].

* * *

Три месяца спустя на берегу Соленого моря, на нашем ложе среди кипарисов, мы всю ночь предавались любви; поутру Нура проснулась у меня на груди и спросила:

– Тебе понравились мои похороны?

– Я счастлив, что мы побывали на них вместе.

– Как я могла так долго оставаться без нашей близости?

– Я задаю себе тот же вопрос.

– Мои похороны кое-что мне открыли. Авраам страдал и просил прощения у антилопьего окорока, а я не вмешалась; отныне он каждое утро приходит к моей мнимой могиле, а я провожу весну в твоих объятиях. Мы с тобой втянулись в круг простых смертных, и нам приходится прибегать ко лжи, жульничеству и погребальному подлогу. Мы обречены на мошенничество.

– Конечно…

– И это означает, что на нас наложена еще одна санкция.

– Какая же?

– Мы обречены любить друг друга. Мы с тобой.

– Я согласен с приговором, Нура.

– Вот наказание! Но к счастью, Ноам, ты мне не противен.

– Всего лишь?

– Давай уйдем, Ноам. Теперь мы наконец вдвоем. Здесь евреи, караванщики и торговцы могут нас узнать. Пора покончить с Авраамом[14].

Она решительно добавила:

– Я хочу жить не таясь.

– И я мечтаю лишь об этом.

– Мне говорили о божественной реке, она простирается очень далеко, на западе. Никто не знает ее истоков, но она так сильна, что пересекает пустыни, не оскудевая, а летом, когда ручьи и другие реки иссыхают, она разливается и выходит из берегов, потом возвращается в свое русло, оставляя после себя илистые земли, их называют Черной землей. Бог этой реки наделен чудесной властью: говорят, он превращает песок в плодородную почву, камни – в финиковые пальмы, сикоморы и акации, воду – в вино, ведь, когда вода спадет, виноградники тяжелеют тучными гроздями. Так давай же отыщем этого сказочного бога, Ноам, синего бога, озеленяющего все вокруг, бога по имени Хапи, который повелевает рыбами и руководит ласточками. Согласен? Если он явит нам свою милость, мы будем подле него любить друг друга без утайки.

Так мы отправились на поиски Нила…

3

Нил был оазисом.

Оазисом до горизонта. Бескрайним оазисом в бескрайней пустыне…

Никогда я прежде не говорил себе, очутившись в новом месте: «Вот тут-то я и буду жить!» Но когда после раскаленных дюн и каменных россыпей мы с Нурой дошли до заболоченных земель, предвестников Нила, мы решили отдохнуть. На нас уставилась гигантская птица, одинокая, величественная, пепельно-серая; казалось, в ней соединились несколько видов: клюв пеликана, глаз орла, хохолок синицы и лапы розового фламинго. Она взирала на нас так недвижно, что мы готовы были принять ее за сухое дерево без веток; но вот она неторопливо отвернулась, давая понять, что дозволяет нам продолжить путь[15]. Потом, когда мы, топча желтоватый земляной миндаль, приближались к берегам Нила, нас привлекли другие птицы, бродившие по лужам среди голубых лотосов: то были ибисы, неутомимые часовые Нила, и каждого из них сопровождало его отражение. Они шагали на своих ходулях, укутавшись в белейший наряд, из которого выглядывали черная гузка и столь же черная голова, оснащенная великолепным серповидным клювом; они нас изучали, и вдруг, послушные таинственному приказу, все разом взлетали, оставляя за нами право двигаться дальше. Когда мы пробирались по шелестевшей пальмовой роще, к нам, поскуливая, подскочила кошечка; эта неудержимая болтушка в полосатой шубке, задрав хвост трубой, усердно терлась о наши щиколотки, не давая проходу. Я очень хорошо ее запомнил, потому что это была моя первая встреча с кошкой. И я тотчас догадался, с кем этот зверь состоит в родстве: зеленая радужка, пронизанная золотыми нитями, треугольная физиономия, кокетство, грация и мягкость, готовая обернуться раздражением, – да, передо мной разгуливала четвероногая Нура. Она непрестанно ластилась, мяукала, обмахивала хвостом наши ноги и приветствовала нас от имени здешних богов. Мы приободрились, уверенно двинулись дальше и вскоре вышли к реке – широкой, спокойной, неумолимой и уверенной в себе.

Мы долго оглядывали берега; в легких порывах ветра, доносившегося с барханов, на питавшем почву жирном гумусе мальчишки играли в догонялки.

Вечер щедро залил горизонт медью; сумерки были едва ли не роскошнее дня. А когда небесный купол украсился звездами, Нура стиснула мне руку и прошептала:

– Это он, Ноам?

– Это он!

* * *

На пути к Нилу мы столкнулись с множеством трудностей.

Прежде всего, нелегко было тронуться с места. Даром что Нура десятилетиями кочевала, она скопила кучу барахла: ее гардероб в давнишние времена, когда они с отцом впервые вошли к нам в деревню, умещался на нескольких ослах, он не полегчал и при Аврааме, тем более что к нему добавились бесчисленные подарки, полученные Нурой во время празднеств, которые она возглавляла.

Но как она умудрилась заполучить вещи, которые Авраам передал Агари, ведь Сарре полагалось лежать в гробу?

– Я же не собираюсь оставлять их толстухе!

Нура упрямо именовала свою извечную соперницу столь неуместным прозвищем, которое лишь ее и забавляло. Неделю спустя после похорон она наняла разбойников, которым надлежало ограбить Агарь.

– Во всяком случае, я не лишаю ее ничего. Толстуха такая необъятная, что не сможет напялить ни одно из моих платьев – разве что внакидку. Ну а украшения… мои бусы удушат ее, мои кольца раздавят ей пальцы. Нет, я преувеличиваю: если она поднатужится, то сможет натянуть на мизинец мой браслет…

Я в отчаянии обвел руками бесчисленные тюки с одеждой, талисманами, украшениями и посудой.

– Мы пойдем по разоренным безводным землям, с двумя ослами, которых нам предстоит поить и не слишком нагружать, чтобы они не рухнули.

Я ждал отказа, пререканий, ссоры и торговли, которая затянется на месяц. Но Нура всегда была непредсказуема; чуть подумав, она просто ответила:

– Согласна.

Неделю она посвятила визитам в дома, расположенные вокруг Соленого моря. Она раздавала свои вещи деликатно и приветливо и однажды вечером подошла ко мне с тремя крошечными котомками:

– Ну вот и все!

– Поздравляю, Нура.

– Ты занимался тем же?

– Да.

– И я тебя поздравляю. Знаешь, мне приятно уходить налегке. Это чувство я уже испытала в могиле.

– Что?

– Очнувшись в гробу, под пеленами я была нага, и это меня восхитило. Мне открылось, что главное – быть живой. Нагой я родилась. Нагой умерла. Нагой возрождаюсь.

– Я тебе это напомню, когда ты снова потребуешь безделушек.

– Отличная мысль, ведь я наверняка забуду! – воскликнула она.

Наконец мы отправились. Я с сожалением покидал это обширное озеро, где мы провели наш третий медовый месяц. Окрестности его были так же бедны растительностью, как воды его – рыбой, но я любил его царственную недвижность, песчаные берега, окаймленные солью, ленивый шепот вод, странные оттенки которых меня завораживали, изумрудные в полдень, бледно-алые на закате, жемчужные или серо-зеленые на заре.

Мы двигались в сопровождении двух осликов, тощих, облезлых и измученных жаждой. Помимо наших пожиток они везли соль – нашу валюту на будущее.

Во времена, когда случайные встречи заменяли карту местности, а расстояния измерялись длительностью переходов, путнику приходилось полагаться на слова незнакомца.

– Ближайший колодец? В пяти днях пути! – буркнул старик с лицом, иссеченным морщинами, и его узловатая рука махнула в неопределенном направлении; он пропалывал скудное поле.

Можно ли ему верить? Если не ему, то кому? Нура не доверяла существам, вид которых ее отталкивал. Из беззубого рта может исходить только глупость, полагала она, от уродца – лишь бессмыслица. К неказистым, несчастным и больным Нура относилась настороженно и осуждала мою доверчивость:

– Ноам, не слушай эту уродину! – возмущалась она, когда я обратился к бедной женщине с иссохшими ногами, которая ползла по галечнику, как краб.

Был ли у нас выбор? Эту скудную землю населяли немногие. На одного бодрого весельчака приходились десятки рахитичных детей, скрюченных стариков, страдальческих лиц и обсиженных мухами глаз. Нура была уверена, что нищеброды нарочно порют чепуху, чтобы нам насолить.

– Нура, но почему ты считаешь, что молодость и красота честнее? – спросил я у нее однажды поутру.

Она пожала плечами, раздраженная, что я ее уличил в предвзятости суждений, но назавтра снова усомнилась в моей правоте.

Однако собранные по крупице сведения оказывались более-менее достоверными. Мы недооценивали солидарность тех, кто отваживается жить в неблагоприятной среде; дело не в том, что в пустыне или в открытом море люди перед лицом опасности развивают в себе лучшие человеческие качества: просто они знают, что щедрость здесь спасает жизнь, а спасение порой зависит от нескольких слов. В основе солидарности лежит вовсе не доброта, а здравый смысл.

Полгода мы брели от оазиса к оазису; одни были бедны – пруд и колодец, – другие великолепны: финиковые пальмы щекотали небо и давали целебную тень гранатовым деревьям и сикоморам, а на земле фермеры выращивали пажитник, овощи, земляной орех, ячмень, и их напевы сливались с блеяньем коз, чириканьем пустынных воробьев и комариным звоном[16].

Поначалу мы задерживались только для ночевки, но со временем стали продлевать наши остановки, объясняя их резонными доводами – «У меня ноги стерты в кровь», «Ослы падают от усталости», «Давай поджарим мяса», «Нас никто не ждет», – которые скрывали истинную причину: мы стосковались по общению с людьми. Оазисы влекли нас не только внезапной щедростью, обилием воды, растительности, пищи – козье молоко и голубиные яйца, – то были и форумы, где шел интенсивный обмен не только товарами, но и идеями. Здесь роилась культура, с течением веков превращая оазисы в подлинные интеллектуальные центры. Караваны и одиночные путники останавливались в оазисе, усаживались вокруг жаровни, жуя мяту, и пестрое сборище пело, плясало и чесало языком далеко за полночь. Уроженцы Нила делились не только маисом, фасолью и ножами, но и страшными легендами о боге-крокодиле и богине-бегемотихе. Люди Великого моря[17], располагавшие сушеной бараниной и теплыми одеялами, вспоминали о страшных бурях и божились, что есть на свете чудище с четырьмя бесконечными лапами, и оно наполняет водою горб у себя на спине[18]. Были и такие, кто пришел ниоткуда, то есть с бесплодных земель, из унылых, выжженных солнцем краев, которые они сызмальства покинули и стали бродягами; этих мы узнавали по звездной науке, перенятой у отцов и позволявшей им без опаски шагать, глядя в небеса. Чернокожие доставляли с юга золото и ценные кожи, эти люди живописали нам сказочных животных, обитавших в их саванне, и в доказательство размахивали слоновьими бивнями, которыми торговали; они говорили о необычных демонах, о магических практиках, об экзотических снадобьях; я к ним жадно прислушивался, а Нура не сводила с них глаз, завороженная их высоким ростом, широкими плечами, мускулистыми бедрами и контрастом между эбеновой кожей, белейшими зубами и нежно-розовым языком.

– Нура! – не удержался я как-то вечером от упрека. – Ты прямо как девчонка… будто впервые увидела самца.

– Именно! Изменив окраску, они создали новую породу мужчин. Тебе повезло: я в тебя влюбилась до того, как встретила черного Ноама.

Жители пальмовых рощ считали, что живут в центре вселенной. Они смотрели на пустыню свысока, как на место небытия, бесплодное и бесприютное, страну собак и одиночества, они не испытывали ни малейшей тяги к этому пространству с единственным изменением: пустотой[19].

– Мы ошиблись, Ноам. Мы так стремились к Нилу, что он нас разочарует.

Нура решилась сформулировать то, чего я в глубине души боялся. По мере того как мы приближались к цели, мы все больше сомневались, что наш выбор оправдан.

– Ноам, зачем нам привязываться к какому-то месту? Мне хорошо там, где рядом ты.

Я соглашался с ней и подозревал, что с выбором мечты мы оплошали.

Но когда, избежав нескольких встреч с дозорными, бороздившими пустыню, мы вышли наконец к Нилу, нас сразила безусловная очевидность, и мы невольно прошептали:

– Это он![20]

* * *

Из пустыни мы вынесли два урока: нужно отказаться от одиночества и не бояться водных просторов. И потому решили искать поселение на берегу реки.

До сих пор для нас жизнь вдвоем означала уединение. Впервые Нура сошлась со мной, бежав из нашей деревни; тогда мы вели тайную жизнь в лесу, и единственным нашим товарищем был мой дядюшка Барак. В нашу вторую встречу, после того как Нура выходила меня в лесной пещере и я возродился, мы прожили у водопада счастливые, поистине райские дни, разгуливая нагими в полном уединении. Супружеской парой среди людей мы были только во время катастрофы, когда потоки воды разрушили наш мир и обрекли нас на скитания вместе с другими уцелевшими на нашем многострадальном ковчеге, когда нам сопутствовали слезы, ужас и долг по отношению к нашим несчастным попутчикам.

Оазисы излечили нас от боязни людей, а пустыня – от ужаса перед разгулом волн, укоренившегося во время Потопа. Намыкавшись по засушливым барханам и настрадавшись от жажды, мы забыли о своем недоверии к воде, к ее изобилию; теперь мы боялись ее недостатка. Смогли бы мы полюбить берега Нила, если б не скитались по каменным россыпям и песчаным холмам, не натерпелись страха перед гиенами, притаившимися за выступом скал, не нагляделись на побелевшие скелеты? Смогли бы спокойно взирать на захватывающие летние разливы реки? Не думаю.

Если уж мы подвластны капризам богов, лучше терпеть избыток воды, чем ее исчезновение.

После многих блужданий, минуя угрюмые берега, утыканные хилыми пальмами, мы наконец выбрали живой, изобильный, густолиственный участок, заросший тростником, небесно-голубыми лотосами, пурпурными водяными лилиями, где гранатовые деревья, сикоморы и тамариски наперебой хвалились своими цветами, плодами и оттенками зелени. Повсюду порхали птицы, копошились насекомые. Здесь были разбросаны десятка три домов, в отдалении друг от друга. Поначалу мы удивились, обнаружив, что они выстроены из кирпича – в то время строили деревянные или глинобитные[21] жилища, – но оценили выбор этого материала позже, только в разгар лета, во время половодья: кирпичные стены перед натиском воды устояли, а деревянным и глинобитным его было бы не выдержать. А разброс домов – в знакомых нам деревнях дома тесно жались друг к другу – объяснялся нерегулярностью разливов, которые год от года достигали разной высоты; и если какой-то из домов оказывался затопленным, его жители могли найти приют в другом.

Благодаря моему искусству целителя местные жители согласились принять нас в свое сообщество. Мы с Нурой были им полезны, что нам помогло завоевать их расположение.

Мужчинам я открыл то, что освоил в Стране Кротких вод: колодезный журавль и письменность.

Журавль? Я немало пожил среди тех, кто укротил Тигр и Евфрат, и теперь усовершенствовал этот механизм для подъема воды. Шест с ведром на конце был укреплен на вершине столба, врытого в землю. Шест наклоняли, чтобы зачерпнуть воды из реки, подымали, вращали относительно столба и выливали воду либо сбоку, либо сзади: в устроенный повыше водоем. Эта процедура позволяла в безводные сезоны – особенно в сияющую зимнюю сушь – орошать поля с помощью каналов. Люди освоили орошение, затем стали сопровождать эту работу пением, медленной мелодией из трех нот, ясной и умиротворяющей, днями напролет висевшей в безоблачном небе.

А письменность они придумали и без меня. Кто-то уже схематично рисовал продукты питания для составления учетного перечня. Я предложил им наряду со знаками-предметами ввести знаки-звуки, которые отсылали бы к звучанию слова, – без смешения идеограмм и вокабул письменность сумеет выразить лишь немногое.

И наконец, нашу задачу упростило одно растение, в изобилии росшее по берегам Нила; оно навсегда расширит границы сознания, откроет новое будущее, ускорит развитие культуры.

Этому изящному нефритово-зеленому тростнику, растущему кустами или сплошными зарослями, удалось совершить неслыханный подвиг; внешним видом он соединял небо, воду и землю – небо, потому что вершина устремленного вверх стебля увенчивалась звездообразной розеткой листьев, подобной солнцу с его лучами; воду, потому что его стебель фонтаном взлетал из воды; землю, потому что его корни крепко цеплялись за почву, прочные корни, из которых мастерили кухонную утварь. Его считали очень умным и даже способным путешествовать! И верно, я не раз замечал группу этих тростников, вместе оторвавшихся от почвы и образовавших плавучий остров, они вольно устремлялись покорять новые земли, и не было им дела ни до берегов, ни до животных, ни до людей.

Солнечная душа этого растения, его независимость и быстрый захват территорий вызывали уважение прибрежных жителей, которые считали его священным и старались постичь его богатства. В истории оно сохранилось под именем «папирус».

Они его жевали, высасывая нежный, довольно пресный сок, а волокна выплевывали. Из цельных стеблей строили лодки; из стеблей, расщепленных на тонкие слои, мастерили корзины, циновки и сандалии. Исследуя его иные возможности, они изобрели первую «бумагу», гладкую, чистую поверхность, пригодную для рисунков и записей, которая пришла на смену тяжелым и хрупким месопотамским глиняным табличкам.

Изготовление папируса занимало недели. Мужчины выдергивали тростник, срезали листья и корни, затем острым ножом очищали стебель от горькой коры. Потом разрезали нежную мякоть на широкие полосы, гибкие и тонкие, которые еще утончали отбиванием. Затем долго вымачивали, многократно меняя воду, чтобы удалить сахар. Полосы выкладывали на доску, одни горизонтально, другие вертикально, двумя слоями. С помощью звериных шкур и камней конструкцию пригнетали и на несколько дней оставляли сушиться на солнце. После этого этапа, необходимого, чтобы избежать появления плесени, проходились по заготовке валиком из слоновой кости, выравнивая шероховатости и полируя страницу, – но в меру, поскольку на чересчур глянцевой поверхности чернила не оставят следа.

На берегу божественной реки, запасшись этим чудесным папирусом, я просидел многие месяцы напролет с моими новыми друзьями, стариком Экаем и юношей Меми, которым хотелось приручить знаки и овладеть ими.

Светло-серые глаза опаленного солнцем здоровяка Экая так освещали его лицо, что оно, казалось, излучало седую гриву и бороду. Годы выгравировали на его лице улыбку; то, что у других было морщинами, у него стало выражением непреходящей радости. Несмотря на скрючивший тело ревматизм, кисти рук и пальцы сохранили гибкость и позволяли ловко орудовать кисточкой: несколько взмахов, и на буром папирусе возникали женщина, кошка, лотос или ибис; его цветы дрожали от нежного дуновения, а крокодилы и змеи отличались такой живостью, что мы опасались, как бы они нас не куснули. В отличие от художников, встреченных мною позднее, Экай был новатором. Никто до него канонов не устанавливал, и его кисточка сновала легко, свободно и беззаботно: он не повторял, он творил.

Рядом с этим коренастым стариком, чья атлетическая комплекция в те времена могла казаться пугающей, сидел юноша совсем иного телосложения, шестнадцатилетний Меми. Голова коротышки упиралась в массивные плечи, лицо было весьма выразительно; Меми не развился и не вырос, как обычные дети. Однако эти особенности придали ему достоинства, поскольку на берегах Нила карликов считали выдающимися созданиями: редкость была свидетельством драгоценности. Они воплощали не ошибку природы, но говорили о ее силе и изобретательности, то был знак божественного присутствия. Семья Меми пользовалась почетом, сумев произвести на свет столь необыкновенное дитя, вовсе не уродливое, а чудесное, и в благодарность приносила ежегодные пожертвования Бэсу, карликовому божеству, из века в век все более почитаемому[22].

Если Экай импровизировал, Меми систематизировал. Его мозг обладал свойством – вернее, потребностью – установить надежные ориентиры.

Когда я предложил им отобразить имена всех, с кем мы знакомы, они поняли, насколько они дополняют друг друга. Экай нарисовал карикатуры жителей деревни; все были выразительные, узнаваемые и забавные. Меми возмутился:

– Согласен, можно узнать людей. Но не их имена.

Экай согласился, и Меми быстро усовершенствовал систему, добавив к знакам-словам знаки-звуки, что позволило назвать всех поименно. Его изобретательный ум использовал наилучшим образом летучее воображение Экая, который разрабатывал символы своими быстрыми кисточками; и сегодня, стоит мне вспомнить могучего старика и коротышку, плечом к плечу сидящих по-портновски с досочкой на коленях в смиренной позе писца, и я вижу искусство бок о бок с грамматикой, эту суть египетской души, союз воображения и науки, фантазии и строгости, созидавший поразительную цивилизацию.

Из моей прошлой жизни я принес идею корабля и его применения. Жители Нила использовали не обычный тростник, как бавельцы, а папирус, из которого они сооружали хрупкие челноки с треугольными парусами. Наученный Потопом, я посоветовал им, из-за нехватки дерева, завозить его с северо-востока[23], пуская кедр на корпуса лодок, а сосну – на мачты. Общими усилиями мы построили плоскодонки на несколько гребцов, стали перевозить тяжелые товары и перешли от рыболовства к торговле.

Наше сообщество разрослось. Деревушка стала селом, племя – селянами, а я – старостой. Жили мы просто, больше верой, чем страстями. Я любовался этими спокойными красивыми людьми с чистыми чертами лица; их удлиненные глаза с тяжелыми веками таили мечты, их полные губы не предавались пустословию. Я удивлялся их выносливой силе и неутомимости, которой были наделены отнюдь не великаны, а статные мужчины с широкими плечами и тонкой талией; стройные женщины с тонкими руками носили тяжелые кувшины, оставаясь все такими же беспечно-изящными.

Как ни поразительно, мы с Нурой не скрывали ничего: ни нашей любви, ни нашего возраста. Со сверхъестественным здешние жители поддерживали панибратские отношения, это и было объяснением нашего безрассудства. Бесконечное удивление чудом жизни питало их набожность, и они приносили дары богу Реки, богу-благодетелю Хапи, который внезапно разливался в жаркий сезон и удобрял земли черным илом. Хапи почитали все, но никто не знал наверняка, какого пола это божество: бог это или богиня. Мощь указывала на мужское начало, а плодородие – на женское. Наш Экай не растерялся: он изобразил бога гермафродитом цвета речной волны, мужское тело с женской грудью и животом беременной женщины. Примиряющий и оправданный образ оказался разумным решением[24].

Мы с Нурой благоденствовали рядом с увядавшими согражданами: время не оставляло печати на наших лицах, но наша немеркнущая юность не возбуждала подозрений, – напротив, она вызывала восхищение. Здесь – я заметил это в связи с маленьким ростом Меми – необычное внушало большее уважение, чем обычное, исключение предпочитали норме. Всякое отличие говорило о божественном, и странностей никто не клеймил. Мы с Нурой никогда и нигде не ощущали так полно своей легитимности, как в эти годы и среди этих людей.

Мы позволили себе единственный маскарад: изменили имена. Едва мы пришли в эти края, Нура не задумываясь предложила, что мы будем называться Изэ и Узер, потому что мы хотели оборвать все связи с нашими прошлыми жизнями, с Нурой и Ноамом, с Саррой и Нарам-Сином. Тем более, что над нами нависала угроза: Дерек. Погребен ли он под многотонными обломками Бавеля? Или успел улизнуть из падавшей Башни? Как бы то ни было, мы знали, что он, как и мы, наделен способностью возрождаться. Даже если он погиб и засыпан кучей щебня, рано или поздно он вернется к жизни. Когда? На всякий случай следовало подстраховаться. Новые имена, Изэ и Узер, казались нам разумной защитой.

Стоит произнести ложь, становится проще ее продолжать, чем опровергнуть… И мы уже не отказывались от этих псевдонимов.

Несмотря на наши пылкие объятия, Нура все никак не беременела. Когда подходил срок, она с замиранием сердца подстерегала месячные. Ее навязчивое желание зачать превращало месяц в безумный марафон, она устремлялась к цели, к вершине – и кубарем скатывалась вниз, когда начиналось кровотечение. Бешеный азарт сменялся отчаянием. Я утешал ее, и мы начинали снова. Но нас изматывало эта чередование надежды и безнадежности. Нурина жажда материнства отравляла нам жизнь: в наших скачках было больше тяги к размножению, чем к наслаждению; мы занимались не любовью, а воспроизводством; под видом страсти в нас кипело подвижничество. Постепенно наши дни обесцветились и проходили под вывеской «Как всегда, осечка».

Нередко вечером Нура в моих объятиях шептала:

– Помнишь, что на прощание мне предсказала царица Кубаба: «Ты не родишь, пока прячешься под чужими именами… Маска мешает деторождению, ложь ведет к бесплодию. Ты сможешь зачать, когда снова назовешься Нурой».

Я умолкал, ломая голову: неужели Кубаба сказала правду и мы должны вернуть свои имена? Или наше бесплодие объясняется бессмертием?

Но скоро эти заботы отступили на второй план.

* * *

– Угадай, что я узнала! Ты мой брат.

При виде моей недоверчивой физиономии Нура хмыкнула. Я ошалело смотрел на нее, и она качнула головой:

– Ты мой брат. Так думают все.

Я перестал толочь нагар – соскребенную со стенок печи сажу – и выронил пестик.

– Что за чушь?

– Так сказали девушки, которых я учу ткать. Они мне прямо в глаза объявили, что мы с тобой брат и сестра.

– Но они же знают, что мы спим вместе, разве нет?

– Конечно. Это их ничуть не смущает.

– Уму непостижимо! Но с чего они взяли?

Нура уклончиво вздохнула:

– На этот счет у меня есть идея, но я хочу, чтобы сначала ты провел свое расследование.

Я страшно удивился, но снова взялся за пестик: растертая копоть мне была нужна для приготовления чернил.

Беседуя с горожанами, я стал невзначай выведывать, что они думают насчет нас, и был несказанно удивлен, что Нурины слова подтвердились: все как один полагали, что мы с Нурой – а вернее, Изэ и я – родились в один день от одной матери. Я услыхал кое-что и похлеще: Меми уверял меня, что мы с Нурой обожали друг друга еще в материнской утробе и напропалую занимались там любовью. Я ошарашенно пробормотал:

– Откуда ты знаешь?

Он простодушно взглянул на меня:

– Это знают все.

Что за странный ход мыслей привел людей к такому заключению? Когда я пытался докопаться до истины, мои собеседники ласково улыбались и уводили разговор в сторону.

Многократно повторенная ошибка обрастает налетом истины. В подтверждение прозвучало столько слов, что опровергнуть их мне было уже не под силу, и я решил лишь попытаться выяснить, кто же подтолкнул все сообщество к этой дикой мысли.

Но спустя несколько недель я убедился, что мои попытки тщетны.

– Но почему они приписывают нам инцест? – спросил я у Нуры.

Она хмыкнула:

– Из-за верности.

– То есть?

– Ты остаешься верен мне, я остаюсь верна тебе.

– Шутишь?

– Я не обманула тебя ни с одним мужчиной, ты не обманул меня ни с одной женщиной. Такое постоянство на берегах Нила непривычно. Адюльтер присущ всем семейным парам, кроме нашей.

– Нашей здесь… – хмуро уточнил я.

– Но они и знают нас только здесь, – возразила она. – Чтобы объяснить себе нашу исключительную привязанность, они делают из нас больше чем супругов: близнецов. Они приписывают нашу вечную верность этой изначальной особенности: прежде, чем любиться плотски, мы с тобой любили друг друга братски.

– Вовсе нет! Меми утверждает, что мы с тобой вовсю любились уже в материнской утробе.

– О, гениальная мысль! – воскликнула Нура.

Я скривил губы, и она добавила:

– Подумай, Ноам: объяснение нашей особенности позволяет им терпеть нас, а главное – терпеть самих себя. Иначе как на нашем фоне выглядят их собственные жалкие предательства, тайные связи, грязные делишки? Они решили считать нас кровосмесителями, чтобы не признавать легкомысленными себя. Мы мозолим им глаза нашей чудовищной верностью, и они нашли, как обелить свои измены.

Нура произнесла золотые слова. Терпимость жителей Нила была не только достоинством, но и недостатком: снисходя к отклонениям других, они поощряли и поблажки к себе. Если на изъяны и увечья – которые в более поздних культурах не приветствовались – здесь водружался ореол избранности, то лишь потому, что обычные отклонения получали от этого выгоду. Отказ жестко провести черту между добром и злом, правдой и ложью давал каждому свободу.

И Узер все так же пылко лелеял свою сестру Изэ. А ее огорчало отсутствие потомства, и она прикладывала массу усилий, чтобы забеременеть.

Тем временем все вокруг нас блекло и старело, медленно, но верно. Даже боги и богини. Говорили, что бог солнца Ра страдает от шума в ушах и забывает слова. Последним летом разлив Нила был недостаточно обильным, и люди жаловались, что Хапи ослаб и выплеснул из своего ложа меньше кувшинов воды для орошения полей. Гениальный художник Экай умер, а убеленный сединой карлик Меми под гнетом лет совсем съежился и из последних сил продолжал разрабатывать знаки.

Мы с Нурой – вернее, мы с Изэ – уже готовились увидеть закат одного поколения и восход нового, когда на пустынных пределах появились чужеземцы и нарушили покой нашего сообщества.

Один из них выделялся. Его звали Сет. Говорили, что он связан с божествами ветров, бурь и смертельной засухи. Этот господин властвовал над племенами, которые бороздили бесплодные земли.

Прибрежные жители упоминали о нем со страхом, как оседлые говорят о кочевниках, а жители оазисов – о пришельцах из пустыни. Пожив среди еврейских пастухов, перегонявших скот с одного пастбища на другое, к кочевникам я относился с приязнью. Да и разве не произошли все мы от охотников и собирателей? Я принадлежал к одной из первых общин, перешедшей от скитаний к оседлости, и не забывал, что мои предки неугомонно рыскали по лесам и своим существованием я обязан их легким ногам, а не только возведенным стенам. И вот я принял посланцев Сета – обувка добротная, одежка плотного льна да шерсти, башка умотана платком, кожа копченая и обветренная, веки сощурены привычкой к слепящему свету.

Я выставил им угощение, и в ходе застолья они уверяли меня в своих мирных намерениях: они хотят передохнуть, утолить жажду и выменять кой-какие вещицы на овощи и фрукты. Нура их очаровала, а я наслаждался, что она в центре внимания, и не придавал этому особого значения.

Их племя задержалось на наших плодородных просторах. Моих сограждан это обеспокоило, Нуру тоже. Гостившие у меня посланцы Сета изо дня в день оттягивали свой отход – то дети устали, то заболела чья-то мать, то старик при смерти, то скотину пробрал страшный понос.

– Я приглашаю вашего правителя разделить со мной трапезу, когда он пожелает, – сказал я им на прощание.

– Мы передадим ему, – обещали они.

Но все затихло.

По слухам, показывался Сет крайне редко, и это добровольное затворничество служило неиссякающим источником его огромной власти – мы больше почитаем неизвестное, чем известное.

Как-то утром от Сета примчался гонец и возвестил, что его хозяин приглашает меня на завтрашнее пиршество. И уточнил, что зовут только мужчин, без жен. Мне это не понравилось. Но я согласился.

Может, боги посылали мне на рассвете весть, когда я обнимал Нуру перед расставанием? Я чуял, что вокруг меня сплеталась сеть. Тревожило ли похожее предчувствие Нуру? Вспоминаю, что у наших поцелуев был привкус горечи, мне не хотелось размыкать объятия, я прижимал к себе ее хрупкое тело и упивался его запахом.

Я с трудом заставил себя уйти. Не пройдя и сотни шагов, я обернулся. Нура по-прежнему стояла у дома. Все сияло, небо – ясной голубизной, воды – фисташковой зеленью; вдали подымалась песенка колодезного журавля, эта мелодия из трех нот сопровождала и стирку белья, но ее перекрывало многоголосое пение птиц, возглашавших чистую радость бытия.

Нура на прощание махнула мне рукой, я ей ответил; углубляясь в пальмовую рощу, я обрывал связующую нас нить. Была ли моя тоска предчувствием ожидавших нас трагических событий? Не скоро я увижусь с Нурой, думалось мне.

Выйдя из деревни, я брел по полупустынной местности, там и сям еще попадались пучки травы, поросшие мхом скалы, потом я продирался сквозь пыльный колючий кустарник и наконец заметил условленную сикомору.

В этом крошечном оазисе – один источник, одно дерево и кусты – я увидел добрую сотню собравшихся мужчин. Дальше цеплялись за землю шатры, вокруг них топтались ослы, тут же резвились смешливые и тоненькие юные девицы.

Люди Сета подошли ко мне, сдержанно поприветствовали, подвели к гигантской сикоморе, где уже вовсю шла пирушка. На коврах и козьих шкурах красовались серебряные блюда, на них высились груды фиников, лепешек и копченого мяса. Мужчина средних лет пригласил меня сесть, и мы стали обмениваться любезностями. Я рассчитывал на встречу с Сетом, но мой любезный дородный собеседник пояснил, что он его сегодня заменит, поскольку его господину пришлось накануне вечером отбыть по неотложному делу; позже он непременно к нам присоединится.

Мы ели и разговаривали. Несмотря на оглушительную раскованность – появление каждого нового блюда сопровождал дружный рев, – веселье казалось мне несколько натужным, лишенным живого дружелюбия. Но меня это не слишком беспокоило, ведь я помнил, что предаваться такому кутежу кочевники не привыкли.

После пирога с апельсиновыми цветами и нескольких глотков теплого едкого пива дородный хозяин, облаченный в целый ворох богатых тканей, объявил игру. Сет приготовил для победителей несколько призов. Как их получить? Примеркой. Правила состязания представлялись и забавными, и щедрыми: кому пояс окажется в самый раз, тот и станет его владельцем; кому браслет придется впору, заберет его себе; кому сандалии будут тютелька в тютельку, тот в них и уйдет. Главный приз был прислонен к извитому стволу сикоморы – то был искусно расписанный и позолоченный деревянный гроб.

Состязание началось с большим подъемом. Все оживились. Атмосфера разрядилась. Я был крупнее многих соперников: все одежды и украшения оказались мне малы. Насколько я помню, меня это ничуть не опечалило. Ведь всякий праздник предполагает уступчивость. Я старался не выделяться, ведь участие важнее победы, и предавался общему веселью.

Пришло время и для главного приза: гроба. Его поставили на землю, крышку уложили рядом. Все друг за дружкой стали примерять гроб, и всем он был велик, кому на локоть, кому на палец. Я забрался в него с предосторожностью; мне он был как по мерке.

Кутилы придвинулись вплотную, наклонились ко мне, развеселились, стали выкрикивать поздравления. Губастый тип, увешанный безделушками, зааплодировал, забрякал. Мне совсем не хотелось забирать этот приз, но почему бы и нет? Отказ может обидеть хозяев.

Я уже вылезал из этой обновки, и тут получил удар в лоб и как мешок повалился обратно. Мужчины накинули крышку, и я очутился в полной тьме.

Они рассмеялись, я тоже, как забавно… Я, болван, и забыл, что они треснули меня по голове.

– Отличная шутка. Ну, открывайте!

Вместо ответа застучали молотки: гроб заколачивали. Я попытался было откинуть крышку, со всей силы упершись в нее. Увы, она и сама была тяжелой, и гвозди ее уже прихватили, да и теснота мешала, не давала развернуться.

Чем громче я вопил, тем больше они свирепели.

Вдруг они перестали отзываться на мои крики. Повисла тишина. Что-то качнулось. Суетливый шорох. Кряхтенье. Короткий обмен репликами, приглушенный досками. По раскачке, тряске и толчкам стало ясно, что меня куда-то понесли.

Я силился понять, что происходит. Наконец я догадался, что меня погрузили на упряжку ослов, которая в сопровождении кочевников тронулась в путь.

Было совсем не похоже на тропу, ведущую в наши края; под жесткой поступью копыт угадывался совсем другой рельеф.

Конвой остановился. Я почувствовал, как гроб подняли, он качнулся и плюхнулся в воду.

На сей раз сомнений не осталось: меня бросили в Нил.

* * *

Ни малейшего представления о времени.

Меня покачивало течение. Бренный кораблик моей жизни плыл по воле волн. Сквозь деревянные стенки доносились пронзительные птичьи крики. Ночь? День? Запахи пота, мочи и экскрементов меня уже не смущали, я к ним привык, это мой кокон. Пока я воняю, я жив.

Поначалу от ужаса меня едва не вывернуло. Еле дышал. Дрожал. Потел. Не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Колотило меня уже всерьез. Но вскоре я понял, что в крышке просверлено несколько отверстий. Небольшой приток воздуха. Это хорошо? Или плохо? Раз я могу дышать, я обречен на медленную агонию. Умру не от удушья, а от жажды. Какая утонченная пытка!

Я преодолел панику, и затеплилась надежда: я прислушивался к голосам воришек, промышлявших кражей на огородах и в садах, к разговорам мужчин, которые отбеливали белье[25], к болтовне женщин, относивших обед в поле, к гомону плескавшихся мальчишек, и кричал во все горло, стараясь привлечь к себе внимание. Впустую. Я мечтал, что какой-нибудь своенравный поток прибьет меня к берегу. Впустую. Даже молил высшие силы, чтобы мое злосчастное судно раздавил бегемот или его атаковали крокодилы. Впустую.

Надежда изнуряет. Надежда выматывает. Не утешает, а точит.

И мозг ослабил хватку. Я перестал вслушиваться, осмысливать, ждать. Перестал надеяться.

Покачиваюсь на волнах.

Мне все лучше и лучше.

Питать надежду – слабость. Принять безнадежность – сила. Я делаю выбор.

Я больше не цепляюсь. Я дрейфую.

Покачиваюсь на волнах.

Мне все лучше и лучше.

Мир и согласие…

Сознание открывается химерам, зыбким, струящимся мечтам, они отрывают меня от жестокой действительности. Я погружаюсь в апатию, покидаю зоны чувствительности и страха. Сникаю. Мякну. Распадаюсь.

Забвение благотворно. Почти не страдаю от жажды, уже ни мурашек, ни судорог, ни зуда, ни озноба.

Под конец моего плавания угадываю финал. Предел всех физических мучений. Смерть нужна, чтобы пресечь страдания. Смерть протягивает нам руки. Она милосердна. Дружелюбна. Желает нам добра.

Покачиваюсь на волнах.

Мне все лучше и лучше.

Время делается тяжелым, вязким. Неподвижным.

Погружаюсь в оцепенение, полное полупрозрачных видений, приятных, неприятных, безразличных… Попеременно всплывают лица, подобно парусам, колеблемым ветром… Мне не скучно. Я попал в чудесную компанию. Я переговариваюсь с прошлым. Рядом со мной пристроилась Нура и болтает без умолку. А вот и мама… Мелькнули могучие плечи дядюшки Барака. Все, кто обо мне заботился, пришли к моему изголовью, они веселы, снисходительны и полны любви.

Я окунулся в воспоминания, ни о чем не жалею, ни на что не жалуюсь, никуда не стремлюсь. Настоящее меня не мучает, будущее исчезло.

Покачиваюсь на волнах.

Мне все лучше и лучше.

Чем глубже я проваливаюсь в себя, тем безразличнее мне мое тело, одеревеневшее от холода и сырости. Я его покидаю. К чему открывать глаза – и ничего не видеть? Говорить – и не быть услышанным? Отдавать приказы затекшим рукам и ногам?

Я в полусознании? Или в полуобмороке? Не знаю, бодрствую я или сплю. Меня укачивают то ли волны, то ли мысли.

Дивная пресыщенность.

Действительность меня уже не ранит.

Покачиваюсь на волнах.

Мне все лучше и лучше.

Мысли исчезают, не успев родиться. Невнятные… Теснятся отголоски, но отголоски чего? Еще слышу, как кровь шумит в ушах, глухое, медленное биение… Иногда во рту какое-то всасывание.

Тусклые сумерки, да?

Летучий взгляд Нуры. И подернулся пеленой.

Хорошо. Приятно. Упоительно.

Оцепенение.

Покачиваюсь.

Уже нет…

4

Сияние.

Свет выходит на поверхность. Нарастают запахи. Порхают звуки. Нагнетается жизнь. Легкие наполняются воздухом.

Гармония.

Мое естество трепещет, я открываюсь всем измерениям вселенной, составляю единое целое с водой, землей и солнцем, соединяюсь с вибрацией миров.

Красота.

Мои веки сомкнуты, но я чувствую, как меня пронизывает свет, он соблазняет меня, наполняет радостью. Я счастлив.

Благодарность.

Я томлюсь, мурлычу, покачиваюсь между желанием и удовлетворением, в самой точке равновесия между довольством и нетерпением.

Благоденствие.

Благоденствие бытия. Наслаждаться и возрождаться. Как известно посвященным, существование мгновенно себя обнаруживает.

Я мягко вернулся в жизнь.

Вокруг меня по-портновски сидели женщины в тяжелых черных париках, их взоры были прикованы к моему ложу. Едва я открыл глаза, они заулыбались, одна затянула песню, и все в унисон ее подхватили. Они мерно покачивались в трансе вперед и назад, послушные внутреннему ритму. Их резкие пронзительные голоса взлетали в сумерках, отражались множественным эхом, говорившим о немалых размерах помещения. Ритуал уже отделился от меня и пошел своим ходом, набирая силу.

Тело было еще неподъемно тяжелым для меня. Лишь глазам удавалось совершать быстрые микродвижения, они торопились определить, куда меня занесло. Святилище, затопленное влажной духотой, рассекали полосы света, струившегося из узких оконец в самом верху. Мы под землей?

Литургическое пение умолкло. Одна из женщин подошла к каменному колодцу, подняла ведро, поставила его у моих ног. Четыре других схватили тряпицы, намочили их в ведре и принялись меня омывать.

Я понял, что обнажен и множество подведенных глаз уставились на мой член.

Меня кольнуло беспокойство. Может, у меня эрекция? Вроде бы нет… Что они пялятся? Но не важно! Там, откуда я пришел, приличия никого не волновали. Я в эйфории возрождения, да еще окружен и обласкан женщинами, и у меня вполне мог сделаться отменный стояк.

И все же я из любопытства приподнял голову. Нет, мой член лежал смирно. Но они не спускали с него глаз! Когда одна из них возложила на него увлажненную газовую ткань, ее соучастницы завороженно вздрогнули. Что у них на уме?

Закончив омовение, они напоили меня и накормили. Не вовлекая меня в разговор, они беседовали на незнакомом диалекте, хотя отдельные слова я понимал.

Прошло несколько дней и ночей. По непонятной мне причине восстановление шло медленно. С женщинами я почти не общался, но не столько из-за языковых различий, сколько из-за того, что при всем их внимании ко мне они не стремились установить со мной контакт. Покорные, послушные, лишенные собственных устремлений, они методично занимались своим делом. Каким? Они служанки? Целительницы? Стражницы? Жрицы любви? Их глаза ярко вспыхивали только при взгляде на мои гениталии, и взоры погасли, когда я прикрылся.

Силы прибывали, я становился обычным Ноамом. Восстановилась даже маленькая перепонка между средним и безымянным пальцем. Эти два сросшихся пальца были моей родовой особенностью, клеймом. Как я ни разглядывал руку, как ни крутил ее во все стороны, я не заметил и следа операции, предпринятой мною в Кише, когда я рассек эту перемычку. Я снова обрел родовую черту моего деда, отца, моего сына Хама и, позднее, Авраама.

Постепенно исчезла скованность конечностей, и я готов был встать на ноги. При первых моих шагах вокруг ложа сиделки поддерживали меня, не подымая глаз и избегая моего взгляда. Однажды утром я решительно дал им понять, что больше не нуждаюсь в их поддержке. Когда я покидал насыщенную влагой залу, самая старшая из женщин подала знак, и остальные хором затянули гимн. Что они прославляли?

Не дожидаясь окончания песнопений, я перешагнул порог; мне не терпелось обследовать окрестности и прояснить тайну моего появления в этих краях. Какое разочарование! Здание оказалось пустой каменной полуподвальной постройкой, несуразно большой и нелепой. Каково ее назначение?

Чтобы не ступать на скользкую и вязкую глину, я двинулся по одной из каменистых извилистых тропинок, разбегавшихся от здания. Вокруг, загромождая обзор, высились ограждения из папируса, прислоненные к пальмам. В солнечных просветах резвились полчища мошкары, рыхлая почва кишела жабами и змеями. Двигаясь по извилистой тропе, я вышел к веренице шатров, – похоже, здесь спят женщины. Дальше джунгли снова густели, и я заметил деревянный помост, где дежурили трое стражников. Я что, в тюрьме?

Обследовав все тропинки, я пришел к выводу, что нахожусь на острове, окруженном болотами и зелеными островками. У каждого причала на берегу размещались тройки часовых, вооруженных кинжалами и копьями; они почтительно приветствовали меня, отворачивались и с удвоенным рвением продолжали вести наблюдение.

В сумерках я наткнулся на клетку, состоящую из трех кирпичных стен и железной решетки; в Бавеле в похожих клетках содержали львов. В ней на коленях сидел старик; перед ним лежала доска, на которой он рисовал тонкой кистью. Он не сразу меня заметил. Когда он все же почувствовал на себе мой взгляд, то поднял глаза и с облегчением воскликнул:

– Наконец-то!

Его восклицание меня удивило. Кто-то здесь ждал меня. Кто-то понимает, что со мной случилось, и разъяснит мне это.

Немного придя в себя, я спросил:

– Ты знаешь, кто я?

Кровь бросилась ему в лицо, и он сдавленно прошептал:

– Конечно.

Глядя на его клетку, я пожалел, что единственный мой собеседник – пленник. Угадал ли он мои мысли? Уцепившись за разделявшую нас решетку, он тяжко вздохнул, поднялся на ноги – при этом суставы его заскрипели, – шагнул вперед, толкнул незаметную дверцу в стене… и оказался рядом со мной. Клетка осталась открытой.

– Как? – пробормотал я. – Разве ты не?..

– Узник? – подсказал он. – Теоретически – да. Практически – нет. Она предполагает, что я не убегу.

– Она?

– Богиня.

Я не знал, но чувствовал, что на выяснение правды при посредничестве старика уйдут многие недели. Он чуть ли не подпрыгивал, чтобы меня разглядеть.

– Не думал я, что ты такой большой.

Старик, придавленный грузом лет и скрюченный ревматизмом, рядом со мной казался карликом. Он робко коснулся моей руки и вздрогнул.

– Я думал, что покину этот бренный мир, так тебя и не увидев.

– Но как долго ты меня ждал?

Он поморгал, замер с открытым ртом и уставился на меня водянистыми глазами.

– Я еще не родился, а ты там уже лежал. Мой отец не родился, а ты там лежал. Мой дед не родился, а ты там лежал. Сменилось так много поколений, что их уже и не счесть. Но вот я тебя вижу и чувствую себя избранником! Я выполню миссию.

– Какую миссию?

– Ту, что была возложена на мою семью. Из поколения в поколение мы писцы. Моя задача – научить тебя писать.

– Но я умею писать!

Он не стал возражать, задумался, потом прошептал:

– Отлично. Значит, моя миссия не займет много времени.

– И кто же возложил на твою семью эту миссию?

– Разумеется, богиня.

– Какая богиня?

– Если я произнесу ее имя, то умру. Но произносить его нет нужды: ты, господин, лучше всех знаешь в глубине своего сердца, о ком идет речь…

Он простодушно на меня воззрился, но было в его взоре и сообщничество.

– Как только ты сможешь читать самостоятельно, я передам тебе свиток богини.

– Свиток?

* * *

Остров оказался довольно жутким местом. Кроме гудящих, жадных до крови комаров, неутомимо кидавшихся на всякий незащищенный участок кожи, тут обитало множество крокодилов. Эти рептилии, наделенные пагубным колдовством, превращались в древесные стволы, пни и канавы, неподвижно лежа часы напролет и сливаясь с окрестным пейзажем; но стоило показаться добыче, как они совершали мощный прыжок и сокрушали ее своими розоватыми челюстями, кромсали, а затем медленно и удовлетворенно переваривали в полусне, не обнаруживая даже и тени триумфа, настолько их превосходство казалось им законным. Одной из основных задач стражников было отгонять этих страшных хищников; дозорные орали, кидали камни и потрясали копьями. Но некоторым крокодилам удавалось затаиться в темных углах, и время от времени они оттуда выпрыгивали и отхватывали кому-то из женщин руку или ногу, а то и проглатывали ее целиком.

Но одно животное царило на острове и было предметом поклонения его жителей, получая от них приношения: то была кошка Секрис.

Высокая, стройная Секрис с крапчатой шерсткой и шелковистыми ушками поражала своими небесно-голубыми глазами, которыми ее затейливо наделила природа, и прелестью, казавшейся столь непродуманной, что не сразу и заметишь ее совершенную симметрию: черные линии на мордочке подчеркивали веки, затем они разбегались дугами к вискам, удлиняя маленькую треугольную головку и уводя взгляд на поиски тиары или диадемы, которых этой особе только и не хватало. Секрис любила безмятежно и торжественно восседать в стороне от суеты, изящно обвив себя хвостом. Смотрела ли она на людей, когда она на них смотрела? Она их проницала… Что она улавливала? Видела ли нечто иное, за людьми, в себе, замечая неведомые горизонты, и внутри, и снаружи. Кто бы ни наблюдал за ней день напролет, для всех она оставалась непознаваемой. И если подойти к ней вплотную, была по-прежнему далека и надежно хранила свою тайну. Порукой в том были ее удивительные глаза.

Ее чары крылись в ее неприступности. Никому не удавалось заговорить с ней или приласкать ее по своему усмотрению: это она, когда ей вздумается, подходила к человеку потереться о его ноги, иногда весьма энергично, и рычала, требуя ласки, в которой только что ему отказала. Когда наполняли ее миску, она недоверчиво и презрительно обнюхивала пищу, потом ее поглощала; затем, забыв о недавней сдержанности, горестным мяуканьем требовала добавки. Непредсказуемость делала ее присутствие более ощутимым.

Женщины почитали ее как богиню, и она не возражала. Они видели в ней воплощение бога Ра, один из обликов, принимаемых Благодетелем, дабы избавить их от захватчиков: крыс, птиц и змей, пожирателей фруктов и урожаев. Они даже подражали ей: оттеняли пудрой ноздри, чтобы уподобить свой нос ее розовому носику, и подкрашивали глаза.

Секрис высокомерно меня избегала, что мне было даже на руку, поскольку ее внимание могло обернуться садизмом. Женщины были ее рабынями, добычей, простым развлечением. Сколько раз я наблюдал, как она преследует жертву и наслаждается, видя ее жалобы и попытки увернуться! Она играла с лесной мышью, измывалась над ней, терзала ее и когтила до крови, кусала, трепала, делала вид, что о ней забыла, и снова принималась кусать, вонзала в нее острые зубки, но не для того, чтобы убить бедняжку, а чтобы та продолжала игру в умирание. Она охотилась для забавы, а не для пропитания. Под конец я проникся бо́льшим уважением к отваге побежденного грызуна, чем к победоносной жестокости Секрис.

Кроме наблюдения за этим занятным божеством, я посвящал свои дни изучению иероглифов со стариком. Я напрасно похвалился, что обучен письму: работа оказалась непосильной. Прежде письмо охватывало лишь запись событий; теперь же, с помощью многих ухищрений, оно выражало все. Альянс знаков-картинок и знаков-звуков эволюционировал; многие символы означали язык, а не только предметы. Хотя наречие, на котором говорили на берегах Нила, включало гласные и согласные, его запись фиксировала только согласные, а гласные опускала: гласные угадывались.

Рисунки достигли тонкости, они были мелкими, но отчетливыми. Их выстраивали в ряд либо в столбец – горизонтальное чтение, вертикальное чтение, – заботясь о красоте записи.

Старик садился по-портновски возле своей клетки и, несмотря на его обычное простодушное благоговение передо мной, он, едва войдя в роль учителя, мигом становился беспощадным. Мне следовало запомнить не одну сотню идеограмм, изображавших существа, части тела, животных, растения, инструменты, человеческие позы. После чего он методично объяснял мне исключения из правила и нарушения строгого порядка: я изучал картинки с двойным и тройным смыслом, как символическая птица, означавшая и «ласточку», и «величие».

На семантических классификаторах я хромал. Насчитывалось их сотни две, их ставили после многозначного символа для указания категории, к которой символ следует отнести: так уточняли, идет ли речь о животном, о размере, о моральном качестве, о событии. Поскольку немногие достигли совершенства в искусстве записи и чтения текстов, люди тонули в двусмысленностях.

Время от времени Секрис бесстрастно расхаживала перед нами, прикрыв глаза и покачивая бедрами. Видя тщетность моих усилий постичь искусство чтения иероглифов, она удалялась с презрительным фырканьем, выражая отношение к моей персоне.

Однажды перед лицом нескончаемых трудностей мой мозг взбунтовался; я отшвырнул дощечку, кисть, чернила и рявкнул:

– Довольно!

– Запасись терпением. Доверься мне. Я уже обучил письму своих сыновей и дочерей. Я хотел, чтобы они были людьми, а не истуканами.

– Хватит! Давай сюда свиток!

Теперь я знал, что свиток состоит из множества последовательно склеенных листов папируса. Писец спокойно ответил:

– Зачем? Ты его не поймешь.

– Ну так прочти мне его ты!

Я склонился к нему, колеблясь между желанием умаслить его и принудить. Он невозмутимо возразил:

– Здешние воительницы носят оружие, кинжалы, мечи, и к тому же они получили приказ: вручить тебе свиток, только когда ты научишься правильно читать.

– Но откуда они об этом узнают?

– Об этом скажу им я.

– Ну так скажи.

Он печально посмотрел на меня и сжался.

Я уступил. Он отказался от личной жизни ради исполнения обязанности, возложенной когда-то на его семью, и потому не сдастся, каковы бы ни были трудности, угрозы и соблазны. Мы продолжили занятия, и в тот же вечер он разразился неожиданным комплиментом:

– Богиня была права: ты усваиваешь знания быстрее других.

Какая богиня? – подумал я в очередной раз. Кто я в их глазах? За кого они меня принимают, эти женщины, эти часовые, этот грамотей и эта кошка? Я по-прежнему думал, что они меня принимают за кого-то другого, но отчасти из осторожности, отчасти от усталости разрешить загадку не пытался: разгадка крылась в пресловутом свитке.

Прислуживавшие мне женщины терпели всё. Они выказывали абсолютное послушание, смесь безразличия и покорности. Кому они подчинялись? Очевидно, мне. Но кто приказал им подчиняться мне?

Теперь, когда я лучше понимал их язык, меня стала занимать фраза, повторяемая ими во время моего туалета, когда они разглядывали мой член:

– Богине удалось даже это…

Невозможно было помыться, не ощутив на своих тестикулах их восхищенные взгляды.

– Богине удалось даже это…

Куда я попал? Что у них за бзик? Однако ни у одной из них не было и тени желания, ни одна не позволяла себе какого-то нескромного жеста. Никакой похоти, только почтительность.

– Богине удалось даже это…

Всякий раз при этих словах я вздрагивал, пораженный тем, что некая часть меня связана с неведомой мне тьмой.

Комариный остров гудел тайнами. В начале недели причаливала барка, управляемая девушками, привозила пищу и отплывала, тихая, как волна. Откуда она приходила? Хоть я здесь и не скучал, мне не терпелось на ней уплыть. Скорей бы уж конец моего обучения!

Помимо сведений о богах, папирусы сообщили мне, что в прежние времена Нил объединял орошаемые им территории, и вся их совокупность называлась Черная земля, Египет. Вспоминаю, как эта новость меня ошеломила… Во времена моего детства человеческие сообщества ограничивались семьей, кланом, племенем и деревней. Затем, конечно, я встречал и более крупные сообщества, города в Стране Кротких вод, и особенно головокружительный город тирана Нимрода. Но мне и в голову не могло прийти, чтобы общность людей могла покрывать столь обширную территорию. Согласно текстам, она состояла из двух зон, Нижнего Египта и Верхнего, которыми правил могущественный властелин, фараон. Мне не терпелось поскорее исследовать этот новый мир.

Писец никогда не отвечал на мои вопросы, помимо тех, что напрямую относились к искусству каллиграфии. Если я настаивал, он устало вздыхал – как вздыхают взрослые, имея дело с непоседливым ребенком, – разочарованный моими попытками нарушить его молчание. Зато Секрис смотрела на меня уже не так презрительно, она усаживалась возле клетки и занималась туалетом, поглаживая себя за ушком: несомненно, она полагала, что я понемногу меняюсь к лучшему…

Однажды утром я увидел у своего ложа старика в сопровождении трех стражниц. Он церемонно склонился ко мне и протянул обещанный свиток.

– Вот, господин. Ты полностью подготовлен.

Я нетерпеливо схватил манускрипт.

– Позволь мне поприветствовать тебя, – добавил он. – Моя миссия завершается. Я отплываю на барке, которая привезла нам съестные припасы. Я возвращаюсь к своим и сообщу им, что они могут работать, где захотят. Наша семья выполнила обязательство. Я освобождаю будущие поколения. Как я горд, господин, какая для меня честь, что я сопровождал тебя в поворотный момент твоей судьбы! Спасибо тебе! А теперь я устраняюсь и оставляю тебя один на один с истиной.

Он повернулся и ушел в сопровождении доблестных стражниц.

Истина? Что за истина у меня в руках?

Я развернул папирус.

Любовь моя,

я не вижу твоих прекрасных карих глаз, осененных девичьими ресницами, но я представляю их, и мое сердце рвется из груди: ты читаешь это письмо, значит ты жив. Я так мечтала об этом мгновении; я жила лишь ради него после наших последних объятий на берегах Нила. Всеми силами и упрямством я сделала этот миг возможным… Прости, кисточка медлит… слезы душат меня, и я позволяю им течь. Слезы радости, ведь ты возродился. Слезы горечи, ведь я от тебя так далеко.

Но почему? Почему я не могу в этот миг стиснуть тебя в объятиях?

Мое послание развеет эту тайну.

На берегах Нила распространилась новая господствующая вера, она изменяет не только умы, но храмы, дворцы и могилы: культ Исиды и Осириса. Кроме того папируса, что в твоих руках, тебе не удастся раздобыть ни одного свитка, рассказывающего об их пути, но всякий египтянин поведает тебе о нем – кто не знает этой истории, тот здесь чужой. Боюсь, что ты побледнел… Но важно, чтобы ты расшифровал это послание до конца.

Когда мы с тобой пришли на эти щедрые берега, они кишели множеством богов, среди которых не было Исиды и Осириса; люди чтили бога солнца Ра, высшее божество, за которым тянулась вереница других: бог Нила Хапи, Атум, Бат и десятки демонов и духов животного мира. Когда ты решишься покинуть этот остров, ты увидишь, что отныне Исида и Осирис занимают центральное место и неотделимы от повседневной жизни.

Но что же случилось? За меня об этом расскажет легенда…

Эта история начинается вскоре после сотворения мира. Геб, бог земли, был очарован красотой Нут, богини неба. Он желал соединиться с ней. Ее отец Шу, бог воздуха, воспротивился этому. Но тщетно. Пылкие влюбленные Геб и Нут преодолели препятствия. Если днем богу Шу удавалось разлучить влюбленных, то по ночам Геб и Нут соединялись в таинственной тьме, и только утро снова их разлучало. От их неизменно страстных объятий, как свидетельствуют ночные пейзажи со звездным куполом, обнимающим темную землю, родились четверо детей: Исида, Осирис, Сет и Нефтида.

Жизнь четверых близнецов началась во чреве матери: Исида и Осирис полюбили друг друга, и во тьме материнской утробы тайком занимались любовью.

Тебе это ни о чем не напоминает? Я продолжаю…

Осирис родился на свет первым; он рос и со временем стал проявлять выдающиеся качества. Он умело управлял, обучил людей земледелию, скотоводству и ремеслам. Он поставил свой талант цивилизатора на службу населению, а потому стал предводителем сообщества и осуществлял на Черных землях благотворное правление.

Тебе это все еще ни о чем не напоминает? Я продолжаю…

Исида оказалась – тут я покраснела – соблазнительной, умной, своевольной, «искуснее миллионов мужчин, проницательнее миллиона богов, рассудительнее миллиона духов». Она использовала магический дар для лечения людей заклинаниями и снадобьями – спасибо, Тибор.

Осирис и Исида, супруги-близнецы, принесли человечеству эру благоденствия, гармоническую эпоху космического, общественного и политического мира.

Все было бы хорошо, если бы не Сет. Второй мальчик из четверки близнецов, наделенный холерическим темпераментом, оказался похотливцем. Кажется, он разодрал материнский живот, стремясь пробурить проход и выйти на свет первым. Согласие Исиды и Осириса приводило Сета в отчаяние; хотя он и вступил в подобную связь со своей сестрой Нефтидой, которая была совершенным двойником Исиды, у него развилось неудержимое, навязчивое, ревнивое желание присвоить достояние Осириса, его земли и жену – должна сказать, что Сету досталась во владение пустыня.

Чтобы избавиться от Осириса, Сет организовал заговор. Он пригласил старшего брата на пир. Посреди парадной залы был воздвигнут огромный, великолепно украшенный сундук. Никто не отказался бы от такой роскоши. Сет объявил, что достанется он тому, кому он придется точно по росту. Его примерили семьдесят два приспешника Сета, и всем им он был велик. Когда в него лег Осирис и оказалось, что сундук в точности соответствует его размерам, сообщники Сета набросили крышку, запечатали его расплавленным свинцом и бросили в Нил. Осирис умер от удушья. Может, лучше не описывать тебе подробности этого эпизода, которые вызвали бы у тебя ужасные воспоминания…

Несколько дней спустя Исида узнала, что случилось с ее мужем, она тотчас отправилась на его поиски, следуя за течением, увлекавшим злосчастное судно. И повсюду окликала она мальчишек, и те отвечали ей: «Мы видели большой сундук». На подходе к морю Нил расширился и разделился на множество рукавов. Но Исиду это не остановило. Она обследовала даже самые крошечные излучины, прочесала все берега, обшарила все заросли тростника, перерыла весь ил; говорят, она даже обратилась в птицу и облетела дельту Нила – я на это не решилась и ограничилась плаванием на легкой папирусной лодке, крылатые паруса которой наполнялись ветром.

Исида не нашла Осириса. Вот почему: сундук вышел из устья, его отнесло по Великому морю до Библа, где он застрял в корнях огромного тамариска, и тот разросся, обнимая его стволом и ветвями. Затем здешний царь, пораженный великолепием дерева, цветущие розовые ветви которого напоминали перья, срубил его и установил посреди своего дворца. Увидев это, Исида соблазнила царя, навела на него чары, напоила зельем – версий несколько, – а затем вырезала сундук с останками Осириса.

Она отвезла его в Египет и погрузила в болота. В иссушенное тело, капля за каплей, вернулась жизнь: ее супруг дышал, по жилам текла кровь, он вот-вот откроет глаза. И кому еще приписать воскрешение Осириса, как не Исиде! Для богатого и ворота настежь.

Однако шпионы Сета ее выследили. Советовались ли они со своим хозяином? Или вмешались своевольно? Как бы то ни было, свершилась жестокая расправа, подобной которой в долине Нила не бывало…

Приспешники Сета убили Осириса, когда он уже почти ожил. И чтобы окончательно стереть его след с лица земли, они разрезали его на части – на четырнадцать частей, – вскарабкались на ослов и развезли останки в разные стороны, далеко друг от друга.

Воспрепятствовать зверству Исида не смогла. Но она не отступилась. С помощью служанок она отыскала части тела Осириса, почистила их, соединила по порядку кости и внутренности, собрала руки и ноги. Увы, она обнаружила, что вновь собранному супругу не хватает детородных органов. Где же искать этот четырнадцатый фрагмент? Она произвела обширное расследование и узнала, что фаллос Осириса проглотила рыба, да, сцапала и переварила нильская щука-оксиринх, и с тех пор под страхом смерти эту рыбу запретили употреблять в пищу.

Исида решительно набрала нильского ила и пальцами, так хорошо знавшими детородный орган своего любимого, вылепила его из глины и приставила к собранному из кусков телу. Вернув супругу его мужское достоинство, она призвала свои чары. Понемногу глина превратилась в плоть, тело стало наполняться жизненными соками, труп ожил, ноздри затрепетали, душа вернулась. Осирис возрождался повторно.

После этого Исида защитила Осириса от Сета. Она поместила его в уединении, воздвигла ему в безопасном месте святилище, на полдороге между живыми и мертвыми. Сейчас ты там и находишься.

Ничто не остановит Сета, который уже дважды убил своего близнеца: он всегда будет страстно желать Исиду и всегда будет завидовать Осирису. Двое братьев навсегда останутся врагами.

Разберись сам, мой Ноам, что тут исходит из нашей с тобой истории, а что – приукрашено легендой. Но вот что важно: вернувшись под именем Сета, Дерек отыскал и узнал меня, но не тебя: чтобы завладеть мной, он расправился лишь с тем, кого считал моим спутником. Не отличаясь физической смелостью, он дважды отправлял на черное дело наемников, дабы не подвергать опасности себя. Вот единственная хорошая новость во всей этой веренице ужасов: тебя он не видел. Дерек-Сет всегда верил, что ты погиб окончательно. Вспомни: если он и знает, что мы с ним оба наделены вечной молодостью, ему все еще неизвестно, что мы бессмертны.

После этих событий прошли века. Я тебя оберегала. Едва я почувствовала в тебе дрожь возрождения, я удалилась и продолжала о тебе заботиться руками моих служанок. Теперь ты снова жив, а я исчезаю.

Не пытайся меня отыскать, любовь моя. Не носись по всему свету, как прежде. Кажется, будто земля с каждым новым поколением разрастается, но я скроюсь.

Пойми меня: я не прячусь от тебя, мой Ноам, я защищаю нас от Дерека. От этого чудовища, замешанного на бешенстве и ярости, я охраняю все человечество: пока он не знает о пределах своей власти, он считает себя уязвимым и чего-то боится.

Прощай, Ноам! Учись жить без меня! Пожалуйста, люби иначе. Люби другую. Люби других. Приручи счастье. Умоляю тебя, будь счастлив.

Что до меня, едва ли мне это удастся, но я попытаюсь. Какая злая ирония! У нас с тобой есть все для счастья: красота, молодость, вечность! И вот этот Дерек…

Я умолкаю. Кажется, злой рок оказался сильнее нашей любви.

Я заканчиваю это письмо единственными словами, в которых я уверена, словами, которые меня терзают, словами, по которым струятся мои слезы и кровь: я тебя люблю.

Нура

Это послание повергло меня в тоску и уныние. Письмо разлуки и любви давало отбой нашему блаженству.

Конечно, надо уходить. Но куда и для чего?

Глядя на комариный остров, я понимал, что нахожусь в святилище, и не каком-то, а в своем собственном. Загримированные женщины в черных париках составляли отряд моих жриц, а часовые – охранниц. Даже крокодилы и полчища насекомых служили мне защитой. А кошка Секрис воплощала взирающее на меня око Ра.

Была ли Нура права, разлучив нас? Я был не в силах отказаться от нашей страсти и считал эту капитуляцию и несправедливой, и нелогичной: разве не для того обрели мы дар вечной жизни, чтобы вечно любить друг друга? Раз наша любовь сумела одолеть смерть, почему бы ей не одолеть и злой рок? Я не соглашался с ходом мысли Нуры, отвергал ее решение, злился на ее непреклонность. Какое малое значение она придавала нам! Она вынудила меня ждать, пока длилось ее супружество с моим отцом, ждать, пока длилось ее супружество с Авраамом. А я должен был приспосабливаться и терпеть! Мне отводилось зависимое положение. Дорожила ли она мной так, как дорожил ею я? Она скаредна и скупа на чувства, она подчиняет наши отношения обстоятельствам. Мало в ней порыва. Мало душевной стойкости. Мало времени уделяет она нам двоим…

Стоило мне выплеснуть в этих фразах свой гнев, как я осознал свою неблагодарность и увидел события под другим углом. Века напролет Нура преданно мне служила, чтобы вернуть меня к жизни. Дважды она заботилась обо мне, жертвуя удовольствиями и независимостью. Какой абсурд! Ведь Нура провела больше времени с моим трупом, чем с моим живым телом, больше десятилетий меня выхаживала, чем обнимала. Стечение обстоятельств превращало мою возлюбленную в сиделку. Охранять меня и увлажнять мое тело – вот самое главное, чем она была занята. Я устыдился. В чем я обвинял Нуру? Я был всего лишь тяжкой ношей, я ее не заслуживал, я испортил ее жизнь. Мы должны были разлучиться. Мне следовало освободить ее от себя.

Итак, мне надо было уйти.

Однажды после выгрузки провизии я попытался взойти на барку. Охранницы встали на дыбы. Я попытался их напугать. Они схватились за копья и мечи – пусть они и считали меня божеством, это не отменяло их обязанностей.

Поскольку бегство вплавь было исключено из-за крокодилов, я еще раз попробовал пробраться на барку. Бдительные стражницы укрепили свои ряды, и двенадцать воительниц отбросили меня на берег. Но почему, покидая остров, Нура не дала им приказа освободить меня? Чтобы она могла отплыть от острова как можно дальше, чтобы увеличить расстояние между нами?

Тогда я обратился к средствам, которые остаются безоружному человеку: к хитрости и терпению. Я углубился в дебри буйной растительности, в лохматые заросли папируса, и вдали от посторонних взглядов срезал стебли и днями напролет мастерил лодчонку. Эти работы я вел в двух шагах от воды за тростниковыми зарослями; я опасался водившихся там черношеих кобр, зато они служили живым щитом от крокодилов.

Пришел долгожданный рассвет того дня, когда лодка была готова.

Утро началось необычно. Послышались крики. Что такое? Кошка Секрис скончалась. Жрицы оплакивали ее, восхваляли на все лады, бормотали молитвы и готовили ее останки к мумификации. Они начисто выбрили себе брови и сняли с лица грим. Их траур длился много месяцев[26].

Воспользовавшись всеобщим смятением, я исчез, прорубил кривым ножом в тростниках узкий проход и протолкнул в него свою лодчонку. Я залег на дно и с оглядкой погреб от берега к глубокой воде; беззвучно и осторожно я двигался от болот к реке, опасаясь как своих блюстительниц, так и коварных рептилий.

Нил встретил меня радушно. Мощный и спокойный, он широко открывал горизонт, раздвигал пространство и осенял все вокруг своим величием. Воды были усеяны синими блестками, будто катили частички неба, а у берегов они менялись, вбирая краски лотосов, кустарников и трав. Им принадлежал даже прибрежный ил. А вдали лазурными озерцами проплывали поля цветущего льна.

Только теперь я ощутил, насколько я раскис и размяк в этом мрачном, суровом и нездоровом месте, в этом гнилом узилище. Плывя по божественной реке, пьяный от вольного воздуха, я чувствовал себя свободным, счастливым, и к тому же впервые после прочтения ее письма – пусть даже передышка будет недолгой – я больше не думал о Нуре.

Иногда вдалеке проплывали игольчатые силуэты пальм, тонкие тростинки, увенчанные звездой. Селяне неспешно гнали с пастбищ ослов, груженных снопами, а величественные женщины с благородной осанкой, стройные и сильные, возвращались с реки к домам, удерживая на голове кувшин с водой.

Меня взволновала сладостная музыка: мелодия колодезных журавлей. За несколько веков их песенка изменилась не больше, чем движения человека, достающего воду с помощью этого рычажного механизма. Дерево поскрипывало, полуобнаженная фигура наклонялась, разгибалась, разворачивала шест, снабженный черпаком, и распределяла воду на пшеницу, ячмень и люцерну. Здесь, на низком берегу, журавль оставался простым; а на холмистом он усложнился: несколько механизмов тянулись вверх по холму, первый забирал воду из реки, второй – из водоема, наполненного первым, третий – из водоема второго, и дальше она отправлялась в поля. Эти качавшие воду тощие журавли казались гигантскими насекомыми, огромными кузнечиками с медленными скрипучими усердными усиками, они следовали друг за дружкой, насколько хватало глаз.

Все чаще попадались деревни. Люди жили рядом с козами и баранами в простых приземистых хижинах из глины, высушенной на солнце. По берегам, заливисто смеясь, брызгалась голая ребятня с бирюзовой жемчужиной на шее, хранившей от дурного глаза. Безучастно стояли в воде толстые буйволы.

Потянулись крупные постройки. Напротив одной из них я пристал к берегу, измученный голодом и жаждой; то был некий храм из охристого камня, со стройными колоннами карминового, оливкового и бирюзового цвета.

Я поднялся на семь ступеней и вошел в приятный торжественный сумрак, обрамленный плотным строем колонн, колоссальных каменных стволов папируса, возносившихся к лазурному потолку, усеянному звездами. Я проскользнул мимо хмурых охранников при входе и шел из галереи в галерею по плиткам, которые отзывались моим шагам, тогда как массивные стены гасили звуки извне. В конце последней галереи путь мне преградили жрецы и не пропустили в главный зал.

Какая муха меня укусила? Мне следовало развернуться и поискать пропитания за пределами храма; вместо этого, несмотря на препятствия и запреты, я встал перед письменами, выбитыми на известняковых плитах, и стал приноравливаться к полутьме, желая узнать, кому этот храм посвящен.

Разбирая иероглифы, я был поражен: здесь почитали Осириса. Из прочитанных отрывков я понял, что Осирис принес людям надежду на жизнь после смерти. Воскресая, он открыл новое измерение существования: смерть – это не конец; жизнь не оканчивается смертью, но меняет форму; когда человек угасает, он завершает данный цикл, чтобы начать следующий. Чтобы преодолеть порог и обеспечить возрождение на следующей стадии, лучше всего внять совету Исиды: мумифицировать покойника, поместив его в саркофаг, защитить от порчи его члены, плоть и внутренности, а затем вооружиться терпением. Ведь люди сродни растениям: после расцвета они увядают и возвращаются в землю для последующего возрождения.

Ошарашенный этими открытиями, я покинул святилище и присоединился к кучке людей, что-то жевавших под сенью акаций. В перегретом воздухе стоял звон мошкары, а птичий гомон с приближением полудня притих.

Я жевал финики и участвовал в общей беседе. Десяток окружавших меня мужчин и женщин совершали паломничество, чтобы снискать милость Осириса.

– Зачем вам это? – спросил я их.

– Осирис ведает входом в Дуат, – отвечала дородная женщина.

– Что это значит?

– Он решает, принять ли нас в свое царство или нет.

– Дуат?

– Загробный мир. Плодородные земли, вечно орошаемые. Ты откуда?

– А почему Осирис может отказать?

Женщина пожала плечами, удивленная моей наивностью.

– Он оценивает души. Мы предстаем пред судом, а он главный судья. Перед лицом сорока двух помощников он извлекает наше сердце и кладет его на весы. Если наше сердце легче пера Маат, богини истины, Осирис продолжает испытание. Мы убеждаем его, что не нарушали никаких запретов, что остались чисты. Мы заявляем: «Я сказал правду, я чист, я достиг совершенства, я помог страждущему, дал хлеба голодному, одежды бедняку в рубище, гроб безродному».

– А если кто солжет?

Они смущенно опустили голову. Мужчина с рябым лицом проговорил вполголоса:

– Мы загодя совершаем паломничества к Осирису, поскольку лишь те, кто ему поклонялись, заслуживают его внимания. Затем произносим определенные слова, читаем молитвы. Дабы снискать милость Осириса, можно также перечислить его имена: «Осирис Ун-нефер, Осирис живой, Осирис владыка жизни, Осирис владыка мира, Осирис хранитель зерна, Осирис владыка вечности, Осирис хранитель берегов, Осирис властитель, Осирис в небе, Осирис под землей…»

Я отошел подальше от этого благочестивца, боящегося упустить какое-нибудь из имен бога.

Отчалив и выведя лодчонку на стрежень, я начал лучше понимать, о чем писала Нура в своем послании: наше приключение переросло в легенду, и, что еще серьезнее, эта легенда породила религию. До сих пор боги и богини были подчинены ходу времени, но теперь люди впервые заговорили о бессмертном боге и стали рассуждали о потусторонней жизни с уверенностью.

В краях моего детства после кончины душа переселялась в новую оболочку, воплощаясь в синицу, медведя, дерево или скалу… Это было первым шагом к окончательному исчезновению, душевные особенности не сохранялись вечно: воспоминания, достоинства и недостатки с каждым новым метемпсихозом угасали. Не только наше тело разлагалось в гумусе и служило пищей молодым организмам, распадалась и наша душа. Речь скорее шла о рециркуляции, чем об увековечении.

В Стране Кротких вод, в Кише и Бавеле, люди посмертно истаивали в серые пылевидные тени, а те в конце концов рассеивались – кроме бедняг, коим не посчастливилось быть захороненными как подобает: эти не признанные смертью, неприбранные отщепенцы, терзаемые злобными демонами, валялись на улицах. Но большинство людей разделяли представление об обретенном посмертно мире, а редкие случаи бессмертия считались несчастьем.

В Египте было совсем иначе: захоронение тела не означало его исчезновения, но готовило к переходу в другой мир; в теле переносилась душа, и жизнь продолжалась.

Но не покоился ли этот символ веры на недоразумении? Может, прибрежные жители приукрасили нашу с Нурой историю, приспособив ее для своих религиозных нужд? Да, нам выпала счастливая доля, мы бессмертны, но знаем лучше всех, что остальные смертны. Кажется, мы их обольстили иллюзией? Следует ли нам считать себя виновными в том, что случилось это противоестественное обобщение?

Однако тягу к посмертной жизни внушили им вовсе не мы. Напротив. Жители Нила желали ее так страстно, что ухватились за нашу историю и окружили ее чудесным ореолом. Они просто воспользовались случаем. Мы с Нурой не виноваты!

Вечерело. Вокруг меня движение по божественной реке оживилось. По количеству перевозивших товары фелук, по веренице роскошных домов, по клубящимся тучам голубей я понял, что приближаюсь к городу.

Внезапно путь мне преградило препятствие. Длинная красная ладья, оснащенная не только множеством парусов, но и рядами весел по каждую сторону – слаженное движение последних придавало судну сходство с гигантской сороконожкой. На палубе, невзирая на ветер и качку, уверенно стоял стройный человек с точеным профилем, увенчанный странным белым головным убором, возвышавшимся над красной короной; он жадно всматривался в закатное зарево умирающего дня, чутко и умиротворенно впивая оранжевые лучи солнца – так греются у очага. Магия сумерек все окрашивала в янтарь – солнце, судно, паруса и пассажира в богатом облачении; с горизонта текло золото и осеняло волнистым великолепием все, что стремилось ему навстречу.

Рядом с моей лодчонкой покачивался рыбачий челнок; заметив мое ошеломление, его хозяин шепнул мне:

– Это фараон!

Ну и зрелище! Согласно текстам, по которым я изучал вместе с писцом иероглифическое письмо, фараон был потомком бога Ра.

Рыбак тронул меня за руку и указал вдаль.

– Он отправился посетить свою гробницу.

Я увидел необычную треугольную постройку немыслимых размеров, гору правильной геометрической формы, тоже залитую закатным золотом. Эта усыпальница была самой странной, нелепой и невероятной из всех, что мне довелось повидать.

Часть вторая. В лапах Сфинкса

Интермеццо

Счастье мимолетно, упускать его нельзя.

Ноам пытался его ухватить. Прогноз погоды был на его стороне. Могло показаться, что свет – изобретение скандинавского июня: компенсируя недостаток солнца большую часть года, он победоносно обрушивается на вас – яркий, восторженный, почти невыносимый. Он расточает хмель, от которого мошкара веселится напропалую, птицы голосят во все горло, рыбы поднимаются к поверхности погреть чешую, люди танцуют и пьют пиво.

А Ноаму, заплутавшему в лабиринте своих мыслей, это было не в радость. Какая досада! Казалось бы, все располагало к наслаждению: то и дело на него внимательно взглядывала Нура, она была в легком платье, с бокалом фруктового сока; каждая улыбка Бритты казалась ему подарком издалёка, блаженной передышкой; за ними расстилалась лазурная скатерть без единой складки – озеро Сильян, так напоминавшее пейзажи его детства. Панорама была окрашена в три цвета: синева вод, зелень деревьев, красный цвет крыш – а небо ушло в белизну летней дымки. На галечном пляже вдоль всего деревянного пирса стройные молодые люди подставляли солнцу бледные руки и ноги, изнеженные зимней одеждой. В прибрежном кафе пожилые пары делали осторожные шаги танго. Царило всеобщее согласие. Человечество больше не воевало со стихией, оно ее почитало, доверяло ей. Все стало игрой, соучастием, радостью.

Ноама изводили жуткие картины прошлого, они всплыли в памяти, после того как байкер в маске бросился на Бритту: Сет, удары Сета, наносимые Сетом раны, его безучастный жесткий взгляд, окаменевшее сердце. Так и маячил его страшный силуэт с мордой трубкозуба. Эти настороженные уши, заостренная физиономия, удлиненный глаз, раздвоенный хвост, этот лук и стрелы неотступно вертелись в его черепной коробке. Что за наваждение? По прошествии стольких тысячелетий этим жутким чертам следовало бы уже померкнуть в его сознании. Тем более что до сих пор его здоровая психика освобождалась от травмирующих воздействий.

Ноам встряхнулся, плеснул себе помрольского вина. Террорист в закрытом шлеме взорвал шкатулку воспоминаний: ненависть, месть и жестокость сталкивались, набрасывались на Ноама. Дерек отправил наемника для нападения на Бритту. Только на нее? Возможно, этот монстр чувствовал, что Нура где-то поблизости, а может, с ней и Ноам?

Он глотнул вина, и аромат на миг приглушил тревогу. Какое чудо! Вспоминая крепкие, мутные, невыразительные напитки, которые он поглощал в течение долгих веков, Ноам благословил время, когда этот нектар из Бордо достиг Швеции.

Свен вышел из озера, отряхнулся, попрыгал с ноги на ногу, чтобы вытряхнуть из ушей последние капли, подошел к компании. Крошечные облегающие плавки, на грани приличия, резко контрастировали с его обычной одеждой и были далеки от нынешней моды, ибо она предписывала купальщикам напяливать широкие длинные трусы, которые пузырятся и стоят колом. Ноама его возвращение не обрадовало. Теперь он знал, что у этого антиглобалиста под одеждой: стройное сухопарое тело с выпуклыми мускулами, эффектно подчеркнутыми светлым пушком. Свен был красив, и об этом не подозревал, что делало его неотразимым. При виде его жена и дочь так и засияли. Ноам обозлился.

Свен устроился рядом с ними. Он был в восторге от своего заплыва кролем.

– Бодрит! При семнадцати градусах хочешь не хочешь, а плывешь!

Он выпалил это в лицо Ноаму, будто тот должен немедленно броситься в воду, потом повернулся к Бритте:

– Нырнем в морские глубины?

– Нырнем в озерные, папа!

Отец с дочерью ударили по рукам, понимая друг друга с полуслова. И пошли брать напрокат гидрокостюмы, ласты и баллоны.

Как только они скрылись, Нура посмотрела Ноаму в глаза и прошептала:

– Ты его ненавидишь, да?

– Ну что ты! Он… очень… представительный.

Она рассмеялась.

– Ты бы хотел этого не знать?

– Когда узнаёшь, становится тяжко.

Она склонилась к нему.

– Он прекрасный любовник. Неторопливый. Нежный. Женственный до той минуты, пока не докажет, что он в полном смысле мужчина.

Ноам закрыл глаза. Это признание было ему как кость в горле. Что за игру затеяла Нура? Он в лоб спросил:

– Нура, кто родители Бритты?

– Свен и я.

Она протянула Ноаму свой телефон.

– Вот фотографии моих родов.

Не глядя на них, Ноам усмехнулся:

– Ты не впервые устраиваешь подобную инсценировку. Помнишь, с Авраамом…

– Но посмотри: либо я мать Бритты, либо мне причитается «Оскар» за режиссуру.

На экране замелькали снимки, жесткие, точные, достоверные, не допускавшие никакого сомнения. Нура удовлетворенно забрала телефон.

– Как ты?.. – начал было Ноам.

Его оборвали крики, донесшиеся из-за торговых палаток. Отдыхающие тревожно завертели головами.

Ноам и Нура вскочили, подхлестнутые одним и тем же страхом. Они бежали, огибая бювет, магазин пляжных принадлежностей, ангар с сапбордами, и мчались к перекрестку, откуда неслись вопли, плач и причитания. И чем они были ближе, тем больше боялись того, что им предстоит увидеть.

Бритта лежала в канаве. Она была в крови, руки и ноги неестественно раскинуты.

Возле дочери, находящейся в бессознательном состоянии, на коленях рыдал Свен:

– Этот байкер… влетел на полной скорости! Сбил ее! Она упала. Мерзавец совсем озверел и еще несколько раз бросился на нее… Я подскочил, а она уже без сознания.

Ноам подбежал, склонившись над Бриттой, он различил слабое дыхание.

– Она еще жива…

Родители судорожно выдохнули; это был вздох облегчения, и Ноам удержался, не закончив фразу: «но ее раны несовместимы с жизнью».

* * *

Мир раскололся надвое: мир внутри больницы и мир вне ее стен.

Внешний мир кипел возмущением. Новость облетела планету, и все массмедиа хором кинулись обличать покушение на икону, которую внезапный статус жертвы оградил от всякой критики. Посвященные Бритте репортажи, специальные документальные передачи наперебой расхваливали ее не по годам развитый ум, ее речи, твердость, неподкупность и непреклонность. До сих пор зыбкая популярность девочки маячила в пене злободневных волнений, теперь же она обрела исторический размах. Внезапное несчастье превратило ее жизнь в судьбу. В редкие моменты, когда Ноаму и Нуре доводилось включить телевизор или радио, заглянуть в газеты, они замечали ореол легенды, который начинал светиться вокруг Бритты, и вспоминали о своей давнишней знакомой пастушке, Жанне д’Арк: эта юная девушка, получив откровение свыше, возглавила армию, чтобы изгнать из Франции англичан.

А в больнице все застыло. Полицейские тщательно осматривали на входе посетителей, проверяли бейджи санитаров, охраняли палату Бритты и весь этаж, но вся эта бдительность ничуть не упрощала задачи, стоявшие перед командой медиков. Бритту держали в состоянии искусственной комы, операции шли одна за другой, но ухудшение ее состояния требовало все новых и новых вмешательств. Количество разрывов уменьшилось, раны зарубцевались, кровотечение было остановлено, однако прогноз оставался сомнительным: некоторые органы – печень, почки, селезенка – были разорваны или раздавлены. Свен и Нура предлагали отдать на трансплантацию свои органы, но слишком ослабленный организм девочки не выдержал бы трансплантации.

Во внешнем мире Бритту уже похоронили. В больнице сражение за ее жизнь продолжалось.

Ноам унял ревность к Свену и гнев на Нуру. Он стал их сообщником.

В этом исключительно серьезном случае его талант целителя оказался бессилен. Но в силу темперамента Ноам не мог сидеть сложа руки, и потому, оставаясь зачастую один, он днями и ночами знакомился с последними медицинскими достижениями. Свой тысячелетний опыт он хотел обогатить новейшими знаниями.

Ему, несмотря на живость ума, трудно их усвоить. Его ошарашивало ускорение прогресса науки. В прежние времена для подтверждения гипотезы важна была продолжительность ее испытания, и, пока делался маленький шаг, сменялись поколения. Нынешняя наука развивалась молниеносно, получая за несколько лет результаты, на которые раньше уходили века.

Еще у него складывалось впечатление, будто прогресс стал в некотором роде автономным. Не важно, кто и как ищет! Прогресс отделился от личности исследователя и неумолимо двигался вперед. Если данная лаборатория в Лондоне не совершит определенного прорыва, то в работу впрягутся лаборатории Токио, Детройта, Штутгарта или Пекина. Наука освобождалась от ученого, усиливалась обезличиванием. Она полагалась уже не на исключительную гениальность, а на упорство конкурирующих коллективов.

Ноам не мог вынести бездействия и жадно впитывал новую информацию. От больничных новостей ему становилось совсем тошно.

В то утро главный врач доктор Густафсон пригласил Свена и Нуру в сопровождении Ноама к себе в кабинет, расположенный в конце белого чистого коридора, сдобренного для повышения тонуса мандариновым ароматом. Доктор был высок ростом, но усталость согнула его и сгорбила. Все уселись. Заговорил доктор не сразу:

– Малышка не сможет выжить с поврежденными почками, печенью и селезенкой. Едва ли стоит пытаться предпринять одну или несколько трансплантаций. Да и в каком порядке? Даже если предположить, что состояние пациентки это позволит, что ее организм выдержит шок, потребовалось бы несколько доноров, что увеличит риски отторжения. Мы уперлись в стену. Выхода я не вижу.

Лица Нуры и Свена побелели. В их отчаянной бледности были и безысходность, и протест: «Вот пустой итог наших надежд, вовсе не за него мы сражались, вовсе не такой исход виделся нам перед лицом каждой неудачи и помогал одолеть усталость и отчаяние! Так зачем? Все наши усилия оказались напрасными!»

Ноам поднял голову и сказал:

– Возможно, у меня есть решение.

1

Я был взбешен! Я превратился в сплошной комок гнева. Со дня моего появления в военной столице ярость кипела во мне и отравляла всякую радость.

Но Мемфис, сердце Египта, привлекал путешественников, прожигателей жизни, мечтателей и торговцев – их пленяло изобилие, удовольствия здешней жизни и величие архитектуры. Плотная сеть бесконечных лабиринтов напоминала изысканный спелый плод, аромат которого струится по улочкам и щекочет раздутые ноздри: ладан и мирра в храмах, запахи растущих возле домов ракитника, стиракса и резеды, текущая от прачечных мостков травяная свежесть, благостные флюиды высаженных на террасах жасмина и мяты, благовония проходящих по улицам модников и жрецов, манящий дух медовой выпечки, душное тепло наполненных зерном амбаров, едкий дым очагов, дымок топленого жира, кислый душок пива, а под этим пестрым букетом еще тяжелые вздохи Нила и неизменное дыхание пустыни.

И все же я проклинал Мемфис. Его великолепие лишь раздражало меня, чары города меня бесили. Я метался по веселым цветущим людным улицам и ворчал про себя, глядя на пеструю толпу: «Как вы смеете беззаботно разгуливать?» – бормотал при виде громадных храмов: «Зачем?» – брюзжал, разглядывая умопомрачительных колоссов из розового гранита: «Какое зазнайство!» Даже когда на моем пути высились святилища не меньше бавельских, я не поддавался удивлению. Как ни любознателен я был от природы, тут при виде чудес я то и дело хмурился.

Меня снедало возмущение. Я был недоволен, пресыщен и оскорблен, я был разлучен с самим собою… Ноам в Мемфисе оказался чужим не только этому городу, но и себе.

Гонимый необъяснимым бешенством, я до рассвета скитался по улицам и решил найти себе здесь какое-то пристанище. Постоялых дворов на любой вкус и кошелек было с избытком; я их облазил и всякий раз находил повод для недовольства: обшарпанность, мерзкая рожа хозяина, детские вопли, близость хлева, кабака, оружейной мастерской. Так я доплелся до городских ворот, за которыми лежала пустыня, и на закате покинул город.

Теплый ветер чуть шевелил листья пальм.

При ослепительном серебряном свете луны я миновал оживленные предместья, пересек заросли колючего кустарника и вышел к унылым пустынным просторам, где случайные встречи нежелательны.

Меня привлек странный силуэт на горизонте. Сначала мне показалось, что это холм, но по мере приближения я различил гигантский силуэт лежащей кошки.

То был Сфинкс. Смягченные тьмой контуры статуи выявляли существо с туловом льва и головой человека. Мне никогда не доводилось видеть такого колосса. На меня взирали его огромные глаза. Они невозмутимо следовали за каждым моим движением, пока я не встал прямо напротив.

Я пристально смотрел на него. Он – на меня.

О чем он думал?

Внезапно на меня снизошел покой.

Казалось, Сфинкс все знает, все понимает и все предвидит, хотя его сомкнутые уста давали понять, что он не вымолвит ни слова. Тайные размышления, сокрытые этой маской, исходили извне или даже из другого мира.

Задрав голову, стоял я меж округлых лап Сфинкса – крошечный рядом с ним, былинка у подножия пальмы – и беседовал с ним. Я задавал ему вопросы, его молчание было мне ответом, утешительное молчание, которым он облагал окрестные дюны, пустыню и спустившиеся к его хребту звезды.

Его умиротворенный взор меня очистил, я ему покорился. Я ощутил суетность своего бунта, безумств и вспышек недовольства; мое уныние – столь же жалкое, как и моя фигурка рядом с этой махиной, – развеялось.

Мы пристально смотрели друг на друга.

Он казался мне то львом, то человеком. Из-под боковых полотнищ его немеса чуть виднелись уши. Миролюбивый лик воплощал хищника, который никогда не взревет, существо, которое никогда не вскочит на ноги. Он был на рубеже, на границе. На грани между человеком и зверем. Между божеством и камнем. Между естественным и сверхъестественным. Между бытием и небытием. Между смыслом и не поддающимся осмыслению. О чем говорил этот лик, то ли с улыбкой, то ли с безразличием? Ни о чем – и о многом. Можно ли было назвать его невыразительным? Скорее, он выражал бесконечно многое.

Его двойственность пленяла, она пронизывала и землю, и небесный свод: я не знал, царила ли эта ослепительная луна над теплой ночью или над печальной зарей и пребываю ли я в прошлом, в настоящем или в будущем. Время застыло. Всю пустыню до самых ее зыбких окраин накрыла вечность.

Тут я понял, чем одарил меня Сфинкс: покоем, который нисходит лишь на того, кто прикоснулся к подлинной тайне. Сфинкс приобщил меня к важнейшей из загадок: загадке бытия. Почему я? Почему мы? Почему эта планета? Почему есть нечто, кроме пустоты? Сфинкс отвечал: «Есть!» Он свидетельствовал. Зачарованный и чарующий, он лежал в недвижном упоении абсолютного присутствия здесь и сейчас, чистого утверждения жизни.

Я получил подтверждение того, что эта странная аудиенция подарила мне немного безмятежности: сраженный усталостью, я свернулся на песке между Сфинксовых лап и уснул.

Утром мой гнев вспыхнул с новой силой. Я вскочил как ужаленный и бросился в сторонку облегчиться. Я мчался с набухшим членом наперевес, чтобы не обмочиться раньше времени, и краем глаза поглядывал на физиономию Сфинкса; стало понятно, что при свете дня его авторитет поубавился: обнаружилась кричащая раскраска великана и пустые глазницы, прежде скрытые ночной тьмой. Солнце вывело эту помесь на чистую воду, гибрид оказался кичливым размалеванным идолом. Ночью его благосклонная аура покорила меня, но утром я взирал на эту груду крашеного камня с превосходством.

Я повернул обратно к Мемфису. Солнечный свет поведал мне, что печальная пустошь, которую я пересек накануне, была отведена под могилы, бедные и богатые; покойные горожане укрылись под землей, и городская суета уже не могла потревожить их сон. Кучка работников рыла новую могилу, и скорбная семья стояла подле спеленутого тела. На скрещении тропинок валялся дохлый шакал, обсиженный мухами, и исходившая от него вонь напомнила мне, что я давно не мылся.

Скорее, скорее к Нилу!

Не доходя до городских ворот, я забрался в кусты на задах каких-то невзрачных построек, разделся под пальмами, прошел сквозь заросли тростника и окунулся в воду.

Под безупречно синим небом Нил еще дремал. Вдали вверх и вниз по течению скользили барки. По берегам горожане предавались неторопливому и тщательному омовению.

Неподалеку от меня медленно входил в реку обнаженный юноша. Он был восхитителен. Нечасто доводилось мне видеть столь идеальную мужскую красоту: нежные широкие плечи, узкая сильная талия, округлые бедра и ягодицы – то было спокойное изящество прекрасного египтянина, какие изображены на стенах храмов и дворцов. Его матовая, чуть золотистая кожа была столь совершенна, что я уподобил ее творению кисти большого мастера. Чувственные полные губы оживляли благородный профиль с чертами редкой чистоты. Он шел вперед бесстрастно и беспечно. Его чуть прикрытые, мечтательные удлиненные глаза были обращены к восходящему солнцу и впитывали его мягкий свет. Он ни на что не смотрел, но позволял смотреть на себя – светилу, реке и воздуху. Не ведая высокомерия, он просто знал, что хорош собой, упивался этим и наслаждался, даруя миру свою красоту. Войдя в воду до пупка, подчеркнутого треугольником темного пушка, он развязал узел волос на затылке, встряхнул головой и рассыпал темные шелковистые волосы. Облегченно вздохнул, будто снял последнюю одежду, без единого брызга скользнул в реку и неторопливо поплыл в единении с водой, растворяясь в ней.

Пока я мылся, меня вновь охватило смятение. Что делать? Где? Зачем? Я не только не понимал, как устроено это общество, но и не испытывал ни малейшего желания в него вписаться. Зачем мне его завоевывать, если оно мне безразлично?

Я еще плескался, когда юноша вышел из воды поблизости от меня.

– Здравствуй, меня зовут Пакен, – прозвучал мелодичный голос.

Он прошел мимо, ступил на берег, мелькнули его стройные икры, и он скрылся в кустах.

Он ко мне обратился? Он обратился ко мне? Но он не замедлил шага, не взглянул в мою сторону, не дождался ответа. Исчез с полным безразличием. Я растерянно подумал, что прозвучавшие слова – игра моего воображения…

И я устремился в Мемфис Великолепный. Прислушиваясь к пульсу этого города, я определил положение своего недуга: он находился не в Мемфисе, а гнездился во мне самом. Нура лишила меня смысла существования: стремиться к ней. Жить вдали от нее, не знать, каким воздухом она дышит и куда направляется? Не пытаться ее отыскать, не обращать к ней своих мыслей, не посвящать своих действий? Таково ее требование. И зачем было покидать священный остров! Здесь или там, какая разница. Я лишен ориентира, мне не избавиться от тоски. Конечно, я мог убежать, но любое место назначения отныне для меня опустело…

Я застыл в изумлении: по главной улице Мемфиса возвращались с обхода дозорные, они двигались верхом на лошадях. Я глазам не поверил. Лошади? Во времена моего детства эти гордые выносливые дикие животные никогда не приближались к нашему племени, да и мы к ним не приближались. Нам и в голову не приходило, что с ними можно ужиться. Смельчаки иногда охотились на эту дичь, особенно на пороге зимы, ведь лошадиная туша давала изрядный запас мяса; отловить лошадь было непросто, и ее сразу забивали: охотников пугал ее огромный вес и пылкий норов, громкое ржание, нервные поджилки и страшные копыта. На моей памяти только Охотницы из Пещеры, жившие по своим законам, пытались их приручить[27].

Кортеж приближался. Я отшатнулся. Меня напугал сухой и звучный грохот копыт по единственной мощеной главной улице; они цокали, стучали, молотили. Темные зрачки строптиво мерцали, с морд срывались клочья пены, и я отпрянул в страхе, как бы этих чудовищ не швырнуло в мою сторону.

Дозорные восседали на массивных крупах, ноги раскачивались в пустоте, в руках они сжимали веревку со скользящей петлей, уходящую под грудь гигантского четвероногого; когда требовалось остановиться, этой веревкой сдавливали шею животного, провоцируя удушье. Чтобы направить лошадь, постукивали ей палочкой по голове, но не с той стороны, куда надо свернуть, а с противоположной. Такое укрощение казалось мне ненадежным. А что, если животное вдруг догадается, что оно гораздо сильнее всадника? На лицах уличных зевак я заметил подобное недоверие и понял, что миссия этой кавалькады – запугивание народа, демонстрация нерушимой власти, что весьма благотворно для поддержания общественного порядка.

После этой интермедии мое настроение, и без того мрачное, лишь ухудшилось. Как я ни старался осмыслить и обозначить свое отчаяние, оно оставалось незыблемым. Но мой характер не позволял мне подолгу предаваться печали, и она превратилась в озлобление. Я не мог от него избавиться до вечера. Ничто не могло меня развлечь: ни роскошные кварталы, ни религиозные – светлые, просторные, симметричные, отлично проложенные по чертежу архитектора, одобренному фараоном; ни простонародные кварталы, застроенные как попало и представлявшие живописное сплетение узких кривых улочек, куда не проникал солнечный свет. Торговцы расселялись по улицам в соответствии с их товаром: тут горшечники, обувщики и краснодеревщики, там вышивальщики, стекольщики и оружейники, еще дальше продавцы плетеных циновок. Я презрительно оглядывал их крошечные жалкие лавчонки, но если бы передо мной тянулись ровные изобильные ряды дорогого товара, я не меньше насмехался бы и над ними.

В сумерках я покинул Мемфис и углубился в пустыню. Поднялся ночной бриз. Конечно, я направился к холму, похожему на лежащую собаку.

Сфинкс встретил меня легкой улыбкой. При серебряном лунном свете он уплотнился, подобрался, сосредоточился, он был дружелюбен и расположен к диалогу.

– Что мне делать? – бесцеремонно спросил я.

Некоторое время у него ушло на то, чтобы погасить своей каменной массой внезапность моего вопроса, после чего я услышал прозвучавший в моей черепной коробке ответ:

– Кто мешает тебе любить Нуру?

– Дерек!

– Ну так займись Дереком.

Я застыл с открытым ртом. Заняться Дереком? Хоть я и понял, на что намекает Сфинкс, мне нужно было освоиться с этой мыслью.

– Заняться Дереком, – пробормотал я, – то есть…

– Нейтрализовать его.

– Но он бессмертен.

– Нейтрализовать – значит убить не окончательно, а на некоторое время. Провести эксперимент с медленным возрождением, ты же понимаешь, о чем я. Если ты заставишь Дерека восстанавливаться долго и трудно, в твоем распоряжении будут несколько веков с Нурой.

– Да, понимаю…

– Раз Дерек похищает у тебя Нуру, похить Дерека.

Сфинкс замолчал, а я погрузился в напряженные размышления. Я стоял, опустив голову, сердце бешено колотилось, ладони вспотели. Вывести Дерека из игры? Нашинковать его помельче, чтобы отсрочка была побольше? А Нура согласится? Если она любит меня не на словах, то простит меня и обрадуется. И мы будем вместе, и никто нас не разлучит. Любовь сильнее смерти, сильнее злой судьбы…

Я решил: я уничтожу Дерека.

Я вскинул голову. Сфинкс[28] был доволен моим решением и смотрел на меня благосклонно.

Обретя точку опоры и смысл жизни, я свернулся калачиком у Сфинксовых лап и уснул.

Назавтра я по-прежнему кипел гневом, но старался повернуть его в нужное русло: направить к своей цели и использовать как источник энергии. Я проснулся вместе с солнцем, которое, не затрудняя себя прологом, мгновенно вспыхнуло на горизонте, и долго ходил в раздумьях вокруг Сфинкса. Сначала найти Дерека. Потом его казнить. И наконец, отыскать Нуру. Я уже томился в ожидании третьего этапа…

Но где искать Дерека, кому он отравляет жизнь? Вернулся ли он в Страну Кротких вод? Это казалось мне невероятным после полного крушения его царства в Бавеле. Я уже не представлял себе его главарем кочевников, скрывался ли он под именем Сета или иным, поскольку рядом с новой цивилизацией, расцветшей на берегах Нила, пустыня утратила свою привлекательность. Возможно, он обретается где-то неподалеку, набирая силу и обрастая богатством, в Египте, а может, даже и в Мемфисе, столице двух царств. Во мне крепла убежденность, что вскоре я его выслежу.

Прежде чем отправиться в город, я спустился к реке помыться. Под кобальтовым небом белые паруса казались птицами, расправившими крылья. Когда я сложил одежду на камень и начал спускаться сквозь тростники, передо мной возник вчерашний красавец, все такой же невозмутимый; он выходил из Нила, отбрасывая капли воды, будто ненужный шлейф. Струйки стекали по торсу, подчеркивали его стать, абрис плеч и груди, узкие бедра, нежную линию живота. Он уверенно поднимался к берегу с легкой и спокойной торжественностью, будто земля распласталась перед ним, превратившись в удобный пандус. Его таз чувственно покачивался, но женственности в том не было. Все в его манере держаться говорило: «Да, я великолепен», но это было утверждением очевидности, а не бахвальством.

Он шел ко мне, не обращая на меня никакого внимания. Вчера я обманулся: мне послышалось, будто он меня поприветствовал и представился Пакеном. Ожидая, пока он пройдет мимо, я прищурился и отвел глаза.

В последний момент он коснулся меня плечом. Я вскинул на него глаза и успел заметить, как он мне подмигнул. Я развернулся, но увидел, что он невозмутимо и отрешенно продолжил свой путь и скрылся в кустах.

Мне снова померещилось? Невероятно… Один раз, но не два же! Его глаза блеснули любопытством. Он подмигнул? Он ведь мне подмигнул? Ну нет, мне снова показалось. Какая неловкость! Этот парень отвлекал меня, я не желал о нем думать. Да и что он мне! Меня смущало мое смущение. Меня поразила его красота, но досадно мне было не из-за нее. Задела меня скорее его задорная самоуверенность и непререкаемая чувственность, эта аура плотской дерзости и сладострастия, излучаемая им. Как большинство мужчин, я замечал мужскую красоту, подчас любовался ею, но она меня не притягивала. Меня никогда не искушало мужское тело. На сей раз, хоть я и остался холоден, его пантомима бесцеремонного обольщения с эротическим душком меня сконфузила.

«Дерек! Не отвлекайся, думай о Дереке!»

Звук этого имени мигом вышвырнул красавчика-пловца из моего сознания, и я быстро закончил омовение.

Едва я миновал городские ворота, как попал в самую гущу толпы. Переполненные улицы пестрели всеми оттенками кожи, от молочно-белых до бронзовых и иссиня-черных, и всеми расцветками нарядов, тут были и жители Мемфиса в светлых и неброских одеждах, и чужестранцы в пестром платье, и солдаты в сверкающей униформе, и жрецы в шитых золотом нарамниках, и бедняки в блеклых набедренных повязках. Я смотрел на горожан: они быстро двигались, не задевая друг друга локтями; никто ни на кого не заглядывался, тем более на незнакомцев, все занимались своим делом; все знали, куда они идут, – все, кроме меня.

Бродя по улицам, я вынашивал план действий. Мне следовало наладить связи, чтобы узнать, кто в городе имеет власть или состояние, кто тут правит бал: несомненно, среди них должен быть и Дерек.

Я остановился перед святилищем бога Птаха. Праздные прогулки среди бегущей толпы не помогут мне влиться в общество, я останусь на его обочине. Как в него проникнуть? Конечно, я мог прибегнуть к своему дару целителя, как и прежде: никакое занятие не пронизывает лучше все этажи общества; но эта возможность меня угнетала. Если я снова примусь лечить, я снова буду привязываться к пациентам, втягиваться в их горести, бороться с несправедливостью, разоблачать безобразия, изнашивать тело и душу, постоянно сталкиваться с болью, накапливать больше поражений, чем побед, бесконечно закрывать глаза умершим, слышать во сне предсмертные крики. Нет, ни за что не стану мемфисским целителем!

Я умирал от голода. За последние два дня я сжевал несколько травинок. Но как причудливо изменился мир! Теперь невозможно просто жить на лоне природы, ведь отныне поля, луга, овцы, козы и быки принадлежат земледельцам. Если хочешь выжить, заимей свою ячейку в этом огромном улье. Медлить нельзя. Скорее, скорее занять какое-то положение, иначе мне ни одеться, ни обуться, ни добыть пропитания.

В полдень меня осенило: писец! Я продам свой талант писца. Не напрасно же меня обучал старик на комарином острове… Эта перспектива обрадовала меня и рассеяла хандру.

Но надежды скоро рухнули. Весь вечер все мои попытки заканчивались провалом: как только я понял, что в храмах писцы уже есть и ловить мне там нечего, я заметил, что меня не принимали там, где для меня была работа, и принимали там, где работы не было. В тех редких случаях, когда мне позволяли продемонстрировать свои познания, на меня смотрели с недоверием и спрашивали, в какой школе я учился, у кого работал и хмуро намекали, что рекомендации весьма желательны.

– Ну какой вы писец, у вас неподходящее лицо! – заявил директор арсенала, выпроваживая меня за дверь.

У меня сосало под ложечкой и во рту пересохло, когда я вернулся к святилищу Птаха. У входа гудел рой калек, они кидались к каждому входящему. Один безногий метнулся ко мне, упираясь в подпорки жилистыми обветренными руками.

– Отдай мне твои ноги! – крикнул он.

– Я не могу.

– Ну дай хоть что-нибудь. – И протянул руку к моей.

– У меня нет ничего, – со стыдом признался я и отвернулся.

В нескольких шагах была скамейка, и я без сил рухнул на нее. Беззубый старец умоляюще прошамкал:

– Дай мне твою доброту.

– Я не могу.

– Тогда докажи ее и дай что-нибудь.

На сей раз я не ответил и убрался от них подальше. Хитроумие, с которым страждущие формулировали свои просьбы, меня не возмутило – оно меня потрясло. Сколько отказов пришлось им проглотить, чтобы так отточить свою изворотливость? Нищета превратила их в затейников.

А мне удавалось прокормиться не лучше, чем этим нищим, да и то разве что подобрав с земли раздавленный фрукт или надкушенную лепешку. Меня ожидала собачья жизнь.

Вечерело. На медном горизонте обозначились стройные силуэты пальм. Жалкий и голодный, я покинул Мемфис, пересек бесконечное кладбище и потащился к Сфинксу.

Пожалел ли он меня? Он принял меня без единого слова и указал на мой отпечаток в песке, между своих лап. Я юркнул в него, чтобы поскорее забыть этот обманувший надежды день.

Утром меня разбудил острый голод, мне скрутило кишки, разыгралась мигрень. Чтобы обмануть его, я пытался заснуть, но лишь понапрасну крутился и вертелся с боку на бок под аккомпанемент урчания в животе.

Я поплелся нога за ногу, пробираясь между могил к берегу Нила. Не раздеваясь, я нагнулся и стал жадно пить в надежде, что, утолив жажду, я заглушу и голод.

Я стоял, склонившись над водной поверхностью, и тут по моей спине побарабанили чьи-то пальцы.

– Здравствуй, меня зовут Пакен.

Я обернулся.

Он внимательно смотрел на меня; сегодня на нем была туника, подпоясанная кожаным поясом с заклепками, на ногах красовались сандалии со шнуровкой.

– Что-то не так?

Его участие так контрастировало с прежним безразличием и было так кстати, что я размяк.

– Я голоден.

– Как мы все, – вздохнул он.

– Чуть больше. Я не ел три дня.

– Неужели? – нахмурившись, прошептал он.

Не помню, когда я чувствовал себя таким слабым и жалким. Еще позавчера во мне кипела ярость, но со вчерашнего дня перед лицом многих неудач мои жизненные силы иссякли.

Он протянул мне руку.

– Пойдем. Я знаю прекрасную кондитершу, приглашаю тебя.

Я вцепился ему в руку, ощутил ее живительное тепло и встал.

– Кстати, меня зовут Пакен. – Он произносил свое имя с восторгом, будто находил его достойным особого восхищения. – А тебя?

– Ноам.

Его брови взметнулись.

– Ноам? Никогда не слышал.

Я пожалел, что ответил искренне. Почему было не назваться каким-нибудь вымышленным именем, как раньше? Он промурлыкал:

– Ноам… Ноам… Ноам… Отлично подходит для того, что я тебе предложу.

– О чем ты?

– Потом узнаешь. Сначала тебе нужно подкормиться.

Пакен нырнул в душистую тьму хлебной лавки и крикнул хозяйке:

– Самое лучшее для моего друга!

Мы сели на скамейку у двери. Тотчас возникла маленькая усердная брюнетка с деревянным блюдом, полным пирожков, аппетитных с виду и наверняка дивных на вкус. Тут были и овальные, и витые пирожки, и трубочки, а пеклись они из муки с ореховым привкусом, которую делали из чуфы; кухарка разнообразила их начинкой из фиников, изюма, сыра или меда, а то присыпала сверху зернышками аниса, мака, тмина или фенхеля.

– Какие тебе больше нравятся? – ласково спросил Пакен, схватив треугольный пирожок с ягодами можжевельника, пока я уплетал все подряд. – Жареные или печеные?

Я торопился поскорее набить желудок и не знал, что отвечать. Он понял это, улыбнулся и сам ответил на свой вопрос:

– А я обожаю жареные. – Он выбрал еще один, с наслаждением его прожевал и добавил: – Ну, ешь, не буду тебе мешать.

Он прислонился к стене, обратив лицо к солнцу. Я для него больше не существовал, и это меня вполне устраивало, я мог набивать брюхо без зазрения совести.

Когда мое чавканье затихло, он открыл глаза и убедился, что я насытился.

– Ноам, я не буду приставать к тебе с расспросами, откуда ты родом, от чего бежишь, что пережил, не стану вызнавать подробности твоих злоключений. Мне достаточно того, что я и сам вижу: ты в нужде и не знаешь, как из нее выбраться. Это так? Скажи, да или нет?

– Да, – отвечал я, довольный, что избежал объяснений.

– У меня для тебя кое-что есть. Работа. – Он откинулся назад и задумался. – Ну, я сказал, работа… но вернее сказать… занятие.

Он разговаривал не столько со мной, сколько с собой, возражал себе, комментировал свои слова.

– Несомненно, занятие приятное… оно принесет хорошие плоды.

Он усмехнулся, и мне показалось, что он обо мне забыл. Его правая рука нащупала собранные в пучок черные блестящие волосы, убедилась, что они в полном порядке. Потом она занялась предплечьем левой руки, медленно и чувственно размяла его. Казалось, что для Пакена не было на свете ничего более упоительного, чем ласкать Пакена или ощущать ласки Пакена.

Он наклонился ко мне:

– Это мое.

– Что?

– Работа… это занятие…

Меня сбивала с толку его манера говорить намеками, странная прерывистость нашего общения, но я постарался откликнуться:

– Тебе это удается.

– Что ты имеешь в виду? – воскликнул он.

– Ты кажешься счастливым.

Он загадочно улыбнулся и потер верхнюю губу об нижнюю: казалось, он сам себя целует. Я завороженно наблюдал за его поведением, но меня тревожила чувственность, которую он во мне будил. Это меня смущало.

Он оглядел меня с головы до ног.

– Сегодня утром ты поздно пришел на берег Нила, и я помешал твоему омовению. Для того занятия, которое я тебе предлагаю, слишком чистым быть невозможно. Так что советую тебе вернуться к реке.

– Что бы хочешь сказать?

– Вернись и выкупайся. Ну и возьми с собой эту коробочку с древесной золой и почисти как следует зубы: отменное средство!

Он прислонился к стене, закрыл глаза, обратил лицо к солнцу, позаботившись о том, чтобы была освещена вся его нежная сильная шея. Он все еще был наедине с собой.

Я пошел вдоль берега, увидел свое прежнее место, разделся, сложил на камне одежду и окунулся в воду.

На сей раз я старательно растер кожу и почистил зубы, а затем вволю наплавался, расслабляясь в волнах, нежась в теплой воде и щурясь от утреннего солнца, мягко ласкавшего кожу. Мое сытое естество испытывало незамутненную радость жизни.

Я вернулся к зарослям тростника и увидел на берегу Пакена; он меня разглядывал.

– Ты красивый, – ровным голосом произнес он, почесал в затылке, будто взвешивая приговор, и подтвердил: – Ты красивый. Да.

И сами слова, и эта настойчивость привели меня в замешательство. Я высокомерно проворчал:

– К чему это замечание?

Он расхохотался. Меня все больше раздражала его манера общения, это навязывание своего ритма, эти двусмысленности.

Я вышел на берег и завертел головой в поисках своего камня.

– Где моя одежда?

– Хм… я ее забрал.

– Что?

– Не сердись. Она тоже нуждается в хорошей чистке.

– Ты надо мной смеешься! Я не останусь в таком виде…

Его взгляд еще раз прошелся по моему телу, задержался на члене.

– Конечно нет. – Он достал из-за спины мешок и бросил мне. – Лови. Я принес тебе свои вещи.

Этот жест погасил мое возмущение. В общем-то, думал я, одеваясь, если его манера поведения мне непонятна, в этом больше виноват я, чем он. Он с раннего утра возится со мной и пытается мне помочь. И я не имею права на него сердиться. Мне не в чем его упрекнуть ни за слова, ни за поступки. Но я плохо понимаю происходящее. Почему он мне помогает?

– Почему? – выпалил я, продолжая вслух свой внутренний монолог.

– Что почему? – удивился Пакен.

– Почему ты мне помогаешь?

Он пожал плечами и промолчал.

Надев тунику, ниспадавшую великолепными складками, обувшись в сандалии, обвязавшись расшитым поясом, я с признательной покорностью нацепил золотистые браслеты и колье из пестрых камней. Это облачение показалось мне слишком вызывающим: побрякушки сияли немыслимым блеском, туника со смелым вырезом обнажала мои бедра.

Но мое преображение восхитило Пакена. Он широко заулыбался.

– Неплохо, – промурлыкал он, покачивая головой, – тебя хочется раздеть.

Эти слова прозвучали как удар хлыстом. Мне снова сделалось не по себе, я оцепенел под его взглядом. Хватит с меня этих его интрижек, этого флирта с гнусным душком! Не позволю ему больше играть в эти игры. Я решил порвать с ним, поблагодарить за пирожки и заверить, что как-нибудь выкарабкаюсь сам.

– Послушай, Пакен, я…

Он прервал меня решительным жестом и встал.

– Идем, я тебя забираю с собой.

– Куда? – довольно агрессивно заупрямился я.

Он развернулся, подошел ко мне вплотную.

– Ты любишь женщин?

– Что? – опешил я.

Он коснулся меня всем телом, губами тронул мой рот, я услышал его дыхание.

– Зачем ты меня об этом спрашиваешь? – возмутился я.

– Потому что это необходимо. Или мы расстаемся.

Этот разговор двух глухих меня бесил, и я упирался. Пакен нахмурился и помрачнел:

– Ты любишь женщин – да или нет?

– Да.

Пакен расслабился, просиял.

– Вот и чудно! Ты напугал меня, я уж подумал, что ошибся на твой счет. Все хорошо.

И быстро зашагал в город, я едва поспевал за ним.

* * *

Заведение меня ошеломило. Оно резко отличалось от убогих лавчонок, которыми кишели торговые улицы: располагалось оно в квартале Птаха особняком, в нескольких шагах от храма, и занимало роскошный дом с четырьмя фасадами, небольшой дворец, к которому вела обсаженная сикоморами аллея. Двое охранников решали, кого можно впустить. Они почтительно склонились перед Пакеном, и, когда дверь отворилась, в лицо мне ударила волна ароматов, пряных, мускусных, цветочных и фруктовых, – они были восхитительны.

По словам моего провожатого, тут можно было найти лучшие косметические средства, поскольку знаменитый парфюмер Падисечи устроил мастерскую как раз на здешнем заднем дворе.

– К нему идут со всего Египта, – уверял Пакен, – со всего света! Никто не умеет смешивать, сочетать и сохранять ароматы, как Падисечи. У него исключительный нос. Но здесь ты его не встретишь, он живет в другом месте. К тому же он часто отправляется в странствия на поиски редких цветов, неведомых смол и ценных древесных пород. Торговлю ведет Фефи, его бывшая жена. Они давно разошлись из-за несходства темпераментов, но работают вместе – их деловая связь оказалась более прочной.

Едва Пакен назвал имя, как к нам выбежала соблазнительная, довольно пухленькая говорливая женщина.

– Ах он, шалун, опоздал сегодня! Из-за него весь Мемфис плачет с самого утра. Ему невдомек, сколько слез мне пришлось осушить по его милости. Да я и сама была вся в слезах.

Она заливисто рассмеялась, не скрывая театральности своего тона. Ее ухоженные иссиня-черные волосы были подхвачены лентами. Пакен приветственно махнул ей рукой:

– Ты перестанешь дуться, Фефи, когда увидишь, что у меня для тебя есть.

– Что он мне притащил, этот шалун? Ах, еще одного шалуна… И как его зовут?

Я понял, что она обращается ко мне и ждет ответа, когда на меня уставились ее фиолетовые глаза.

– Меня зовут Ноам.

– Какой он забавный! Ноам… Такого у меня еще не было. Ноам… А он согласен?..

В этот момент на пороге возникла матрона лет пятидесяти, в завитом парике и роскошном облачении; ее сопровождали четыре служанки. Фефи, будто застигнутая с поличным, шепнула нам на ухо, изображая испуг:

– Ой-ой-ой, покидаю шалунов. Нас осчастливила своим посещением ужасная госпожа Урнеру, хозяйка слоновой кости.

Фефи стремительно и грациозно развернулась и, вскинув руки, ринулась к клиентке:

– Как поживает наша драгоценная очаровательная подруга?

Фефи определенно обращалась к людям не иначе, как «он» или «она». Пакен мне украдкой улыбнулся.

– Заходи.

На стенах, покрытых цветными фресками с ритмичным чередованием пальмовых мотивов, были воссозданы сцены сельской или домашней жизни; зал был уставлен этажерками, представляющими парфюмерную продукцию. На каждой из них, перед плотно закрытыми флаконами, стоял образец: пробку можно было вынуть и продегустировать аромат. Я вдыхал поочередно запахи духов, кремов и притираний. Мои ноздри, изощренные целительской практикой, наслаждались чудесами и угадывали основной компонент: то извлеченную из фисташкового дерева живицу, то мирру из бальзамического тополя, то росный ладан из стиракса, то ирис, то майоран, то нежный голубой лотос, а за ними шафран, корицу и мед. И я отправлялся в странствие, улетал далеко от нильских берегов, в Сомали, в Эфиопию, в Аравию, откуда эти вещества были родом[29].

Что-то изменилось. Даже лучшие бальзамы и мази, которыми мы пользовались для ароматизации тела в прежние времена, оставались грубыми любительскими поделками. Мой дядюшка Барак перед любовным свиданием умащался медом, мать готовила кашицу из розовых лепестков и наносила ее на тело. В Стране Кротких вод я бывал во дворце царицы Кубабы и различал там лишь простейшие запахи ладана, сандала и мирры, но обычно их применение ограничивалось религиозными обрядами. Бесплотные, подобно богам, ароматы прославляли божественное – как и музыка, столь же бесплотная; их возжигали в храмах, верующие вдыхали – и вдохновлялись, прославляя божество и воспаряя к нему в облаке воскурений во время больших празднеств и ежегодных шествий.

В заведении Падисечи и Фефи, несмотря на близость святилища бога Птаха, ароматы разрабатывались также и на потребу мирян. Слушая, как Фефи расхваливает свой товар госпоже Урнеру и перечисляет названия: «Сладости Нила», «Сумеречные мечты», «Алая страсть», «Игривое утро», «Прозрачная чистота», «Единственная», я понял, что теперь стремятся не воспарить к божествам, а впечатлить смертных. Воспользовавшись духáми, дама уже не прославляла бесплотный мир богов, но претендовала на место в материальном мире; она источала финансовое превосходство или обольстительность[30].

Я вдруг почувствовал себя должником Пакена: я был бы счастлив работать со знаменитым Падисечи, я чувствовал, что на это способен. Но как Пакен догадался, что я владею наукой о растениях? Мне не терпелось расспросить его, я обернулся и с удивлением узрел, что он красуется перед важной матроной, а та явно имеет на него виды. Какое идиотское зрелище! Вопреки известным мне обычаям, она недвусмысленно давала понять, что выбрала его, бросая на свою добычу хищные взоры. Бедная жертва со странным смирением и покорностью залилась румянцем и опустила голову: Пакен согласился.

Матрона ухватила Фефи за плечо и что-то шепнула ей на ухо. Парфюмерша кивнула. Ловко ввернув две-три фразы, она оставила госпожу Урнеру и подошла к Пакену:

– Ну что, перекусишь – и к ней?

– Идет.

– Мужа не бойся. Она вдова и очень богата.

– Прекрасно. – Фефи скользнула по мне взглядом. – А он готов, он хочет?

И, не ожидая моего отклика, посеменила за охотницей, чтобы подтвердить свидание. Пакен наклонился ко мне:

– Ты теперь понял?

Я напрямую спросил:

– Ты тоже товар?

Он заулыбался:

– Да. И предлагаю тебе присоединиться.

Я замотал головой, ошеломленный тем, что не увидел очевидного. Сначала я внушил себе, что Пакен хочет за мной приударить, потом – что он прочит меня на роль парфюмера! Я был поражен своим простодушием.

Он понял мое молчание иначе и пояснил:

– Сюда захаживают сливки общества. Здесь появляются только богатые, влиятельные женщины, которые отважно ведут свои дела. Или жены еще более богатых и влиятельных господ. Но выбор за тобой.

Меня заинтересовало упоминание кругов, близких к властям. Не здесь ли мне нужно искать Дерека?

Пакен продолжил:

– Ничего унизительного, напротив. Речь о том, чтобы просто-напросто быть мужчиной для женщин. Энергичные особы, слишком увлеченные своими делами, не успевают обзавестись партнером или же не хотят обременять себя постоянным любовником. А жены… слишком занятые мужья не уделяют им внимания. Я делаю их счастливыми. Какая радость! Я даю то, чего им не хватает. Я уверяю их, что меня соблазняют, а потом доказываю, что они меня возбуждают. Они преображаются: даже дурнушки в моих руках хорошеют.

Он спохватился:

– Зря я это тебе сказал. Не было ни одной, которая была бы мне противна. В каждой женщине есть женщина. – Он схватил меня за руку. – Я не могу удовлетворить все запросы. Есть у меня еще двое молодцов, Икемувередж и Энеб, они заменяют меня иногда или помогают мне, но рассчитывать на этих лентяев невозможно. Ты кажешься мне надежным, к тому же ты злишься.

– Я злюсь?!

– За эти три дня, на берегу Нила, я заметил, что ты в ярости.

Я отвернулся. Пакен был прав! Но как он заметил мою ярость, ведь он казался абсолютно безучастным? Его голос смягчился, стал чарующим, как флейта в нижнем регистре:

– Так ты согласен? Фефи забирает треть выручки: она привлекает клиентов, отбирает, организует встречи. Остальное твое.

– Я… никогда этим не занимался… ну… никогда не жил так…

– В чем сомнения? Робеешь проявить себя мужчиной? Быть любезным с дамами? Расплатиться за то, что было тебе даровано?

– О чем ты?

– О красоте.

Он стал поглаживать свои плечи и продолжил:

– Я красив, и это факт. Тут нет моей заслуги. Однако это обязывает меня к двум вещам: поддерживать свою красоту и делиться ею с другими.

Он прикрыл глаза и с полуулыбкой указал мне на изысканный домик и богатых клиенток:

– Я возвращаю дарованное мне. Разве это не прекрасно?

К нему вернулся покой, и лицо его осветилось. Меня изумила его самонадеянность.

– Ты правда считаешь себя подарком?

– Безусловно. Божьим даром. Подарком для женщин.

Его искренность была поразительна. Я обескураженно пробормотал:

– Я еще не встречал человека, который так любил бы себя.

Он серьезно посмотрел на меня и заключил:

– Согласись, было бы эгоистично пользоваться этим в одиночку.

– Чем?

– Собой.

С этими словами он развернулся и пересек зал. Этот тип меня озадачивал. Театральными были и его жесты, и его слова, но я не понимал, что руководит Пакеном, самодовольство или ум. Мошенник он или простак?

Он подошел опять, на сей раз вместе с Фефи, встал передо мной и объявил:

– Ноам согласен.

Фефи внимательно разглядывала меня, будто кусок мяса на базарном прилавке. При виде моей ладони она вздернула бровь.

– Какие забавные пальцы. Они срослись.

– Это фамильная черта, – отозвался я, демонстрируя средний и безымянный пальцы, соединенные перепонкой.

– Это не имеет значения; важно, что ногти в безупречном состоянии.

Уперев руки в боки, она пропела:

– Конечно, с виду он годится. Но…

– Но?.. – выкрикнул я.

Мое участие в деле смущало меня; вопреки утверждению Пакена, я вовсе не согласился, да и не собирался соглашаться: меня устроил бы лишь один вывод, что я не гожусь.

Фефи всплеснула руками и снова на меня уставилась.

– Ах, он не первый обманщик на этом свете.

Она ткнула в меня своим пухленьким пальчиком:

– Повидала я их на своем веку, пижонов, щеголей, верзил, самозванцев! Мало быть красивым, надо быть великодушным. Он меня понимает?

Я нерешительно скривился. Она обернулась к Пакену и хохотнула:

– Что толку иметь солидный инструмент, если он не готов служить.

Пакен хмыкнул. Фефи повернулась ко мне и объявила вердикт:

– Я не прочь его взять, но сначала испытаю.

Когда солнце над Мемфисом клонилось к горизонту, прозвучал удар гонга, означавший скорое закрытие заведения, и Фефи, весело сверкнув глазами, объявила мне, что мы скоро поднимемся к ней в комнату.

Не оттого ли у меня кружилась голова, что я весь день провел в этой лавочке? Волны запахов, обрывки разговоров, прикосновения женщин, смотревших на меня с вожделением, толкавшие меня жрецы – это изобилие впечатлений меня опьянило. Мой мозг не выдерживал лавины ароматов и каскадов болтовни, которые его захлестнули. Ведь я пережил многовековую тишину. Я отвык от пересудов, слухов, сплетен и бесперебойного зазывания клиентов, тем более что непрестанно прислушивался к разговорам, надеясь выловить полезные для себя сведения, выйти на след Дерека. В этих словесных потоках всплывали в ореоле страха или уважения какие-то имена: великий визирь Ипи, фараон Мери-Узер-Ра, а также некто Имхотеп, роль которого осталась туманной. К тому же ожидание предстоящего мне сексуального перформанса то бесило меня, то лихорадило. Во мне боролись противоречия.

Чтобы привлечь ко мне общее внимание, Фефи сунула мне тряпку и махнула рукой на склянки с духами:

– Ну-ка! Шалун опускает голову, на дам не смотрит, занимается флаконами, нежно ласкает их, будто хорошенькие ножки красотки. Согласен?

Я подчинился. Вскоре эта уловка сработала: клиентки разом повернулись в мою сторону, впились в меня глазами – я сосредоточенно протирал флаконы, – подошли к Фефи и, поглядывая на меня, засыпали ее вопросами. Чтобы улизнуть от любопытных взоров, я выскользнул из зала, где помещались «дневные ароматы» и «ночные ароматы», и принялся протирать флаконы с «церемониальными ароматами» – здесь бродили жрецы, а женщин было совсем мало.

– Ну вот! – воскликнула Фефи, затворяя тяжелую резную дверь.

Она отослала продавщиц и двух охранников. Прислонилась к створке и стала меня разглядывать, облизывая губы.

– Надеюсь, этот шалун в случае нужды сгодится и будет иметь успех: все от него без ума.

Перспектива проверки, нагнетание обстановки не могли меня не беспокоить. Но я решился. Фефи это заметила. Ее ресницы дрогнули. В глазах промелькнул страх.

– Сколько лет дал бы он мне? – обронила она.

До сих пор я замечал лишь ее очарование, живость, заливистый смех, молочную белизну кожи. Присмотревшись, я понял, что ей под сорок, в те времена возраст почтенной зрелости. Почуяв в этом вопросе подвох, я грубо ответил:

– В самый раз, чтобы я тебя захотел.

Она зарделась, как девочка, легко подскочила ко мне, схватила за руку и увлекла наверх, в свои покои.

Мы вошли, и служанки тотчас исчезли из спальни, напоенной чувственными ароматами с древесными и пряными нотками, которые приглашали расслабиться.

Не мешкая, мы бросились на широкое ложе, окруженное тонким покровом для защиты от мошкары, и сплелись в объятиях.

Это было весело. Это было просто. Это было забавно. Фефи много смеялась, смех был последним бастионом ее стыдливости. Моим ласкам пришлось быть настойчивыми и упорными, чтобы они ее насытили и загасили последние всплески веселья. Я этого добивался шаг за шагом, и Фефи становилась все отзывчивей, не утрачивая игривости. Отныне я перестал себя спрашивать, кто я и что здесь делаю: я был самим собой и делал то, что было должно. Доставляя ей удовольствие, я и себя не обделял. Уж не знаю, что мною двигало, воля или желание, но орудие мое во славу Фефи встало.

Описывая эту сцену сегодня, я анализирую свои глубинные побуждения. Я себя не принуждал. В моем порыве доставить удовольствие той, которая велела мне это сделать, толпились разные импульсы: разочарование, гнев, возрождение чувств, долгое отсутствие женщины, восторг прикасания к женской груди, эйфория поцелуев лона, его запах, страсть погружения во влажную плоть, вкус ее кожи, радость от ее радости. Я получил свое. Я даже ликовал, то была смесь экстаза и исполненного долга. Хоть впоследствии я и осуждал проституцию, сейчас, в Мемфисе, в объятиях Фефи я не испытывал никакого насилия.

– О, помедли, помедли.

Я удивился, что она перешла на «ты», и решил, что она обращается к кому-то другому. Она заметила это и исправилась, взвизгнув:

– Пусть он помедлит!

Ее интимная плоть так тонко ощущала мой пыл, что она угадала миг, когда я готов был взорваться. Я шепнул ей куда-то в шевелюру:

– Не важно, мы начнем снова.

– Нет.

– Обещаю, что я удержусь.

Она решительно оттолкнула меня и проворчала почти материнским голосом:

– Хорошо трахается тот мужчина, который удерживает себя.

– С женской точки зрения.

– И мужской тоже. Пусть он мне поверит! Пусть сдерживается! Сожмется! Стиснется!

– Но это больно.

– А разве мне не бывает почти больно?

Она осыпала мне шею поцелуями и прошептала:

– Пусть он не ерепенится! Знавала я уйму шалунов, собаку на них съела.

Меня не беспокоило, что к нашим объятиям она приплетала своих прошлых любовников, это даже успокаивало: Фефи напоминала, что наша возня – это всего лишь эротические игры и никакого серьезного увлечения в них нет. И я покорно заставлял себя притормозить, когда волна наслаждения поднималась.

Но наша взаимная жажда не иссякала, и мы долго резвились в упоении, сплетались, слипались, напрягались и расслаблялись. Но вот я снова завопил, что сейчас кончу, и она удержала меня в себе. Я взревел от счастья. Она взвыла. Мы задыхались, пыхтели, сердце неслось вскачь… и скатились на пол, на козью шкуру.

Когда я очнулся, закат уже воспламенил небо, еле видимое сквозь кисею, защищавшую от москитов.

Фефи успела привести себя в полный порядок: оделась, надушилась и накрасилась. Она любовалась собой в зеркале и задумчиво жевала пирожки. Заметив, что я потягиваюсь, она, будто застигнутая врасплох, торопливо проглотила последний кусок.

– Да, конечно, мне надо бы отказаться от тигровых орешков[31].

В отличие от большинства соотечественниц, Фефи была весьма упитанной, ее грудь и бедра были куда аппетитней, чем то предписывала городская мода, а объяснялось все просто ее страстью к сладостям. Она оторвалась от созерцания своего макияжа, подошла и ткнула меня в нос.

– А этого шалуну делать не следует.

– Чего?

– Дремать после! Женщине можно, мужчине – нет. А если бы увалень, который приносит мне мешки с мукой, разлегся на кухне, ведь он, мол, утомился? Нет, служба прежде всего.

– Это так хорошо…

Она улыбнулась.

– Да, он может сказать: это так приятно.

– Я так думаю, Фефи.

– Это очень приятно.

Она склонилась ко мне и пристально на меня посмотрела.

– Подвожу итог: после высшего удовольствия – клиентки – шалун ласкает ее, баюкает, нежит и исчезает сразу, как только она ему намекнет. Сдержанность и профессионализм. И чтобы никаких храпящих жеребцов!

Она без конца болтала и смеялась, чтобы исключить всякую сентиментальность и самой держаться подальше от эмоций. Сколько в ней живости! Эта женщина была очаровательна, наши утехи восхитили меня. Она не умолкала:

– Итак, я его беру. Этот Ноам не подкачал. Пусть он соберет свои одежки и освежится. Схожу за фигами и финиками.

И она выпорхнула легко, как птичка, хоть и была утомлена нашими любовными играми.

Я вышел на террасу, вокруг расстилался Мемфис. Бесконечные анфилады храма, посвященного Птаху, убегали вдаль, меж ними виднелись пальмы; потом все померкло, и лишь далеко за Нилом чуть розовели дюны.

Странное дело, но вдруг мне все показалось знакомым. Хоть я никогда здесь не был.

Небо все больше бронзовело. И тут я понял, что эти сумерки возвращают меня к вечеру моего появления в Мемфисе, когда барка фараона, направляясь к пирамиде, преградила мне путь. Та же цветовая гамма. Тот же покой. Тот же напитанный солнцем вечерний воздух.

Внезапная мысль поразила меня: фараон! Хорошо ли я разглядел его? Вдруг я вспомнил подробности: эту длинную фигуру, этот странный профиль, это двусмысленное выражение лица – не Дерек ли то был? Нет, в тот вечер такая мысль у меня даже не мелькнула. Но может, не мелькнула она потому, что я и не предполагал его узнать в фигуре фараона. А сейчас его образ явился мне лишь потому, что я что-то заподозрил. Воспоминания дурачат нас! Они так ненадежны… Я прикоснулся к памяти о том вечере, и память подкинула мне несколько пестрых лоскутков. Но можно ли им доверять? Занял ли Дерек место фараона? Носит ли он имя Мери-Узер-Ра?

Фефи прервала мои мысли, протянув мне чашу с фруктами:

– У меня есть лакомый кусок для шалуна Ноама. Очень влиятельная особа. Пакен ей наскучил. Во всяком случае, ей так кажется. Никогда не известно, чего она хочет, – да она и сама о том не знает, по-моему. Она будет в восторге, если я предложу ей новую игрушку. Когда шалун будет готов? Завтра? Послезавтра? Ему нужно отдохнуть, оплошать тут никак нельзя.

Я был так вымотан, что не знал, когда снова приду в форму. Она прощебетала:

– И что мне ответить дочери фараона?

Я так и подскочил.

– Дочери фараона?

– Да, Неферу.

Вот волшебная оказия подобраться ближе к фараону. Я схватил фигу, надкусил, подражая сладострастно-изнеженной манере Пакена.

– Где я с ней встречусь?

– Во дворце. Она незамужняя и не слишком усердно скрывает своих любовников.

Я ликовал и удивлялся, что так легко подобрался к цели. Спасибо, Пакен, думал я, тысяча благодарностей тебе! Внезапный порыв ветра донес вонь горелого жира, призрачный свет луны слизнул последние краски. Фефи знобко поежилась и выскользнула с террасы.

– Так что же ей ответить? Послезавтра?

– Сегодня ночью. Завтра утром. Когда ей будет угодно.

Она взглянула на меня, смущенная такой поспешностью.

– Хорошо. Я же говорю: солидный инструмент – это еще полдела, важно, чтобы он не отлынивал от работы.

Она хохотнула, уселась на постель и побарабанила пальцами по простыне, приглашая меня сесть рядом.

– Как нанимательница, я довольна таким трудолюбивым шалуном. Но как женщина, я немного злюсь.

Она была уязвлена, несмотря на показную кокетливую веселость. Я обнял ее и глупо пробормотал:

– Прости.

– Но он же может отложить это?

– По твоему желанию, – прошептал я.

– Тогда пусть останется. Царевна немного подождет…

* * *

Неферу не откликалась. Хоть Фефи изо дня в день и отправляла ей уведомления, дочь фараона не проявляла к предложенному развлечению ни малейшего интереса. Каждое утро я приходил в лавочку, а парфюмерша пожимала плечами и разводила руки в знак того, что никаких новостей из дворца у нее нет.

Итак, я начал трудиться на ниве обычных посетительниц заведения, с которыми моя хозяйка оговаривала расписание и тарифы. Был ли то эффективный способ продолжить мое расследование и нащупать цель? Я цеплялся за эту уверенность, и потому гипотеза, что мерзавец Дерек стал фараоном, обрастала правдоподобием. Когда перед моим мысленным взором выплывала величественная барка, преградившая мне путь, и я различал на ней моего извечного врага, воспоминание обретало полную достоверность и все сомнения улетучивались. Я сознавал переменчивость памяти, ее податливость влиянию, и потому пытался усомниться, тем более что у фараона были официальные сын и дочь, – но ведь Дерек владел искусством притворяться и хитрить. Я старался изыскать другие возможности добычи информации. Благодаря клиенткам, которых я ублажал, благодаря лавочке, где изо дня в день подслушивал разговоры, я насобирал кое-какие сведения и начал представлять себе круг влиятельных особ Мемфиса.

Признаюсь ли? Моя работа меня не тяготила. Сегодня, выводя эти строки, я сознаю это лучше, чем тогда… Тогда я себя уговаривал, что приношу себя в жертву поискам, что изнуряю себя службой Нуре и даже что переспал со столь многими дамами из любви к ней. Конечно, этот символ веры был вполне чистосердечен, но за ним пряталась и другая правда: этой жизнью я наслаждался. Я убеждал себя, что действую в строго определенных целях, но ловил себя с поличным, испытывая оргазм, упоение, самодовольство и бесшабашное веселье. Египтянки были обворожительны, в особенности жительницы Мемфиса, они избегали прямых солнечных лучей, и кожа их оставалась свежей. Они были высокими и стройными, с узкой талией и маленькой высокой грудью, в одежде они были поборницами элегантной простоты: узкие платья белого льна облегали фигуру, и лишь яркий пояс добавлял мазок цвета. Но прически отличались безудержной фантазией и бесконечным разнообразием: были тут косы и витые валики, крупные каскады волн и мелкие завитки, хитрые переплетения с множеством лент, гирлянды жемчуга и лепестков, золотые нити, а то и торжественный молочно-белый лотос надо лбом, составлявший яркий контраст с иссиня-черными волосами. Тщательная гигиена сопровождалась изысками: египтянки умащались чарующими бальзамами и маслами и не позволяли ни единому волоску пробиться на перламутровой коже. Гладкие, как обточенная морем галька, они благоухали, как цветы, и казалось, сама судьба обрекла их на бесконечные любовные ласки.

Я открыл неожиданный эротический изыск: снятие парика. Хоть некоторые дамы и носили собственные волосы, многие предпочитали накладные, что позволяло им быстро и произвольно менять свой облик. Например, я вспоминаю вдову крупного чиновника: по утрам она носила короткий объемный парик, который выгодно очерчивал ее лицо и подчеркивал шею; вечером она надевала другой, тот спускался до лопаток и окутывал плечи, утончая силуэт. Парики хранились в глубине алькова на шаровидных подставках; служанка чистила, расчесывала, завивала и умащала те, которым предстояло послужить. Когда я ложился с дамой, она снимала парик. Этот жест меня восхищал. Он был самым изысканным приглашением и самым сладостным выражением доверия. В этот миг женщина обнажала либо очень коротко остриженные волосы, либо голую гладкую и нежную кожу головы. Как упоительно! Это было и еще одной ступенью близости, и восхождением к новой красоте – настолько некоторые абрисы, ракурсы, повороты головы и изгибы шеи выигрывают в благородстве, будучи освобождены от покровов. Внезапно обнаженная голова означала: «Я отдаюсь тебе вся без остатка». Таким образом, «снять парик» означало у египтянок «заняться любовью».

По предложению Пакена я оставил свой приют между Сфинксовых лап и занял комнату на окраине Мемфиса, у его старшей сестры. Хижина приютилась возле тростниковых зарослей, где мы с ним встретились и с тех пор продолжали наши ежедневные омовения.

Пакен не скрывал от меня своих профессиональных секретов, чтобы и я мог преуспеть в нашем общем ремесле. Было ли то любезностью или хвастовством? Какая разница! Он щедро делился множеством нюансов женского и мужского удовольствия, выказывая исключительную прозорливость и эмпатию.

Как-то вечером я ужинал в таверне с ним и его пособниками, Икемувереджем и Энебом, двумя смазливыми парнями, которые иногда брали на себя некоторых клиенток. Мы вели странный разговор по поводу нашей профессии, о наших уловках и хитростях обращения с дамами.

– Однажды, с Аури, я чуть было не опозорился, – воскликнул Энеб.

– Аури? Хозяйкой ткацкой фабрики?

– Ей лет триста, не меньше! Это уже не женская кожа, а носорожья! У нее не морщины, а овраги! Она не женщина, а мумия. Я мысленно вопил: «Возвращайся в свою пирамиду!» А мой бедный член был как вареный лук-порей…

– И что, ты не смог?..

– А вот смог! – отозвался Энеб. – Я представил себе Кети, первую девочку, с которой мы резвились. Нам было по пятнадцать лет. Как вспомню о ней, у меня сразу встает.

– А ты не боишься израсходовать свое воспоминание о Кети, добиваясь его помощи? – возразил я.

– Пока что оно работает. А ты, Икемувередж, как выпутываешься в таких случаях? Ведь ты с ней тоже возился, с этой старушенцией Аури?

– Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на своем конце, его ощущениях. Я забываю все окружающее и рано или поздно кончаю. А ты, Пакен?

– А я смотрю клиентке в глаза. Женские глаза всегда прекрасны. Даже у Аури.

– Ну ты скажешь! Скорее, ты видишь в ее глазах себя!

Пакен фыркнул:

– Я это пробовал: ужас! Свиная башка на змеином тельце. Отражение искажается даже в самых прекрасных глазах. Я не любуюсь собой в женских глазах, но вижу в них ее желание. Ее желание заниматься любовью со мной. Вот что меня возбуждает.

Мальчонка-подавальщик принес нам еще пива, а я тем временем задумался о хитрости Пакена: он искал в глазах партнерш желание, которое он же и возбуждал. С ума сойти! Я нахмурился, чтобы удержаться от смеха, и заявил:

– Пакен, в желании клиенток ты хочешь себя самого. Ты мог бы обойтись без других. Люби себя, зачем тебе женщины!

– Нет, я слишком ленив. Их возбуждение меня заводит. Иначе я буду дремать дни напролет.

Его самого развеселили собственные слова, вслед за ним рассмеялись и мы. Он наклонился ко мне:

– Ну а ты? Что ты делаешь в тяжелых случаях?

– Или, вернее, в мягких случаях? – гоготнув, уточнил Энеб.

– У меня всегда появляется желание, – возразил я.

– Всегда?

– Всегда!

– Да ты прямо козел гонный! – удивился Энеб.

– У тебя брачный сезон? – подхватил Икемувередж.

– Ты наверстываешь упущенное время? – уточнил Пакен; он был проницательней товарищей.

Я молчал. Может, они и правы. Я испытывал непрерывное возбуждение, дрожь, которая в руках партнерши просто принимала определенное направление; ну и конечно, я компенсировал века, проведенные в бесчувствии.

– И даже с Аури ты справился легко?

Троица выжидательно смотрела на меня, желая получить искренний ответ. Как и им, мне пришлось однажды по распоряжению Фефи ублажать древнюю Аури, платившую по тройному тарифу. Я им улыбнулся:

– Надо найти черту.

– Что за черта? – проворчал Икемувередж.

– Всегда найдется черта, которая делает женщину желанной. Красивая щиколотка. Хорошо очерченный кружок вокруг соска. Или жирок в самом низу живота, так и хочется целовать его, месить, внедриться в него.

– Хорошо, но что ты обнаружил у Аури?

– Мочки ушей, – ответил я. – У нее прелестные мочки ушей. Круглые, мягкие, нежные, похожие на капельки, которые вот-вот сорвутся.

Пакен восхищенно поднял свой кубок:

– Выпьем же за Ноама, единственного парня на свете, который ублажает мочки ушей!

Между тем мое расследование продвигалось. Я понемногу узнавал Мемфис, его планировку и социальное устройство, коль скоро род моей деятельности был связан с посещением женщин обеспеченных, либо благодаря браку с высшим чиновником, придворным, управляющим, хранителем царской печати или казначеем, либо потому, что сами они были хозяйками мастерских или целительницами и успехом были обязаны своему образованию и знаниям. Эти последние были готовы отказаться от семьи. Они свободно распоряжались своей жизнью, много работали и вследствие того довольствовались случайными любовниками. Фефи рассталась с мужем, была независимой и потому быстро учуяла эту потребность, сколотила команду преданных ей молодцов и организовала предприятие, параллельное торговле парфюмерией. Однако эти дамы иногда воспитывали ребенка, своего или приемного, и готовили его в наследники.

Я нечасто имел дело с замужними дамами, поскольку мои представления, основанные на словах Пакена, оказались неверными.

– Слишком опасно! – объяснила мне Фефи. – Опасно для них. Опасно для шалуна.

Супружеская измена в Египте единодушно осуждалась и подлежала суровому наказанию. Ее называли «великим преступлением», порой за нее приговаривали к смерти – однако возмездие продолжалось и за гробом, поскольку, когда взвешивалось сердце преступника, он не выдерживал суда Осириса и не мог достичь берегов вечной жизни.

– А еще несчастной могут отрезать нос, – испуганно объяснила мне Фефи, – и тогда она уж точно никому не понравится. А ее полюбовника могут и кастрировать. Если повезет, отделается сотней палочных ударов.

Так что Фефи производила жесткую селекцию клиенток. Когда она соглашалась пойти навстречу просьбе замужней женщины, то за кругленькую сумму уступала ей свою спальню вверху над заведением и собственную постель, дабы измена не обнаружилась. Соглашалась она крайне редко и переживала эти эпизоды весьма тревожно, заботясь не столько о моральной стороне дела, сколько о процветании своего предприятия.

– Ну наконец-то: Неферу зовет шалуна! Дочь фараона ждет его.

Этим утром Фефи встретила меня, скрестив руки на груди, глаза ее так и светились; с высоты своего невеликого росточка она смотрела на меня так победоносно, будто это она изобрела женскую привлекательность и власть над мужчинами. Ее горделивая поза означала, что чудо земное наконец вот-вот свершится.

– И что скажет шалун шалунье? – хвастливо проворковала она.

– Спасибо.

Она зарделась, часто-часто заморгала и засуетилась среди своих флаконов.

– Пусть он следует за мной! Для начала ванна с жасмином. Неферу его обожает. Потом маникюр, педикюр и массаж.

На верхнем этаже служанки приготовили теплую парильню, солнечные и фруктовые ароматы которой приглашали забыться. Я вошел туда и спросил Фефи:

– Расскажи мне подробнее. Чего она хочет? Что у нее за нрав?

Фефи тотчас остановила мои расспросы, приложив палец к моим губам.

– Неферу – это Неферу!

Больше мне ничего не удалось из нее вытянуть; она поспешила в лавочку.

Когда служанки бережно, как священного идола, обсушили меня, я спустился и встретил внизу Пакена. Я спросил его, что же из себя представляет дочь фараона. Тот пожал плечами:

– Неферу – это Неферу.

– Вот вы заладили! Что она любит, кроме жасмина?

Он удивленно присвистнул.

– Ну, это знает только Неферу. И потом…

– Ты смеешься надо мной?

– С чего ты взял?

– Ну так ревнуешь.

Пакен без всякого выражения взглянул на меня:

– Мне незнакомо это чувство.

– Неужели? Ревности подвластны все.

– Но не я. Это было бы свинством. Боги так щедро меня оделили… Ну серьезно, Ноам: если мне вдруг взбрело бы в голову сравнивать себя с другими, я испытывал бы не зависть, а гордость.

Нотка возмущения в его тоне говорила об искренности самовосхваления. И все же он снисходительно буркнул:

– Неферу меня утомляет.

– Почему?

Он закатил глаза. Я не унимался:

– Она требует, чтобы это длилось слишком долго? Чтобы по многу раз?

– Нет.

– Нет?

– Может, именно поэтому она меня и утомляет. В общем, я с удовольствием вручаю тебе этот ценный пакет.

Он ушел. Пакен был убежден, что добровольно отказался от Неферу и передал ее мне, хотя, если верить Фефи, дочь фараона пресытилась им.

Вечером за мной пришли посланцы из дворца. В сопровождении четверых солдат я проник на закрытую территорию, преодолел несколько кордонов охраны. Небо было усеяно звездами; я шел по анфиладе двориков с рядами факелов по сторонам, роскошно изукрашенных, одни помпезнее других, – несомненно, их назначение сводилось к тому, чтобы посетитель ни на миг не усомнился, что входит в обитель божества. Даже самый крошечный проход был украшен фресками, а самая короткая галерея уставлена статуями, любой клочок земли был вымощен алебастровой плиткой.

Вдруг наша группа свернула в сторону. Я подошел к кокетливому зданьицу, обтянутому реечной сеткой, за которую цеплялись розы, жимолость и жасмин, источая уносившийся в небеса аромат. Благосклонная луна тоже стояла на страже этого райского уголка.

Неферу встретила меня без улыбки – «встретила», конечно, это сильно сказано: восседая на троне с золотыми подлокотниками и с ножками в форме когтистых лап, она едва отметила мое появление. Я приветствовал ее нарочито церемонным поклоном, проговорил требуемые этикетом фразы, представился и замер в нетерпеливом ожидании ее указаний. Она даже глазом не повела. Мои слова впечатлили ее не больше птичьего щебета.

Так мы и пребывали каждый на своем месте, она в безмятежности, я в тревоге. Совершил ли я что-то неподобающее? Может, следовало дождаться, когда заговорит она? Или что-то не так было в моей внешности? Мои ладони мгновенно вспотели.

Она прервала молчание:

– Ты в собаках разбираешься?

Ее голос сразу околдовал меня. Очень низкий и бархатистый – казалось, он исходил не от молодой женщины, а от музыкального инструмента, пряного, звучного гобоя, и обнажал чувственную полноту.

Я встряхнулся, чтобы избавиться от чар и сосредоточиться на вопросе.

– Думаю, что да.

Она указала на борзую, которая свернулась клубком на подушке.

– Вот этот! Он меня не слушается. – Она повернулась к псу. – Встань на ноги!

Пес не шевельнулся.

– Подойди ко мне, пожалуйста.

Он повел ухом. Неферу пояснила:

– Он слушается того, кто мне его привел. Меня – нет.

– Можно мне попробовать?

Она кивнула. Я резко крикнул псу:

– Стоять!

Пес тотчас встал.

– Ко мне!

Он послушно подбежал.

– Он слушается только мужчин, – заключила Неферу.

– Ты обращаешься к нему чересчур мягко. И сбиваешь его с толку, произнося слишком много слов. Крикни просто: «Ко мне», «Сидеть», «Стоять».

Она послушалась, и пес подбежал к ней. Это развлекло ее на несколько секунд, потом она зевнула.

– Разговор с собакой не слишком увлекателен. Однако мне казалось, что…

Она прервалась и задумалась, совершенно обо мне позабыв. Я воспользовался случаем, чтобы получше ее разглядеть.

Неферу была почти красива. Ее правильное удлиненное лицо было освещено миндалевидными глазами, под льняным плиссированным платьем угадывалось ладное стройное тело. Но совершенную внешность портила какая-то порывистость и нервозность. Щеки то и дело судорожно подергивались, углы рта тоскливо опускались вниз, а взор глубоко посаженных глаз то застывал, то начинал метаться. Ее юные члены будто что-то сковывало, то была странная усталость, свойственная зрелым женщинам.

– Ты любишь поэзию?

Я лицемерно согласился. Она удивилась:

– Неужели ты умеешь читать? Парфюмерша никогда еще не присылала мне писцов.

– Мой отец меня научил. Он повторял: «Я хочу, чтобы мой сын был человеком, а не безмолвной статуей».

Я повторил слова старика, который на комарином острове обучил меня письму. Она скептически указала на папирус:

– Это тебе.

Я развернул свиток и стал декламировать:

Когда я к ней приникну

И руки ее меня обовьют,

Я будто уношусь в землю Пунт,

Будто напояют меня душистые масла.

Когда я ее целую

В приотворенные уста,

Я без хмельного зелья

Пьянею.

Она меня прервала:

– Ты был в земле Пунт? Которую расхваливают на все лады? В прекраснейшей земле на свете?

– Нет.

– И я нет. Я думаю, что земли Пунт не существует. Ну и что с того, что туда снаряжают солдат и привозят оттуда изделия черного дерева?

Я продолжил чтение: следующие строки располагали к тому, для чего я был зван.

Ах, прислужник,

Поспеши изготовить ложе,

Застели его благоуханными пеленами.

Ах, был бы я черной ее служанкой,

Той, что омывает ей ноги,

Любовался бы жемчугом кожи

Всего ее тела.

Как ловко! Эта изящная поэтическая закуска готовила нас к любовным объятиям. Я свернул папирус, отложил его и направился к балдахину. Неферу взирала на меня недвижно.

Я остановился возле ложа на львиных лапах и пригласил ее подойти. Она смущенно покачала головой и съежилась, не проронив ни слова.

Я уже и не знал ни что делать, ни что говорить. Нависло молчание. Доносившиеся из сада звуки – сверчки, соловьи и плеск фонтанов, – казавшиеся мне до сей минуты далекими, ворвались в покои и оглушили меня. В висках стучала кровь.

– Уходи!

Повернув голову к дверям, она отсылала меня. Не сомневаясь, что провалил миссию, я шагнул вперед, поклонился и направился к выходу.

– Останься!

Интонация изменилась, стала требовательнее. Я развернулся. Неферу двинулась к ложу; рукой поманила меня к себе.

Я облегченно вздохнул: я выполню задание, не вернусь дурак дураком, мне не придется в лавочке признавать свое банкротство. Предстоящее исполнение обязанности даст мне шанс встретить фараона.

Неферу вскарабкалась на постель, встала, покачиваясь, на ноги и велела мне раздеться. Я подчинился.

Она смотрела на меня. Ее взор дышал пугавшим меня холодом и равнодушием, он не был взором женщины, которая желает мужчину; по мере того как я обнажал свой торс, бедра и ягодицы, этот взор превращался в острое стальное лезвие, и оно меня ранило. Я что – уродлив? Так или иначе, я ей не нравлюсь. Сокрушив последний бастион – сдернув прикрывавший мое достоинство лоскут, – я почувствовал себя жалким неудачником.

– Ляжем.

Я лег на спину. Она опустилась на колени, затем с внезапным облегчением легла рядом со мной. Мы вытянулись, и медная решетка тяжело вздохнула. Поняв последний приказ как поощрение, я медленно придвинул руку к ее бедру. Неферу подскочила:

– Не трогай меня.

Потекли нескончаемые мгновения. Затем она встала, задернула полог, защищавший от мошкары, и стала раздеваться. Я обнадежился и решил ободрить ее восторженным взглядом.

– Нет, я запрещаю тебе это делать.

Я отвернулся. По вздоху медной решетки я понял, что Неферу улеглась. Теперь я не решался ни рта открыть, ни шевельнуться. Так мы и лежали бок о бок голышом, уставившись в потолок. Что за чушь! В моем мозгу вертелась тьма вопросов: должен ли я проявить инициативу? Мне заплатили за это; если бы я заранее мог предположить эту ситуацию, мне было бы проще. Интересно, она снова меня отчитает? Рискнем.

Моя рука снова подкралась к ней.

Она с негодованием грубо оттолкнула меня:

– Делай, что велю.

– То есть?

Между нами нависло ледяное молчание. Я был в замешательстве и совсем оробел. После стольких резких окриков и унизительных приказов я чувствовал себя не мужчиной, а мальчонкой, несчастным потерявшимся ребенком, все усердие которого натыкается на суровое осуждение взрослого. Неужели она думала, что после всех этих окриков я смогу проявить себя по-мужски? Меня бил озноб. Я был подавлен и оскоплен ее сухой надменностью.

Меня робко коснулась рука. Она меня умоляла. Я схватил эту руку.

За мои пальцы уцепились маленькие пальчики, птичья лапка. Они не принадлежали той, что оскорбляла меня и одергивала.

– Побудем так, пожалуйста, – прошелестел золотистый голос.

Я подтвердил легким пожатием ладони, и мы замерли. Ее дыхание выровнялось. Она шепнула:

– Нам ведь хорошо, правда?

Я улыбнулся.

Неожиданно мне предложили сыграть роль брата. Неферу требовала близости с мужчиной, но не чувственности. Она обуздала меня, чтобы мы пришли к этому состоянию. Проявив при этом скорее неловкость, чем непоследовательность.

Вскоре она уснула.

Я осторожно приподнялся на локте и смотрел на нее. Лицо ее прояснилось, очертания тела смягчились, я видел другое существо. Она спала, и ее подергивания прекратились; она спала, и ей было восемнадцать лет; она спала и была прекрасна.

А я в ту ночь не уснул, все думал о Неферу. Ей были дарованы все мыслимые блага: прекрасная от природы, богатая и влиятельная по рождению. Почему от нее веет таким нездоровьем? Какое тайное горе ее точит? За эти несколько часов, лежа подле нее, я привязался если не к ней самой, то к ее тайне.

На следующий день она оповестила Фефи, что ценит оказанные мною услуги, и потребовала, чтобы меня освободили от остальных клиенток и безраздельно посвятили ей. Фефи согласилась, даже не думая со мной советоваться, – дочь фараона была самой состоятельной клиенткой.

И вот я научился проводить с ней время, так и не сумев ее понять. Едва зайдя в ее покои, я сталкивался с противоположностями и смиренно принимал бессвязность наших встреч. Неферу любила музыку, но не слушала ее. Неферу обожала танцы, но скучала, сделав три па. Неферу ценила поэзию, но сердилась, едва текст уклонялся от ее ожиданий. Неферу вступала в беседу, но внезапно умолкала на полуслове. Неферу восхищалась собаками, но вела себя по-кошачьи. Неферу любила, чтобы ей служили, но бесцеремонно спроваживала слуг, например свою миниатюрную компаньонку Птахмерефитес с величавой осанкой.

Я превратился в игрушку переменчивой особы, которая то забавлялась со мной, то меня оставляла, а стоило мне ощутить себя отвергнутым, снова была тут как тут. Я чуял в этом умышленное поведение, которое рядится в одежды фантазии, взбалмошности и непредсказуемости. Неферу намеренно капризничала. Дурачества и перепады настроения выражали ее желание быть центром вселенной, привлекать и удерживать внимание. Целью ее причуд, слов и молчания было утвердить свою власть. Она неусыпно следила за тем, чтобы контролировать отношения с окружающими. Какую слабость скрывало это навязчивое желание быть сильной?

Когда она засыпала, я готов был в нее влюбиться. Но стоило ей проснуться, как мною овладевало беспокойство. Едва она открывала глаза, я заражался ее болезнью.

Подле нее я проводил ночи, мы нагишом лежали бок о бок. Иногда она смотрела на меня, ее взор задерживался на мне дольше, но по-прежнему был холодным. Наши прикосновения сводились к тому, что мы по-детски держались за руки. При этом Неферу погружалась в глубокое умиротворение, в коем и пребывала до утренней зари.

Однажды вечером мы покоились в привычном уже полузабытьи, когда на пороге появилась компаньонка, Птахмерефитес, и взволнованно воскликнула:

– Фараон идет!

Неферу вскочила.

– Отец?

Она мигом покрылась мурашками. Машинально схватила покрывало, которое мы откинули, и завернулась в него. Толкнула меня в грудь.

– Сматывайся!

Компаньонка возразила:

– Поздно.

Неферу закусила губу.

– Иди туда… За перегородку… – И указала мне на изукрашенную ширму.

– Хватай одежду и прячься, живо. И ни звука. Исчезнешь при первой возможности.

– Как?

– Птахмерефитес проводит тебя.

На входе в павильон послышались шаги. Я едва успел подхватить свои вещи и кинулся за ширму.

Птахмерефитес с наигранной веселостью бросилась навстречу фараону и исполнила двойной каскад церемонных телодвижений. Неферу затаилась в постели и чуть ли не с головой накрылась покрывалом.

Фараон вошел. Сквозь зазоры между резными планками ширмы я мог наблюдать за происходящим.

Я ошибался: нет, это не Дерек! Никакого сомнения! Мое воспоминание тотчас рассыпалось, и я восстановил вечернюю сцену на барке с подлинными чертами фараона. В тот миг я не понял своих чувств, было то разочарование или облегчение; во всяком случае, эту гипотезу пришлось отбросить.

Фараон, тщедушный и невзрачный человек лет пятидесяти, с глазами навыкате и крупным носом, подошел к постели. Он прошептал несколько слов, Неферу ответила ему тем же тоном, он сел возле нее. Их связывала большая близость. Они разговаривали так тихо, что с моего наблюдательного поста я не мог разобрать ни слова.

Он нежно склонился и погладил кончиком указательного пальца плечо царевны. Она мурлыкнула. Его лицо касалось лица дочери, пока он рассказывал ей гортанным голосом какую-то забавную историю или сплетню.

Вдруг руки Неферу взметнулись, и кисти сомкнулись на шее фараона, заключая его в объятия. Меня ошеломил этот жест. Она, такая сдержанная, такая недотрога…

Фараон приник губами к ее ушку с каким-то требованием.

Она жалобно простонала:

– Нет…

Он тихим голосом настаивал.

– Нет…

Он продолжал настаивать. Она не проронила больше ни слова, но то, что в ней сопротивлялось, вдруг обмякло и уступило.

Фараон скользнул вперед, откинул покрывало, приник к дочери, и они соединились.

2

– Ты это знал?

Я пристально смотрел на Пакена, но тот с ответом не торопился. Разговоры, не имевшие отношения к его особе, не слишком интересовали Пакена, чего нельзя было сказать про блюдо с выпечкой, которое продавщица поставила перед нами после купания. Рядом с нами под навесом кондитерской мужчины начали партию в сенет, настольную игру, в которой фишки передвигались по клеткам. Я повторил вопрос:

– Ты знал, что фараон спит с дочерью?

Пакен вздохнул:

– Конечно. – Он помедлил, взял еще трубочку с сыром и добавил: – Все это знают. Это происходит из века в век. Фараоны спариваются между собой. У нас, простонародья, инцест тщательно скрывают. У них это законное дело.

Я был поражен не только его словами, но и равнодушием, с каким они были сказаны.

– И это тебя не шокирует? – возмутился я.

– Что?

– Инцест.

– У нас – шокирует. У них – нет.

Пакен схватил песочное печенье и с восторгом надкусил его. По мере нашего знакомства я убеждался, что его чувственность всеохватна, что он столь же лаком до кушаний, напитков и сиесты, как и до женщин. Желая сохранить безупречную физическую форму, он побаивался своего аппетита и во время еды старательно укрощал его; однако в промежутках обжорство расстраивало благочестивые планы, и он объедался. Увы, но однажды этот красавец превратится в пузана; толстяк в нем поджидал своего часа.

Налакомившись, Пакен заметно повеселел и вернулся к разговору:

– Инцест строго предписан членам царской семьи. Боюсь даже, что у них нет выбора. – Он облизал большой палец. – Фараон – отпрыск богов, носитель естества Ра и крови Гора. Когда он спит со своей сестрой, он зачинает божественное потомство, которое остается в близком родстве с богами, с Гором и Ра. То же самое, если он спит со своей дочерью! Ему следует не расточать священное семя, а сохранять его, сгущать и увековечивать. Он достигнет цели, если ограничит расходование семени пределами своей семьи. Говорю тебе, выбора нет. У Неферу тоже.

Я брезгливо покачал головой.

– Ты можешь представить себе, что занимаешься этим с собственной матерью?

– Я никогда не знал ее.

В эту минуту я забыл, что Пакен и его сестра Мерет, у которой я поселился, очень рано потеряли родителей. Я пробормотал какие-то извинения и принялся за свое:

– Или что занимаешься этим со своей сестрой?

– Ну, Мерет я слишком давно знаю. К тому же мне это и в голову бы не пришло. – Он улыбнулся. – И потом, если б я предложил ей такое, она влепила бы мне пощечину. Хорошо, что я не царский сынок!

– Мой великолепный Пакен, у тебя полно причин быть довольным судьбой.

– А я и не жалуюсь.

Пакен потянулся было за новым пирожком, но вовремя спохватился. Рядом с нами повздорили два игрока в сенет, упрекая друг друга в нарушении правил. Пакен бросил на них сочувственный взгляд, изумляясь, как можно увлекаться бросанием костей и передвижением фишек. С видом превосходства он отвернулся от этих бездельников и придал нашей беседе более интеллектуальное направление:

– Подумай, Ноам. Все началось с инцеста. Боги и богини проводили время, резвясь друг с дружкой. Единственный, кто был этого лишен, Атум – первый, одиночка, гермафродит, совмещавший и мужское, и женское начало, он существовал до всего остального и плыл себе в водах хаоса. Потом он отделился от своего изначального состояния, Нуна, первозданного океана, и осознал себя. В каком-то смысле он сам себя создал. У него не было партнерши, он приник к своей тени и стал себя ублажать. Из его семени вышли близнецы Шу и Тефнут. С тех пор и пошли нескончаемые инцесты…

Я позволил себе пошутить:

– Сотворение мира начал эгоист, продолжают его чудовища!

– Замолчи! Не забывай, мы все произошли от извержения божественного семени. Поэтому жизнь и прекрасна.

Я предусмотрительно согласился. Он продолжал:

– Его дети-близнецы, бог воздуха Шу и богиня влаги Тефнут, стали супругами. Они занимались любовью, вот тебе первый инцест. От них родились Геб и Нут…

– Бог Земли и богиня Неба.

– Они тоже совокуплялись. Второй инцест. Когда родились их четверо близнецов, Исида, Осирис, Сет и Нефтида, они, недолго думая, разбились на пары: Исида с Осирисом, Сет с Нефтидой. Еще два инцеста.

Зачем комментировать этот эпизод – я знал, что случилось с нами, с Нурой и со мной. Мое молчание склонило Пакена к мысли, что он меня убедил.

– Дальше не продолжать?

– А ты весьма сведущ! – отозвался я, удивленный тем, что он обладает знаниями, доступными лишь посвященным.

– Видишь ли, дорогой Ноам, моей первой клиенткой была жрица Исиды. И вообрази, после наших забав она без конца твердила о религии…

Я притих. Повздорившие рядом с нами игроки в сенет вскочили на ноги и сцепились не на шутку. Блюдо с пирожками упало, фишки покатились к нам. Пакен взглянул, как они остановились у его ног, поднял голову, прищурился и высокомерно поглядел вдаль.

Я вырос во времена, когда духи, демоны и нимфы кишели повсюду, и отнесся к рассказанной Пакеном легенде с недоверием. Когда рассказ о творении выводит на сцену несколько фигур, на которых выстраивают всю генеалогию, то многочисленные инцесты неизбежны, прежде чем население увеличится и сможет их избегать! Тут играет важную роль принцип объяснения[32]. Разве Пакен не понимал, что он рассказывает басни? Почему он понимает их буквально? Очевидно, египтяне считали своим долгом постичь непостижимое – то, что ищет каждый смертный, – и их способ приручить тайну состоял в рассказывании историй. Но таким подходом объяснялся и результат: подробности родственных связей персонажей при рассказе о начале мироздания неминуемо вели к инцесту, жизнедеятельность этих персонажей вела к инцесту, подражание поведению высших существ вело к инцесту. Мне хотелось опровергнуть Пакена! Беря известное для описания неизвестного, сбиваешься с пути. Если идешь во тьме с факелом, то видишь лишь небольшое освещенное пятно. Слушая египетские мифы, я видел обратное их утверждениям: не мы происходили от богов, а боги происходили от нас.

Но я только вздохнул:

– Мне жаль Неферу.

Пакен почесал в затылке.

– Неужели? Зная ее нрав, я больше жалею фараона.

Он сказал это шутки ради, но меня его слова не развеселили. Я грубо спросил:

– Ты уже поимел Неферу?

Он побледнел. Я понял причину его волнения и успокоил Пакена:

– Я не расскажу об этом Фефи. Клянусь.

Он расслабился.

– Нет, конечно. Ни разу. Не больше, чем ты.

Как он угадывал обо мне столь многое, этот равнодушный красавчик, любивший только себя? Его проницательность меня смущала.

Он горько добавил:

– Мы для нее недостаточно хороши. Уединяясь с нами, она напоминает нам о своем божественном происхождении, а мы для нее черви ползучие. Ей подавай лишь драгоценную сперму фараона…

Он саркастически хмыкнул.

– Но сперма эта никудышная. Неферу спит с папашей с тринадцати лет, но так и не забеременела. А вот если бы со мной, с тобой, быть может…

Он осекся.

– У тебя есть дети, Ноам?

– Был сын, когда-то.

– Когда-то? Сколько же тебе лет?

Едва я вспомнил моего единственного любимого сына Хама, у меня перехватило дыхание. Я ушел от расспросов, сославшись на то, что сын умер, и мне тяжело о нем говорить.

– Раз уж мы откровенничаем, скажи, Пакен, у тебя есть любимая женщина?

– Нет.

– Удобно для твоего дела.

– Без сомнения…

– И ты не хочешь любить?

– Никогда об этом не думал.

– Не чувствуешь такой потребности?

Удивленный моей настойчивостью, он призвал меня к здравомыслию:

– Послушай, Ноам, у меня есть я: этого вполне довольно.

Тут он шагнул к спорщикам – у тех побоище как раз окончилось, и они утирали окровавленные носы.

– Это игра, господа, игра! – проворчал он. – И вся жизнь лишь игра.

– Куда ты лезешь?

– Пытаюсь немного прочистить ваши тухлые мозги. Люблю, знаете, преодолевать трудности.

– Что? Кто ты такой? Да как ты смеешь? Что ты делаешь?

– Я? Трахаю ваших жен.

Пакен решительно толкнул на игроков стол, те рухнули на землю, и он со смехом убежал под градом их оскорблений.

В последующие дни я вернулся к службе при Неферу, будто вовсе и не был свидетелем ночной сцены. Но теперь я иначе понимал ее черты: резкая переменчивость манеры и гримас, угрюмая складка губ, пробегавший по лицу нервный тик – не объяснялись ли они странными отношениями со своим родителем? Могла ли она чувствовать себя вольготно в теле, принадлежность которого оспаривалась, которое от рождения было собственностью царской семьи, от первых месячных в тринадцать лет – собственностью ее отца. Хотела ли она фараона? И до того ли ей было?

Чем больше я наблюдал за этой юной женщиной, тем больше в том сомневался. Во время наших свиданий она бесконечно разнообразила способы доминирования: приказ, унижение, внезапная мягкость, презрение, быстрая смена чувств, недовольство, равнодушие. Она желала не сделать меня своей игрушкой, как мне казалось вначале, не разрушить мою личность, а постоянно держать под башмаком. Мстила ли она отцу? Ее повадки напоминали рейдерский захват. Я пришел к выводу, что, арендуя меня или других мужчин, она распрямляла спину, забывала о своем бесправии и обретала себя.

Но я вспоминал один ее жест, и он опровергал мою трактовку: Неферу любовно протянула руки к отцу, обвила его шею, привлекла его к себе, а потом, после двух «Нет», больше схожих с мурлыканьем, чем с протестом, полностью отдалась фараону, приняла его в себя – продолжения я не видел, потому что выскользнул из спальни. Я вынужден был признать, что не был свидетелем насилия. Неферу пробудила прилив страсти фараона, и она приняла его.

– Почему ты не вышла замуж, Неферу?

Мы миновали перголу, затенявшую ее павильон. Безоблачное небо приглашало нас обойти дворцовые сады. На Неферу было узкое облегающее платье белого льна, оно прелестно обнимало низ ее живота; сегодня она была непривычно спокойна, что придало мне смелости и побудило задать вертевшиеся на языке вопросы.

– Мне, замуж? – возразила она. – Фараон не принимал такого решения.

Я притворно удивился:

– В Египте женщины выбирают, за кого им выйти и когда.

– В Египте, но не у владык Египта, – поправила она. – Наша семья живет по своим законам.

Мы прошли несколько охраняемых постов. Неферу хотела показать мне Кап, Дом царских детей, где она и ее брат Сузер когда-то воспитывались. Светлое и чистое главное здание встретило нас просторным вестибюлем и центральным залом, обнесенным небольшими изящными колоннами с цветочными капителями; из зала расходились двери в меньшие помещения. Она с улыбкой указала мне на троих мужчин в возрасте, которые вели беседу.

– А вот и мои няньки.

Я уставился на этих солидных вооруженных молодцов с несомненными признаками принадлежности к мужскому полу. Ее позабавила моя реакция.

– Именно так! Эти отставные военачальники присматривают за малолетними царскими детьми.

Я мельком увидел класс, в котором два десятка девочек и мальчиков занимались письмом.

– Неужели у фараона столько отпрысков?

– Вовсе не так. Эту школу посещают и дети из благородных семей. А еще некоторые наследники иноземных властителей. Фараон решает, кого принять в Кап.

– Сколько у него жен?

Мой вопрос смутил ее. По лицу пробежала судорога. Взгляд остановился.

– Не знаю точно. Двадцать, тридцать.

– Ты с ними не встречаешься?

– Вижу их на празднествах. Некоторые очень красивы. Особенно нубийская царевна. У каждой из них своя вооруженная охрана, свои компаньонки, своя упряжка, свои слуги. Я быстро утомляюсь в этой толпе. С тех пор как отошла в лучший мир моя мать, Великая Супруга, я больше там не живу и не люблю туда возвращаться. Фараон сделал мне роскошный подарок, отвел отдельный павильон.

– Когда Великая Супруга умерла?

– Мне было двенадцать лет. После этого фараон отселил нас, меня и Сузера, каждого в отдельный флигель.

Она вздрогнула и умолкла. Я пробудил в ней острые воспоминания, возможно, то время, когда она после смерти матери сделалась любовницей отца. Мы продолжили путь молча и, не сговариваясь, подошли к Дому жен.

Гарем представлял собой дворец внутри дворца. Вереница его построек соединялась веселыми двориками, напоенными запахом цветов. По коридорам и проходам сновали представители обоего пола, поскольку прислуга оставалась мужской. Группа прислужников с интендантом во главе пересекла галерею перед нами: в отличие от евнухов, знакомых мне по гарему в Бавеле, эти не были оскоплены. Что до множества жен и фавориток, они беспечно разгуливали, увешанные дорогими украшениями. Я заметил и полногрудую нубийскую царевну, о которой говорила Неферу: гордая посадка головы, грациозное черное тело с золотым отливом.

Сравнивая этих красоток с Неферу, я лучше понял то легкое беспокойство, которое испытывал, глядя на нее: дочери фараона не хватало вкуса. Она наряжалась согласно принятым нормам обольщения, тем более что располагала необходимыми средствами, но какие-то штрихи выдавали небрежность: подводка глаз была непомерной, перламутровая пудра удлиняла нос, отягченные жемчугом платья были испорчены лишними складками, объемные парики наподобие лошадиной гривы были несоразмерны ее личику. Несмотря на юный возраст, высокое положение и отвагу, в Неферу проглядывала девочка, которая наспех переоделась в женское платье. Меня трогала безвкусица ее облика.

Мы уединились под сенью розария, в тихом уголке, защищавшем нас от безжалостного полуденного зноя. Над гроздьями цветов вились голуби. Я снова стал допытываться у Неферу:

– Как ты думаешь, почему фараон до сих пор не подыскал тебе мужа?

Она повернулась ко мне и проговорила голосом, каким произносят очевидные вещи:

– Потому что он бережет меня для себя. Придет день, когда я стану его женой.

Сбитый с толку сложностями в укладе царской семьи, я снова обратился к своему расследованию.

Итак, Дерек не скрывался под личиной фараона. Наблюдая за Мери-Узер-Ра, я увидел заурядного человека, повторявшего расхожие суждения, лишенные какой бы то ни было новизны: суть его беседы составляли щедрые россыпи общих мест. В его речах могло прозвучать что-то дельное, подсказанное советниками, посланниками или писцами, имевшими к его мозгам прямой доступ. Не фараон создал систему, позволявшую ему царствовать, а система создала его. Даже если он воображал, что принимает решение, он просто уступал нажиму тех или иных рычагов. Как и его предшественники, он блюл единство двух царств, Нижнего Египта и Верхнего Египта, обеспечивал безопасность торговых путей, время от времени ходил войной на сопредельные страны, дабы приумножить число невольников для грандиозных строительных работ, а когда удавалось уклониться от боя, он брал в жены местную царевну. Строительное буйство также входило в круг его обязанностей; коль скоро ему предстояло высечь свое имя в камне, Мери-Узер-Ра вкладывал свои богатства в возведение усыпальницы – пирамиды, которая призвана долгие тысячелетия свидетельствовать о величии фараона. Что из распоряжений и запретов фараона исходило действительно от него? Спесь удерживала его от этого вопроса. Он не отдавал себе отчета в том, что опутан множеством условностей, и считал себя исключительным, независимым властителем. Блаженная человеческая природа: самовлюбленное упоение затуманивает реальность. Дабы человек полагал себя сильным, будучи лишь наемником силы, находчивый ум изобрел нарциссизм, затемняющий очевидность, и манию величия, маскирующую подчиненность.

Но кто же обладает истинной властью за спиной Мери-Узер-Ра? Мои исследования привели меня к трем именам: прежде всего визирь Ипи, теневой министр фараона, его мозговой центр; затем Имхотеп, первый богач страны и Хранитель Тайн, возглавлявший строительство Дома Вечности; и наконец, находящийся в Фивах наместник Дуамутеф (некоторые видели в нем вечного соперника Мери-Узер-Ра).

Я сразу отбросил гипотезу о визире. Однажды мне довелось сопровождать Неферу во время праздника по случаю приема арабских посланников, и я успел разглядеть Ипи. Высокий, сухопарый, холодный и желчный, он не имел ни малейшего сходства с Дереком. Но я весь вечер поглядывал в его сторону, дабы понять, как эта желтолицая жердь взгромоздилась на вершину государства. Говорили, будто он ненавидит показываться на публике, что придавало ему ореол скромности, однако он просто питал к людям отвращение. Его быстрый ум улавливал с нескольких слов мысль собеседника, в глазах появлялась скука, а его рот договаривал их фразы быстрее. Он считал себя умнее всех, и, к несчастью, это было истинной правдой. Но он этому не радовался, а злился. Без зазрения совести он во имя Египта и себя самого эксплуатировал целую армию чиновников, писцов и уполномоченных представителей, неустанно улещивая фараона. Заботясь о своем будущем, он поддерживал тесную дружбу с царевичем Сузером, который рано или поздно унаследует трон, и не забывал осыпать подарками царевну Неферу.

Итак, мне надо было сосредоточиться на Имхотепе, Хранителе Тайн. Однако тот никогда не показывался и безвылазно сидел в Доме Вечности, за пределами Мемфиса, в часе пешего хода от столицы. Как его увидеть?

Отъезд всего двора предоставил мне такую возможность. Неферу отправилась вместе с отцом, братом, фаворитками, прочими женами, целым роем прислуги, ремесленников, охранников и надсмотрщиков на побережье Великой воды[33], где фараон рыбачил и охотился. Компаньонка Птахмерефитес шепнула мне, что во время таких выездов фараон весьма часто наведывается к дочери, и та не хочет рисковать, беря меня с собой. Неожиданная передышка была мне на руку. Я изрядно устал от переменчивого нрава Неферу, а мое расследование личности Имхотепа топталось на месте.

Признаться ли? Мое ремесло любовника по найму пробудило во мне чувственность выше всякого предела. Я постоянно испытывал чувственный голод. Неферу принудила меня к целомудрию; но воздержание было мне не по силам, и я сделался постоянным партнером кругленькой и мягонькой Фефи, восхитительной во власти моих рук и губ. «Этот шалун уж слишком шаловлив!» – ненасытно шептала она, когда я приходил к ней после полудня. Она не знала, что Неферу не требует от меня плотских услуг и понимала мою мужскую силу как доказательство своей прелести, получая оттого еще большее удовольствие. Ее умение быть счастливой определенно добавляло ей очарования. Она всегда была весела, смеялась во весь рот и отдавалась вся без остатка.

Двор покидал мемфисский дворец, и я обрадовался, что займусь своим расследованием; но Фефи не скрывала грусти, и мне пришлось соврать, объяснив свою отлучку тем, что мне велено сопровождать Неферу.

Я разомкнул свои объятия; глаза Фефи были на мокром месте, и она вздохнула:

– Когда он увидит меня снова, я буду совсем другой.

Мог ли я представить, насколько она была права?

* * *

Дом Вечности оказался целым городом. Он располагался к западу от Мемфиса на плоской возвышенности и потому не подвергался разливам Нила; на его территории был источник, необходимый для бесчисленных омовений в процессе обработки останков. Он состоял из множества построек, включавших десяток мастерских, два храма, жилища для работников, жрецов и прислуги, а также таверны, бордель и рынок, куда дважды в неделю крестьяне из ближних деревень доставляли свой товар.

Я подошел к Дому Вечности после долгого изнурительного перехода под палящим солнцем, и поначалу мне сделалось не по себе от тяжелого гнилостного запаха, отдававшего мочой.

При посредничестве Пакена я добился встречи с важнейшей персоной Дома. Разумеется, речь шла не об Имхотепе, недоступном простым смертным Хранителе Тайн, и не о его правой руке, неведомом хранителе Божественной печати, неукоснительно исполнявшем его распоряжения, но о Мастере Найма. Этот тип с мертвенно-бледным лицом, обмякшими мускулами и отвисшим до ляжек животом принялся разглядывать меня с головы до ног.

– С какой стати?

Как я ни старался прикинуться заурядным парнем, я отличался от работяг, которые горбатились в этих стенах.

– С какой стати ты решил здесь работать? Хоть наш труд безраздельно посвящен вечности и богам, никто не хочет вкалывать дни напролет в окружении трупов. От чего ты бежишь?

– Ни от чего…

– От чего ты скрываешься? Какое тяжкое преступление заставило тебя искать убежища среди нас? Ты не из числа известных воров и убийц. Если хочешь, чтоб я тебя взял, изволь признаться, что тебя заставило прийти сюда.

– Обет. Я умоляю Осириса принять моего отца в загробный мир. Отец не всегда поступал безупречно, и теперь, когда он при смерти, меня страшит суд. Я посоветовался со жрицами Исиды, и одна из них подсказала мне, как можно повлиять на решение Осириса в момент взвешивания сердца: либо совершить паломничество, либо посвятить себя его культу. И я решил уделить немного своего времени и сил Дому Вечности. Таким образом я обрету божью милость, и мой отец попадет в Дуат. Поможешь ли ты мне исполнить мой обет?

Мое объяснение показалось ему правдоподобным. Однако враждебность его не уменьшилась.

– Я не смогу обучить тебя ремеслу за несколько дней. Каков срок твоего испытания?

– Двенадцать лун…

Он был приятно удивлен и смягчился.

– А что умеешь делать?

– Писать, читать, считать, резать, разделывать, иссекать, сортировать травы, растирать их, смешивать, делать отвары, мази, помады…

– Довольно, – проворчал он. – Хватит бахвалиться! Твое намерение похвально, но ври, да не завирайся.

Какой я идиот! Зачем было открывать ему все свои умения, в том числе и навыки целителя? К счастью, Мастер Найма мне не поверил.

– Ты у меня будешь принимать родственников, – решил он. – Выглядишь ты пристойно и внушаешь доверие.

– Спасибо.

– Ты получишь все необходимое: жилье, пищу и воду для мытья. Согласен?

Я кивнул. Мне было не важно, на какие работы меня поставят: я попал в штат Дома Вечности, значит рано или поздно увижу Хранителя Тайн.

Мое обучение началось немедленно.

Мастер Найма представил меня Кведу, парню лет двадцати пяти, обходительному типу с правильными чертами лица, из тех, кого приятно встретить в своем кругу, с кем беседа катится ровно, без досадных сбоев. Он проявлял особую уравновешенность, излучал утешительную обыденность. Ни капли горечи или резкости. Его приветливая улыбка обнадеживала. Удивляло лишь одно: его запах. Теплый древесный аромат ладана, с ноткой ванили, был уместен, однако Квед был им пропитан столь щедро, что, когда я к нему подошел, у меня перехватило дыхание.

Квед поприветствовал меня и подтвердил мнение мастера:

– Да, он и правда внушает доверие.

Эти дважды повторенные слова должны были меня насторожить, что уберегло бы меня от ошибок и неудач; но в ту минуту я не обратил на них внимания.

Квед обитал в просторном зале главного здания, сюда через бронзовые ворота входили посетители. По высоким стенам зала тянулись яркие фрески, повествовавшие об этапах путешествия в загробный мир. У меня сложилось впечатление, что Квед продает туры в компании бога Ра на солнечной барке, прекрасное путешествие, которое начинается глухой ночью и победно завершается в золотом сиянии дня.

Чтобы освоить азы профессии, я наблюдал за Кведом три дня. Когда рыдающие родственники входили к нему, Квед любезно встречал их и угощал легкой закуской. Он слушал, что вдова, дети, отец, мать и все близкие говорили об умершем. Выражая глубокое сочувствие, он кивал, изумленно округлял глаза, скорбно сжимал губы. Когда первый шквал эмоций утихал, Квед напоминал, что усопший начинает свой путь в Дуат, что он, без всякого сомнения, будет вкушать вечное счастье на полях Иалу, обретет там и мир, и покой, найдет себе привычные занятия, однако он должен причалить к тем берегам, сохранив организм в целости, а гарантией того является лишь безупречная мумификация. Для покойного нет большей опасности, чем исчезновение его тела.

– Здесь мы ручаемся, что ни одна часть не пропадет. Когда тело разлагается, ноги и руки порой могут отделяться. Мы их восстанавливаем, мумифицируем, соединяем со скелетом. Никакого жульничества, ведь некоторые нагло заменяют их подделкой из льна или тростника и прикрывают повязкой! Разумеется, эти хлопоты и различные процессы консервации требуют, чтобы трудились опытные мастера, жрецы читали специальные молитвы, применялось множество ценных продуктов – едкий натр, масла, смолы, помады и мази. Увы, их использование сопряжено с большими расходами, поскольку получают их из редкого сырья.

Затем Квед перебирал возможности:

– Есть мумифицирование с маслом красного можжевельника, самое дешевое. Вы ведь об этом знаете?

Никто осведомленности не проявил, и Квед пустился в подробности:

– Масло красного можжевельника вводят в анус, затыкают его пробкой, и масло разрушает внутренности. Очень едкое и агрессивное. Через несколько дней пробку достают, нажимают на живот, и все выходит наружу, я имею в виду масло и волокна внутренностей.

Посетители содрогнулись от омерзения, и Квед продолжил:

– В этой технологии применяется минимум средств и процедур: едкий натр, просушка, пропитка маслом, обертывание бинтами и т. д. Но не будем заблуждаться: запах сохраняется.

– Запах?

– Масло красного можжевельника… сильно воняет! И будет вонять веками… Я не простил бы себе, если бы утаил это от вас. И еще важная деталь: покойный лишится большей части своих органов. Дабы избежать этой неприятности, рекомендую вам другой метод: мумификацию путем извлечения внутренностей. При этом ни один орган не разрушается. Посредством точного надреза наши мастера деликатно извлекают внутренности. Они изымают кишки и желудок, затем печень и легкие. Однако весьма непросто вынуть легкие, не выдернув вместе с ними и сердца. Ах, вы не знаете? Так имейте это в виду; но, уверяю вас, нам посчастливилось сотрудничать с выдающимся специалистом, который тем и знаменит, что оставляет сердце невредимым. Вспомните, сердце непременно должно остаться на своем месте. Мы гордимся тем, что можем предложить вам услуги эксперта.

Квед оставлял семью в размышлениях, давая ей свыкнуться с мыслью о колоссальных инвестициях. Едва почуяв, что семья созрела, он качал головой, будто вспомнив незначительную подробность:

– И остается еще один вопрос: что станет с органами? Разумеется, их мумифицируют, но в чем их сохранят? И тут мы предлагаем вам несколько вариантов: сосуды для внутренностей из кальцита; на них можно надписать имя и титул покойного. Однако в этой области мы можем похвастаться двумя новинками.

Тут он указывал на поднос с пузатыми емкостями.

– Требуется четыре резервуара: для легких, для желудка, для кишок и для печени. Мы рекомендуем сосуды, на которых высечены соответствующие боги-покровители: бабуин Хапи будет охранять легкие, шакал Дуамутеф – желудок, сокол Кебексенуф – кишечник, бог с человеческой головой Амсет – печень. Не правда ли, прекрасная работа?

И сразу предложил взглянуть на другую четверку сосудов:

– Ну а для полной уверенности, что ни один орган в потустороннем мире не заблудится, добавляют изображение покойного. У нас работают лучшие мастера. Решайте.

На этом этапе под шквалом информации родственники уже полностью переставали соображать. Квед окончательно сбивал их с толку скороговоркой:

– Ну а что касается глаз, выбирайте по вашему вкусу. На теле их не оставляют, они гниют быстро, стало быть, глазницы мы заполняем. Мы прибегаем к луковицам – специальным, священным луковицам, выращенным здесь, на жреческом огороде, – либо к белым камням, обработанным, отшлифованным, а также – разумеется, это вовсе не обязательно – в этот белый камень можно инкрустировать крупицу черного, имитация зрачка. Да, вы также можете выбрать цвет кожи. Ну что вы, такое практикуют очень часто! Покойника раскрашивают. Женщин – желтой охрой, мужчин – красной. Все тело либо частично – выбирайте по вашим средствам. Разумеется, мы строго соблюдаем исключительное право фараонов: полное покрытие всей мумии золотом. Общеизвестно, что золото не подвержено порче, к тому же оно обожествляет. В то же время я вовсе не намерен ввергать вас в расходы, но… Во всяком случае, можно позолотить только лоб покойного, либо виски, либо все лицо.

Когда клиенты приходили к какому-то решению, Квед подступал к ним с новым перечнем дополнительных возможностей: кипарисовое масло вместо касторового, чистые ливанские смолы вместо египетского ладана, ароматизация тела хвойными притирками.

Я восхищался стратегией Кведа по вытрясанию денег из клиентов. Он обладал изумительным чутьем, в каждую секунду улавливал эмоциональное состояние собеседников и блестяще этим пользовался. Состоятельные семейства, посещавшие Дом Вечности, покидали его, раскошелившись намного серьезнее, чем рассчитывали.

Меня поражала полная искренность Кведа. Поначалу я считал его циником, видя его сочувствие семьям и вскоре за тем радость, что ему удалось заставить их раскошелиться по полной. Только что едва не рыдал – и вот уже ликует, какой лицемер! Но вскоре я признал, что в его поведении не было ни капли притворства: он вдохновенно сострадал, а затем вдохновенно торговал. Он не был двуличным, он никого не обманывал. Он не только не мошенничал, но посчитал бы жуликом того, кто осмелится нанести ущерб его клиентам или патрону. Он не напяливал маску, скрывающую его натуру, но в нем жили разные чувства, и он их не стыдился. Он не задавался вопросом насчет обоснованности своих действий, и в том была его сила; он верил, что предлагает родственникам покойного наилучшее мумифицирование и в то же время приносил больше денег Дому Вечности.

Когда беседа заходила в тупик, у Кведа был в запасе еще один козырь. Некоторые семьи сразу заявляли, что не намерены лезть из кожи вон, и тогда Квед замирал возле перегородки, роспись которой, в отличие от сюжетов на остальных стенах, повествовала об ужасах. Тут были представлены двенадцать подземных областей, которые пересекает солнечная барка, соответствующих двенадцати ночным часам. Лодка с богом Ра и покойником на борту миновала охраняемые божествами врата; по сторонам тянулись бесплодные пустыни, гнилостные болота, Ра то и дело отражал атаки нечестивого змея Апопа, воплощения хаоса, бурь и утопленников, а в одиннадцатом часу недостойные покойники, на которых богини накинулись с ножами, устремлялись в канавы и там горели. Эти сцены, на которые взирали испуганные родственники усопшего во время пылкой речи Кведа, в конце концов склоняли их к щедрым пожертвованиям. Тогда Квед провожал их к другой стене, и все наслаждались фреской, изображавшей блаженство покойника под сенью небесной сикоморы.

Заказчики не всегда отличались великодушием. Если попадались дети, готовые все отдать ради обожаемых родителей, то многие на погребальных ритуалах скряжничали: стремились тратить поменьше, чтобы унаследовать побольше. Случалось и такое, что умиравшие эгоистически разорялись, заранее оплатив свое мумифицирование и оставив наследникам лишь долги.

Итак, меня приняли в штат, и Мастер Найма показал мне мое жилище – освещенную узкой амбразурой клетушку: четыре стены и продавленный соломенный тюфяк. Надо было увидеть спальни, где вповалку лежали простые работники, сплошную общую подстилку, размеченную лишь брошенными в ногах котомками, чтобы оценить привилегированность моего положения.

Я быстро усвоил, что представляет собой власть Имхотепа, которого считали одним из важнейших людей Египта: он произвел коренной переворот в мире смерти. Прежде всего, он назвал ее «вечностью», придав ей привлекательности. Затем, хоть процедура мумифицирования и оставалась весьма дорогой, он сумел распространить ее на широкие слои населения, тогда как раньше она была уделом фараонов и знати. Наконец, он сделал ее более рациональной и эффективной: прежде мастерство одиночек передавалось от отца к сыну, теперь же выстроилось иерархизированное производство, объединявшее три сотни рабочих. Оно и питало состояние Имхотепа.

Улучив свободную минуту, я выходил из конторы Кведа во двор, садился у колодца, слушал и наблюдал людей. По мере того как сведения об Имхотепе прибывали, я все больше убеждался: он и есть Дерек. Хранитель Тайн оправдывал свое имя, окруженное тайнами и загадками: никто не знал его лица, голоса и возраста. Он скрывался в строго охраняемом корпусе, практически неприступном, куда были вхожи лишь хранитель Божественной печати и единственный слуга, – очень уж эта осторожность напоминала о мании преследования, которой был обуян Дерек. Во время своих редких выходов на люди он надевал маску Анубиса, величественную остроухую волчью голову серого цвета, – как это было похоже на Дерека, некогда правившего городом Бирил и появлявшегося на публике в золотой маске! Имхотепа называли непредсказуемым, подчас суровым, иногда милосердным и тотчас самовластным – и тут я снова узнавал своего сводного брата.

Увы, хоть мое убеждение и крепло день ото дня, я уперся в стену: к Хранителю Тайн доступа не имел никто. И в случае конфликта между бригадами, пусть даже рабочие устроят кровавую драку, и если подмастерье надругается над покойником, виновных приводили к Мастеру Найма, в исключительных случаях – к хранителю Божественной печати, но к Имхотепу – никогда. Как же мне исхитриться его увидеть?

Я изучал здешний персонал. Многие были в сложных отношениях с законом и скрывались здесь в надежде, что их не отыщут. Их нанимали за недостатком дешевой рабочей силы, и к покойникам они питали уважения не больше, чем к живым, в грош не ставя ни правила вечности, ни законы жизни. Прорабы неусыпно следили за работягами, чтобы те не слишком халтурили, чтобы не изломали кости тела, над которым работают, чтобы не похищали амулеты, которые полагалось вкладывать при бинтовании мумии, чтобы не воровали в лавочке драгоценные масла и помады для сбыта их на стороне.

Наряду с этими злоумышленниками, которые находились тут по неблаговидным мотивам, однако были необходимы для тяжелых и малопривлекательных работ, здесь трудились усердные специалисты, желавшие проявить свое искусство и отточить мастерство. Резальщики соперничали между собой в умении извлечь виртуозным движением из черепа мозг с помощью хитроумно изогнутого крючка, не повредив носовую кость. Бальзамировщики тестировали варианты применения едкого натра, который высушивал плоть, затем испытывали различные масла и мази, способные напитать иссохшую кожу, и под конец – смолы, предохранявшие остов от насекомых. Как я теперь понимаю, в стенах Дома с энтузиазмом подвизались и первые в истории хирурги – резальщики, – и первые химики – бальзамировщики.

Некоторые участники жили за пределами Дома – жрецы, ремесленники, изготовители едкого натра и похоронных дел мастера, сопровождавшие мумию к месту погребения. Отличить их было легко: они хорошо пахли. На входе в Дом Вечности и на выходе из него они умащались ароматами, помня, что иначе будут источать вонь, к которой мы, безвылазно тут обитавшие, привыкли и почти ее не ощущали. Вот почему от милейшего Кведа, сыновья и дочери которого жили в Мемфисе, изливались волны росного ладана.

– Ты готов, – объявил он мне. – Завтра начнешь.

Утром меня привели в такой же, как у него, кабинет, по стенам которого тянулись уже знакомые мне фрески, и я тотчас занялся первыми клиентами. Я работал серьезно, был любезен с посетителями и полезен работодателю; но, поразмыслив, ощутил некое раздвоение личности: я, бессмертный, сделался агентом похоронных дел! Хуже того: я представлялся провожатым в загробный мир и живописал реалии, не имевшие ко мне ни малейшего отношения.

На пару с Кведом я стал причастен к совершенству и скоро понял почему: когда нас душит тревога, заключение сделки успокаивает. Когда мы в слезах, правильный договор утешает. Он утешает перед лицом горя. Утешает, когда видишь вокруг множество трупов. Добрый контракт служит утешением между непреложностью смерти и шаткостью загробной жизни.

Мастер Найма поспешил меня поздравить – он и сам был доволен, что поручил мне подходящую работу. Но меня это оставило равнодушным, я стал понимать, что задерживаться на этом месте бесполезно: Имхотепа здесь я не встречу, он этот сектор обходит стороной. Говорили, будто он захаживает только в подвалы, где разрабатывают мази, масла и помады. Кто-то его там видел.

Я намекнул, что хотел бы там побывать.

– Вот идиот! – отозвался Мастер Найма. – Твое место здесь.

– Здесь слишком легко! Я не пачкаю рук, сижу в красивом кабинете: я искал тяжкого испытания! Жрица Исиды для спасения моего отца требует более серьезных усилий.

– Глупец! Ты горбатишься в Доме Вечности – вот что главное. И потом, ты здесь полезен. А там, внизу, толку от тебя будет куда меньше.

– Но моя жертва…

– Нет!

Этот бегемот славился тем, что был глух к любым просьбам и никогда не уступал. Не добиться мне своей цели, разве что надавить, найдя его уязвимое место.

Как ни странно, вскоре мне это удалось. Проходя мимо счетоводов, чей кабинет соседствовал с моим, я заметил странные манипуляции. После каждой моей встречи с заказчиками я сообщал писцам о выбранных родней способах мумифицирования, те открывали досье и заполняли отдельный лист папируса. Однако к этому папирусу, уложенному в разгороженный деревянный ящик, вскоре присоединялся его двойник, отличавшийся лишь красной пометкой, а через несколько дней оригинал исчезал, и оставался лишь двойник. Я сразу догадался о двойной бухгалтерии, предназначенной для обмана Хранителя Тайн. Поскольку писцы не подозревали моей образованности, я как-то вечером воспользовался их отсутствием, чтобы проверить свое предположение. Отличное изобретение: на так называемой копии каждая строка издержек была уменьшена, что давало и заниженный общий счет, меньше той суммы, что оплатили клиенты. Кто-то присваивал часть доходов. Само собой, я заподозрил Мастера Найма, потому что всеми службами, от приемных до мастерских, руководил именно он.

На следующее утро я не стал атаковать верзилу напрямую. Напротив, я плотно закрыл дверь, будто опасаясь, что мошенник бродит поблизости, и прошептал испуганным шепотом, что обнаружил подлог. Пузан с жирными седыми волосами побледнел, испугавшись, что я его разоблачил, и удивился, что я умею читать и писать.

– Я тебе об этом говорил, но ты не поверил, – возразил я.

Он уверовал в мою искренность и в свою очередь делано возмутился. Он клялся, что найдет виновного, и бурно меня благодарил. Тут я снова принялся упрашивать его, чтобы мне было дозволено спуститься в подвалы, где приготовляют бальзамы, смолы, мази и масла, умолял во имя данного мною обета.

– Если это так уж тебе нужно, – вздохнул тот, – я завтра утром провожу тебя туда.

Я удовлетворенно вернулся в свой кабинет, где меня ожидали три заплаканные молодые женщины. Я был рад, что моя здешняя служба близится к концу, приветил клиенток, угостил их финиками, фигами и отменным пивом. Когда они немного успокоились, старшая, с осунувшимся лицом, сказала:

– Мы дочери знаменитой мемфисской парфюмерши Фефи. Наша мать сегодня скончалась.

Той ночью я почти не спал. Если составить список знакомых мне людей, которых подстерегает смерть, Фефи заняла бы в нем последнюю строчку. Ее живость и грация, любовь к наслаждению – ну при чем тут смерть? Она излучала свет, умела остановить время ликованием, коснуться вечности в сиюминутной радости. В голове у меня не укладывалось, что ее горячее тело остыло, перламутровая кожа подернулась голубизной, что кровь на подступах к оргазму уже не окрасит прожилки на ее нежной шее и груди. Глупая смерть, ты плохо выбираешь себе жертву! Дочери Фефи поведали мне, что у их матери в животе поселилась болезнь – какая-то опухоль, – которая в последние дни обострилась, вот сердце и не выдержало. Фефи была больна? Мне и в голову это не приходило. Не было ли страха неотвратимой кончины в ее яростной любви к жизни? «Когда он увидит меня снова, я буду совсем другой», шепнула она мне на прощание. Меня передернуло при этом воспоминании, и тотчас я подумал в испуге: как с ней обойдутся в этих стенах? Могут попасться скоты, которые не поступят с ней как должно, как с драгоценностью.

На заре, не ожидая, пока носильщики доставят усопшую, я зашел к Мастеру Найма и сообщил ему, что одна из моих тетушек поступит сегодня в Дом Вечности, а во сне мне явился Осирис и велел неустанно сопровождать ее в этом путешествии. Толстяк, опасавшийся меня с тех пор, как я обнаружил его плутни, не стал возражать и даже добавил про Осириса, что золотые, мол, его слова.

И вот я встретил останки Фефи, приподнял край покрова, всмотрелся в ее черты. Бледная, осунувшаяся и безмятежная, она казалась такой молодой, что непременно понравилась бы себе. Я знал, что под саваном она нага; я столько раз прикасался к ней живой и любовался ею, а сейчас не посмел откинуть льняной покров, ведь ей всегда страшно не нравилось, когда ее разглядывают без разрешения. И я сопроводил ее к покойницкой.

Мастер Найма подошел ко мне в очистном корпусе, где производилась мойка. Тела укладывались на большие столы из кальцита, слегка наклонные для отвода жидкостей, очищались от экскрементов, и рабочие приступали к их обработке. Дальше провожать ее я не нашел в себе сил, двое крепышей подняли Фефи и уложили ее на носилки; она удалялась в сопровождении Мастера Найма, а я смотрел ей вслед.

Однако он вскоре вернулся; было заметно, что он озабочен и не знает, с чего начать.

– Твоя тетушка красивая. И лучше бы…

– Что?

Он кусал сиреневые губы и уставился в потолок.

– …не рисковать.

И раздраженно повторил:

– Твоя тетушка красивая. Хотя у нас тут имеется бордель, все же этим молодчикам женщин не хватает. И нехорошо, если воздержание подтолкнет их к…

Тут я догадался, куда он клонит. Утирая лоб, он продолжал:

– Если б я знал, то посоветовал бы семье продержать ее дня четыре, чтобы пошло разложение. Припрячем ее где-нибудь.

– Об этом и речи быть не может! Я возражаю против того, чтобы Фефи сгнила и рассыпалась в прах. Ее дочери выложили кругленькую сумму, чтобы мумифицировать мать по первому разряду.

– Я ни за что не ручаюсь.

– Но ты же отвечаешь за это!

– Я не отвечаю за то, что делается за моей спиной. И потом, если я не дам немного свободы своим людям, я не смогу их удержать.

– Как? Ты закрываешь глаза на их беззакония?

– Бывает, что мудрость состоит в незнании.

Я возмущенно смотрел на него, не скрывая презрения.

– Тогда я прослежу за ними сам.

– Хм… Мои люди будут недовольны присутствием чужака.

– Я работник Дома Вечности, ты им это объясни. Иначе я сообщу…

Он испуганно на меня взглянул. Понял ли он, что я не так наивен, как показался ему вчера? Знаю ли я, кто в действительности мошенник? Я решил поскорее уточнить:

– Если бы я рассказал об обнаруженном мною подлоге, злонамеренные люди подумали бы, что ты закрыл на это глаза. Несправедливое обвинение, ведь ты ничего не знал…

В его зрачках мелькнуло облегчение. Я отчеканил:

– Пожалуйста, объяви им, что я буду присутствовать на мумифицировании моей тети.

Он направился вглубь зала к руководителю работ. Я сразу поздравил себя с успехом своего вмешательства, не представляя – к счастью или нет, – череда каких открытий за ним последует.

Между ними разгорелся ожесточенный спор, который вскоре на что-то натолкнулся. Руководитель заносчиво упирался. Как он смел? Или он тоже располагал компроматом на своего начальника?

Едва сдерживая ярость, этот тип подошел ко мне и бросил:

– Во всяком случае, я тебя предупрежу…

И ушел. Я зверски устал и, добредя до угла помещения, в изнеможении сполз на пол. Эта стычка доконала меня, нервы были на пределе, и эмоции хлынули через край. Бедная Фефи! Несчастные люди, все до одного! Они бьются в этой жизни за существование, одни достигают высот, другие скатываются вниз, но как бы они ни усердствовали, в итоге они побеждены. Кто уберегся от невзгод при жизни, беззащитен по смерти. Я уронил голову на колени и тихо плакал. Меня мучила мысль, что Фефи окажется во власти негодяев, станет их жертвой – она, всегда такая независимая. Я рыдал не только от горя, но и от ярости. Решено, я любой ценой буду защищать ее честь!

Я поднял голову и увидел, что верзила, который чистит тело Фефи, прикрыв глаза и насвистывая, не испытывает к ней ни малейшего интереса. Он монотонно совершал привычную ежедневную работу. Это и опечалило меня, и успокоило. Искрящаяся Фефи, которая в каком-то смысле вырвала меня из небытия и наполнила жизнью, превратилась теперь в шмат мяса… Обмыв Фефи, он не мешкая полностью выбрил ее опытной рукой, обстриг ногти на пальцах рук и ног, собрал обрезки в маленький полотняный мешочек, закрепил его на щиколотке; отвернулся и тотчас занялся следующим трупом.

Днем тело Фефи оттранспортировали в соседнее здание, к резальщикам. Трудились там, как я сказал выше, замечательные специалисты, я не раз сталкивался с ними во дворе и с некоторыми из них завязал отношения. Я перестал бояться дурных дел в отношении Фефи, тем более что один из моих знакомцев махнул мне рукой, давая понять, что он займется моей тетушкой собственноручно. Я ослабил свою бдительность, не горя желанием видеть, как он рассечет тело Фефи, засунет в разрез руку и извлечет внутренности.

Я беспечно прошелся по зданию, включавшему несколько помещений. И был поражен увиденным… Чем дальше я шел, те быстрее улетучивалось мое благодушие. В одном зале рабочие впрыскивали можжевеловое масло в тело покойника, родственники которого оплатили полное мумифицирование; вопреки контракту, они заполняли тело этим едким веществом, не извлекая органов для их консервации. В другом зале они нарушали правила: для повышения эффективности промысла они выталкивали газы кишечника, водружая на живот усопшего огромный булыжник, раздавливавший остатки внутренностей, что создавало иллюзию очищенного тела, когда его забинтованную мумию возвращали семье. Я никогда никому не продавал такого! Они не соблюдали контрактов! Повсюду царила ложь. Я невольно участвовал в колоссальном надувательстве. Я попал в царство шарлатанов.

В растерянности я добрел до следующего здания и там стал свидетелем еще худшего: рабочие не выжидали необходимых недель для просушки трупов, их сразу пропитывали черной смолой. Конечно, это была та самая смола, которая предназначалась для мумифицирования, обладая двойным действием, сохранением и защитой: с одной стороны, она укрепляла костяк трупа, противодействуя гнилостности кожи; с другой – образовывала стекловидный панцирь, который защищал тело от нашествия трупоядных насекомых и изолировал его от внешней среды. Однако смолу следовало применять после опорожнения и обезвоживания, здесь же она служила камуфляжем отсутствия этих процедур. Кроме того, рабочие наносили смолу слишком горячей: о том говорило потрескивание и запах горелого мяса. Залив труп смолой, они оставляли его, даже не растянув висевших под потолком противомоскитных сеток, и насекомые, привлеченные лакомством, облепляли смолу и вместе с мумией отправлялись в вечность.

Я поспешно вышел во двор, и меня тут же вывернуло наизнанку. Видевшие меня рабочие засмеялись, ведь они, понятное дело, тоже через это прошли. Знали бы они, что тошнотворна мне была не физическая сторона всей этой кухни, а моральная! Ужас исходил не от мертвых – его творили живые, во власти распоряжении которых мертвецы оказались; их-то деятельность и была мне омерзительна.

Надо мной склонился Мастер Найма:

– Осирис будет доволен. Он желал твоего усердия и получил его.

Я промолчал. Отныне я подозревал его во всех здешних злоупотреблениях; если он и не сам создал эту систему, он обеспечивал ее бесперебойную работу.

– Теперь твоя тетушка в хороших руках, так что за работу! Я тебе плачу не за битье баклуш.

Я хотел было возразить: «Ах, так ты мне платишь?» – но удержался. Меня мутило от общения с этим типом. Он привел меня в мастерскую по набивке мумий и процедил, уходя:

– Хлюпикам вроде тебя здесь самое место.

Рабочие этого корпуса восстанавливали высушенные трупы, утратившие былой объем, набивая их соломой и тряпьем, дабы придать им подобающую форму. Обработка едким натром радикально изменяла тело. Хотя кристаллы натра были похожи на соль, их свойства давали противоположный эффект: если засолка сохраняла жиры, то покрытие едким натром превращало жир в жидкое мыло, которое легко стекало. Едкий натр поглощал избыток воды, содержащийся в тканях тела, за время от двух до шести недель в зависимости от влажности воздуха. В результате оставалась потемневшая, скукоженная, лишенная мускулов оболочка, совсем плоская в области живота с изъятыми внутренностями. Бальзамировщики пропитывали ее мазями, чтобы немного размягчить, затем придавали ей форму набивкой, и наконец в соседней мастерской ее раскрашивали и наносили тонкий защитный слой смолы.

Для меня такая работа оказалась наименее тяжкой. На этой стадии останки больше напоминали странных кукол из дубленой кожи, чем людей. Их принадлежность к роду человеческому становилась отвлеченной. И я с усердием придавал им человекоподобные формы.

Так я трудился день за днем, заходя то и дело проверить, что о Фефи заботятся должным образом, согласно избранному и оплаченному ее дочерьми прейскуранту. Сработала ли моя протекция? Я убедился, что из ее тела тщательно извлекли органы, которые затем были мумифицированы и выставлены возле ее тела в четырех сосудах. Осторожно и неторопливо изъяли мозг, не повредив ее хорошенький носик, – дело редкое, ведь процесс децеребрации при многократном возвратно-поступательном движении крючка в черепной коробке обычно разрушал носовую кость и глазницы. Ее сердце, главное вместилище настоящей и грядущей жизни, сохранилось нетронутым и покоилось на своем месте[34]. Теперь она, обработанная едким натром, хранилась в сушильне и проходила испытание обезвоживанием. Хотя бы в ее случае процесс мумифицирования шел по канону.

Что делать с моими открытиями в отношении прочих покойников? Кому сообщить о множестве нарушений? С Мастером Найма, у которого явно рыльце в пушку, говорить бесполезно. Под маской порядочности скрывался отъявленный пройдоха, изобретший систему обогащения. Хранитель Божественной печати, не иначе, тоже в доле? И почему бы не Имхотеп? Последнее допущение было тем более вероятным, если за его личиной прячется Дерек: циничная, извращенная организация Дома Вечности была на него похожа, мой сводный брат всегда проявлял бессовестное корыстолюбие.

Я еще раз задумался о своих целях: я остаюсь в этих стенах для свершения правосудия или ради своего расследования? Соучаствовать в злодеяниях я не хотел, а надеялся предать их огласке, но выманить из норы Дерека и избавиться от него оставалось единственным стимулом моей разведки.

И пока я околачивался среди этих людей, многие из которых были изрядными мерзавцами, я подолгу с ними беседовал и добывал новые сведения. Имхотеп никогда не появлялся без маски Анубиса, при этом иногда напрямую участвовал в жизни сообщества: в случае проблем с персоналом ему приводили раненых, больных и умирающих. Случалось, приводили ему и воскресшего покойника – разумеется, он и не умирал вовсе, – и одну усопшую, которая взвыла, когда подмастерье поиграл с ее грудью, – рабочие уверяли, что шалун передал ей свой пыл, вот мертвая и очнулась.

– И что потом? – спросил я.

– Потом ничего. Они все-таки помирали. Снова попадали в первый корпус.

Здешние работники считали эти эпизоды проявлением мягкости Имхотепа: он считал своим долгом спасать жизни, «но если боги постановили, что это конец, значит это конец», уточняли они.

Такой альтруизм меньше соответствовал Дереку, разве что – мне было стыдно выдвигать это предположение, – разве что он культивировал извращенный вкус к боли и страданию. И не поддался ли он желанию подглядывать за смертью, задумав этот Дом Вечности?

Мастер Найма в сопровождении руководителя работ очистного корпуса вкрадчиво юлил вокруг меня: его недоверие ко мне нарастало. Его беспокоило, что я располагаю компрометирующими сведениями и вскоре пойму, как все обстоит на самом деле. Хотя его непрестанная слежка побуждала меня к осмотрительности, я продолжал выспрашивать своих сослуживцев. В итоге я узнал, что, помимо флигеля, где он обычно таится, Имхотеп захаживает в примыкавший к складу подвал, где хранилось сырье для изготовления смол, бальзамов, масел и мазей. Там он время от времени собственноручно брал образцы ингредиентов.

Как-то вечером я решился туда проникнуть. Охранников на входе я угостил кружкой пива, которое, по уже обкатанной мною практике, я обогатил снотворным порошком, а когда они стали зевать и наконец уснули, я проник на склад.

В помещении была кромешная тьма. Пока глаза привыкали, я извлек из рожка тлеющий уголек – я запасся заранее, – и красноватое сияние позволило немного оглядеться. Я подобрался к округлой потайной дверце, под которой краснела полоска света: значит, Имхотеп работал в своем логове.

Вдруг вспыхнули факелы, один передо мной, другой сзади. На меня враждебно уставились Мастер Найма и начальник очистного корпуса.

– Что ты здесь околачиваешься?

– Я… ворую.

Мастер по Найму сплюнул:

– Если б так! Я тебе не верю. Ты гораздо изворотливее простого воришки, ты ищешь другое. Что?

– Хотел стащить масла для перепродажи.

– Лжешь! Зачем тратить столько времени на мелкое воровство? Ты мог выкрасть много ценного сырья в первый же день работы, еще в приемном флигеле. Что ты скрываешь?

– Ничего.

– Я знаю, чего ты хочешь: наболтать про наши дела Имхотепу, очернить нас, добиться нашего увольнения. Ты нацелился захватить наше место.

– Я клянусь тебе, что…

– Ты пытаешься встретиться с ним. Ребята, у которых ты вынюхивал, мне во всем признались.

Двое здоровяков шагнули ко мне. В тот же миг я услышал за дверцей шаги. Оттуда донесся голос:

– Что происходит?

У меня бешено забилось сердце: этот голос был мне знаком! Я едва успел взлелеять надежду, что Имхотеп выйдет, как палица обрушилась мне на голову.

* * *

– Какая ужасная рана, мой милый Ноам!

Да, я знаю этот голос. Лежу с закрытыми глазами, болезненно морщусь, по вискам стекает теплая кровь. Страшная головная боль. Но слышу звуки.

– Не волнуйся, я быстро тебя вылечу.

Уже не один век я слышу этот знакомый голос…

На голову мне ложатся ладони, начинают втирать какую-то мазь, растекается приятная свежесть. Мне уже легче.

– Кто бы мог подумать, что такое происходит за моей дверью, – продолжил надтреснутый голос. – К счастью, любопытство заставило меня высунуть нос…

Я открыл глаза. Он склонился ко мне.

– Тебе полегчало?

Тибор внимательно смотрел на меня. Мне сразу стало легко и спокойно. Тибор, мой учитель. Тибор, который когда-то давным-давно пришел к нам в деревню с дочерью Нурой. Тибор, целитель, врачеватель, хирург, несравненный травник, изобретатель снадобий, открыватель новых методов лечения. Тибор, благородный молчун. Тибор, который не смирился с пропажей своей дочери и искал ее повсюду…

Я заплакал. С Тибором воскресала моя юность, родное озеро, моя мать и дядюшка, девственные пейзажи, изредка оживленные человеческими фигурами, мир без городов, дорог и храмов, в котором боги и демоны обитали в каждом камне, животном, источнике, дереве, в каждой былинке – мир, поглощенный временем и Потопом. Тибор возвращал мой потерянный рай, но и похищал его: воспоминание всегда влечет за собой исчезновение.

– Какое счастье снова с тобой увидеться, Ноам!

Я расстался с Тибором в карпатской пещере; он был раздражен, чувствовал себя скверно, проклинал смерть, которая от него отвернулась. Молния, давшая нам бессмертие – Нуре, Дереку и мне, – поразила и его, но в ином возрасте, в плачевном физическом состоянии. Сейчас он выглядел не лучше. Он казался не просто старым, а дряхлым: пятна, морщины, складки и губы, все его лицо с дряблой кожей тоскливо обвисло; даже сухие покрасневшие края век отошли от склеры и отогнулись вниз, отчего лицо его казалось оторопелым, едва его покидало оживление. Он облысел, остатки волос сохранились лишь над ушами, очень вытянутыми и желтыми, а густые брови угрожающе взъерошились и походили на два седых колючих куста, жесткая поросль которых причудливо завешивала глазницы. Каждое движение причиняло ему невыносимые ревматические боли.

– Побродили мы с тобой изрядно, по долам и по морям!

Я с трудом произнес первые слова еще одеревеневшими губами:

– Я избегал морей, Тибор, они меня пугают. Я двигался вдоль берега.

– Разумно! Когда я сел на корабль, чтобы от горы Когайонон добраться до Черной земли, мы попали в такой шторм, что я едва не погиб. – И хмуро поправился – То есть я размечтался, что погибну.

Он принес мне микстуру, велел проглотить и проследил, чтобы я выпил до последней капли. После этого я смог приподняться, опершись на локти. Я обвел взглядом комнату; в ней находилось еще два каменных стола вроде того, на каком я лежал, хирургические инструменты, усеянные горшками этажерки, уставленный глиняными кувшинами пол, рычажные весы всех размеров и множество медных гирек, от крошечных до больших.

– Почему Имхотеп? – спросил я.

Он сжал мертвенные губы.

– Никто не интересуется Повелителем Тайн, настолько смерть пугает людей. Под этой личиной я могу держаться от всех в стороне.

Внезапно я вспомнил наш последний разговор.

– Тибор, – воскликнул я, – как я тебе и обещал, я рассказал Нуре, что ты не умер!

Он приложил палец мне к губам:

– Я знаю. Я все знаю. Я знаю, что вы встретились, разлучились, встретились снова, и потом Нура скрылась.

Я подскочил.

– Ты виделся с Нурой!

Слабая улыбка чуть приподняла его обвисшие щеки.

– Где она? – вскрикнул я.

Меня охватило нетерпение отыскать Нуру: несомненно, Тибор отведет меня к ней. Он заметил мой прилив сил, с восхищением и завистью на меня взглянул, опасливо доковылял до табурета и уселся.

– Где? – с жаром повторил я.

– Не имею права тебе говорить, – возразил он, подтвердив слова жестом.

Раздосадованный его молчанием, я наседал:

– Где? Здесь? Близко? Далеко? Где?!

Выдвинув подбородок, он собрался с силами и ответил:

– Ноам, тобой я дорожу больше всего на свете, после своей дочери. Именно так: после своей дочери. Я ей поклялся ничего не сообщать тебе, и не рассчитывай, что я нарушу свое обещание.

– Она больше меня не любит!

– Она тебя любит больше, чем это возможно, Ноам. Я не предполагал, что человек способен так любить, а от нее и вовсе этого не ждал.

– Ты думаешь о Нуре дурно?

– Я думаю о Нуре сотню разных вещей, потому что она к этому склоняет.

Он взял гранитную ступку и стал в ней медленно толочь зерна.

– Приготовлю тебе успокоительное.

Я сполз со стола на пол, и все вокруг завертелось. Нет, двигаться еще нельзя. Я смотрел на Тибора, на его выпирающие ключицы, узловатые пальцы, покрытые струпьями руки, с беспокойством подумал о тяжелом пестике в его костлявых руках.

– Я не думал, что ты покинешь свою пещеру, Залмоксис!

При звуке имени, под которым он некогда скрывался, Тибор вздохнул, пожав тощими плечами:

– Залмоксис… Я вовремя отрекся от этого типа. Он становился опасным. Пришел час, когда я его испугался…

Я вспомнил, что карпатские крестьяне упоминали о случаях странного исчезновения молодых людей, вспомнил и бродившие слухи о человеческих жертвоприношениях. Едва ли Тибор откроет мне больше, чем я узнал тогда.

– Я считал себя приговоренным к этой пещере, поскольку в ней обрел бессмертие, когда был уже при смерти. Но я тогда не представлял, что означает моя немощь. Для смертных старость – это слабость, ведущая к кончине; для бессмертного это слабость, длящаяся вечно. С одной стороны, смерть как исцеление; с другой – жизнь без исцеления. И я перестал собой заниматься, беречь себя, Ноам, потому что моя усталость неизбывна, нет ей конца. Я уже не боюсь давать своему телу нагрузку: назавтра оно будет таким же изможденным, не больше и не меньше. Я делаю ставку на возобновляемую дряхлость. Я требую от себя большего, избегая лишь одного: страдания. Двигаться, идти к свету, общаться с людьми для меня важно, хотя получаемое мной удовольствие крошечно… Зато если меня несут, я могу что-то предпринять, руководить, экспериментировать. Моя энергия похожа на тонкую струйку воды, но эта струйка никогда не иссякнет. При поддержке верных людей я пересек море, поднялся вверх по Нилу и несколько веков назад остановился здесь. Местные считают, что под маской Анубиса скрываются уже несколько поколений Имхотепа, однако все это время Имхотепом был я.

– Но почему Имхотеп?

– Не догадываешься?

– А Нуру ты давно отыскал в Египте?

– Не пытайся меня заболтать, Ноам: неужели ты думаешь, что я не вижу твоих трюков? Уволь меня от разговоров о Нуре. Мне не хотелось бы, чтоб ты проникся ко мне презрением.

– Этот Дом Вечности – твое детище?

– Да.

– Зачем? Раньше ты заботился о живых.

– Теперь я забочусь о мертвых.

– Это на тебя не похоже.

– Именно! После удара молнии я изменился. Когда я вижу свое отражение в осколке стекла или на гладком серебряном блюде, то говорю себе: «Это не я. Прежний Тибор никогда не ковылял по-стариковски, кроме разве что последних месяцев. А это его жалкое подобие, вечно умирающий Тибор!»

– Знаешь ли ты, что в Доме Вечности тебя обирают?

Он рассмеялся – или, скорее, попытался рассмеяться, потому что его взрыв веселья превратился в хрип; Тибор раскашлялся, стал прочищать горло, затем последовала серия приступов удушья, и он побелел как полотно. Даже с глазами что-то стряслось: они подернулись сероватой пеленой, взгляд стал мутным и блуждающим.

– Я догадываюсь, что меня грабят и обманывают, что тут много злоупотреблений. Присутствие смерти делает людей алчными и похотливыми: они много трахаются во время войн; занимаются любовью, когда сидят с тяжелобольными; бешено совокупляются, когда вынуждены заниматься похоронами. Смерть сметает запреты. Рушит ограждения. Когда идешь рука об руку с небытием, начинаешь жить на полную катушку.

– Твой Мастер Найма ведет себя по-свински. Многие руководители работ в доле.

– Меня удивляет, что не все.

Тибор был прав, не узнавая своего отражения: он стал на себя не похож. Куда делся благородный, самоотверженный Тибор, который в стремлении спасать людей непрестанно готовил микстуры и прочие снадобья? Телесная мерзость и короста поразили и его мозг.

– Тибор, ты больше не занимаешься медициной.

– Отнюдь.

– Ерунда! Ты никого не лечишь.

– Я ищу.

– Что?

– Секрет смерти.

Его глаза злобно скользнули по мне.

– Я завидую им, отплывающим в загробный мир, тем, кого очищают, опустошают, высушивают, напитывают мазями и смолами, кого пеленают и укладывают в саркофаг. Завидую до одурения. И вот я кидаюсь работать, чтобы однажды оказаться на их месте. Мне так нравится этот загробный мир, где придется меньше размышлять, где мне не будет больно, где от малейшего движения не будет ломить суставы, где я перестану страдать несварением, где смогу спать или бодрствовать, а не путаться в неотвязном оцепенении; этот загробный мир, где я отдохну, где вспомню свою пройденную жизнь, обниму свою жену и сыновей, так давно усопших. Я стремлюсь к этому ясному покою. Я заслужил эту награду.

Его речь меня удивляла: Тибор принял египетскую религию.

– Ты в это веришь?! – воскликнул я.

– Во что?

– В загробный мир, описанный на свитках папируса и стенах храмов? В Дуат, страну Осириса, и в Иалу, поля вечности? В прежние времена мы придерживались иных верований.

– А разве вчера рассуждали лучше, чем сегодня?

Я возразил:

– Никто еще не вернулся из загробного мира, чтобы о нем свидетельствовать.

– Разумеется! – отозвался Тибор. – И что?

– А если это не так?

– Я в него верю, Ноам.

– Что ты о нем знаешь?

– А ты?

Я замолчал. Он настаивал:

– Когда все подернуто дымкой неопределенности, отрицательное суждение стоит не больше положительного.

– Более дальновидным мне кажется воздержаться от утверждения.

– Ах вот как? Если бы я не верил, что в коре обитают Духи, разве я смог бы обнаружить в иве вещество, усмиряющее боль?[35] Нужно идти вперед, Ноам. А чтобы идти вперед, приходится рисковать. Ты пылко любишь свои сомнения. Человек не научится думать лучше, если не будет думать вообще.

Он подошел, схватил меня за руку и прошептал, будто в страхе, что подвальный сумрак может нас услышать:

– Ноам, смерть – это не конец. В этой мастерской я был свидетелем того, как душа покидает тело. Многие века мне привозят сюда тяжелобольных. Когда удается, я их излечиваю; когда же нет, я наблюдаю их в момент смерти. Слушай меня, Ноам: душа существует! Когда умирающий испускает последний вздох, с ним из груди выходит душа Ба и на мгновение зависает в воздухе. Медлит, блуждает поблизости, затем улетает. Я отчетливо ее наблюдал. Легкая вспышка, иногда голубоватая, чаще бесцветная, вроде полупрозрачного пузырька, подымается над трупом, затем уходит своей дорогой. Мне ни разу не удалось поймать Ба, ни руками, ни салфеткой, но я ее взвесил.

Он сгреб пальцами несколько медных крупинок и высыпал их мне на ладонь.

– Три сениуса – вот сколько она весит, человеческая душа.

– Как ты посчитал?

– Я взвесил тело до и после смерти. Как только Ба покидает грудную клетку, тело становится легче на три сениуса[36].

Я смотрел на россыпь зернышек в своей горсти, и от мысли о возможности взвесить душу у меня голова шла кругом.

Тибор продолжал:

– Я пытаюсь понять, как умирают, Ноам, потому что я хочу умереть. Давным-давно я изучал, как сохранить жизнь. Теперь я изучаю, как ее прекратить. Я хочу избавиться от этого бессмертия, я его ненавижу. Я хочу освободить свою Ба от этого скелета. Я мечтаю попасть в Дуат. – Он повернулся ко мне. – А теперь ты объясни мне, что ты здесь делаешь.

Я поделился с ним своим планом: отыскать Дерека, уничтожить его и подарить нам с Нурой несколько лет безоблачной жизни. Тибор улыбнулся, ему был мил всякий план, предполагавший счастье дочери. Затем я признался, что думал обнаружить Дерека за маской Имхотепа, почему и нанялся в Дом Вечности. Наконец я рассказал, что в процессе моего расследования внезапно увидел труп своей доброй знакомой – характера наших отношений я не уточнял, – Фефи, и ввиду мерзостей, практикуемых Мастером Найма и его приспешниками, я постарался проследить, чтобы о ее останках позаботились согласно оплаченным ее дочерьми услугам.

Тибор задумчиво осмотрел мою рану на затылке:

– Ты должен восстановиться. Останься тут на несколько дней, пока рана зарубцуется, гематомы рассосутся. Этот верзила здорово тебе врезал. Когда ты оклемаешься, я помогу тебе незаметно улизнуть.

– Где засел Дерек?

– Я не знаю, Ноам.

– А Нура?

– Повторяю, я не могу тебе сказать. Не беспокойся: Нура непременно объявится, когда ты покончишь с Дереком.

Из последних слов я заключил, что отец с дочерью поддерживают постоянную связь. Эта мысль придала мне сил, и я попытался встать. Ноги задрожали. Страшная головная боль свалила меня, я качнулся и едва успел снова лечь на стол.

Тибор проворчал:

– Несколько дней, Ноам! Обычному человеку понадобились бы месяцы, а ты встанешь на ноги через две недели.

Он подошел к глиняному кувшину, формой напоминавшему огромную маковую коробочку, и вынул из него опий.

– Хочешь травку радости?

– Нет, не беспокойся обо мне.

– В лечебных целях, – счел он должным добавить для самооправдания.

– Но и галлюциноген тоже.

Он улыбнулся. Понятно, что он не оставил привычки прибегать к дурману.

– Точно нет? – настаивал он.

Я снова отмел его приглашение и взглянул ему в лицо:

– Могу я попросить тебя об одной услуге?

– Смотря о какой.

Я коротко изложил ему свою просьбу. Он согласился.

Была тихая безмятежная ночь.

Когда рабочие спали крепким сном, Тибор вошел в подвал; он облачился в широкий плащ, скрыл лицо эффектной маской Анубиса и уже не был похож на немощного старика, с которым я только что разговаривал. Подобный маскарадный костюм он протянул и мне. Я снова был в состоянии двигаться, закутался в плащ и спрятал лицо под маской бурого волка с заостренными ушами.

Он схватил меня за локоть, вцепился в него ногтями и повел за собой. Из груди моего провожатого вырывался сиплый свист. Мы миновали сырьевой склад, медленно взошли по ступеням, пересекли мастерскую бальзамировщиков и вышли во двор. На меня обрушилось темно-синее, чуть подернутое дымкой небо. Взвыли собаки. Серп месяца высекал из булыжников металлический отсвет, которому вторило мерцание звезд.

Мы направились к последнему сооружению, огромному ангару, где рядами лежали тела; в этом странном зале ожидания мумии коротали время до отплытия в загробный мир. Двое охранников с факелами отвесили поклон, затем сопроводили нас вглубь здания.

Фефи я узнал до того, как ее увидел. На меня хлынули волны торжественных запахов, они ударили мне в нос, овладели моим сознанием, опьянили меня и повлекли к ней. Из открытого расписного деревянного гроба, где она лежала, перевитая бледными лентами, доносилась симфония ароматов: эманации лотоса шепотом приглашали к томлению, цветы дрока и ягоды можжевельника смело меняли тональность, следом ударяли яркие аккорды амбры, смешанной с опопанаксом, и, наконец, мощными фанфарами ликовали камфара и мастиковая смола. Посреди этого tutti всевозможных ароматов вспыхивали высокие и низкие ноты, арпеджио выделений стиракса, гармонировавшие с ладаном, вибрации кимвалов продолжали пряную перкуссию.

Повернувшись к Тибору, я молча поблагодарил его: по моей просьбе он направил своего человека закупить в Мемфисе легендарной парфюмерии для пропитки мумии, савана и деревянного гроба. Прежде чем зашить брюшную полость Фефи, очищенную ароматизированным пальмовым вином, ее напитали миррой, корицей, нардом и шафраном; ленты тонкого льна были насыщены драгоценными смолами. Парфюмерша благоухала.

Из наших органов чувств обоняние отнюдь не самое важное, но больше других будоражит воображение. Благоухание струилось и опаивало мою память, воскрешая Фефи из мертвых, – эта Фефи прыскала от смеха и трепетала, эта Фефи была игривой, и я снова угадывал под саваном ее округлости, аппетитные полные ручки, упругую пышную грудь, ее пыл, задор и пикантность. Она оживала, нарядная и влюбленная, вспыхивала, горячая и жаркая, и ее взор после наших утех светился наслаждением. Я почувствовал набухание в паху, последнюю земную дань Фефи.

Медленно подошел жрец, встал над гробом, прочел низким голосом ритуальную формулу при бальзамировании:

– Прими, Фефи, торжественные благовония, которые украсят твое тело, прими масла, которые разбудят твое сердце. Да войдет в твою грудь дыхание богов, охраняя твое мирное странствие в Дуат! На тебя сошел ладан от Гора, фимиам от Ра, ты превращаешься в Бенну[37], что возрождается на веки вечные, чья молодость пребудет всегда. Очаруй богов своим благоуханием.

Фефи обольстила немало смертных, а теперь отправлялась чаровать богов: ее прелесть достигла такого уровня, что она царила даже в этом хранилище мумий – единственная, загадочная, несравненная и дерзкая владычица воздушных просторов. Она доблестно одолела мерзость разложения и теперь, наряженная, напомаженная и удалая, была готова к воскресению.

Тибор велел жрецу оставить нас и схватил меня за руку:

– Уходи немедленно. Маску не снимай. Снимешь ее, только когда отойдешь подальше.

Я пал перед ним на колени, не имея возможности его обнять. Он покачнулся.

– Я люблю тебя, Ноам. Люблю как сына. Но я очень надеюсь умереть и больше никогда с тобой не встречаться. Прощай.

С болью в сердце я покинул его. Куда податься? Где сегодня преклонить голову?

Я плелся по пустыне, освещенной серпиком луны. Пробыв долгое время в Доме Вечности, я ощущал себя хрупким, и не только из-за раны. Меня измучило тесное общение с трупами и встреча с Тибором. Что-то во мне надломилось, я уже не смог бы балагурить с Пакеном, вернуться в комнату, отведенную мне его сестрой Мерет.

На подходе к Мемфису я почти бессознательно свернул в сторону, прошел вдоль пустынного кладбища и направился к зыбкому львиному силуэту, притаившемуся на горизонте. Подойдя, я сразу рухнул между передних лап Сфинкса и забылся сном.

* * *

Сквозь сон я услышал тоненький жалобный всхлип.

Я очнулся, но мне почудилось, что сон продолжается: на самом песке ко мне приткнулось щуплое тельце, его тепло согревало мне живот, его дыхание ласкало мне ухо.

В моих объятиях дремала девочка.

Я удивился, что разбудивший меня звук мог слететь с этих тонких гранатовых губ; я поморгал, дабы убедиться в реальности происходящего, и прокашлялся. Девочка открыла глаза, зеленые с ореховыми прожилками, и улыбнулась, как давнишнему знакомцу. Ее полная невозмутимость убедила меня, что она притулилась ко мне по своей воле.

– Здравствуй, – сказала она хрустальным голоском.

– Здравствуй.

Она высвободилась, встала, живо вспрыгнула на одну из гигантских Сфинксовых лап и уселась на ней – махонькая, крошечная, не больше блохи на медвежьем когте. Она потянулась, глянула в молочно-белое небо, на котором лениво подымалось солнце, потом прижала ладони к животу. В ней была странность и несомненность привидения, но я призвал себя к здравомыслию.

– Ты потерялась? – спросил я.

Она мотнула головой.

– Где твои родители?

Она подняла брови, разочарованная банальностью моих вопросов. Раздался короткий пронзительный вопль, но слетел он не с губ девчушки, а вырвался из ее живота: она умирала от голода.

– Что ты здесь делаешь?

Она рассмеялась, будто я сморозил глупость.

– Пришла, чтобы с тобой поговорить, – разве непонятно?

– Со мной?

– Да.

– Зачем?

– Я здесь, чтобы раскрыть тебе твое будущее.

Я успокоился. Она из тех сирот, имя им легион, которые предоставлены себе и поодиночке или шайками с невинным видом выдумывают уловки ради куска хлеба, одни хитроумнее других.

Я машинально ощупал свой кошелек, проверяя, не обокрала ли меня малышка.

Она скривила губы:

– Какая дикость!

– Простая осторожность.

– Как угодно, Ноам.

Удивительно.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Я знаю гораздо больше, чем твое имя.

Я онемел. Наш разговор был весьма странным, странность эта и занимала меня, и пугала. Я был уже не в состоянии рассуждать. Может, Сфинкс опутал нас сетями своих тайн? Странная малышка по-прежнему меня смущала, и мне приходилось бороться с этим чувством. Ее живот снова несколько раз глухо булькнул, и она переменила позу, чтобы его унять.

– Куда ты идешь?

Она сидела, подперев подбородок ладошками и упершись локтями в колени; внимательно глядя на меня, теперь разговор вела она.

– Иду в Фивы, чтобы увидеть Дуамутефа.

Этот господин, соперник фараона, был у меня на подозрении третьим и последним: несомненно, Дерек скрывался под его личиной.

– Это не он, – заявила девочка.

– Что?

– Дуамутеф – не тот, кого ты ищешь.

– О ком ты говоришь?

– Ты и сам прекрасно знаешь.

– С чего ты взяла, что это не он?

– У Дуамутефа кожа черная. Ты не знал?

Мы помолчали. Она смотрела на меня едва ли не с сожалением; я был сконфужен ее способностью читать мои мысли.

– Кто ты такая?

Очередной мой вопрос опять разочаровал ее, она поморщилась. Я уронил голову. Прошло время. В животе у девочки снова жалобно заурчало. Она размеренно произнесла:

– Тот, кого ты ищешь, находится здесь, в Мемфисе. И в Мемфисе ты соединишься с той, которую полюбишь.

– С Нурой?

Ее взгляд затуманился, она вздрогнула, посмотрела вдаль, вопрошая невидимое, наконец сочла себя вправе ответить:

– С той, которую ты полюбишь, а не с той, которую любишь. С другой женщиной. С новой женщиной. Ты ее уже видел.

– Не с Нурой?

– Не с Нурой.

Она притулилась к Сфинксовой лапе, стала похожа на обычную девочку и сказала обычным голосом:

– Оставайся в Мемфисе, Ноам. Все случится в Мемфисе.

Она внезапно соскочила с огромной лапы.

– Я принесла тебе подарок.

Из кармашка платья она извлекла клубок и положила передо мной.

– Береги ее, и она тебя убережет.

Я наклонился. Клубок лебединого пуха стремительно покатился – снежный комок на буром песке, – встряхнулся и превратился в кошечку с золотыми глазами; она встала на свои крошечные лапки, взглянула на меня и мяукнула.

– Ее зовут Тии.

Я осторожно поднял этот почти невесомый клочок шерсти; на ощупь он оказался теплым и восхитительным. Это чудо заурчало.

А загадочное легконогое дитя было уже далеко.

Часть третья. Нильский тростник

Интермеццо

«Смерть – это болезнь, начинающаяся с рождением». Эта напечатанная заглавными буквами броская фраза занимала всю первую страницу брошюры, которую нервно перелистывал Ноам. Сидя в ярко освещенной приемной, он испытывал нетерпение.

Несмотря на пятнадцатичасовой перелет в Сан-Франциско и еще час езды до Силиконовой долины, спать ему совершенно не хотелось, он почти не чувствовал усталости. Задача спасти Бритту обостряла его бдительность.

– Не желаете чаю?

Перед ним возникла менеджер, типичная мексиканка, ее ослепительно-белые зубы сияли, так же как иссиня-черные волосы.

– Детокс, против старения или антистресс?

– Мы больше не утоляем жажду, а потребляем питье, – ни к кому не обращаясь, пробормотал Ноам. И наугад ответил: – Детокс.

– Чудесно, одну минуточку.

Глядя, как она буквально бросается к бойлеру, можно было подумать, что эта работа доставляет ей удовольствие. С самого утра Ноам был очарован североамериканской любезностью: каждый служащий, с приставшей к губам улыбкой и сияющими глазами, стремится удовлетворить клиента. Это приятно отличается от обычаев некоторых европейских стран, где все боятся потревожить человека, чья работа, впрочем, заключается в том, чтобы встретить и принять клиента, – Ноаму тотчас вспомнились хамоватые гарсоны парижских кафе.

– А вот и ваш чай-детокс, заваренный при семидесяти градусах, – идеально для расщепления молекул.

Она не дает мне напиться, размышлял Ноам, она обо мне заботится. Он поблагодарил и возвратился к своему чтению: «Мы предвещаем смерть смерти. Благодаря развитию науки и технологий человечество будет жить дольше – мы рассчитываем в среднем на триста лет – и, несомненно, в скором будущем вообще перестанет умирать. Всемирно признанная организация „Этернити Лабс“[38] находится в авангарде этих исследований. Омоложение и программирование клеток, обновление органов, кожи, мышц, мозга: мы создаем продукт для вашего физического и интеллектуального усовершенствования и повышения предполагаемой продолжительности вашей жизни. В связи с этим мы параллельно расширяем лаборатории робототехники, информатики, искусственного интеллекта, нанотехнологий и изучения последовательности оснований ДНК».

Ноам обвел взглядом приемную. Безукоризненно белая и чистая. Ее оформление будто подтверждало обещания брошюры: это был мир, не затронутый распадом и износом. Даже освещение подчинялось естественному порядку, потому что тени отсутствовали, скрытые в углублениях светильники моделировали сверкающую, равномерную и добропорядочную вселенную.

– Грег ждет вас, мистер.

Ноам поднялся, повернулся, чтобы не оскорбить стараний менеджера, прихватил свой стаканчик с очищающим напитком и последовал за ней по не тронутым ни одним атомом пыли коридорам.

В своем кабинете Грег встретил его с распростертыми объятиями, как если бы долгие десятилетия мечтал только об этой встрече, – данная шведским миллиардером рекомендация произвела свое действие, – усадил в просторное кремовое кресло и осведомился о полете. Разговор, из самых нейтральных, забавлял Ноама, потому что американец не предполагал у своего гостя никакого существования, которое предшествовало бы этому перемещению: для него жизнь Ноама началась, когда тот взял курс на «Этернити Лабс».

Поддерживая формальную беседу, Ноам наблюдал за Грегом. Его внешность идеального зятя была настолько совершенна, что это даже вызывало смущение: с такой спортивной выправкой, рельефной мускулатурой, безупречно усмиренными белокурыми прядями, светлыми сияющими глазами, покрытой золотистым загаром кожей и белоснежной эмалью ровного ряда зубов он был неотличим от своего двойника из музея восковых фигур. Ноам подозревал, что Грег даже ничем не пахнет.

Представитель «Этернити Лабс» выложил на стол дымчатого стекла две книги.

– Вот, взгляните: у египтян была Книга мертвых; а у нас есть Книга жизни.

Ноам изобразил на лице заинтересованность, и это побудило Грега расширить набор своих доводов. Египтяне строили Дома Вечности, а интеллектуалы Силиконовой долины задумали «Этернити Лабс». С какой целью? Вовсе не с тем, чтобы подготовить к потусторонней жизни, а для того, чтобы организовать бессмертие на этом свете. Организация «Этернити Лабс» занимается не мертвыми телами, а живыми, не давая им стареть и даже погибать.

Ноам внимательно слушал. Ход мысли древних как будто отличается от идей американских умников, но он понимает, что и теми и другими движет один и тот же страх: неотвязный страх небытия. Исида и Осирис давали надежду на возрождение – современные технологии обещают предотвратить смерть. В любом случае люди не желают смиряться с краткостью своего существования, отказываются исчезать, избегают размышлений о непременном условии своего существования, обходя этот вопрос. Вчерашний Египет и сегодняшняя Калифорния уклоняются от одного и того же страдания, ведут одно и то же сражение и преследуют одну и ту же мечту: бесконечность жизни.

Ноам запретил себе осуждать. По какому праву стал бы он насмехаться, он – кому не грозит мимолетность? Благодаря отступлению, дарованному ему возрастом, он все же отметил про себя, что научная фантастика сменяет фантастику религиозную. Рассуждения Грега были пропитаны безграничной наивностью, но он убежденно отстаивал наступление эры трансгуманизма. Он веровал в технологии, подобно тому как жрецы Мемфиса веровали в Осириса. Сциентизм, несомненно, не только заменяет религию, но сам является таковой.

Куда исчезли философы? – размышлял Ноам. Мудрость состоит в принятии смерти. Религия отрицает ее, а теперь еще и наука покорно следует за религией…

Но какое ему было дело до безумия, которое лежит в основе «Этернити Лабс»? Ноам совершил это долгое путешествие с целью продлить жизнь ребенка, исправить то, что не по силам современной медицине. Он прервал Грега и объяснил, ради чего он здесь: чтобы спасти свою крестницу – юную девушку, после несчастного случая находящуюся на пороге смерти.

– Ее печень, селезенка и почки серьезно пострадали. Множественные пересадки чреваты многими опасностями. Смогут ли у вас вырастить клетки внутренних органов, чтобы затем трансплантировать их ей? Не существует ли какой-нибудь генной терапии, способной вытащить ее из этого кромешного ужаса?

– Нам понадобится внимательно изучить историю болезни, – осторожно ответил Грег.

– Я ее привез.

– Это представляет определенный риск.

– Именно поэтому я выбрал вас. Здесь хотя бы действуют отважные люди, по-настоящему уникальные ученые, которые не боятся новшеств. Вы, похоже, не занимаетесь вялыми, робкими и обезличенными исследованиями. Или и вы тоже работаете по старинке?!

Его последние слова возмутили Грега. По старинке? Это оскорбительно! Об «Этернити Лабс» можно сказать все, что угодно, только не то, что они работают по старинке. Однако он решил не обращать внимания.

– Подобная процедура не имеет прецедента и наверняка окажется чрезвычайно дорогостоящей.

– Разумеется.

– Вы к этому готовы?

– И да, и нет.

– Ваше «нет» ставит меня в затруднительное положение.

– Нет, потому что наша семья не располагает никаким состоянием. Да, потому что мы быстро найдем средства.

– Каким образом?

– Объявим сбор.

Лицо Грега приобрело замкнутое выражение, он принялся растирать запястье и вдруг выпалил:

– Замечательно вы придумали со сбором средств. Правда, очень здорово, вы, разумеется, привлечете нескольких соседей – там, у вас, в вашей Норвегии.

– В Швеции!

– Этого будет недостаточно! Мы не можем впутывать «Этернити Лабс» в столь масштабное предприятие без гарантии возмещения наших затрат.

– Сбор средств не ограничится одними шведами. Он станет всемирным.

Грег окинул его сочувственным взглядом: он прекрасно понимает, что отчаяние способно заставить людей напридумывать себе неизвестно что. И любезно указал Ноаму на дверь.

– Короче, речь идет о спасении Бритты Торенсен! – воскликнул Ноам.

Грег оцепенел.

– Бритты Торенсен… Той самой?

– Да.

– Знаменитости?

– Да.

– Знаменитости планетарного масштаба?

– Точно! Вот почему я утверждаю, что, какова бы ни была сумма, мы ее добудем.

Ноам был убежден, что не ошибся. Грег колебался, боялся, в нерешительности тер щеки, искал решения в себе и вокруг себя, в своем хай-тек кабинете, где ничто ему не отзывалось. У него на лбу выступили капельки пота. Смятение придало ему человеческий вид.

– Дайте мне немного времени. Я проконсультируюсь с руководством.

* * *

Ноам ждал три дня. Каждые четыре часа Грег звонил ему, чтобы сообщить, что «дело продвигается», как если бы он разговаривал с почтенным предком, которого трудно убедить отказаться от своих привычек.

Ноам временно прервал изучение эволюции медицины, которым занимался последние недели. Он целиком отдался ожиданию. При каждом телефонном звонке он ощущал тревогу Нуры, дежурившей в Стокгольме у постели Бритты. Решив отвлечься и обуздать беспокойство, он задумал прокатиться по Силиконовой долине. Воспользовавшись поддельными шведскими правами, Ноам взял в аренду «форд» и со скоростью восемьдесят километров в час приступил к исследованию этой расположенной в заливе Сан-Франциско колыбели инноваций.

Поначалу на просторных трехполосных трассах он испытывал такую скуку, что ему казалось, будто рекламных щитов в долине больше, чем домов, а автотрасс больше, чем земли. Затем он попал в роскошные кварталы с гигантскими виллами, в прелестные предместья с особнячками, на архичистые центральные улицы с домами столь же современными, сколь и взаимозаменяемыми. Потом заметил теснящиеся вдоль некоторых улиц трейлеры, автомобили, где селились служащие, которые из-за чудовищно высокой арендной платы не могли позволить себе снять жилье. Силиконовая долина удерживала два рекорда: здесь была самая высокая концентрация материальных ценностей и самый высокий процент бездомных. Ничего нового с исторической точки зрения – Ноам веками наблюдает это. Кстати, среди пальм, цветущих аллей и разноцветных фасадов, которые подпирали попрошайки, он чувствовал себя почти что в Мемфисе: не хватало только Нила.

Болтаясь по улицам, он определил, что это место определили две противоположные тенденции: воинственный дух 1950-х годов и контркультура 1960-х. Этот сплав породил ментальность «cool» – раскованность, однако нацеленную на эффективность и успех.

Телефонный звонок отвлек Ноама от размышлений. Грег приглашает его в офис: дело сделано!

Когда Ноам прибывал к зданию организации «Этернити Лабс», витаминизированный коммерческий представитель фирмы томился у входа. Он был предупредителен, даже несколько раболепен, – можно подумать, будто за это время он взял на себя функции стажера, прикомандированного к чаям детокс, против старения или против стресса.

Лифт доставил их на последний этаж с террасой, где были расположены сады, площадки для игр, отдыха и приема солнечных ванн. Затем Грег проводил Ноама в зал заседаний с деревянными панелями на стенах.

С десяток мужчин поприветствовали его и пригласили присесть. Их патрон торжественно произнес:

– От имени «Этернити Лабс» мы с удовольствием объявляем вам, что приступаем к созданию программы лечения Бритты Торенсен.

Ноам почтительно поклонился. Директор добавил:

– Уточним, что организация «Этернити Лабс», разумеется, дарит эту программу Бритте Торенсен. По нашему мнению, было бы недостойно взять хоть доллар от невинной жертвы, которую террористы избрали своей целью.

Ноам на мгновение опустил веки, словно хотел скрыть свои мысли. Его стратегия сработала: он знал, что «Этернити Лабс» воспользуется известностью Бритты, чтобы пропиариться, обеспечив себе таким способом хорошую репутацию и рекламу на многие миллионы долларов. Но главное, он обрадовался: если, изучив медицинскую карту Бритты, «Этернити Лабс» рискует взяться за лечение, значит организация сильно рассчитывает на успех.

1

«Тот, кого ты ищешь, находится здесь, в Мемфисе. И в Мемфисе ты соединишься с той, которую полюбишь».

Читатель сочтет меня легковерным, но я никогда не помышлял о том, чтобы усомниться в словах оракула. Поскольку чудесное дитя объявило мне, что в Мемфисе я столкнусь с Дереком и встречу новую любовь, оба эти события произойдут. Неясно только одно: когда?..

В ту эпоху ни один их моих современников не отверг бы предзнаменование. Нынешнее время плохо понимает нашу веру в пророчества; обращаясь за советом к ясновидящим, гадалкам на картах, медиумам или астрологам, люди нередко испытывают такое чувство, будто грешат против здравого смысла, стыдливо скрывают свое прегрешение и тайком делятся адресами. Иррациональное отмечено печатью позора. Мы же думали иначе: не иррациональное, а, напротив, рассудок побуждал нас верить предсказаниям.

Во-первых, мы полагали, что все – прошлое, настоящее и будущее – предопределено. Точно так же, как мы рождаемся и умираем согласно таинственной неизбежности, так и наши поступки подчиняются ей. Пассивные, мы, как марионетки, влачили свое существование, хотя нам казалось, что решения принимаем мы. Наши суждения зависели от иллюзии. Вместо того чтобы выбирать, мы подчинялись сокровенной и непостижимой сущности, которая решала за нас. Свобода сводилась к бутафорскому подкрашиванию неотвратимости. Поскольку миром правит судьба, то отчего бы некоторым наделенным определенными способностями индивидуумам не разгадать начертанное судьбой? Вступив в заговор с богами, прорицатели прежде нас получали сведения, которые впоследствии оказывали воздействие на нашу плоть, поступки, мысли и слова. Они обладали блаженной рассинхронизацией. Ясновидящие ничего не выдумывали – они видели.

Наше представление о времени также побуждало нас соглашаться с оракулами: мы рассматривали время как круг, который вращается, принося извечное обновление[39]. События были похожи одно на другое. Предвидеть означало вспомнить, и наоборот. Втянутые в механизм этого круга, мы все из нашего настоящего имели возможность увидеть прошлое и будущее, однако авгуры обладали лучшим зрением, чем простые смертные.

Главное, мы придавали словам фундаментальный смысл: творческую силу. Они обозначали сущее и создавали еще не существующее. Они или описывали действительность, или порождали ее. Разве стали бы люди, жившие на берегах Нила, так часто прибегать к благословениям и молитвам, если бы не верили в могущество слов? Всякий день при расставании они произносили пожелания долгой жизни, крепкого здоровья и счастья потомству – заклинания, которые не только обещали, но и делали добро. А потому проклятия наводили на них ужас. Действенная сила слова влекла за собой как худшее, так и лучшее; подвергшись проклятию, люди, находящиеся в опасности, тотчас спешили к колдунам и жрецам, чтобы отвести злую участь соответствующими заклинаниями.

«В Мемфисе ты соединишься с той, которую полюбишь… Не с той, которую любишь. С другой женщиной».

Это мое уже намеченное будущее открыла мне чудесная девочка. Я тем более охотно положился на ее дар, что она имела характерный признак прорицателей: слабость. Боги никогда не доверялись сильным, удачливым или торжествующим; непобедимым они предпочитали побежденных, детей, слепцов, калек, недужных девственниц или увечных стариков. Если бы слова девчушки передал мне какой-нибудь военачальник фараона, я воспринял бы их как приказ, а не как послание и ни в коем случае не прислушался бы к ним. Хрупкость была выбором богов, трещинкой, отметиной избранных.

«Другая женщина. Новая женщина».

Я отступлюсь от Нуры. Пророчество сходилось с тем, чего она потребовала от меня, прежде чем исчезнуть. Сейчас, хотя я и освободил от нее свое тело, мое сердце – этот посвященный ей внутренний алтарь – осталось неприкосновенным. Разумеется, я ласкал, обнимал, проникал и ликовал, разумеется, я испытывал нежность к Фефи, привязанность к одной, влечение к другой, но никогда не давал другим больше; ни одна не становилась соперницей Нуры. Я наглухо заперся от всякого любовного искушения. И вот теперь мне предстояло открыть двери…

«Новая женщина. Ты уже видел ее…»

Это уточнение интриговало меня. Мне представлялось невозможным, что я уже встречался с той, которую полюблю, ведь по собственному опыту я знал, что любовь начинается с удара молнии. Нура с первого взгляда обольстила и пленила меня, она разожгла во мне властное и ненасытное желание, стала моим наваждением, мгновенно завладела моим настоящим и будущим. Разве могут прохладные отношения обрести накал страсти? Маловероятно…

Я вопросительно посмотрел на кошечку с теплой пушистой шерсткой, которую держал на ладони, и спросил:

– Кто эта женщина?

Вместо ответа она перевернулась на спинку и подставила мне нежное брюшко.

Был лишь один способ обнаружить ту, что суждена мне: вернуться к прежнему ремеслу.

Пакен тепло встретил меня. Едва увидев, он тотчас раскрыл объятия. Наша преданность Фефи и печаль, вызванная ее смертью, сделали это объятие еще крепче. Затем мы вместе отправились в его любимую кондитерскую, обороту которой немало способствовал этот лакомка.

Мы поболтали, посмеялись, попили пива и отдали дань пирожкам с различной начинкой. Очарованная новым знакомцем, Тии с ее милой треугольной улыбающейся мордочкой устроилась на столе и замерла, не сводя с него глаз.

Я разглядывал Пакена: после моего пребывания среди мумий его красота и жизненная энергия буквально возрождали меня. Про себя я вознес молчаливую благодарственную молитву космическим силам, которые даруют солнце, чистое небо, прозрачную воду, сочные плоды и прекрасных людей. Пакен сам по себе являл противоядие от смерти. Даже игривая легкость его болтовни была благодеянием. Хотя он и не внушал мне какого-то глубокого чувства, я весьма ценил его общество.

Я описал ему свое приключение в Доме Вечности, где мне пригодилось его поручительство (Пакен тоже считал, что я исполняю обет, чтобы помочь умирающему отцу попасть в загробный мир), – но умолчал о применявшейся там жульнической системе, которую Тибор поклялся мне упразднить. Когда я упомянул разнообразные ухищрения, используемые в различных мастерских, Пакен утратил интерес к разговору: равнодушный, он с расслабленным видом принялся ощупывать свои руки и приглаживать волосы; это не имело к нему отношения; он ни на миг не допускал, что его ожидают подобные процедуры; смерть – это про других, эта скверная шутка никогда не коснется его; как будто, описывая ему человеческие страдания, я говорил о злоключениях какой-то экзотической породы животных, с которой его вообще ничто не связывает и которая только и заслуживает, что его вежливого внимания. Свой рассказ я завершил описанием Фефи, какой я увидел ее в последний раз – верной себе, пленительной, шелестящей, подготовленной к своему последнему путешествию.

Он развернулся ко мне и указал пальцем на уголок своего правого века.

– Видал?

Я склонился к нему.

– Что?

– Здесь.

На его коже цвета карамели я различил крошечную морщинку.

– Фефи, – прошептал он.

– Прости, что?

– Эта бороздка возникла после кончины Фефи. Так что я дал ей ее имя.

Из этого я сделал вывод, что таким оригинальным способом он делится со мной своим горем. Я тотчас оценил, с какой тщательностью он должен был изучать свой облик, чтобы заметить появление крошечной морщинки.

– Ты винишь ее в этом?

– В том, что она умерла?

– Что стала причиной твоей первой морщины.

Он откинулся назад и смерил меня удивленным взглядом:

– Как? Это не морщинка, а мимическая линия. Ну ты и тупой! Морщина, у меня, в моем возрасте?

Ошеломленный моей глупостью, он возвел глаза к небу, а затем перевел разговор на парфюмерную лавку. Ее унаследовали три дочери Фефи, более близкие к своему отцу Падисечи, чем к матери. Теперь заведением управляла старшая, Бакетптах.

– Ну как же! – воскликнул я. – Я общался с нею и ее сестрами в Доме Вечности. Высокая, с неприятным лицом?

– Точно. Суровый вид, холодная кожа, ледяной взгляд. От Фефи у нее только коммерческая жилка: она по-прежнему использует парфюмерную лавку для побочной деятельности.

– Ты имеешь в виду нас?

– Наконец-то слово, которое я желал услышать. Добро пожаловать, дорогой Ноам, приятного возвращения в наши ряды!

Потом Пакен указал на ласково мурчащего котенка, который упорно смотрел на него своими блестящими глазками.

– Не правда ли, похож на меня?

В лавке – истинном дворце ароматов, куда мы неожиданно нагрянули, – дочь Фефи меня не узнала: Бакетптах не проявляла особой склонности к мужскому полу, так с чего бы ей уловить связь между похоронным служащим и жиголо для зажиточных дамочек? Бакетптах четко улавливала ситуации, но на людей в этих ситуациях внимания не обращала. Она выслушала Пакена, который расписал ей круг моих обязанностей, совершенство моих предыдущих достижений, удовлетворение дам, имевших со мной дело: в частности, принцессы Неферу; этой рекомендации ей оказалось достаточно, осталось лишь согласовать расценки за мои услуги. Ей и в голову не пришло «испытать меня», как сделала ее мать…

Я с новым рвением взялся за свое ремесло и принялся отслеживать среди своих преданных клиенток ту, что была суждена мне. Может, это Диунут? Хетеп? Йюсени? Или Хевит? Рененут? Сотхис? Совокупляясь с ними, я теперь относился к ним совсем по-иному: прежде меня всецело поглощало оказание запрошенной услуги, теперь же я сосредоточивал свое внимание на женщинах, чтобы прочувствовать, кто из них может затронуть мое сердце.

Некоторым не понравился этот новый стиль.

– Что такое? Почему ты так разглядываешь меня? Я поправилась? Плохо выгляжу? У меня краска потекла?

Они принимали оскорбленный вид и продолжали обижаться, даже когда я громко возражал и расхваливал их великолепие. А если я еще сладким голосом добавлял: «Знание не мешает делать открытия», они в ужасе от меня шарахались. Я превышал свои обязанности заинтересованностью, которую проявлял к ним, и вдруг становился подлинным. Они платили за симулякр любовника, потому что им претило утруждать себя настоящим. Любой из них было достаточно иллюзии любви, подтвержденной заверениями в том, что она мне нравится. Проявляя любопытство, я разбивал эти подразумеваемые рамки, лишал их возможности держать все под контролем. Большинство моих дам ставили меня на место – кто резким словом, а кто и отказом впредь пользоваться моими услугами.

Тем же, кто дозволял мне разглядывать их, я старался посвящать как можно больше времени. Я пристрастился к тому, что наступает после – после того, как наши изнуренные тела испытали наслаждение; мне казалось, что поистине обнаженные, освободившиеся от напряжения, вынужденно уже не стремящиеся к оргазму, мы становимся ближе к себе настоящим. Любовь, размышлял я, появится только с прекращением удовольствия, в покое ощущений и мыслей. Две мои клиентки приводили меня в волнение. Я старательно мечтал о связи с ними, и, когда порой воображал себе сцены из нашей повседневной жизни, мне это удавалось. Но только на расстоянии; стоило мне снова прикоснуться к их коже, потереться об их тела, как я поспешно отступал при первой фальшивой ноте и, неспособный забыться, никогда не сожалел об этом. Что это? Бессердечие? Или разбитое сердце?

Вернувшись в Мемфис после пребывания в Доме Вечности и попав в парфюмерную лавку, я испытал новый прилив сил. Одуряющие пряные, пикантные и мускусные запахи ассоциировались со сладострастными воспоминаниями, которые пробудили во мне желание эротического упоения. Я вновь сделался неистовым любовником. Признаться ли? Мне случалось иметь по нескольку партнерш в день. Каждая женщина влекла меня к следующей, и любой повод был хорош, чтобы оправдать ненасытную жажду объятий: неосмотрительно отказывать недавним клиенткам, глупо отталкивать прежних. Возбуждение обострялось возбуждением. Словно вновь раскрывшаяся рана, которая уже не рубцуется, мое тело больше не знало покоя; ненасытное, оно сразу устремлялось к новым завоеваниям. Секс постоянно требовал еще больше секса. Есть люди, которых наслаждение изнуряет, я же относился к тем, кого оно бодрит. Или по меньшей мере мне так казалось, поскольку было невдомек, что чувственность стала моим наркотиком, и я скорее ошалевал от нее, чем наслаждался ею…

Все женщины пленяли меня, и ни одна не удерживала. Меня мучил один вопрос: может, они не способны пробудить любовь, или это я не способен испытывать ее?

По вечерам, насытив плоть и отрезвев, я возвращался в хижину близ зарослей тростника, где снимал жилье у сестры Пакена Мерет, которая служила арфисткой при дворце фараона. Мери-Узер-Ра совсем не любил музыку, а посему созывал своих музыкантов лишь в исключительных случаях, когда официальные пиры или религиозные празднества требовали, чтобы роскошные и торжественные царские приемы сопровождал оркестр. Мерет свободно распоряжалась своим временем и часами шила в доме или оказывала всевозможные услуги своим многочисленным подругам. По совету брата эта тридцатилетняя вдова сдавала за деньги комнаты наверху: одну самому Пакену, а вторую мне – двум идеальным жильцам, ибо мы частенько отсутствовали и вели себя очень скромно. Она была в курсе того, как мы добываем средства к существованию, но никогда нас не осуждала и не делала замечаний.

Когда, покинув очередную даму, я возвращался, Мерет, с вышивкой в руках, приветствовала меня и наливала мне воды; мы обменивались несколькими банальными фразами, затем я поднимался к себе, а она вновь принималась за работу. Тии ждала, свернувшись клубком на моем ложе, и встречала меня с искренней радостью, которую тотчас гасила, чтобы не выглядеть чересчур домашней кошкой. Тогда, стремясь напомнить мне, что она по-прежнему страшный дикий зверь, Тии почти равнодушно потягивалась, напрягая спинку и поднимая задок, отчего ее живот делался совсем впалым, и зевая так, что становились видны ее острые зубки и покрытое бороздками розовое нёбо. С каждой неделей кошечка росла и все лучше заботилась о своей шерстке, всегда чистой, гладкой и блестящей. Теперь она совсем не напоминала тот взъерошенный комок, который протянула мне чудесная девочка.

Несмотря на веру в предсказание, я тревожился: мне по-прежнему не удавалось ни найти любовь, ни обнаружить Дерека. Я не то чтобы негодовал по этому поводу, нет, я винил себя. Мои ночи приобрели привкус горечи.

Как-то на рассвете трубы возвестили, что двор фараона возвращается в Мемфис. Моя надежда воскресла: скоро я увижу Неферу. Несомненно, судьба предназначила мне именно ее!

* * *

Отправляясь по утрам в лавку, я надеялся, что Неферу пошлет ко мне гонца. Я переступал порог с сильно бьющимся сердцем, меня лихорадило в предвкушении огромной радости, я вдыхал запахи ароматических сборов как благоухание надежды. Увы, сидевшая за прилавком Бакетптах, чуть приподняв голову, коротко кивала в знак приветствия и тотчас возвращалась к своим делам, одним глазом поглядывая в счета, а другим на продавщиц и внимательно следя за их рвением. И никакого сообщения для меня. В знак утешения Пакен похлопывал меня по плечу. Только он один проник в тайну моих ожиданий, и это повергало его в замешательство.

– Ты надеешься отправиться к Неферу? Меня это поражает! У тебя странная тяга к страданиям…

Наконец появился посланец из дворца и сообщил, что нынче к вечеру принцессе требуются мои услуги. Признаться ли? Я воспринял это приказание как успех. Скажу больше: как объяснение в любви. В одно мгновение отчаяние развеялось, и меня охватила уверенность в том, что Неферу разделяет мое нетерпеливое желание.

Когда я подходил к увитому розами и жасмином павильону, меня пронзило ощущение долгожданной встречи. Нежность отливающих перламутром лепестков и гибкость узора переплетенных ветвей наводили на мысль о любовном объятии, о сладкозвучной неге жизни. Прикасаясь к зеленым, словно вощеным листьям, я тотчас убедил себя, что от этого места у меня останутся только приятные ощущения и что вот-вот я изобрету новые, еще более сладостные.

Неферу восседала на золотом троне. Я встал перед ней на колени и склонил голову, как того требовал этикет.

– Ты явно не скучал без меня!

Удивленный ее резким тоном, я вздрогнул.

– Отлично выглядишь, – нахмурившись, продолжала она. – Неужто тебе безразлично, что меня не было несколько месяцев? Ты хоть раз подумал обо мне?

Ее гнев меня озадачил. Что это, вспышка дурного настроения? Досада влюбленной женщины? Я отважился возразить:

– Ты ошибаешься. Я часто думал о тебе.

– Да, о моем золоте! Тебе его недоставало. А меня? Меня?

– Неферу, я не связываю тебя с твоим золотом.

– Неужели? Значит, я могу не платить тебе?

– Попробуй. И ты увидишь, что я по-прежнему готов тебе служить.

Моя самоуверенность ошеломила ее. Рассерженная, с напряженным лицом, она качала головой и в растерянности не знала, как продолжить разговор.

Я разглядывал ее. У принцессы появился новый тик: кроме неконтролируемого подергивания головы, теперь ее лежавшая на коленях рука непрестанно мяла складки платья.

– Налей мне. – Неферу указала на одноногий круглый столик с двумя алебастровыми чашами и кувшином. – А вот я о тебе думала. Это вино специально для тебя. Самое дорогое и наиредчайшее. Его делают по ту сторону Великого моря.

Я налил в чашу тягучую жидкость с сильным ароматом и поднес ей. Приблизившись к Неферу, я заметил, что и от принцессы исходит тот же запах, разве что более едкий, слегка отдающий перегаром: по всей очевидности, она начала пьянствовать спозаранку.

Она улыбнулась чаше – не мне – и в три глотка с жадностью ее осушила. Неферу прищелкнула языком. В ее глазах разгорелся огонек удовольствия. Она, несомненно, была пьяна. Я покорно смочил губы в терпком и очень крепком напитке.

– Поиграем! Мне надоела охота и рыбная ловля.

Я бы предпочел, чтобы она поведала мне о своем путешествии, рассказала, что ей понравилось, а что нет, – заодно мне удалось бы понять, почему усилилось ее недомогание, – но она не поддержала разговор. Такая манера объяснялась не только ее воспитанием, но и характером: царская семья приказывает и задает вопросы, не более того; нелюдимая Неферу не изливала душу.

Прислужницы принесли нам настольные игры: инкрустированные слоновой костью роскошные доски резко отличались от тех, что я видел на улицах, на террасах домов и в руках простолюдинов. Забросив сенет, мы затеяли партию в мехен на диске с углублениями, где была вырезана свернувшаяся змейка – голова в центре, хвост с краю; игра заключалась в том, чтобы по предсказаниям случая передвигать фигурки львов и львиц. Затем Неферу переключилась на игру «псы и шакалы», в которой, следуя условиям, мы должны были втыкать палочки в пятьдесят восемь отверстий в головах пса или шакала – при одних ходах следовало отступать, при других – стоять на месте, при третьих – срезать путь и перескакивать определенные этапы. Под конец принцесса похвасталась, что у нее есть новомодная игра на двадцать ячеек, где количество ходов определяется бросанием астрагалов[40], но тотчас перепутала правила и разозлилась, что забыла их.

Должен ли я уточнить? Всякий раз я прилагал все усилия, чтобы проиграть. Хотя Неферу без восторга опережала меня, все же выигрыш доставлял ей краткое удовольствие. Все зависело от воли случая, и я сражался с судьбой, которая благоприятствовала мне, и плутовал столь же часто, сколь незаметно.

Подобные развлечения не только не умиротворяли Неферу, но, напротив, еще больше раздражали ее. Склонность к горячности одерживала верх, она кипела гневом или бесновалась от радости в зависимости от того, как ложились игральные кости. Она терпеть не могла неудач, всегда и во всем проявляла неистовство и изо всех сил старалась овладеть тем, что ей не давалось. На самом деле она играла не с партнером, а против соперника, и это был не я, а случай. Ей во что бы то ни стало хотелось подчинить себе этого врага.

От столь возбужденной схватки у меня разболелась голова. Так что я с облегчением вздохнул, когда она приказала мне почитать ей, и, схватив обеими руками охапку свитков, привезенных с берегов Великой Воды, с гордостью помахала ими.

– Теперь у нас есть еще кое-что другое, кроме этих невыносимых трактатов о мудрости с их советами и нравоучениями, которые только тоску наводят! – воскликнула она. – В Капе я их до тошноты наслушалась. Давай, хочу услышать какую-нибудь из этих сказок.

Сперва я прочел ей «Сказку о потерпевшем кораблекрушение» и, признаюсь, сам был очарован, потому что в ней рассказывалось о приключениях выжившего – я отождествлял себя с тем, который, спасшись из пучины волн, нашел убежище на волшебном острове, где его радушно встретил огромный змей. В этом я углядел метафору Неферу. Развязка несколько разочаровала меня: змей помогает мореплавателю вернуться в свою страну. Поскольку я принадлежу к тем, кому не суждено вернуться на родную землю, поглощенную водами Потопа, мне подумалось, что для меня решение состоит в движении вперед, а не вспять[41].

Затем я взялся за «Обреченного принца». Некогда царь Египта после многочисленных неудач наконец обрел сына. Когда наследник появился на свет, семь жриц богини неба Хатхор предсказали судьбу младенца: «Его погубит крокодил». Из осторожности отец спрятал сына в пустыне, вдали от вод, где барахтаются эти рептилии. Возмужав, принц решил покинуть убежище и познакомиться с жизнью, чтобы испытать свою участь. В качестве трофея за победу в одном состязании он получил руку принцессы. После свадьбы принц поведал жене о своем роковом уделе, предреченном богами. Тогда супруги склонили богов на свою сторону: жена принца своей всевидящей любовью, а сам он – отвагой и религиозным благоговением перед богом Ра. Так принц победил крокодила, и сказка обрела счастливый конец[42].

– Можно ли повлиять на судьбу? – пробормотала Неферу, пока я осторожно сворачивал папирус.

– Судя по этой сказке, требуется помощь богов. Одним нам не справиться, но при поддержке богов у нас, возможно, получится.

– Мне бы так хотелось изменить свою жизнь.

Я подумал, что сейчас она мне доверится. Она поднялась, пробежала по комнате.

– Я выхожу замуж! – лихорадочно воскликнула она.

– За фараона?

Неферу нахмурилась.

– Фараон занят другим. Фараон больше не поступает как фараон. Фараон меня раздражает. Я потребовала, чтобы меня выдали за принца Бенсеннута.

– Что ты о нем знаешь?

– Ничего. Я его никогда не видела. Его страна поставляет нам ладан. Отец изучает вопрос. Я тороплюсь.

Эту фразу она произнесла таким тоном, каким говорят: «Я боюсь» или даже «Мне смертельно страшно».

Во время ужина Неферу ненадолго отлучилась, и я воспользовался ее отсутствием, чтобы расспросить Птахмерефитес, ее компаньонку.

– Почему Неферу так встревожена?

– Во время пребывания у Великой Воды фараон пренебрег ею. Он безумно влюбился в принцессу Уненес и ни разу не удостоил Неферу посещением. Она вне себя.

– Наоборот, ей следовало бы возликовать.

Поджав губы и ощерившись, Птахмерефитес замерла – мое замечание сбило ее с толку. Она покачала головой и уточнила:

– А тут еще Сузер решил помириться с ней.

– Ее брат?

– Он самый. Стоило отцу оставить ее, он тут как тут. Сразу позарился на Неферу.

– Ее брат… Разумеется, она против!

– Неферу интересует только фараон. Она в отчаянии. Плачет каждую ночь.

С этими словами Птахмерефитес скрылась, стыдясь того, что сказала лишнее, и опасаясь внезапного появления принцессы. Отношения между Неферу и Мери-Узер-Ра были выше моего понимания: меня удивляло, что отец делит ложе с дочерью, но чтобы дочь желала этой связи, да еще долгие годы, мне казалось совершенно немыслимым.

Когда Неферу воротилась, я задал ей вопрос в упор:

– Ты любишь своего отца?

Она зарделась и прошептала:

– Очень. – Губы ее задрожали, и она пробормотала: – Но…

– Что «но»?

– Я хотела бы быть уверенной, что и он тоже меня любит…

И тут же осеклась, поняв, что слишком разоткровенничалась.

Она сделала глубокий вдох, неприязненно взглянула на меня и рявкнула:

– Раздевайся!

Я оскорбил ее, принудив к откровенности. И поплачусь за это.

– В постель!

Я повиновался. Несмотря на жаркий воздух, мое тело покрылось гусиной кожей. А член сжался.

– Ложись. – Она встряхнула кувшин с медом и обмазала меня с ног до головы. – Приведи себя в порядок. Только языком и пальцами.

Я подчинился. В моих корчах не было ничего мужественного или привлекательного, и я завидовал своей кошечке Тии, которая превосходно выполнила бы такое упражнение.

Едва я закончил это диковинное представление, Неферу принесла варенье в котелке, только что снятом с огня. И обмазала им все мое тело, включая конечности. Хотя ноги, руки и лицо жестоко жгло, я не шелохнулся. В ярости она желчно взревела:

– Приведи себя в порядок, как прежде! Ты отвратителен.

Сколько еще будет продолжаться эта бессмысленная комедия? Я прилипал сам к себе, мне было тошно от сахара, который я почти не употреблял, а теперь вынужденно поглощал в большом количестве. От склеившихся волос чесались виски.

Очистившись, я понадеялся, что на этом Неферу остановится. Однако она вооружилась горящей масляной плошкой и опасно приблизилась: принцесса явно вознамерилась вконец истерзать меня. На сей раз я повел себя правильно и, когда она стала лить на меня обжигающую жидкость, принялся вращать испуганными глазами жертвы и испускать душераздирающие вопли.

– Вот то-то же! – прошипела она.

Я, с поджаренной и изъеденной раскаленным маслом кожей, извивался на матрасе.

Неферу со светильником в руке склонилась надо мной:

– Хочешь, чтобы я прекратила?

Теперь, поняв правила, я простонал:

– Поступай, как тебе будет угодно, принцесса. Ты та, кто решает.

Только этого ей и было надо: исполненная надменности, она отступила, чтобы поставить плошку на место.

Упав на ложе, я потихоньку переводил дух и приходил в себя. Она приблизилась, разделась и улеглась рядом. Обнаженные, мы нелепо распростерлись бок о бок. Наша связь возвращалась в привычное русло. Чтобы убедиться в этом, я кончиками пальцев провел по ее бедру. Она хлопнула по ним и проворчала:

– Убери руки!

Все приходило в порядок. Так пролетит ночь. Как прежде.

Темноту нарушил детский голосок:

– Думаешь, я смогу сделать мужчину счастливым?

– Принца Бенсеннута?

– Он кретин. Да еще некрасивый.

– Но ведь ты выбрала его себе в мужья!

– Я посвящаю себя Египту. Смогу я сделать его счастливым?

Что отвечать? Неферу не только обладала огненным темпераментом, она действовала вне всякой логики, шла на поводу своей злобы, что не устраивало никого, кроме нее. И вдобавок…

– Я потренируюсь на тебе…

– В чем?

– Как сделать своего мужа счастливым.

И ее рука схватила мой пенис. Вот что она имела в виду, говоря «сделать счастливым»! Принцесса показалась мне более жалкой, чем прежде; мало того что в ее мозгу беспорядочно метались мысли, вдобавок все они были ошибочными.

Что делать?

Настойчиво стараясь сделать твердым то, что обмякло, она потянула за мой дряблый член, сжала яички.

Что делать?

Если я оттолкну ее, это вызовет новый приступ гнева. Если предложу ей вызвать желание, дождаться, чтобы оно окрепло, усилить его с помощью ласк, она возмутится.

Что делать?

Покорности было недостаточно. Пассивность представляла опасность.

Что делать?

В конце концов я сомкнул веки, погрузил сознание поглубже в память и ухитрился откопать там едва различимый отголосок сильного желания, властного позыва.

Дело затягивалось. Я порицал эту гнусную ситуацию и жаждал отказаться, но в то же время изощрялся, стараясь пробудить в себе чувственность и сладострастие. Битва казалась неравной. Возбуждению не удавалось надолго удержать победу, поскольку неловкость Неферу, вместо того чтобы ласкать, обижала меня, к тому же ее крупные перстни царапали мне кожу.

Поэтому я сделал последнее усилие: в этот мучительный момент я призвал на помощь свои самые драгоценные, самые волнующие и интимные воспоминания; чтобы усилить напряжение, я поднатужился, так что мне свело живот и бедра, и излился.

Неферу торжествующе закричала. Я же без наслаждения, чисто механически, освободился от семени и ощущал это извержение как ожог. Неферу так грубо терла, теребила и тискала мой член, что кожа побагровела.

Встав на коленки на стул, будто на ковер, дочь фараона отвернулась, чтобы глотнуть вина.

Распростертый на ложе, едва дыша и чувствуя облегчение, что достиг конца этого испытания, я ощущал что-то вроде тошноты.

– Убирайся!

Голос Неферу вновь обрел суровый оттенок.

– Живо!

Я подобрал вещи, оделся, схватил сандалии и, не склонившись перед Неферу, которая потягивала свой нектар и, казалось, разглядывала потолок, улизнул, опасаясь, как бы ей не вздумалось вернуть меня.

На бегу я твердил себе: Неферу – не та женщина, которую я полюблю, решительно не та!

Оказавшись на улицах Мемфиса, я вообразил, что избежал ада. Я ошибся. Он только начинался. Потому что я осознал, что же в действительности произошло: я был изнасилован.

Разумеется, я отправлял обязанности оплачиваемого любовника, я поступил к дочери фараона с намерением оказывать ей сексуальные услуги, но она превысила свои полномочия. Тогда как мед и варенье, которые я слизывал, и горячее масло, вылитое ею мне на пупок, оставались играми, пусть унижающими, но не слишком удручающими меня, навязанная же мастурбация была уже совсем другой историей. Свидетель этой сцены мог бы подумать, что я безропотно подчинился, хотя на самом деле я оказался в ловушке, был вынужден согласиться на то, что отвергал, понимая, что сопротивление только ухудшит мое положение.

Нетвердым шагом я брел по главной улице и размышлял о двойственности согласия: если часто оно выражает воодушевление, порой оно всего лишь видимость. Во время нападения оно возникает как выход. Выбор покорности скрывает опасение, затушевывает отказ, сокращает время пытки. Рассудок дарует лучший способ выдержать насилие – смириться с ним, зажмурившись, претерпеть его как можно скорее. Так что я согласился на то, чего не желал. Я не только был изнасилован – мое согласие превращало меня в пособника насилия. Оскорбление было двояким: Неферу надругалась над моим телом и моим духом.

На каком-то перекрестке я рухнул на мостовую, раскинув ноги. Без сил, я запрокинул голову и надолго погрузился в созерцание скапливающихся на небе облаков.

Какое чувство я испытывал к Неферу? Ужас и жалость. Принцесса вела себя столь жестоко, сколь и простодушно – я не забывал, что и ее воля была подавлена. Она неизбежно познала двойственность согласия. Неожиданно мне вспомнилось так шокировавшее меня движение, когда она во время соития с фараоном обняла его, и теперь я лучше понимал это стремление изобразить желание того, что претерпеваешь, последнее прибежище отчаявшегося. Я ощутил свою близость к той, что подвергла меня пытке. Обвиню ли я жертву, если она в свою очередь станет палачом? Нет, я испытывал ужас, сострадание – но не ненависть к Неферу. Ненависть я оставил для себя: я питал к себе отвращение, я презирал себя, я себя больше не узнавал.

Через площадь промчалась стайка мальчишек; указывая на сгустившие тучи, они кричали:

– Гроза!

Я оглядел пустынные окрестности. Больше ни один горожанин не осмеливался высунуть нос из дома.

Словно выпотрошенный, со спутанными мыслями и болезненными ощущениями в паху, я дотащился до ворот Мемфиса. Миновав городские укрепления, я подумал было поплавать в реке, чтобы очиститься от всего, что замарало меня, но обстоятельства не позволяли.

Унижение влечет за собой утрату представления о том, каким видит себя человек. Я был в высшей степени унижен, ибо в высшей степени утратил себя.

Гроза приближалась. Небо, отягощенное заслонившими луну тучами, грузно нависло над головой. Лягушки и сверчки смолкли. Ни рыбы, ни змеи, ни птицы не колыхали тростник, на дороге не было спешивших крестьян – люди и животные съежились в тревожном ожидании: в Египте дождь случается редко.

Я направился к укрывшемуся в молчании дому Мерет. Вокруг сильно пахло илом – я шел вдоль гниющего болота. Тишину разорвал собачий вой, отчего тьма сгустилась. Слышался только плеск Нила – однообразный, протяжный и равнодушный.

Приближаясь к своему пристанищу, я укорял себя за выбор жилья. Я испытывал лишь презрение к этим шатким стенам, этой деревянной лестнице, ступени которой скрипели и шатались. С первыми каплями дождя вода наверняка заструится по стенам комнаты. Сейчас эта хибара казалась мне жалкой, как никогда.

Я уже собирался постучать, когда меня отвлекла какая-то музыка, текучая и прозрачная. Арфа роняла неуловимые аккорды, которые, словно мерцающие пылинки, изменяли плотность сумрака, распространяя легкость и свет. Потом к этим переборам присоединился вкрадчивый голос и затянул обольстительную мелодию. Чувственная и одновременно целомудренная, она проникла мне прямо в сердце.

Эта волна благодати удивила меня. Я постигал тайну, которая прежде была сокрыта от меня. Дом незаметно сообщал окрестностям великолепие, которое утаивалось от меня прежде.

Осторожно, опасаясь разрушить это чудо, я пробрался вдоль стены, заглянул в узкое оконце и стал свидетелем одного из самых трогательных зрелищ, какое мне доводилось видеть в жизни: Мерет, освещенная несколькими масляными плошками, пламя которых трепетало в такт звукам, опустившись на колени на циновку, пела, аккомпанируя себе на арфе.

Мерет, неужели? Благодаря музыке передо мной возникала совсем другая женщина, не та, с которой я ежедневно встречался, а возвышенная, удивительная и необыкновенная. Ее свежее лицо отливало бледностью, прохладной, как чашечки расцветших на Ниле лотосов, и обладало спокойным совершенством: прямой нос, четко очерченные губы, высокие скулы и впалые щеки. Золотисто-каштановые волосы струились по обнаженному плечу, тому, на которое не опирался инструмент, и подчеркивали склоненную вперед изящную, гибкую и стройную шею. Нежные руки поднимались и опускались вдоль струн, не защипывая их, а словно бы едва касаясь. Особенно восхитила меня грудь Мерет. Прежде я не обращал на нее никакого внимания – настолько она была незаметна, теперь же она наполнялась силой, придавая всему телу горделивую стать. И я, постоянно утопавший в обильных формах (Нура исключение), восхищался узкой талией, едва выступающей грудью, так соразмерной всей удлиненной фигуре Мерет. И в этом хрупком сосуде вибрировал голос – сильный, глуховатый, чувственный – и завораживал меня.

Эта Мерет, не имевшая ничего общего с моей немногословной и сдержанной хозяйкой, которую не пощадили прожитые ею тридцать лет, лучилась, пламенела и представляла собой центр мироздания. Ее огонь освещал все вокруг.

Где-то вдали прогремел гром. Поглощенная музыкой, она даже не моргнула. Ее пальцы скользили по струнам. Я в восхищении замер, не в силах оторвать взгляда от этой метаморфозы. Происходящее превращение преображало ее возраст: тридцать лет уже не означали угасание, но подчеркивали расцвет красоты. Это превращение вносило поправки в ее одежду: грубое льняное платье обрело чистоту линий. Это превращение сделало тесную, убогую и запущенную хибару уютной, скромной и смиренной. Это превращение настигло и меня – я возрождался.

К дьяволу Неферу! Прощай, мое ремесло племенного жеребца! Больше никакого позора! Судьба благоприятствовала мне. Став свидетелем этой сцены, захваченный видением Мерет, ее глазами орехового цвета, бархатистостью кожи, проворностью движений и очарованием напева, я покончил с самобичеванием…

Когда куплет завершился, ее пальцы исполнили проигрыш. Мерет улыбнулась. Кому? Своему инструменту. Я ощутил мгновенный укол ревности: я позавидовал этой арфе и вновь замер.

Молния. Вспышка. Грохот. Хлынул проливной дождь.

Удивленная, Мерет прекратила играть и обернулась к окну. Я инстинктивно отпрянул в темноту, проклиная небо, которое потревожило нас. Затем, едва затронутый ливнем, вдоль стены пробрался ко входу, постучал и толкнул дверь.

Мерет поднялась с циновки:

– Какая удача, Ноам! Ты воротился как раз вовремя.

Ее тоненькая фигурка вырисовывалась на фоне золотистого полумрака лачуги. Я смотрел на нее и с восторгом видел, что и отложив арфу она не утратила своего очарования. Ее шелестящий голос, прежде невыразительный для моего слуха, плавные и спокойные движения, еще недавно усыплявшие меня, ее едва заметное мимолетное присутствие – все отныне зачаровывало меня. Почему я раньше не обращал на это внимания? Неужто я был столь бесчувственным, что замечал лишь цветистые всплески тщеславия и никогда – приглушенный и изысканный свет утонченности? Неужели достоинства должны были стать подчеркнутыми, чтобы я их увидел? Доселе я откликался только на барабанную дробь! Благодаря ей я пробуждался для сокрытого мира, более нежного, утонченного и изменчивого.

Я не мог сдвинуться с места, поэтому ей пришлось успокоить меня относительно грозы и предложить согревающее питье. Я молча кивнул и, словно сомнамбула, последовал за ней. Крайнее волнение мешало мне произнести хоть слово. Чем более естественно вела себя она, тем сложнее это удавалось мне.

Она попыталась вернуть мне дар речи, говоря за двоих. Как мило, подумал я. Даже по отношению к такой скотине, каким я выглядел. Она болтала, а я наслаждался точностью всего, что она говорила. Как умно! А я-то считал ее всего лишь вышивальщицей и портнихой!

С чашкой травяного чая я присел против нее. Размышляя о чем-то своем, она вдруг предалась воспоминаниям и произнесла: «Когда я была маленькая…» Это потрясло меня: я вообразил себе Мерет ребенком, подростком, мне захотелось прижать ее к себе. Утратив способность слушать продолжение, я пожирал ее взглядом и, погруженный в состояние блаженства, вообще не понимал, что она говорит. Меня охватило ощущение безмерного счастья.

В конце концов мне удалось невнятно пробормотать:

– Музыка… недавно… чудесно.

При этом признании я зарделся. Она почувствовала мой восторг, ее лицо расцвело и осветилось благодарностью.

– Ты любишь музыку?

– Обожаю! – почти в отчаянии воскликнул я.

Она растерялась. Я услышал свой голос, который продолжал:

– Обожаю, когда ты играешь, когда поешь.

Она удивленно подняла голову. Но я уже не мог остановиться:

– На самом деле, мне кажется, я обожаю тебя.

Она сжалась и побледнела. Забившись в угол возле двери, Мерет осуждающе глянула на меня:

– Вот этого не надо! – На ее лице появилось ожесточенное выражение. Она продолжала: – Не надо! Ты можешь делать все, что душе угодно, Пакен тоже, но в своем доме я этого не допущу.

– Чего?

– Совращения. Мужского самодовольства, которое толкает женщин в ваши объятья. Применяй свои чары в другом месте. Я тебе не нужна.

– Я сказал это не для того, чтобы…

– Ты сказал то, что говоришь им всем. Что ж, им только этого и надо. Но не мне.

Мерет вытянула руку и пальцем указала на потолок, чтобы я убирался в свою комнату. Она настолько презирала меня, что дала мне команду, как собаке.

Скорее ошеломленный, нежели жалкий, я без возражений поднялся к себе.

Со страшным грохотом изрешетив крышу градом своих стрел, ливень теперь бурными потоками стекал с нее. Я позвал Тии. Потом еще и еще. Обыкновенно к этому времени вернувшаяся с охоты кошечка, устроившись на моем ложе, в полудреме ожидала моего возвращения. Я встревожился, опасаясь, что ее настигла разбушевавшаяся стихия.

Прогремел гром. Ему ответил жалобный вздох. Я нагнулся: Тии забилась в щель между широким плетеным сундуком и кроватью. Взъерошенная, дрожа всем телом, с широко раскрытой пастью и готовыми впиться клыками, она шипела на разыгравшуюся бурю, защищаясь от опасности всеми своими коготками.

Подобравшись поближе, я попытался ободрить испуганного зверька и стал нашептывать ласковые слова, но Тии, с выпученными глазками и прижатыми назад ушками, казалось, даже не замечала моего присутствия. Когда моя рука потянулась к ней, кошечка злобно зашипела, нетерпеливо требуя, чтобы ей никто не докучал.

Тогда, чтобы успокоить, я попробовал поймать ее. Дурацкая затея! Едва я схватил Тии, она зарычала, попятилась и стала царапаться. Вместо того чтобы выпустить кошку, я только усилил хватку. Обезумев от злобы и ужаса, она меня укусила. Несмотря на боль, я упорствовал, и мне удалось вытащить Тии из ее укрытия. Подняв кошечку, я прижал ее к себе. Она из последних сил вывернулась из моих рук, зашипела, прыгнула к окну и выскочила вон.

Я бросился следом. Слишком поздно! Тии исчезла в темноте. Для нее я сделался врагом.

Эта ссора, которую в иных обстоятельствах я счел бы незначительной, переполнила чашу моих горестей. Я упал на кровать, мне хотелось завыть. Отторжения! Одни отторжения! Неферу мною помыкает, Мерет меня осаживает, Тии меня отвергает. Однако проблема не в них: повторение этих отказов свидетельствовало, что дело во мне. А разве сама Нура не оттолкнула бы меня? Нелюбящего и недостойного любви! Я внушал отвращение, я раздражал, был противен, разочаровывал. Самое смиренное существо, Тии, отважилось заставить меня посмотреть правде в глаза: я недостоин тех, кого преследую, я им мешаю. На самом деле я заслужил и это одиночество, и кровь на исцарапанных руках.

Слезы застилали мне глаза, пока я тряпкой перевязывал ладони. И вдруг, утратив всякий контроль над собой, я разрыдался. От опустошающей, удушающей тоски.

При виде впавшего в уныние взрослого нередко говорят, что он «плачет как дитя». В детстве я никогда так не плакал.

* * *

В течение нескольких дней моя уверенность совершенно окрепла: я был влюблен.

Ночной эпизод в разгар грозы не сводился к мимолетному переживанию, столь же мощному, сколь и преходящему, он оказался ударом грома замедленного действия, раскаты которого все нарастали. Еще до того как пролились потоки дождя, музыка в этой преображенной хижине открыла для меня Мерет. По мере того, как рождались и возносились звуки, мои предубеждения рассеивались, я перестал видеть в этой женщине только хозяйку, овдовевшую сестру Пакена, арфистку, игравшую во дворце. Я с восхищением обнаружил ту, которая, впрочем, многие месяцы пребывала у меня перед глазами.

Зачастую мы не видим, а только думаем, что видим. Даже если глаза открыты, сознание остается закрытым. Шоры отрицания, предвзятых мнений и нетерпения ограничивают поле видимого. В тот вечер я наконец разглядел Мерет, потому что перед окном, через которое я ее увидел, стоял растерянный, голый, безоружный и уязвимый человек. Несомненно, надо потерять себя, чтобы что-то обрести. Если не отдалиться от себя, только себя и найдешь.

Мерет сделалась для меня бесценной. Не было мгновения, чтобы я не думал о ней, не тревожился за нее и не беспокоился о ее благополучии. Мне не то что не удавалось скрывать радость, которую я испытывал при встречах с Мерет или при звуках ее голоса, наоборот, я с подлинной искренностью демонстрировал свое ликование. Увы, мои порывы оставляли ее холодной, как мрамор. Хотя она и терпела мое обожание, но, стоило мне проявить толику настойчивости, отдалялась, прекращала разговор и избегала моего общества. Это отторжение нисколько не охлаждало моего пыла. Страсть моя по-прежнему была бескорыстна: я не стремился к обладанию Мерет, меня удовлетворяла возможность поклоняться той, о которой возвестила мне чудесная девочка.

Оказавшийся гораздо более прозорливым, чем я предполагал, Пакен очень скоро догадался, в чем причина моих томных взглядов и внезапных замираний.

– Только не говори мне, что позарился на мою сестрицу!

– Да.

– Да она старуха! Она на пять лет старше меня.

Я отыскал обезоруживающее возражение:

– Пакен, но разве через пять лет ты будешь стариком?

Он задумался и ненадолго умолк, но вскоре снова взялся за свое:

– Что ты в ней нашел?

– А ты когда-нибудь смотрел на нее?

– Не особенно. Думаю, она немного похожа на меня.

– Вот именно! И так же, как ты, вызывает мощную реакцию.

– Не надо путать, Ноам. Я-то вызываю желание.

– Мерет внушает любовь.

И я поведал ему о своем восхищении и одержимости, о своем постоянном беспокойстве и лихорадке; о том, что сердце мое рвется на части, а мир кажется опустевшим, когда я не вижу ее. Пакен покачал головой и сделал вывод:

– Права была Фефи: любовь – это не чувство, а недуг. Вот ведь зараза! Я счастлив, что эта беда обошла меня стороной!

Это замечание помогло мне разгадать поведение его сестры: она не доверяла мне, поскольку уподобляла Пакену. Я занимался тем же ремеслом и с тем же успехом, а стало быть, в ее глазах был не лучше его, и она считала меня тщеславным и ограниченным хлыщом, самовлюбленным и безответственным искателем удовольствий.

Как переубедить ее? Я вел себя подобным образом многие месяцы, таковой являлась моя прежняя натура, хотя сегодня она уже не была прежней. Попытки настаивать, что я изменился, ни к чему не приведут: такие аргументы используют все соблазнители. Ни одно мое слово не изменит ее мнения, в ее глазах я останусь краснобаем, напрасно мне стараться выглядеть знающим, мои ухищрения будут замечены, изучены и сочтены пронырливостью. Пусть никакой кляп не мешал мне говорить – моя репутация не позволит мне быть услышанным. Я не видел выхода…

Через неделю после грозы воротилась Тии. Она впрыгнула в слуховое окошко и соскользнула вниз по стене. Едва она заметила меня, ее шершавый розовый нос сморщился.

Она задрала хвост и, настойчиво и протяжно мяукая, принялась на напряженных лапках наворачивать круги по комнате. Рассказывала ли она мне о своих ночах? Описывала свои странствия? Мне кажется, она жестоко упрекала меня за то, что я вынудил ее уйти. Затаившийся в ее черных зрачках лихорадочный ужас постепенно отступал. Несмотря на свой гнев, она вскоре убрала коготки и, покачиваясь на мягких подушечках своих лапок, терлась о сундук, кровать и даже о мои ноги – Тии вновь заявляла права на свою территорию. Наконец она выгнула спинку и подставила ее под мою ласкающую ладонь: кошечка прощала меня.

Я покормил ее. Расценив мой поступок как должное, Тии ломалась недолго. Даже не взглянув на меня, она бросилась к протянутой мною миске и проглотила потроха, которые я специально сохранил для нее. Насытившись, она легко запрыгнула на середину кровати, устроилась там и вылизала шерстку, после чего, не обращая на меня внимания, кончиком лапки пригладила усы.

Я истолковал возвращение Тии как знак. Вероятность победы… Может быть, в один прекрасный день Мерет тоже изменит свое мнение?

Я сделал попытку лучше узнать Мерет. Она избегала меня, так что я решился шпионить за ней. И тут меня тоже ожидали сюрпризы: у Мерет была параллельная жизнь. Она не только привечала странных посетительниц, но частенько исчезала из дому.

Под вечер, полагая, что мы с Пакеном заняты своими делами, она принимала у себя в доме женщин, чье лицо было скрыто вуалью. Видя, к каким предосторожностям прибегают ее гостьи, чтобы не быть застигнутыми, я заподозрил какую-то тайную деятельность. В случае, если я покидал свой наблюдательный пост – заросли тростника – и возвращался в дом, делая вид, будто появился совершенно внезапно, посетительницы замирали и переставали шушукаться. Я поднимался к себе в комнату и приникал ухом к полу, тщетно пытаясь понять, о чем они перешептываются.

Часто по вечерам я пытался шпионить за Мерет во время ее тайных отлучек из хижины. Увы, то ли она замечала меня, то ли по привычке действовала осторожно, но всякий раз она ускользала от моей слежки. Она постоянно сворачивала то туда, то сюда, проникала в какую-то постройку, выходила из нее через потайную дверь, ускоряла шаг, замедляла бег, срезала путь – короче говоря, непостижимым образом отсутствовала с сумерек до рассвета, и мне никак не удавалось определить, в чем состоит ее ночная жизнь. Может, она проводит ночи в объятиях моего более удачливого соперника?

Как-то утром я заговорил об этом с Пакеном:

– Чем занимается твоя сестра?

– Фараон поручил ей играть на арфе.

– Поскольку фараон не отличит флейту от медной трубы, он, наверное, не слишком часто вызывает ее. Чем она занята днем, а иногда и по вечерам? Где она пропадает?

– А, так ты заметил? – Он поскреб затылок, словно в поисках ответа, и, понизив голос, добавил: – Она ввязалась в странное предприятие…

– Какое?

– Не знаю и знать не хочу. С родней так: чем меньше знаешь, тем лучше отношения. Я держусь с ней, как она со мной: мы не задаем друг другу никаких вопросов. И поэтому мы так хорошо ладим… А вот если бы мы стали доискиваться, цепляться один к другому, то прониклись бы неприязнью. Узнай человека как следует, и ты его возненавидишь.

Я никогда не замечал в Пакене ни малейших примет, свидетельствующих о мудрости или наплевательском отношении. И хотя его слова звучали убедительно, мне была чужда идея о том, что уважение к ближнему связано с полным незнанием. В любом случае из его рассуждений я сделал вывод, что расспрашивать его бесполезно, ничего нового я не узнаю. Но что затевают Мерет и ее посетительницы? И встречается ли она с каким-нибудь мужчиной?

Была еще и третья тайна, которая терзала меня: на что ей ее богатство? Она имела гораздо больше, чем требовал ее образ жизни. Должность арфистки при дворе давала ей приличный доход; сдача в аренду двух комнат еще увеличивала достаток; питалась она скромно, пила только воду, чередовала три платья и не имела мебели или иных вещей, кроме арфы. Ей хватило бы средств, чтобы жить в городском доме, а не в лачуге на окраине. Я все меньше и меньше понимал, почему она поселилась на отшибе, да вдобавок ведет такой нищенский образ жизни.

Разгадать эту тайну мне помог случай. Однажды благодаря порыву ветра, который приподнял вуаль, я узнал одну из направлявшихся к Мерет женщин: это была очаровательная темноволосая Самут, покупавшая духи и притирания в парфюмерной лавке, жена царского военачальника. Супруг редко находился в Мемфисе, чаще он руководил экспедициями, обеспечивавшими фараоновские стройки рабочей силой, так что Самут лелеяла и баловала себя, во множестве покупая румяна, пудру, притирания и помады. Веселая и соблазнительная, с подведенными черной краской дерзкими глазами, она не прибегала к нашим с Пакеном услугам, поскольку ее и без нас осаждали усердные и предупредительные любовники. Впрочем, ветер, который дул в тот день, не только открыл лицо Самут, но и натянул покрывало на ее животе, и я понял, что она беременна. В тот момент меня удивило лишь то, что представительница высшего общества посещает лачугу на берегу Нила. Спустя две недели я столкнулся с молодой кокеткой в магазине, где она беседовала с приятельницей, тоже женой военачальника. Обе радовались возвращению мужей, которые провели столько месяцев на чужбине. Тут я заметил, что одетая в облегающее платье Самут лишилась своего живота. Так вот в чем заключалась тайная деятельность Мерет: в случае беременности, порочащей честь дамы, – а беременность Самут явно была связана с супружеской изменой – моя хозяйка помогала женщинам избавиться от неудобного плода. Выходит, соперника у меня наверняка нет!

Помимо того что это открытие принесло мне эгоистическое облегчение – убедило в том, что в двойной жизни Мерет нет другого мужчины, – оно повергло меня в пучину смешанных чувств. С одной стороны, оно свидетельствовало о неожиданной жесткости Мерет, которая контрастировала с ее столь поэтичным дарованием; с другой – почти превращало ее в мою коллегу, ибо в качестве целителя я иногда предписывал противозачаточные, иными словами абортивные[43], вещества. Однако тайный характер этой деятельности Мерет мне претил, поскольку это подвергало опасности как подпольных акушерок, так и решившихся на этот шаг женщин. Не стала ли бы эта деятельность безопасней, если бы Мерет занималась ею открыто?

На черноземной почве Египта практика прерывания беременности хоть и не находилась под запретом, но всего лишь считалась допустимой. За нее не наказывали, однако ее и не поощряли. При наступлении нежелательной беременности закон в определенных обстоятельствах не карал тех, кто прерывал ее. Считалось, что для того, чтобы наказать этих женщин, достаточно страданий, которые они испытывали[44]. Однако египтяне почитали ребенка высшим благом. Что более свидетельствует о почитании богов, нежели исполнение их веления? Что важнее для обогащения семьи? И наконец, что более эффективно для роста населения? В деревне или в городе процветание настолько зависело от растущей рождаемости, что законом было предписано, чтобы приговоренную к смерти беременную не казнили, пока она не разрешится от бремени. Палач ждал появления младенца, а затем убивал узницу – считалось несправедливым, чтобы невинный разделял участь виновного; закон напоминал, что за одно преступление двоих не карают, и подчеркивал, что дитя принадлежит отцу в той же мере, что и матери.

Как же действует Мерет? Какой метод она использует? В какой момент вмешивается? Как бы то ни было, теперь я понимал, почему в те вечера, когда моя хозяйка исчезала, она непременно ускользала от преследования: она защищала тех, кто обратился к ней за помощью.

Я не брался судить. Прерывание беременности – это беда. Так же, как и некоторые беременности. Что мы называем трагедией? Сочетание двух драм. Трагедия случается, когда у одной проблемы появляются два решения и ни одно не представляется ни абсолютно хорошим, ни абсолютно плохим. Все относительно. Вопрос прерывания беременности сродни трагедии: сохранить плод есть первое плохое решение, удалить его – второе. Женщине приходится выбирать наименьшее из двух зол.

Через некоторое время меня вновь призвала к себе принцесса Неферу. Когда мне удалось побороть приступ стыда, вызванного воспоминанием о нашей отвратительной ночи, этот знак меня обнадежил: в конечном счете, если женщины отвергают меня, они все же не исключают моего существования в своей жизни – об этом свидетельствует и возвращение Тии. Выходит, вопреки каждодневным разочарованиям, я по-прежнему мог надеяться стереть жалкое впечатление, которое составила обо мне Мерет, и – почему бы и нет? – однажды пробудить ее интерес.

Когда я простерся у ног дочери фараона, сидевшая прямо на ковре Неферу, хотя прошло уже два месяца, прорычала, будто мы расстались только накануне:

– Даже не вздумай начинать сначала!

Неужто она вообразила, что этим огорчит меня? Ничто не обрадовало бы меня сильнее. Она подняла голову – лицо ее поблекло и отекло, веки отяжелели – и внимательно посмотрела на меня.

– Жаль, что мне запрещают взять тебя в мужья. Почему ты никто?

Я не обиделся, понимая, что она делает мне комплимент.

– Какие вести от принца Бенсеннута?

– С Бенсеннутом покончено! Мой брат Сузер воспротивился этому браку.

– А ему-то что за дело?

Принцесса с изумлением уставилась на меня:

– Он будет следующим фараоном.

– Но пока он им еще не стал.

– Верно, он готовится. Когда отец умрет, он займет его место. – Неферу вздрогнула, сцепила пальцы, нервно расправила платье и хрипло добавила: – Ему есть дело.

Ее лицо снова исказил тик. Она со вздохом распрямилась:

– Взойдя на престол и получив двойную корону, он предпочтет, чтобы я еще не была замужем.

Так она иносказательно сообщила мне, что Сузер желает взять в жены свою сестру.

– А ты-то что об этом думаешь?

Неферу помолчала.

– Я?.. – пробормотала она, вопросительно подняв брови.

Разумеется, ей и в голову не приходило, что она сама личность: воспитанная в монархических традициях и задушенная обязанностями, дочь фараона воспринимала себя не как «я», а как часть системы.

– Должно же у тебя быть собственное мнение! – настойчиво подсказал я.

– Мм…

– Есть же у тебя свои желания!

Эти слова еще больше поразили ее. Молодая женщина захлопала ресницами, широко раскрыла глаза и безвольными губами попыталась вытолкнуть четкий ответ:

– Сузер мне не отец. Я не нуждаюсь в его любви.

Осознавала ли она всю мрачную глубину этого признания? Вне своих царских обязанностей Неферу оставалась маленькой девочкой, готовой на все, чтобы завоевать любовь отца, – даже на то, чтобы делить с ним ложе, если он того потребует. Ее терзала жгучая, неутолимая жажда нежности и признания, ради этого она жертвовала своим достоинством, своей телесной и душевной чистотой. Единственной ее целью оставалось привлечь внимание и интерес фараона.

Мне вспомнилось заявление Пакена: «Любовь – это не чувство, а недуг». Какое заблуждение! Недугом является не любовь, а желание любви. Именно отсутствие любви порождает страдания.

– Часто ли фараон бывает здесь?

– Вовсе нет. Он упал с колесницы и переломал руки и ноги, так что теперь прикован к постели. Что за глупость впрягать в колесницу дикое животное! Я регулярно хожу в его опочивальню и забочусь о нем. Он выпроводил всех своих фавориток из гарема, даже Уненес и нубийку.

При одной мысли, что она оттеснила соперниц, хотя речь шла лишь об уходе за выздоравливающим, Неферу испытывала гордость, и это придавало ей сил и энергии.

– А Сузер к тебе наведывается?

У принцессы зарделись щеки, она посуровела и резко ответила:

– Сюда не входит никто. Я сообщила, что больна. – Ее явно раздражали ухищрения Сузера. – Кстати, я и правда больна.

Мне никогда еще не случалось видеть Неферу в добром здравии, хотя ее молодость и твердость характера и могли ввести в заблуждение. Я уже установил, что ее утомляемость является следствием постоянной взвинченности. Впрочем, ее состояние заметно ухудшилось.

– Проконсультируйся с лекарями, – посоветовал я.

– Если бы ты знал, что они делают с фараоном, ты бы этого не предлагал.

Неферу глумилась, хорохорилась – однако я понимал, что она прежде всего не хочет, чтобы кто бы то ни было пытался излечить ее гнетущее состояние. Каким чудом мне удалось преодолеть этот барьер? Несомненно, лишь потому, что она рассматривает меня как полное ничтожество, вообще не считает за человека. Но ведь многим случается исповедоваться первому встречному? Я решил воспользоваться ситуацией.

– Что ты ощущаешь?

Она оценила мою заботу, но все же воспротивилась:

– Ты что, врач?

– Мой отец был целителем, – парировал я, имея в виду Тибора. – Так что ты испытываешь?

– А ты не заметил? Я растолстела. Стала похожа на Туэрис, богиню-бегемотиху!

– Полнота – это не болезнь.

– Я подыхаю с голоду. Постоянно. Ощущаю безумный голод. От малейшего запаха еды просто истекаю слюной. И еще… у меня болит грудь.

– Давай-ка поподробнее, пожалуйста.

– Грудь, – раздраженно повторила она. – И я чувствую боли в животе.

– А приступы тошноты бывают?

Она оцепенела.

– Как ты догадался?

– Менструации есть?

– О, месячные у меня никогда не… то есть я…

Пораженная, она умолкла.

– В общем, нет, у меня их и не было. – В приступе бешенства она закончила: – Кстати, мне это очень облегчило жизнь!

Я поднялся и склонился перед ней.

– Принцесса, ты беременна.

Неферу покачнулась, сделала несколько неуверенных шагов и ухватилась за колонну; после чего, ошеломленная, забилась в глубокое кресло.

– Я?..

Она так усиленно соображала, что глаза вылезали из орбит. Что это? Ужас? Радость? Определить мне не удавалось. Она наверняка испытывала сильнейшее потрясение.

Я же, догадываясь о личности виновника, пребывал в нерешительности относительно своих чувств. С точки зрения обычного человека, ребенок был зачат в результате акта, противного природе, и инцест шокировал меня. Однако под углом династических соображений это оборачивалось нечаянной удачей: при слиянии крови фараона с кровью его собственной дочери ребенок одновременно получал сущности, идущие от Ра.

Внезапно засияв, Неферу вскочила, бросилась ко мне и крепко обняла:

– Спасибо, спасибо, спасибо.

Спутав весть и вестника, она плакала от благодарности у меня на груди.

– Какое счастье!

Затем она отстранилась и принялась растирать живот ладонями. Мне показалось, что ее живот увеличился. Быть может, приняв то, что происходит внутри ее, принцесса расслабилась.

– Ты была права, принцесса, когда сравнила себя с Туэрис. Великая богиня способствует плодородию и руководит родами. Она будет сопровождать тебя на твоем пути.

С этими словами я удалился, оставив Неферу в полном упоении.

Зато теперь я с каждым днем все больше раздражал Мерет, которая с трудом терпела перемены в моем поведении, мои улыбки, стремление услужить, беспрестанное внимание, цветы, благовония и лакомства, которые я приносил в дом. Чем более любезным я делался, тем решительнее она ставила меня на место.

Пакен заметил мое отчаяние.

– Да брось ты, – посоветовал он мне. – Мерет не желает иметь любовника.

– Она не любит мужчин?

– Она была слишком помешана на своем Аджиде. Они поженились, когда им было семнадцать. В двадцать два года Аджид умер. С тех пор она прикрыла лавочку.

– Прикрыла лавочку?

Вместо объяснения Пакен жестом указал на низ живота. Меня, совершенно околдованного чувственными чарами Мерет, от гибкого тела которой исходило смутное сладострастие, это уточнение не убедило. Но я воспользовался им, чтобы выведать то, что меня донимало:

– У них не было детей?

– Моей сестрице это никогда не удавалось. Всякий раз на третьем месяце – шлеп! – она теряла ребенка. Мастерица выкидышей. У нее не влагалище, а сточная труба: не успеет зародыш уцепиться, как уже выскальзывает.

То, что он так открыто делится со мной самыми сокровенными подробностями жизни моего кумира, ошеломило меня. На мгновение я онемел, а затем задумчиво заключил:

– Так вот почему она занимается…

– Чем же?

– Этими темными делишками.

– Знать ничего не хочу! – бросил Пакен и удрал.

Я надолго погрузился в размышления. Уж не мстит ли за себя Мерет, способствуя преждевременным родам? Та, кому было отказано в ребенке, забирает его у других, делает с ними то, что судьба заставила перенести ее. Логики в образе Мерет становилось все меньше и меньше: она представлялась мне светящейся, но при этом резко и жестоко орудующей во тьме. В кого я влюбился? Несомненно, любить – не значит знать, потому что меня покорила загадочная женщина.

Как-то вечером я задумался, не обольстила ли меня сама тайна. То, что ускользает от нас, вызывает гораздо более длительное влечение, нежели то, что легко дается. Мы бесконечно потакаем беспомощному существу, приписываем ему неопровержимые вымышленные достоинства. Неведение становится прибежищем любви. Так что, когда я вновь и вновь вспоминал сцену, с которой все началось, – ту картину в раме окна, явившую мне играющую и поющую Мерет, – возникала очевидность, но не сокрытая тайна. То, что было выставлено напоказ, значило больше того, что оставалось невидимым. За долгие недели размышлений о подлинной Мерет я приохотился возвращаться к этому воспоминанию как к истоку, к струйке звуков и света, которая подпитывала мое доверие, в то время как реальность до крайности усложнялась.

– Ну ты и попал, старик! – воскликнул однажды утром Пакен, когда мы встретились на берегу Нила.

Он уже приступил к омовению, и его совершенное тело отбрасывало тень на переливающуюся поверхность реки.

Небо и вода сияли всепобеждающей чистотой. Просыпаясь, что-то бормотали окрестные поля, с противоположного берега смутно доносилось тихое пение. Я стянул одежду, придавил ее к земле большим камнем и с наслаждением погрузился в воду. Я, словно невесомая ветка, лежал на ее поверхности, нежная сила волны удерживала мое тело.

– Ты меня понял, Ноам?

– Как хорошо.

– Сестра требует, чтобы я поговорил с тобой: она хочет, чтобы ты нашел себе другое жилье.

Я мгновенно нащупал ногой дно и встал.

Как же я не предвидел такой реакции? Несмотря на то что я был искренним, мое поведение казалось Мерет слащавым и лицемерным.

Пакен продолжал:

– Ты сделался ей отвратителен. Ей уже невмоготу, что ты живешь с ней под одной крышей.

– Спасибо, я понял. А ты не объяснил ей, что я был искренен?

– Нет.

– Вот так друг!

– Я промолчал, потому что с ее характером она все равно не изменит своего отношения к тебе.

– Ну что же, отлично. Я уйду. Передай ей. И еще. Передай в лавке, что я отлучился.

– Что?

Это известие по-настоящему сразило Пакена.

– На тебя нельзя положиться, так же как на Энеба или Икемувереджа! – воскликнул он. – С тех пор как ты втюрился в мою сестру, ты почти ничего не делаешь.

– О, не волнуйся! С завтрашнего дня ты увидишь, что я как никогда внимательно обслуживаю этих дамочек. Но только не сегодня.

Когда Пакен исчез, я еще немного поплескался, пребывая скорее в ошеломлении, нежели в печали или гневе. Растерянный, озадаченный, я не понимал, как дошел до этого и что предпринять. Мне была необходима передышка. Постепенно возникло решение: плыть! Плыть, чтобы не думать. Плыть до полного изнеможения, если потребуется. На берегу я подхватил одежду, поместил как тюрбан на голову, чтобы не замочить, и вновь вошел в воду – так я смогу плыть сколько угодно, не рискуя выйти на берег голым.

Весь день я физически изнурял себя. Поначалу, чтобы снять мышечное напряжение, я сражался с течением, удаляясь от Мемфиса по направлению к Верхнему Египту. Лодки караваном двигались по Нилу, то под парусами, используя силу ветра, то на буксире – тогда их тащили люди, налегая грудью на бечеву.

После многочасовой битвы со стихией я передохнул на песчаном откосе. Поблизости мальчишки полными сачками таскали из реки рыбу. Вскоре я снова поплыл. На этот раз волны сами понесли меня. Я двигался так быстро, что вообразил, будто у меня появились плавники. Я миновал берег, где долгие месяцы мы мылись вместе с Пакеном, заметил лачугу Мерет – тут я ощутил такой укол в сердце, что отвернулся и стал двигаться еще интенсивнее. Я проплыл мимо всего города, постаравшись избежать гавани, где кипела работа, и выбрался за Северные ворота, по другую сторону от моего обычного обиталища. Едва предместья пропали из виду, а природа вновь вступила в свои права, я вылез на сушу в благоуханной бухточке, где замирали ослабевшие волны.

Меня овевал мягкий ветерок. По мере того как садилось солнце, становилось свежо.

Мое время утекло вместе с рекой, Нил обеспечивал мне поддержку. Каждое мгновение я чувствовал его присутствие, словно направленный на меня взгляд, ощущал его мощь и когда следовал его курсом, и когда плыл против течения. Эта страна принадлежала ему, он ее создал. Извивался ли он, выписывал ли вензеля, застаивался ли – он правил по-хозяйски, он повсюду был у себя дома. Именно ему люди были обязаны зерном, урожаями, фуражом, полными амбарами, резвыми серебряными рыбами и женщинами с гибким станом, что склонялись над рекой, чтобы набрать воды. Ни один луг без него не существовал бы. От акации до ячменя – ни деревце, ни былинка не выросли бы без него. Бегемот или стрекоза, выдра или лягушка – ни одна живая тварь не дышала бы без него. Без Нила не было бы ни усердного крестьянина, ни задорного мальчишки. Малейший его каприз расточал жизнь. Благодаря его щедрости высились города; храмы, пирамиды и дворцы отражались в нем, ибо получили от его судов балки и камни. Даже когда старик склонялся над колодцем, он видел дар Нила, ибо тот царил не только на земле, но и под землей. Из-за невозможности проводить свои дни с Нурой, Фефи, Неферу и Мерет, я решил примириться с Нилом и воздать богу Реки почести, которых он заслуживает.

Вскоре горизонт утратил свои цвета. На недвижную местность опускался вечер. Земледельцы разбрелись по домам. В поисках прекрасного далёка надо мной, вытянув шеи и свистя крыльями, пролетела стая уток. Я растянулся на теплой траве у зарослей тростника. Резкий запах ила, отличительный признак реки, сообщал мне энергию, которую я вдыхал полными легкими.

Как продолжать поиски? Где? Что касается предсказания, мне казалось, что я исчерпал уже все возможности: не осталось ни одной встреченной до пребывания в Доме Вечности женщины, которую я мог бы полюбить. Неужели чудесная девочка ошиблась? Или я? Снова я? В который раз я?

Ночь укрыла окрестный пейзаж своим покоем, но на сердце у меня было тяжело. Разлука с Мерет причиняла мне боль. Я был убежден, что она и есть долгожданная возлюбленная, поэтому мне не удавалось по-настоящему страдать. Какое странное расставание! Мне пришлось отказаться от чего-то несбывшегося… Обыкновенно порывают с прошлым, я же рвал с будущим.

Тьма сгущалась. Надо мной зигзагами носились летучие мыши. Я обернулся и взглянул на ложе реки. Она дремала, не угрожая ни паводком, ни водоворотами. Волны отражали то темный небосвод, то луну, которые, будто сговорившись, стремились придать поверхности воды переливчатый оттенок. Неожиданно по тростникам совсем рядом со мной пробежал легкий трепет. Между стеблями скользнул какой-то зверек.

Я услышал голоса:

– Сюда!

Мне приснилось? Я узнал голос Мерет.

– Здесь. Один есть.

Пакен не ошибся: любовь сродни недугу. Мерет повсюду чудилась мне, в самых невероятных местах.

Из темноты возникли два силуэта: один долгий и стройный, другой круглый и коренастый. Никакого сомнения: передо мной была Мерет, которую сопровождала незнакомка.

Я замер и затаил дыхание.

Мерет двинулась к месту, которое указала своей спутнице, размахивающей красным дымящим факелом. Она подобрала платье, шагнула в темную воду, осторожно ухватила застрявшую в тростнике ивовую корзинку и склонилась над ней. Оттуда раздался крик, пронзительный и жалобный.

– Живой, – сказала Мерет.

И, взявшись за ручку корзинки, осторожно вытянула ее на берег.

Так судьба подарила мне возможность найти Мерет! Заинтригованный ее ночным присутствием в этих местах, я решился двинуться следом за ней. Это оказалось просто: полагая, что они одни, сообщницы громко смеялись и перекидывались шутками.

Шли они долго и наконец остановились перед фермой, окруженной стойлами и навесами. На пороге их встретила третья женщина. Они вошли.

Я осторожно приблизился. Зрелище заворожило меня.

В комнате с низким потолком, в дрожащем свете масляных плошек я разглядел десять колыбелей. В двух лежали новорожденные.

Три женщины поставили корзину на стол и приподняли младенца.

– Какой горячий! – воскликнула Мерет.

Они пощупали крошечное тельце.

– У него температура…

Словно в подтверждение их слов, малыш проснулся и отчаянно раскричался. Ему тотчас эхом ответили двое других младенцев. Дом наполнил горестный плач. Женщины забегали от одного к другому.

– Этот отказывается есть. И постоянно плачет.

– А у этого колики.

– Неудивительно, ведь их бросили! – воскликнула толстушка.

И тут я понял, чем они занимаются… В Мемфисе ходили слухи, будто каждый день какая-нибудь женщина вверяет своего младенца Нилу. Причины разнились: слишком бедная семья, которая не в силах прокормить еще один рот, болезнь матери, физический недостаток новорожденного, гнев обманутого мужа, беременность вследствие изнасилования, постыдная, незаконная, которую желали скрыть. Чтобы избежать вины, матери укладывали спеленутого отпрыска в ивовую корзинку и оставляли на берегу божественной реки, и ее воды уносили дитя. Так что женщины могли питать надежду, что благодетель Нил спасет младенца, а какая-нибудь добрая душа выловит корзинку и вырастит дитя. Вот Мерет со своими подругами и объединились, решив вылавливать этих крохотных изгнанников ниже по течению, в этой бухточке, где река замедляла свой бег. Они не убивали детей, они оказывали им помощь. Они воплощали собой доброту Нила.

Я с облегчением вздохнул: эти операции по спасению подтверждали созданный мною образ Мерет, которая представлялась мне не только безобидной, но и милосердной, великодушной, существующей на стороне красоты и жизни.

Однако в яслях царила паника. Младенческий плач не утихал, малыши будто соревновались, кто громче завопит, а неподготовленные кормилицы метались от одного к другому, безуспешно пытаясь их успокоить.

Я опасался, как бы положение не ухудшилось, и, не тратя времени на дальнейшие размышления, толкнул дверь.

Женщины в испуге обернулись. Мерет ошеломленно пробормотала:

– Ноам?

– Я целитель. Позвольте мне помочь вам.

Мерет была так потрясена, что даже не возразила. Я послушал дыхание младенца, только что вынутого из корзины.

– Это, конечно, лихорадка шестого дня[45]. Обычно она проходит сама. Однако если она затягивается или у новорожденного начинаются судороги, могут быть осложнения. Необходимо снизить температуру.

Я обернулся к толстушке:

– Вымой руки и распеленай его.

Ошарашенная моей самоуверенностью, женщина повиновалась. Пока она разматывала свивальник, я обратился к хозяйке фермы:

– Принеси чистой воды и тряпки. Напои его. Приложи ему компрессы ко лбу, к затылку, в области паха и на щиколотки. – После чего спросил Мерет: – Есть у тебя солдатская трава?

Женщины в замешательстве переглянулись. Я предложил другие названия этого растения:

– Живучая трава? Кровавница?[46]

Неожиданно я вспомнил, что она растет скорее к северу от Великой Воды, а не в Египте. Тогда я стал перечислять целебные травы, доступные в этом регионе.

– Тимьян? Или липа? Крепкий отвар облегчит ему дыхание. И снизит температуру.

Мерет бросилась к ларю для продуктов и принялась рыться в нем.

Я указал на двух других новорожденных:

– Отодвиньте колыбели как можно дальше, иначе младенцы заразят друг друга.

Толстушка и фермерша переставили кроватки, максимально увеличив расстояние между ними.

Я склонился над одним из крикунов. Он раскрыл рот, и я разглядел обложенные белыми пятнами язык, внутреннюю сторону щек и губ. Я вымыл палец, ввел его в детский ротик и, следуя наставлениям Тибора, потер белые точки: если они исчезнут, значит это остатки молока; если нет – это грибок. Увидев, что пятна не уходят, я сделал вывод, что малыш страдает от стоматомикоза.

– Мне бы горечавки. У вас ее нет? Ладно, пока обработаем его пальмовым или кокосовым маслом.

Мерет торжествующе продемонстрировала флакон с последним упомянутым мною веществом.

Я опять сполоснул руки и занялся третьим младенцем. Задрав ножки к животу, заливаясь слезами и побагровев от злости, он бился в запачканных жидким калом пеленках.

– У него довольно банальные рецидивирующие колики, которые бывают на третьем месяце, поскольку, когда он сосет, в его новехонький, не привыкший функционировать пищеварительный аппарат попадает воздух. Есть только один способ облегчить его мучения: делать малышу массаж.

Я тотчас принялся за дело и стал снизу вверх и справа налево разминать нежный розовый животик. Малыш сперва удивился, потом срыгнул, пукнул и почти прекратил орать.

Помещение постепенно заполнила тишина. Ясли обволокло мирное, спокойное тепло, и теперь они напоминали корабль, который после бури вновь попал в тихую гавань.

Две женщины подошли выразить мне свою признательность. А вот Мерет молчала. Я воспользовался этим, чтобы дать им кое-какие рекомендации – некоторые, учитывая их опыт, были бесполезными, другие их заинтриговали и даже увлекли. Я пообещал, что, если они позволят, скоро вернусь, чтобы снабдить их целебными травами и мазями. Они поблагодарили меня и порадовались, что судьбе было угодно, чтобы наши пути пересеклись. По их словам, меня послали боги, и я несомненно был подарком Нила.

Держась в стороне, Мерет слушала их и разглядывала меня с растущим изумлением. Когда обе кумушки отошли, чтобы разжечь огонь и приготовить новые отвары, она приблизилась ко мне:

– Прости, Ноам. Я и не представляла, что ты такой.

– Ничего, я это от тебя утаил.

– Почему?

– Слишком долго объяснять…

Она впилась взглядом в мои глаза.

– Мне казалось, что ты никогда не страдал. Как Пакен. Что ты думаешь только о себе, как Пакен. Я считала, что ты ни на что не годен, как Пакен.

Я склонил голову.

– Глупо, что я позволил тебе так думать.

Оживившись, она продолжала:

– Если ты столько всего знаешь, значит тебя интересуют другие люди!

Я не ответил. Она дружески улыбнулась и заключила:

– Я будто впервые вижу тебя.

Эти слова потрясли меня: неужели она испытывает такой же шок, как я? Неужели у нее, пусть с запозданием, открылись глаза? Ощущает ли она то же, что почувствовал я под окном, когда застал ее играющей на арфе и поющей?

Я поднял голову: устремленные на меня глаза Мерет сияли радостью. Я вздрогнул. Она тоже.

Две ее товарки протянули мне хлеб с запеченными овощами.

– Возьми, это тебе в дорогу, – сказала толстушка.

– Ты далеко живешь? – спросила фермерша.

На ум не приходил никакой ответ. Крыши над головой у меня больше не было. Какую ложь придумать?

Мерет выпрямилась, щеки у нее зарделись, и она пылко ответила:

– Ноам живет у меня.

* * *

Тайна Мерет открылась, а я от этого только еще сильнее полюбил ее. Свет служил ей лучше, чем тьма. Какая женщина! Точно так же, как ее внешность, душа Мерет лучилась чистотой и ясностью. Да, в ее двойной деятельности проскальзывало желание взять реванш за жизненное поражение, но взять возвышенным способом: Мерет, которой было отказано в материнстве, спасала чужих детей, подбирала их, выкармливала на свои средства, а затем подыскивала им семью.

Я осознал, насколько неверно я толковал ее уходы и приходы. Проникавшие под вуалью в ее дом жительницы Мемфиса преследовали две цели: или доверить ей дитя – как Самут, бесстыжая супруга военачальника, или принять ребенка в семью. Мерет стояла на службе жизни.

Когда мы воротились домой, Пакен, заметивший, что мы с его сестрой сблизились, решил, что у него галлюцинация. Его терзало столь сильное любопытство, что он старался не отлучаться надолго, чтобы оценить новые отношения, завязавшиеся между Мерет и мною.

– Что случилось? – спросил он, вцепившись в мою руку.

– Она увидела меня таким, каков я есть.

– Что это значит?

Возможно, я проявил бессердечие, ответив:

– Каков я есть, то есть непохожим на тебя. – Таким образом я загнал его в ловушку. – Я раскрыл ее тайную жизнь. Все изменилось с того момента, когда…

– Предпочитаю ничего не знать, – заявил он. – В любом случае вы наверняка… наконец…

– Что?

– Она уже снимала парик?

– Она не носит парик.

– Прекрати изображать недоумка. Она снимала при тебе парик?

– Для того, кто ничего не хочет знать, ты задаешь слишком много вопросов.

– Понятно, вы еще не спали!

Эта плотская незавершенность не только не успокоила Пакена, но сделала намерения сестры еще более неприличными в его глазах.

– Жду тебя в лавке.

– Забудь, иначе будешь безвылазно торчать там.

Мы с Мерет любили друг друга, однако, как сумел догадаться Пакен, между нами оставалась преграда, которую я не осмеливался преодолеть: мы даже не прикасались друг к другу. Я не брал инициативу в свои руки из страха оскорбить ее, нарушить медленное созревание, в котором она, возможно, испытывала необходимость, – тем более что Мерет знала, что прежде я без счета отдавался другим. И все же отсрочивать момент соития было опасно. Между стремлением отложить действие, чтобы дать желанию окрепнуть, и привычкой к тому, что желаемое не свершается, существует тонкая, хоть и фатальная грань. Я мирился с неудовлетворенностью, поскольку это приятно возбуждало нас, но был против, чтобы она надолго поселилась в наших отношениях.

И вот как-то вечером, после того как Мерет, аккомпанируя себе на арфе, пропела мне несколько мелодий, я рискнул подойти к ней и попытался поцеловать.

Мерет отпрянула.

– Нет.

– Почему?

Она печально отвернулась.

– Я тебе не нравлюсь? – прошептал я.

– Нравишься, – зардевшись, ответила она.

– Тогда что?

– Я старая.

Я заключил ее в объятия и медленно, очень медленно прижался губами к ее рту. Нежный, восхитительный порыв соединил нас. Когда поцелуи приводят к столь властному возбуждению, требующему идти все дальше, оно рождает завершение, дивное, мощное, бескрайнее.

Когда мы оторвались друг от друга, Мерет прильнула головой к моей груди.

– Я не та женщина, которая тебе нужна, – шепнула она.

– Пожалуйста, позволь мне судить.

– Я не дам тебе потомства.

– Разве я желаю его? Мой единственный сын умер.

Она вздрогнула, внимательно посмотрела на меня, схватила за руку и поцеловала ее: мое признание сблизило нас.

– И ты тоже не желаешь?

– И я.

Именно она потребовала второго соития, которое восхитило меня еще больше. Целиком отдавшись радости происходящего, я не стал уточнять, что Хам умер от старости у меня на руках, но руки эти не постарели. Чтобы жить как все, мне следовало молча хранить свои тайны.

Наша любовь расцвела с силой очевидности. Уже давно созревшие друг для друга, мы тем самым совершили непостижимую ошибку, не заметив этого. В течение дня, когда мы заботились о крошечных сиротах, она – как спасительница, а я – как врач, и ночью в этом утлом домишке, который отныне я полюбил как семейное гнездо, наше взаимопонимание оказалось столь же напряженным, сколь и нежным.

Я сообщил Пакену, что в память о своем отце-целителе возвращаюсь к прежнему ремеслу.

– Угу, на самом-то деле только потому, что ты влюблен в Мерет.

– Мне жаль, но я больше не приду в лавку.

– Там я уже давным-давно на тебя не рассчитываю, – вздохнул он.

Пакен не обиделся. Его добрый нрав исключал горечь злопамятства, его отношение ко мне изменилось: я стал мужем его сестры, что в его представлении было совершенно естественно, и я ему за это был благодарен. По утрам мы вместе умывались в заводи среди тростника, я частенько вместе с ним отдавал дань лакомствам, после чего он бежал в парфюмерную лавку, чтобы услаждать дам.

Впрочем, как-то раз, воротившись домой, он тотчас крепко схватил меня за руку и потащил на берег. Ему надо было поговорить со мной, но не при Мерет.

– Катастрофа: тебя призывает Неферу.

– Соври, что нигде не смог меня найти.

– Ты шутишь!

– Или что я ушел из города.

Он пристально посмотрел на меня:

– Неферу легко вычислить, что ей солгали. Во дворце трудятся соглядатаи.

– Ладно, не стану увиливать: я с ней встречусь.

– Вот и славно! Принцесса в восторге от своего состояния. Недавно она демонстрировала свои округлившиеся бока, разгуливая по Мемфису в носилках. Мери-Узер-Ра хоть и болен, а вопит во все горло, что пребывает на вершине блаженства. Тем лучше для тебя! Она так ликует, что не станет слишком приставать…

После долгого отсутствия я совсем иначе воспринял дворец фараона: отныне он казался мне дворцом безразличия. Равнодушный к судьбе народа, к нищете, которая вынуждает семьи отказываться от своих отпрысков, к трудностям, которые стоят на пути простых египтян, дворец выставлял напоказ свою роскошь и великолепие. Даже в павильоне Неферу в глаза бросалось лишь несовершенство его достоинств – он был чересчур нарядным, чересчур прелестным, чересчур женственным.

Представ перед дочерью фараона, я поклонился – скорее с достоинством, нежели рабски.

– Принцесса, я должен кое в чем признаться тебе.

Я заговорил прежде нее; это так поразило Неферу, что она даже не сразу набросилась на меня. Я отметил, до какой степени она, увешанная амулетами с изображениями Туэрис и Бэс, которые оберегают от дурной участи, раздалась. Воспользовавшись этим предлогом, я объявил:

– Неферу, я, как и мой отец, целитель и решил вновь вернуться к своему искусству. Я покинул парфюмерную лавку, потому что люблю одну женщину и не стану ее обманывать.

Принцесса окаменела. Ее мозг обрабатывал полученные сведения. Какое для нее окажется самым важным?

– Целитель? Ты правда целитель?

Вот что ее интересовало. Я подтвердил и рассказал ей, что, прибыв в Мемфис, я предпочел удобства и «нанялся» к Фефи, о чем не жалею, но что тот период моей жизни завершен. Тут я рассыпался целой тирадой высокопарных и запутанных комплиментов, чтобы поблагодарить принцессу за все ее благодеяния, выразить, до какой степени мне дороги проведенные с ней бесценные моменты, уверить, что никогда я…

– Целитель! – повторила она, прервав мой поток. – Ты-то мне и нужен.

– Ты страдаешь?

– Как будущая мать! Тошнота, боли, это огромное брюхо, которое давит на поясницу.

– Чего ты хочешь?

– Убедиться.

– В чем?

– Что я действительно беременна.

Я не понимал. Ее вид свидетельствовал о позднем сроке беременности.

– Ты боишься родов?

– Я не об этом. Я использовала мешки с ячменем.

Она говорила о безошибочном тесте на беременность. Женщине предписывалось ежедневно мочиться на мешок со злаками – ячменем и пшеницей. Если в последующие дни росток прорывал оболочку ячменя, родится мальчик. Если росток давала пшеница – девочка. Если ничего не прорастало, женщина не была беременна[47].

– Ничего! – прорычала Неферу. – Ни одно зерно не проросло. Я и лук пробовала.

Мне рассказывали об этом методе, популярном среди египетских медиков, которые полагали, что зачатие требует превосходной циркуляции между верхом и низом тела. Поэтому женщина вводила себе во влагалище луковицу: если назавтра ее дыхание отдавало луком, значит она ждет ребенка[48].

– Тоже ничего! Судя по всем проведенным мною экспериментам, я не беременна.

– Да ты взгляни на себя, принцесса: какие могут быть сомнения?

Она затопала ногами и, побагровев от злости, взорвалась:

– Я умею считать! Откуда бы у меня взялся ребенок от фараона, если он ни разу не прикоснулся ко мне за все время, пока мы были у Великой Воды?

Тут она в ужасе взглянула на меня, осознав, что открыла мне постыдную тайну.

Я тотчас приступил к осмотру. Она подчинилась, как девочка, с горестными вздохами, но покорно.

Во время прослушивания я получил данные, которые, увы, подтверждали ее подозрения: никакая жизнь не теплилась в ее брюшной полости, хотя и раздутой; я не различил никакого сердцебиения, ничто не реагировало на пальпацию. Ее беременность сводилась к симптомам, однако зародыша не наблюдалось. Такая ложная беременность, впоследствии названная «истерической», встречалась исключительно у женщин или у собак. В соответствии с результатами проведенного обследования я подтвердил подозрения Неферу.

Она заплакала, одновременно от горя и от облегчения – потому что предпочитала знать. Затем, между двумя взрывами рыданий, вскричала:

– И чем же это закончится?

– Тем же, чем у тех, с кем это случалось до тебя: воды отойдут, и ты сдуешься.

– При дворе решат, что я спятила.

– Скажем, что у тебя был выкидыш.

Она вскочила, вытаращив глаза:

– Ни за что! Я отказываюсь говорить фараону, что плод его и моей крови – труп! Меня сочтут нездоровой. И фараон умрет от горя!

Я сосредоточенно мерил шагами комнату из конца в конец и вдруг воскликнул:

– Кажется, у меня есть решение!

* * *

Все произошло очень быстро.

При дворе распространился слух, что принцесса скоро родит. Срок мог наступить в любой момент. В связи с неизбежностью события Неферу пришлось спровадить фараоновых повитух и официально назначить меня своим врачом. Что же касается самого разрешения от бремени, она уточнила, что присутствовать при родах буду я один, а помогут мне ее компаньонка и преданные прислужницы[49].

Разумеется, я сообщил обо всем Мерет. И каждую ночь мы с помощью двух ее подруг обшаривали заросли тростника, чтобы собрать все корзины с брошенными младенцами. Мы искали дитя, только что вышедшее из чрева матери. Увы, младенцам, попадавшимся нам на речных берегах, было уже много дней, а то и несколько недель.

И вот однажды, прозрачным вечером, в тростниках застряла ивовая корзинка, в которой спал новорожденный.

Мерет поспешно выхватила свою находку из равнодушных зарослей, пробежала по дороге, ведущей в Мемфис, пересекла пальмовые рощицы и, запыхавшись, доставила корзинку мне в хижину. Теперь уже я, нагруженный своими котомками, бросился к воротам и добрался до дворца. В этот поздний час мне никто не повстречался, только собачий лай порой заглушал немолчный стрекот сверчков. Спрятавшись за укреплением возле храма Птаха, я факелом подал условный сигнал, чтобы предупредить о своем прибытии постоянно поджидавшую меня Птахмерефитес. Мне ответили аналогичным образом.

Спустя мгновение из опочивальни Неферу раздались ее крики.

В мое укрытие проскользнула Птахмерефитес. Я вслед за посланницей бросился во дворец. Ночной страж пропустил меня, дальше мы двинулись вместе. У самого порога покоев принцессы Птахмерефитес жестом остановила часовых и проводила меня к дочери фараона.

Прислужницы в совершенстве воссоздали обстановку родов: воды, кровь, испражнения, замаранные простыни. По моей просьбе Неферу делала вид, что рожает, но не на корточках над четырьмя кирпичами, а в кресле, совсем недавно задуманном специально для этой цели. Сидя с раздвинутыми ногами, она услышала мои шаги и подняла голову.

– Не могу больше орать! – пожаловалась она.

– Вот он! – шепнул я.

Я вытащил из-под плаща спеленутого младенца и показал ей. К моему великому изумлению, на лице Неферу появилась искренняя радость: пока она вглядывалась в младенца, в нее, казалось, вселялась горячая и осиянная этим даром реки энергия.

– Мальчик, – шепнул я.

Со слезами на глазах Неферу осторожно подхватила его и положила на свою обнаженную грудь. Будь он ее, она была бы взволнована не меньше. Принцесса нежно поцеловала его крошечный носик, покрасневшие ушки и коснулась бархатистых щечек.

Тем временем Птахмерефитес и две прислужницы извлекли из ведра лиловатую плаценту ослицы, якобы принадлежащую Неферу, и, согласно традиции, удалились, чтобы под наблюдением стражей захоронить ее в саду.

Не сводя восхищенного взгляда с мальчонки, Неферу объявила нам:

– Я назову его Моисеем[50].

2

Неферу громко и властно потребовала для Моисея кормилицу.

Воротившись в нашу хижину среди тростниковых зарослей, я сообщил об этом Мерет. Она побледнела. Не может быть и речи, чтобы отправить к дочери фараона кормилицу с фермы! Стоит одной из них отлучиться, и нильские сироты умрут от голода. Разумеется, можно было бы воспользоваться молоком коровы или ослицы, попытаться поскорее перевести младенцев на твердую пищу, однако резкая смена режима питания повлекла бы за собой определенные риски; что же касается свиного, козьего, овечьего или собачьего молока, то нет более надежного способа, чтобы угробить малюток.

Мерет бросилась в Мемфис. Я последовал за ней. В египетской столице женщины производили много молока, но также и много детишек, так что кормилицы были редкостью. Отнимать ребенка от груди было принято только в три года, так что матери частенько кормили новорожденных, продолжая давать грудь предыдущему ребенку. Свободным доверяли младенцев рожениц, умерших во время родов, а также отпрысков матерей, у которых молоко не прибыло. В тот день мы с Мерет выследили двух кормилиц на улице Горшечников: у одной молоко воняло рыбой, у другой приятно пахло орехом, но она показалась нам такой грязнулей, что мы ее отвергли.

Мерет не впала в отчаяние. Поскольку среди давнишних знакомств решения не нашлось, она направилась в еврейский квартал, представлявший собой хитросплетение застроенных жалкими лачугами улочек, куда мало кто отваживался соваться. Как уныло! Даже солнце избегало этого пыльного угла; стены привалившихся один к другому домишек отталкивали свет, а развешенное на веревках между подслеповатыми оконцами тряпье поглощало его. Несмотря на яростное старание евреев сохранять чистоту и достоинство, над улочками, пахнущими скорее тухлятиной, нежели стряпней, висело зловоние. Чудовищная нужда обрушилась на этих мужчин, женщин и подростков, которых Ипи, визирь, согнал на строительство пирамиды. Исхудалые, с прокаленной кожей и обескровленными от дурного питания телами, принужденные до изнеможения работать на стройке, они уже не имели возможности передохнуть и восстановиться. Независимо от возраста все они, с согнутыми коленями, безвольно болтающимися руками и пустыми зрачками, выглядели стариками.

Откуда Мерет знала этих людей? Она без обиняков переговорила с расплывшимися повитухами, нетвердо державшимися на ногах от усталости, и те, пошушукавшись, указали ей на какую-то убогую лачугу.

Мерет постучалась в дверцу, попросила меня запастись терпением и вслед за седой старухой проникла в жилище. А спустя несколько мгновений воротилась в сопровождении молодой девушки. Неужто здесь проходят годы ее юности? Пухленькая фигурка никак не сочеталась с этой убогой обстановкой; по розовым щекам рассыпались веснушки; заплетенные в косы прекрасные густые шелковистые волосы подчеркивали достоинства ее здорового крепкого тела. Зато в глазах полыхал ужас; спрятавшись за служившим ей щитом покрывалом, та, что звалась Иохаведой, не осмеливалась приподнять трепещущие ресницы и взглянуть на нас или на своих соседей. Чтобы придать ей бодрости, Мерет крепко схватила девушку за руку, и мы втроем двинулись ко дворцу.

Миновав все заграждения, мы преклонили колени перед дочерью фараона. Заметив наше присутствие, Неферу, занятая орущим от голода младенцем, распрямилась.

– Наконец-то! – выдохнула она.

Официально принцесса заявила, что отказывается портить грудь: такова была новая, но уже вошедшая в обычай прихоть царских супруг, следящих за своей фигурой. На самом же деле нерожавшая Неферу не произвела ни капли молока.

Мерет достала из колыбели запеленутого Моисея, чье тело покрывали защитные амулеты, ничуть не церемонясь, толкнула молодую женщину в угол и положила младенца ей на колени. Обезумевшая от страха Иохаведа высвободила из-под туники круглую отяжелевшую грудь с окаймленным бледным кружком гладким соском.

– Но… – начал было я.

Мерет велела мне умолкнуть. Я шепнул ей на ухо:

– Довольно странно для кормилицы, она никогда не кормила!

– Верно говоришь, Ноам. Она только что потеряла своего первенца.

Малыш, даже с закрытыми глазами, не замедлил обнаружить сосок и уже впился в него, отчего Иохаведа в изумлении замерла. Мерет повернулась к ней и певуче проворковала:

– Его зовут Моисей.

– Моисей… – повторила Иохаведа.

И по ее щекам тотчас заструились слезы. Печаль, которую ей велели таить и которую, как она надеялась, ей удалось скрыть, эта подавленность скорбящей матери, переполняла ее. Молодая женщина старалась свыкнуться с малышом, она поглаживала его и, всхлипывая, нашептывала ему «кушай, кушай». Ее сотрясала дрожь.

Движимая любопытством, Неферу присоединилась к нам. Успокоенная зрелищем младенца, который с жадностью пил молоко, она изрекла ритуальное заклинание:

– Да будет дарован тебе Прекрасный Закат и не познаешь ты старости и болезней. Да будут тебе дарованы сто десять лет на земле в радости, а члены твои да пребудут крепкими[51].

После чего принцесса обратилась к Иохаведе, снова захлебнувшейся рыданиями:

– Он делает тебе больно?

– Нет, госпожа, – пробормотала молодая женщина.

– Тогда почему ты плачешь?

– Я думаю о своем умершем мальчике.

Неферу, обычно совершенно лишенная чувства сострадания, похлопала кормилицу по плечу и в качестве утешения заявила:

– Богами тебе было предначертано потерять своего, чтобы заботиться о моем. Ты не зря стала матерью.

– Благодарю тебя, принцесса. Боги очень добры к нам.

Слезы обильно полились из глаз молодой женщины, и этот поток привел Неферу в такое замешательство, что она удалилась.

Я шепнул Мерет:

– Иохаведа обладает отменным здоровьем. От чего умер ее младенец?

– Не знаю, – ответила Мерет и замкнулась.

– В еврейском квартале ты спросила: «Где раздобыть кормилицу?» Или: «Кто отказался от своего сына?»

– Кто потерял ребенка?

– Не в Ниле ли она его потеряла?

Сурово взглянув на меня, Мерет тихо и отчетливо произнесла:

– Этого я не знаю. И никогда не узнаю. – Она помолчала. – И тебе, Ноам, советую: даже не думай это узнать.

Я попытался определить, было ли предостережение Мерет признанием или простой осмотрительностью, и, поразмыслив, заключил:

– Ты права. Лучше, чтобы никто ничего не заподозрил. Ради спокойствия Неферу.

– И Моисея.

– И Моисея! – подхватил я. – Каково это было бы: обнаружить, что в царском дворце воспитывают еврея.

– Невозможно, – покачав головой, отрезала Мерет.

Мы едва заметно улыбнулись друг другу: эта общая тайна скрепляла наш сговор. Мы оба внимательно посмотрели на кормилицу: ее лицо светилось любовью. Молодая женщина уже даже не скрывала своей нежности к младенцу.

Я спросил Мерет:

– А ты не боишься, что однажды она заговорит?

– Если это то, чего мы опасаемся, она будет молчать: мать думает прежде всего о спасении своего ребенка.

* * *

Мерет… От одного взгляда на нее меня затопляла волна страсти.

Какое это счастье, когда сердце вновь трепещет, тело ликует, а жизнь полна смысла! Подле Мерет меня охватывала дивная безмятежность, словно я проживал теплый летний день, которому не будет конца.

Мерет была не просто прекрасной. Она была во сто крат лучше. Ее ореховые глаза – карие в темноте и золотистые на солнце, постоянно менялись, становились то сияющими, изумленными, пытливыми, доброжелательными, печальными, то вдруг заговорщицкими, растерянными, настойчивыми, игривыми, сияющими от удовольствия. Если ее стройное и изящное тело говорило об утонченности, то покрытые едва заметным пушком полные нежные щеки свидетельствовали скорее о плотской чувственности. Упругость ее кожи говорила о молодости, а морщинка, которая появлялась посреди ямочки на подбородке, когда она смеялась, напоминала о зрелости. Ее волосы, порой гладко зачесанные, а то волнистые и пышные в зависимости от того, как она их уложила, всякий день открывали мне ее под неожиданным углом. Мерет скромница, неприметная, которая в обществе исхитрялась не привлекать внимания, вдруг превращалась в несравненную любовницу. Свои ноги, рот, руки, бедра, таз, губы, лоно – она все безудержно приносила в дар нашим любовным утехам, как если бы, стоило нам облачиться в сакральное одеяние наготы, все становилось дозволено. Эротический акт возвышался до культа, и Мерет с благоговением вершила обряд. В течение церемонии она ни на единый миг не теряла достоинства; наоборот, действуя подобно жрице, она его подчеркивала. Какая сублимация! Непристойное было исключено, неприличное больше не существовало, пошлое обретало аромат божественного. Даже в невероятно сексуальные моменты, даже когда ее язык часами вылизывал мой пенис, даже когда я доставлял подобное наслаждение ей или когда, забавляясь, превращал свое проникновение в яростную атаку, Мерет оставалась целомудренной. Этот ореол чистоты возбуждал меня.

В любви мы заходили ох как далеко. Мерет, скорее дерзкая, нежели искушенная, подстрекаемая чувством, которое оправдывало все, преступала границы стыдливости, распахивала запретные двери. В наши ритуалы она привносила различные аксессуары, великолепно выточенные и снабженные хитроумной смазкой, которые позволяли ей перевоплощаться в мужчину, а меня превращать в женщину. Что за несравненное чувство, когда глаза в глаза, мы с ней менялись полами! Испытать то, что чувствует другой, получить то, что даешь ему! В такие моменты, на грани обморока, мы сливались в экстазе, так что уже не осознавали, где кто. В эти мгновения наши глаза наполнялись слезами, кожа в ознобе покрывалась мурашками, и в самый разгар такого обмена нам казалось, что мы достигли полного любовного слияния.

Мерет требовала лишь одного: возможности завершать торжественную литургию, оседлав меня. Я ложился на спину, она накрывала меня своим телом, а затем решительно и неистово вела нас к оргазму. В этом Мерет проявляла себя истинной египтянкой. Согласно первобытным верованиям, Нут, богиня Неба, совокуплялась с Гебом, богом Земли, распростершись над ним[52].

В краю обоеполой реки женское значило больше, чем мужское, то есть торжествовало над ним, как в Месопотамии, где Иштар помещалась на вершине пантеона. Позже я расскажу, как женское начало постепенно было обесценено; а пока моя египтянка передавала мне египетские обычаи, и от этого проистекала эйфория.

Мерет, которую я полюбил, когда, заглянув в окно, увидел, как она играет на арфе, включила меня в эту картину: я сделался ее инструментом, арфой, которая пела под ее пальцами. Я жил в своем первоначальном видении, подле кудесницы, во власти которой было изменить хоть плотность воздуха, хоть силу света.

Какой контраст с временами моего сладострастья! Я месяцами неистово набрасывался на разных женщин, иногда их бывало даже три на дню; и останавливался скорее от изнеможения, чем от пресыщенности, а едва мои силы восстанавливались, брался за старое. Жаждущий утолить свою похоть, я не насыщал ее, а лишь дразнил. По мере пресыщения потребность возрастала. Думая, что получаю удовлетворение, я взращивал неудовлетворенность.

В объятиях Мерет я сознавал, что удовольствия недостаточно; только любовь приносит умиротворение. Сладострастие, в зависимости от того, являет ли оно само по себе конечную цель или сопутствует чему-то более величественному, в первом случае сводится к временному наслаждению, а во втором – расцветает бесконечным блаженством. Там утоление, здесь – совершение. Достигнув гавани, я напряженно вкушал очарование жизни. Все трогало и услаждало меня. Мои желания изменились. В них не осталось ничего темного, корыстного или тайного: отныне их отличали новые чистота и невинность, они были словно обнаженное дитя под лучами солнца. То, что я выставлял напоказ перед Мерет восставший член, не только не смущало меня, но и казалось выражением моего почитания, выражением моих чувств по отношению к ней. Я никогда не считал себя похотливым. Прежде, со своими клиентками, и даже с Фефи, несмотря на ее разумные советы, призванные замедлить мою эякуляцию, только стояк оставался напряжением, которое стремилось к облегчению. Теперь же непреходящая эрекция, которая меня больше не томила и не стремилась к разрешению, сделалась привычным состоянием и вызывала мое ликование.

А вот реакции кошечки Тии я опасался. Прежде я каждый день был доступен для ласк, еды, игр и отдыха бок о бок. Стоило мне приблизиться к любимице, все должно было вертеться вокруг нее, пока ей не надоест. Поэтому я предвидел, что привыкшая царить на верхнем этаже кошка не потерпит того, что я спустился на нижний, не примет превращения дуэта в трио, отдалится, а то и разозлится на Мерет.

Когда мы впервые сплелись в объятиях, Тии неслышно подошла, настороженно замерла и, вытянув мордочку, понюхала воздух. Ее огромные глаза с расширившимися зрачками смотрели на нас, не встречаясь с нашими взглядами, и с любопытством и недоумением изучали наши несуразные позы. Закончив наблюдения, Тии отошла в глубину комнаты. Там она устроилась на своей лежанке и принялась за энергичный, исчерпывающий туалет, требующий акробатических навыков, и грациозный, несмотря на невероятные извивы. Это занятие целиком поглотило ее. Однако Тии не была равнодушной, она таковой прикидывалась.

То ли Тии была не склонна к вуайеризму, то ли полагала, что смотреть не на что, но поначалу она взяла в привычку держаться на расстоянии от наших любовных объятий, а потом усвоила другой прием: дождавшись нашего оргазма, она, осторожная и медлительная, вскакивала к нам на ложе. «Ну что, кончили?» – спрашивала она, некоторое время держа на весу переднюю лапку. Сочтя нашу вялость положительным ответом, она втискивалась между нами, выбирала себе подходящее местечко, вертелась вокруг себя, меся лапками ткань, а затем вдруг падала, обвивала себя хвостом и, полузакрыв глаза, удовлетворенно урчала, словно говоря: «Ну вот, я отвоевала свое место, не будем больше об этом». Кошечка явно полагала, что домишко и наше ложе принадлежат ей; и великодушно терпела, что мы с Мерет проживаем в ее владениях на правах прислуги.

Что есть счастье? Отсутствие вопросов.

Мне следовало бы предаться счастью, но, увы, мое сознание занимали два вопроса.

Первый касался Нуры: позаботившись обо мне, она меня покинула, скрылась и, прежде чем исчезнуть, обязала отстроить свою жизнь заново, без нее. Что бы она сказала о моей подруге? Этот назойливый вопрос изводил меня до того дня, когда я осознал, что в нем кроется другой: а сам-то я что думаю? Этого я не знал. Мое существование складывалось из эмоциональной очевидности, соседствующей с умственной неуверенностью. Счастье, что меня влекло за собой сердце, ибо мой мозг тащился совсем с другой скоростью, прихрамывая, увязая, мало что проясняя для меня. Просветления приходили от жизни, встреч, стихийных желаний, но никогда – от размышлений.

Второй мучивший меня вопрос касался Дерека. Чудесная девочка, встреченная возле Сфинкса, объявила мне, что в Мемфисе я нападу на его след. Если одно из ее предсказаний – Мерет – реализовалось, то второе все медлило сбыться. Может, необходимо, чтобы я вопреки всему исследовал Мемфис и его окрестности в надежде на удачу? Несмотря на то что такая возможность не давала мне покоя, я ничего не предпринял и инстинктивно прекратил поиски. Сегодня мне легко оправдать свою неожиданную пассивность. Противоречивые пророчества взаимно уничтожаются. Единственной целью обнаружения и устранения Дерека было стремление снова жить с Нурой. Что означало отказаться от Мерет. А этого-то я не желал.

Рядом с великодушной и целиком преданной другим Мерет я вернулся к своему ремеслу целителя.

Медики в Мемфисе имелись во множестве. Подобно тем, которых я знавал прежде, они соединяли вековые наблюдения, результаты опыта с благочестивыми намерениями и обращениями к сакральным заклинаниям. Я же, проделавший путь через века, обнаружив сходные рецепты, но прописанные в рамках иных верований: анимизма моего детства, культа богов Месопотамии и Египта, – отдавал себе отчет в реальной значимости фармацевтических рецептов и химических составов и отделял их от разнообразных духовных оберток вроде ритуалов, молитв и заклинаний. Отныне опытный путь интересовал меня гораздо больше духовного. Мои тысячелетние странствия обеспечили меня отстраненным взглядом, счастливой способностью смотреть со стороны, что благоприятствовало определенному релятивизму и побуждало размышлять почти как ученый XXI века. Разумеется, по сути я оставался приверженцем анимизма, однако все больше и больше различал в этой концепции мира язык, способный расшифровать реальность и дать ей толкование; я начинал осознавать эту духовность как собственную истину, а не как истину вообще.

Так я изучил методы египетских целителей, выказывая больше интереса к их способам лечения, нежели к поставленным ими диагнозам. У этого религиозного народа все зависело от богов: страдающий от болезни, терпящий боль оказывался жертвой озлобленного божества – в специальной терминологии не было даже необходимости. По симптомам лекарь не выявлял ни вируса, ни бактерий, ни гормонов, ни заболевания, ни опухоли – одну лишь невидимую силу, с которой он вступал в противоборство в первую очередь при помощи молитв; он сражался со сверхъестественной силой, а не против естественных причин.

Встречаясь с коллегами, читая свитки папируса, я отмечал прогресс медицины на берегах Нила. Египет блистал в трех областях: это сенсационное развитие фармакопеи; серьезное обучение медицинского персонала в школах и при храмах; создание медицины труда.

Особенно меня заворожило это последнее направление. Его развитие демонстрировало, до какой степени социальная и политическая организация влияет на приобретение знаний. Одни лекари занимались солдатами, другие – писцами, третьи – строительными рабочими, еще кто-то – шахтерами, работавшими на добыче золота, меди, малахита или бирюзы. Каждый углублял знания о том или ином заболевании. Пользовавший писцов приобретал опыт в области лечения запоров и болезней заднего прохода, совершенствовал составы слабительных и средств от геморроя. Зато военный лекарь прилагал старания, чтобы остановить диарею, а также усовершенствовать военную хирургию. Тот, что обслуживал жрецов, исправлял вред от изобилия мяса в их рационе – лишенные права прикасаться к рыбе, они поглощали слишком много мяса. Лекарь шахтеров исцелял дыхательные нарушения и змеиные укусы, а тот, что заботился о строительных рабочих, – прижигал ушибы головы[53].

Параллельно зарождалась еще одна медицинская дисциплина: зубоврачебное дело. У людей всегда были зубы, немедленно возразите вы; верно, однако у людей не всегда были проблемы с зубами. В былые времена наши предки, охотники-собиратели, обладали превосходными клыками, молярами и резцами, которыми были обязаны здоровому рациону питания: мясу и дикорастущим овощам, где отсутствовал сахар. А вот в краю злаковых культур, где население питалось тремя лепешками и двумя кружками пива в день, зубная эмаль ухудшалась. Износ и истирание портили ее поверхность. Несмотря на растительное происхождение, в хлебе содержатся минералы, частички песка, полевого шпата, слюды и песчаника, присутствующие в почве, где произрастал ячмень, принесенные ветром при провеивании, выпавшие из жернова, измельчавшего зерна в муку, а также случайные паразиты, попавшие в выставленное на солнце тесто. К тому же высшие классы употребляли сласти, что вызывало у них кариес. Какая ирония: самые богатые обладали самыми плохими зубами… Не осознавая причины, они воображали, будто подхватили «зубного червя». Так что по городским особнякам, на сельских дорогах и в самых отдаленных селениях бродили первые зубодеры, известные человечеству. Они вырывали болезненные пеньки или, если не владели искусством удаления, залепляли дыры строительным раствором на основе нубийской глины.

Очень скоро я усвоил все дисциплины. Когда Мерет оценила мою способность к запоминанию, она предложила мне не специализироваться в какой-то одной области и подсказала открыть нечто вроде кабинета «общей практики» для всех, начиная от рыбака, что бродит полуголым по берегу Нила, до аристократа, которого обслуживает несметная челядь.

Я согласился. Мерет любовно взращивала и заставляла расцветать лучшее, что было во мне. Она буквально созидала меня. Состязание в доброте подвигало нас развивать свой альтруизм.

Несмотря на то что работа увлекла меня, я заметил, что мое поведение ставит под угрозу наше материальное благополучие: в течение одной недели на одного толстосума, который вознаграждал меня за мой труд, я обслуживал почти сотню неспособных заплатить мне босяков.

– Как мы будем существовать, Мерет, если я ничего не зарабатываю?

Она ответила:

– Продавай больше услуг богачам и дари их нищим.

– Тогда мне придется больше просить у богатых!

– Совершенно верно.

– За одинаковую помощь одни выложат с избытком, а другие – вообще ничего. Это и несправедливо, и неправильно…

– Выходит, бедным быть справедливо? – проворчала она. – Справедливо быть богатым? Ты сам восстановишь справедливость: станешь лечить каждого – и счастливчика, который может платить, и нуждающегося, который не может. Если не существует равенства богатства, ты создашь равенство заботы. Всякий раз, как Неферу призовет тебя к себе или к Моисею, она, сама того не подозревая, поддержит своих подданных.

Так что я вспомнил свою врачебную практику в Бавеле, когда переходил от тирана Нимрода к рабам, строившим башню.

За исключением тех редких моментов, когда Мерет во время приемов, которые устраивал фараон, играла на арфе[54] во дворце, мы с ней не разлучались.

С рассвета Мерет помогала мне во время приема. Ее присутствие очень поддерживало меня, особенно когда женщины приводили ребятишек, которых она так хорошо умела утешить. В сумерках она вела меня к евреям, возвращавшимся после нескончаемого рабочего дня, когда они, под градом палочных ударов, возводили пирамиду Мери-Узер-Ра на западном берегу Нила. Я дезинфицировал и перевязывал их раны, сбивал лихорадку, накладывал шины, зашивал и раздавал болеутоляющие снадобья. Если я предписывал полный покой тем, у кого были отбиты почки, наутро Мерет наведывалась к надсмотрщикам и просила дать рабочим отдых, чтобы они могли восстановиться и посвежевшими вернуться к своим обязанностям. Кто-то ей отказывал, предпочитая, чтобы каменщик трудился, пока не помрет, а потом ставил другого. Другие шли нам навстречу, хотя я до сих пор не понимаю, соглашались ли они из сострадания, прагматизма, или же им было лень добывать новобранцев. С наступлением ночи я сопровождал Мерет в северную часть города. Мы тщательно осматривали заросли тростника, отыскивали ивовые корзины и доставали из них доверенных богу Реки запеленутых младенцев. Порой в воде нам попадались чудовищные находки: тела ребятишек трех-пяти лет. Мерет объяснила мне, что это дети, которые не научились говорить; перепуганные родители, полагая, что их чада одержимы демоном, опасались, что немота постигнет всю семью, и, чтобы избежать зловещего проклятия, не колеблясь, топили своих отпрысков[55].

Мемфис менял свое обличье. За роскошными декорациями, в которых мне приходилось существовать прежде, я обнаруживал нищету, голод, несправедливость. Мое ремесло платного любовника открыло мне двери в роскошные жилища, создавая иллюзию изысканного и преуспевающего общества, а врачебные обходы заставляли меня соприкасаться с нуждой и убожеством. Случалось, я впадал в отчаяние.

– Мерет, даже если мы станем работать по пятнадцать часов в день, нам не удастся излечить всех. Нам никогда не одержать победу.

– Если за что-то сражаются, значит оно того стоит, а не ради победы.

В темноте возвращаясь в свою хижину, мы чудесным образом забывали о всякой усталости, неурядицах и разочарованиях, бросались друг к другу в объятия и занимались любовью. После оргазма Мерет восторженно прижималась ко мне и погружалась в дрему, а я еще некоторое время боролся со сном, чтобы насладиться моментом.

Как-то вечером, когда Тии освобождала себе местечко между нашими расслабленными телами, моя любимая, прежде чем смежить веки, вдруг призналась:

– Благодаря тебе я наконец по справедливости ношу свое имя.

– Прости, что?

– «Мерет» означает «возлюбленная». Я столько лет возмущалась, что меня так назвали! Мне казалось, что это жестоко.

– У судьбы долгое терпение…

– Конечно. Теперь у меня оно тоже будет.

– До конца твоих дней?

Она возмутилась:

– Почему ты так сказал? Потому что я старше тебя?

Она постоянно укоряла себя за те пять лет, которые, как она думала, нас разделяют. Я покрыл ее веки нежными поцелуями и прошептал:

– Мерет Справедливо Названная, я до конца своих дней буду любить тебя.

Засияв, она замурлыкала громко, как Тии, и тотчас уснула.

* * *

Мемфис облетела новость. На рассвете гонцы поспешно покинули город, чтобы разнести ее по Нижнему и Верхнему Египту – кто-то отправился пешком, кто-то в лодке, а кто-то на осле. Чтобы распространить сведения по всей Черной земле, потребовались бы многие недели.

Мы с Пакеном завершали утреннее омовение, когда на берегу появилась Мерет. Она крикнула:

– Фараон умер!

Пакен пошатнулся. Я развернулся к Мерет: осознавая, что сообщает чрезвычайное известие, она была сильно напряжена. В Египте ни одно событие не вызывало столь мощного резонанса, как кончина властителя – ни война, ни стихийное бедствие, ни половодье. Несмотря на то что Мерет невысоко ценила Мери-Узер-Ра, невосприимчивого к музыке, равнодушного к искусствам правителя, который держал бедняков в нищете, он оставался фараоном. То есть заслуживал соответствующего его величию почитания и достойной скорби. Долгие десятилетия он восседал на троне, а скоро упокоится в глубине возведенной на берегу Нила пирамиды – гигантском нерушимом монументе, призванном славить фараона и его правление во веки веков.

– Клянусь всеми богами, – проворчал Пакен, – нам это не на руку…

– С чего бы? – возразил я.

– Это жестокий удар для нас, Ноам. Когда мы скажем молодым: «Я родился при Мери-Узер-Ра», нас сочтут ископаемыми.

– Это все, о чем ты думаешь?

– А о чем еще?

Остаток дня показал мне, что реакция Пакена типична для жителей столицы: прохаживаясь по улицам Мемфиса, я прислушивался к разговорам горожан и заметил, что, упоминая Мери-Узер-Ра, всякий говорил о себе. Фараон становился именем его детства, зрелости, старости; будучи временным ориентиром, он напоминал о женитьбе, рождении, покупке дома, открытии лавки; а заодно о предательстве или преуспеянии. Подданные присваивали себе монарха, которому прежде принадлежали, так что его подлинную историю затмевали тысячи личных историй. Из властителя он превращался в календарь, и этот календарь уходил в прошлое.

Городские шумы изменились. Громыхание ремесленников: удары молотов, звуки обтесывания камней и разделки и шлифовки древесины слышались реже, крики зазывал лавочников и брадобреев тоже – их сменили ожесточенные и бессвязные перепалки. Гул голосов превратил город в гудящий улей. У каждого горожанина на любой счет было свое мнение: один выражал испуг, другой давным-давно обо всем догадывался, кто-то владел сведениями об агонии властителя, а кто-то делился воспоминаниями о военном параде; были те, кто сожалел о погибших в сражении родственниках, и те, кто восхвалял деятельность фараона или критиковал его. Все выражали свои мысли в полный голос, не опасаясь, что об их речах донесут. Безопасный, Мери-Узер-Ра превращался в связующее звено, обеспечивающее сплоченность горожан, а его смерть соединяла их добрососедскими и братскими отношениями.

Мерет отыскала меня возле храма Птаха, где толпились кумушки.

– Ноам, тебя призывает Неферу.

– Сбегаю за своими котомками.

– Бедняжка Неферу…

Я с удивлением взглянул на Мерет, наверняка единственную, кого беспокоила участь принцессы. Все знали, что Неферу имела кровосмесительную связь со своим отцом, плодом которой стал младенец Моисей, но всем было плевать на это. Будучи потомками богов, фараоны вели другую жизнь, и своеобразие их нравов обязывало народ взирать на них, как на особенных людей, в том числе и в области чувственности. То, что принцесса может быть потрясена, никого не касалось.

– Я рада, что ты поможешь ей выдержать это страшное испытание.

– А ты-то сама, Мерет? Что ощущаешь ты?

– Ничего. Разве только, что время течет… За долгие годы я частенько видела фараона: его никогда не интересовали ни я, ни моя арфа.

– Ты беспокоишься за свое будущее при дворе?

– Ничуть. Или его сын Сузер наймет меня, и я буду продолжать музицировать, или он меня прогонит, и тогда я буду зависеть только от тебя. Оба варианта меня устраивают.

– Этот Сузер любит музыку?

– Утверждает, что да, – ответила Мерет и насмешливо добавила: – Он так упоен своей персоной, что хочет быть совершенством.

Добравшись до павильона принцессы, я по расстроенным лицам прислужниц и валяющимся на алебастровых плитах осколкам заподозрил, что Неферу вышла из себя. Раздавленная страхом, опустив плечи и вперив взгляд в пол, ее компаньонка Птахмерефитес повела меня на залитую солнцем террасу, где принцесса, с растрепавшейся прической и поплывшим гримом, со страшной скоростью поглощала финики.

Заметив меня, она в отчаянии выкрикнула:

– Он не смел так поступить со мной!

– Как, принцесса?

Она с досадой отпихнула от себя вазу с фруктами.

– Как просто, а! Пожаловаться, понежиться в постели, отказаться от пищи, закрыть глазки и хоп – помереть! Да поглотит его Аммут!

– Неферу, ты говоришь о фараоне…

– Как бы не так: я говорю о своем отце!

Она поднялась. Неуверенной походкой, натыкаясь на мебель, прошла через террасу: она уже была не способна перемещаться, не свернув ничего на своем пути; принцесса пощадила только круглый столик с подносом, на котором стояла оловянная чаша и кувшин вина. Залпом выпив, Неферу вздохнула:

– Вот ведь змея! Никогда ему не прощу.

– Что он умер?

– Да.

– Все умирают.

– Он не как все.

– В этом – как все.

– Только не он! – яростно вознегодовала она. – Ты что, не знаешь, кем был фараон?

– Даже фараоны однажды умирают.

– Только не он! Не он! – топая ногами, твердила она. – Или, значит, он так решил. Гад!

Она снова налила себе вина.

Неферу обращала свою скорбь в ярость, что, по крайней мере, позволяло ей выплеснуть свое неистовство. Опустошив чашу, она даже не промокнула с губ гранатовые пятна и плюхнулась в первое попавшееся кресло, словно сломанная кукла, свесив руки, расставив ноги и откинув голову.

– Удрал, оставив мне ребенка… Своего ребенка! Нашего ребенка!

Когда ее блуждающий взгляд остановился на мне, она уцепилась за меня, как за швартовый крюк.

– Я каждое утро приносила к нему Моисея, это умиляло его, но этого недостаточно.

Мне стало понятнее, насколько Моисей важен для Неферу. Этот младенец не только позволил ей скрыть ложную беременность, которая вызвала бы насмешки всего двора, – он являл собой средство обнадежить фараона, стимулировать его, то есть вернуть к жизни. Она поступала как любящая, искренняя и пылкая женщина, и ее подлинная страсть, одержав верх над всяким сомнением, перечеркнула чудовищность ее обмана.

– Как Моисей?

Лицо Неферу осветилось.

– Иди за мной!

Она почти не покачивалась, словно бы простое упоминание о сыне вернуло ей уверенность в себе и восстановило пошатнувшееся от алкоголя равновесие. Я последовал за ней в погруженную в полумрак и благоухающую жасмином пристройку, где под присмотром Иохаведы спал Моисей.

Ребенок расцвел, кормилица тоже. От них, розовых и пухлых, в комнате так и веяло чувственным и трогательным здоровьем; комната дышала их блаженством, которое смягчало идущий снаружи свет и ласкало легкую завесу над колыбелью, так что казалось, будто она танцует.

Мы вместе склонились над спящим младенцем, и мне в нос тотчас ударил едкий, кислый и пряный запах дыхания Неферу, явно перепившей вина. Ноздри младенца затрепетали, веки поднялись. Увидев принцессу, он улыбнулся и раскинул ручки.

– Какое чудо! – глядя на того, кто принял ее и не осудил, прошептала принцесса.

К ней тихонько приблизилась Птахмерефитес и дрожащим голосом объявила:

– К тебе Сузер, принцесса.

Неферу вздрогнула, ее лицо исказилось. Глаза заметались в поисках выхода. Мгновение спустя она достала из колыбели ребенка, прижала его к себе и устроила его головку возле своей груди.

В комнату вошел Сузер. При исхудалом лице он умудрялся быть рыхлым, как если бы весь жир, которому следовало бы расположиться на щеках и подбородке, стек и скопился ниже, на уровне живота и бедер. Его физиономия хирела, тогда как тело благоденствовало. Обведенные бурыми кругами печальные глаза придавали брату Неферу тоскливый и суровый вид.

Он поздоровался с сестрой и неприязненно указал на меня:

– Это кто?

– Никто. Мой лекарь.

Я не прокомментировал эту выходку, которая растворила меня в обстановке комнаты. Сузер поднял брови:

– Неужто ты страдаешь, Неферу?

– Постоянно, ужасно.

– От чего?

Неферу изобразила полное изнеможение и смиренным тоном ответила:

– Пожалуйста, дозволь своей сестре ее маленькие тайны.

На лице Сузера мелькнула гримаса раздражения, он глянул в мою сторону и издевательски произнес:

– В любом случае, если мне захочется узнать, я допрошу вот этого.

После чего он уставился на младенца, чья мордашка была частично скрыта грудью Неферу.

– Как? Ты кормишь? А ведь не хотела.

– О, он так хотел этого… Я сжалилась над ним. Верно, Иохаведа?

Кормилица зарделась.

– Грудь у меня теперь отвратительная, – продолжала Неферу. – Уродливая! Впрочем, это не важно, в ближайшие годы ее будет видеть только Моисей.

Я начинал догадываться о третьей функции ребенка: ему предстояло быть защитой от Сузера. Благодаря малышу она сможет держать своего брата на расстоянии в надежде, что не вызовет у него ни малейшего влечения.

Тот недовольно скривился и поджал губы. Казалось, говорение требует от него усилия; и это впечатление еще подкреплял звук его хрипловатого голоса:

– Принцессы не обременяют себя кормлением грудью. Наша мать никогда не снисходила до такого. Ты чересчур потакаешь его капризам, Неферу.

Прежде всего эти слова означали: «Ты уступаешь капризам своего сына, а не своего брата».

– Он – все, что осталось у меня от отца, – вздохнула она.

– Нет, – возразил Сузер. – От нашего отца тебе остался я.

Из осторожности Неферу согласилась. Сузер поочередно внимательно оглядел малыша и его подложную мать.

– Какого цвета у него волосы? Рыжие?

– Да нет, это младенческий пушок, цвет еще изменится.

– Он на тебя не похож.

– Правда?

– На отца тоже.

– Я того же мнения. У Моисея уникальная внешность, исключительная. С самого своего появления на земле он осмелился быть самим собой. Он станет необыкновенным человеком.

Сбитый с толку воодушевлением Неферу, Сузер нахмурился.

– Надо достроить гробницу отца. Я повелел нашим генералам, чтобы они доставили нам побольше новых пленников для строительных работ. У нас есть семьдесят дней. Потом Дом Вечности выдаст нам мумию, и мы организуем грандиозное погребение.

Неферу кивнула. Сузер приблизился к ней, понюхал воздух и удивился:

– Странный запах…

Он вдыхал исходившие от Неферу винные пары. Она воскликнула:

– Не подходи! Моисей только что покакал.

Понюхав пеленки, она сделала вид, что проверяет, и скривилась от отвращения.

– Точно… Я им займусь.

– Тогда на что нужна кормилица? – ткнув пальцем в сторону Иохаведы, пробурчал Сузер.

Неферу повысила голос:

– Хватит, Сузер! Я ращу его по своему усмотрению, не вмешивайся. Если бы отец так со мной обращался, я бы уже была замужем за принцем Пунта! Кстати, я подумываю о том, чтобы удалиться в Аварис[56].

Сузер отлично уловил прозвучавшую в ее словах угрозу и, бормоча какие-то приличествующие ситуации слова, удалился.

Едва он ушел, Неферу, словно кипу белья, сунула Моисея Иохаведе и быстрым, но спотыкающимся шагом воротилась к себе.

– Может, дать тебе питье, способствующее сну? – предложил я.

Растянувшись на постели, Неферу зевнула.

– Да есть у меня твое питье!

Она ткнула пальцем в сторону кувшина, аккуратно установленного между валиками.

– Зачем ты призвала меня, Неферу?

– Я? Вовсе нет. Ты сам пришел осведомиться обо мне. Кстати, очень мило. И впредь не сомневайся, заглядывай. Не правда ли, Птахмерефитес, это приятно?

Птахмерефитес, которая провожала Сузера до выхода из покоев принцессы, засеменила к нам из глубины комнаты.

– Простите, принцесса, вы что-то спросили?

Неферу уже спала.

Я пересек Мемфис в обратном направлении, уже не прислушиваясь к разносившимся повсюду сплетням и слухам, которые отныне сосредоточились на пирамиде, расположенной на стороне заходящего солнца. Некоторые полагали, что она достроена, другие – что нет, но все сходились на том, что евреям придется нелегко.

Я вышел через южные ворота и приблизился к нашей хижине в зарослях тростника. В этот момент ни одно место не казалось мне прекраснее или дороже.

Когда я отворил дверь, ко мне с поднятым трубой хвостом, на быстрых лапках подбежала разъяренная Тии. Она замяукала и принялась прохаживаться у меня между ногами, но не терлась о них. Случилось что-то необычное.

Я окликнул Мерет. Тщетно. Должно быть, она вышла, подумал я. Раздраженная, что я не реагирую, Тии лихорадочно повторила свою пантомиму. Она топталась на бархатном коврике, нервно выдергивая из него свои сверкающие, как молнии, коготки.

Тут появился Пакен. Он был мертвенно-бледен.

– Мерет арестована.

– Как?!

– Люди Сузера забрали придворных танцовщиков и музыкантов, а также виночерпия, повара, пекаря и всех прислуживавших за столом и в опочивальнях.

– Что за вздор! Для чего?

– Для пирамиды!

– Прости, что?

– Сузер готовит погребение своего отца.

Я онемел. Пакен бросился ко мне, схватил за плечи и с силой потряс:

– Ты что, Ноам, не понимаешь? Они заточили Мерет, чтобы убить ее, мумифицировать, а затем поместить в гробницу фараона!

* * *

Сощурившись, я не сводил глаз с невозмутимо-голубого недвижного небосвода, по которому начинало спускаться солнце.

Через несколько часов свершится страшное. На закате слуги фараона один за другим будут задушены. Мерет простится с жизнью.

Так постановили Сузер и визирь Ипи. Как только фараон, просмоленный, набальзамированный и перетянутый полосами ткани, пустится в свое путешествие в потусторонний мир, ему потребуется его челядь: а посему очень важно как можно скорее убить и мумифицировать его окружение, чтобы по истечении семидесяти дней торжественное официальное шествие увело все это высшее общество в сердце пирамиды или в гробницы окрест нее.

В упор глядя на догорающее солнце, я ощущал, как мне жжет роговицу. Прервет ли светило свой путь? Что за нелепость! Оно с отвратительной неумолимостью продолжало скользить вниз.

Что делать? Смириться, как Пакен? Он с покрасневшими веками теребил рядом со мной свои ожерелья и бормотал молитвы, прося богов избавить его сестру от страданий.

– Где они заперты? – закричал я.

– В дворцовой тюрьме. Только не говори мне, что намерен пойти туда!

Мысль о том, чтобы ждать, соглашаться и терпеть, настолько претила мне, что я предпочитал множить попытки, пусть даже они будут непродуктивны. В моих ногах, руках и мозгах кипела кровь – требовала, чтобы я бежал, дрался, действовал, иначе меня разорвет от ярости и нестерпимой боли.

Я домчался до дворца, левое крыло которого, представлявшее давящее своей массой укрепление из громадных камней, было предназначено для содержания узников. Судя по всему, не один я принял такое решение: перед тюрьмой собралась плотная неспокойная толпа. У подножия крепостной стены слышались рыдания и сетования; родственники плакали, дети звали отцов, супруги – мужей, старики – своих сыновей или дочерей. Орали охваченные общей тревогой младенцы. Многочисленные солдаты перед приземистыми крепкими воротами выставляли свои щиты и копья против тех, кто выкрикивал угрозы. Меня удивила покорность египтян: если кое-кто и молил пощадить своих близких, то большинство выпрашивало лишь последнее прощальное объятие. Никакого возмущения, никакого гнева – только скорбь и безутешность. Впрочем, стражи, по правде сказать, не прибегали к устрашению; плечом к плечу, бесстрастные, они просто стояли навытяжку перед воротами. Никогда мне не удастся побудить эту толпу к бунту!

Я отошел подальше, чтобы сориентироваться на местности и разработать план. Разве я не бессмертен? Вот и случай воспользоваться этим даром молнии: если меня ранят, мои раны зарубцуются, при фатальном исходе я возвращусь к жизни; мне вообще не имеет смысла осторожничать.

Внимательно обдумывая имеющиеся возможности и разнообразные способы найти Мерет, я разработал множество тактик. Увы, в каждой гипотезе мой план наталкивался на реальность: один против десяти. Бой представлялся неравным. Даже если предположить, что я живым доберусь до подземелья, где заперта Мерет, бежать нам не удастся. И мой героизм только ускорит ее смерть.

Я вздрогнул: солнце утратило полдневный жар и потихоньку стремилось к закату, температура понижалась. Что делать?

Неферу!

Что же я раньше об этом не подумал? Вот кто освободит Мерет.

Я понесся к главным воротам дворца. Штат караульных утроился. В тот день Сузер запретил все визиты. Он знал, что, принося в жертву челядь, он возобновляет ставшие архаичными древние обычаи, которым следовали первые династии фараонов. В основном принято было ограничиваться помещением подле покойного ушебти – статуэток из бронзы или глазурованной глины, которые в потустороннем мире изображали челядь. Сузер, новоиспеченный фараон, опасаясь, что не добьется от приближенных добровольного согласия принести себя в жертву, предпочел арестовать прислугу, чтобы таким образом утвердить свою власть и власть отца.

Некоторые часовые узнали меня, однако пропустить во дворец отказались. Я всячески пытался смягчить их, спорил, торговался, обещал, соблазнял, шутил: они оставались непоколебимы.

Я бросил взгляд в небо, и кровь застыла у меня в жилах. Голубой небосвод бледнел. Что делать?

Из дворца украдкой выскользнула пухленькая фигурка и двинулась вниз по наклонной улочке. Я в три прыжка нагнал ее и ухватил за плечо. Иохаведа вздрогнула.

– Умоляю, беги к Неферу, скажи ей, что она должна срочно принять меня. Стражники не пропускают.

Молодая женщина обернулась и издали глянула на часовых:

– Они не дадут мне войти.

– А ты попробуй!

– Бесполезно.

– Ты кормилица на службе царской семьи!

– Для них я всего лишь девушка из еврейского квартала. Мне очень жаль.

Она высвободила плечо из моих пальцев. Я преградил ей путь:

– Мерет скоро убьют.

– Мерет?

– Ту, что сохранила жизнь твоему сыну. Ту, что подобрала в тростниках корзину и принесла твоего малютку принцессе. Ту, что поручила тебе кормить его.

Иохаведа зарделась:

– Почему ты говоришь о Моисее так, будто это мой сын?

– И правда, почему? Во всяком случае, я больше никогда этого не повторю, если ты окажешь мне услугу. Докажи Мерет свою благодарность. Предупреди Неферу. Ну же, смелее.

– Смелее? Я ненавижу смелость! Единственный раз, когда мне ее хватило, я оставила своего ребенка.

С этими словами она развернулась и стала подниматься к дворцу. Я видел, как она спорила, солдаты отталкивали ее, она не уступала. Смиренно склонив голову под покрывалом, она упорствовала. В конце концов стражникам наверняка наскучило, и они позволили ей войти.

Страх, что Мерет казнят, отравлял мне каждое мгновение. Сердце бешено колотилось. Я больше не сдерживал нетерпения и готов был завалить всякого, кто потревожил бы меня.

Ожидание затягивалось. Иохаведа давно успела бы передать мое поручение. Что же она не возвращается?

Далекое солнце уже спускалось к горизонту, отпала необходимость запрокидывать голову. Я смотрел на то, чему мы не можем смотреть в лицо, не зажмурив веки; я напряженно вглядывался в него, призывая его помедлить. Я вдруг поймал себя на том, что называю его Ра и обращаю к нему местные молитвы.

И тут меня окликнула Птахмерефитес:

– Ноам!

Стоя за стеной караульных, низкорослая компаньонка посылала мне знаки. Я подбежал к ней.

– Что случилось? – пронзительно крикнула она.

– Спасибо за помощь, но я доверю это только Неферу.

Слегка обидевшись, она велела солдатам расступиться и привела меня в покои принцессы.

Неферу выплывала из крепкого сна. Угрюмая, но не такая пьяная, как утром, она страдала от двойного недомогания. Я торопливо описал ей ситуацию. Она выслушала меня, прижав пальцы к вискам, как если бы на ее голову градом сыпались стрелы моих слов. Я не умолкал, я был красноречив и убедителен, жалобно умоляя ее избавить Мерет от смертельной участи.

Она подняла голову, задумалась:

– Я не согласна. В потустороннем мире отец имеет право на свой оркестр.

– Да брось, Неферу, он терпеть не мог музыку!

– Я запрещаю тебе так говорить.

– Тебе это известно так же хорошо, как мне: он зевал, когда пели, и засыпал, когда звучали инструменты.

– Не важно! Нам следует уважать его положение, его величие и достоинство. Как это возможно – фараон, лишенный своей челяди и своего двора? Я желаю, чтобы в его пирамиду поместили как можно больше мумий. Кстати, мне очень жаль, что Сузер не приносит в жертву весь гарем отца.

– Отсутствие Мерет в потустороннем оркестре даже не будет замечено.

– Ложь! Обряд без арфы – это не обряд. Обед без арфы – это уже не обед.

– Но ведь в оркестре две арфы, верно?

Ненавидя себя за то, что прибег к подобному приему, что собираюсь погубить коллегу Мерет, чтобы спасти ту, которую люблю, я уже не владел собой:

– Потребуй, чтобы Мерет сохранили для тебя, принцесса, для твоего личного пользования. Мне стыдно за свой эгоизм, мне бы хотелось, чтобы их всех спасли.

Негодование исказило черты Неферу.

– Спасти их? Ты даже не понимаешь, Ноам! Тех, кто последует за фараоном, ждут сказочные привилегии. Они удостоятся великолепного мумифицирования, какое было бы им не по средствам. Получат роскошную гробницу – пирамиду, самую прекрасную, самую большую и самую защищенную из всех. Затем, целые и невредимые, счастливые и навеки юные, они вернутся к своим обязанностям при фараоне в полях Дуата. Честно говоря, я думаю, сейчас они все ликуют. Напрасно ты жалеешь их. Я тебя не понимаю.

– Я хочу продолжать жить с женщиной, которую люблю.

– Подумай лучше о ее счастье.

– Оно состоит в том, чтобы жить со мной.

Неферу пожала плечами. Сентиментальность не проникала под панцирь ее души. Я сменил тон:

– Мерет раздобыла для тебя Моисея. Она же нашла кормилицу для Моисея. Без нее ты потеряла бы лицо перед всем Египтом, ты лишилась бы радости и своего сына. Я, если ты не забыла, всегда верно служил твоим интересам. И как лекарь я буду заботиться о Моисее. Заклинаю тебя спасти Мерет.

По лицу Неферу пробежали судороги – доказательство того, что она меня услышала и поняла. Принцесса принялась мять в ладонях ткань своего платья.

– Вообрази, что весь Мемфис ворвется сюда и мне придется вступиться за каждого! – воскликнула она. – Я же опустошу пирамиду отца.

– Никто тебя не осаждает, Неферу, сегодня никто не пришел. Одной женщиной в гробнице меньше, что это меняет?

– Я, разумеется, сделаю это для тебя, для нее… но…

– Что «но»?

– Я ни о чем не могу просить своего брата.

– Ты принадлежишь к царскому роду.

– Да, я дочь Мери-Узер-Ра, однако не стремлюсь стать супругой Сузера-ен-Ра, своего порочного братца. Если я попрошу его хоть о малейшей уступке, он взамен тоже кое-что потребует. Это невозможно.

Неферу поднялась со своего места.

– Мне очень жаль, Ноам. Прощай.

– Нет!

– Возвращайся домой.

– Прошу тебя, помилуй Мерет! Пока ты за нее не вступишься, я не уйду.

Неферу, потягиваясь, дошла до спальни Моисея и о чем-то вполголоса поговорила с Птахмерефитес.

Спустя несколько мгновений солдаты потребовали, чтобы я покинул дворец. Понимая, что сопротивление только вызовет ненужную суматоху, я подчинился.

Итак, ночью узники будут казнены. Жить им оставалось всего три часа.

Мерет…

* * *

В сумерках длинные тени напоминали улегшегося тигра.

Весь день неотрывно следя за солнцем, обращая просьбы к богам и умоляя людей, теперь я без сил возвращался в домик среди зарослей тростника. Кровь в моих венах превратилась в воду.

Приютившая нашу страсть лачуга показалась мне невыносимо пустой.

Тии исчезла. Пакен укрылся наверху.

Я, скорее ошеломленный, чем опечаленный, рухнул на наше ложе, в аромат Мерет, в наш запах. Один-единственный мужчина похитил у меня женщину, которую я люблю! Более того, мертвый мужчина! Неужели человек может действовать настолько во вред остальным? Меня выводил из себя оборот, который принимали дела человеческие. Для меня, целителя, всякая жизнь имела ценность, каждый человек заслуживал, чтобы о нем заботились и его защищали. Отныне мое чувство справедливости сводилось к капризу врачевателя, а общество развивалось вспять, создавая полную свою противоположность, субординацию. Людей разделяли уровни привилегий. Пирамида одержала победу. Она занимала не только пространство, но и умы. Мало кто расположился наверху, многие распластались у ее основания. Если на вершине восседал фараон, затем его семья, ниже – управляющие и жрецы, конструкция постепенно расширялась: многочисленные военачальники, еще более многочисленные крупные чиновники, писцы, строительные подрядчики, архитекторы, мастера париков, лекари, брадобреи, артисты, челядь; в самом низу четырехгранника никто уже не обращал никакого внимания на девяносто процентов населения, даже не принадлежащего к пирамиде, лишенного уважения, этих обыкновенных песчинок – тех самых, что составляли фундамент, без которого все здание обрушилось бы.

Кто создал столь несправедливую систему? Не те, кого я знал… Хищники, с которыми я сталкивался, годились лишь на то, чтобы ею пользоваться, стремиться сохранить ее, хотя не они ее замыслили. Никакое анатомическое или духовное превосходство не оправдывало то, что Мери-Узер-Ра и его сын Сузер были наделены такой властью.

Произошел разрыв с естественным порядком. У львов, обезьян и волков доминантный самец завоевывает свое место за счет мускулатуры, отваги и упорства; во времена моего детства вождь кочевого или оседлого племени узаконивал и удерживал свое высокое положение до тех пор, пока более сильный не оттеснял его, опираясь на свои физические и нравственные достоинства, а также твердую позицию, продиктованную обстоятельствами. Короче говоря, авторитет, непременный цемент группы, зиждился на добродетелях, тогда как нынче он идет от системы, а не от значимости человека. Могущество фараона опирается на организацию, материальное измерение которой является продолжением духовной сферы, – статус фараона утверждается его божественным происхождением и подкрепляется армией.

Какой-то треск снаружи заставил меня поднять голову. В крохотное квадратное оконце на меня смотрели широко раскрытые глаза. Когда наши взгляды встретились, в шпионских зрачках зажегся огонек страха. Узнав личико в оконном проеме, я вздрогнул: это была чудесная девочка, дитя-пророк, та, что, встав между лапами Сфинкса, предрекла мне мое будущее.

Я вскочил. Девочка исчезла. Я бросился вон из хибары и заметил, что она бежит к зарослям тростника.

– Не уходи!

Она семенила так быстро, что ее фигурка уже почти скрылась в зарослях. Я поспешил следом.

– Подожди!

Она скользила среди стеблей тростника, выбиралась на тропинку и снова исчезала.

– Пожалуйста, останься! Скажи мне…

Несколько раз мне почти удавалось ее поймать. Хотя двигались мы с одинаковой скоростью, способность резко менять направление и невеликий рост делали ее более быстрой и позволяли проникать повсюду. Мало-помалу расстояние между нами увеличивалось, но я не отчаивался, надеясь получить от нее сам не знаю что. В конце концов, после бешеной гонки, я потерял ее из виду и в растерянности остановился, не понимая, куда направиться. Легконогая прорицательница исчезла.

Я оказался на берегу Нила, среди укрывшихся под финиковыми пальмами хижин. Поднимался вечерний ветер. В стойла, мыча, возвращались стада буйволов. На другом берегу реки возвышалась на фоне заката пирамида фараона. Позади нее солнце, напоминающее диск потускневшего золоченого серебра, опускалось к окаймлявшим пустыню плавным волнам дюн, и от его молочного света бледнело небо. Вокруг пирамиды медленно кружили хищные птицы. Где-то вдали завывали волки.

От вида пирамиды у меня перехватило дыхание. Она была расположена почти в пяти километрах от меня и настолько господствовала над местностью, что у меня создалось впечатление, будто я ползаю у ее подножия. Своей уникальной громадой, ширина которой равнялась ее высоте, она буквально расплющивала и уничтожала меня. Порожденная расчетами, созданная разумом и возведенная тысячами рук, она не имела ничего человеческого или, лучше сказать, повествовала о чем-то отличном от человека: она утверждала свою силу, распространяя ее сквозь время и пространство, сплющивала горизонт и бросала вызов годам. Благодаря ей недолговечный человек одерживал верх в неравном бою против смерти, он длился, он торжествовал. Пирамида останавливала часы, дни и века. Крепость ее камней противостояла распаду. Ее законченность исключала случайность. Ее бесстрастность пренебрегала нашими чувствами. Ее тяжесть, стабильность, плотность, геометрическое равновесие – все восставало против неустойчивости. В воцарившейся тишине пирамида воспевала жизнь вечную.

Раздался клекот орла. Этот резкий звук наткнулся на стену пирамиды, отскочил от нее и как-то зловеще преломился, так что мне показалось, что зашлась бешеным лаем свора диких псов. Мой взгляд изменился.

Гладкая, облицованная рубиновым порфиром, красноватым сиенитом и розоватым гранитом, пирамида показалась мне принадлежащей животному миру, а не минеральному, она будто питалась кровью, пульсирующей почти на поверхности камня. Кровью того, кто вскоре упокоится в ней? Нет, кровью тех, кто изнемог ради ее сооружения. Какая расточительность! Строительство потребовало непомерных трудов и затрат. Лучше было бы дать населению возможность жить как подобает, своей собственной жизнью, а не приносить ее в жертву этому проекту. Мучить целые народы в течение двадцати лет, чтобы возвести мавзолей одному человеку… Грандиозное убивает малых и не делает великих еще более великими, разве что это взятое взаймы величие, потому что они только подчиняют, приказывают, бьют, приносят в жертву и приговаривают. Какая ирония! Возведенная пирамида с замурованным входом воспрепятствует проникновению воров, тогда как главный грабитель упокоится внутри нее…

Как могло случиться, что самое значительное здание, построенное на земле, оказалось гробницей? Сумасбродство оспаривало его у тирании. Следовало ли восхвалять гения, оказавшегося способным на подобное свершение, или же обличать закабаление масс? Что за безрассудное честолюбие? Сперва Мери-Узер-Ра довел своих подданных до полного изнеможения и истребил их, а теперь, может, еще потребует от человечества навеки остановиться перед его саркофагом? Перед ничтожным склепом? Нелепая затея. Удручающее тщеславие.

Справедлива одна лишь смерть. Она касается и могущественного, и неимущего.

Где ты, Мерет?.. О чем ты думаешь? К тебе уже приближается палач?

Я присел на обломок строительного бруса; откуда-то издалека пришел пронизывающий северный ветер.

Прежде чем умереть, солнце воспламенилось в последний раз. В кронах перекрикивались вороны с черными крыльями, окрашенными последними красными отблесками дня.

Возле моих босых ног безрадостно посверкивали какие-то камешки, влажная темно-лиловая галька.

Теперь пирамида пела иную музыку – гимн абсолютной и несправедливой власти. С тех пор как люди отделились от природы и стали строить жилища, одомашнивать диких животных и разводить растения, они возвысились над всеми, даже над собой. Привилегированные властвовали над «подлым людом». Элита творила историю, писала свое имя на небосводе славы, а массы тем временем обрабатывали поля и таскали бадьи с водой.

Закат обагрил небо кровью. Наступало неотвратимое. Пейзаж исчезал. День угасал под тяжестью ужаса.

Светило уменьшилось, превратившись в едва заметную огненную черту на горизонте. Воздух потускнел. Я только что присутствовал при кончине солнца.

После кровотечения надвигались безмолвие, холод и тьма. Река забвения уносила мир в пропасть.

Мерет была мертва.

* * *

Принято считать, что восход солнца наделяет мир магией. Вместе со светом он, трепещущий от обещаний и искрящийся от нетерпения, дарует желание жить. Его легкое дыхание возвращает к жизни все, включая камни, птиц, человеческие сердца и статуи из розового песчаника.

Тем утром в заре не было ничего от победы. По мере того как она, гнетущая, серая и блеклая, заливала землю, она одновременно освещала картину чудовищной катастрофы: Мерет покинула этот мир, абсолютная власть тирана скосила сотню невинных. Я остался один, переполненный любовью, которую не успел как следует прочувствовать. Утрата Мерет привела меня в отчаяние на грани смертной тоски.

Дымка тумана парила над долиной на краю пустыни. Царящая вокруг тишина подавляла звуки, которые издавали проходившие вдали козы и ослы.

Присев на корточки перед хибарой и обратившись в сторону Ра, Пакен бормотал непрерывные молитвы. Я еще никогда не видел его таким, неопрятным, с опухшими покрасневшими веками, воспаленными ноздрями и прилипшими к голове волосами. Хотя набожным он не был, ритуалы и заклинания давали ему призрачную защиту от скорби; без них он бы пропал.

Меня же не спасало никакое заклятие. Злосчастье проникало в меня, минуя все заслоны. Неспособный противопоставить ему утешительную веру, я слабел под его сокрушительными ударами.

Чтобы избежать страдания, надо было бы не любить. А поскольку рок лишил меня Мерет, я предвидел, что мой следующий способ любить ее будет заключаться в глубочайшем страдании. Я привяжусь к своему горю и замкнусь в апатии, ибо хотя бы в этом Мерет будет существовать всегда.

– Хочешь, я приготовлю мятный отвар?

Не отдавая себе в этом отчета, я обратился к Пакену с вопросом, который, едва поднявшись с постели, задавала мне Мерет, после того как поджигала смолу, которая очищает воздух и пробуждает тело. Какая-то часть меня отрицала ее исчезновение, сохраняя наши ритуалы.

Изумленный Пакен что-то невнятно пробормотал. Я уже поворачивался, чтобы бросить в воду листики мяты, когда услышал:

– Оставь, я сама заварю.

Я замер. Убежденный, что мое воображение сыграло со мной досадную шутку, я не осмеливался поверить тому, что услышал.

– Да, это доставит мне удовольствие, – настаивал голос.

Я резко развернулся. Перед нами, улыбаясь, стояла дрожащая Мерет. Худобой и бледностью она напоминала призрак.

– Как? Ты…

Договорить я не смог.

Опустив веки, Мерет кивнула. Свидетельствуя о внутреннем смятении, сквозь белоснежную кожу ее висков проступали синие жилки. Шепотом, сама удивляясь тому, что говорит, она начала:

– Перед наступлением ночи к решетке камеры подошли три стражника. Когда они выдернули меня из подземелья, куда нас бросили, я предположила, что меня казнят в первую очередь. Они отвели меня в караульную будку и велели ждать, сколько потребуется, чтобы разошлись родственники, которые толпились у подножия стены. А потом бежать. Ждать мне пришлось до рассвета.

Собрав оставшиеся силы, Пакен поднялся и обнял Мерет. Брат с сестрой залились слезами. Их связывало одно лишь прошлое, настоящее их разделяло. Хотя в обыденной жизни каждый из них проявлял сдержанность в оценке нравов другого, а их отношения держались на осмотрительности, они нежно любили друг друга; и вот теперь они признавались в этом своими слезами.

Не сводя глаз с Мерет, Пакен оторвался от нее, чтобы и мы тоже могли обняться. Мерет рванулась ко мне, уткнулась головой в мою грудь и расслабилась. Воздух снова проник в мои легкие, кровь потекла по венам. Тесно прижавшись друг к другу, мы возвращались к жизни.

– Это благодаря ему ты избежала бойни, – сообщил Пакен.

Ошеломленная, Мерет что-то пробормотала. Пакен уточнил:

– Ноам отправился во дворец и умолил Неферу. Вот почему ты – единственная спасшаяся.

Мерет смотрела на меня с такой нежностью, что слова были излишни. Я почувствовал, что почва уходит из-под моих ног, что я вот-вот рухну, – меня пробрала дрожь: я держал в объятиях свою жену. Неужели счастье снова становится возможным?

* * *

Трагедия благоприятствует любящим. Тот факт, что мы избежали опасности, освободил нас от нелепой сдержанности и чрезмерных страхов: теперь я по многу раз на дню отваживался сказать Мерет, что люблю ее, она – тоже, а дерзость, которую, едва слившись, проявляли наши тела, отныне служила нам выражением наших чувств.

Разумеется, я осознавал, что в нашем счастье присутствует доля эгоизма: сотня принесенных в жертву узников как раз сейчас подвергалась мумифицированию в Доме Вечности; в то время как мы предавались блаженству любви, многие семьи захлебывались в рыданиях. Однако, хотя было бы подло не думать о них, нам не подобало не радоваться друг другу. Контраст с чужим горем еще больше усиливал наше счастье.

Вечером после нашей встречи я написал пространное письмо Неферу, чтобы поблагодарить ее за помощь. Не найдя в себе смелости снова преодолеть заслон, который Сузер[57] выставил перед царским дворцом, я предпочел передать свое послание через Иохаведу. Та сообщила мне, что Неферу прочла его и рассмеялась. Мне еще представится случай засвидетельствовать принцессе мою признательность.

Что же касается причины внезапного появления чудесной девочки, постичь ее мне не удавалось. Почему именно в тот день, в самый критический момент? Не хотела ли она что-то сообщить мне? Я упрашивал ее об этом. Она следила за мной? Ей было необходимо увидеть, что я сдался, потерял надежду? Для чего? Для кого? Для какого-то божества? Что она проверяла, эта девочка, напрямую общавшаяся с духами? Этот эпизод смущал меня и не поддавался никакому объяснению…

С тех пор как опять появилась эта странная девочка, меня снова стало преследовать воспоминание о втором пророчестве. Было ли это как-то взаимосвязано? Разумеется, в свитке жизни, на том папирусе, где записаны наши судьбы, было предрешено, что я предстану перед Неферу, которая предстанет перед Сузером, который отпустит Мерет. Неизбежность, рычагами коей мы были, следовала своим чередом. Но Дерек? Где он?

Мы с Мерет вернулись к своим занятиям и заботам, которые приводили нас в зажиточные особняки еврейского квартала и в заросли нильских тростников в поисках младенцев.

Как-то ночью за мной спешно примчались посланницы Неферу: Моисей был при смерти. Подхватив свои котомки, я ринулся во дворец. Вода в реке потускнела и стала черной как смоль, можно было подумать, что Нил исчезает, пока город спит тяжелым свинцовым сном.

Входя в покои Неферу, я на мгновение остановился на пороге. Воздух в помещении сделался таким непрозрачным от обилия дымов благовоний, что, несмотря на закрепленные на стенах факелы, мне с трудом удавалось разглядеть что-то в этом насыщенном парами камфары тягучем и удушающем облаке. Мне показалось, будто в горле у меня застрял кусок пыльной коры.

Прислужница схватила меня за руку и подвела к колыбели Моисея, подле которой находились Неферу и Птахмерефитес.

– Он умирает! – воскликнула принцесса.

– Сначала, – пояснила мне ее компаньонка, – появились сопли. Теперь он с трудом дышит. И кашляет. А в груди свистит.

Ко мне подошла ошеломленная Иохаведа и робко сообщила:

– Он отказывается есть и пить, отталкивает мою грудь.

– Его наверняка коснулась стрела богини Сехмет, или же он одержим демоном! – заключила Неферу.

Я склонился к ребенку. Осмотр успокоил меня: это был капиллярный бронхит, заболевание дыхательных путей, которое, как правило, проходит само. Однако я нахмурился:

– Ну-ка, прежде всего уберите эти ваши благовония.

– Напомню тебе, что так боги очищают больного, – возмутилась Неферу.

Я чуть было не ответил: «Выбирай, боги или я», однако сдержался, понимая, что она сделает неправильный выбор.

– Выветрите этот дым, создайте сквозняк, очистите воздух. Это и на нас действует удушающе, представьте, каково Моисею, у которого заложены нос и горло!

Меня послушались.

Я решил прибегнуть к двум разным припаркам: из льняной муки и из капустного листа.

Мне принесли льняную муку. Я засыпал ее в воду, нагрел жидкость, чтобы она загустела, а затем, когда масса немного остыла, переложил ее в кисею.

– Прикладывайте ему этот компресс к горлу всю ночь. Кожа покраснеет, но ему станет легче.

Мне принесли капусту. Припомнив уроки Тибора, я улыбнулся: какое растение похоже на легкие? Листья капусты, плоские и разветвленные прожилки которых представляют собой зеленые бронхи. Я валиком раскатал листья, чтобы они стали мягкими и дали сок, нанес полученную массу на грудь мальчонки, а затем накрыл его нагретым полотенцем.

– Пусть часок полежит. Благодаря отхаркивающему действию капусты Моисей выкашляет всю гадость, которая мешает ему дышать.

Я собрал свои вещи.

– А с утра повторите. Я к вам загляну.

Неферу уцепилась за мой локоть:

– Ноам, он выживет?

– Клянусь тебе, через неделю он будет отлично себя чувствовать.

Она с облегчением вздохнула.

– Как тебя благодарить?

– Ты и так уже щедро одарила меня, принцесса.

– Я?

– Да. Тем, что спасла Мерет.

– Ах, вот ты о чем, – скромно потупившись, прошептала она.

– Ты заслужила вечную мою благодарность.

– Вот и хорошо! Моисею пригодится.

Махнув рукой, она дала мне понять, что не стоит обсуждать это.

Когда я покидал дворец, меня окатила волна радости. Я помог ребенку, я пользуюсь доверием и поддержкой принцессы, я живу с любимой женщиной. Мне захотелось подольше пройтись, чтобы насладиться своим ликованием, поэтому я углубился в улочки Мемфиса.

У южных ворот города темноту нарушил шум. Кто-то вопил от отчаяния, а другие поносили его. Я ускорил шаг.

Пятеро хулиганов в одних только набедренных повязках измывались над долговязым человеком, закутанным во многие слои льна. Он изо всех сил старался защитить свои мешки и не дать ворью опустошить карманы, но тщетно. Испуская пронзительные крики, он неловко пытался уклоняться от ударов, протягивал что-то нападавшим, не понимая, что другой тип в это время вырывает у него из рук котомки. Я догадался, что бедолага ничего не видит, а злоумышленники пользуются его слепотой, чтобы обчистить калеку. Сотрясаемый бессильной злобой, он беспорядочно отбивался, а бандиты осыпали его тумаками.

Их подлость ужаснула меня. Я яростно набросился на мерзавцев и принялся колотить их. Эффект неожиданности помог мне повалить их на землю, остальное довершило мое негодование.

– Сукины дети! – проревел я. – Пятеро на одного слепого! Вам следовало бы сдохнуть от стыда!

Один из них не стерпел оскорбления и кинулся на меня. Я уложил его резким ударом в затылок. Он рухнул на землю. Четверо других в страхе бежали.

Лежавший на земле калека догадался, что кто-то пришел ему на помощь. Не зная, где спаситель, он пробормотал:

– О, благодарю, благодарю.

Я схватил его за запястье:

– Как ты себя чувствуешь?

Чтобы ответить мне, он приподнял голову.

Это был Дерек.

Часть четвертая. Удары топора в небе

Интермеццо

Ноам, Нура и Свен не могли поверить: еще вчера накапливались одни дурные новости, а сегодня множились хорошие.

Бритта, месяц назад переведенная в клинику Мафусаила в Лос-Анджелесе, одерживала победу за победой. «Этернити Лабс» вырастила ее стволовые клетки, чтобы создать для нее селезенку. Проведенная накануне пересадка удалась. Никакого отторжения трансплантата. Никакого повышения температуры. Это был успех, о котором восторженным хором мгновенно сообщили все медиа, поскольку заботящаяся о продвижении организация «Этернити Лабс» умеет грамотно преподнести свои деяния. В данный момент, в соответствии с той же процедурой, в лабораториях трудятся над созданием новой печени и новехоньких почек – чтобы вырастить эти культуры, потребуется несколько недель.

И все же Бритте по-прежнему грозила опасность. Хотя новые органы были восстановлены из ее собственных клеток и теперь несли ее геном, они все же оставались инородными телами, выращенными in vitro. Каждая следующая трансплантация подвергнет ее опасности; организму придется сопротивляться до конца; определенный риск представляло также выведение из искусственной комы, Бритта могла сделаться вероятной мишенью внезапно начавшихся онкологических процессов. Сумеет ли она когда-нибудь выпутаться?

– Ну вот! – воскликнула официантка в форме цыплячьего цвета.

Восхищенная собственной расторопностью, молодая женщина расставила на столе гигантские картонные стаканы и пластиковые тарелки. Одарив компанию широкой улыбкой, так что ее глаза превратились в щелочки, она отступила на шаг, и стали видны ее толстые щиколотки, стиснутые белыми носками над высокими кроссовками. Заметив, до какой степени это укорачивает ее толстые ноги, Ноам задумался, ради чего менеджер заставляет служащих носить такую одежду.

Нура, Свен и Ноам уже месяц как обосновались в Лос-Анджелесе и скоро, как всегда, должны были отправиться в больницу. Их калифорнийское житье имело привкус кофе и глазуньи – яичница так хорошо смягчает горечь кофе, что одно без другого уже никак не идет. То ли от изнуряющего солнца, то ли из-за неотвязно терзавшего их беспокойства, из-за окружающей обстановки и поведения людей, которые выглядели странными, но им все никак не удавалось приспособиться к американской жизни. Стоило покинуть отель, с мостовой в нос бросалась едкая вонь выхлопных газов, с тротуаров – запах гриля, а из подъездов тянуло марихуаной, так что им приходилось поскорее прыгнуть в такси, потому что здесь не ходят – здесь ездят.

Насколько Нью-Йорк вертикален, настолько же Лос-Анджелес горизонтален. Бывшая пустыня, хоть и застроенная зданиями, не исчезла, она продолжает существовать под городом; ее присутствие напоминает о себе каждому тем фактом, что город безгранично растягивается, что в атмосфере парят миражи, а ленты автотрасс непрерывно и бесконечно переплетаются. Построенные из дерева и лишенные фундамента дома возникают здесь, не укореняясь. Сады цветут лишь благодаря разнообразным ухищрениям, постоянному поливу и генетически модифицированным растениям, так что листья, когда они не опадают, выглядят совершенно пластиковыми. Расположение и постройка города родились не от вековой традиции, а из плана, разлиновавшего кварталы квадратами блоков и пометившего каждые двадцать метров красными светофорами.

– Свен, мне не хочется идти в клинику Мафусаила, – заявила Нура.

– Почему, дорогая? Что случилось?

– Ты знаешь, что я обожаю сидеть возле Бритты, ощущать ее тепло, ее запах и смотреть на нее. Но сегодня утром я ощущаю, что больше не вынесу ее коматозного состояния и взорвусь.

– Ты подавлена?

– Боюсь, что это вот-вот произойдет.

Свен колебался. Нура предвидела его реакцию и предложила:

– Но ты не лишай себя свидания с дочерью. Иди с Ноамом! А я погуляю в Санта-Монике.

Лоб Свена пересекли морщины, он обернулся к Ноаму:

– Ты не согласишься сопровождать Нуру? Не люблю оставлять ее одну.

Ноам утвердительно кивнул.

Нура не стала возражать: она добилась от мужа желаемого.

* * *

Пирс Санта-Моники. Чайки вверяли себя прихоти ветра, опьяненные огромным пространством, они то лавировали в его потоке, то внезапно взмывали ввысь.

Ноам и Нура медленно брели вдоль янтарного пляжа, среди пальм и крытых галерей. Внимание привлекало скорее не спокойное море, которое распростерлось под безупречно синим лазурным небосводом, а бурлящий человеческий поток. Масл-Бич представлял собой настоящий спортивный зал под открытым небом. Турники, параллельные брусья и пилоны для танцев приглашали тело подтягиваться, напрягаться и раскачиваться, нагружая мышцы спины, плеч и груди, одновременно давая нагрузку на брюшной пресс. Некоторые спортсмены тренировались на кольцах, другие делали упражнения на бревне или с ленточным эспандером. Тут силач размахивал чугунными гирями, там атлет поднимал на вытянутой руке своего сына, дочь, а затем и супругу. Мужчины демонстрировали накачанный торс, женщины – плоский живот. На разложенных прямо на песке ковриках пары демонстрировали акробатические способности, что наводило на мысль о причудливых эротических позах. Мимо проносились велосипедисты, бегуны и скейтеры – непременно в флуоресцентных трико, иногда впереди бежали их собаки. Опершись на стальные перила и поглощая мороженое, те, кто не суетился, наблюдали за теми, кто лез из кожи вон.

Ноам был растроган этим зрелищем, которое возвращало его в Древнюю Грецию, туда, где впервые возник культ совершенного тела. С побережья Тихого океана он внезапно перенесся в Афины или Спарту, в ту же утреннюю дрему, когда солнечный жар тормозит сознание.

Все повторяется? Все превращается в карикатуру. Ноам примечал, что некоторые тела выглядели скорее мускулистыми, нежели гармонично развитыми. Бодибилдеры и бодибилдерши выставляли напоказ приобретшую оранжевый оттенок кожу, иссушенные лица, выпуклую грудную мускулатуру, свободные от жира ягодицы, приводящие мышцы, бицепсы, трицепсы и икроножные мышцы. Контуры являющихся их гордостью выпуклостей были так же отчетливы, как у типа с содранной кожей на анатомическом пособии. Эти люди были сформированы для глаз, а не для движения. Их фигура стала самоцелью, она не служила никакой деятельности, у нее не было иного предназначения, кроме нее самой. Пустой и усталый взгляд этих культуристов уже не видел ничего, кроме их задачи. У них не осталось сил даже на то, чтобы красоваться. Ноам сокрушался, видя, с какой завистью пялятся на них тщедушные подростки.

– Я беспокоюсь, – заговорила Нура. – Когда Бритта выздоровеет, ее ждет еще более тяжелое испытание.

Ноам бросил на нее пристальный взгляд. Он чувствовал, что Нуре необходимо высказаться, выплеснуть свою тревогу.

– Бритта превратилась в мишень. Покушение сделало ее знаменитой. Отныне все знают, где она живет. Дерек в любой момент может отправить сюда своих головорезов. Этот человек не отступится, особенно теперь, после того как он потерпел такую сокрушительную неудачу. При следующем нападении он наверняка уничтожит ее. Иногда я дохожу до того, что начинаю надеяться, что ей не удастся восстановиться.

– Ты что, готова уступить Дереку? Ты?

Нура покраснела и нахмурилась:

– Вовсе нет! Я просто хочу, чтобы мы с тобой подготовили возвращение Бритты к жизни: нам необходимо сделать так, чтобы Дерек был не в состоянии навредить ей.

Как будто достаточно принять такое решение! За долгие века Ноаму не раз казалось, что ему удалось нейтрализовать Дерека, но тот неизменно возникал вновь на его пути. Почувствовав, что он пал духом, Нура буквально испепелила его взглядом.

– Пошли!

Она свернула на улочку, ведущую прочь от пляжа, от этой выставки мускулатуры, от колеса обозрения и американских горок. И, миновав распространяющие запах пачулей лавки, которые торгуют домашними алтарями, статуэтками будд и вишну и пестрыми рубахами, вошла в тенистый дворик, где продавали травяные настои.

Они заказали напитки тощему, косматому и босоногому бородачу. А затем, устроившись подальше от посторонних глаз и ушей, Нура достала из рюкзака компьютер.

– Мне это кажется абсолютно невероятным.

– Что?

Она показала Ноаму картинку:

– Это фотография Дерека, каким мы застали его, когда он жрал свою лапшу в том гнилом сарае!

– Это правда.

– Но это оказалась западня, которую он для нас устроил. Увы, западные спецслужбы бросились по этому следу. С таким же успехом можно искать каплю в океане.

– Да ладно, Нура, мы сделали этот снимок без его ведома. Дерек не предполагал, что хакеры до него доберутся.

– Неужели?

Скроив скептическую мину, она принялась постукивать ногтями по столу.

– Ты ведь лучше меня его знаешь, неужто ты можешь вообразить, что он ведет такое жалкое, совершенно тайное существование, не теша себя никакими удовольствиями? Неужели?

– Однако это он.

– Это один из его двойников.

Пощелкав по клавиатуре, она вывела на экран множество профилей.

– У него их полно.

Ошеломленный Ноам увидел пять или шесть версий Дерека, с разными прическами, в разных одеяниях и под разными именами. Поочередно указывая на каждого, Нура прокомментировала:

– Раз уж существует Дерек-террорист, который руководит радикальными сурвивалистами, алчущими ускорить конец света, то существует и Дерек, который живет на Багамах в роскошной вилле, и еще один, который коллекционирует древности в Амстердаме, есть также Дерек, исполняющий хеви-метал в исландской группе садомазо, и другой, занимающийся импортом-экспортом в Макао. Вот что дают программы распознавания лиц.

Напуганный впечатляющим дроблением своего брата, Ноам рассматривал карточки.

– У меня есть второй комплект материалов, менее достоверных, – продолжала Нура. – Вдобавок существуют многочисленные искажения, которые от нас ускользнули. – Бледная, с трепещущими ноздрями, она схватила Ноама за руку. – Не будем заблуждаться. За долгие века Дерек скопил целые состояния, на всякий случай там и сям закопал множество сокровищ – вот хоть при тамплиерах. Ты не забыл? Паршивый Д. Р., который начал операцию Всадники Апокалипсиса, – это лишь один из его аватаров.

– Как тебе удалось собрать эти сведения?

Понизив голос, она мрачно ответила:

– С помощью подруги, которая работает в русской разведке.

Нура нахмурилась. Ноам понимал. Настаивать бесполезно, она больше ничего не скажет о своем источнике.

Внезапно разгорячившись, она заключила:

– Дерек водит нас за нос с этим своим изображением на заброшенном складе. Он заставляет нас искать впотьмах, шарить в подземном мире сурвивалистов. Впрочем, не он создал это окружение, он всего лишь использует его. Никто не отыщет его там, куда он направил наше внимание.

– Но как тогда загнать его в угол?

– Изменив тактику. Помнишь «Похищенное письмо»?

– Какое еще похищенное письмо?

– Новеллу Эдгара По, ты что, забыл? Из будуара короля украдено письмо, похититель известен. Увы, полицейские тщетно допрашивают подозреваемого и обыскивают его квартиру – письма нет. Почему? Да потому, что, предположив, что письмо спрятано, они перерывают все возможные укромные места. А на самом деле, вместо того чтобы гнить в глубине потайного ящика, оно выложено у всех на виду, прямо на письменном столе обвиняемого. А потому и не привлекает ничьего внимания.

– К чему ты клонишь?

– Дерек не скрывается – он проявляется. Для него это лучший способ ускользнуть от нас.

* * *

– Реальность? Вымысел, один из многих!

Сияющий, этот человек сыпал формулировками, жонглировал идеями, как мячиками, виртуозно, поразительно, точно, без единой осечки.

От этого зрелища Ноам, Нура и Свен испытывали такое восхищение, что позабыли об элементарных правилах ведения разговора и даже не думали о том, чтобы завести его. Но Марти Блум, ведавший связями с общественностью в «Этернити Лабс», управлял молчанием своих собеседников так же хорошо, как их критикой. Он продолжал:

– Что мы называем «реальностью»? То, что полагаем неизменным. Однако вся история человечества свидетельствует об обратном. Прогресс медицины доказал, что можно искоренить боль и излечить некоторые болезни; прогресс науки – что можно прояснить тайны; технологий – что можно ездить, летать, достигнуть Луны, исследовать космос, мгновенно связаться со своими близкими, где бы они ни находились на земном шаре. В течение десятилетий реальность непрестанно оспаривалась, опровергалась и пересматривалась. Отсюда я делаю вывод: реальность – это всего лишь рассказ, один из многих.

Поднеся бокал к носу, Марти Блум вдохнул аромат калифорнийского шардоне; этим жестом он заявлял, что не только является автором сообщения, но также ценит хорошие вещи. Пауза, считает он, заодно позволит сотрапезникам переварить выдвинутые им аргументы.

Расположенный на Венис-Бич ресторан занимал оранжерею, где были высажены столь причудливые растения, что казалось, будто не природа, а какой-то киношный реквизитор поместил здесь все эти мохнатые лианы, гигантские листья, плотные кусты и напоминающие колибри цветы всех оттенков радуги. Крошечные лампочки под темно-синим куполом имитировали Млечный Путь, создавая у посетителей ощущение, будто они ужинают под открытым небом. Официантами здесь служили девушки и юноши с внешностью, о которой можно только мечтать; они жеманничали в расчете на то, что голливудские продюсеры заметят их и предложат роль. Маленькие свечки в центре каждого столика убеждали гостей в том, что это заведение, хоть и огромных размеров, остается уютным, тихим и аутентичным.

Ноам, Нура и Свен продолжали внимательно слушать Марти Блума. Если команда «Этернити Лабс» спасет Бритту, от них ждут восхваления инноваций и достижений лаборатории – это обязательство включено в контракт, который будет подписан перед перемещением девочки в клинику Мафусаила. Так что нынче вечером Марти Блум помогал им усвоить формулировки, предписанные руководством. Между суши и буррито он с блеском оттачивал философию травматизма:

– Что такое прогресс? Человеческое желание, которое покорило природу. Человек сумел изучить природу, использовать ее и изменить, чтобы улучшить собственное существование. Он прошел этот путь не вопреки природе, но благодаря познанию ее законов, вместе с ней. Я убежден, что оборот, который приняла человеческая эволюция, зависел от замысла самой природы – или Бога, если угодно, – который пожелал, чтобы его разум стал нашим. Сегодня мы не только не буксуем, мы ускоряемся. Я предвижу два этапа.

Смакуя внимание слушателей, оратор сделал паузу и, прикрыв глаза, едва прикоснулся к вину губами. И прищелкнул языком. Из его горла вырвался вздох удовольствия.

– Первый этап: человек усовершенствованный. Отныне мы расширяем непосредственные возможности личности, сдвигая их границы. Это касается тела, разума и ДНК. Экзоскелеты компенсируют инвалидность и даже увеличивают возможности здоровых людей. Если психиатрические препараты уже победили тоску, ноотропные компоненты смягчают психику, улучшают бдительность, производительность, внимание и память. И наконец, генетическая стимуляция борется против старения и регенерирует мышцы. Впрочем, я упустил главное: вклад информатики и цифровых телекоммуникаций. Мы способны вставить карту памяти, связанную с искусственным гиппокампом, внедрить в конечность компьютер, который посылает в мозг раздражители, изготовить бионический глаз с имплантом сетчатки, который благодаря микропроцессору получает и передает данные через кору зрительного нерва. То же со слухом.

Марти Блум встал и указал на что-то за стеклом:

– Обратите внимание на море, этот край нашей земли. У нас в Соединенных Штатах история сводится к истории непрерывно отдаляемой границы. Покорение Запада, которое мобилизовало все предшествующие поколения, закончилось успехом. Завершим же творение наших предков. Будем американцами. Сдвинем Запад еще раз.

Заметив недоумение на лицах своих слушателей, Марти Блум вспомнил, что обращается не к соотечественникам, а к европейцам, на которых его националистический пафос может подействовать раздражающе. Он снова уселся и продолжил:

– Короче, второй этап: бессмертие. Смерть оказывается последним препятствием, которое тормозит человеческую эволюцию. На самом деле смерть представляет собой временное затруднение. Поскольку большую часть затруднений нам удалось устранить, то ныне мы атакуем это. Да, мы победим смерть. Пирс Феникс, наш основной инвестор, берет на себя обязательство отдать свое состояние в распоряжение исследователей, занимающихся этой проблемой.

– Смерть необходима, – возразил Ноам.

– Ни в коем случае. Это аномалия. Ошибка программирования. Природа требует от нас, чтобы мы служили жизни, то есть исключили смерть.

– Нет жизни без смерти, – настаивал Ноам. – Нет рождения без кончины.

– Именно в это нас хотели заставить верить.

– Это реальность!

Марти Блум довольно улыбнулся:

– А что я вам говорил? Реальность – это всего лишь вымысел, один из многих. Мы считали, что наш удел неотделим от смертности. Пришла пора срочно освободиться от этой теории. Перескочим от идеологии смерти к идеологии жизни. Вас что, привлекает мысль о том, что вы умрете?

Вопрос повис над столом. Свен не ответил – настолько очевидным казалось ему предпочесть жизнь; Ноам и Нура молчали, потому что за время своего многотысячелетнего опыта им не раз хотелось покончить с бессмертием.

Марти Блум выпятил грудь:

– Меня уж, во всяком случае, нет! Я на это не подписывался. И очень рассчитываю от этого уклониться.

Он прыснул, довольный своим выступлением и уверенный, что просветил клиентов в преддверии возможных интервью.

Выйдя из ресторана, Ноам, Нура и Свен попрощались с Марти Блумом и отвергли его предложение вызвать такси. Они испытывали потребность пройтись. Через сотню метров Свен взорвался:

– Я заткнулся, чтобы не ухудшить шансы Бритты! Правда, в какой-то момент я подумал, что сейчас блевану.

– Почему? – прошептала Нура.

– Из-за этого типа! Ну и апломб! Думает, он умнее всех!

– И правда, скромность – не его конек, – согласилась Нура.

– Этот нахал что, принимает нас за козлов? Человек усовершенствованный, человек бессмертный, а то как же! Обычный способ срубить бабла. «Этернити Лабс» – это автомат, который печатает деньги, казино, которое рядится в одежды добродетели, капиталистический и либеральный ад, усвоивший мессианские манеры. Вздор! В конце концов, трансгуманистическая пропаганда рисует нам новое поле потребления, не более. Вообрази, как это работает: те, кто сможет это оплатить, получат усовершенствованное, даже бессмертное тело, но все остальные будут вкалывать, мечтая об этом. Вот в чем секрет капитализма: два-три богатея наслаждаются в гостиной, все остальные топчутся в прихожей, и все остаются в игре. Какая подлость!

Ноам поглядывал на Свена, явно соглашаясь с ним. Чтобы утихомирить мужа, Нура обняла его и помассировала ему плечи:

– Давайте подождем, пока Бритта…

При простом упоминании о дочери в ней вновь проснулась тревога, и она умолкла на полуслове. Все трое молча шли под беспощадным светом фонарей. Неожиданно Нура замерла перед стеной с психоделическим граффити и воскликнула:

– Хочу видеть Бритту!

– Сейчас?

– Сегодня утром не хотела, а теперь хочу.

Ее муж поскреб в затылке.

– По правде сказать, Нура, я валюсь с ног от усталости.

– Никаких проблем. Отдыхай. Я пойду одна.

Свен развернулся к Ноаму:

– Проводишь Нуру?

– Конечно. Я тоже сегодня не видел девочку.

Ноам окликнул такси. Они завезли Свена в отель и отправились в клинику Мафусаила. Хотя попасть в здание можно, лишь миновав вооруженную охрану, оно напоминало ничем не примечательный жилой дом класса люкс.

Удостоверив свою благонадежность, Ноам и Нура проникли в холл с приглушенным освещением и направились к стойке администратора. Благодаря распоряжению «Этернити Лабс» и присвоенному Бритте статусу VIP они имели право навещать девочку в любое время, даже вне официально разрешенных часов.

Услышав номер палаты, пятидесятилетний толстяк хмыкнул, делая запись в журнале посещений:

– А, и вы тоже!

– Что значит – мы тоже?

– Только что прибыл Пирс Феникс, патрон «Этернити Лабс». Кстати, он все еще на том этаже, в палате сто двадцать три.

– Великолепно, мы сможем его поблагодарить.

– Непременно поблагодарите! – воскликнул внезапно сделавшийся говорливым служащий. – Какой удивительный господин! Тратит свои деньги, чтобы лечить людей. Без него не было бы этой клиники, я прозябал бы на пособии по безработице, а мои дети, вместо того чтобы продолжать учебу, торговали бы на улице наркотиками. Многие из нас в долгу перед Пирсом Фениксом!

Ноам и Нура вошли в огромный хромированный и продезинфицированный лифт. Прежде чем они попали в коридор отделения, в глубине которого долгие недели пребывает Бритта, их остановила охрана, а затем допросили медсестры. Коридор, в котором лишь ночники распространяли над каждой дверью голубоватое свечение, из-за полумрака казался длиннее.

Палата № 123 отличалась от остальных тем, что застекленный проем в стене позволял видеть, что происходит внутри. В щели между рейками жалюзи Ноам и Нура различили в комнате высокий силуэт.

– Удачно складывается: Пирс Феникс еще здесь.

В тот момент, когда Ноам уже приготовился повернуть дверную ручку, Нура, внезапно побледнев, прошептала:

– Подожди!

– Что такое?

Дрожащим пальцем она указала на силуэт человека, стоявшего в изножье кровати.

От изумления у Ноама глаза вылезли из орбит: в полумраке, облокотившись на металлическую перекладину, на спящую девочку неподвижно и задумчиво смотрел Дерек.

1

Едва взглянув на этого человека, я мгновенно заподозрил, что моя жалость повлечет за собой пагубные последствия.

Распростершись на земле, он смотрел на меня и не видел. Окровавленный, с вздувшейся кожей, веками, покрытыми струпьями, и покрасневшими воспаленными глазами, он терпел смертную муку. Лишенный ориентиров и опоры, он, чтобы приподняться, метался в пустоте, пытаясь нащупать мою руку.

Мой рассудок внезапно воспротивился: не помогай ему! Убей гадину, которая мешает тебе любить Нуру. Этот монстр не заслуживает прощения. Увы, поскольку мой дух не сводился к одному только рассудку, чувство сострадания взбунтовалось против моей реакции: этот убогий калека – твой брат. Ты ведь не станешь добивать гибнущего! Оба предположения стоили одно другого. Которое предпочесть: то, что идет от сердца, или то, что подсказано здравым смыслом? В каждом я видел себя: вот Ноам рассудочный, а вот – Ноам сердобольный, врачующий другого. Которого выбрать, эгоиста или альтруиста? Кем пренебречь? Я колебался. По правде говоря, я не был ни первым, ни вторым, но весь состоял из этой нерешительности, этой трагической, мучительной, вредной и невыносимой нерешительности…

Едва я подал Дереку руку, все во мне возмутилось. Нет, сказал я себе, немедленно убей его! Вокруг было темно, как в колодце, никто не заметил бы нас. И все же, кляня себя на чем свет стоит, я пришел ему на помощь. Мои пальцы схватили его за запястье, моя сила поддержала его слабость. Когда Дерек в драной одежде, с покрытыми слоем грязи руками и ногами, покачиваясь, поднялся, я подумал: стоит сдержать гнев. Я подлечу его. А позже уничтожу. Проявим терпение, подождем. Однако моя помощь сродни обману. За лучшим таится худшее.

– Где мои котомки? – простонал он. – Они их украли?

Мое появление помешало разбойникам похитить его торбы. Я подобрал их и принес ему. Дрожащими руками он принялся лихорадочно ощупывать их, а губы взволнованно шептали «спасибо, спасибо». Его слюнявая благодарность была мне неприятна.

Случай, возвращая мне Дерека, одновременно вырывал его у меня. Видя перед собой всеми покинутого, немощного и растерянного калеку, я волей-неволей принялся мысленно перебирать свои давние соображения, те воспоминания, которые я веками душил в себе и которые создали в моем воображении фигуру подлого и ненавистного человека. Какая связь между этим несчастным и Дереком-истязателем, извращенным и несправедливым, с которым я боролся? Как распознать в этом гонимом того, кто во время Потопа сожрал всю нашу провизию? Того, кто в голодуху разрезал на куски ребенка и скормил его нам? Того, кто множество раз занимался вымогательством? Того, кто любой ценой добивался власти, не останавливаясь перед набегами, самозванством и убийствами? Того, кто, став наконец вождем, лгал, предавал, мошенничал, злоупотреблял, угнетал и убивал, никогда не испытывая уважения к чьей бы то ни было жизни? Того, кто под именем Нимрода вел бесконечные войны и совершал низкие поступки, кто принес в жертву своему богатству и славе множество людей? Того, кто перебил все население ради строительства своей знаменитой Вавилонской башни, столь же бессмысленной, сколь и бесполезной, – символ его мании величия? Того, кто, назвавшись Сетом, ополчился против меня, против моей супруги и нашего союза? Того, кто похитил у меня Нуру? Того, кто трижды убил меня?

– Я твой вечный должник. Кто ты?

У меня и в мыслях не было ответить: «Ноам». А жаль. Искренность вынудила бы меня убить его.

– Имени, – сказал я. – Меня зовут Имени.

Кого защищала эта хитрость? Меня? Его? Я лукавил. К чему такие предосторожности? Мне следовало бы выкрикнуть: «Я брат тебе, и я всей душой желаю твоей смерти!» С момента нашего первого столкновения одно лишь его присутствие загоняло меня туда, где я ненавидел находиться, туда, где предпочел бы вообще не существовать. Ага, вот братец и вернулся! Я чувствовал себя гадко, я был изнурен, напряжен, растерян, не способен принять хоть какое-то решение: жалость казалась мне презренной, а безжалостность – отвратительной. Дерек всегда приводил меня в замешательство.

– Я провожу тебя до постоялого двора, там ты отдохнешь.

– До постоялого двора? У меня нет средств.

Хотя я и слышал металлический звон в его котомках, возражать не стал – признаюсь: то, что я поймал едва избежавшего опасности Дерека на жадности, обмане и скупости, доставило мне мимолетное тайное удовольствие.

Я вспомнил про Нахта, славного брадобрея, дочь которого я спас несколькими днями раньше, и постучал в его дверь. Тот не только не осерчал, что я разбудил его, но и обрадовался возможности оказать мне услугу. Я уложил Дерека на тюфяк и сообщил ему, что отправляюсь восвояси.

– Я тебя еще увижу? – сдавленно прохныкал мой брат.

Что за абсурдная сцена! Мой злейший враг умоляет меня воротиться, просит встречи со своим будущим палачом. Он вообразил, что распознал причину моего молчания.

– Прости, – вздохнул он. – Я по привычке сказал «еще увижу». Я не всегда был слепым…

Ну, это-то я знал. А также знал, что очень скоро все исправится. С тех пор как нас поразила молния, мы все трое, Дерек, Нура и я, наделены чудесным метаболизмом, который регенерирует наши пострадавшие органы; так что однажды Дерек опять прозреет…

В тот момент я принял совершенно загадочное решение, смысл которого еще и теперь, когда я пишу эти строки, от меня ускользает.

– Через пару часов я тебя навещу.

Как мне, движимому странной силой, которая ослабляла мою проницательность, удалось осознать то, что со мной произошло? Дома, вместо того чтобы признаться Мерет, что я бессмертен, мне вздумалось преподнести ей набор фактов и вымыслов, суть которых сводилась к тому, что я неожиданно наткнулся на своего брата, которого спас, когда его пытались обобрать, и узнал, что он недавно ослеп.

– Помести его здесь, у нас! – воскликнула Мерет. – Мы его вылечим. А если не сможем, будем за ним, бедняжкой, ухаживать.

Я с любовью взирал на нее. Не осознавая, какую ответственность она на себя взваливает, Мерет инстинктивно выбрала великодушие. На мгновение я представил себе это совместное проживание: Дерек завладеет всем вниманием, поглотит наше время, посеет раздор и разорит наше любовное гнездышко.

– Мерет, мой брат творит зло.

– Это невозможно, если он твой брат!

– На самом деле сводный. У нас только отец общий.

Добавить ли, что наш родитель, изворотливый, эгоцентричный и обладающий извращенным умом Панноам, воплощал темную сторону нас обоих? Я вырос, не приняв его влияние, Дерек – взяв его за образец.

– Мой брат обидел множество людей.

– Не бывает тех, кто причиняет зло по собственной воле. Злые прежде всего сами жертвы. Наверняка его самого сильно обидели.

Простодушие Мерет поражало меня. Вдобавок меня раздосадовало ее снисходительное замечание, потому что, какой бы чистой она ни была, судила она метко. Да, Дерек превратился в монстра, потому что ему случилось испытать надругательство другого монстра. В девятилетнем возрасте его, воспитанного матерью и отчимом вдали от нашей деревни, навестил отец, которого он обожал. Однажды ночью Панноам допьяна напоил мальчишку, после чего, воспользовавшись его сном, оскопил его и скрылся. Этим поступком он уничтожил Дерека как сына, желая, чтобы его линия шла не от Дерека и чтобы я, Ноам, остался его единственным законным наследником. Одновременно с тестикулами и способностью производить потомство Дерек потерял всякую надежду быть любимым или признанным. Наш отец изуродовал не только его тело, но и душу. Отныне Дерек, бессердечный, постоянно страдал и ковал свои убеждения, исходя из своей неполноценности, мучений и озлобленности. Сам будучи оскорбленным, он нападал, чтобы опередить надругательства. Он, сам познавший презрение, презирал заранее. Он, сам едва не уничтоженный, безжалостно истреблял. Его физическую целостность подвергли издевательствам, поэтому он не щадил чужой, а поскольку его боль не была услышана и понята, он сделался глух к боли своих современников. Мерет права: Дерек не родился душегубом, он им стал. Обстоятельства несравненно больше, чем природа, наградили его гневом, подозрительностью, восприимчивостью, чудовищной жаждой власти и безграничным желанием взять реванш. Однако если история Дерека завязала нить его жизни такими узлами, то никакая новая история их уже не развяжет. Слишком поздно: Дерек-инвалид никогда не изменится. Я не видел для него никакого пути к спасению.

Я импровизировал, чтобы отвлечь от него заботливость Мерет:

– Я провожу его в Фивы, к нашей сестре.

Об этой только что выдуманной сестре я рассказал словами, которые выбрал бы, чтобы написать портрет самой Мерет. Я придал этой несуществующей женщине достоинства моей любимой, так что в конце концов убедил ее в обоснованности своего решения и пообещал, что разлука продлится всего неделю.

Мерет с сожалением уступила. Я собрал два узла вещей и одежды, которые попросил для нашего мнимого путешествия, и, после долгого поцелуя, оставил ее.

Удаляясь от нашего стоящего среди тростниковых зарослей домика, я осознал всю абсурдность своего поступка: уйти – ладно, но куда?

Ту неделю я скрывался у брадобрея Нахта; в этом пристанище, не переставая размышлять о ситуации, в которую ввязался, я не скупился на заботы о Дереке, пребывавшем в очень плохом состоянии. Его кожу испещряли синяки и следы ушибов – результат многочисленных случайных потасовок на улицах и глухих тропах, некоторые раны гноились, растяжения и вывихи сковывали подвижность щиколоток и запястий. Вдобавок его лихорадило – сказывались занесенные инфекции. Я привычно заботился о нем.

Дерек замкнулся. Молчаливый и мрачный, он очень нехотя подпускал к себе, морщился от ничтожнейшей боли, не сразу отвечал на мои вопросы, орал при малейшем неловком движении: как будто это я причинял ему боль, а не раны. Изредка он сухо благодарил меня; но никогда больше не проявлял такого волнения, как в первый вечер. Тем лучше: так он вызывал во мне меньше жалости. Враждебность его поведения побуждала меня соединить настоящее с прошлым, восстановить связь этого несчастного больного с тем Дереком, каким он был всегда: исполненным ненависти, жестокости и злобы.

Как-то под вечер, когда я накладывал ему на лоб ароматическую повязку, он с нескрываемым раздражением проворчал:

– Почему ты это делаешь?

– Я целитель.

– Пфф… Как можно быть целителем?

Его колкость поразила меня, как громом. Я не спал всю ночь. Ворочался на своем ложе, словно гусь на вертеле, и пытался понять, почему он меня задел. Помогать другим, излечивать их, уменьшать их страдания – что может быть более естественным? Не является ли непосредственный порыв одним из первичных рефлексов? Возможно ли не иметь оного? Я и подумать не мог, что кто-то может поступить иначе. Сострадание, естественное, как дыхание, определяет и объединяет нас. Равнодушие представлялось мне чуждым человеческому опыту. Мы – двуногие и бескрылые, но одновременно – разумные и отзывчивые существа. Да и бывают ли бесчеловечные представители рода человеческого? Пришел ли Дерек в этот мир лишенным способности сопереживать, или же, как предположила Мерет, оскорбления, нанесенные нашим отцом, вынудили его скрыть свою чувствительность под приобретенными холодностью и жесткостью? И потом, как можно воспринимать невзгоды другого, не реагируя на них? Бездействие при виде несчастья казалось мне столь же невероятным, как бесчувственность. Невозмутимое присутствие при трагедии для меня невозможно. Кто безучастно пройдет мимо плачущего ребенка? Кто позволит пламени пожрать все? Даже охотник старается свести к минимуму страдания раненного им животного. В своей практике целителя я либо продлевал жизнь, либо сокращал агонию, но никогда не стоял, скрестив руки. Впрочем, я допускаю, что всегда черпал свою энергию исключительно из альтруизма: да, я ненавидел свое бессилие; да, я брал на себя грех гордыни, сражаясь с порядком вещей; да, я бывал слишком высокого мнения о самом себе, отрицая существование неизлечимого, постоянно стремясь вмешаться, подлатать, утолить страдания. Скромно это или нет, я был как все. К утру я осознал, что назрел вполне уместный вопрос: как можно не быть целителем?

В тот день Дерек воскликнул:

– Возьми-ка котомку, которая бренчит!

Перевязав ему лодыжку, я принялся перебирать сваленные в его каморке мешки, пока не обнаружил тот, где что-то звякнуло.

– Да, этот. Открывай.

Развязав шнурок, я увидел, что котомка наполнена драгоценными кубками и тонкой работы браслетами.

– Возьми себе за работу. Бери.

– Это лишнее, мне не к спеху.

– Бери! – прорычал он. – Я хочу нормальных отношений.

– Нормальных?

– Корыстных. Моя корысть заключается в том, чтобы вознаградить тебя за лечение, твоя – быть вознагражденным за это.

– Неужто расчет улучшит наши отношения?

– Мне необходимо отвязаться от тебя. В данный момент я завишу от твоей доброжелательности. А я в доброжелательность не верю.

– Ты веришь в озлобленность?

– Я верю только в себялюбие. Если два себялюбца договариваются, значит мир. Если нет, значит война. Все остальное – чепуха…

– А что, если, возвращая тебе здоровье, я испытываю удовлетворение?

Мой аргумент ему явно не понравился, однако он взвесил его. На напряженном лице Дерека сменилось несколько гримас. Но вскоре оно изобразило некое подобие улыбки.

– Ты видишь себя героем?

– Именно.

Этот обмен репликами умиротворил его. Я промывал ему раны подогретым лимонным соком, когда он процедил почти довольным тоном:

– Возможно. Однако порочно.

– Порочно?

– Изворотливо, извращенно, – уточнил он, едва ли не ликуя. – Получать удовольствие, доставляя удовольствие… Если продолжить этот ряд, мы дойдем до жертвоприношения!

– Совершенно верно.

Он повернулся лицом к стене.

– Умолкни! Ты отвратителен мне со своими глупостями…

Свернувшись калачиком, он подставил мне спину и, стремясь обрести спасение от моих будоражащих признаний, вцепился в служивший ему амулетом черный камень.

Его образ мысли заставил меня задуматься. Дерек полагал, что человек ни плох, ни хорош. Он считал его эгоистичным и взаимодействие представлял себе как соотношение сил. Из двух эгоизмов побеждал сильнейший. Социальная жизнь сводилась к выживаемости эгоизмов, к политике, к контролю за их соударениями. Всякое обращение к доброте, великодушию или солидарности представлялось не более чем уловкой. Я вспомнил, как Дерек вел себя во время Потопа на нашем судне: он привлек всеобщее внимание, окутав произошедшее с нами легендой, измыслив рассказ, в котором фигурировал гнев божеств; так он добился сплоченности и в подкрепление своим басням обучил нас молитвам и обрядам, которые создавали иллюзию, будто мы способны изменить свою участь и вибрировать, подобно единому организму. Последующие события доказали, что он нисколько не верил в религиозные объяснения, которые предлагал нам, а лишь пользовался ими, чтобы усыпить нашу бдительность и обрести влияние, которое гарантировало его комфорт.

Назавтра он снова потряс своим набитым драгоценными диковинами мешком.

– Что ты выбираешь?

– К чему спешить?

– Доставь мне удовольствие! – настойчиво произнес он, и его лицо исказила язвительная гримаса. – Тебе ведь нравится доставлять мне удовольствие…

Он едва сдерживался, чтобы не расхохотаться, таким дураком я ему казался. Меня давно мучило желание дать ему достойный ответ. В ответ на такую провокацию я не стал сдерживаться:

– Нет, спасибо. Богам было угодно, чтобы наши пути пересеклись. Я не требую никакого вознаграждения.

Он схватил меня за руку.

– Чего ты добиваешься?! – доведенный до крайности, выкрикнул он.

Как высвободиться? Его хватка была сильнее крокодильих зубов, Дерек неумолимо цеплялся за мою руку, понимая, что едва он ее выпустит, слепота помешает ему вновь поймать меня.

Внезапно на его лице отразился испуг, рот машинально открылся; он захлопал ресницами.

– Но… – пробормотал он.

Дерек положил мою руку на свое ложе и, не отпуская, ощупал ладонь. Я попался. Он выдохнул:

– Ладно. Я понял.

– Что?

– Кто ты такой.

Я побледнел и быстро отдернул руку. Его губы растянулись в широкой улыбке. Кровь прилила к коже. Ни один мускул не дрогнул от испуга. Приближался его последний час, а он, казалось, скорее забавлялся, нежели боялся. Неужели он до такой степени презирает меня? Полагает, что я не способен на мщение? Или надеется, что я прощу ему его злодеяния? Какое высокомерие!

– Ты мне родня, – пробормотал он.

Вместо того чтобы возразить, я внутренне взбодрился. Хотя я обладал физическим преимуществом и схватка врукопашную меня не пугала, мне потребовалась бы смелость, чтобы пойти до конца. Необходимо срочно освежить в памяти совершенные Дереком чудовищные преступления.

– У тебя наша фамильная черта, – прошелестел он. – Сросшиеся пальцы. Признак старших сыновей в нашей семье.

Дерека затрясло.

– Ты потомок моего отца или брата.

Значит, он не узнал меня.

– Рассказывали ли тебе о твоем предке Ноаме?

Он произнес мое имя почти с нежностью.

– О Ноаме? Нет. Никогда.

Он громко расхохотался.

– Разумеется, как это было бы возможно? Прошло столько времени… Века и века…

– Что-то я не пойму, – сказал я, изобразив удивление. – У тебя такие старые отец или брат, что им много веков?

Вот тут я одержал крупную победу. Растерявшись, Дерек проклял себя за то, что так разболтался, и, убежденный в моем полнейшем неведении, сделался гораздо приветливее.

– У нас с тобой есть общие предки. Ты заметил, что у меня тоже…

Он продемонстрировал кисть с двумя сросшимися пальцами.

– Да, – подлил я масла в огонь. – Меня это поразило. Прежде я ни у кого больше такого не замечал.

– А у отца?

– Я никогда не видел своего отца. Как-то вечером он мимоходом овладел моей матерью и исчез.

Подобное сходство наших судеб толкнуло его на размышления – нарциссический отсутствующий отец – и, вновь напомнив о собственной драме, заставило Дерека вести себя со мной почти по-братски. Его остекленевшие глаза, ища меня и ни на чем не останавливаясь, шарили по каморке.

– Теперь я понимаю, почему ты выказываешь такое великодушие: голос крови. Мы происходим от одного корня. Кровь – это важно, ох как важно! Вот поэтому я тоже никогда не причиню тебе никакого зла. – Внезапно он разразился рыданиями. И между двумя всхлипами прогнусавил: – Никогда…

Как истолковать его реакцию? Неужто Дерека до такой степени печалила необходимость отказаться от удовольствия избавиться от меня?

– Никогда…

Я отошел в сторонку. С первого взгляда свидетель этой сцены предположил бы, что Дерек очень высоко ценит семью и семейные отношения.

– Никогда…

Был ли он искренен? Изменился ли он? Или же в очередной раз рядится в благую ложь? Или же ухитряется скрыть некогда совершенные злодеяния, превознося незыблемость семейных связей?

– Ты мне как брат… Я никогда не причиню тебе никаких неприятностей.

Я в ужасе отпрянул.

Дерек меня пугал. Я его ненавидел. Мне следовало немедленно положить конец этому кошмару. Отступив в полумрак, я обдумал свой план и отчетливо сформулировал его для себя: через двадцать один день, как бы то ни было, я убью его.

Через двадцать один день.

Ему оставалось жить всего двадцать один день.

* * *

– Мне посоветовали отправиться в некий храм, в сторону восходящего солнца, – назавтра сообщил я Дереку. – Жрицы богини Сехмет знакомы с ритуалами, у них есть снадобья, способные отражать нападения демонов, которые проникают в глазницы или пожирают зрение. Под темными сводами протекает источник, который проходит сквозь теллурические токи и на заре родником выплескивается оттуда. Благодаря этому прислужницы богини поддерживают постоянную связь с глазом Ра. Возможно, они вернут тебе зрение.

Каждый камень этого святилища существовал исключительно в моем воображении, но Дерек, который доверился мне, легко позволил уговорить себя пуститься в дорогу. Мы отправились верхом на осле.

Я задумал доставить его к берегу моря. В стратегию моей мести входили морские волны. Исходя из того, что после Потопа Дерек опасался воды, я мечтал утопить его. Мой план состоял из нескольких пунктов: загнать его на побережье и заколоть кинжалом, а тело расчленить. После чего я предполагал на бегу побросать куски в волны; унесенные течением и изъеденные солью, они уже никогда не соберутся воедино. А чтобы восстановиться из одного-единственного ошметка плоти, Дереку потребуются века.

Меня самого восхищала невероятная жестокость этого наказания. Все, что в нем было мрачного, зверского и кровавого, как нельзя больше подходило Дереку, и я ничуть не возражал, что в меня проник некий душок злорадства – это поможет мне довести задуманное до конца и уничтожить монстра…

С тех пор я стал проявлять по отношению к Дереку определенное двуличие, выказывая дружеские намерения и одновременно готовясь убить его. И – удивительное дело – не испытывал при этом ни малейшего затруднения. Я не принуждал себя ни к приветливости, ни к ненависти, ибо и то и другое сосуществовало во мне: в какой-то момент я подбирал снадобье, которое принесло бы ему облегчение, и слова, которые успокоили бы его; а уже в следующий заострял кинжал, не сводя глаз со своего сотрясаемого кошмарными сновидениями брата. Все развивалось самопроизвольно. Я избегал лжи, лицемерия и цинизма. Во мне не было двоедушия: я одновременно был подлинно любящим и ненавидящим, сострадал и готовил убийство. Я не испытывал недостатка в искренности: у меня их было две!

В каждом из нас множество личностей. Тот факт, что у нас всего одно лицо, одно тело и одно имя, приводит к недоразумению: внутри этой единой оболочки должна существовать одна личность. Заблуждение! Мы состоим из слишком многих противоречивых склонностей, нас формируют слишком многие разнонаправленные события, слишком многие несогласованные ценности и желания, чтобы мы сводились к одному монолитному Я[58].

В соответствии с моим отношением к Дереку я давал ему различные снадобья: одни улучшали его состояние, другие обостряли недуг. Вместо того чтобы умерять болезнь глаз, я поддерживал ее и даже усиливал, вводя под веки якобы очищающий состав, благодаря чему опасные микробы активно размножались.

Дерек неохотно распространялся о причине своей слепоты. Собрав обрывки сведений, я сделал вывод, что, когда некий фермер палкой гнал его из хлева, где он заснул, один удар повредил роговицу. А потом бродяжничество и отсутствие элементарной гигиены только ухудшили дело. Когда Дерек потерял зрение, существование его превратилось в кошмар; лишенный всяких ориентиров и легкоуязвимый, он сделался жертвой бандитов, воров и обыкновенных хапуг.

Зная, что, как я уже упоминал, египтяне всегда приветливо относились к чужакам или калекам, полагая, что нездоровье не связано с наказанием богов, а являет собой их креативную фантазию, мы удивимся, что Дерек испытал на себе такое отношение со стороны этого миролюбивого народа. Однако он не вызывал ни восхищения, ни сострадания; чересчур странный, чтобы ему поклоняться, слишком высокий, чтобы его жалеть, он внушал беспокойство. Напористый, невоздержанный на слова, всегда готовый оскорбить, он не вызывал сочувствия. Что-то резкое, путаное, беспорядочное и бессвязное как во внешности, так и в образе мыслей подавляло самые благие намерения. По правде говоря, наиглавнейшее из несчастий, от которых он страдал, сводилось к исходившему от него неприятному ощущению: он внушал антипатию. Его никогда не воспринимали как жертву; наоборот, считали его ответственным, если не виновным в чем бы то ни было.

Оказалось, что достаточно одного его присутствия. Оно было столь интенсивным, что, едва он где-нибудь появлялся, все от него отворачивались. Точно так же, как Нура, он испускал лучи, но, в отличие от Нуры, исходившая от него аура была черной. Он распространял тьму – не свет. В его искаженных чертах, недоверчивых зрачках, нескончаемых и тощих конечностях, в небольшом горбике в том месте, где шея переходит в спину, так и чувствовались беспокойство, озлобленность, подозрения, жестокая суровость, перепады настроения и всегда готовая взорваться скрытая угроза. Тогда как другие люди таили свои травмы и расстройства, не вызывая отторжения, слабости Дерека были слишком на виду[59].

Итак, мы покинули Мемфис и двинулись на восток. Чтобы добраться до Великого моря, я мог бы пойти вдоль Нила по направлению к дельте, но эта зона была плотно населена: Нижний Египет был цветущим краем, Аварис быстро превращался в важный центр, караваны следовали его дорогами, чтобы доставить оливковое масло и амфоры с вином, а в гаванях в это время выгружали золото, серебро, лазурит, бирюзу и бронзовые топоры. Не говоря уже о ладане, ценных породах дерева и ароматических маслах из Ретену[60]. Поэтому я предпочел добраться до менее посещаемых пределов, достигнуть Страны Кротких вод и взглянуть на то море, в которое впадают Евфрат и Тигр и которое станет местом погребения Дерека.

Мы шли бодрым шагом. Тропки буквально въелись, впечатались в почву. Усомнившись в направлении, мы обращались к встреченным на пути патрулям или получали подтверждение от кишевших повсюду служивых – признак царства, обезопасившего себя, чтобы перевозить товары и взимать за это налоги.

Наше путешествие подтверждало догадку, которая посетила меня во времена моих прошлых странствий: цивилизацию создает торговля. Без нее каждый оставался бы на своем клочке земли, на краешке поля или на своей охотничьей делянке. Благодаря торговле люди перемещаются и знакомятся. Более того: они пытаются договориться. Медь дала человечеству больше, чем все мирные соглашения: будучи необходимым, этот металл, залежи которого редки и расположены далеко одна от другой, проложил дороги, определил применение, изобрел единицы измерения, ввел доденежные отношения даже еще прежде возникновения самих денег, а главное, принудил людей к доверию. Поскольку мена предполагает доверие, а ее повторение – его развитие.

Как заметил Мастер Найма в Доме Вечности, вид у меня был честный. Вот почему наше странствие не наталкивалось ни на какие препятствия. Однако я видел, как сильно Дерек страдает от своей подозрительной наружности: в тех редких случаях, когда он вмешивался в переговоры, дело заходило в тупик. Он не доверял никому, и никто не доверял ему. Подобно тому как жалость толкает человека к другим, ему недоставало доверия, которое влечет за собой идентичный порыв. Я снова и снова спрашивал себя: это врожденное? Или приобретенное? В любом случае неспособность внушить чувство сопереживания доказывала, что Дерек никак не мог бы преуспеть в делах. Впрочем, пока он сколачивал себе состояние лишь хитростью, воровством или вымогательством.

Я постарался разузнать побольше о его жизни. Очень осторожный, он отмалчивался, стоило мне коснуться прошлого, и нашел лаконичное объяснение котомке с драгоценными вещицами:

– Я был богат, Имени. Только вот это закончилось.

– Ну да, бедность! – заметил я, чтобы подтрунить над ним.

– Я много раз бывал богат, но никогда – долго.

– Богат чем? – прикинувшись наивным, воскликнул я.

Он пожал плечами и отвернулся.

Как-то вечером он признался:

– Я упал. Я много раз падал. С самого верха.

Я чуть было не спросил: «С башни? Например, с Вавилонской?» – но сдержался. Тогда нас с Нурой ужасно мучил главный вопрос: умер ли Дерек при обрушении башни или успел сбежать? Если он погиб под обломками, если ему потребовались столетия, чтобы возродиться, а затем суметь вытащить груду ошметков из-под развалин, значит он знает о том, что бессмертен. Если же, напротив, ему удалось сбежать до рокового обвала, значит он еще не знает своей истинной природы и просто считает, что наделен отменным здоровьем и долголетием.

Ночь за ночью я, стиснув зубы, вел свой мрачный отсчет: «Через двенадцать дней, как бы то ни было, я его убью». И с облегчением улыбался, украдкой поглядывая на своего пленника.

Судя по обрывочным сведениям, мы приближались к морю. По пути нам попадались селения, где проживало с пару десятков семей, которые держали фруктовые сады, поля и пастбища. Местный вождь следил за порядком, отправлением правосудия и сбором налогов, о чем докладывал вверх по пирамидальной иерархии, которая, уровень за уровнем, вела к фараону. Первостепенную роль в этой гигантской системе играло духовенство. Например, ревизоры храмов следили за сельскохозяйственными угодьями, проверяли счета, в надлежащий момент забирали свою долю. Мы дважды присутствовали при подобной операции: учетчик с дубиной в руке перед выставленными в ряд под сенью пальм мешками беседовал с вождем; предотвратив возможное мошенничество, он направлял продовольственные товары к храмам. В те дни бесполезно было отвлекать внимание сельчан, слишком встревоженных этим посягательством на средства к их существованию. Тогда я уходил, чтобы поймать окуня или угря, а пока рыба жарилась, делал салат из огурцов. Вдали от Мемфиса и Фив прежнее впечатление от Черной земли менялось: теперь Египет казался мне страной множества мелких царьков, а не одного царя.

– Что ты думаешь о смерти?

В тот вечер Дерек удивил меня. Он, так редко задающий вопросы, нарушающий свое молчание, только чтобы высказать требование, заговорил со мной своим пронзительным голосом. Поскольку я ответил не сразу, он повторил:

– Имени, что ты думаешь о смерти?

– Все зависит от того, за чем она следует.

Мои слова привели его в замешательство. Я согласился ответить подробнее:

– Если человек наслаждается прекрасной жизнью, смерть кладет конец его блаженству и он ее опасается. Если же он влачит жалкое существование, смерть избавляет его от нищеты и он желает ее. В зависимости от того, где оказался человек, он ее боится или ждет. Вот ты – где?

Поколебавшись, он с горечью отрезал:

– Там, где ее ждут.

– Прямо сейчас?

– В общих чертах. Счастье – не мой конек.

– Это зависит от других или от тебя?

– Разумеется, от других: они никогда не оправдывали моих надежд. И от меня, конечно… Сам не знаю, чего я жду.

– Представь себя через пять лет и расскажи, что ты видишь.

Он вздрогнул и инстинктивно отпрянул.

– Почему именно пять?

– Пять лет, десять – не важно. Перенесись подальше от своих нынешних невзгод и опиши мне счастье.

По его напряженному лицу я догадался, что он сильно сосредоточился. Его глаза ушли вправо, затем влево; потом остановились и закатились. Лоб избороздили морщины.

– Я… Мне трудно… я… А ты?

– Мое счастье не будет иметь ничего общего с твоим. Счастье – оно ведь очень личное.

– Поделись, – взмолился Дерек. – Может, и мне что-нибудь подскажешь.

Сперва я описал ему окруженную тростниковыми зарослями хижину на берегу реки, чувственную и нежную женщину, свою деятельность лекаря, занятия моей подруги, которая помогает матерям и детям, потом упомянул сумерки над Нилом и вечера, когда моя возлюбленная будет петь, аккомпанируя себе на арфе.

– И все? – бросил он.

– Это много. Это необычайно. Это бесценно.

Он почесал голову.

– Петь, ну да, мне это нравится – петь…

У него вздрогнули веки. Он покраснел.

– У меня красивый голос.

– Да что ты?

– Только странный.

– Почему?

– Он женский.

– Женский голос – это не странно!

Он пожал плечами и пробормотал:

– Для мужчины – странно! – Осветившая его лицо надежда угасла. Дерек опустил голову. – Я люблю петь и ненавижу, когда меня слушают. Тогда зачем?

– Не хочешь спеть для меня?

В смятении он окаменел. Об этом его никогда не просили. По его телу пробежала дрожь.

– Спой для меня, – настойчиво повторил я.

Позабыв, что ничего не видит, он в сомнении хотел было оглянуться по сторонам.

– Где мы, Имени? Кто меня услышит?

– Кроме меня, никто.

Дерек успокоился, его напряжение спало, он сильно выдохнул, расслабил руки, ноги и шею, осторожно втянул в себя вечерний воздух и отпустил свой голос в темноту.

Звук великолепно вибрировал.

На меня тотчас нахлынули воспоминания. Я вновь видел того, кого, впервые услышав в лесу, принял за фантастическую птицу; я вновь испытал удивление при звуке этого плотного, ласкающего, шелковистого тембра, который руладами разливался под небесным сводом, этого вьющегося кольцами пения, опиравшегося лишь на дыхание, которое, то на мгновение свободное, то вдруг сдержанное, казалось безгранично мощным. Сладострастные трели умелого вокалиста и нежного соловья околдовали меня.

И все же одна деталь меня тревожила: в голосе Дерека было что-то от голоса Мерет. Не только мягкость и полнота звучания, но и тесситура. Низкий женский голос, берущий те же ноты, что высокий мужской, – это подобие сбивало меня с толку. Внутри меня трещали заграждения, поддавались ворота – я, забыв про здравый смысл, высоко оценил искусство Дерека. В упоении я предался ему, соглашаясь идти за ним, куда он поведет, в филигранные высокие частоты, что в зените соперничают со звездами, в глубину его рокочущих басовых тонов, что парят над темной долиной. Я присутствовал при таинстве, при рождении чистой красоты, той, что создается и возрождается каждую секунду, что свидетельствует о жизненной силе в сердце вселенной, той, что, с тех пор как она создала мир, ждет своего часа в надежде, что придет артист и вернет ей жизнь.

Дерек умолк, но его пение еще витало в воздухе и царило над глубокой тишиной, казавшейся его продолжением.

– Спасибо, – выдохнул я.

– Не браво? – встревожился он.

– Спасибо стоит дороже, чем браво. Ты увел меня туда, где я никогда не был. Волшебное путешествие.

Он нахмурился, ему наскучило мое восхищение. Затем уронил голову на грудь и промямлил:

– К чему все это? Ни к чему.

И до самой ночи он больше не разжал губ.

Я не мог уснуть на своем импровизированном ложе в самом сердце влажной ночи, едва тревожимой отдаленным стрекотом цикад: наше общение все больше и больше сбивало меня с пути. Тот эпизод, когда я на мгновение совместил Дерека и Мерет, меня смущал, он подталкивал меня к опасному сближению с братом. В том, что прежде претило мне, я отныне различал причины и даже оправдание. Дереку помешали расцвести – поступок нашего отца и вызванное им отчаяние. Обстоятельства надругались над ним. Посягательство на него в возрасте девяти лет отвлекло мальчика от его предназначения, придавив злопамятством и досадой. Иначе он, возможно, следовал бы своему призванию. Разумеется, с другим голосом, но ведь не голос же делает талант – это талант делает голос. Из-за этого Дерек, жаждущий господства и алчущий власти, пренебрег своим даром, а потом и вовсе стал скрывать его, видя в нем проявление своей кастрации, то есть слабости. Если бы он согласился, если бы мне удалось убедить его, вместо того чтобы претерпевать, сделать из этого своего состояния союзника, я бы, возможно исправил то, что… Стоп! Вот почему мне следует прекратить всякие отношения. Я не только находил ему извинения – я предполагал помочь ему измениться к лучшему. Хуже того: спасти его от него самого. Удобно устроившись в траве, страстно мечтая о сне, я прервал свой монолог, пробормотав: «Как бы то ни было, через восемь дней я его убью».

Мы все шли и шли. До моря было уже не так далеко. Я изнывал от желания увидеть чаек, мне даже не терпелось пресытиться их непрестанной болтовней. Время от времени к моим ноздрям волнами подступал йодистый запах…

«Через пять дней, как бы то ни было, я его убью».

А пока мы брели по каменистым тропам. Два наших осла, таких же худых и неутомимых, как я, обожающий ходьбу, поочередно тащили на себе Дерека.

Тот по-прежнему вел себя стыдливо, и эта стыдливость касалась и его тела, и его духа. Он никогда не выставлял напоказ свою увечность и приспособился справлять физиологические потребности вдали от моих взглядов. Теперь он чаще включался в разговоры, и особенно охотно, когда они его не касались. Однако стал меньше контролировать себя и по крохам цедил какую-то информацию.

Дерек уже сказал мне, что неоднократно лишался всего. И всякий раз поднимался, потому что ярость помогала ему отвоевать свои позиции. Но вот во время последнего краха он ощутил упадок духа, силы покинули его, и огромный вопрос «К чему все это?» полностью овладел им. Эта апатичная вялость, которую он поначалу счел мимолетной, и понадеялся, что она исчезнет сама, все длилась и прочно обосновалась в нем. Смерть его желаний – то, что нынче называют депрессией, – ввергла его в состояние голытьбы, нищеброда, бездомного попрошайки. Он больше ни к чему не стремился.

– Прежде бывало иначе.

– Когда прежде?

– Перед этим… Прежде я падал, но поднимался. А тут я упал и остался на земле. Все желания покинули меня. Слушай, я могу тебе кое-что сообщить…

– Что?

– Даже будучи на земле, можно упасть еще ниже.

Какое счастье, что он не видел меня, потому что, когда он это произнес, я зажмурился и заткнул уши. Только не расчувствоваться, прогнать всякое сострадание.

«Через два дня, как бы то ни было, я его убью».

Я мысленно репетировал эту сцену, чтобы подготовиться. Словно танцор или актер, я представлял ее себе, оттачивая в своем воображении каждое движение, вкладывая все силы в малейшую подробность. Мысль об убийстве подбадривала меня. Едва меня охватывал порыв приязни к Дереку, я находил опору в этом упражнении и вновь обретал силу. Мой план убийства повышал мне самооценку.

Я погружался в дилемму, которая выбивала меня из равновесия. Во мне крепли и благожелательность, и мстительность, однако их сосуществование лишало меня равновесия: таимое преступное намерение коснело в бездействии, зато хорошее выражалось в поступках, знаках внимания и заботы, в еде, которую я готовил, и постелях, которые каждый вечер устраивал под открытым небом. Я баловал Дерека. Только предстоящее насилие вернет голос и видимость моему возмездию, только предстоящая жестокость освободит меня от него, от этого монстра, и от моей невыносимой эмпатической, великодушной и снисходительной половины.

«Через день, как бы то ни было, я его убью».

Горизонт переменился, небо выделяло другие флюиды. Шагая рядом с ослом, на котором ехал Дерек, я сообщил ему, что скоро мы доберемся до знаменитого храма Сехмет. Он горячо поблагодарил меня. Ошеломленный его искренностью, я спросил:

– В то утро ты мне не ответил: какой ты представляешь свою жизнь через пять лет?

Он откровенно сказал:

– По правде сказать, я ничего себе не представляю. С самого рождения я испытываю одни разочарования и неудачи. Знаешь, возможно, не жизнь приводит меня в отчаяние, а я сам.

– Почему?

– Прежде мне никогда не удавалось преуспеть, я постоянно испытывал ненасытную потребность в большем. Теперь же у меня нет никаких желаний, что, в сущности, одно и то же… Сомневаюсь, что жрицы Сехмет излечат этот мой недуг.

Я истолковал его замечание как разрешение: неспособный жить вчера или сегодня, он позволял мне избавить его от всякого будущего…

«Нынче вечером, как бы то ни было, я его убью».

Порыв ветра словно внезапно отдернул занавес – и появилось море. В его присутствии на горизонте сквозило тайное упорство.

Подобно Дереку, я испытывал отвращение к морю. Наверняка потому, что вырос на берегу спокойного озера, в здоровой обстановке, вдали от сильных вихрей и запаха морской соли; наверняка потому, что моя первая встреча с морем обернулась катастрофой – Потопом, который поглотил нашу родную землю с ее деревьями и животными, а также наших близких, друзей и соседей.

Прямо передо мной наперекор ветру, держась в его потоке, летела чайка. Она не двигалась, но упорно сопротивлялась ему, надменно и высокомерно по отношению к другим птицам, оказавшимся во власти вихря. Ее круглый коричневый глаз, не моргая, бросал вызов стихиям. Я сравнил себя с чайкой: я тоже иду наперекор всему, я избавлю нас от Дерека.

Я предложил устроить привал и расстелил одеяла подальше от воды, среди песчаных дюн. Место было замечательное, почти пустынное, никто не видел, как мы остановились здесь.

Под переменчивым небом грохотало море. По неуверенным шагам и трепещущим ноздрям Дерека, хотя он и хранил молчание, я понял, что он боится прибоя и враждебности волн. После того как мы перекусили, он зевнул, повернулся на бок, поцеловал свой талисман и шепнул:

– Прощай.

Я не отреагировал. Что бы я мог сказать ему в ответ? «Прощай навсегда»?

Тьма сгустилась. Мне все еще слышался шум крыльев и разноголосые крики – весь этот гам морского побережья. Я ждал. Подходящий момент обязательно наступит.

Неожиданно сквозь облака прорвалась луна; она осветила пенистые волны и печальным светом скользнула по песку. Воздух прорезал тревожный вой. Волк… Природа подбадривала меня.

Теперь Дерек лежал на спине. По его трепещущим векам я догадался, что ему снятся кошмары. По лицу пробегали нервные судороги, как если бы сон предупреждал его об опасности.

Зажав кинжал в правой руке, я осторожно приблизился, стараясь не разбудить его. Я не дрожал. От сознания, что я выполняю свой долг, мне стало легче, сейчас я смою это пятно с лица земли и оправдаю свое существование. Я буду действовать технично, скрупулезно и расчетливо: нужно доползти до Дерека, вертикально занести клинок, прицелиться в сердце и одним ударом прикончить его.

Когда я уже был от него в трех дюймах, Дерек, будто пловец, который выныривает из глубины после долгой задержки дыхания, неожиданно открыл рот и глаза. Он рывком уселся, переводя дух, сделал глубокий вдох и крикнул:

– Имени? Имени? Где ты?

Он обнаружил мое присутствие. Дерек пошарил по земле и наткнулся на меня. Схватив меня за левую руку, ту, которая не сжимала кинжал, он воскликнул:

– Ах, Имени, ты здесь!

– Я здесь, – нарочито спокойно выговорил я, по-прежнему готовый нанести удар.

Другой рукой он теребил висящий на шее амулет.

– Мне снились какие-то ужасы. Отец… медведь… кровь… боль… обжигающий металл… Опять начинается! Чудовищно…

Он внезапно бросился ко мне, схватил за плечи, налег на меня всем телом, прижался, прильнул головой к моей груди и, набираясь сил от моего тепла, расплакался:

– Я люблю тебя, Имени. Я люблю тебя.

* * *

Переход под парусом занял несколько дней.

Я слегка подпоил Дерека дурманным зельем, чтобы он лучше перенес качку, неудобства и саму мысль о морском путешествии. После утомительного торга с пришедшими из Лагаша матросами я добился, чтобы они обустроили два места на своем баркасе; за оставленные на причале котомки с товарами мне пришлось отдать извлеченный из мешка Дерека украшенный лазуритом кубок.

К счастью, путешествие прошло в благоприятных погодных условиях, без неожиданностей, по спокойному морю, поверхности которого не нарушали ни высокие валы, ни глубокие впадины. «Девичья погодка», – твердил экипаж. Овеваемый дыханием свежего морского ветерка, я избежал приступов тошноты и рвоты. Только ночами мне бывало немного не по себе: в темноте крепче задувал ветер, а волны сильнее бились в корпус нашего суденышка. Но с рассветом мои страхи улетучивались, и я сочувственно смотрел на привалившегося спиной к переборке балластного отсека Дерека, которому приходилось претерпевать морской переход в постоянной темноте, он цеплялся пальцами за свой черный амулет. Я настоял на этом путешествии под тем предлогом, что храм Сехмет заброшен, так что теперь мы отправимся за советом к Древу Жизни.

И вот наконец на горизонте, простирая мягкие и благородные линии в сияющую синеву волн, появилась наша цель.

Мы прибыли в Дильмун, страну изобилия. Это был остров с пышной растительностью, населенный разноцветными птицами, окруженный длинными пляжами с мелким золотистым, а порой белым песком, который ласкали бирюзовые воды. Словно символизируя царившую здесь эйфорическую беззаботность, в невысоких волнах, как молодые псы, резвились крупномордые дельфины. Если проголодался, стоило только протянуть руку, и в нее падал сочный плод; чтобы поохотиться, достаточно было поставить силки, в которые тотчас устремлялся какой-нибудь грызун; радужными каскадами стекала прохладная вода, а деревья дарили благодатную тень. В последующие века, читая описание рая, я всегда буду видеть Дильмун.

Впрочем, остров не ограничивался благословением богов, он процветал благодаря людям, которые превратили его в перекресток торговли. Географическое положение между Индом и Месопотамией сделало его пунктом перегрузки меди, драгоценных камней и древесины, которые потом доставлялись на другой континент. Фрахтовка была поделена на части: караван не следовал сам до таких городов, как Лагаш, Ур или Ларс, он отправлялся от шахты по Инду к морскому побережью, потом суда доставляли груз до Дильмуна, а оттуда, при участии посредников, уже другие суда в свою очередь принимали груз, чтобы достигнуть берегов, где умирают Тигр и Евфрат. В Дильмуне вели счет и переговоры, проставляли печати, складировали товары. А дипломаты правительницы острова поддерживали великолепные отношения со всеми царствами, как близкими, так и далекими[61].

Подобное процветание способствовало строительству четырех городов, маленьких, но очень дорогих, главные здания которых сооружены из резного известняка. Какое волнение я испытал, обнаружив, что большинство храмов посвящены Энки, богу, которого я знал в Кише и Бавеле! Это ощущение встречи после разлуки еще усилилось, когда я услышал разговоры на ассирийском языке. Что может быть логичнее? Энки, бог Страны Кротких вод, символизировал подземную влагу, которая проступает на поверхности в виде озер, речек и колодцев. Его храмы, всегда возведенные поблизости от источника – места его появления, – часто имели специальные водоемы, чтобы верующие могли совершить омовение[62]. Способствующий плодородию бог проявлял себя справедливым и доступным – как пресная вода, в отличие от соленых и бурных морей, которые поглощают моряков, – и исполнял важную роль, поскольку контролировал Бездну, океан, на котором покоился наружный слой земли, где мы обитали. Короче говоря, на него одного рассчитывали островитяне, он один был в состоянии избавить нас от следующего Потопа – этим и объяснялось то обожание, которое он вызывал, появление все новых его статуэток, сборников молитв и песнопений в его адрес.

Дерек мгновенно принял эту территорию. Здесь он почувствовал себя хорошо. Хотя он по-прежнему ничего не видел – я умело поддерживал его глазное воспаление, – он радовался всему, что с ним происходило в моем обществе.

С той ночи, когда он доверился мне, я его не узнавал. Метаморфоза была связана не с тем, что он высказал свои чувства, а с тем, что он от этого испытывал. Никогда со времен своего детства ему не удавалось заинтересовать кого-нибудь, а уж тем более самому проявить привязанность. Преданность представлялась ему запретной слабостью, а потому он запер свою душу для товарищеских или дружеских отношений и для любви. А теперь вдруг сам открылся для меня!

Почему я? – озадаченно спрашивал я себя. Я, которого он предал; я, чью казнь он трижды финансировал; я, который как раз перед тем, как он исповедался, готовился его убить. Не желая попасться на его удочку, я множил примеры, однако где-то в самом дальнем уголке своей души желал того, что происходило: изменить Дерека, улучшить его, привести к равновесию. Однако стоило этому голосу раздаться из глубины, я заглушал его, вновь утверждая, что Дерек неисправим и спасти его невозможно.

Он переменился, но и я тоже. Я больше не испытывал ни малейшего желания убить его. В ту ночь, убрав кинжал, я окончательно отказался от мысли воспользоваться им. Простил ли я ему его злодеяния? Дерек вредоносный и бессовестный, Дерек из прошлого, теперь уже не имел ничего общего с этим слабым, веселым и ласковым товарищем, с которым я совершал свое путешествие. Тот, от которого стремилась освободиться моя мстительность, покинул этот мир. Уместно ли сердиться на мертвого? Нет. Того, плохого Дерека я уничтожил, породив нового.

Ситуация, хотя я четко ее себе представлял, действовала на меня разрушительно. Мне не удавалось к ней привыкнуть. Зачем было водворять Дерека на этот остров? Меня привело сюда какое-то смутное чутье. Не вникая в подробности, я предчувствовал, что решение появится в тот или иной момент этого странствия, и мои соображения определятся точнее. Сколько раз за свою жизнь я отдавался на волю этих безотчетных порывов? И только позже постепенно постигал последствия совершённого поступка. Эти последствия всегда раскрывало время. Некая сила во мне знает куда больше, чем мое сознание: подчиняясь ей, я прихожу к пониманию ее. Что это за сила? Часть меня? Чей-то разум, ненадолго вселившийся в меня, – бог, демон, дух? Или же нечто вроде глаза, который имеет доступ в будущее, прозревает мою судьбу и направляет меня? Не знаю.

Мы с Дереком перебрались в приземистый домишко сухой кладки недалеко от моря. В деревеньке, пахнущей гниющими моллюсками и козьим пометом, насчитывалось три десятка домов, где проживали ловцы жемчуга и люди, которые варили финиковый сироп из собранных с окрестных пальм плодов. Соседи довольно быстро свыклись с нашим присутствием; Дерек вызывал у них жалость – чувство, которое удивительным образом ему случалось вызывать после его метаморфозы, а я заинтересовал местных жителей своими талантами целителя. Особенно часто к моей помощи прибегали ныряльщики. В море им приходилось сталкиваться с самыми разными противниками: и со скатом, и с рыбой-пилой, и с акулой; погружения за жемчугом на задержке дыхания вредили их легким, а главное, пробивали барабанные перепонки. Впрочем, они не только не переживали из-за этого – «Глухим быть не страшно, устрица ведь не разговаривает!» – но даже испытывали определенную гордость, потому что могли сойти за опытных ловцов. На деревенских улочках или на дорогах их легко было узнать по ноздрям, деформированным костяной прищепкой, которой они зажимали нос, что придавало этим тщедушным юнцам наглый и развязный вид.

Дерек подле меня жил в ощущении непрекращающейся идиллии. Несмотря на слепоту, он стремился разделять со мной повседневные хлопоты. Все чаще и чаще он пел. Такие моменты приводили меня в крайнее волнение: перед моими глазами возникал тот, кем он мог бы быть, тот, кем он, возможно, станет, – человек, который, превозмогая свой недуг и обращая его в силу, усердствует, чтобы угодить близким. Когда я хвалил его, он сиял. А от изуродованного тела исходил новый свет.

При этом щедрость его распространялась исключительно на мою персону. С чужаками он снова становился сдержанным и даже проявлял холодность. Зато, когда мы оказывались вдвоем, эта простодушная сдержанность забавляла меня. Множество раз на дню он открыто и светло напоминал мне о своем обожании. Он не лгал. Я это чувствовал.

В его любви не было ничего сексуального, и это заметно будоражило меня. Он любил меня чистой любовью. Он хотел ощущать мое тело, испытывал необходимость подойти вплотную, прикоснуться ко мне, вдохнуть мой запах, услышать голос, во время сиесты прижаться бедром к моему или, засыпая, знать, что я рядом. Его наслаждение проистекало от моего присутствия. Он любил меня, как пес любит хозяина или ребенок – отца.

Не правда ли, самая крепкая любовь – та, что обходится без секса? Любовь без спортивных показателей, без гимнастических упражнений и акробатических этюдов. Любовь, требования которой остаются доступны нам. Любовь, которая легко достигает полноты чувства. Любовь, избавленная от усталости. Любовь, никогда не вызывающая разочарования.

Однако я не намеревался отвечать ему тем же. Я относился к Дереку с гордостью – ведь я изменил его к лучшему, – но не с любовью. Мое сердце было занято. Я скучал по Мерет. Мерет ждала меня. Она тревожилась. Неужто я, завладевая ее вниманием, добиваясь положения любовника, вырывая ее из лап фараона, истощился настолько, чтобы уединиться на далеком острове в обществе сводного брата? Когда Дерек принимался нашептывать мне милые, приятные, слащавые и почти смешные любезности, я ощущал, как в грудь мою вонзается ледяной меч: эти слова должна была говорить мне Мерет, а не он. И наше абсурдное братское сожительство тяготило меня.

Однажды Дерек сделал мне подарок, за которым последовало совсем не то, чего он ожидал.

Он всегда носил на шее черный камень на длинной медной цепочке. Чаще всего этот амулет, как и множество декоративных цветных ожерелий, символизирующих власть и богатство, скрывался под одеждой. Когда мы встретились, он уже придавал этому камню магические свойства – защиту от болезней, силу и энергию, – теперь же он верил, что именно ему обязан своим исключительным долголетием. Он уже больше не расставался с этим осколком камня и крепко сжимал его при малейшей тревоге. Пробуждаясь, он непременно целовал его; в течение дня благодарил; на закате снова целовал[63].

В то утро он воротился из храма, где золотых и серебряных дел мастера творили настоящие чудеса. И протянул мне золотой обруч, на котором висела искусно оправленная половина его черного камня.

– Вот, я расколол его надвое, – торжественно объявил Дерек. – Дарю тебе этот амулет в знак нашей дружбы и чтобы ты, Имени, жил долго. Как и я.

Он ликовал. Наверняка ему впервые довелось проявить подлинную щедрость… Не дожидаясь моей реакции, Дерек на ощупь нашел мою шею, притянул меня к себе, чтобы надеть украшение, убедился, что оно хорошо легло мне на грудь и улыбнулся, как если бы видел.

Я представлял себе, чего стоил ему этот поступок, – не только материально, но и психически: снять свой амулет, долгие дни обходиться без него, доверить его ремесленникам в храме, будучи нагим и безоружным, подвергаться возможной опасности и уступить мне половину своей защитной силы.

– Ты доволен? – воскликнул Дерек, уверенный в моем восторге.

– Я потрясен.

Я не лгал. Ничто не было мне так неприятно, как то, что случилось. Любовь Дерека, столь же реальная, сколь и сильная, сделалась мне невыносима.

Неделю спустя я объявил ему, что иду вопросить Древо Жизни.

– Зачем? – встревожился он, готовый заподозрить разлуку.

– Вдруг оно знает средство для твоих глаз.

Устыдившись, что усомнился во мне, Дерек опустил голову. Я нашел себе оправдание:

– Древо Жизни находится в пустыне. Я больше не боюсь отправиться туда, потому что меня хранит твой талисман.

Он кивнул и с робкой доброжелательностью прошептал:

– В определенном смысле я иду с тобой…

– Именно. Через два дня я вернусь с лекарством.

Обвешавшись тремя флягами, я решительным шагом пересек деревню. На самом деле я едва сдерживался, чтобы не побежать: мне было необходимо удалиться от Дерека. От этого слизняка, переполненного добрыми чувствами, источником и адресатом которых мне, к несчастью, суждено было стать; провозглашая, что обращусь к Древу Жизни, я лукавил лишь отчасти, – по правде сказать, я очень надеялся, что оно подскажет мне выход. И еще одно соображение заставляло меня ускорить шаг: вот уже несколько дней мне казалось, будто за мной следят, однако, оборачиваясь, я не видел ничего подозрительного. Так что я стал задумываться, уж не связаны ли эти опасения с моей нечистой совестью – ведь я старательно скрывал и подлинное имя, и презрение к своему товарищу. Какая-то часть меня самого как будто с укором наблюдала за мной…

Проходя мимо маяка, охранявшего вход в фарватер, я заметил возвращавшихся с добычей ловцов жемчуга. В набедренной повязке, с кожаным напальчником, чтобы отковыривать устрицы, с висящей на шнурке прищепкой для носа, они передавали выловленных моллюсков сидящему на камне огромному и тучному человеку, что особенно резко бросалось в глаза рядом с ними, маленькими и тощими. Толстяк лезвием приоткрывал раковины. Сезон жемчуга заканчивался, а вот сезон фиников начинался[64].

Ныряльщикам оставалась последняя возможность заработать на хлеб. В настоящий момент раковины не оправдывали ожиданий: в них была или вода, или всего одна корявая жемчужина, да вдобавок вросшая в перламутр. Жирный детина решительным движением швырял их через плечо до тех пор, пока не появлялась покоящаяся в футляре из нежной мякоти крупная жемчужина размером с куриный глаз, белее, чем свернувшееся молоко. Тогда вдоль обрывистого берега разносились ликующие возгласы.

Я продолжил путь, направляясь вглубь острова. Пустыня появилась внезапно, подобно неприятелю, решившему захватить территорию. Все сделалось недвижимо, и последние кустарники, и редкие былинки. Я различал лишь бескрайние пески равномерного охристого цвета и застывшее в ошеломляющей неподвижности море. Убеждение, что за мной следят, сохранялось, что, учитывая мое одиночество, становилось все более абсурдным, из чего я сделал вывод, что брежу.

Я шел долго. Под прозрачным до полной эфемерности небом тишина неимоверной плотности усыпляла меня. Каждый шаг был похож на предыдущий. От пустоты и однообразия пространства у меня создавалось впечатление, будто я вообще не продвигаюсь, даже когда я ускорял шаг. Среди этих волнистых склонов меня одолевала усталость. Как любая влажная субстанция в здешних местах, мой мозг испарился.

Наконец появилось Древо Жизни. Мне рассказывали о нем, описывали удивление, которое оно вызывает, но не уточнили одну особенность: длинное и высокое, это могучее растение, величественное, безмятежное, с темно-зеленой листвой и коричневой, с розовыми прожилками корой торчало из песка. Но откуда черпало оно свою силу? Чем питались его корни? Его присутствие посреди дюн было неуместно, как чудо. Никакого сомнения: Энки, божество подземных вод, установил это дерево посреди бесплодной суши, чтобы доказать свое благорасположение.

Я подошел к дереву, растянулся под его тенистой кроной и принялся с удивлением разглядывать неисчислимые листья, лепестки, расположенные вокруг веточки, словно бородки пера. Туземцы утверждали, будто, чтобы воспользоваться мудростью дерева, следует усесться подле него и прислушаться. Мой жизненный путь был буквально уставлен деревьями, которые повлияли на мое развитие, и я решил до рассвета предаться общению с ним[65]. Я не сомневался: оно заговорит, когда захочет.

На пустыню опустилась фиолетовая тень ночи. Небо усыпали звезды. И я неожиданно уснул.

Высунувшийся откуда-то из небытия палец ткнул меня в спину. Я открыл глаза. Передо мной стояла чудесная девочка. Та, которую я уже встречал возле Сфинкса. Та самая, из Мемфиса.

Все вокруг было серым. Обуглившись за день, вселенная обращалась в пепел. Такая же круглая, как голова девочки, прямо за ней, образуя нимб, сияла полная луна; серебристое свечение обрисовывало рельеф и вымарывало краски. Я различал только бледное, словно раскаленный добела свинец, лицо ребенка с огромными глазами.

– Ноам, ты преувеличиваешь.

Несмотря на свою милоту, девочка смотрела на меня с суровым выражением. Ее четко очерченные губы с приподнятыми уголками выражали недовольство.

– Сперва попей.

Ее руки протянули мне тяжелую флягу. Я удивился:

– Зачем ты хочешь, чтобы я…

– Ты недостаточно много пьешь… – Вздернутым носиком она указала на окрестности. – На всякий случай, если ты вдруг не заметил, мы посреди пустыни.

Я обхватил флягу и утолил жажду. Насупив брови, она заставила меня выпить еще. Когда я оторвался от горлышка, она продолжала:

– А теперь откажись от этого и беги в Мемфис.

– От этого?

Она бросила на меня усталый взгляд. Девочка была права: я валял дурака. От ее замечания мою беспечность как рукой сняло:

– Мало того что ты ничего не понимаешь, так еще и болтаешь… – Она вздохнула и забрала у меня флягу. – Напился?

И, не дожидаясь моего ответа, прикрепила флягу к своему поясу.

– Что ты мне посоветуешь? – спросил я.

Она долго качала головой, как бы говоря: «Ах так, ты наконец меня слушаешь? Вот ведь упрямец!» А затем пристально уставилась на меня:

– Мой совет сводится к двум словам: Мерет, Моисей.

– Не понял…

– Возвращайся к Мерет. Позаботься о Моисее.

– С чего вдруг о Моисее? То есть почему о Моисее особо?

Она поморщилась – я решительно ее раздражал.

– Я приоткрываю тебе будущее. Неужели вдобавок требуется, чтобы я тебе его толковала?

С этими словами она развернулась и пошла прочь.

– Нет, не уходи!

Продолжая широко, несмотря на коротенькие ножки, шагать по дюнам, юная прорицательница пожала плечами. Она удалялась в эту слюдяную базальтовую вечность, мне захотелось броситься и догнать ее, но меня сковало какое-то оцепенение. Мое тело тяжелело. Оно весило слишком много, чтобы я мог шевельнуться.

– Но…

Я попытался стряхнуть апатию, оторваться от земли и… потерял сознание.

К рассвету я перестал понимать, был ли это сон. Сцена представлялась мне живой, четкой. Она была запечатлена во мне. По некоторым признакам – вторжение ясновидящей девочки, которая живет в Египте, ее уговоры, внезапное исчезновение – видение относилось к области сна; по другим – оно закрепилось в этом пепельно-сером пейзаже и обладало конкретностью, относившей его к реальности. Не важно: Древо Жизни заговорило со мной; не важно, каким способом, но оно меня просветило. Так что теперь я знал, что мне предстоит делать.

Дерек останется на острове, а я его покину.

В моих интересах было обставить свое исчезновение с умом – так много рисков оно несло. Если я сообщу Дереку, что ухожу, он вызовется идти со мной. Сказать, что моя жена рожает? Он последует за мной; к тому же я признался ему, что мечтаю о супруге, а не в том, что она у меня есть… Одной этой лжи будет достаточно, чтобы пробудить его ревность. Я снова и снова со всех сторон обдумывал это дело: каковы бы ни были мои планы, он пожелает участвовать в них и будет умолять, чтобы я взял его с собой.

Мне следовало оторваться без предупреждения. Однако и в этой ситуации обстоятельства могут сложиться чудовищно. Дерек, которого предали, вновь сделается прежним, исполненным злобы, ненависти и недоверия. Я, смягчивший его, воссоздам монстра еще худшего, нежели его предыдущая версия, – агрессивного и обманутого Дерека, который, получив в свое распоряжение абсолютные доказательства того, что хороших чувств не существует, примется мстить и будет бесконечно истязать человечество.

Что делать? Придумать, что мне необходимо срочно оказаться в некоем месте, далеко отсюда, и не вернуться? Едва Дерек перестанет надеяться на мое возвращение, охваченный гневом, он может броситься на мои поиски.

Никаких сомнений, мне остается одно – умереть. Вот единственный выход, с которым Дерек смирится, хотя и будет страдать.

Возвращаясь в наш домишко, я выработал план. Дерек встретил меня с восторгом – он только что впервые пережил муки ожидания и теперь испытывал счастье встречи. Его волнение растрогало меня, его ликование почти передалось мне. Мы провели прелестный вечер в разговорах, а затем за игрой в кости; когда я поведал ему, что Древо Жизни подсказало мне лечение, которое избавит его от слепоты, он засиял и простодушно заметил:

– И я наконец увижу тебя…

На вершине блаженства он умолк и до самого заката не проронил ни слова. Я побледнел – меня напугала его реакция. То, что приводило его в восхищение, меня ужасало. Как он отреагирует, если, прозрев, увидит перед собой Ноама, своего сводного брата? Я опасался, что вся любовь на этом закончится…

Уже назавтра я принялся за дело. Сезон добычи жемчуга завершался через две недели, это давало мне достаточно времени, чтобы подготовить побег.

Вдоль побережья, где устриц орошали пресноводные родники, я приметил множество образовавшихся в скалах пещер. Одна из них, труднодоступная, показалась мне подходящей. Несколько дней я постепенно переносил в нее то, что позволило бы мне соорудить небольшую лодку. Когда я покончил с мачтой и закопченной холстиной для паруса и убедился, что мое суденышко способно плыть, я приступил к остальному.

Выйдя из пещеры, я одно за другим расставил на морском дне пустые опрокинутые медные ведерки, как следует придавив их камнями и укрыв водорослями, чтобы их нельзя было заметить. После чего завязал знакомство с юными ловцами жемчуга, которых уговорил взять меня с собой.

Однажды утром я горделиво сообщил Дереку, что собираюсь совершить погружение вместе с молодыми ныряльщиками.

– Будь осторожен, – пробормотал тот, кто ненавидел море.

– Не беспокойся, устрицы не едят людей. Как знать, а вдруг я добуду тебе жемчужину?

Я присоединился к веселым тщедушным парням и незаметно для них подвел всю группу к выбранной мною заранее четко ограниченной зоне.

– Даже не вздумай! – выкрикнул их старший. – Тут и для нас слишком глубоко.

– Ты шутишь! – возразил я.

И незамедлительно выхватил из лодки привязанный к снасти груз, метнул за борт, бросился в воду, отряхнулся, фыркнул и вцепился в трос, чтобы спуститься ко дну.

Я сучил ногами. Я все больше удалялся от света. Меня постепенно окутывала тьма. Вода все плотнее обступала меня. Я погружался прямо в могилу. Каждое движение давалось мне с трудом. Однако я не сдавался. Давление росло. Невыносимо. Грудная клетка становилась тесной.

Я упорствовал. Да, мои легкие терпели невыносимые муки, барабанные перепонки не выдерживали, однако результат стоил этих жертв.

Я тонул. Я замерзал. Едва я достиг дна, у меня в груди словно начался пожар, а в ушах что-то взорвалось. Какая страшная боль! Тут я отпустил трос, ухватился за свинцовый груз, прижал его к себе и по дну двинулся в сторону первого ведерка. Я уже готов был лопнуть, когда добрался до него. Приподняв ведерко, я сделал спасительный глоток воздуха. Наполнив им свои легкие, я принялся подниматься по наклонному дну то ползком, то вплавь, от ведерка к ведерку, в последний момент вдыхая припасенный в них воздух. Через несколько минут, не выныривая на поверхность, я добрался до грота. Уверенный, что никто не направит взгляд в мою сторону, я высунул голову из воды. Разумеется, я ничего не услышал, но вдали различил суденышко, на котором суетились ловцы жемчуга. Некоторые из них прыгали в воду и в ужасе возвращались на палубу, осознавая, что упорствовать бессмысленно, и постепенно смиряясь с мыслью, что я утонул. Разве может человек так надолго задержать дыхание? Разве может тело выдержать такую глубину? Бедный Имени…

Я затаился в пещере. Готовясь к побегу, я заготовил там все необходимое для безопасного отступления: хворост, огниво, медную кастрюльку, питьевую воду и продукты. Я провел в пещере две недели, ни разу не высунув нос наружу. Я восстанавливал силы. Я подозревал, что ныряльщики сообщили Дереку о моей смерти и каждое утро исследуют побережье на случай, если прибой выкинет труп утопленника. Прежде чем улизнуть с острова, мне было необходимо дождаться, чтобы мою грудь перестал раздирать кашель и стали нормально функционировать слуховые проходы.

Однажды, почувствовав легкое, хоть и почти незаметное, улучшение, я рискнул выглянуть из отверстия моего логова, с предосторожностями окунулся в воду, выбрался из своей бухточки в бирюзовое море и немного поплескался, чтобы осмотреться. В окрестностях не наблюдалось ни одной лодки, ведь сезон жемчуга был завершен, а рыбные заводи располагались на севере.

Реальность или плод воображения? Мне показалось, что я различил человеческий голос:

– Имени!

Без сомнения, кто-то и в самом деле громко и звонко выкликал мое мнимое имя:

– Имени!

От удивления я замер: в ста метрах от меня по отвесному крутому берегу, вглядываясь в песок, подводные камни и скалы, бродил Дерек.

– Имени!

В этом крике трепетали отчаяние и надежда. Всякий раз, вопреки ожиданиям, ответом на его зов была тишина; и всякий раз он горбился под гнетом разочарования. Мне пришла пора исчезнуть: я уже две недели не давал ему токсичных капель, так что к нему наверняка вернулось зрение. Он меня искал. Этот человек, который прежде был заинтересован лишь в своем выздоровлении, сейчас был озабочен только мною, моей участью и поисками моего трупа.

Его появление ошеломило меня. Я постарался как можно надежнее скрыться за каким-то рифом и, как только оказался вне его поля зрения, опрометью бросился к пещере.

Ночью я по спокойному морю покинул Дильмун.

Да, чуть не забыл: в глубине скалистой бухточки, где я ел, спал и строил свою лодку, прямо перед тем как отчалить, я испытал смятение, нащупав на груди словно бы обладающий собственной энергией черный камень Дерека, тот самый, про который он говорил: «Ты ведь никогда не снимешь его, верно? Это половина моего амулета. Он навсегда свяжет нас и поможет нам обоим выжить». Решившись, я снял золотой обруч и положил его на камень, опасаясь, как бы этот талисман, вместо того чтобы защищать, не стал бы терзать меня и поддерживать мою связь с тем, от кого я бежал. После чего вышел на своем суденышке в море, освещенное рогатым месяцем.

Отныне Имени-целитель был мертв для всех обитателей острова.

А главное, для Дерека, который потерял единственного человека, которого когда-либо любил.

2

Почему некоторые периоды запоминаются нам как счастливые? В них не меньше невзгод, сложностей и неудач, чем в других; вопросы остаются без ответов, нездоровье не отступает – однако мы замечаем только светлые моменты. Счастье зависит не столько от фактов, сколько от их восприятия.

Чистое блаженство – вот те слова, которые определяют годы, проведенные мною в Мемфисе подле Мерет и Моисея. Одной я стал супругом, другому – наставником.

С тех пор как мы объединили наши усилия, я больше не расставался с женщиной, которую любил: она помогала лекарю, а я – спасительнице детей. С утра до вечера мы обходили Мемфис и обследовали берега Нила, пользуя и богатых, и бедных. Решительно посвятив свои силы укреплению жизни, которая сторицей воздавала нам, мы лечили, подбадривали и успокаивали. Мы ценили каждый миг своего существования, даже усталость, которая свидетельствовала о том, что мы плодотворно потрудились, даже неудачу, которая, как мы знали, сулила грядущую победу, даже впечатление, что мы беремся за невозможное, – этот извечный принцип жизни. Хижина в зарослях тростника дарила нам редкие возможности побыть вдвоем. Нам следовало бы расстаться с ней, перебраться в просторный дом, нанять прислугу, облегчить себе существование, но мы от этого отказывались. Уйти из этого дома означало предположить, что в другом месте нам будет лучше, а это представлялось нам невозможным. С первого вечера наши объятия хранили привкус тростника, дыхание тины и влажность болот. Еще сегодня я не могу вспомнить о ее лоне, которое часами целовал и аромат которого так пьянил меня, не ощутив вновь колыхания вод близкой реки и не услышав пения лягушек или криков гусей. Связь не только физическая, но и духовная соединяла нас с этой увязшей в иле шаткой лачугой: она представляла наши любящие влажные возбужденные тела с покрасневшей от ласк кожей, от которой поднимались флюиды нашей любви.

Осирис взвешивал души умерших, а вот Мерет взвешивала души живых. Начиная с наших. «В чем мы нуждаемся? Мы богаты, – заключала она, решив, что у нас есть самое необходимое: крыша над головой, одежда и пропитание. – Давай разумно распорядимся излишками», – и она раздавала то, что оставалось. Все в ней говорило о великодушии: время, которое она отдавала людям; память, которая хранила каждое лицо, каждое имя, каждое признание; внимание, которым она одинаково щедро наделяла грудного младенца и старика, ученого и невежду, преступника и безвинного, богача и бедняка; ее слова, которые успокаивали, укрепляли, отвлекали; жесты, которые помогали, ласкали, утешали. Наедине она дарила мне больше: свои руки и губы – для моего наслаждения, или все свое тело, если я желал этого, тело, которым я один имел право овладевать по своему желанию. Тот, кто днем встречал Мерет – худую, почти плоскую, не жеманницу и не кокетку, с суровым лицом, поглощенную серьезными заботами, и вообразить не мог любовницу, которая сменяла ее ночью. На самом деле Мерет оставалась неизменной: она отдавалась сексу со свойственной ей горячностью, проявляя чудеса расточительства и совершенства. Поскольку мы не собирались обзаводиться потомством, сладострастие было самоцелью, искусством любить друг друга. Наслаждение партнера значило для нас больше, чем разливы Нила.

А тем временем во дворце фараона подрастал Моисей. Заговорить он не спешил. Старался максимально насладиться своей жизнью ребенка? Опасался слишком рано окунуться в открывающийся перед ним новый мир? Если бы я не заприметил в его взгляде сообразительности, я бы опасался, что он страдает глухотой или умственной отсталостью. Однако в надлежащее время он встретился со мной и произнес построенные с безупречным синтаксисом фразы; ему не пришлось пройти через этап гуления, известный всякому младенцу, или бесконечно произносить одно и то же слово – он с первого раза выдал продуманную мысль.

Обычно речь приближает детей ко взрослым; у Моисея она произвела противоположный эффект. Слова, изначально предназначенные для общения с другими, его изолировали. Он внушал уважение, поскольку никогда не высказывался бессмысленно или же не менее выразительно молчал. Более склонный к созерцанию, нежели к активной деятельности, он непрестанно размышлял. Разумеется, случалось, что мальчик мог заинтересоваться игрой, но он отдавался ей равнодушно, без страсти, в основном чтобы не обидеть или удовлетворить того, кто предлагал ему поиграть. «Вот ведь, большие дети!» – говорили его глаза, когда взрослые уговаривали его развлечься. Напряженная степенность не покидала его усеянную веснушками хорошенькую мордашку, которую обрамляли непослушные кудри. Иохаведа, кормилица, чувствовала, что с тех пор, как его отняли от ее груди, Моисей отдалился, и винила в этом себя. Дворцовые слуги теперь сдерживали свои нежные порывы, которые прежде были направлены на мальчугана. Царь египетский Сузер со все возрастающей враждебностью относился к этому рыжеволосому ребенку, у которого не находил ни одной фамильной черты – ни физической, ни психологической. Зато Неферу, наоборот, нравилось его задумчивое и сосредоточенное лицо, перед которым она, уверенная в его согласии, часами разглагольствовала.

Я частенько захаживал в павильон дочери фараона, чтобы осмотреть Моисея; пока я выслушивал Неферу, Иохаведу, Птахмерефитес, горничных или прислужниц, он вертелся поблизости и страстно интересовался диагнозами и способами лечения. В восьмилетнем возрасте он заявил матери, что будет целителем. Неферу выразила крайнее изумление: она никак не ожидала, что Моисей может посвятить себя чему-то иному, кроме как быть Моисеем, так же как самой ей было достаточно, что она – Неферу. Принцесса решила посоветоваться со мной:

– Этот мальчик все время учится чему-то новому. Его педагоги в Капе уверяют, что он сильно опережает однокашников.

– Прекрасно!

– Какое будущее его ждет? Вокруг него постоянно вьется Сузер, все более и более недоверчивый. Он подозревает, что в Моисее течет чужая кровь.

– Сузер никогда не сможет доказать это.

– Точно. Вот если бы у него было доказательство обратного, он оставил бы Моисея в покое, потому что презирает чужаков. А пока, раз у Сузера нет детей, Моисей стоит на первом месте в династической иерархии.

– Что ты об этом думаешь?

– Мой брат достаточно безумен, чтобы убедить себя в том, что, убив Моисея, иначе говоря, своего преемника, он продлит свое царствование и даже избавит себя от смерти.

– Ты что, серьезно видишь Моисея на троне двух царств?

– В Капе Моисей получает воспитание как принц Египта – общее образование, которое позволит ему исполнять подобные обязанности. Однако этого не случится: Сузер произведет детей.

– Если сможет.

– Я же смогла.

Этими словами все было сказано: Сузера не больше, чем его сестру, будут терзать сомнения, чтобы придумать себе потомство.

– Короче говоря, – продолжала Неферу, которая нынче утром пребывала в ясном сознании, – мы готовим Моисея царствовать, чего, разумеется, не случится. Я бы предпочла, чтобы он выбрал что-нибудь другое. Он по-настоящему увлечен твоим искусством.

– Медициной?

– Именно. В Капе этому не выучишься. Будешь время от времени забирать его? Ты передашь ему то, что знаешь. Кстати, может, в один прекрасный день он меня вылечит…

Так Моисей сблизился со мной и Мерет. Он сопровождал нас во время обходов, наблюдал и запоминал. Очень скоро он уже был в состоянии помогать нам.

Моисей говорил мало, но хорошо. Его высказывания выстраивались в четкие и точные фразы, которые поражали окружающих. Не будучи ни блестящим, ни красноречивым оратором, он завораживал слушателей. Увы, недолго он пользовался этим своим талантом: несчастный случай навсегда исказил его речь.

Как-то раз – Моисею было восемь лет – Сузер позвал его в тронный зал, чего прежде никогда не делал, ограничиваясь встречами с мальчиком в покоях Неферу. По закону Моисей был его братом и племянником: братом по отцу и племянником по сестре.

– Я побеседую с тобой о царстве, – объявил он мальчику.

И с бухты-барахты вывалил на него кучу проблем, которые в тот момент сотрясали Египет. В продуманных и взвешенных выражениях, что стало началом политической мысли, Моисей ответил по каждому пункту. Сузер был ошеломлен четкостью его замечаний и обоснованностью суждений и уже собрался было поздравить себя с таким мудрым братом-племянником, когда заметил выражение лица присутствовавшего при разговоре великого визиря: тощий костлявый старик со светящимися дружелюбием глазами, раскрыв рот, с восторженной сосредоточенностью внимал ребенку. Это свидетельство восхищения охладило Сузера, до которого дошло, что Моисей заметно превосходит его, что мгновенно пробудило былую ненависть к мальчику.

– А теперь, Моисей, объясни-ка мне, почему ты на меня не похож.

– Прости, что?

Сузер указал на тяжелую рыжую прядь, свисавшую у Моисея справа, на бритой голове[66].

– Твои волосы, бледная кожа, эти пятна на щеках… А ведь мы одной крови, верно? Почему ты не похож на нашего отца? Почему ты не похож на свою мать? Официально считается, что нет более чистой крови фараона, чем твоя, однако ты выглядишь…

Мальчик побледнел. Его дядя-брат поднимал вопросы, которые интриговали и смущали его самого.

– Ну да, ты выглядишь скорее как… как бы это сформулировать… Что скажешь, визирь?

Соглядатаи кое-что сообщали Ипи, а потому старец воздержался от ответа.

– Ничего не скажешь?

Ипи оставался нем, как рыба.

– Молчание – знак согласия. Не так ли?

Визирь опустил голову. Сузер улыбнулся и склонился над Моисеем:

– Ты выглядишь как еврей.

– Еврей? – удивился Моисей. – С чего бы это мне быть евреем?

– А с чего бы тебе быть фараоном? – возразил Сузер.

Между двумя мужчинами и мальчиком повисло долгое неловкое молчание, чреватое обвинениями и подавленными желаниями. Фараон снял свою двойную корону – белую митру Верхнего Египта и красную шапку Нижнего.

– Бери. – Он вложил хеджет и дешрет в слабые руки Моисея. – Надевай.

Моисей не подозревал о подводных камнях, крывшихся в этом предложении, однако ощущал угрозу, исходившую от явно враждебно настроенного Сузера и трусливого циника-визиря.

– Ну, возложи их себе на голову.

Моисей догадался, что лучше отказаться, чем повиноваться, и вернул Сузеру его регалии. А в знак примирения хотел прибавить: «Никто лучше тебя не носит их», но его губы сделались непослушными, язык как-то странно заворочался во рту, и он, запинаясь, пробормотал:

– Ни… ни ни… ни ни ни… никто… лу лу… лу лу лу… лу лу лу те… нонононосит…

Моисей заикался. Клейменный каленым железом страха, он спотыкался на каждой согласной и терял над собой контроль.

С этого момента и до конца жизни ему уже никогда не удавалось, не мямля и не буксуя, не исходя пеной и не возвращаясь к началу, произнести что бы то ни было. Он, жертва недуга, столь же раздражающего других, как и его самого, сделался не способен правильно сказать малейшее слово и к каждой фразе он подступал как к горе, которую предстоит взять штурмом. Что-то в нем навсегда сломалось[67].

С каждым днем я все больше привязывался к Моисею. Он волновал меня, изумлял, умилял и смущал. Он так жадно поглощал все, что я передавал ему, что рядом с ним мое сознание работало в полную силу. А благотворное присутствие Мерет дополняло мои слова, она постоянно изливала на мальчика потоки своей доброты, что еще больше укрепляло его альтруистические наклонности. С одним только Пакеном он вновь становился обыкновенным ребенком, смешливым, шумным и падким на дурацкие выходки. Я вспоминаю, как они играли в прятки в зарослях тростника, и как будто снова слышу, как они оба безудержно хохочут, когда одному удается найти другого.

Моисей рос под двойным давлением: собственного рассудка и духа двора. Одно шло от его природы, другое – от его истории, но и то и другое сжимало мальчика, словно тисками, выковывая ему судьбу.

Разум побуждал ребенка скорее к размышлению, нежели к познанию. Хотя он легко обучался и усваивал, накапливать информацию было ему не так интересно, как думать. Обширные познания, которые он получил от нас или в Доме царских детей в Мемфисе, обременяли его, тяжеловесное нагромождение сведений подавляло то, что было для Моисея наиболее важным: его стремление предаваться более абстрактным теоретическим построениям. Уже в десять лет, после того как мы с ним обошли больных, он уходил к Нилу и там, поджав под себя ноги, прикрыв глаза и обратив раскрытые ладони к небу, мерно вдыхая и выдыхая, совершенно отделялся от городского гомона и усмирял свои внутренние бури. Он входил в медитацию и мог надолго погружаться в нее. Порой рядом ложилась Тии, смиренно прижималась к его бедру и тоже закрывала глаза; ей передавалось его состояние, она превращалась в статую, величественную и торжественную, словно пантера, а не кошечка. Казалось, оба они общаются с богами. Ни Мерет, ни Пакен, ни я никогда не подмечали у детей подобной потребности. Возвращался Моисей умиротворенным, просветленным и исполненным какой-то новой силы, со свернувшейся у него на плече Тии.

При дворе он вел себя все более замкнуто. Помимо постоянно растущей неприязни Сузера, на мальчика стали жаловаться преподаватели Капа: Моисей перестал быть самым лучшим, послушным и прилежным учеником. Похвальные отзывы наставников о его успехах чередовались с жалобами на его провалы.

– Прежде он проявлял жадность к знаниям, а теперь спрашивает, зачем в него пихают те или иные науки; и если ответ его не устраивает, он упрямится!

Независимость его суждений раздражала. На самом деле характер Моисея представлял собой странную смесь: дерзновенность духа соседствовала с живущим в его теле страхом. Он мог смело предпринять что угодно, мог сопротивляться давлению, задавать обоснованные вопросы, критиковать расхожие мнения – и при этом оставался заикой. Он мог выдвигать самостоятельные суждения, однако, когда нужно было изложить их, горло ему сводило, язык каменел, губы не подчинялись, слова теснились в гортани, но не шли с языка. По мере того как крепло его сознание, слабела способность выражать свои мысли. Порой я подозревал, что это заикание представляет для него скорее выход, нежели препятствие: оно давало Моисею убежище, скрывало его дерзость и позволяло без особого напряжения, при видимой нерешительности, взлететь и обрести независимость. Это не только избавляло его от подозрительности окружающих, но и высвобождало. Обратить страх в физический недостаток – значило очистить от него сознание.

Когда мы ходили по городу, оказывая помощь больным, Моисей осмотрительно скрывал свою принадлежность ко двору. Одевался скромно, снимал украшения, которыми задаривала его Неферу, освобождал длинную прядь на виске от золотых заколок и смиренно держался за мною и Мерет. Никому и в голову не приходило, что паренек, который носит наши котомки, накладывает мази и закупоривает склянки с маслом, на самом деле сын принцессы.

После жестокой стычки с Сузером Моисей начал проявлять заметное любопытство к еврейскому кварталу. Сперва он раскритиковал запущенность, грязь, отсутствие красоты и цвета, потом стал наслаждаться этим и заводить знакомства со взрослыми и своими сверстниками. Теперь на улицах он здоровался с каждым обитателем этого квартала и в ответ получал традиционные напутствия; можно было подумать, он здесь родился. Что он знал? Что понял? Никто не мог точно определить происхождение Моисея; те немногие, кто был в курсе его появления в ивовой корзинке, не сумели продвинуться дальше этого факта. Даже мы с Мерет споткнулись об это и по-прежнему пребывали в неведении. Иохаведа в тот вечер действительно доверила реке своего младенца, однако ничто не доказывало, что это был именно Моисей. К тому же, исполнив свою роль, кормилица в конце концов отдалилась от него. Она вышла замуж за резчика по камню Амрама, и теперь у них было двое детей.

– Я предполагаемый еврей, – однажды доверительно сообщил мне Моисей.

Эта формулировка так изумила меня, что я потребовал от него объяснений, несмотря на проблемы с речью. Он напомнил, что однажды Сузер поставил под сомнение его происхождение; тогда замечание фараона сразило его наповал, но потом он задумался.

– С кем зачала меня моя мать Неферу? Она утверждает, что я происхожу от Мери-Узер-Ра, ее отца, но я сомневаюсь, что она говорит правду. Принцесса придумала это, чтобы не подпускать к себе своего брата. Она защищает нас. Может, она зачала меня с каким-нибудь евреем?

– Почему с евреем?

– Мне хорошо среди них.

– Потому что Сузер их ненавидит?

Он кивнул:

– Это нас роднит, евреев и меня.

– Не только это: и они, и ты – вы ненавидите Сузера.

Моисей нахмурился. Я присел подле него и, схватив его щуплую руку, взглядом просил продолжать.

– Я… мне не нравится не любить, – пробормотал он. – Я плохо переношу дурные чувства… в себе. Они делают меня пленником.

– Пленником чего?

– Когда ненавидишь кого-то, оказываешься в его власти.

Чтобы успокоить меня, он постарался свести все к шутке.

– Ну вот, Ноам, теперь ты знаешь мой секрет: я предполагаемый еврей. Как тебе такая идея?

Таков был Моисей, одновременно легкомысленный и глубокий, ребячливый и достойный почтения, как если бы в его детской голове поселился тысячелетний мудрец.

* * *

Шли годы, ритм им придавали разливы Нила. Сеточка морщин лучиками расходилась теперь от глаз Мерет. Я обожал их. На ее коже я подмечал не ход времени, а письмена истины: душа Мерет всегда улыбалась, и улыбка эта шла прямиком от сердца, которое сообщалось с ее глазами, а не с губами. Отныне ее лицо не просто подчинялось ей: оно описывало эту улыбку, разбегаясь от глаз, ее лучи рассказывали о Мерет и делились ее горячим оптимизмом. Сколько раз я покрывал осторожными поцелуями эти тонкие бороздки; поначалу Мерет не реагировала; потом стала напрягаться и противиться, пока наконец однажды, взорвавшись, не оттолкнула меня:

– Как ты смеешь?

– Что?

– Целовать мои морщины!

– Я не целую твои морщины.

– Ты что, надеешься, что твои поцелуи их сотрут?

– Я вовсе не хочу их убирать, потому что до безумия их люблю.

– Лжец! – горестно выкрикнула она.

Мерет выскочила из комнаты и бросилась на берег. Не понимая, что произошло, я некоторое время размышлял, прежде чем кинуться следом.

Воздух сиял прозрачной чистотой, от которой исходило ласковое тепло. В густой и прохладной тени сикоморы, под которой укрылась Мерет, меня слегка затошнило от запаха ила. Мерет напряженно вглядывалась в реку. Я заметил, что вода течет и в Ниле, и в ее глазах.

Когда я попросил у Мерет прощения, она зябко прижалась ко мне.

– Ноам, я старею быстрее, чем ты.

Как ответить, чтобы не получилось ни глупо, ни лживо? Время было не властно надо мной, и я этого не скрывал. Как поверить в годы, что проходят в этом краю ровного тепла и безупречной синевы? Неменяющееся небо Египта заставляло время казаться неподвижным.

У нас за спиной мяукнула Тии, подошла, потерлась о наши ноги, нежно и властно потребовала ласки. Мерет присела на корточки и принялась гладить ее. Тии переминалась на лапках, пока я тоже не встал возле нее на колени. Когда мы выпрямились, она снова мяукнула: чем мы занимаемся на территории, где она охотится на лесных мышей?

– Ты только глянь на эту Тии! – воскликнула Мерет. – Все такая же ловкая, ласковая, те же зеленые глаза с золотистыми прожилками, та же шелковистая шерстка. Ни морщинки, ни тусклой или седой шерстинки, ни болей в суставах. И ты, Ноам, тоже не меняешься. В тебе больше кошачьего, чем человеческого.

И верно, у наших ног Тии затеяла изощренный туалет, требующий акробатических поз, которые при первых признаках старости стали бы невозможны.

– Я тебя умоляю, Мерет! На твоем лице я ни на мгновение не увидел морщин – только отражение эмоций!

– И все же это морщины. Раньше их не было…

Белые паруса лодок на реке казались гигантскими чайками. Безмятежность их движения контрастировала с тревогой, которую я ощущал в Мерет. Я ухватил ее за запястье, в нем тяжко и быстро бился пульс.

– Сколько еще времени ты будешь любить меня, Ноам?

– Я никогда не задавал себе такого вопроса.

– А я задаю его себе каждый день.

Она вздрогнула, хотя прохладней не стало.

– А ты, Мерет, сколько еще времени будешь любить меня ты?

– Всю свою жизнь, Ноам! Даже если ты уйдешь, даже если предпочтешь мне другую, я буду продолжать любить тебя.

– Я чувствую то же самое, Мерет.

– О, тебя так легко любить! А вот меня… Однажды, Ноам, ты сожмешь в объятиях старуху.

– Это будет не старуха. Это будешь ты.

Из всех нас сильнее всего менялся Моисей. Он состриг свисавшую с виска детскую прядь и теперь выставлял напоказ бритую наголо голову. Сквозь мальчишеские черты проступал мужчина. Его плечи становились шире, бедра суживались, щеки, прежде покрытые пушком, теперь, по обычаю высшего общества, требовали ежедневного бритья, и я замечал, что без этого вмешательства под конец дня они покрываются рыжеватой щетиной.

Его метаморфоза восхищала Неферу, словно это она ее инициировала. Принцесса непрестанно расхваливала происходившие в сыне изменения: она радовалась пробивающейся бородке; в вызванных мутацией жабьих хрипах его голоса ей слышалось мелодичное пение; когда мягкий детский животик сменился мускулистым брюшным прессом, она постоянно просила разрешения пощупать его; она выставляла на обозрение гостям ступни подростка, поначалу слишком большие, пока тело не обрело гармоничные пропорции. Моисей, который нежно любил свою диковинную мать с ее неожиданными реакциями, покорно соглашался, тем более что черпал из этих представлений относительную уверенность в себе, необходимый контрапункт тому смятению, которое исхитрялся поддерживать в его душе фараон. Неферу относилась к Моисею как к невиданной игрушке, замысловатой и ошеломляющей, которая сильно ее занимала. Возможно, самое удивительное заключалось в том, что ей эта забава до сих пор не наскучила.

Моисей был хорошо сложен, однако имел обыкновенную фигуру, нормально развитую и лишенную чрезмерных выпуклостей[68]. Не красавец и не урод, он не унаследовал анатомии, которая пробуждала бы страсти; зато, стоило сблизиться с ним, вы обнаруживали своеобразие души, что делало его в высшей степени притягательным. Мерет им восторгалась, я тоже, и даже такой вертопрах, как Пакен, обожал этого серьезного паренька.

Как-то вечером Моисей постучал в дверь нашей хибарки. Поначалу я решил, что мне это снится, потому что, даже сопровождая нас во время обходов, к концу дня он всегда возвращался во дворец и уже не имел права покидать его.

И все же он стоял здесь, на пороге, съежившийся, дрожащий и заикающийся сильнее обычного.

По его вздохам, обрывочным словам и неоконченным фразам мне удалось восстановить суть: он спешно сбежал из павильона Неферу, утверждал, что больше туда не вернется, и умолял меня разрешить ему остаться у нас. Как будто наша хилая лачуга была мощной крепостью перед лицом грозящей ему опасности. Тии терлась об него розовым носиком, ласкала Моисея своими нежными кошачьими губками, но ей не удавалось успокоить его, и тогда она пронзительным мяуканьем приказала мне вмешаться.

Я пригласил юношу в дом и дал ему напиться. Когда дыхание его выровнялось, я склонился к нему:

– В чем дело?

– Я ухожу из Мемфиса.

– Чего ты боишься?

Он умолк. Чтобы помочь ему, я шепнул:

– Сузера?

– Да, Сузера, – горячо подтвердил он. – Эти ужасы – страх, который он мне внушает, ненависть, которую я к нему испытываю, – сжигают меня.

Моисей с пламенной искренностью произнес эти слова. Однако я чуял, что за этим признанием кроются и другие тайны.

– Неферу?..

– А что Неферу?! – отпрянув, будто я ударил его, воскликнул Моисей.

Из этой его несоразмерной реакции я сделал вывод, что попал в точку.

– Ты любишь Неферу, Моисей?

– Конечно… Это моя мать. – Он помрачнел и непроизвольно продолжил: – Пусть даже…

Словно очнувшись, он опять замкнулся.

– Пусть даже что? – настаивал я, не сводя глаз с подростка.

– Даже если всякое говорят… Я не глухой. Ты тоже.

– Что, например?

– Что моя мать зачала меня не от моего отца, то есть не от своего, не от Мери-Узер-Ра… Говорят, что она солгала… говорят, что это, возможно, Пакен… Или ты…

Я схватил его за руки, сжал их в своих ладонях, встретился с ним взглядом:

– Клянусь тебе, Моисей, что ты не мой сын и не Пакена.

Некоторое время он пристально смотрел мне прямо в глаза. А потом опустил голову.

– А жаль… я сомневался, но все равно жаль… В любом случае много чего еще говорят… что она не знает, с кем меня зачала… и даже что она мне не мать.

Неожиданно он набросился на меня:

– Скажи мне правду, потому что ты присутствовал, когда она меня родила!

Я был загнан в угол. Но все же сопротивлялся, полагая, что он чересчур хрупок, чтобы взваливать на него эту дополнительную ношу.

– Когда-нибудь я открою тебе то малое, что знаю, – пообещал я ему.

– Сейчас!

– Когда-нибудь.

– Когда?

– Когда-нибудь.

– Когда ты… наберешься смелости это сказать?

– Когда почувствую, что ты готов это услышать.

Я распрямился и в смятении принялся мерить шагами комнату.

– Возможно, завтра. Возможно, через год. А может, через десять лет. Как только сочту, что ты готов. А пока будь уверен, что Неферу любит и охраняет тебя. Она за тебя боролась и никогда не перестанет бороться. Она настоящая мать.

Я похвалил себя за то, что, вместо того чтобы сказать: «Она твоя настоящая мать», употребил такую формулировку. Пусть Моисей трактует ее по своему усмотрению.

– Ноам, я… я ухожу.

– А как же Неферу?

– Вот именно!

– Ты ее больше не любишь?

– О, люблю!

– Тогда?..

– Я должен уйти, чтобы не перестать любить ее. Иначе…

Он внезапно сдался.

– Она… Я не могу… я не такой… невозможно… я… во мне не течет кровь фараона… теперь я в этом уверен… Нет… нет…

По нескольким кратким, как молнии, образам, метнувшимся в его полных страха глазах, я обо всем догадался: обуреваемая нежностью Неферу присаживается возле постели, чтобы поговорить, – такую привычку некогда имел ее отец; Неферу созерцает тело Моисея, в одуряющей ночной жаре Мемфиса едва прикрытое простынями, это тело, которое она неторопливо, горделиво и без смущения обследует взглядом, потому что это ее сын, ее плоть, которую она так долго прижимала к себе; Неферу нежно касается гладкой головы, с которой Моисей сбрил детскую прядь, потом улыбается, заметив его улыбку; Неферу пребывает в волнении от возможности наслаждаться близостью к этому знакомому незнакомцу, этому мальчику, в котором уже проглядывает мужчина; Неферу вспоминает единственного человека, которого она любила, – своего отца – и их ночные слияния; неожиданно Неферу воображает, что может вновь обрести это счастье; Неферу склоняется над юношей, чтобы поцеловать его в лоб, ее губы спускаются к надбровным дугам, к превосходно вылепленному носу, свежему, красиво очерченному рту и трепещут от прикосновения к нему; Неферу решает стать женой Моисея, единственной, щедрой, той, что дает все: жизнь, любовь, наслаждение; Неферу всем телом прижимается к животу подростка, который страдает и не смеет отвергнуть ее…

– Я сбежал, – прошептал Моисей. – Во мне не течет кровь фараона, я не делаю такого.

Той ночью он остался у нас, назавтра я убедил его воротиться во дворец. Неферу наверняка осознала свою ошибку, заверил я его. Если она снова начнет, надо не бежать, а решительно отвергнуть ее поползновения, доказать свою мужественность.

– Ты поступишь по-мужски, сказав «нет», а не «да». Во всяком случае, покажешь, что ты за человек.

Моисей принял мой совет. Судя по его последующим признаниям, Неферу, встревоженная и ошеломленная, порхала вокруг него, но не повторяла попытки. Впрочем, хоть ничего и не происходило, тень угрозы повисла в воздухе, омрачая все. А главное, поведение матери нанесло удар по убеждениям Моисея. Раньше ему казалось, что любовь и уважение едины; теперь же он неожиданно осознал, что любовь порой попирает уважение. Что значит любить? Если это ведет к вседозволенности, то Неферу не любит его. Что значит быть любимым? Если это предполагает необходимость принадлежать другому, как вещь, тогда Моисей не хочет быть любимым. По его мнению, закон, требующий уважения, значительнее, чем любовь.

Отчаяние рождало гнев и раздражение, вызывавшие острое желание бежать. Он мечтал о побеге.

А потом все покатилось очень быстро.

Моисей шел мимо строительной площадки, там ремонтировали паперть храма, вероятно пострадавшую из-за оползня. Среди рабочих он разглядел обитателей еврейского квартала и постарался не попадаться им на глаза, потому что, увидев принца в парадной одежде, они удивились бы и испугались. Он уже собирался свернуть за угол, чтобы поскорее исчезнуть, когда замер, услышав крики. Начальник стражи наказывал мужа Иохаведы, Амрама, который случайно расколол камень.

Моисей взглянул на надсмотрщика, избивавшего еврея: у того была короткая шея, низкий лоб, густые сросшиеся брови и толстые пальцы. Почему он так разъярился? Удары скорее помогали ему отвести душу, а вовсе не способствовали исправлению ошибки рабочего. Проходивший поблизости щуплый парнишка болезненного вида, потрясенный такой жестокостью, в испуге выронил груженную кирпичами корзину, которую с трудом волок. Вывалившийся кирпич упал надсмотрщику на ногу. Тот взревел, побагровел и с горящими безумным гневом глазами накинулся на мальчишку, который в ужасе бросился на землю. Ослепленный злобой надсмотрщик нанес удар. Полилась кровь, мальчик взвыл от боли, плеть засвистела, теперь удары сыпались градом. Наказание грозило превратиться в казнь.

Моисей кинулся к надсмотрщику и перехватил занесенную для нового удара руку:

– Прекрати!

– Не лезь!

– Повинуйся. Я сын фараона.

– А я царица Пунтская!

Надсмотрщик оттолкнул Моисея и с удвоенной яростью набросился на неподвижно лежавшего парнишку, который не оказывал никакого сопротивления.

Моисей не стал раздумывать: он снял свой кожаный пояс, накинул на шею надсмотрщика и сильно затянул. Тот отреагировал не сразу. Когда, пытаясь высвободиться, он принялся метаться, ему уже не хватало воздуха. Глаза вылезли из орбит, он бессильно осел на землю. Его тело конвульсивно дернулось, он издал предсмертный хрип и окончательно замер.

Повисла тяжелая тишина. При этой сцене присутствовали три десятка человек: евреи и египетские солдаты. Убедившись, что окровавленный мальчишка еще дышит, Моисей удрал со всех ног.

Спустя несколько минут он ворвался в нашу хижину и, почти не заикаясь, поведал о случившемся. Хотя юноша и убил человека, было очевидно, что он испытывает скорее облегчение, нежели чувство вины.

– И теперь я ухожу! – объявил он.

Лицо Моисея осветила радость. Наконец-то у него есть подходящий предлог, чтобы покинуть Мемфис.

– Меня узнали. Солдаты доложат о случившемся Сузеру, и он будет счастлив запереть меня в темнице.

Он обнял меня, расцеловал Мерет и торопливо ушел. Мы следили за его уменьшающимся вдали силуэтом: то был не беглец, а освобожденный человек.

* * *

Иногда время зависает. Оно перестает воздействовать, истощать и увечить – оно плавно раскачивается, словно кусок пробки на озерной глади. Оно никуда не стремится, ему довольно того, что оно есть. Именно так я представляю себе период, последовавший за уходом Моисея: обновленная наполненность. Прежде физические изменения, а также кризисы, вызванные половым созреванием или новым взглядом на человеческие отношения, которые мы наблюдали у Моисея-подростка, давали нам с Мерет ощущение, что мы стареем, так что теперь, снова оставшись наедине, мы испытали облегчение. С его уходом мы обрели безмятежную, безразличную к переменам и защищающую от проходящих годов самодостаточность.

Так, во всяком случае, казалось мне. Для Мерет все было иначе. И все же, поскольку эти страницы предназначены для моего повествования, я продолжаю выражать на них свою тогдашнюю точку зрения, даже если дальнейшее докажет мою глупость и недостаточную прозорливость.

Моисей правильно сделал, что дал деру. Иначе его объявили бы виновным в убийстве и Сузер приказал бы арестовать своего брата-племянника. Эта нечаянная удача позволяла брату Неферу не только устранить соперника, но заодно убедить египетскую армию, что фараон с таким почтением относится к войску, что даже готов принести в жертву члена своей семьи. Когда отыскать Моисея не удалось, Сузер расширил поиски, разослав своих эмиссаров к губернаторам провинций. Я подозревал, что Моисей, ставший благодаря полученному в Капе образованию тонким знатоком административной структуры Египта, предвидел возможность подобного прочесывания и укрылся где-то в неприступной местности.

Я частенько размышлял о нем. Что с ним сталось? Наверняка он где-то очень далеко от здешних мест спокойно совершенствует свой ум и занимает достойное место среди тех, с кем ему приходится общаться. Я не знал, чем он займется, но был убежден, что он преуспеет. Мемфис, годы ученичества Моисея при дворе и просто-напросто наше дружеское участие подготовили юношу к ожидавшему его великому будущему. А главное, я желал ему счастливой жизни.

Увидим ли мы с Мерет его еще когда-нибудь? Считая, что сделали то, что полагалось, мы думали, что он исчез из нашей жизни. Поддержать, а затем устраниться – это и был наш долг. Мы вылавливали из Нила брошенных в реку детей не для того, чтобы присвоить их, растили их не для того, чтобы оставлять при себе. Воспитать человека – это значит достичь того, чтобы он покинул нас. Подобная победа вызывает не только радость, она также приносит печаль и сожаление; и требуются годы, чтобы эта меланхолия приобрела оттенок сладости.

Одновременно с уходом Моисея случилось и еще одно исчезновение: Тии, наша шаловливая и задумчивая кошечка, однажды не вернулась. Стала ли она добычей крокодилов, множество которых появлялось перед разливом Нила? Или ее унесло волнами во время очередной неосторожной охоты? Мне ужасно ее недоставало. Порой я вспоминал подарившую мне ее чудесную девочку; предсказательницу, которая дважды удержала меня в Мемфисе, поведав, что здесь ждет меня моя судьба. Она не ввела меня в заблуждение[69].

Я жил в согласии с женщиной, которую любил, я старался быть полезным, врачуя людей, я способствовал формированию незаурядного человека.

Как фараон, Сузер проявлял себя не хуже и не лучше, чем предшественники. Так же как его отец, он воображал, что управляет страной, хотя всего лишь царствовал. Жрецы разных храмов обеспечивали сплоченность населения, тогда как визирь фараона и крупные чиновники совместно с духовенством занимались управлением основными делами: сбором налогов, безопасностью и правосудием, время от времени – так собаке бросают кость – даруя своему царю иллюзию принятия решений.

В личных делах Сузер запутался еще больше. Озабоченный тем, чтобы обеспечить себе наследников, он сначала, как правило, останавливал свой выбор на принцессах, однако скоро отказывался от них. Связь никогда не завершалась союзом. Страдал ли он каким-то физическим недугом? Оказался ли неспособен спать с женщинами по причине отсутствия желания? Молва давала его неоднократным поражениям множество объяснений, но не учитывала реального обстоятельства – в этом я вижу распространенный недостаток слухов – его навязчивой, порочной и упорной привязанности к сестре. Сузер без передышки обхаживал Неферу. Какая-то неистребимая гниль поразила царское семейство, наверняка это было наследие Мери-Узер-Ра, который внушил своим детям твердую уверенность в том, что супружеское счастье возможно только в семье, основанной на кровосмешении.

Неферу не поддавалась. Не добродетель и не запрет на подобные практики призывали ее к подобному сопротивлению. Она отталкивала Сузера только потому, что терпеть его не могла. Не сказывались ли в той, которой прежде приходилось делить с братом расположение отца, отголоски прежней враждебности? Проще говоря, ей всегда внушали отвращение фигура брата, его запах и медоточивое поведение, неспособное замаскировать агрессивность.

Она сопротивлялась его настойчивости с тех пор, как Моисей покинул Мемфис. Во дворце все: придворные, писцы и даже прислуга – становились свидетелями их перепалок. Обыкновенно осторожная, Неферу пренебрегала осмотрительностью; обуреваемая страстным желанием дать волю своей неприязни и осыпать его обвинениями, она в ярости постоянно набрасывалась на Сузера.

– Ты осудил Моисея, даже не допросив его!

– Он задушил офицера.

– А что, если твой офицер это заслужил? Разве в Египте никогда не арестовывали и не казнили военных?

– Этот офицер работал на меня.

– Он убивал рабочих, которые тоже работали на тебя.

– Подумаешь, евреи…

– Ну и что?

– Какая ерунда, эти евреи. А тут египтянин. Тем более офицер.

– Неправда!

– Ах, ну да, они же тебе нравятся, эти евреи… так нравятся, что ты…

– Что? Как ты смеешь?..

Некоторые прислужницы проговорились, что в порыве гнева Неферу случалось бить брата. Много раз. Они перешептывались между собой, что в таких случаях Сузер вел себя странно, делал вид, что отбивается или защищается, хотя на самом деле вовсе нет, как если бы, получая удары, он испытывал удовольствие…

Как бы то ни было, в конце концов Неферу добилась своего: дело было квалифицировано как несчастный случай и прекращено, Моисея больше не искали.

Принцесса призвала меня к себе и с гордостью сообщила эту новость. Я похвалил ее:

– Ты поступаешь как хорошая мать.

На сей раз она не отвергла мой комплимент – она жаждала услышать его, поскольку он смягчал воспоминание о тайной причине, которая побудила ее сына бежать.

– Теперь я разошлю гонцов в оба Египта. Я хочу, чтобы Моисей был об этом уведомлен, где бы он ни находился. Он сможет без опаски воротиться во дворец.

Я лучше ее знал, что этот инцидент стал лишь поводом для Моисея, который с тех пор, как мать совершила над ним насилие, страстно стремился к бегству. Я не опроверг ее слов, однако выказал некоторый скептицизм. Ее это позабавило, как если бы я был ребенком, ничего не понимающим во взрослой жизни.

– Он вернется! – прошептала она.

Я с сочувствием отнесся к ее твердой уверенности и, потеряв всякую надежду вывести принцессу из заблуждения, покинул павильон. Для Неферу вообще была непостижима мудрость, которая для всякого родителя заключается в том, чтобы отделаться от своего чада. Она заблуждается, ноги Моисея больше не будет в Мемфисе.

Я ошибался.

* * *

Поначалу я его не узнал. Однажды на пороге нашей хижины появился селянин, одетый в грубую холстину, с пастушеским посохом в мозолистой руке и загрубевшими ступнями. Его длинные волосы и борода представляли собой густые заросли, с которыми не смог бы справиться никакой гребень. Завидев меня, он распрямился и улыбнулся мне. И тут я узнал Моисея.

Мы обнялись так, что едва не придушили друг друга, затем он отступил и сделал знак кому-то, скрывавшемуся в тростниках.

– Сепфора! Пожалуйста.

К нам приблизилась чернокожая женщина, столь же прекрасная, сколь и сияющая.

– Познакомься, это моя супруга. Она кушитка.

По этому уточнению я догадался, что, стремясь избежать встречи с ищейками Сузера, Моисей укрылся на юге, в Нубийском царстве[70].

– Сепфора, это Ноам, о котором я тебе столько рассказывал.

Она поздоровалась со мной. Я не знал, что именно он ей обо мне говорил, но ее золотистые глаза смотрели на меня, как на исключительного человека.

– Мы пришли не одни! – добавил Моисей.

Он ухватил одну из своих многочисленных котомок и развязал стягивавший ее шнурок. Раздался пронзительный вопль. Появилась треугольная головка Тии, от дневного света кошечка заморгала. Я воскликнул:

– Тии, так, значит, тебя не съел крокодил?

Моисей рассмеялся:

– Еще не родился тот крокодил, который справится с нею. А вот крокодилы, на которых она наводит ужас, предпочли бы вовсе не родиться.

Склонив свою прелестную мордочку, кошечка как будто изобразила смущение. Моисей пояснил, что, когда он пустился в бега, она догнала его на берегу и больше не отставала. Ему пришлось подчиниться, хотя он мучился, что не может уведомить нас.

Я склонился к Тии, но она недовольно отвернулась.

– Ну ты даешь! Это ведь ты ушла, а не я.

Моисей и Сепфора расхохотались. Он уточнил:

– Ты разговариваешь не с той Тии. Ее мать, Тии Первая, умерла. Перед тобой ее дочь, Тии Вторая.

Моисей достал кошечку из котомки и опустил на землю. Трепещущие розовые ноздри сигнализировали ей, что она ступает на новую территорию. Одновременно высокомерная и довольная этим, Тии II немного потопталась, задрав хвост и нюхая воздух, а затем засеменила к реке, как если бы ей незамедлительно требовалось что-то оттуда выудить.

Глядя ей вслед, Сепфора поведала мне:

– Моисей и Тии часами неподвижно сидят бок о бок и советуются с богами. Сперва я ревновала Тии Первую, потому что она дольше знала Моисея и считала, что имеет больше прав на него. К счастью, она меня все-таки приняла. И Тии Вторая тоже. Она меня презирает, но терпит.

Вернувшаяся из яслей Мерет вскрикнула от радости, увидев Моисея, которого она, в отличие от меня, узнала сразу.

Остаток дня и вечер мы посвятили рассказам о прожитых годах. Покинув Мемфис, Моисей рванул на юг, в малонаселенные земли, где обосновался и нанялся пасти скот. Там, возле колодцев, где сходились разные пастухи и фермеры, он повстречал Сепфору, которую вскоре попросил у ее отца себе в жены[71].

– Зачем ты вернулся? – удивилась Мерет.

– Когда я в одиночестве бродил там со своим скотом, я много размышлял. Здесь, в Мемфисе и Египте, мы ошибаемся. Люди не должны вести себя так, как это делают египтяне. Их существование ограничено. Они думают лишь о том, чтобы обладать, сохранить свое место или расширить его. Они ничто не ставят под сомнение: ни самих себя, ни то, что их окружает.

За годы уединения мысль Моисея обрела размах. По его мнению, человек рожден не для того, чтобы склоняться перед другим человеком. Египетское общество движется неверным путем. Его пирамидальное устройство, конечно, имеет свои достоинства – оно обеспечивает порядок, мир, сплоченность, снабжение продовольствием, – однако достаточно ли этого? Следует ли нам жить вот так, скученно, зависимо, в подчинении тем, кто выше нас на иерархической лестнице? Чего мы ждем от жизни? Другой жизни! Мы проводим свою первую жизнь в ожидании второй, потусторонней, которую представляем себе не слишком отличающейся от первой, хотя и более приятной. Какой обман! Заостряя внимание населения на существовании после смерти, духовенство и чиновники отвлекли людей от настоящего момента. И уловка работает: никто не оспаривает установленный порядок. Пирамидальное устройство даже для фараона, визиря, крупных чиновников и великих жрецов из средства превратилось в цель. Все трудятся на службе пирамиды, включая и тех, кто этим пользуется. Кругом одни только рабы пирамиды! Ребенок появляется на каком-то ее уровне, а потом надрывается либо для того, чтобы удержаться на нем, либо чтобы подняться на следующую ступень, ибо честолюбие являет собой законченную форму согласия, иными словами глупости. А ведь предназначение человека не в собственности, не в обладании и даже не в неподвижности. Человек должен подчиняться не другим людям, а единственно Богу. Богу, который один освободит нас от наших оков.

В представлениях Моисея я обнаруживал принципы прошлого, которым дорожил, отголоски этого прошлого привели меня в волнение: я словно бы вновь услышал бронзовый голос Авраама, а далеко за ним – трубные призывы моего дядюшки Барака, человека лесов. Барак в эру неолита, Авраам в Месопотамии, а Моисей в Египте – в разные эпохи они в один голос предупреждали нас: человечество катится по наклонной плоскости, оно слишком рассчитывает на себя, оно занято только собой и учреждает мир, забыв о природе. Барак восставал против оседлых племен; Авраам – против городской жизни, Моисей – против общественного устройства, превращенного в самоцель. И все трое боролись с современностью. Если Барак выступал как человек прошлого, соотнося себя с охотниками-собирателями, что тысячелетиями бродили по земле, то Авраам и Моисей не придерживались ретроградной тактики; чистосердечно или изощренно они предлагали к рассмотрению новый способ быть современным или, лучше сказать, вечным, поскольку прибегали к идее бога.

Какого бога? Для Авраама это был бог ветра, бог пустыни, дыхание: не утверждая, что его бог – единственный, Авраам ставил его выше других, тех многочисленных божеств, культ которых отправляли месопотамские города; он избрал для себя бога не городского – бога бескрайних просторов, бога почти невидимого, не порождавшего ни статуй, ни изображений. Моисей же говорил «мой бог», что в те времена было расхожим выражением, ибо каждый египтянин поклонялся отдельному божеству; однако чем чаще Моисей упоминал его, тем явственнее я ощущал, что речь идет о другом, не о боге, которого он выбрал среди храмовых безделушек, во время своих странствий, но о том, которого он обнаруживал внутри себя, когда медитировал. Этот бог проявлял себя не в мире, а в его духе. Потому-то Моисею пришлось расстаться со своими хлопотами, желаниями и связями, освободиться от своей принадлежности – сын Неферу, друг Ноама, супруг Сепфоры, – лишить свою душу всех ее оболочек и нагим войти в чистые воды мысли. Когда Моисей, словно от баланса, избавлялся от Моисея, его бог говорил с ним[72].

Впрочем, я, знавший обоих этих людей, Авраама и Моисея, из которых сделали основоположников монотеизма, могу свидетельствовать, что первые времена этой авантюры не были такими уж простыми…

У его бога не было имени, и когда Моисей во время медитации спросил, кто он, тот ответил: «Я есмь, кто я есмь». Возвращение Моисея в Мемфис отвечало его желанию познакомить народ со своим богом, поделиться своим представлением его существования, освободить сознание людей от обветшалых рефлексов, а их тела – от старых привычек. Он предполагал обратиться ко всем.

– Как ты призовешь их? – удивился я. – У тебя блестящий ум, но ты заикаешься. Ты никого не убедишь.

– Знаю… Я должен найти себе уста.

– Уста? – воскликнула Мерет.

– Толкователя. Кого-то, кто сотворит из моих мыслей музыку.

– Человека, проникшегося твоими идеями?

– Да. Поэтому я отыщу его среди евреев.

– Почему среди них?

– Потому что они страждут и их обижают. Эти обиды позволят мне проникнуть в их души. Прости, Ноам: ты врачуешь их раны, я же их вскрою.

Какая жалость, что Моисей говорил с таким трудом! Даже сегодня, записывая его слова на этой странице, а значит, сглаживая бормотание, запинания, повторы, нервические судороги и проглоченные слоги, я осознаю, каким гением формулировок он был. Фараон Сузер нанес непоправимый вред одному из умнейших людей того времени.

Утром над рекой разлилось мягкое тепло. Какой-то человечек бежал вдоль берега, принюхиваясь, словно следовал за своим носом в поисках лягушек, несколько уже пойманных им копошились в корзине, которая висела у него на локте. Крылья голубок в небе казались выкроенными из шелка.

Я присоединился к Моисею, следившему за игрой воды. Он схватил меня за руку:

– А теперь, Ноам, открой мне тайну моего рождения.

И я наконец рассказал ему правду: мы с Мерет выловили его в зарослях нильского тростника и передали Неферу, которая мечтала найти достойный способ покончить с ложной беременностью. А затем в еврейском квартале нашли ему кормилицу, Иохаведу.

– Может, я еврей, Ноам?

– Не знаю. Ты можешь иметь множество других корней.

– И все же, что это значит – быть евреем?

Уста, которые будут говорить от имени Моисея, не потребовали долгих поисков. В еврейском квартале жил молодой человек, который притягивал к себе все сердца: он, со своим бархатным взглядом, алыми губами и аккуратно постриженными волосами и бородой, не только обольщал, но и великолепно владел словом, всегда блистательным, порой забавным, а то и волнующим, когда этого совсем не ждали. Он был красноречив, обладал сильным и звучным голосом и ловко артикулировал округлые гласные и четкие согласные. Вдобавок он озаботился усовершенствованием своего дара – быть может, хотел нравиться? Старший сын Иохаведы, первый, кого она родила после службы кормилицей во дворце, звался Аароном[73].

Поскольку они с Моисеем были молочными братьями, Аарон с его хорошо подвешенным языком быстро стал относиться к Моисею как к своему полноценному брату. Теперь Моисей возжелал отправиться к Неферу. Ему было не по себе, он ощущал тревогу, а потому попросил, чтобы я сопровождал его.

С тех пор как Неферу узнала, что ее сын в Мемфисе, она нервничала, опасаясь этой встречи. Когда мы вошли, принцесса отдавала дань вину – прислужницы принесли ей полный кувшин. Завидев нас, Неферу распрямилась. Парадное одеяние, контрастировавшее с ее нервозностью, придавало ей торжественную непреклонность: сестра фараона намеревалась напомнить, что Моисея принимает принцесса, а не просто мать.

Несмотря на самообладание, с которым она всегда держалась на публике, при виде приближающегося к ней рыжего бородатого пастуха глаза Неферу заметались. В поисках юноши, каким ей запомнился сын, принцесса инстинктивно попыталась заглянуть за спину этого мужлана, но обнаружила там лишь Сепфору и меня. Моисей повел себя очень почтительно, он преклонил колено и поблагодарил Неферу за покровительство, а именно за устранение угрозы ареста. По мере того как он выражал ей признательность, Неферу впадала все в большую растерянность: она преодолевала препятствия вовсе не ради этого косматого чужака с непокорной речью, а ради маленького Моисея, жившего при ее дворе. Он-то где? Тут незнакомец представил ей свою супругу. Неферу сочла это очередной нелепостью, призванной дополнить картину. Затем, осознав, что реагирует неправильно, она перешла с оскорбительного тона на любезный и неумело завела бессвязную слащавую беседу.

Для нее это было мучением. Для Моисея тоже. Между ними зияла пропасть, как между львом и страусом. Они не знали, что сказать друг другу, между ними не было ничего общего. Их общее прошлое приобретало характер недоразумения. Бедняжка Неферу! Я понимал глубинную причину ее дурного состояния: до нее наконец-то дошло, что Моисей никогда не был ее сыном. Этого человека со статью патриарха она не хотела, она никогда не хотела его. В глубине своего взбудораженного сознания она ни о чем не сожалела, она делала лучше: поспешно стирала все воспоминания о нем. Она разве что не затолкала этого придурка в корзину, чтобы вернуть его реке и утопить.

Когда фальшивость положения сделалась невыносимой, Неферу сослалась на головную боль. Мы извинились, что побеспокоили ее, и откланялись. На обратном пути Моисей не проронил ни слова – настолько истерзанными были его чувства. К счастью, он отдался во власть утешительного присутствия Сепфоры, которая догадывалась, что мучает ее мужа.

Неферу же – я в этом ничуть не сомневался – тоже нашла утешение у верного наперсника, кувшина с вином…

* * *

Моисей при посредничестве Аарона взялся взывать к умам. Хотя он и поселился в еврейском квартале, обращался он к более широкой аудитории. Не все евреи были рабами, и не все рабы были евреями. Моисей преумножал число своих слушателей: он привлекал барщинных крестьян независимо от того, родились ли они здесь или в другом месте, – в египетском обществе им приходилось трудиться до изнеможения. Процветающие крупные города, такие как Мемфис, Фивы и Аварис, привлекали людей со всех концов страны. Кому-то удавалось обогатиться, другие едва сводили концы с концами. Моисея особенно заботили эти последние, среди коих встречались не только рабы, но также и свободные рабочие, которые формовали кирпич, рыли канавы, пилили камень, плавили медь, обрабатывали порфир, полировали сердолик, надраивали кухонную утварь, занимались стиркой, шили или орошали поля, – вплоть до самых верхних ступеней социальной лестницы.

Моисей умело показывал различие между рабством и порабощением. Рабство – это положение, возникающее в результате войн или похищений. Порабощение – состояние, к которому египетское общество принуждает всякого. Если из рабства можно было освободиться, используя законные способы – к примеру, заплатив за свое освобождение, то от порабощения никто никогда не освобождался.

– Один лишь Бог делает нас свободными, – провозглашал Моисей устами Аарона. – Вера вознаграждает своих слуг, освобождая их от хозяев.

В фараоне он видел виновника порабощения, хотя тот представлял собой лишь его символ, и призывал сменить подчинение фараону на основанное на согласии послушание призыву Бога.

– Что ты предлагаешь? – вопрошали его слушатели.

– Уйти.

– Куда уйти?

– Покинуть Мемфис, вырваться из этой системы. Следует уйти из Египта.

Такова была его навязчивая идея: уйти из Египта. И эта идея постепенно сделалась привлекательной. Помимо евреев, она касалась всякого, кто страдал в мире Сузера: брюнета, блондина, рыжеволосого, седовласого, белых людей и народы Юга, которые, подобно Сепфоре, были чернокожими; мужчин и женщин, придерживавшихся различных верований, пришедших со стороны восхода солнца, из Ливана или от Великого моря.

– Куда, Моисей, куда? Мы не вернемся в пустыню, чтобы подохнуть там.

Старики с искрошившимися позвонками и согбенными спинами высказывали свою неуверенность, сравнивая бесплодные, засушливые, враждебные и смертоносные зоны с тем щедрым оазисом, который был создан Нилом. И все же, поскольку Моисей не просто определял точное направление, а описывал жизнь, избавленную от ига фараона, которое наносило вред телу и укорачивало жизнь, за ним следовали все охотнее.

На одни вопросы Моисей отвечал молчанием, зато на другие – вопросом.

– Ты еврей, Моисей?

– Что это значит – быть евреем?

Нелегко было бы объяснить, в чем состоит факт принадлежности к евреям, потому что само название шло извне, от тех, кто противопоставлял себя им. Этот термин клеймил изгоев, запыленных, косматых и неприветливых, нежданно-негаданно явившихся из пустынь по потрескавшимся от жары дорогам. И впрямь, еврей был придуман антиевреями.

Слушая, с каким мастерством Аарон роскошно формулирует взгляды Моисея, я сумел оценить то влияние, которое мы с Мерет оказали на него за годы ученичества. Я как целитель всегда отрицал любую иерархию – врачебной помощи достойны все! Низшие и высшие! Никакого превосходства одного человека над другим! Моисей подхватил и развил эту идею абсолютного равенства, отвергая всякую эксплуатацию человека человеком.

Заметив, что вокруг них сосредоточиваются сотни готовых покинуть Египет семейств, Моисей и Аарон попросили фараона об аудиенции. Благодаря соглядатаям Сузеру было досконально известно все, что эти двое рассказывали более или менее многочисленным толпам, однако чванливое презрение мешало ему осознать серьезность происходящего. Вдобавок он готовился к празднованию начала своего самостоятельного правления и задумал пышные увеселения, пиры, танцы и эффектные бои – короче говоря, разгул расточительности.

Он принял нас троих: Моисея, Аарона и меня – с этаким насмешливым любопытством. По бокам от него стояли визирь и несколько крупных чиновников в окружении внушительной стражи. Сузер пристально рассматривал Моисея из-под полуприкрытых век. Фараон, с худым лицом и заплывшей талией, страдал от своей нелепой внешности, несоответствия тела и совершенно чужой ему головы; к тому же его узкий нос с туго натянутой кожей напоминал орлиный клюв – и это сходство усиливал мрачный синий и неподвижный взгляд, тогда как круглый живот Сузера больше подошел бы гиппопотаму. В отличие от придворных, он не выражал ни малейшего желания нравиться. Блеклый цвет кожи свидетельствовал о сидячем образе жизни в стенах дворца. Если есть люди-солнце, то Сузер был человек-тень.

От имени своих единомышленников Аарон объявил, что они отказываются от жизни в Мемфисе и решили тронуться в путь. Им требуется разрешение фараона, чтобы выйти за пределы его территории.

Внимательно слушая Аарона, Сузер не спускал глаз с Моисея.

– Зачем? – бросил он.

Аарон изложил смягченную версию речей Моисея о новом способе жизни, который проповедовал его брат.

– Зачем? – повторил Сузер, как будто Аарон ничего не пояснил.

Вмешался Моисей:

– Ты обрекаешь большинство своих подданных на нищету. На бедности ничего не построить, разве что бедняцкие бунты.

– Ха-ха-ха, ты сулишь мне беспорядки!

– Вовсе нет. Я умоляю тебя отпустить нас. Твоя пирамида скоро будет завершена…

– Скажешь тоже, моя пирамида!

На мгновение Сузер сделал вид, что глумится над своей гробницей; на самом деле его раздражение было связано с другим. В будущих переселенцах он видел только дешевую рабочую силу и чуял угрозу: опасность предательства. Какую сторону они примут в случае конфликта с соседними правителями? Той страны, в которой поселятся, или той, откуда бежали? Примкнут ли они к фараону или сразятся против него? Его маниакальная слежка за еврейским кварталом и всеми улочками, давшими приют многонациональному населению столицы, объяснялась именно этими сомнениями. Безопасность значила больше, чем экономика.

Моисей шагнул к нему:

– Внутренних врагов ты боишься так же, как внешних. Мы ни те и ни другие, вот почему просим твоего дозволения, чтобы уйти.

– В действительности ты домогаешься власти. Я впервые замечаю, что в тебе течет кровь моего отца.

Я едва удержался от смеха. В тот самый момент, когда всем при дворе стало ясно, что Моисей не вышел из чрева Неферу, тут-то Сузер, до сих пор сомневавшийся в этом, даровал ему эту законность!

– Ты мой брат, если желаешь власти.

Моисей даже не моргнул. Он неожиданно получил сразу двух братьев! Прямо перед ним Аарон и Сузер отстаивали свое право на это звание. Для Сузера Моисей воплощал соперника по выбору, для Аарона – друга по выбору, и оба они отметали сомнения в их кровной связи. Ненависть и любовь соединяются, когда они сосредоточиваются на одном предмете, и смешиваются, сделавшись присвоением. К чему, однако, фиксировать свои навязчивые идеи на брате? Разве любить и ненавидеть можно только в семье? Едва эта мысль напомнила мне о Дереке, я тотчас оставил эту тему.

Своим хрипловатым усталым голосом Сузер изрек:

– Ни ты, ни твой народ не уйдете.

– У меня нет народа. Народ есть у бога.

– У какого бога?

– У моего бога.

– И как его имя?

Моисей смолчал. Сузер с ухмылкой обратился к сановникам:

– Ну а вам известен этот безымянный бог?

Вместо ответа они прыснули.

– Не насмехайся, Сузер.

– Почему? Твой бог разгневается? Вот и хорошо. Тогда мы поймем, кто это. А главное, существует ли он…

Аарон бросился вперед, стремясь защитить своего наставника:

– Бог Моисея могуществен.

– Докажи это, – сухо ответил Сузер.

Готовый схватиться врукопашную, Аарон выкрикнул:

– И докажу!

– Превосходно, – равнодушно промямлил Сузер.

Аарон потряс своей палкой.

– Вот посох Моисея.

Моисей вопросительно приподнял бровь, однако Аарон умоляюще взглянул на брата, чтобы тот не отрицал.

– Внимательно посмотрите на посох Моисея, который я несу с тех пор, как мы вошли во дворец. Сейчас я верну его Моисею, он бросит посох на землю, и его бог сотворит чудо.

Моисей, несмотря на присущее ему упрямство, чтобы не унижать брата, все же согласился поддержать эту игру. Он сжал в руке посох, бросил его на алебастровые плиты, и… палка превратилась в змею.

Чиновники громко вскрикнули от испуга. Ипи поджал под себя ноги и съежился в кресле. Я глазам своим не верил: змея ползла. А на полу не осталось ни куска дерева.

Казалось, один только Сузер не потрясен. Синева его глаз достигла такой прозрачности, что в них невозможно было заметить хоть какое-то выражение.

– Пригласите Джеди, – приказал он.

Спустя несколько мгновений появился какой-то сильно размалеванный тип.

– Джеди, превращение в кобру!

Чародей оценил ситуацию и вернулся с палкой. Сузер язвительно скривился:

– Смотри, Моисей, я не претендую, чтобы в это дело вмешивался бог, – достаточно моего чародея.

Колдун Джеди бросил палку на пол. Палка обратилась в змею.

И снова сановники и визирь вздрогнули: присутствие в помещении двух змей наводило на них ужас.

Сузер поднялся, перешагнул через пресмыкающихся и пренебрежительно глянул на Моисея:

– Вы остаетесь здесь, и ты, и твой народ.

На выходе из дворца красный от гнева Моисей сорвал зло на Аароне:

– Как ты посмел! Нелепо! Унизительно! Какой позор!

Я возразил, потому что превращение произвело на меня впечатление:

– Да брось, Моисей: ведь стал же твой посох змеей!

– Палка колдуна тоже. Простодушный Ноам, тебя ввел в заблуждение самый старый фокус, какой только может быть.

И в присутствии своего совершенно пристыженного молочного брата Моисей открыл мне, что Аарон с самого начала держал в руке змею – змею, выглядевшую, как палка, потому что он парализовал ее. Добиться этого очень просто: если давить змее на затылок, у нее наступает тонический спазм; неподвижная, твердая и напряженная, она остается в этом состоянии окоченения и обретает живость лишь после вторичного надавливания с последующим ударом.

– Я выступаю от имени бога, Аарон, а не шарлатана, который пускает пыль в глаза, или какого-то божества, что творит свои фокусы.

Каждый раз, когда Аарон пытался оправдаться, Моисей прерывал их перепалку словами: «Умолкни, Аарон». Все чаще и чаще он заставлял молчать того, кого прежде просил говорить.

* * *

– Пакен влюблен? Я не верю.

У Мерет не укладывалось в голове то, что я сообщил ей.

– Он обожает эту женщину, – продолжал я, – потому что бросает все и уезжает в Фивы, чтобы поселиться у нее.

Мерет не уступала:

– Это невозможно! Пакен любит только себя, у него нет сил любить других.

– Может, теперь он меньше дорожит собой?

– Верно, с годами мы теряем причины восхищаться собственной персоной, – признала она. – Даже мой брат…

И в самом деле, Пакен производил впечатление человека, сражающегося за поддержание своей фигуры. Он, который прежде выказывал столь беспечную прожорливость, морил себя голодом, заставлял себя совершать пробежки и плавать, что совершенно не доставляло ему удовольствия. Пакен стремился сохранять упругость кожи, умащал себя мазями, которые мне приходилось составлять для него, и пользовался краской для волос, чтобы скрыть несколько седых нитей в своей великолепной шевелюре. Ценой этих усилий он оставался прекрасным и продолжал обольщать. Однако по утрам, когда мы встречались для омовения на берегу реки, я явственно ощущал, что теперь собственная красота не занимает прежнего места в его сознании: из дара она сделалась заботой. Если долгое время он довольствовался тем, что принимал ее как должное, отныне он трудился, чтобы ее сохранить.

В день нашего прощания, когда ему предстояло присоединиться к богатой вдове, которая увозила его в Фивы, в свой дворец, я сердечно обнял его; эта нежность удивила меня самого, настолько властно, без малейшего усилия с моей стороны, она проявилась. По правде сказать, он меня потряс: я не только любил Пакена со всеми его недостатками – я любил его недостатки, они завораживали меня. Его совершенный нарциссизм был сродни искусству, доведенное до пароксизма самодовольство являло собой пример для подражания. Во всех своих проявлениях Пакен оставался несравненным.

Когда мы обнялись, я шепнул ему на ухо:

– Признайся: ты любишь свою вдовушку?

– Ты видел, как она на меня смотрит? Все началось после кончины предыдущего фараона, при виде меня она теряет голову.

– Так вот что тебя восхищает!

– Разумеется! Если однажды я перестану себе нравиться, ей я буду нравиться за двоих. Знаешь, такие женщины успокаивают. Однажды вечером моряк остается в порту.

Отъезд Пакена взбудоражил меня. Этот легкомысленный человек был важной составляющей нашей жизни. Его живость, нахальство, спокойный цинизм, то, с каким удовольствием он предавался наслаждению, значили для нас больше, чем мы могли вообразить. Последующие дни показались мне еще более тяжелыми.

Надо сказать, что напряжение между Моисеем и фараоном росло. Множество рабов, мужчин и женщин, желали покинуть Египет, а фараон, вопреки многократным визитам к нему Моисея и Аарона, упорно и ожесточенно старался помешать этому.

И тогда в нашем обыденном существовании стало происходить странное.

Сперва изменились цвета. Небо окрасилось в серые тона. Обыкновенно оно было только голубым, от бледного по утрам до темно-синего к ночи; дождь в илистом Египте, где единственным поставщиком воды являлся бог Реки, был редкостью. А тут вдруг лазурь стала серой, грязно-серой и тягучей, похожей на дым, что выделяют горящие молодые ветки.

Затем произошло следующее изменение: Нил стал краснеть. Прежде такого никто никогда не видывал. Поначалу решили, что это потоки грязи; однако воды не обладали плотностью, мутной от плавающих в ней частиц слякоти. Нет, речь шла не о замусоренной отбросами воде, а об окрашенной. Поневоле вспомнишь о воде с кровью. Даже о потоках крови… Стремительнее, чем течение, распространился слух, что волны Нила несут кровь, а значит, Египет кровоточит. Храмы тотчас огласились гимнами и молитвами, взывавшими к Хапи, богу Нила, ему посвящали церемонии, подносили дары, делали жертвоприношения, дабы умиротворить или излечить его – жрецы колебались…

Я рекомендовал всем, кого видел, больше не брать воды из Нила, брать воду в колодцах, в устье источников, даже если для этого потребуется бесконечно таскать ведра. Мои советы объяснялись здравым смыслом, однако, увы, поскольку здравый смысл распределен в мире не лучшим образом[74], большинство жителей Мемфиса продолжали наполнять свои фляги, кувшины и чаши этим кровавым пойлом. Обитателей еврейского квартала, расположенного так далеко от источников, что они утоляли жажду только в реке, мне все же удалось принудить к мерам, которые я уже прежде ввел в Бавеле во время эпидемии синей болезни[75]. Я применил метод своего учителя Тибора: «Для очистки огонь наиболее эффективен, он пожирает все, что нас отравляет». Чтобы предварительно очистить жидкость, которая затем подвергалась кипячению, я применял фильтрующий древесный уголь; и только потом эту воду можно было пить.

Глядя на багровые воды Нила, где, источая отвратительное зловоние, плавало кверху белесым брюхом множество рыб, Аарон подсказал Моисею:

– Убеди фараона, что это сделал твой бог.

– Бог такого не делает!

– Кто, кроме тебя, знает об этом? Представим Сузеру это бедствие как результат его отказа: твой бог мстит за себя.

– Запомни раз и навсегда: Бог за себя не мстит.

– Я тебя не понимаю. Меня бы это не смутило, наоборот, я бы этим воспользовался.

– Умолкни, Аарон.

Последующие дни принесли нам еще более странные явления: Мемфис наводнили лягушки. Их недовольное кваканье волнами поднималось над долиной; они выскакивали отовсюду: из реки, из травы, из тростника, из мхов, из камней и каналов; они прыгали по тропинкам, оккупировали кухни, посудные шкафы, постели, чердаки и печи для хлеба; карабкались на статуи, колонны, сфинксов и пирамиды; они со своими крапчатыми мордами, на которых темным огнем горели желтые глаза, окружали нас, словно банда убийц. Их тревожные пронзительные крики сливались во все более отчаянный хор. Мы могли их не опасаться, они на нас не нападали, но к обычному отвращению, которое вызывают эти пятнистые, грязные и осклизлые тела, примешивался ужас перед их количеством и тайной их нашествия.

После нескольких дней чудовищного шума и возни они передохли. Все занялись расчисткой от них своих жилищ, сундуков и улиц. Мемфис был усеян трупиками лягушек, которые мертвыми выглядели трогательнее, чем живые, наверняка потому, что их внезапно явленная нам анатомия сообщала им сходство с человеческой формой.

Аарон сделал еще одну попытку уговорить Моисея:

– Странное нашествие… Если бы мы заявили во дворце…

– Лягушки не изменят мнения фараона. Умолкни, Аарон.

Я вмешался в их разговор:

– В ближайшие дни грядет нечто худшее.

– Что? – встревожился Моисей.

– Лягушки вышли из реки, потому что могли, – в отличие от рыб, которые там остались. Теперь Нил удерживает в себе столько тухлятины, выносит такое ее количество на берега, что земля и воды гниют. Меня пугают последствия.

– Например?

– Насекомые.

Я и не подозревал, что окажусь настолько прав: за лягушками последовали мухи и мошкара. Они тучами носились в воздухе. Если мухи довольствовались падалью, то мошкаре требовалась плоть, насыщенная кровью. Чтобы избежать укусов, мы были вынуждены запереться в домах, плотнее завешивали окна и полог над кроватью; вопреки всем этим предосторожностям насекомые по-прежнему проникали повсюду и снова жалили нас. По улицам, несмотря на летнюю жару, мы расхаживали в плащах. Крестьяне в полях обматывались сетками и шарфами. А вот жвачные животные, привыкшие отгонять паразитов ушами и хвостами или сильно встряхиваясь, изнемогали в попытках избавиться от гнуса, так что по вечерам издали доносились отчаянные стоны, которые испускали эти измученные страдальцы.

Мы с Мерет сновали по городу, раздавая отгоняющие мошкару мази, липкие пахучие смеси, в которых увязали мухи, и притирания для снятия кожного зуда.

– Мошкара и мухи несут за собой другие болезни, – сообщил я Моисею, – зачастую опасную лихорадку.

Хотелось бы мне ошибиться… Многие жители стали испытывать озноб, взрослые слегли, несколько младенцев умерло. Мы с Мерет изнемогали под тяжестью обязанностей; на помощь нам пришли дворцовые лекари, хотя многие из них предпочли оставаться у себя дома, взаперти.

Бедствия следовали одно за другим. Египет не только зиял, словно разверстая могила, кишащая червями: очень скоро он оказался в плену плотной черной движущейся армии, многих полчищ муравьев, клопов и вшей, к которым примкнули отряды тараканов и мокриц. Безжалостные, неумолимые, они пожирали каждую травинку, каждый листок, каждый сучок. Когда я смотрел на эти покрытые кишащим неприятелем поверхности, мне казалось, что я присутствую при проявлении тьмы, содрогании небытия, неминуемой победе хаоса. Люди были совершенно беспомощны. Ничто не могло остановить насекомых. Они осаждали нас с ног до головы. Мы шлепали себя по лбу и по щекам, колотили по спинам, ляжкам и икрам, мы растирали и расчесывали себе все тело; мы и думать забыли, что оно – бережно охраняемое святилище: его осаждали днем и ночью.

Будучи хорошим стратегом, Аарон вновь предложил Моисею свой план:

– Воспользуемся этим нагромождением бедствий, чтобы приписать его гневу твоего бога. Убедим Сузера, что, отпустив нас, он положит конец этим ужасам.

– Никогда! – отрезал Моисей. – Бог не прибегает к шантажу, Бог не вынуждает. Умолкни, Аарон.

Последующие недели принесли новую катастрофу: передохла вся скотина. Волы, коровы, ягнята, быки и овцы начинали дрожать, мочиться желчью и реветь от боли и ужаса, по их мордам стекала слюна, а затем они падали замертво. На прилегающих к Нилу пастбищах валялись растерзанные туши и окровавленные шкуры. Народ штурмом брал храмы. По всему Египту люди просили жрецов вступиться, молить божества с обликом животных: львицу Сехмет, телицу Хатхор, быка Аписа, барана Агеба.

Аарон злорадствовал. Хаос свидетельствовал о гневе богов. Поскольку для египтян за каждым событием стояло какое-то божество, эта череда бедствий воспринималась как символ смертельной битвы между богами, от которой, как обычно, страдали люди. Аарон принялся разглагольствовать у входа в храмы и сообщать обитателям Мемфиса, что это битва между богом Моисея и другими. И пока фараон упорствует и отказывается отпустить Моисея и его людей, светопреставление будет свирепствовать. Аарон шепнул мне на ухо:

– Нравится это Моисею или нет, но все это выглядит именно так. Вот увидишь, Ноам: жрецы сами станут упрашивать Сузера. Моисею и слова сказать не придется.

Распространение бедствия подтвердило его предвидение. После скота мор перекинулся на людей. Их тела покрыли бородавки и волдыри. Гнойники, флегмоны, кисты, фурункулы, абсцессы и золотуха усыпали кожу с головы до ног. Обошла ли зараза хоть одного? Даже нас с Мерет, несмотря на все предосторожности, разъедали язвы. Различные хвори сводили людей в могилу, изъязвления кожи или слизистых превращали их в ходячую гниющую рану, они корчились от боли и становились не способны ни к какому делу.

– Никто уже больше не может сносить того, что мы терпим. Моисей, самое время обратиться к фараону с настойчивой просьбой. Любой, кто сегодня пообещает средство спасения, даже нелепое, прослывет спасителем. Поклянись ему, что все прекратится, как только мы уйдем.

– Умолкни, Аарон.

И обрушился град. Шарики плотного льда, твердые, как металл, разбили все. В городах и селениях град кромсал растения и деревья, ломал крыши, рвал паруса, преследовал скот и людей, которые искали убежища, сбивал их с ног, калечил, убивал. Не осталось места, где можно было бы укрыться, прилечь, присесть, короче, защититься, кроме храмов, доступ в которые был запрещен, но куда, однако, ринулись верующие.

Когда ледяной дождь прекратился, страна была обескровлена: люди задыхались, обезумевший скот ревел; посевы льна и едва проклюнувшийся ячмень были уничтожены, что предвещало голод – если только не взойдут более поздние пшеница и полба, единственная перспектива урожая. Я был ошеломлен, как во время Потопа, у меня опускались руки. Человечество получило жестокий урок послушания: мы никто, жалкие песчинки во власти стихий.

– Бог только что побил Египет камнями! Надеюсь, ты это понимаешь?

Моисей впервые был сбит с толку чередой бедствий. От предложенного Аароном толкования он начинал испытывать растерянность.

– Неужто господь мира становится богом войны? – размышлял он.

Ему была ненавистна такая перспектива, в ней он не узнавал ничего из того, что испытывал во время своих встреч с богом. В конце концов он сдался. Вдвоем с Аароном они обратились к Сузеру. Увы, тот вновь отверг толкования двух евреев.

Не знаю, как Аарон умудрился угадать дальнейшее, но разразилось новое бедствие. Поначалу оно приняло форму облака пыли, которое издали неслось на нас. Сначала все помутилось, исказились очертания пейзажа, потом на нас обрушилось оглушительное звяканье, потрескивание, зловещий шелест и шорох: облако, состоявшее из мириад насекомых, огромное, как Мемфис, предварительно захватив небо, теперь колонизировало землю. Когда туча насекомых вдруг резко осела, мы поняли, что это саранча, совершенно одинаковые особи, одного размера, затянутые в коричневую униформу, снабженные доспехами, шлемами и усиками. Оживленные собственным количеством, ненасытные и перевозбужденные, эти насекомые не кормились, они опустошали. Едва их челюсти прекращали свое неистовое движение, образованная этими тварями тяжелая масса снова снималась рыжим облаком и, подобно шквалу без ветра, уносилась, чтобы разорить следующий участок. Эти вандалы с сухими гудящими крыльями подыхали, только когда им больше нечего было есть, иными словами, лишь после того, как уничтожали всю растительность вокруг.

– Тебе этого недостаточно? – проворчал Аарон Моисею.

– Саранча не в первый и не в последний раз истребляет посевы.

– Нас подстерегает голод, – упорствовал я. – Несколько месяцев Египет продержится на своих запасах, но амбары наполнятся еще не скоро. Нам надо спешно уходить.

Моисей и Аарон воротились во дворец, где Сузер снова отмахнулся от них. На сей раз Моисей не стал сдерживать негодования. Пока он выговаривал фараону, тот замкнулся в молчании. Но когда Моисей закончил, стража выставила нас вон. Аарон не попытался успокоить его, как раз наоборот:

– Моисей, жрецы приперты к стенке. Этим лысым шутам уже не удается оправдать хоть что-нибудь. Их некомпетентность очевидна, они попросту боятся народа. Они явились к фараону, чтобы уговорить его отпустить нас. Нам понадобится девятое бедствие.

– Умолкни, Аарон.

Сколько раз я уже слышал эту фразу? Моисей, который позвал Аарона, чтобы тот говорил за него, постоянно приказывал ему хранить молчание.

Услышал ли бог спутника Моисея? Небывалое бедствие обрушилось на Египет: тьма. Это было не затмение и не полночь среди бела дня, а особое чудо: воздух сгустился, свет больше не проникал сквозь него, тьма сделалась осязаемой. Смертная тоска охватила Мемфис и весь Египет. Как заставить себя поверить, что солнце вернется? Начинался конец света.

Моисей и Аарон вновь бросились во дворец. Сгорбившись, обхватив подбородок ладонью, Сузер дрожал. Однако, заметив при свете факелов двух евреев, выпрямился, вновь обретя ожесточенность и боевитость.

– Убирайтесь со своими женами. Ваших детей я оставлю себе.

Моисей с Аароном отвергли это чудовищное предложение. И когда, через несколько дней вновь рассвело, они, в отличие от ликующих жителей, поняли, что потерпели окончательное поражение.

И тогда случилось худшее. Даже сейчас, когда я пишу это, меня бьет дрожь: скончались дети. Разумеется, при обширном населении Мемфиса дети умирали почти ежедневно, но на этот раз они погибали в большом количестве. Их настигла неизвестная эпидемия. Если она щадила тех младенцев, что кормились молоком матери, то убивала тех, кто был отнят от груди, то есть старших.

Избежали этого только еврейские дети. Аарон увидел в этом доказательство того, что бог Моисея правит; я же счел это действием предписанных мною мер: мы отстаивали и фильтровали воду, обмазывались лечебными составами, обеззараживали утварь, вдобавок мы с Мерет вмешивались всякий раз, как узнавали, что кто-нибудь плохо себя почувствовал. И все же объяснение непонятных явлений с помощью чуда всегда возьмет верх над рациональным: все твердили, что это пресловутый бог ополчился против Египта, раз он пощадил еврейских девочек и мальчиков.

На сей раз фараон покинул дворец и собственной персоной, в окружении стражи, прошествовал до входа в еврейский квартал. С поблекшими от бессонной ночи глазами он потребовал к себе Моисея и Аарона. Этот последний повел себя самоуверенно:

– Наш бог не случайно застал тебя врасплох. Ты не реагировал, посему после каждого удара он давал тебе возможность раскаяться: десять ударов и десять возможностей.

Усталым жестом Сузер прервал его и предложил им всем разойтись. А чтобы сохранить лицо, замаскировал уступку, издав высочайший указ.

В тот вечер в еврейском квартале пели и плясали: люди наконец праздновали исход из Египта.

Сузер дал рабам – евреям и тем, кто к ним присоединится, – срок два дня, чтобы убраться вон.

– Куда мы пойдем, Моисей?

Знал ли он? Было ли это ему неведомо? Не давая никаких разъяснений, он завоевывал авторитет. Так что он ответил:

– Поверьте и идите за мной.

Спустя два дня длинная колонна тронулась. Она состояла не из одних евреев, но и из всех тех, кто, выходя из Египта или иного места, мечтал о другой жизни, где они будут меньше подчиняться и до полного изнеможения гнуть спину.

Мы с Мерет сопровождали Моисея и Аарона в этом походе. Хотя нас удерживали воспоминания и наш домишко в тростниковых зарослях, не могло быть и речи о том, чтобы остаться в Мемфисе! Никогда прежде я не видел Моисея столь озабоченным: завоевав доверие множества людей, он считал себя ответственным за них; он, созерцатель, мудрец и мыслитель, неожиданно оказался вождем. Проявит ли он свойства царя? Легко ли перейдет от положения пастыря стад к статусу пастыря человеков?

– Куда мы идем, Моисей? – постоянно спрашивали его.

Он молчал.

Мы шли неделю. Встретив сторожевой пост или патруль, мы показывали папирус фараона, удостоверявший наше право на перемещение. Против своей воли Моисей позволял делать частые передышки, так как мало кто из нас был достаточно вынослив, чтобы ежедневно проходить большие расстояния.

– Куда мы идем? – в свою очередь спрашивал я его.

Вполголоса он вознаградил меня ответом:

– Туда, где есть облака.

Я в недоумении пожал плечами. Он мягко добавил:

– Я стремлюсь не к земле, а в небо. Выйти из Египта означает достигнуть синевы, где пасутся облака.

Однажды утром мы наконец добрались до пределов страны, к Чермному морю.

Моисей жаждал двигаться без передышки, но многие, утомившись переходом, едва волочили ноги. Так что вдобавок к вечернему привалу он разрешил дневную остановку.

Прохаживаясь среди путников, он понял, почему некоторым так тяжело: они были слишком нагружены. Кроме многочисленных привязанных к поясу котомок, они волокли сундуки. Моисей изучил их содержимое. То, что он там обнаружил, привело его в безудержный гнев: многие скитальцы воспользовались двумя днями подготовки, чтобы разграбить жилища богачей и выкрасть сокровища из храмов, и теперь волокли за собой добычу, богатства Египта, золото, драгоценные камни, лазурит, нефрит и слоновую кость.

Моисей взорвался: не только потому, что в его глазах ничто не оправдывало воровство, но и потому, что это нарушало его договор с фараоном.

– Заметив это, он сочтет, что я его предал.

Увы, развить свою мысль он не успел: Аарон что-то выкрикнул, указывая на юг. В нашем направлении двигалось непроницаемое облако стелющейся по земле пыли. В погоню за нами неслись солдаты в колесницах и бежали пехотинцы.

– Отряды Сузера идут отнять то, что вы украли! – негодующе крикнул Аарон виновным.

– Они не только заберут свое богатство, – прорычал Моисей. – Они перебьют всех нас. Всех. Без исключения. Ярость фараона не станет разбираться.

Раздались крики ужаса. Дети жались к родителям, а те стенали, прижав к лицу ладони.

Я подошел к Моисею.

– Есть ли какое-то спасение?

– Никакого. Сражаться мы не можем, мы не вооружены. Бежать бессмысленно, они нас настигнут. Мы загнаны в угол.

– Значит, здесь история заканчивается, Моисей?

– Здесь история заканчивается.

Взметнув к небу огромное облако пыли, появились наши преследователи.

Часть пятая. Выйти из Египта

Интермеццо

Ноам больше почти не выходил.

Благодаря менеджеру «Этернити Лабс» Грегу, у которого имелось множество друзей, готовых удружить ближнему за пачку долларов, Ноам арендовал склад, превращенный в лофт. Шумная система кондиционирования воздуха вела борьбу с перегретой солнцем железной крышей, мебель из липкой смолистой ивы привлекала мух, граффити, нанесенные из аэрозольного баллончика, изощрялись, стараясь придать грязноватым стенам художественный лоск; и все же это место подходило Ноаму, потому что окна со светопроницаемыми стеклами защищали от нескромных взглядов с улицы. Все заработанные в Дубае на своих месопотамских табличках деньги он оставил в залог; и теперь, чтобы впредь оплачивать аренду, принялся за изготовление поддельных древностей – он уже занимался этим в XIX веке, когда человечество стало дорожить своим прошлым. Сейчас он старательно выбивал на куске черного гранита иероглифы.

Ноам больше почти не выходил.

Последний визит в клинику Мафусаила пробудил его осмотрительность: он едва нос к носу не столкнулся с Дереком. Но прежде чем Дерек их заметил, они с Нурой резко развернулись и со всех ног бросились вон из здания, однако теперь они знали, что подобная встреча весьма возможна, потому что именно Дерек под именем Пирса Феникса финансирует «Этернити Лабс» и исследования, связанные с проблемой бессмертия. Оправившись от шока, Ноам принял решение, что он больше не появится в палате Бритты. А Нура заявила, что у нее аллергия на дезинфицирующие средства, которые используются в больницах. Так что теперь дочь посещал только Свен.

Ноам больше почти не выходил.

Бритта постепенно выздоравливала. Органы для пересадки взамен поврежденных восстанавливали in vitro, трансплантации следовали одна за другой. Согласно плану «Этернити Лабс» использовали известность девочки, чтобы продемонстрировать всей планете феноменальные возможности своих терапевтических методов. Социальные сети и средства массовой информации всего мира ежедневно транслировали эту медицинскую хронику, миллионы семей узнавали новости о той, кого, как родственницу, отныне называли просто по имени – лишь несколько газет, кичащихся своей солидностью, по-прежнему писали «Бритта Торенсен».

Ноам больше почти не выходил.

У него было впечатление, что за ним следят. Несколько пар глаз впивались ему в спину, едва он отваживался покинуть мастерскую, и это ощущение сохранялось, когда он находился в лофте. Он не был уверен – как измерить, что реально, а что фантазия? – но ощущение близости Дерека, почти прикосновения к нему, граничило с паранойей, он это осознавал. И все же один вопрос не давал ему покоя: мог ли Дерек что-то заподозрить в тот вечер в клинике? В таком случае он наверняка привлечет ищеек, чтобы собрать сведения. Время от времени Ноам резко распахивал одно из окон, уверенный, что таким образом ему удается спугнуть человека, спрятавшегося за деревом или мусорным баком. Безрезультатно. Или он себе навыдумывал, или его преследуют весьма ловкие ищейки.

Ноам больше почти не выходил.

Ему доставляли продукты и напитки, он высовывал нос наружу, только чтобы приобрести материалы, необходимые для изготовления своих подделок: камни, штихели, кальки и химикаты для искусственного патинирования. Только труд резчика мог отвлечь его от размышлений о Дереке, о семье, которую Нура создала со Свеном, и от того факта, что Нура смогла разродиться Бриттой, – сколько вызывающих тревогу загадок.

Ноам больше почти не выходил.

Время от времени Нура заскакивала к нему в лофт. Едва не столкнувшись с Дереком, она тоже постоянно была настороже; запертая в отеле, она жестоко тосковала и бесилась при мысли, что не может видеть выздоровление дочери. Ноам с Нурой подбадривали друг друга и уговаривали не появляться на людях – Дерек не должен их видеть. Впрочем, в случае необходимости, это уже не повредит восстановлению Бритты; даже если разъяренный Дерек решил бы прекратить лечение, организация «Этернити Лабс», которая слишком сильно стремится выставить напоказ свои достижения, никому не уступит свою курицу, несущую золотые яйца; вмешаются акционеры, а научные группы откажутся превратить свой триумф в фиаско. Но едва Бритта выкарабкается, Дерек снова примется, как обычно, преследовать Нуру. Что же касается Ноама… если Дерек узнает, что он все еще жив… Последствия такой вероятности и вообразить-то невозможно.

Ноам больше почти не выходил.

Сегодня Нура пришла к нему. Она скрыла свое узкое лицо под огромными солнечными очками в форме ромашек и нахлобучила дурацкую розовую панаму. Даже в этом маскарадном костюме она показалась Ноаму красивой. У него сжалось сердце. Они пили лимонад, который он только что приготовил.

– Я схожу с ума! – воскликнула Нура. – Я хочу увидеть свою дочь, приласкать ее, обнять. Завтра врачи выведут ее из искусственной комы, а меня даже не будет рядом, когда она откроет глаза!

– Нура, у тебя нет выбора.

– У Свена возникли сомнения относительно моей аллергии.

– Что за сомнения?

– Мне плевать. Сидение взаперти действует мне на нервы.

– Гуляй!

– Даже выйдя из отеля, я все равно остаюсь в Лос-Анджелесе. Со Свеном. Без дочери.

Ноам покусывал губы, ему было приятно узнать, что уединение в обществе мужа давит на Нуру. Догадавшись, что его это радует, она кивнула в сторону стоящего на полу куска гранита:

– Мастрячишь свои нелепые подделки?

– В моих подделках нет ничего нелепого, они прекрасно задуманы и долгие века всех дурачат. Между прочим, их выставляют многие музеи.

– Я просто удивляюсь, – в раздражении нетерпеливо уточнила Нура, – что ты, так любящий истину, мошенничаешь…

– Во-первых, я зарабатываю себе на жизнь. А во-вторых, не вижу ничего поддельного в своих работах.

– Ого, ну и наглость!

– Что такое подделка? Это когда про сработанную сегодня вещь утверждают, будто ее сделал ремесленник былых времен. Так вот я и есть ремесленник былых времен: хоть я и создаю предмет сегодня, но пришел-то я из прошлого и работаю так, как если бы работал тогда.

– И тебе не стыдно?

– Я горжусь. Я оказал науке неоценимые услуги.

– А, так ты все еще гордишься своим знаменитым камнем?

Она скривилась. Эта упрямая Нура три века спустя по-прежнему с презрением относится к тому, что Ноам считает своим шедевром. Уже в IV веке египтяне оказались не способны расшифровывать собственные иероглифы, потому что, закрыв языческие храмы, император Феодосий I предал забвению насчитывавшую три миллиона лет письменность и задушил песню, которая поднималась над Нильским оазисом, чтобы ввергнуть страну в молчание окружающих пустынь. Так христианство погубило цивилизацию фараонов. Когда в эпоху Возрождения возник интерес к Древнему Египту, надписи на монументах, колоннах, надгробиях и саркофагах сочли просто рисунками, и эта ошибка превратила Египет в оккультную фантазию, на основе которой развились самые причудливые эзотерические учения. Доведенный до крайности этими бредовыми сближениями, Ноам в конце XVIII века решил помочь исследователям проникнуть в тайну эры фараонов.

Он поселился недалеко от острова Элефантина, возле карьера, где добывали черный камень с розовыми прожилками. Там он скопировал на каменную глыбу декрет, изданный в Мемфисе фараоном Птолемеем V, – не слишком захватывающий текст, записанный на свитке, который он в свое время похитил. Наверху он высек тот же текст в иероглифическом письме, затем посредине воспроизвел демотическую запись, более поздний вариант, использующий силлабический алфавит. И после некоторых размышлений решился также сменить язык и из предосторожности добавил внизу перевод того же декрета на древнегреческий. Потом, чтобы придать стеле аутентичность, ударил по ней кувалдой и разбил на куски. И наконец, умудрился подбросить эти куски в шахту, где вели раскопки французские археологи. В 1799 году, в разгар египетского похода Наполеона Бонапарта, обломки стелы обнаружил один солдат, а поскольку рядом находилась крепость Розетта, портовый городок в дельте Нила, стелу назвали Розеттским камнем. Переданная англичанам, она привлекла внимание египтологов и в 1822 году позволила молодому гению, Жану-Франсуа Шампольону, который получил литографированную копию артефакта, расшифровать иероглифическое письмо. Ноам испытал прилив гордости, что дал толчок развитию знания: отныне его Розеттский камень выставлен в Лондоне, в Британском музее.

Нура погрязла в праздности. Подобное состояние не сулило ничего хорошего. Ноам опасался, как бы она в порыве, просто чтобы снова почувствовать, что живет, не совершила какую-нибудь нелепость, чреватую тяжелыми последствиями. Поэтому он согласовал с ней порядок действий, которого им предстояло придерживаться: они уклоняются от любых публичных мероприятий, а Свен на пресс-конференциях от имени родителей Бритты (sic!) выражает благодарность, фотографируется и отвечает на вопросы журналистов.

– Ему это нравится? – поинтересовался Ноам.

– Нисколько. Они с Бриттой похожи: кажется, что он вот-вот укусит микрофон и побьет репортеров. Разумеется, телевизионщики это обожают! Гнев придает ему силы, и любое интервью превращается в сенсацию.

Нахмурившись, Нура встала, нахлобучила панаму и надела свои огромные очки – взвинченность мешала ей радоваться чему бы то ни было, даже обществу Ноама. Тот проводил ее до порога и открыл дверь. В последний момент она прижалась к нему, привстала на цыпочки и поцеловала в губы. Ноам замер. Довольная произведенным впечатлением, она улыбнулась и, как всегда легкая, переступила порог.

Ноам побледнел. На этот раз он заметил: на противоположной стороне, в начале улочки, разделяющей два квартала, на страже стоял человек; тот отступил в темноту, но Ноам различил у него в руках фотоаппарат с телеобъективом.

Значит, это не бред, Ноам прав: Дерек установил за ним наблюдение.

* * *

Ноам больше не выходил.

Он не знал, что известно Дереку. Пребывает ли тот по-прежнему на стадии подозрений и предположений, или же разведка уже доставила ему доказательство того, что его сводный брат находится в Лос-Анджелесе? Ноам избегал всякого риска, он уже не делал ни шагу из дому и прятался за дверью, когда курьеры доставляли ему заказы. Убежденный в том, что Дерек сам может подослать к нему шпионов под видом доставщиков, он по телефону требовал, чтобы ему указывали точное время, когда служащий принесет покупки.

Ноам погрузился в свой труд. От работы штихелем горело запястье, от рукоятки молотка ладонь покрывалась мозолями, раздумья над иероглифами вызывали мигрень – и все же он предпочитал это: доводить себя до изнеможения, отупевать от усталости, но не оставлять зазора для бесконечных мыслей.

А правда, что он здесь делает? Ради чего торчит в Лос-Анджелесе?

Ответ один: Нура.

Но чего он ждал от Нуры? Что она наконец откроет ему, каким чудом родила? Что она откажется от этого чертовски самодовольного Свена? Что бросит все, чтобы вернуться к нему, Ноаму? Он корил себя за то, что не может принять решение, его жизнь упростилась бы, если бы он резко порвал с прошлым: прощай, Нура, прощай, Дерек, земля большая, она приютит его, так что ему не придется больше беспокоиться о них… Увы, бегство не освобождает от прошлого, география не отменяет историю. Ноама определяют его привязанности, мучительные отношения с этой женщиной и со своим сводным братом. Отношения? Цепи.

Когда у него больше не оставалось сил работать, он бросался на плетеный диванчик, который стонал в знак приветствия, и включал телевизор.

К своему огромному удивлению, Ноам обнаружил очень интересный канал, транслирующий передачи и фильмы, посвященные истории. Разумеется, он слегка посмеивался над риторикой этих документальных фильмов: многозначительная музыка, вторжение ударных, подчеркивающее вопросы комментатора, сумерки и стук закрывающихся бронзовых ворот, зори, сопровождающиеся звуками свирели на фоне скрипок, кадры ускоренного движения облаков и светил; еще он ненавидел, когда повествование дробится рекламными паузами, – и раздражался на нескончаемое переливание из пустого в порожнее, призванное заставить постоянно переключающего каналы телезрителя прилипнуть к экрану. Зато Ноам был в восторге от передач, посвященных прошлому, от которых у него создавалось впечатление, будто он листает семейный альбом. Не было эпохи или места, которые не вызывали бы у него воспоминаний; хотя он не любил, когда ему напоминали о некоторых событиях – эпидемиях чумы, гонениях, геноциде, – но тем не менее он частенько приходил в восхищение, когда какой-нибудь кадр восстанавливал для него полотно былого, наполняя его звуками, ароматами, трепетом, изумлением и даже ласками, всплывающими откуда-то издалека. Тогда он испытывал мимолетное ощущение, что не все потеряно.

Нынче он поранился, и у него потекла кровь: камень глубоко расцарапал кожу, а соскользнувший штихель задел большой палец левой руки. Продолжать работу не было никакой возможности. Он промыл порез и вытянулся на диванчике.

На экране появились титры фильма, посвященного десяти казням египетским. В течение нескольких минут Ноам колебался, не выключить ли ему телевизор, – он опасался, что испытает чересчур сильное волнение, что его сердце разорвется при упоминании Мерет или Моисея, однако одна картинка заинтриговала его – вид исторгающего лаву кратера. К чему бы это? Ноам никогда не замечал в Египте ни одного вулкана.

На экране сменяли друг друга эксперты; эпидемиолог и биолог высказывали свои соображения и гипотезы. По отношению к Библии они придерживались мнения, близкого его собственному: Библия повествует о реальных событиях, не говоря при этом ни слова истины. Ноам удовлетворенно вздохнул. Он ненавидел толкования минувших веков, абсолютное доверие или, наоборот, оголтелую критику: Библию воспринимали то как учебник истории, географии, физики или естественных наук, ни единой строки не подвергая сомнению, то как вымысел, лишенный какого бы то ни было основания, чистую религиозную пропаганду и бесполезное чтение. Отныне эрудиты и ученые из кожи вон лезли, чтобы доказать, что Библия по-своему описывает исторические события.

И вдруг, спустя три тысячи шестьсот лет, Ноаму стало ясно, что же произошло во времена Моисея.

На острове, расположенном напротив Египта в Средиземном море, в 1600 году до н. э. произошло колоссальное извержение, которое вызвало цунами. Вулкан Санторин выбросил многие тонны пепла и токсичных газов, а ветры отнесли все это к дельте Нила. Это извержение и повлекло за собой череду катастроф. Сперва в Ниле, забитом кислотными и железистыми отходами, распространились водоросли, и под воздействием этих растений воды покраснели, как это случалось и во время вулканических извержений в Америке. Рыбы передохли, а лягушки попытались бежать от жары и загрязнений, поднявшись на берег, где тоже околели и загнили. Их останки способствовали размножению москитов, которых египтяне спутали с вшами, а затем мух, называемых осенними жигалками, которые передали животным вирус, а именно «синий язык»[76], эту чуму рогатого скота. Поскольку каждая болезнь влечет за собой другую, особенно когда переносчиками служат насекомые, люди, в свою очередь, получили заражения кожи, например сап – бактериальное заболевание, вызывающее поражения кожных покровов. Седьмая казнь – град – не зависела от шести предыдущих, она стала следствием нового вулканического извержения (они происходят в нескольких фазах), которое изменило климат. После чего вступила в свои права естественная логика: после сильных дождей размножилась саранча; тьма наступила, потому что от застоявшегося пепла воздух стал плотнее, – отсюда знаменитая «густая тьма» в Библии. Что же до загадочной десятой казни, смерти детей, то она объясняется распространившейся в то время болезнью, связанной с заражением зерна микотоксинами, которая воздействовала в первую очередь на слабые организмы; отсюда детская смертность, выживали лишь младенцы, потреблявшие материнское, а значит, очищенное молоко, свободное от посторонних примесей. Отсюда библейское выражение, согласно которому погибель касалась «первенцев». Таким образом, легендарные «десять казней египетских» были связаны не с гневом Божиим, а с гигантским извержением, разрушившим Санторин.

Звонок в дверь вывел Ноама из ступора, в который погрузил его этот фильм. Он машинально поднялся с диванчика. Уже собираясь повернуть фиксатор замка, он вспомнил, что не ждет никакой доставки. Ноам замер. Может, Ноама хотят сфотографировать, чтобы удостоверить своему шефу его личность? Или захватить его?

Следующий звонок буквально порвал его барабанные перепонки. Ноам вздрогнул. Он бесшумно прижался к дверной створке и медленно приник к глазку.

Чтобы привыкнуть к деформированному линзой изображению, ему потребовалось несколько секунд. Первая хорошая новость: на лестничной площадке томится один человек. Ноам сосредоточился, чтобы лучше различить его черты. Вторая хорошая новость: это Свен.

Ноам с облегчением поднял предохранительную защелку, отступил в тень и крикнул:

– Входи, Свен, поскорее! Рад твоему неожиданному визиту.

Свен вошел и закрыл за собой дверь.

– Рад? Неужели? – ответил он.

И внезапно обрушил на Ноама удар кулака, от которого тот рухнул на пол.

Объяснения оказались долгими, нудными и совершенно непредвиденными.

Свен нанял детектива, чтобы получить сведения об отношениях Ноама и своей супруги. На первый взгляд все свидетельствовало об их вине: Ноам не открывает дверь никому, кроме Нуры, которая всегда является замаскированная, они надолго запираются вдвоем, а при расставании целуются. Недоступность квартиры со светопроницаемыми окнами наводит наблюдателя на мысль о том, что за этими стенами совершается супружеская измена.

С виду расслабленный и уверенный в себе, типичный эколог, бунтующий против существующих порядков, Свен оказался примитивным самцом, терзаемым ревностью. Напрасно Ноам возражал, Свен непрестанно твердил одно и то же:

– Почему ты больше не навещаешь Бритту? И не видишься со мной? Почему ты встречаешься только с моей женой? Зачем вы здесь запираетесь? И что вы такое друг другу рассказываете? Со мной она теперь не разговаривает. Ну так что?

Свен был так разъярен, что вновь и вновь пытался пустить в ход кулаки. Ноам защищался, уклонялся от ударов, сохранял спокойствие, возражал, урезонивал и оправдывался. Чтобы запутать Свена, ему пришлось солгать – истина принадлежит к области невыразимого, – и ему удалось успокоить мужа Нуры. Чтобы объяснить свое отсутствие в клинике, Ноам даже выдумал логичную причину: поскольку к Бритте приковано внимание всего мира, люди в конце концов задумаются, кто этот второй мужчина, что постоянно сопровождает ее родителей; так что Ноам решил исчезнуть, чтобы избежать каких бы то ни было расспросов об их странной троице.

– Иначе мне могли бы приписать связь с Нурой. – И с улыбкой прошептал: – Или с тобой.

Свен остолбенел. Ноама это позабавило.

– Твой детектив там, за дверью, не преминет отметить, что мы несколько часов провели вдвоем в квартире. Подозрительно, верно?

Свен согласился, что он, возможно, был не прав.

Ноам не отступался. Ради восстановления мира он предложил Свену пригласить Нуру, чтобы они втроем откровенно, как разумные взрослые люди, об этом поговорили. Свен отказывался, он, все больше и больше осознавая, что ошибся, – тем паче, что ему этого хочется, – страшился возмущенного или саркастического взгляда жены.

Он снизошел до извинений и поспешил к выходу: в семь часов вечера начинается банкет, который дает возглавляемый Пирсом Фениксом фонд «Этернити Лабс». Свен должен пойти туда, сообщить утешительные новости о состоянии Бритты, поблагодарить бригады медиков, а также меценатов. Он только заскочит в отель, чтобы надеть смокинг, и сразу помчится туда. Ноаму было известно о банкете, они с Нурой уже договорились следить за приемом, ведь в социальных сетях будут транслировать основные моменты.

В прихожей Свен принялся умолять Ноама не докладывать Нуре ни о том, что он нанял детектива, ни о том, что ударил Ноама. Тот дал клятву молчания: нет ничего лучше для примирения двоих мужчин, чем подобное соглашение.

Ноам растянулся на скрипучем диване. Он ликовал. Значит, за ним следил не Дерек! Он вновь обрел спокойствие и уверенность в своей анонимности. Быть может, с завтрашнего дня он начнет выходить из квартиры?

Взгляд Ноама блуждал по потолку, а сознание неутомимо перескакивало из одной эпохи в другую и постоянно возвращалось к наконец-то найденному объяснению казней египетских, к их естественным причинам. Это лишь усиливало его восхищение Моисеем, который, ни на миг не впадая в заблуждение, всякий раз, когда его брат объяснял события божественным промыслом, восклицал: «Умолкни, Аарон!»

В семь часов вечера Ноам открыл ноутбук. Они договорились обсудить с Нурой этот банкет, поэтому сейчас надо было посмотреть прямую трансляцию торжества.

Оркестр, позолота, сверкающие драгоценности, изысканные платья – праздник «Этернити Лабс» напоминал церемонию вручения «Оскара», таким ярким блеском и изысканными оборотами были расцвечены короткие речи, которые произносились перед хрустальным пюпитром. Дерек сидел среди других донаторов на украшенном цветами подиуме. И вот комментатор перешел к Бритте Торенсен. Прозвучал длинный слащаво-тошнотворный симфонический отрывок в исполнении шестидесяти скрипок.

Ноам заметил пару, которая внезапно появилась в глубине сцены. По мере того как камеры приближались, у него глаза лезли на лоб. Затянутая в узкое прямое платье женщина ослепительной красоты, широко улыбаясь, направлялась к столу Дерека.

Никакого сомнения: это была Нура под руку со Свеном.

1

Все завершилось так естественно, что никому даже в голову не пришло, что мы присутствуем при чуде.

Чтобы защитить глаза от солнечных лучей, я приложил руку козырьком ко лбу: перед нами Чермное море; позади нас – армия фараона.

Среди необозримых просторов мы оказались в тупике. У нас не было никакой возможности ни двигаться вперед, ни повернуть назад. Если бы мы уклонились вправо или влево, это тоже ничего бы не изменило, на этом берегу мы оставались загнанными в угол. Временный привал, позволивший бы оправиться от усталости, вскоре станет нашей могилой. Роковое стечение обстоятельств грозило нам смертью.

Поднялся ветер. Его мощное дыхание, стремительное и неистовое, хлестало лошадей, вздымало платья, туники и плащи, переворачивало вещи, разложенные на циновках, и вертело в воздухе наши котомки. Кое-кто, преодолевая приступ ужаса, бросался в погоню за своим скарбом.

В двух шагах от меня размышлял Моисей. Еще немного, и на нас обрушится армия фараона, которая уничтожит нас. Что делать: под яростными порывами ветра, который хлестал, свистел и завывал в ушах и в конце концов свел бы нас с ума, подавленно ожидать, когда нас всех перебьют, или все же решиться пошевелиться?

Моисей внимательно вглядывался в Чермное море[77]. Дувший вдоль его поверхности ветер, словно мчащаяся на всей скорости колесница, отбрасывал воды к берегам. По мере того как он бороздил поверхность, под взвихренными волнами мелькало морское дно. Моисей это заметил и сделал вывод, что это закрытый водоем.

– В путь!

– Куда, Моисей?

– Прямо вперед!

Безотлагательность ситуации и связанное с этим смятение не оставили нам времени на споры. Отважно ступив в доходившие ему до колена зеленоватые воды, Моисей доказал всем, что здесь можно пройти.

– Ничего не бойтесь. Неужто вы никогда не переходили вброд Нил после разливов? Здесь то же самое.

Успокоенные этим понятным сравнением, люди рискнули последовать за Моисеем.

Мы двигались, спотыкаясь, увязали на каждом шагу, но нас толкала вперед какая-то мощная энергия – энергия, которая представляла собой свою собственную цель, поскольку была лишена выхода. В любом случае армия фараона догонит нас. Мы бежали не для того, чтобы ускользнуть от нее, а чтобы предпринять хоть что-нибудь. Страх умереть мы заместили навязчивой мыслью как бы не поскользнуться, не упасть и не задержать остальных. Мы двигались по неопределенной тверди, наши ноги опирались на незнакомую и ненадежную поверхность, то песчаную, то галечную, то каменистую, то гладкую или острую; тут мягкую, а там твердую. Травы, водоросли, рыбы и даже змеи мимолетно касались наших щиколоток. Мы стискивали зубы, выравнивали дыхание и напрягали мышцы, сражаясь против стихий, воздуха, воды и земли, опасность которых предпочли угрозам убийц.

Какое же удивление охватило нас, когда после четырех часов вынужденной прогулки мы наконец достигли берега и ветер резко прекратился. От тишины, почти такой же оглушительной, как громыхание, мы оцепенели. Обернувшись, Моисей первым обратил внимание на странность произошедшего. Его глаза и рот округлились, все его лицо выражало изумление.

Утихшие волны возвращались на свое место. Освободившееся от обратной силы ветра Чермное море возвращало себе свой облик. Его поверхность снова стала ровной и маслянистой, и ничто не наводило на мысль о небольшой его глубине[78].

Подобно Моисею, я не осмеливался сформулировать надежду, которая, впрочем, росла в моем сердце: сможет ли это безмятежное море остановить армию фараона? Если да, то наше безрассудное бегство приведет нас к спасению.

Последующие события подтвердили наши чаяния. Отряды Сузера подоспели к Чермному морю в тот самый момент, когда ветер успокоился. Пехотинцы вошли в воду, чтобы проверить дно, чего не рискнули сделать кони, впряженные в колесницы: они отказались даже замочить копыта, и перед армией фараона с ее тяжелым вооружением и несоответствующим оснащением[79] возникло непредвиденное препятствие. Потерпев поражение, она отступила.

А Аарону большего и не требовалось! Он незамедлительно обратил этот эпизод в героический поступок, когда Моисей, призвав на помощь бога, в последний момент получил его помощь. Моисей грянул посохом оземь, и чудо свершилось: море расступилось, образовав для евреев проход между стенами воды, ставшими вокруг них в почетный караул.

– Умолкни, Аарон.

Но Аарона уже невозможно было сдержать, тем более что его вдохновляли чаяния людей. Они обращали свои взоры на него, а не на молчуна Моисея. Они переживали столь необычный опыт, что их требовалось обнадежить, придав смысл всякому явлению: нет, не безрассудно они поступили, когда вышли из Египта; нет, они не потеряны и не одиноки – они в согласии с высшим богом, который избрал их; так что их, обреченных из Мемфиса, ведет бог и его пророк Моисей. Затем Аарон, одаренный вдохновением, столь же пылким, как его глагол, поведал своим спутникам, что, когда войско фараоново шло вброд, воды сомкнулись над ним. Божественная кара привела к гекатомбе. Бог любит евреев и ненавидит Египет.

– Умолкни, Аарон[80].

* * *

Мы блуждали.

Мерет очень скоро привыкла к нашим скитаниям. В отличие от наших спутников, египтян и египтянок, она радовалась этой лишенной постоянства неприхотливой жизни в коммуне, где непрестанно оказывалась полезной. Странствия сблизили нас еще больше, если только это возможно, а счастье ежевечерне, прежде чем уснуть, сплетаться телами на импровизированном ложе было для нас высшей наградой за изнурительный день.

Постоянные перемещения, а также теснота стоянок заставили нас сломать любовную рутину. Лишенные своего окруженного тростниковыми зарослями домишки, мы были вынуждены искать для своих объятий другое время и другие места, и это еще больше возбуждало нашу страсть. Мое воображение пребывало в состоянии эрекции. Я, с зудящими от жара руками, напряженным стоящим членом и пересохшим горлом, словно подросток, метался среди скал, рощиц, лесов, ручейков и пещер, изнемогая от нетерпения отыскать для нас укромный уголок, крикнуть: «Мерет!» – и увидеть, как она появляется с сияющими глазами. Мы, привыкшие к продолжительным чувственным утехам, открыли для себя краткое сладострастие, то, что длится всего несколько мгновений, словно искра или вспышка, похожий на ожог спазм, который из-за ограничения времени только выигрывает в интенсивности. Эти фантазии опровергали то, что говорили о женщинах, об их знаменитой стойкости, об их плавном восхождении к наслаждению, их потребности в постепенности, в остановках и повторах. В наших дерзких эскападах Мерет иногда кончала в момент моего проникновения, просто от одного лишь прикосновения моего пальца. Она по-прежнему торжествовала надо мной, потому что все так же ошеломляла: ничто не ограничивало ее дерзости, за невероятным следовало опасное. Она выбирала для нас местечко за рощицей, в укромном уголке, где в любой момент мог появиться посторонний; когда мы находились в нашем лагере, ночью, под одеялом, почти неподвижные среди спящих, единственные бодрствующие, сосредоточенные на самых незначительных ощущениях одного в другом, она заставляла меня брать ее медленно, молча, долго; а потом, когда подступало прерывистое дыхание, требовала, чтобы мой рот запечатывал ее губы, и я вбирал в себя ее крик. Боязнь непристойности, нарушения запретов подстегивала наше желание и делала наши объятия необузданными.

Порой я догадывался, что возраст доставляет ей страдания. Она морщилась, замечая его признаки, и, подобно своему брату Пакену, умоляла дать ей мазь, которая вернула бы эластичность ее коже, кремы, которые выровняли бы морщины, и масла, которые вернули бы ей блеск красоты.

– Какой ты меня видишь, Ноам? Теперешней или прежней?

– Я вижу тебя такой, какая ты есть: ясным солнышком.

На какое-то время мои признания успокаивали Мерет, но затем ее вновь начинали одолевать сомнения. Я подозревал, что страсть, которую она вкладывает в занятия любовью, частично выражает ее тревогу о том, что годы дают себя знать.

– Ты считаешь меня красивой?

– Я считаю тебя красивой, Мерет.

– Как прежде?

– Как теперь. Ты прекрасна в любом возрасте.

Я говорил искренне. В малейших изменениях, которые затрагивали ее тело, я видел не поражение, но вариации ее самой. Кожа Мерет сделалась менее упругой, зато более податливой, менее свежей, но более шелковистой; ее лицо стало не таким гладким, зато более выразительным, походка – менее бодрой, зато более величественной, а мышцы теперь были не так заметны, зато более гармоничны.

– Правда? Ты не смотришь на меня сквозь свои воспоминания?

– Клянусь, что нет.

И в дни, последовавшие за моей клятвой, Мерет обнаруживала беззаботное изящество – красоту движений молодой женщины, которой больше не было.

А вот Моисей все мрачнел.

Поначалу уверенный, что был услышан и понят, теперь он осознавал, что этот поход начался по недоразумению. Путаница частично пошла от Аарона, трактовавшего превратности их судьбы как божественную комедию, в которой бог сердился на своих приверженцев, попеременно насылая на них страх, голод и жажду, а затем спасал свой народ, наделяя источниками, зерном, откормленной птицей и свежей трепещущей рыбой. Объясняя всякое событие божественным присутствием, молочный брат Моисея ставил на первое место бога, который невидим, возможно, именно потому, что его не видели – поразительный знак в привыкшем к статуям и образам обществе. Путаница происходила также из-за сознания рабов, которые искали место, чтобы обосноваться. Они мечтали построить новый Мемфис, без недостатков старого, некий улучшенный Египет, где каждый нашел бы для себя лучшее применение.

Увы – и я это ощущал, – у Моисея подобных планов и в мыслях не было. Он был не основателем городов – он их ненавидел, – а основоположником учения. Исход из Египта состоял для него в ином восприятии жизни. Отныне я лучше понимал туманный смысл фразы, которую он шепнул мне на ухо: «Я стремлюсь не к земле, а в небо. Выйти из Египта означает достигнуть синевы, где пасутся облака». Больше, чем к обустройству, он призывал к духовному обращению. Он желал, чтобы каждый научился погружаться внутрь себя, чтобы общаться с Богом живым, тем, который вдохновляет. Это суровое самоотречение, которого он от нас требовал, казалось столь странным, столь необычным и крамольным, что большинство людей его не понимали. Помимо того что подобное стремление не терзало их, искания наших спутников носили скорее материальный характер, нежели духовный; они привыкли к простейшим религиозным практикам – падать ниц перед идолами, приносить жрецам дары – и к затверженным молитвам. Мало кто из них проявлял готовность вдруг в корне изменить свои ритуалы, а еще меньше – воспринимать свое прошлое верующего как полнейшее заблуждение. Человек соглашается исправиться до известной степени, однако отвергает мысль, что обманывался во всем. Рабы бежали от порабощения, а не от египетского религиозного культа.

В этом и заключалось недоразумение: Моисей предлагал путешествие внутрь себя, а не к какой-то неопределенной территории. Стать лучше, справедливее и прозорливее, а не перебраться куда-то со своим семейством. Землей обетованной был горизонт.

Там не менее Моисей не заявлял об этом в лоб. Будучи наставником и сохраняя веру в способность человеческого совершенствования, он пытался постепенно внушить народу свои мысли.

– Послания твоего бога лишены ясности, – порой упрекал его я.

– Бог не предполагал быть ясным, – возражал он.

– Он очень ошибается.

– Он прав. Иначе какое место нам останется? Что нам придется прояснять или выбирать? Таким образом он склоняет наш разум и наши чувства к ответственности. Непонятность Бога свидетельствует о его уважении к людям.

Моисей больше поражал меня, нежели убеждал. Разумеется, он слишком поздно появился в моей жизни… Я родился на берегу озера, где во всем – в реке, деревьях, цветах, животных, коре и травинках – таился дух или демон. Хотя мне и пришлось испытать трудности, чтобы приспособиться к божествам Месопотамии, а потом Египта, они все же не так сильно сбили меня с толку, как бог Моисея, поскольку эти божества были конкретными, соединявшими в себе животное и человека, материю и разум, ощутимое и невидимое. Они не пересекались с миром и не отдалялись от него.

С каждым месяцем, по мере наших перемещений, наше разношерстное сборище демонстрировало все большую разобщенность. И так не слишком однородное поначалу, оно постоянно расслаивалось, разногласия множились. В полнейшем одиночестве Моисей проводил мистические разыскания. Поневоле произведенный в сан первосвященника Аарон организовывал существование большинства, трактуя по своему усмотрению малейшее высказывание пророка. Отныне, полагая наше бегство гибельным, постоянно растущая толпа рабов напрямик выступала за возвращение в Египет. Отряд, который боролся за то, чтобы завоевать Землю обетованную, возглавил несогласный с таким мнением молодой здоровяк по имени Иешуа. У этого парня и в мыслях не было противоречить Моисею, так он восторгался им; он не присваивал себе никакого титула, просто занял свободное место. На самом деле мы сталкивались с враждебностью некоторых оседлых народов, например идумеев, и даже кочевников, таких как амаликитяне. Трения усиливались. Под напором Иешуа мы вооружились, а самые крепкие обучились ведению боя. Сам же Иешуа зарекомендовал себя как бесстрашный военачальник.

Вследствие многочисленных поражений и нескольких незначительных побед разногласия в конце концов истощили нас. К дрязгам, связанным с необходимостью найти место, чтобы разбить лагерь и накормить наши стада, прибавились постоянные внутренние неурядицы. Разногласия еще усилились, когда Моисей решил ненадолго удалиться на гору.

Сепфора, давно знавшая его, понимала, что ее супругу необходимо это уединение. А вот отдельные группы плохо восприняли его уход, усмотрев в этом кто бесцеремонность, кто холодность, кто отказ, а кто и предательство. Едва Моисей, с флягами на спине, котомками с провизией и кошечкой Тии II на плече, ступил на песчаную тропку, я почувствовал, что нам грозит худшее.

И верно, рабы разгорячились. Две группировки – те, кто хотел незамедлительно повернуть назад, и те, кто хотел продолжать путь, но только без этого невнятного, сокрытого и требовательного бога Моисея, которого они совсем не понимали, – ополчились одна на другую. Я опасался, как бы они не перешли в рукопашную, однако, к моему удивлению, недавние враги объединились и пришли к согласию почитать Аписа, бога плодородия, символ сексуальной мощи и физической силы. В отличие от других богов, в Египте Апис был живым богом. Каждый житель Мемфиса неизбежно встречался с ним, потому что бог жил в священном стойле храма Птаха. Многие поколения жрецов легко распознавали его: бык был черного окраса, с белым пятном в форме перевернутой дельты на лбу и силуэтом распростершего крылья грифа внизу спины, а также имел хвост с двумя кисточками и метку в виде жука-скарабея под языком. После смерти каждого такого быка ему устраивали грандиозные похороны, после чего принимались повсюду искать другого быка, становившегося новым воплощением Аписа. Обнаружив такового, ему строили обращенное в сторону восходящего солнца временное стойло, щедро откармливали, пока он рос, а затем приводили в Мемфис. У каждого из наших спутников Апис был связан со сладкими воспоминаниями: это и приветственные возгласы на берегах Нила, и забрасывание цветами священной лодки при ее появлении с новым быком, и постоянные празднества, и церемонии Нового года[81], и процессии желающих родить женщин. Тогда наши самые умелые ремесленники выточили из дерева и установили гигантскую статую тельца, выкрашенную желтой краской, чтобы напомнить о нетленном золоте, присущем богу. Какой смысл возвращаться в Египет – он здесь, с нами, в самом центре нашего лагеря.

Это возвращение к некогда отринутой цивилизации освободило давно упрятанные поглубже сокровенные страсти. Народ с радостью позабыл о строгом соблюдении правил, предписанных Моисеем, об умеренности, которой требовала предусмотрительность.

Пляски чередовались с пирами. Даже Аарон, который поначалу колебался, одобрил возвращение этих ритуалов. Обычно он предпочитал нравиться молочному брату, а не его народу, однако такая дилемма исчезла в связи с отсутствием Моисея. А вот Иешуа, будучи человеком военным, серьезно тревожился. Его отряды расслабились. Если на них нападет неприятель, отбить удар не удастся.

Моисей все не возвращался. Ситуация с каждым днем становилась хуже. Мы втроем, Иешуа, Мерет и я, стали поджидать его у подножия горы, а затем, поскольку он все еще медлил, решились подняться за ним на вершину.

Когда мы взобрались на третий уступ, он появился с уютно свернувшейся у него на плече Тии II. Моисей лучился. Борода и волосы ореолом обрамляли его сияющее лицо. Пост так сильно истощил его, что черты стали еще резче, а взгляд – еще проницательней. Несмотря на проведенные в уединении сорок дней, Моисей выглядел легким, гибким, приветливым, любящим и словно проникнутым каким-то безграничным горением. Не скрывая радости от встречи с нами, он обнял нас, а затем с озабоченным видом исчез и воротился, гордо потрясая каким-то папирусом.

– Бог говорил со мной. Наши беседы были долгими, некоторые его послания оказались трудны для толкования, но в конце концов все прояснилось.

Я едва удержался, чтобы не задать обжигающего мне язык вопроса: «Это почему же? Бог что, тоже заикается?» Однако волнение Моисея настолько растрогало меня, что я предпочел не насмехаться.

– Он продиктовал мне десять заповедей, – продолжал он. – Сейчас я передам их вам.

– Нам?

– Сейчас вам, а потом остальным. И последующим поколениям до скончания веков.

Я никогда не был приверженцем выспренности и заносчивости, а потому почувствовал раздражение. Как мог я тогда, сразу, представить, насколько Моисей был прав? На это потребовались многие века – и этим расстоянием я теперь пользуюсь.

И Моисей подробно изложил нам заповеди, которые внушил ему его Бог: первая учила нас, что Бог един и почитать следует только его; вторая требовала не использовать никакого образа животного, чтобы поклоняться ему; третья – не произносить имя Бога всуе; четвертая – отдыхать на седьмой день после шести дней трудов; пятая – почитать своих родителей; шестая – не убивать; седьмая – не прелюбодействовать; восьмая – не красть; девятая – не лгать и не лжесвидетельствовать; и, наконец, десятая – не желать чужого имущества.

Благодаря этим заповедям Моисей надеялся примирить враждующие стороны и объединить раздираемых разногласиями. Он запинался и бормотал гораздо меньше обычного, так что нам было несложно следовать за ним по лабиринту его мыслей. Тии II улеглась на колени к Мерет, которая сунула ей хлебных крошек; кошечка не выглядела сколько-нибудь взволнованной – наверняка потому, что вместе с Моисеем принимала участие в обдумывании законов. Зато мы трое ощущали смешанное с облегчением восхищение этим исполненным спокойной, хоть и ревностной властью отшельником.

Я взглянул на поблекший и помятый папирус в его длинных костлявых руках:

– То, о чем ты сейчас возвещаешь, Моисей, достойно большего, нежели папирус. Запишем это в другом месте.

– Да, в умах.

– Сперва на камне. На чем-то нетленном.

– В умах, Ноам! Мне плевать на то, что не умирает, меня интересует лишь то, что живо. Туда и должны вписываться законы.

– И все же Ноам прав, – возразил Иешуа. – Давайте высечем на чем-нибудь эти драгоценные слова.

Что и было сделано на следующей неделе. Однако это не помешало Аарону впоследствии утверждать, что Моисей спустился с горы, неся тяжелые скрижали[82].

Мы медленно брели в сторону лагеря, избегая рассказов о разгоревшемся в отсутствие Моисея мятеже, поскольку рядом с этим человеком, обладающим стойкими нравственными позициями, поворот, который приняли события, пока он был на горе, казался нам столь же постыдным, сколь и нелепым. И правильно сделали: обнаружив посреди шатров золотого тельца, Моисей впал в такую ярость, что тотчас схватил молот, сокрушил идола и впервые со своих восьми лет заговорил абсолютно внятно, чтобы отчитать толпу идолопоклонников и навести страх на всех, кто за сорок дней его отсутствия успел о нем забыть.

Аарон, который уже снова оказался подле брата, разумеется, не упустил возможности объяснить временное исчезновение его косноязычия очередным знаком того, что он избран богом. Уже назавтра их неустойчивый союз: Моисей и Аарон, заика и его глашатай, косноязычный пророк и сопровождающий этого толкователя толкователь – был восстановлен.

* * *

Шли годы.

Наши скитания все продолжались, а мы менялись.

Теперь уже никто не помышлял о возвращении в Египет. Время от времени, благодаря проходившим мимо нас караванам, мы получали известия из Мемфиса или Фив; так мы узнавали о голоде, несправедливостях, столкновениях и бедствиях, которые затем всласть преувеличивали, чтобы разорвать последние узы, связывавшие нас с прошлым.

Моисей придавал все больше значения роли Аарона. Поскольку наше странствование все сильнее смахивало на блуждания, Аарон без устали поднимал наш дух, приукрашивая наше путешествие:

– Неужели вы думаете, бог наслал на Египет кровавые воды, лягушек, паразитов, насекомых, мор скота, язвы, град, саранчу, тьму и избиение первенцев, чтобы нынче в довершение истребить вас? Неужели вы думаете, он просто так заставил море расступиться перед вами? Вчерашние чудеса сулят вам чудеса завтрашние. Доверьтесь его силе, она спасет вас.

Осознавая, что управляет толпой, которая поклоняется зримым образам, Моисей рассудил, что культ с трудом обходится без представлений, поэтому разрешал своему молочному брату плести его выдумки. Истории были лучшим строительным раствором для народов; без разделенного вымысла нет сплоченного коллектива. Все реже слышал я его всегдашнее «Умолкни, Аарон».

Моисей также позволил Иешуа взять в свои руки командование войском. Этого тоже требовала необходимость. Частые территориальные конфликты заставляли нас защищаться, а порой и нападать. Иешуа превратил нас в грозных воинов.

Мерет теперь тоже вела себя не как прежде. Стоило мне отлучиться от нее куда-то, она мгновенно впадала в состояние уныния и изнеможения и обретала жизненные силы, едва я к ней возвращался. Она словно бы раздвоилась на Мерет-без-меня и Мерет-со-мной. Первая становилась ниже ростом, горбилась, ее лицо приобретало удрученное выражение, кожа обвисала, а суставы утрачивали подвижность. Возвращаясь из похода, я неоднократно заставал Мерет врасплох: это была сидящая на камне старуха, осунувшаяся и угрюмая, которая не имела ничего общего с женщиной, которую я так любил. При моем приближении она поворачивалась ко мне и появлялась другая Мерет, жизнерадостная, легкая, с лучащимся счастьем лицом. Вдали от моих глаз она увядала, под моим взглядом расцветала.

Годы доставляли ей все больше мучений. Она особенно страдала из-за своего возраста потому, что я по-прежнему был неподвластен времени и выглядел все на те же свои вечные двадцать пять. Поразительная продолжительность моей молодости вызывала у нее и восторг, и отчаяние: она восхищалась, видя меня таким же, как в первый день, прижимаясь к моему столь же крепкому, как прежде, телу, лаская мою безупречную здоровую кожу и сжимая мои твердые мускулы; но стоило Мерет сравнить себя со мной, как ею овладевала тоска. Из-за того, что я не старел, ей казалось, что она увядает чересчур быстро; и вместо того, чтобы сердиться за это на меня, упрекала себя и даже теряла самоуважение. Даже когда я, как только мы оказывались вдвоем, доказывал ей свою страсть, та Мерет, что одиноко дряхлела в тени, поджидала своего часа, чтобы устроиться попрочнее, то есть сделаться еще более подавленной.

Как-то однажды, при виде обнимающейся пары, Мерет резко вырвала свою руку из моей.

– Что случилось? – удивился я.

– Ты их видел? А нас ты видел? Неужели ты не замечаешь, как мы заблуждаемся?

– Нет.

– Что они думают, когда видят нас?

– Мерет, мне плевать на то, что они думают! Меня интересует только то, что думаем мы с тобой.

– Мы больше не подходим друг другу!

– Я так не думаю, и меня огорчило бы, если бы ты так считала.

Мерет в слезах бросилась ко мне, обняла и стала умолять, чтобы я простил ее, одновременно успокоенная и отчаявшаяся, но все не перестававшая плакать.

Что тут сказать? Что предпринять? В битве со временем не побеждает ни один человек, а любовь благоденствует лишь среди заранее побежденных. Связь, которая длится, предполагает любовников, стареющих синхронно. А вот ситуация, которую навязывала нам судьба, становилась все более невыносимой; мое положение бессмертного, даже не будучи никогда сформулированным, создавало помехи существованию нашей пары. Должен признаться, я и сам все чаще осознавал, что встречаюсь с пожилой женщиной, но стоило ей улыбнуться мне, взглянуть на меня или заговорить, и тотчас возникала прежняя Мерет, Мерет, неподвластная годам.

Что мы любим, когда любим? Разумеется, тело, но также душу, характер, взгляд, порыв. Свет Мерет, мощный, щедрый и неприкосновенный, жил в этой постепенно разрушающейся плоти.

Любят ли без желания? Мое желание не иссякало, но теперь оно подпитывалось другим. Его порождало скорее не зрение, а сознание. В прежние времена один только изгиб ее бедер, линия ее плеча или напряжение лобка заставляли мой член встрепенуться и встать, и я, задыхаясь, набрасывался на нее. Теперь же мое желание рождалось от беспредельного счастья, которое я испытывал, держа в своих объятиях ту, которую люблю; оно проистекало от нежности, оно воздавало ей хвалу, и в этом было больше от влюбленного, чем от животного.

Угасал и Моисей. Его вера становилась глубже, мудрость тоже, и это отдаляло пророка от современников, которые все меньше и меньше понимали его. Пути от него к ним вели к недоразумениям. Иешуа же производил впечатление решительного военачальника, который вскоре завоюет Землю обетованную – увы, обетованной эта земля была лишь символически. Другие пытались провести общую линию от евреев – но Моисей вывел из Египта разношерстное и пестрое население и сам был женат на чернокожей женщине, которая родила ему двоих сыновей-метисов. В обоих этих стремлениях – сделаться хозяином земли и создать себе потомство – Моисей обнаруживал то, что ненавидел: кровь. Кровь, которую мы проливали из сражения в сражение. Кровь, которая текла в венах[83]. По его мнению, «еврей» означает того, кто приближается к Богу. Бог был богом всех, а не одного какого-то колена или территории.

Несмотря на выражения, в которые Аарон облекал свои пророчества, он признавал свой провал – провал не своей идеи, но передачи оной. Он по воле случая сделался законодателем народа, не имеющего земли; в его понимании, у их авантюры нет никакого завершения, исходу никогда не будет конца, даже если этого хотят все. Он подметил, что десять заповедей, которые Моисей принес с горы, обманывают умы, алчущие простоты, не утоляют их жажды очевидного. «Не убий». А если война? «Шесть дней работай, на седьмой отдыхай». А если работа не терпит остановки? «Не укради». А как тогда прокормиться? Моисей непрестанно предписывал им расшифровывать эти заповеди. Бог указывал направление, человек следовал ему или нет; божественные приказания призывали не к послушанию, а к размышлению. А значит, надо привести в равновесие правосудие и милосердие, закон и его применение. Если бы заповеди исполнялись буквально, правосудие раздавило бы людей; если бы люди стали искать защиты в милосердии, преступления уничтожили бы общество. Бог воздействовал на наше сознание, но не подменял его собой.

Увы, сложным размышлениям люди предпочли простые решения. После обнародования заповедей среди нас наметились две группировки: с одной стороны – непримиримые консерваторы, с другой – безучастные.

Я, знавший, что Моисей никуда не идет, спрашивал себя, не слишком ли далеко он зашел.

Разве бог может не иметь места? В моей анимистической юности, да и потом, в Месопотамии и Египте, боги обитали на какой-то территории. Бог без своего места, столь же бесполезный, сколь и невообразимый, был непостижим. Разумеется, Моисей утверждал, что его бог находится в большей степени повсюду, а не нигде, но мне это казалось глумлением над моим пониманием. А когда он еще добавлял, что этот бог стоит всех, то выражал мнение, противоречащее изначальной функции богов: создавать общность. Так что, выходит, его бог разрушал общности, вместо того чтобы составлять их.

Моисей переходил черту: он отрывался от чувственного опыта. Я не поддерживал его в подобном одухотворении бога. Хотя в определенных случаях я и соглашался с его монотеизмом[84] – наличием царя богов, который якобы оттеснил уйму мелких богов, – мне не удавалось представить себе бога, который не принадлежал бы космосу. Мысль Моисея возносилась слишком высоко над землей и над небом. Как представить себе нечто, что пребывает вне всего? Я испытывал необходимость смотреть на мир открытыми глазами. Мне никогда не избавиться от предметов, животных, ветров и камней! Или моя религия полагается на природу, или она исчезнет.

Требовательность Моисея поражала меня. Обычно статуи и изображения подавляли богов, а он ставил бога превыше всякого воспроизведения. Можно ли представить себе бога, лишенного образа?

– Верят не воображением, – огорошил он меня однажды.

Я же, напротив, верил, лишь стимулируя свое воображение. Так научил меня Тибор, а позже я укрепился в этом: фантазия соединяет нас с содержимым существ и предметов, позволяет ухватить то, что от нас ускользает. Я не осмеливался признаться Моисею, что ни за что не выжил бы, если бы не вера в чудесное, без содействия тайны, а также радости соприкосновения и встреч с множеством разных сил. И с каждой сменой времени года я все больше задумывался об обоснованности нашего исхода из Египта. Теперь, покинув его, я осознавал, как страстно люблю это состоящее из двух областей царство, которое так поносит Моисей.

Египет был оксюмороном. Он непрестанно смешивал то, что впоследствии сочтут противоречивым. Он не исключал – он соединял. Рождение и смерть взаимно дополняли друг друга, поскольку Ра, солнце, умирал каждый вечер на западе, чтобы каждое утро возродиться на востоке. Жизнь и смерть пребывали в согласии, ибо живущий готовился к смерти, а умерший продолжал существование живого. Конечное и бесконечное соседствовали, ибо мы находились в закрытом мире, сосредоточенном вдоль берегов Нила, но окруженном бескрайними пустынями. Города и деревни не только не соперничали, но, наоборот, объединялись под единой защитой реки. Животное и человек не сторонились друг друга, а сливались в изображениях – тело льва с головой человека, тело человека с головой шакала. В некоторых сплавлялись воедино женское и мужское – и прежде всего в Ниле, кормящем, как самка, и отважном, как самец. Материя и дух сочетались в каменных храмах, высеченных из гранита идолах и возлежащих на песке сфинксах. Даже добро и зло не отвергали одно другое, ибо требовалось напряжение обоих, истребляющий Сет был необходим Осирису созидающему. Свет призывал тень, пустыню, оазис. Дни этой обширной страны текли в лучах парадокса, под темным солнцем, которое своим огнем освещало тайну.

Влюбленная в гармонию страна вела себя как сваха. Египет придумывал змей с головами быков и львов с крокодильими хвостами, а также ястребов, в которых проглядывали человеческие очертания. Подобная гибридность высвобождала воображение и учреждала его верховную власть.

Покидая Египет, Моисей мечтал постичь сущность воображения: символ. Вот в чем главнейший оксюморон, тот, что скрепляет зримое с незримым, образ и смысл. Статуя Птаха не только содержала минерал, она отсылала к богу. Внешнее проявляло внутреннее. Всякая вещь выражала другую. В этом символическом, следовательно, неясном мире все выступало через край, ширилось и соединялось. Ничто не представляло собой то, что оно есть, все всегда было больше того, что оно есть. Все было знак, все было иероглиф.

Мне недоставало этого буйства сущности и смысла. В глубине души я стремился вернуться в Египет, в эту страну, которая всем была обязана воде и поклонялась солнцу. А вот суровая пустыня монотеизма приводила меня в оцепенение.

Удалось ли Моисею полностью оторваться от своей родины? Его слова убеждали в этом, зато поведение доказывало, что в одном он остался египтянином: он никогда не расставался с кошкой Тии. Они и жили, и размышляли вместе. Точно так же, как подумал бы любой житель Мемфиса, Моисей был уверен, что этот зверек из семейства кошачьих с дивными невозмутимыми и светящимися глазами входит в контакт с божественным. Кстати, ведь брал же он ее с собой, когда на сорок дней уединился на вершине горы. Он никогда не упоминал о ней и официально не включил ее в свое учение, и все же их повседневная жизнь была взаимопроникновением.

Возможно ли когда-нибудь совершенно выйти из Египта?..

* * *

За Тии II последовала Тии III, а Моисей был при смерти.

Он умирал от старости, под присмотром еще более пожилой Мерет, которая теперь не отходила от него. На ее присутствии настаивали Сепфора и сыновья Моисея, Гирсам и Элиезер, потому что под конец жизни, посвященной другим, Мерет умела в любой момент успокоить жестом, приободрить словом или утешить взглядом. А я, видя, как она склоняется над Моисеем, всякий раз представлял ее в прибрежных зарослях тростника, нагнувшейся над ивовой корзинкой: она могла бы быть его матерью и на протяжении десятилетий, возможно, по-своему ею была… Окончательно одряхлевшая и тоже готовая уйти, Мерет все еще ошеломляла меня. Хрупкая, слабая, страдающая от ревматических болей, она мало ела, плохо переваривала пищу и теряла зрение, но думала только об окружающих и полагала, что малейшее страдание другого человека важнее ее собственного. Осознавая, что дни нашей совместной жизни сочтены, я теперь любил Мерет отчаянной и неспокойной любовью, и на глаза мои набегали слезы от осознания того, что к этому чувству примешивается сострадание. Разумеется, я скрывал свою жалость, которая унизила бы ее; а если она подмечала мое состояние, то оправданием мне служила агония Моисея.

Прикованный к постели Моисей уже не покидал своего шатра в центре нашего лагеря, разбитого на горе Нево. Вдали, между деревьями, склонявшимися к берегам, виднелись прозрачные воды реки Иордан. Уверенные, что наконец отыскали Землю обетованную, Иешуа и его люди вели, как им казалось, последние бои, чтобы завладеть ею. Иешуа, столь же сентиментальный, сколь и мускулистый, не мог стерпеть, чтобы его герой не дожил до завершения исхода.

– Чтобы Моисей умер в изгнании, чтобы Моисей умер на чужой земле? Об этом не может быть и речи!

Он умолял нас с Мерет помочь Моисею выстоять: не может Моисей испустить дух прежде, чем мы достигнем Ханаана.

Увы, от старости не исцеляют. У нас не осталось средств, к которым можно было бы прибегнуть, оставалось только сострадать, запастись терпением и ждать того, чего все опасались. Время от времени евреи, за спинами которых жались перепуганные ребятишки, просовывали головы в шатер. «Ну что?» – вопрошали их лица. В их глазах светился огонек надежды, что что-то происходит; увы, ничего не происходило. Моисей не бежал навстречу смерти, он, задыхаясь, с трудом, брел к ней старческой походкой.

А Аарон, поседевший, но все еще виртуозный оратор, прилагал все усилия, чтобы побороть свое смятение и смириться с уходом брата, и сочинял жертвенную легенду, которая бичевала виновную в нашем опоздании позицию евреев. Зная наизусть все его фокусы, ложь и стремление приукрашивать и преувеличивать, я, однако, восхищался его энергичной способностью постоянно облекать смыслом различные события, чтобы фабриковать историю. Сегодня, по прошествии веков, оглядываясь назад, я считаю очевидным, что Аарон был, безусловно, первым из романистов, с которыми свела меня судьба.

Слушая рассуждения Аарона и Иешуа-победителя, Моисей, никогда не испытывавший склонности к болтовне, а уж тем более на пороге смерти, бросал на меня долгие взгляды. Они словно говорили мне: «Успокойся! Уж ты-то, верно, знаешь, что это путешествие никогда не закончится? Что, если я умираю в изгнании, то потому, что изгнание и есть наше основное состояние. Что мы называем землю „чужбиной“, потому что всякая земля всегда остается для нас одновременно и чужбиной, и родиной?» Я согласно кивал; успокоенный, он снова впадал в дремоту.

Его агония продолжалась.

Наши чаяния сводились к ожиданию худшего. Нас переполняла скорбь. Мы были измотаны и утомлены бездельем.

Бдение подле одра Моисея ставило нас перед лицом нашей беспомощности, и это было невыносимо – для меня меньше, чем для остальных, потому что я еще мог облегчить его страдания настоем мака, что позволяло ему дремать, а не стенать и корчиться. Возле его изголовья мы, объединенные общим страхом, внимательно вглядывались друг в друга и не произносили ни слова. В шатре установилась непривычная тишина сродни небытию.

Перед кончиной вид Моисея исказился. Кожа сделалась тусклой и изменила цвет, он приоткрыл один глаз, убедился, что шатер опустел, и попросил нас приблизиться. Мерет, Сепфора с сыновьями и я повиновались. Глухим, лишенным модуляций голосом, который больше уже не принадлежал ему, он, не заикаясь, прошептал:

– Сотрите меня.

Его взгляд поочередно остановился на каждом из нас, чтобы убедиться, что мы поняли. Он повторил:

– Сотрите меня.

Его шея расслабилась, лицо повернулось к свету, и он умер[85].

Это произошло очень быстро, бессознательно.

Мы долгие часы шли под чистым, бесчувственным и черным как сажа небом, на котором безучастно сияли какие-то звезды. Я возглавлял погребальное шествие, Гирсам и Элиезер несли носилки, на которых лежало тело их отца, Сепфора замыкала процессию. Обессилевшая Мерет решила остаться в лагере, чтобы отдохнуть.

Мы шли. Мы не собирались уходить далеко от лагеря, просто искали невозможное место – такое, где тело никогда не найдут.

Моисей давил на плечи своих сыновей не сильнее соломинки. Я и не заметил, как давно смерть начала свое дело.

Чтобы не привлекать внимания, я затушил свой факел. Следовало смотреть в оба и доверяться бесцветным отблескам луны.

– Здесь! – объявил я и указал на нагромождение камней.

– Почему здесь? – воскликнула Сепфора. – Это так похоже на груды камней, мимо которых мы уже прошли.

– Вот именно, это ничем не примечательное и не интересное место, лишенное сколько-нибудь заметных знаков. – И, окинув взглядом окрестности, я добавил: – Я и сам не знаю, смогу ли сюда вернуться.

– Значит, оно идеальное! – вздохнул Элиезер.

Мы с Сепфорой раздали взятые с собой инструменты и принялись копать яму. «Сотрите меня»: просьба Моисея настолько сильно завладела нами, что мы даже не отваживались предаться скорби.

Вырыв яму достаточного размера, мы опустили в нее завернутый в саван труп. В последний момент преисполненная горем Сепфора бросилась на тело мужа и обняла его. Она задыхалась. Гирсам и Элиезер ухватили мать за плечи и осторожно помогли ей медленно подняться. Сыновья и супруга трогательно попрощались с Моисеем.

Сам не знаю, по какой причине, я отгородился от эмоций. У меня не было ощущения, что я потерял того Моисея, которому помогал, которого любил с его рождения и до смерти. Я действовал, стараясь как можно лучше исполнить его последнюю волю; он не покинул меня, потому что я ему подчинялся.

Когда мы забросали тело последними комьями земли, я взялся за работу декоратора и стал перемещать мелкие камешки и большие глыбы таким образом, чтобы скрыть всякие следы погребения. Когда я с помощью сыновей Моисея завершил маскировку, стало очевидно, что теперь мне и самому не отыскать могилу.

Затем мы двинулись в сторону нашей стоянки. И добрались до нее, когда занимался новый день, бледный, неприветливый и чудовищно холодный. Каждый из нас отправился в свое жилище, чтобы восстановить силы.

Утром лагерь сотряс скандал. Когда Иешуа и Аарон вознамерились сменить нас в похоронном бдении, они увидели, что Моисей больше не покоится в своем шатре. Сепфора с сыновьями объяснили им, что исполнили последнее желание патриарха и что, пусть даже к их горлу приставят нож, они никогда не сознаются, где похоронены его останки.

Новость больно задела Иешуа, Аарона и множество наших спутников, оскорбленных тем, что пророк не имеет своей официальной могилы и что нельзя возвести мавзолей, который стал бы местом благоговения и поклонения. Выходит, Моисей рассчитал верно: ему необходимо было исчезнуть, иначе даже в могиле он стал бы причиной дополнительных заблуждений и недоразумений. Ни стелы, ни пирамиды. Так он окончательно покинул Египет.

В тот вечер я после утомительного дня объяснений и стенаний наконец вернулся в наш шатер, к Мерет. Она приготовила мое любимое блюдо, жаркое из утки и салат из редиса. Мы вместе полакомились и выпили раздобытое ею пиво. Я горячо поблагодарил ее за этот пир, ставший приятным завершением трудной поры.

Мерет вздрогнула.

– Обними меня.

Я заключил Мерет в объятия и, заметив, что ее бьет сильный озноб, укрыл одеялом и крепче обхватил, чтобы согреть. От моей ласки, хотя и бесполезной, но доставившей ей удовольствие, она расслабилась.

– Попрощайся со мной, Ноам.

– Что ты такое говоришь?

– Попрощайся со мной.

– Ты шутишь! У нас с тобой впереди еще годы.

Тело Мерет остывало. Она сильнее прижалась ко мне, ее губы почти касались моих, глаза искали моего взгляда.

– Я не стану тебе это навязывать.

– Что?

– Агонию. Такие месяцы, какие мы пережили подле Моисея.

Я делано расхохотался:

– Ладно, как только замечу, что ты угасаешь, сверну тебе шею, как курице. Обещаю!

Она слабо хихикнула.

– Не нужно.

Приподняв голову, Мерет откинула одеяло и взглянула на свои ноги.

– Начинается, я не чувствую ног.

Я сразу понял, что происходит: она отыскала в моих котомках яд, который я усовершенствовал и применял для усыпления больных животных – порошок цикуты и опиума. Он парализует Мерет с ног до головы и во время своего неумолимого подъема остановит ее сердце.

– Мерет, нет! – выкрикнул я.

Довольная, что я понял, она улыбнулась:

– Я не стану навязывать тебе свою агонию. Не стану выдерживать ее. Все пройдет быстро.

Меня сковал ледяной холод. Бороться с Мерет невозможно. В любом случае было уже слишком поздно.

Она нежно продолжала:

– Ты не попрощаешься со мной? Тогда это сделаю я. Ты преобразил мою жизнь, Ноам. Благодаря тебе у меня были силы, была радость, я смеялась, я наслаждалась, я неисчерпаемо долго была доброй и полезной. Благодаря тебе я узнала, почему получила это имя, Мерет, «возлюбленная». Благодаря тебе я наслаждалась каждым мгновением, я научилась поскорее ложиться, а потом так же поспешно просыпаться. Ты, Ноам, подарил мне желание каждое утро начинать все сначала.

Потрясенный, я прижался лицом к ее щеке. Она продолжала:

– К тому же ты передал мне дар не стареть. О, я частенько видела в этом отравленный подарок, потому что по-дурацки сравнивала себя с тобой. Какая глупость! Я использовала твой дар до конца. Какая еще женщина получила что-то подобное?

Она с ужасом пощупала живот.

– Да, я чувствую, оно поднимается. – И снова попыталась улыбнуться. – Я все собиралась спросить тебя, кто ты, Ноам, что сумел стать неподвластным времени. А теперь я отказываюсь от этого. Всю жизнь я соглашалась, что ты тайна. И, умирая, я тоже с этим соглашаюсь.

Решившись признаться, я приблизил губы к ее уху:

– Мерет, я…

– Нет, молчи. Теперь нет.

Ее глаза закатились. Пульс постепенно замедлялся. Опиум сообщал ей странное блаженство, хотя она проживала свои последние секунды.

– Я не знаю, кто ты, Ноам, но знаю, кем ты был для меня. Спасибо.

* * *

Как не погибнуть, когда навсегда уходит любимый человек?

Именно это происходило со мной… Я законопатил наше жилище из козлиных шкур, запретил входить в него, решительно отвергнув тех, кто хотел отдать Мерет последние почести. Ее ценило множество людей, а я таким эгоистичным образом демонстрировал, что только меня, меня одного она любила любовью.

В сумрачном пространстве шатра мы понемногу вновь обретали нашу тесную связь. Мерет была здесь, на нашей постели, передо мной, неподвижная и просветленная. Ее черты разгладились. К ней вновь вернулась ее исключительность – я это уловил, – утраченная в последние трудные годы.

С каждым часом я все отчетливее наблюдал ее чудесную метаморфозу. Лицо Мерет продолжало проясняться и становилось еще прекраснее. Помолодевшее и разгладившееся, оно приобретало шелковистую бледность чистого воска и выражало безмятежность и доброжелательность. Мерет возрождалась из своего праха. Ее натура торжествовала над смертью.

По шатру разлился покой. Привычные вещи Мерет, ее гребень, одежда, сандалии, три украшения, которые она согласилась принять от меня, – все оживало и сияло мягким приглушенным светом.

Мы с ней переговаривались без слов. Мое молчание отвечало на ее безмолвие и соединяло нас в последней беседе. Мерет упорно вела себя как Мерет, она приводила меня к некой форме спокойствия. Казалось, ее бледное лицо сосредоточилось, и я убедил себя, что глаза под ее мирно опущенными веками видят.

На третье утро в шатер проник оробевший Иешуа. Он тронул меня за плечо и прошептал:

– Ноам, возобновилась битва за Ханаан. Парни уже сражаются. Есть раненые. Нам тебя не хватает. Я привел мужчин и женщин, которые позаботятся о нашей дорогой Мерет.

Даже в поту отмеченный недавними шрамами Иешуа выражался ясно, как и положено военачальнику, крепкому молодцу, который управляет всем: людьми, жизнями, войной и смертью. Я подчинился.

После того как женщины совершили погребальное омовение и завернули тело в саван, мужчины унесли его и предали земле. Для меня было немыслимо участвовать в этом. Я издали наблюдал за церемонией. Отрешенный. Замуровавшийся в бесчувственности.

Как показывал мой мрачный разговор с самим собой, я не мог признать исчезновение Мерет. Мне требовался определенный срок, чтобы постичь свою жизнь без нее, осознать всю чудовищную окончательность смерти.

Я не спешил. Для этого впереди у меня была целая вечность.

Через десять дней после похорон Мерет я бесцельно бродил в лугах на горе Нево. Война за территории была в полном разгаре. Вечером здесь была устроена засада. Наверняка завтра стычки возобновятся. Если бы я не лечил раненых в еврейском лагере, эти конфликты показались бы мне пустыми и далекими.

Мои глаза по-прежнему оставались сухими. Я не оплакал ни Моисея, ни Мерет. Может, мне досталась старческая роговица, сносившаяся и пересохшая? Или же мой мозг, предохраняя меня от разрушительной тоски, осмотрительно решил цедить ее каплями долгие годы?..

Я, не слишком изводя себя, размышлял о своей странной апатии, когда вдруг посреди дороги заметил какое-то движение. Сделав несколько осторожных шагов, я обнаружил кошечку Тии III, а у нее на боку заметил рану от копья или меча. Шерстка была в крови. Она приникла к земле и старалась уползти с тропинки в заросли. Чуя близкий конец, кошка подчинялась той таинственной стыдливости, которая заставляет животных прятаться в ожидании смерти. Я подошел. Это ее рассердило. Она отвергала любую помощь. Ее душа, прятавшаяся за прелестными зелеными радужками, стремилась остаться в одиночестве и скрыть растерзанный живот. Я, не прикасаясь, обследовал Тии и понял, что ничего не могу для нее сделать. В кошачьих глазах плясало беспокойное пламя. Вдруг она издала душераздирающий крик. Он не был адресован мне, он рвался в небо, упрекал природу. Ее крик протестовал против судьбы и обличал высшую несправедливость.

Это было уже слишком. Защищавшая меня скорлупа бесчувственности вдруг треснула. Я рухнул на землю и, задыхаясь, прижался к Тии. Так агония этой кошечки соединилась для меня с тем, что недавно произошло… И мои глаза затуманили обжигающие слезы – такие проливают над теми, кого любили больше всего на свете.

2

Мои шаги направляла скорбь. Как сомнамбула, я позволил ногам привести меня в Мемфис. Разумно ли это было? Я испытывал потребность прикоснуться к чему-нибудь из той жизни, что исчезла; пройти по улицам, исхоженным вместе с Мерет, вернуться к источнику, возле которого Моисей задавал мне свои детские вопросы. Я был уверен, что там обрету частичку тех, кого любил, и свою былую радость.

В Мемфисе стоял прозрачный день, ни ветерка. Небо напоминало море при отливе. Ленивый Нил забыл, что он река, и довольствовался тем, что томно отражал синеву.

Город сместился, образовав новую территорию. Расстояния уже не соответствовали тому, что я помнил. Направляясь из одной точки в другую, я шел или слишком долго, или недостаточно долго. Знакомые заведения перенеслись в другие места: кондитерская, где лакомились мы с Пакеном, теперь соседствовала не с храмом Хатхор, а с улицей Горшечников; терраса, где бездельники резались в сенет, юркнула под пальмы оружейной мастерской; овощные развалы покинули расположенную у северных ворот площадь, чтобы притулиться в конце мощеного проспекта. Эти новшества показались мне ошибкой. К чему было помещать эту фреску на стене ювелирной мастерской? С какой целью разрушили кучку домишек и построили на этом месте виллу? Насколько в прошлом ощущалось присутствие логики, настолько же настоящее граничило с нелепостью. Улицы заполонили пришедшие неведомо откуда молодые мужчины и женщины: одни спешили на работу, другие предлагали свои услуги, кто-то бездельничал, кто-то выказывал презрение, насмешничал, приставал к девицам. Как старые знакомые, они обступали меня, одинокого чужака, заблудившегося в городе, словно я оказался здесь впервые. Один из них задел меня и не извинился, другие толпились поблизости, некоторые заслонили мне вид. Меня возмутило зрелище их хорошо отлаженных, раскованных движений. Как смели они, недавние гости этого тысячелетнего мира, новички, кроме стариков, которые таковыми не выглядели, однако ими были, считать свое присутствие здесь более обоснованным, чем мое?

Расхохоталась какая-то девчушка, окруженная подружками, и звуки ее заливистого смеха брызнули во все стороны. Свежесть этой картины слегка успокоила меня. Вот ведь, едва появились на земле, а уже заставляют признать себя. Они считают, что изобрели секс, бунт, юмор, любовь. Каждое поколение кичится своим новаторством, хотя в действительности лишь продолжает начатое не им, и нынешнее поколение ведет себя так же, как вчерашнее, полагая, что оно первое. Ничто не изменилось, разве что я.

Какая ошибка – это путешествие вспять! Мы поворачиваем назад, но не возвращаемся во времени. Ностальгия кажется лекарством, а на самом деле она болезнь. Возвращение в любимые места никогда не воссоздает прошлое; наоборот, оно вновь отменяет его. Переполненный, город казался мне пустым. Когда перед моим внутренним взором проносились его тени и сотни его лиц, среди этой неразличимой толпы я искал глазами стройную и благородную фигуру Мерет, подстерегал ее улыбку; неудовлетворенные, мои глаза видели лишь отсутствие. Я все сильнее ощущал отсутствие своих ушедших, Мерет и Моисея; их исчезновение опустошало город, обнаруживало в нем зияния, разверзало пропасть. В нем торжествовало небытие. Мои глупые надежды опустошили Мемфис.

Эти несостоявшиеся встречи удручали меня.

Бывает, когда человеку плохо, он срывается в еще более худшее состояние: вместо того чтобы стремиться к тому, что утешает, он бросается к тому, что убивает. Мною овладел именно этот пагубный порыв, я не стал сопротивляться и через южные ворота кинулся к зарослям тростника, где пряталась хижина, некогда приютившая нашу любовь.

Наш дом исчез. Ничто, ни яма, ни углубление, не доказывало, что он вообще существовал. Разливы Нила изменили берега, уничтожили одну илистую зону и создали другую, спутали прежние границы, растворили даже тростниковые заросли, от которых остались лишь отдельные стебли. Мне не удалось убедить себя, что когда-то я жил здесь. Время не только набрало новых молодых, оно привлекло новые пейзажи.

Подавленный, словно избитый, я бесцельно побрел вдоль реки. Мне не давало упасть только то, что я переставлял ноги. Такова отныне была моя цель: не рухнуть.

Я тащился мимо простого домишки, узкого и длинного. Некто, растянувшись на плетенной из ивовых прутьев скамье, отдыхал в тени раскидистого тамариска. В маленькой пухлой ручке он держал кружку с пивом, а другой рукой обмахивался, чтобы отогнать мух. Проходя мимо, я кивнул ему в знак приветствия.

Заметив меня, незнакомец замер, его брови удивленно поползли вверх. Подозревая, что он принял меня за кого-то другого, я не остановился. И через несколько шагов услышал сдавленный голос:

– Ноам?

Я развернулся к пузатому старику в нелепом одеянии и расшнурованных сандалиях. Как могло случиться, что он знает мое имя?

– Это взаправду ты, Ноам? Не твой сын, не твой внук, а именно ты?

Я молча вглядывался в него.

– Ноам, я Пакен.

Что он мелет, этот мерзкий жирный старик?

– Ты женился на моей сестре Мерет.

Услышав это имя, я едва устоял на ногах. Спотыкаясь, я подошел к нему и рухнул рядом с ним на скамью. Он протянул мне свое пиво.

– Пей. Приходи в себя.

Я подчинился. Затем мы пристально вгляделись друг в друга. Только произнесенные им слова заставляли меня поверить, что, несмотря на внешний вид, это огромное и неуклюжее тело принадлежит когда-то изысканному и пылкому Пакену.

Я рассказал ему о нашем с Мерет нескончаемом путешествии, которое завершилось ее смертью. Пакен помрачнел и осунулся. Он ответил, что так и думал, и отозвался об утрате сестры с горечью и состраданием. Все это время я силился убедить себя, что действительно разговариваю с Пакеном, хотя видел перед собой этого толстяка с редкими седыми волосами, с отвислыми, усеянными коричневыми пятнами щеками и торчащими во рту гнилыми зубами – сбоку двух недоставало. В этом рыхлом толстяке, который сидел передо мной, я не узнавал ни тела, ни характера Пакена: никогда в жизни гордый Пакен, всегда резко отличавшийся своей заносчивостью, ненавистью к неряшливости, заботой о своей фигуре и отменным вкусом в одежде, не согласился бы предстать в столь уродливой и одновременно комичной сцене.

Однако среди этих разрушений я обнаружил, что его надбровные дуги, как и цвет глаз, не изменились, и решился говорить с ним, не отрывая взгляда от двух этих деталей, которые совпадали с моими воспоминаниями. Увы, он улыбнулся, его веки сомкнулись, и эти два опознавательных знака внезапно поглотила покрывшая все жирная масса. Я содрогнулся: у меня отняли Пакена. Багровая жаба у меня на глазах сожрала остатки прошлого. Я только что стал свидетелем убийства.

Заметив мой испуг, Пакен воскликнул:

– Да-да, знаю, я изменился! Так надо, иначе сдохнешь. Поначалу, когда возраст дает о себе знать, ты суетишься, делаешь над собой усилие, пытаешься стереть или припудрить его следы. А потом однажды понимаешь, что в некоторых сражениях тебе не дано одержать победу: ты уже не самый красивый, не самый изящный, и ты все меньше привлекаешь женщин. Если ты переживешь этот день, он станет прекрасным!

Он велел слуге принести нам пива, фруктов и фаршированных фиников.

– Я все бросил, Ноам. Тому, кто прежде был несравненным, лучше отступиться. Я предпочел измениться. Не будучи голодным, я дал волю своему аппетиту, и тогда родился вот этот Пакен.

Он предложил мне чокнуться стеклянными чашами и выпить.

– Поначалу я был обескуражен ударами, которые наносили мне годы, а теперь наслаждаюсь свободой. Конец обольщениям, усилиям, ненасытным потребностям, часам, потраченным на красоту волос или кожи, и физическим упражнениям для укрепления мышц живота. Я жру, Ноам, ты даже представить себе не можешь, как я обжираюсь! Теперь ничто не сдерживает меня. Да, я больше не трахаюсь! Не важно, я столько пилился[86], что накопил воспоминаний об этом на многие тысячелетия. Теперь наконец я понял, зачем в молодости столько трудился: я начинаю свою вторую жизнь. И жадно поглощаю все, чего прежде избегал.

Я облегченно вздохнул. Изменившись внешне, психически Пакен оставался прежним: он упивался своей персоной. Он, как в прошлом, был доволен собой и все так же оставался единственным субъектом своего восхищения. Благословенный богами, он был создан для блаженства. Он наслаждался каждым мгновением своего пребывания на земле. Пусть он не стал мудрецом, но он стал блаженным.

– Не нравиться, когда больше не можешь? Какой ужас!

Он прыснул, и смех прежнего Пакена вселился в дряблого мастодонта; демон играл со мной злую шутку, заставив его здоровым, бодрым и очаровательным выйти из этой толстопузой туши.

Мы проговорили долгое время. Общение было гораздо дороже того, что мы рассказывали. Он мало чем интересовался, а я не испытывал никакого желания распространяться о Моисее.

Он рассказывал мне свои байки, а я рассматривал его, чтобы привыкнуть к этому новому Пакену. Мои ощущения уточнялись. То, что смущало меня, не столько касалось переизбытка веса, сколько невнятности пола. Женское одержало верх. Этот бывший племенной жеребец изменился благодаря мимике, жестикуляции и жеманности, свойственным женщинам, стал по-иному шевелить своими унизанными перстнями пальцами, приглаживать волосы; теперь он выражал сомнение, едва заметно поджимая губы, чтобы показать испуг, быстро взмахивал ресницами; и поправлял одежду, похлопывая по складкам на бедрах. Разумеется, я обнаруживал у него некоторые повадки прежнего Пакена, но тогда в его манерах сквозила наглость, однако они казались совершенными, поскольку были присущи красивому молодому человеку, и это лишь придавало ему мужественности; а вот у развалившегося передо мной бесполого существа они становились преувеличенными, а потому вызывали неловкость.

Я подумал о его сестре. Мерет тоже коснулись годы, однако, поскольку я никогда не расставался с ней, тайная и молчаливая работа времени была почти неуловима. Видя, как она меняется, я не замечал изменений. Время поражает нас только исподтишка. Преобразование Пакена граничило с ловким фокусом.

– Мне необходимо повидаться с Неферу. Успокой меня, она еще жива?

– Эта старая карга? Да она вечная!

– Я ей стольким обязан.

– Да брось ты!

– Во-первых, жизнью Мерет. Вспомни: принцесса вмешалась, чтобы спасти ее, когда Сузер пожелал похоронить твою сестру в пирамиде своего отца вместе с другими слугами.

– Ну…

– Кстати, а как Сузер?

– Совсем впал в детство. Без митры и короны в нем не осталось ничего от фараона.

– И кто же правит?

– Как прежде, визирь и чиновники, все движется по накатанной дорожке… Ты правда хочешь нанести визит этой змеюке Неферу?

– Мне хочется поприветствовать ее. Благодаря ей я узнал Моисея.

Пакен возмутился:

– Ах так? Ты считаешь это благодеянием? В этом я с тобой не согласен. Когда Моисей здесь орудовал, он вызвал жуткие беспорядки. Однако с тех пор, как он ушел, о нем забыли. Никто о нем и не вспоминает. Пройдись по улицам, поспрошай людей: его словно бы никогда не существовало[87].

– Устроишь мне визит к Неферу? Готов поспорить, что у тебя по-прежнему широкий круг знакомств и ты вхож во многие дома.

Пакен слегка зарумянился. Он все так же был падок до комплиментов, хотя уже не мог рассчитывать на свою выправку.

И правда, в последующие часы, когда я нежился в тени тамариска, Пакен поднял старые связи, воспользовался своим талантом сводника и с потным лицом вернулся ко мне, чтобы объявить, что назавтра мне назначена аудиенция во дворце.

Вокруг принцессы Неферу ничто не утратило своей свежести. Павильон утопал в пышных зарослях жасмина и роз, которые пытались затмить друг друга ароматами. В покоях сновали двадцатилетние прислужницы, на стенах сияли яркими красками фрески, избежавшие обветшания и трещин.

Сама Неферу, которая ждала меня в глубине зала, сидя в кресле с когтистыми ножками, не изменилась. Ее не потускневшее и не пострадавшее от времени лицо оставалось прежним, а платье облекало все ту же фигуру. С одной только разницей: принцесса не изображала безразличие; она, напряженная и возбужденная, сверкающими от нетерпения глазами смотрела, как я вхожу. Когда я преклонил перед ней колена, она радостно воскликнула:

– Ноам, ты все тот же!

Из осторожности я прибег к макияжу: слегка посеребрил виски и наметил морщины, не слишком исказив черты лица.

– Ты тоже, Неферу. Ты что, забыла стареть?

С радостной беспощадностью она улыбнулась:

– Это время обо мне забыло, но тсс!

На сей раз она рассмеялась искренне, и это сбило меня с толку. Прежде она, пленница то сурового, то печального образа, никогда не выражала свою радость открыто.

После этого мгновения веселья она высморкалась. По краскам, которые она оставила на ткани, я понял, что она вся нарисована. Ее цвет лица и кроваво-красный рот целиком зависели от грима; что же касается щедро и более умело, чем прежде, наложенной вокруг глаз темной краски, то она скрывала морщины, змейками вьющиеся на ее веках. Неферу только издали была похожа на себя.

Она поднялась, чтобы налить нам вина, и у меня появилась возможность уточнить первое впечатление. Ее движениям недоставало гибкости, она делала над собой усилие, чтобы казаться энергичной, а мнимая стройность подчеркивала ее худобу: только неподвижная, она еще была похожа на себя.

– Какая радость! – воскликнула она, внимательно разглядывая меня.

Она смотрелась в меня, как в зеркало, я представлял ей доказательство того, что можно оставаться нечувствительным к дряхлости. Уверенная, что, глядя на меня, она видит себя, принцесса радовалась, что так великолепно противостоит времени.

– Ты вернулся, чтобы обосноваться в Мемфисе?

– Я еще не решил. Как ты, принцесса?

– Мне скучно, я плохо сплю, плохо ем, плохо понимаю, что происходит, потому что получаю новости о царстве от идиотки, которая в этом тоже ничего не понимает. Как обычно.

Она снова усмехнулась. Тут я понял, что она заставляет себя смеяться, полагая, что смех означает молодость. Теперь Неферу играла роль двадцатилетней Неферу, не отдавая себе отчета в том, что никогда такой не была, она сделалась изображающей ее актрисой.

– А что твой брат, фараон?

– Про фараона расскажу в двух словах, – проворчала она. – Ты же его помнишь: надменный, жестокий, самолюбивый? Так вот, у него уже больше нет физических сил быть противным. Теперь он безоружен, безопасен, ходит в парике набекрень и с трудом таскает свое толстое тараканье брюхо. Мозги у него размягчились, как ячменная кашка, и он утверждает, что ему не удается уснуть из-за шума, который производят гиппопотамы в бассейне, – кстати, бассейн пустой, – он забывается в присутствии посторонних, вообще больше не контролирует себя и без видимых причин впадает в приступы меланхолии. Какой стыд!

– Стыд? Он здесь ни при чем: возраст никого не щадит.

– А вот и нет! Посмотри на себя. Посмотри на меня. Люди стареют, потому что они трусливы, покорны и слабы. Хочешь, скажу тебе кое-что? Сузер долго не протянет.

– У него есть потомки?

– Целая свора дурно воспитанных злыдней.

– Кто унаследует две короны Египта?

– Это сюрприз! После смерти Сузера они поубивают друг друга, и это избавит нас от некоторых из них. Вот и славно!

– Ты говоришь об этом так, будто тебе все равно, – удивился я. – В них течет кровь твоего отца.

– Да что ты? Скорее, сперма каких-нибудь караульных и парочки генералов. Мой брат одержал больше побед на полях сражений – подумать только! – чем в постели. Там он в основном коллекционировал поражения. У него не только облысение преждевременное… Успокойся, все можно решить: преждевременное облысение скрыть тщательным бритьем, а преждевременную эякуляцию – плохо охраняемым гаремом с открытыми дверьми…

Ей по-прежнему доставляло удовольствие поносить брата, которого она презирала. К тому же, открыто демонстрируя свои злобные чувства, она полагала, что это не так уж скверно.

– Почему ты не спрашиваешь меня о Моисее?

– О ком? – выговорила она.

Я чуть было не повторил: «О Моисее», когда по ее страшному взгляду понял, что должен молчать. Моисей, которого она воспитала, которого по-своему любила, не только покинул ее, но и отверг, предпочтя восстать против своей приемной семьи. Усилием воли Неферу стерла его из своей памяти.

Жеманничая, принцесса снова уселась:

– Уж ты-то, Ноам, прекрасно знаешь, что я никогда не рожала сына. Боги не желали этого, им хотелось, чтобы я заботилась о себе, чтобы я стала своим собственным ребенком. Я им повиновалась.

Вот как Неферу толковала свою судьбу. Бесполезно было обсуждать это, а уж тем более опровергать. Она придала смысл своей бесплодности и благодаря этому от нее не страдала.

– Благодарю тебя, Неферу, за великие дары, которые ты мне сделала.

По дороге в Мемфис я действительно переосмыслил свое отношение к некоторым неразрешимым тайнам своего прошлого. Под воздействием разговоров с Моисеем я испытывал все меньше и меньше доверия к волшебным явлениям или участию сверхъестественных сил. Под влиянием его мудрости я признал, что только сокровенное уединение и медитация позволяют постичь скрытые истины – те, что жизненная необходимость, социальные волнения, дела и развлечения таят под своими безусловными требованиями. Таким образом я стал иначе толковать свои беседы со Сфинксом: я слышал скорее не его, а свой собственный голос, внутренний голос, связанный с истоками. Что же до чудесной девочки, той самой, что дважды вернула меня на путь моей судьбы, то я постоянно размышлял о ней… Между лапами Сфинкса я воспринял ее как дитя из плоти и крови – из тех сироток, что ради выживания клянчат милостыню и дурачат ротозеев. Ее второе появление в тот день, когда должны были казнить Мерет, ее силуэт, мелькнувший в окне, наша гонка с преследованием вдоль Нила были взаимосвязаны. Из этого я сделал вывод, что третий раз, когда она предстала передо мной в Дильмуне, возле Древа Жизни, тоже был реальностью, хотя ее нелепый вид относил ее к миру сновидений. Кто прислал мне ее? Растревоженный Моисеем, я больше не искал ее повелителя среди египетских богов. Искал ли я его в боге Моисея? Тоже нет. Я искал его среди людей. Кто-то послал это дитя, и, по здравом размышлении, это могла быть только Неферу.

«Кому выгодно преступление?» – столкнувшись с убийством, вопрошает следователь. Кому было выгодно предсказание? Когда Неферу хотела, чтобы я принадлежал только ей, чудесная девочка удержала меня от ухода. Так Неферу оставила меня в Мемфисе. «Именно здесь ты обретешь все, – в сущности, пообещала мне девочка, – и прежде всего женщину, которую полюбишь и которую уже знаешь». Может, Неферу надеялась, что я полюблю ее? В любом случае я прочно обосновался при дворе. Затем, когда люди Сузера захватили Мерет, чтобы убить и мумифицировать вместе с множеством слуг, я бросился к Неферу, чтобы умолять ее освободить мою жену. Она колебалась. Не она ли, чтобы вникнуть в ситуацию, велела девочке следить за мной через окно моего жилища в зарослях тростника? И к вечеру, поняв мою скорбь и догадавшись, что я могу уйти, заставила освободить Мерет. От Пакена я знал, что дворец содержит целую свору соглядатаев, услугами которых без зазрения совести пользуется принцесса. Это объясняло мое ощущение, что за мной следят, когда я в обществе Дерека двинулся в Дильмун: взгляд, который я непрестанно чувствовал на себе, принадлежал ищейкам Неферу. Они сообщили ей, что я с каким-то слепым перебрался на остров на другом конце света, и Неферу, очевидно, заставила их действовать. Когда я отправился в пустыню, чтобы посоветоваться с Древом Жизни, они последовали за мной и направили ко мне девочку, которая меня разбудила. Ее указание, что Мерет и Моисей – моя первейшая забота, – вот что подтолкнуло меня воротиться в Мемфис. Вспоминая об этом, я нахожу объяснение ее исчезновению среди песков: она сразу протянула мне напиток и заставила его выпить; а он наверняка содержал какое-то седативное средство, от которого я впал в оцепенение, и это помешало догнать ее…

Так Неферу годами пеклась обо мне. Хотя впоследствии бунт ее приемного сына прервал наши отношения, она подарила мне самое важное за мои последние десятилетия: любовь с Мерет и дружбу с Моисеем.

– Я благодарю тебя за маленькую чудесную девочку, Неферу, – уточнил я, – и за освобождение Мерет.

Она уставилась на меня, как будто я обратился к ней на чужом наречии.

– Что?.. – озадаченно пробормотала принцесса.

Я напомнил ей прошлое, перечислил случаи, когда она вмешивалась в мою судьбу, и заверил в том, что наконец осознал меру своей признательности ей. Она стойко выслушала мою речь до конца. Едва я умолк, она бросила:

– Я и мизинцем не шевельнула.

Меня позабавило ее запирательство.

– С твоей стороны, Неферу, очень изысканно преуменьшить мой долг перед тобой. Позволь мне хотя бы засвидетельствовать тебе мою вечную благодарность.

Она побагровела.

– Прекрати! Ты с такой убежденностью несешь всякий вздор, что если я не перестану тебя слушать, то сойду с ума: выходит, ты заставляешь меня соглашаться, хотя я прекрасно знаю, что не делала этого.

– Дорогая Неферу…

Она гневно топнула ногой:

– Нет, я не вступалась перед Сузером за Мерет, потому что запрещаю себе о чем-либо просить брата! Узнав, что она выжила, я едва не задохнулась от изумления. Что же касается этой девочки и так называемой своры соглядатаев, которые якобы ее окружали, то уж ты прости меня, что я возвращаю тебя на землю, напомнив наше положение: я принцесса крови, а ты никто, ты не в счет! Никогда я не стала бы привлекать дворцовых шпионов или персонал ради ничего не значащей мошки.

Поклонившись, я возразил:

– Разумеется, принцесса, я никто, но Моисей значил для тебя гораздо больше.

– Молчи! Я не понимаю, о чем ты! – взорвалась она.

Неферу в который раз переписывала историю, как ей удобно, отрицая как то, что знала Моисея, так и то, что помогла мне. Чем ожесточеннее она возражала, тем отчетливее доказывала правоту моих предположений.

– Ты меня раздражаешь, Ноам. Надо же, а ведь я уже подумывала снова переспать с тобой… Все кончено! Больше никакого желания! Впрочем, мы с тобой оба чего только не вытворяли, наши тела великолепно соединялись. Что за дивные ночи!

Уж не ошиблась ли она в своих воспоминаниях, которыми делилась сейчас со мной не к месту теплым и волнующим голосом? Может, спутала меня с кем-то другим? В ее увлажнившихся глазах я заметил тоску по прошлому. В былые времена мы с Неферу не доходили ни до ласк, ни до поцелуев, ни тем более до объятий; мы довольствовались тем, что обнаженные лежали рядом, – кроме того вечера, когда ее рука изнасиловала меня.

Странно, думал я в этот момент, можно было бы предположить, что прошлое представляет собой то, что нельзя изменить, ибо оно завершено: на самом деле прошлое озаряется светом настоящего, а потому часто меняется. Оказавшись лицом к лицу с тем же мужчиной из прошлого, Неферу мечтала быть той же женщиной. Она с вожделением во всех подробностях рассматривала меня, ибо в ее выдуманных воспоминаниях у нас была образцовая чувственная связь.

Я наблюдал за ней: реальность для нее не существовала. В этом дворце, где она бегала в детстве, она по-прежнему видела себя ребенком; в этом платье, которое она надела, когда была молодой женщиной, она видела себя молодой женщиной; передо мной, кого она приняла к себе на службу любовником, она видела себя чувственной и превосходной любовницей; в отсутствие Моисея она верила, что никакого Моисея никогда не существовало. Заверяя меня, что пожелала совокупиться со мной, она нашла способ – гнев, – чтобы избежать этого. Раз уж настоящее не имеет связи с реальностью, или, скорее, с переменной реальностью, почему бы ей не оперировать точно так же с прошлым?

Меня мало тревожили ее опровержения: мне было достаточно того, что я выразил ей свою благодарность, душа моя успокоилась. Я откланялся и вышел.

Я бесцельно болтался в центре Мемфиса. Время от времени в сердце колола игла: ах, если бы мы с Мерет могли сейчас бродить здесь, ей бы захотелось присесть где-нибудь и поужинать… Как я любил вечера, проведенные в разговорах с Моисеем перед храмом Птаха! Ни внимательный, ни рассеянный, я уносился вдаль, в пространства, созданные порой из материи, а порой – из воспоминаний. Я блуждал в сердце Мемфиса нынешнего и Мемфиса былого, оба они изменялись и переплетались под моими шагами и в моих фантазиях, составляя город из многих временных слоев, неустойчивых, прерывистых, несовместимых и мимолетных, где некоторые подробности ускользали из одной эпохи, чтобы приноровиться к другой.

По сути, я мало отличался от Неферу: я больше не жил в реальном мире. Универсум содержится не только в реальных вещах, в равной степени он существует в нашем сознании, и то, что мы называем «реальностью», сводится к шлаку, который принадлежит всем.

С этими размышлениями я покинул город. Солнце клонилось к закату. Поднялся вечерний ветерок и раскачивал покорные верхушки пальм. Несколько утомленных дневными трудами нубийцев плескались в водах Нила. Возвращаясь в стойла, мычали буйволы. День угасал.

Я пересек городское кладбище и дошел до странной горы с очертаниями лежащего льва. Казалось, Сфинкс не удивился моему возвращению. Он строго оглядел меня, а затем дал право приблизиться. Я погладил его, и тогда добрый зверь позволил мне свернуться клубком между своими лапами. Там, изнуренный, разбитый, с ноющими суставами, неспособный сосредоточиться на одной мысли – столько их билось в моем мозгу, – я уснул.

* * *

Меня внезапно разбудил бледный свет зари. Еще тусклое небо затягивало вялой белизной. Я перевернулся на спину. На вершине Сфинкса устроился дикий гусь; словно иероглиф из плоти и перьев, он выписывал на монументе что-то, чего я не мог расшифровать.

Поднявшись на ноги, я ощутил чье-то присутствие. Справа, присев на лапу Сфинкса, за мной наблюдала чудесная девочка.

Я протер глаза, встряхнулся, ущипнул себя, чтобы убедиться, что не сплю. Мои движения позабавили ее.

– Все-таки!

– Что?

– Ты вернулся.

Как это возможно? Какими судьбами я оказался здесь спустя тридцать лет, перед этой девочкой, которая не повзрослела?

– Ты ждала меня? – воскликнул я.

Она поколебалась, хотела было ответить, снова спохватилась, резво спрыгнула с лапы и забралась на небольшую дюну.

– Пошли! – схватив меня за руку, звонким голосом приказала она.

Дикий гусь тяжело взлетел к берегам Нила. Его резкий пронзительный гогот слышался, пока не заглох вдали.

Я шел за девочкой через болота и поля, не задавая вопросов и понимая, что в ответ получу лишь молчание или недомолвки – ничего, что дало бы мне хоть какое-то объяснение. Я соглашался двигаться в полнейшей тайне; более того, я ей вверялся. Часто удобнее не понимать, чем понимать; так можно вновь обрести детскую наивность, доверительную близость к загадкам.

Наш путь был долгим и привел нас к полуострову, образованному излучиной реки. На нем расположился храм Исиды. Хотя доступ туда был запрещен всем, кроме жрецов, сторожа позволили нам переступить порог. Эта сцена показалась мне одновременно естественной и ненормальной; странная, она источала аромат очевидности.

Мы проникли в пышное пространство храма, врата которого обрамляли диоритовые коршуны, эти царственные хищники, а над узкими оконцами то тут, то там возвышались расписные коровьи рога.

– Мама! – позвала девочка. Какая-то женщина высунула голову наружу. – Мама, я привела его, – радостно крикнула девочка.

Женщина, улыбаясь, подошла ко мне:

– Невероятно, Ноам, ты не изменился.

Неспособный узнать ее, я пробормотал:

– Ты меня знаешь?..

– Мы с тобой уже разговаривали.

– Когда?

– Дважды. Один раз на рассвете, а второй – ночью. Ты что, не помнишь?

Я в смущении опустил голову:

– Нет.

Она не упрекнула меня за забывчивость и указала на девчушку:

– Что скажешь о моей дочери?

Я перевел взгляд с одной на другую и начал прозревать часть тайны. Она догадалась, о чем я думаю, и кивнула:

– Да, это я была между лапами Сфинкса. И я же – возле Древа Жизни. Вот ведь путешествие! До сих пор помню, как страдала морской болезнью, когда плыла в Дильмун…

Все развивалось так стремительно, что я оцепенел. Женщина и девочка добродушно смотрели на меня. Выйдя из ступора, я спросил:

– Для чего вы привели меня сюда?

Они переглянулись. Опустив веки, мать позволила малышке проинформировать меня. Девчушка поместилась передо мной, руки в боки.

– Мы привели тебя сюда, чтобы ты мог повидать верховную жрицу богини Исиды.

Ее слова ничего для меня не прояснили. Какая у меня могла быть необходимость нанести визит верховной жрице? Впрочем, а ей-то какой интерес?

В этот момент за моей спиной раздался голос:

– Ну наконец-то, Ноам, вот и ты!

Я резко развернулся.

Нура… Нура раскрывала мне свои объятия…

Не раздумывая, я бросился к ней и принялся страстно ее целовать.

В храме тотчас поднялся ропот. Прибежали трясущиеся от волнения жрицы. Их шокировал наш поцелуй? Сейчас нас забросают камнями? Какая разница! Я чувствовал себя свободным, пьяным от счастья и неприкосновенным.

Жрицы толпой окружили нас. И вдруг разнеслась давно ожидаемая весть:

– Фараон умер!

Хлынули потоки слез, поскольку в Египте ни одно событие не могло сравниться со смертью фараона.

– Горе! Горе! Горе!

Нура попыталась прервать наш поцелуй, но я ей помешал. Мне было безразлично, что происходит вокруг, я только хотел, чтобы она принадлежала мне одному. Она в шутку запротестовала, потом осторожно высвободилась из моих объятий и потащила меня вон из круга.

– Успеем, Ноам.

– Я так счастлив.

– Я тоже. Но прежде предоставь верховной жрице Исиды немного свободы. Все духовенство должно позаботиться о фараоне.

Нура ни на мгновение не покидала меня. Сделавшись верховной жрицей Исиды, она непрестанно следила за моими передвижениями с помощью своей сети лазутчиц. В критические моменты, предвидя, что я могу заблудиться, Нура посылала чудесную девочку – мать, а затем дочь, – чтобы помочь мне избежать ошибок. Именно она содействовала моему счастью с Мерет, спасла ее от смерти, вызволив из узилища, и поддержала мою любовь к Моисею.

Дни и ночи мы рассказывали друг другу о минувших годах – не о потерянных годах, а о годах разлуки. Стоило мне оказаться подле Нуры, и жизнь снова становилась искристой, плотной и красочной. Мы сладострастно любили друг друга в окружавших святилище зарослях, в шутку спорили и наслаждались не только нашими неспешными и спокойными любовными схватками, но и разговорами.

Только одно оставалось для нас спорным: Дерек. Нура скептически отнеслась к моей операции по его спасению. Когда я, изо всех сил стараясь доказать Нуре, что избавил своего сводного брата от его яда, со всеми подробностями описал ей его метаморфозу, она подняла глаза к небу. Исчерпав все доводы, я предъявил ей то, что привез из своих странствий, – папирус с текстами, которые переписал по-египетски. В Стране Кротких вод многие рассказы упоминали о мудреце, живущем в уединении на каком-то острове Дильмун, единственном человеке, спасшемся после Потопа и по этой причине получившем божественный дар бессмертия: совершенно очевидно, что речь шла о Дереке! Его называли то Атрахасис[88], то Утнапиштим[89]; кстати, речь всегда идет о выжившем, имеющем бесконечную жизнь. Я был твердо уверен: шумерские и аккадские писатели встречались с Дереком. В «Эпосе о Гильгамеше» они описывают человека, не молодого и не старого, над которым не властно время. Исполненный доброты и благожелательности, этот наиважнейший свидетель повествовал своим посетителям об испытаниях, которые ему довелось выдержать, о гневе богов, о судне и о путешествии. За это бог-холерик Энлиль даровал ему бессмертие. «Доселе Утнапиштим был человеком. Отныне Утнапиштим нам, богам, подобен, Пусть живет Утнапиштим при устье рек, в отдаленье!» Тем, кто из зависти советовал ему заставить богов повторить это чудо для них, Утнапиштим с улыбкой возражал, что чудо, которое повторяется, уже не чудо. Безропотно и смиренно он убеждал, что не надо ничего говорить, ничего оспаривать, только соглашаться, и советовал каждому не желать бессмертия, отказаться от этой страшной надежды и ценить присущую ему недолговечность.

Я размахивал перед ней этими текстами как доказательством того, что Дерек переменился.

– Не будем больше опасаться его, – сказала Нура. – Он удалился на этот остров, в свою гавань спасения.

Ничего не доказывая и не опровергая, во время моей защитительной речи она помрачнела; поняв, что мне ее не переубедить, я решил сменить тему. Мумифицирование фараона скоро будет завершено, приближались похороны.

– Ноам, мы посетим его гробницу. Я подкупила стража, он проведет нас.

Когда она говорила об этом, ее лицо всякий раз озарялось. Я размышлял, ради чего, поскольку самому мне вовсе не хотелось спускаться под тонны кирпича и камней. Однако, видя, как она сияет, я все же согласился.

– Прекрасно! Свяжусь со своим сообщником.

Прошла неделя, потом наступило утро, когда она подошла ко мне, торжественная, как дитя.

– Ну вот, сегодня.

Чтобы добраться до берега заходящего солнца, именно туда, где из вечера в вечер угасало солнце, туда, где погребали трупы, требовалось пересечь Нил. Там Сузер повелел построить для себя пирамиду средних размеров, которая давным-давно была закончена. С помощью подкупленного Нурой стража мы тайно, как заговорщики, смогли обойти караульные посты и заграждения.

Мы без особых трудностей проникли в усыпальницу. Архитекторы сделали удобный вход, чтобы внутрь можно было внести саркофаг, а также мебель и статуи, которые будут сопровождать фараона в его великом путешествии в вечность. Этот старательно отделанный доступ впоследствии будет завален каменными глыбами, которые уже были привезены на место и пока поддерживались столбами. Мы старались не прислоняться к этим подпоркам, иначе система блокировки пришла бы в действие и нас раздавило бы на месте, или мы были бы навсегда заперты внутри.

Далее следовал наклонный коридор, который вел в погребальную камеру. Пока мы поднимались, факелы отбрасывали на стены наши смутные тени, и мне казалось, что под этими мрачными сводами нас обступают призраки, тем более что звук наших шагов отскакивал от стен и эхо повторяло его. Мы ощутили какое-то прикосновение, почти бесплотное, почти бесшумное, какой-то почти несуществующий шорох, однако трепещущий и свистящий. Я подумал, что это демоны. Нура шепнула:

– Летучие мыши.

Их становилось все больше, разъяренные нашим вторжением, они метались, почти касаясь наших голов.

На самом деле они жили в царской камере, куда мы как раз вошли. Посередине, словно разверстая пасть тьмы, готовая поглотить покойного, зиял в ожидании гроба саркофаг из кальцита, одновременно роскошный и зловещий.

При свете факелов мы с Нурой полюбовались приношениями, молитвами и выдержками из книг о загробной жизни, которые живописцы воспроизвели на стенах. Иероглифы покрывали все, снизу доверху, начиная от этого центрального помещения и кончая ведущими из него проходами. Неожиданно мы чуть не свалились в яму, узкую дыру, куда можно было спуститься по прикрепленной к скобе веревке.

– Что это? – спросил я.

– Колодец. На самом деле это тайный ход: дно колодца соединено с ведущим на поверхность тоннелем.

От наших изысканий я чувствовал смутную дурноту. Мысль о том, что сверху на нас давят тонны готовых обрушиться кирпичей, и страх, что наши факелы погаснут и мы погрузимся в полный мрак, угнетали меня. Однако я помалкивал, чтобы не разочаровать Нуру: я знал, что она испытывает удовлетворение от возможности посетить мистическое сердце пирамиды.

Мы уже вновь проходили через царский склеп, чтобы попасть в ведущий на поверхность коридор, когда внезапно замерли от какого-то оглушительного шума.

У входа раздавались нестройные, разнузданные и раскатистые звуки труб, флейт, барабанов и арф, оглушительные, но фальшивые. В просвете появились какие-то силуэты.

Начиналась церемония. Фараона и его сокровища несли в гробницу.

Я в страхе обернулся к Нуре:

– Что делать?

Несмотря на темноту, я увидел, что она побледнела. Черты лица застыли, челюсти сжались. Подбородок задрожал.

– Выйти уже невозможно. Нас арестуют и сразу казнят. Спрячемся. Не беспокойся, Ноам, мы выберемся через тайный ход. – Она взяла меня за руку. – Давай спрячем факелы.

Казалось, Нура владеет ситуацией не хуже, чем планом пирамиды, я положился на нее и перестал тревожиться. Мы торопливо миновали несколько узких проходов, закрепили свои факелы в какой-то вентиляционной трубе возле эвакуационного колодца, а затем, успокоившись, без помех дождались похорон фараона.

Шествие заняло долгие часы. Первые трудности состояли в том, чтобы, не повредив, переместить внутрь саркофага искусно сработанный гроб с телом Сузера, а затем опустить над ним тяжелую крышку. В колеблющемся свете факелов мужчины толкали, волокли, пыхтели, отдувались, орали и надсаживались. На факельщиков непрестанно обрушивалась брань, потому что они держались на расстоянии и ничего не освещали или же, наоборот, подходили слишком близко и мешали. Но еще плотнее, чем крики и оскорбления, узкие проходы заполнял запах пота. Устроив наконец фараона в его вечном жилище, жрецы затянули молитвы и зажгли плошки с ароматическими маслами; а рабочие тем временем доставляли добро, которое будет сопровождать фараона: трон, колесницу, уйму резных стульев, золоченые кровати, инкрустированные доски для разных игр, сундуки, таившие в себе одежду и предметы туалета. За ними последовали глиняные кувшины и провизия для загробной жизни. Наконец притащили персонал покойного царя египетского: ушебти – погребальные статуэтки из дерева или фаянса, представлявшие его прислугу. Хотя в свое время Сузер – то ли из гордыни, то ли из сострадания – пожелал мумифицировать прислужников своего отца Мери-Узер-Ра, чтобы они последовали за ним в гробницу, потомки фараона вернулись к признанным ритуалам и ограничились символическими изображениями.

Верховный жрец объявил, что людям пора выходить. Служители культа и рабочие покинули камеру и коридоры. Спрятавшись в темноте, мы присутствовали при их медленном отступлении. Когда последний человек вышел, мы уселись в верхней части наклонного коридора, который заканчивался окруженным светом отверстием.

Раздалась барабанная дробь. Резко загромыхали приказы. В отверстие поспешно юркали силуэты рабочих, по пути сматывающих веревки. Прозвучал гонг. Люди закричали и потянули канаты. Во всем сооружении послышался чудовищный шум. Что-то застучало, загромыхало, содрогнулось и стало осыпаться. И обрушилось. Стены дрожали так, что я испугался, что они поддадутся и груда кирпичей придавит нас.

Затем грохот прекратился. За ним последовал скрежет – как если бы сооружение кряхтело. А потом тишина и темнота.

В тот момент, когда пирамида со страшным грохотом была закупорена, меня охватила паника. Живущий во мне зверь не мог вынести этого неистового буйства, гвалта, сотрясений и тьмы. Да, я знал, что мы сможем выбраться через колодец, и все же представлял себя замурованным в этой пирамиде, приговоренным к вечному мраку. Я долго не мог унять дрожь.

Я вцепился в руку Нуры, влажную и обжигающую. Услышал ее прерывистое дыхание: она разделила мою тревогу.

– Пожалуйста, давай сходим за факелами, – шепнул я ей на ухо.

Она протянула мне руку, потащила за собой, и мы на ощупь добрались до вентиляционного канала, в котором припрятали свои факелы. Я ухватился за них, как за друзей, пришедших на помощь.

– Пойдем по тайному ходу.

Нура сглотнула и с трудом выговорила:

– Никакого тайного хода не существует, Ноам.

– А как же колодец?

– Это просто колодец с ничтожным количеством воды на дне. Здесь нет подземного хода, ведущего на поверхность. Пирамида герметична.

Она бросилась ко мне и, прижавшись к моей груди, прошептала:

– Я солгала тебе, Ноам, и меня это радует.

Я, не понимая, смотрел на нее. Она ласково притронулась к моей щеке и губам и нежно улыбнулась:

– Мой Ноам, мы заперты в этой могиле на долгие тысячелетия.

Благодарности

Я благодарю Жана Винанда, ординарного профессора кафедры египтологии (Льежский университет), члена Бельгийской королевской академии, и Жан-Гийома Олетт-Пеллетье, египтолога, профессора египтологии Парижского католического института, за их внимательное чтение и высказанные соображения. А также считаю себя обязанным выразить свою радость и благодарность Мари Альстадт и Жизель Жмайель, которые сопровождают меня в этом литературном приключении.

Примечания

1

За ваше здоровье! – на шведском, норвежском и датском языках тост, восходящий к традиции викингов, к воинственному кличу, означавшему призыв пить вино из черепа поверженного врага. – Примеч. перев.

2

Вольный перевод М. Кузмина. – Примеч. перев.

3

Читатели эпопеи помнят, что автор намеренно вводит непривычное для нас, более древнее, восходящее к аккадскому периоду название Вавилона. Об этом он пишет в книге «Врата небесные». См.: Шмитт Э.-Э. Путь через века. Кн. 2. Врата небесные. М.: Иностранка, 2022. С. 125. – Примеч. перев.

4

Я не знаю другого народа, идентичность которого в такой степени основана на несчастье. История еврейского народа – это непрерывный ряд проектов его истребления, которые срывались в самый последний момент. Первым набросился на него Бог – который, впрочем, его и избрал – и принялся его истязать: Всемирный потоп стал настоящей катастрофой, которую пережила лишь семья Ноя; затем Бог ожесточился на тех, кто сетовал на голод, он наслал на них змей и умертвил критиканов; в 597 году до н. э. подключается царь Навуходоносор II и уводит знатных иудеев в плен из Иерусалима в Вавилон; затем Седекия опустошает город, за пять лет происходят и новые пленения. Наконец Иерусалим завоевывают римляне и отправляют множество невольников в Рим: так на Западе образуется первая диаспора. Восстание иудеев в 66–70 годах оканчивается бедствием, полным разрушением Храма, накануне появления второй диаспоры. Затем тянется долгий ряд гонений и преследований вплоть до XX века, когда Гитлер затевает полное истребление еврейского народа. После беспрецедентной Катастрофы еврейский народ провозгласил образование своего государства, обосновался на исконных землях, но на сей раз ему приходится делить вновь обретенную территорию с законными насельниками.

Кто еще смог бы противостоять всем этим атакам, депортации, истреблению? Душу евреев определяет стойкость, эта внутренняя сила, позволяющая им возрождаться из пепла. Если бы евреи сопоставили поражения и победы, усеивавшие их историю, явный перевес оказался бы на стороне поражений. Однако самой большой победой можно назвать их способность возрождаться после провала. – Здесь и далее примеч. автора, кроме отмеченных особо.

5

Месопотамия.

6

Палестина расположена между Средиземным морем и Мертвым. Семиты называли Большим морем, а египтяне – Великой Зеленью то, что латиняне позднее окрестят Mare nostrum, а затем – Средиземным морем, потому что, с их точки зрения, отличной от точки зрения жителей Ближнего Востока, эта водная гладь простиралась «среди земель». Соленое море – это бессточное озеро, куда впадает Иордан; путешественников озадачивала его соленость: она удерживала их на водной поверхности и не позволяла в нем обитать рыбам и водорослям, что подтолкнуло любителей драматизировать реальность назвать этот водоем морем Смерти, или Мертвым морем. В конце концов в этом поединке названий выиграли пессимисты!

7

Я видел, как луга по ходу тысячелетий меняли цвет. Трава была по-прежнему зеленой, а стада посветлели, пигментация шерсти и шкуры животных изменилась. В старые времена своим природным окрасом они затемняли пейзаж: овцы и свиньи были черными, козы – рыжими, лошади – гнедыми, коровы – бурыми. Затем животноводы занялись селекцией и скрещиванием, и вот в XVIII веке овцы побелели, в следующем свиньи оделись в розовый шелк, а в XX веке коровьи стада запестрели бежевым, желтым и пегим. Нет ли тут творческого безумия, хвастовства своей властью? Я связываю эту цветовую эволюцию домашнего скота с колониальными завоеваниями и промышленной революцией, которые происходили в ту же эпоху: повсюду, и в животном мире, и в социальном устройстве, утвердилось превосходство белого человека. А он не только завладел землями и подчинил местное население, но и сумел уподобить себе окружающий мир и даже высветлил сельский пейзаж.

До сих пор при виде равнины я испытываю удивление, ведь несколько веков не стерли воспоминаний, запечатленных в юности. Панорама утратила прежний красно-коричневый колорит. И если мне хочется сегодня оживить давнишние ощущения, я отправляюсь в музей, любуюсь полотнами эпохи классицизма, картинами Никола Пуссена или Саломона ван Рёйсдала, узнавая пейзажи своего детства.

Недавно я был поражен уместностью термина «marronnage» (от marron – каштановый. – Примеч. перев.), возвращение одомашненных животных к дикой жизни. Если вначале он означал бегство рабов, которые укрывались в дебрях дикой природы, то позднее его связали с одичанием домашних животных, и это очень точное слово: одичавшие собаки спустя несколько поколений вновь обретают темный окрас.

8

Сегодня эти территории определяют как Западный берег реки Иордан.

9

Целомудренник теперь называют прутняком обыкновенным. Будучи целителем, я когда-то прописывал от бесплодия традиционные снадобья: настой листьев малины, отвар красного клевера – согласно убеждению, что красное подстегивает кровь. Касательно прутняка мой наставник Тибор установил, что его фиолетовые цветы усмиряют мужской пыл, и Тибор рекомендовал их, когда родители хотели обуздать горячего мальчика-подростка или жена мечтала укротить ветреного мужа. Когда мы расставались, Тибор высказал предположение: «Это растение добавляет женского к мужской особи. Но отчего бы ему не добавить того же и к женской особи и сделать ее еще более женской? Надо бы испытать его при женском бесплодии». Доверившись его интуиции, я занялся этими испытаниями и убедился, что Тибор был прав. В Древней Греции прутняк широко использовали для укрощения либидо у воинов, а в христианскую эпоху его применяли служители церкви, отсюда и еще одно название прутняка – монашеский перец. В Средние века им набивали матрасы дурных слуг, чтобы те вели себя потише. Современная наука признает за прутняком способность гормональной регуляции: он уравновешивает продукцию эстрогенов и блокирует действие тестостерона. Его назначают женщинам, в организме которых иссякает запас яйцеклеток. Как нередко случалось, мой наставник Тибор, рассуждая по аналогии, оказался прав.

10

В древних Афинах такую смесь официально применяли для умерщвления преступников. Когда суд объявил приговор одному знаменитому осужденному, философу Сократу, тот решил сам принять яд в окружении учеников, и впоследствии его назвали «яд Сократа». Речь идет о зеленых семенах болиголова крапчатого, к которому добавляли опиум. Действие первого уравновешивается влиянием второго: цикута провоцирует сильные спазмы, а опиум снижает осознание происходящего и уменьшает судороги. Платона обвиняли в том, что он приукрасил (облагородил) агонию своего учителя, но он не преувеличивает, называя кончину Сократа мирной: «Сократ сперва ходил, потом сказал, что ноги тяжелеют, и лег на спину: так велел тот человек. Когда Сократ лег, он ощупал ему ступни и голени и немного погодя – еще раз. Потом сильно стиснул ему ступню и спросил, чувствует ли он. Сократ отвечал, что нет. После этого он снова ощупал ему голени и, понемногу ведя руку вверх, показывал нам, как тело стынет и коченеет. Наконец прикоснулся в последний раз и сказал, что, когда холод подступит к сердцу, он отойдет. Холод добрался уже до живота, и тут Сократ раскрылся – он лежал, закутавшись, – и сказал (это были его последние слова): „Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте“. – „Непременно, – отозвался Критон. – Не хочешь ли еще что-нибудь сказать?“ Но на этот вопрос ответа уже не было» (перев. С. Маркиша). Позднее, в I веке до н. э., царь Митридат VI научился защищаться от этого яда странным методом: он принимал его понемногу каждый день. Этот юноша видел, как отец отравил его мать, его собственную жизнь сопровождали подозрительные неприятности, и у него были все основания быть начеку. Он отравлял себя малыми дозами яда, чтобы стать невосприимчивым к большим. Его тактика легла в основу выработки «митридатизма»: введения малыми дозами токсичных веществ для выработки к ним иммунитета. Я не думаю, что этот метод так уж хорош: если Митридат, достигнув зрелых лет, оказался в безвыходном положении, ему не удалось покончить жизнь при помощи яда и пришлось прибегнуть к холодному оружию, то лишь потому, что самому ему оказалось яда недостаточно, после того как он поделился им с двумя дочерьми. Но я полагаю, что «митридатизм» сродни современной десенсибилизации: скажем, аллергию лечат, приучая организм справляться с данным аллергеном – пчелиным, осиным, муравьиным ядом. Этот метод не имеет ничего общего с вакцинацией, которая защищает организм, стимулируя иммунную систему к выработке антител.

11

Почему Авраам так упорствовал? Обычно пастухи закапывали своих покойников и двигались дальше; если они возвращались, то не находили следов захоронений, которые были недолговечны. Но страсть Авраама к Сарре отвергала такую эфемерность. Без собственности нет долговечной памяти. Евреям это казалось странным и даже возмутительным; но и оседлым людям тоже: участок земли они приобретали, чтобы жить на нем и жить им, но не для захоронений.

12

Этот жест, Qeri’ah, стал ритуальным. Семеро близких покойного в знак траура раздирают свои одежды у сердца, перед опущением гроба в землю, и хранят их семь дней, прежде чем выбросить. Позднее, из соображений экономии, евреи заменили одежду, приносимую в жертву, черной лентой на груди.

13

Если Нура и простила Авраама с Агарью, то было прощение умышленное, данное только разумом. Сердцем она еще не простила их и душевного прощения, внутреннего мира и покоя не ощутила; она по-прежнему кипела гневом. Доказательство тому я получил несколько веков спустя, когда ей вздумалось заглянуть в Библию. Читая Бытие, она обнаружила, что после ее смерти Авраам не только женился на Агари, назвавшейся Хеттурой, но и имел от нее шестерых сыновей: Зимрана, Иокшана, Медана, Мадиана, Ишбака и Шуаха. Она так разбушевалась, что я едва удержал ее от поездки в Палестину, в Хеврон: ей хотелось разорить грот, ставший усыпальницей Патриархов. Конечно, Хеттуры там не было; конечно, Авраам велел положить себя рядом с Саррой; конечно, монументальные работы Ирода Великого укрепили гробницу, Махпелу, упрятав его под каменной кладкой; но отчаяние Нуры искало выход. Любовь и горячность у нее – родные сестры.

14

Можно ли встретить одного и того же человека в разные века? Свидетельствую, что да. За несколько тысяч лет такие встречи случались у меня не раз. Так, в Лионе, в 1871 году я столкнулся с Авраамом.

Несколько месяцев кряду город сотрясали бунты, народ восставал против властей. Поначалу выступления были мирными, затем они переросли в яростные мятежи. После вмешательства вооруженных сил конфликт стал кровавым. Каждый желал смерти противнику: бедные требовали смертной казни для богатых, богатые – уничтожения бедных. Кучка повстанцев захватила ратушу на площади Терро и провозгласила мировую революцию. Лион превратился в мировую столицу социализма. В этом городе на двух холмах я был проездом, направляясь в Марсель; тем временем дело приняло дурной оборот. И местная власть немало тому поспособствовала.

В темном вонючем туалете одного бистро я увидел странного человека: он гримировался. Он отрезал несколько завитков своей густой гривы, те упали в раковину, и стал примерять перед зеркалом круглые очки с синими стеклами. Я носил похожие очки, чтобы остаться неузнанным; волосы мои были выкрашены. По этим признакам он угадал, что я скрываюсь. «Ты прячешься, друг?» Я кивнул. «От кого?» – «От женщины, которая может меня узнать». – «Вот счастливчик!» Это сообщничество мигом установило между нами братские отношения, мы выбрались из забегаловки и углубились в проходные дворы: их сеть пронизывала старый город и позволяла безопасно двигаться по кварталам, не высовываясь на улицы, которые патрулировали солдаты и жандармы.

Мы нашли прибежище на постоялом дворе близ городских ворот. Изгнанник, голодный и без гроша в кармане, жадно набросился на предложенную пищу и непрерывно говорил. Глядя на него и слушая его рассказ, я невольно вспоминал вождя евреев. Как и у Авраама, у этого человека была мощная стать, горящие глаза, широкий лоб, борода, усы и густая грива. Как и рядом с Авраамом, рядом с ним всякий казался рохлей. Как и Авраам, мой случайный товарищ многие годы бродил. Как и Авраам, он выступал против собственности и хотел упразднить наследственное право. Как и Авраам, деревню он предпочитал городу и сельских жителей – горожанам. Как и Авраам, он клеймил Город. В Государстве он видел лишь призванную защищать привилегии систему доминирования, переходный институт, временную форму общественного устройства: Государство не устанавливает порядка, благоприятного для всех, но поддерживает его видимость, утверждаемую меньшинством, которое использует себе во благо неосведомленное большинство народа; Государство губит ум и душу человека; и можно ли ожидать, что оно вдруг сделается добрым и справедливым, если оно упорно закабаляет массы и порождает их разложение.

Но вскоре я увидел и различия. Он был грузным, тогда как Авраам – жилистым. Он был Авраамом гневным, неумолимым и неутолимым: он жаждал разрушения; реформы его не устраивали; он требовал революции, а инструментом ее полагал насилие. «Надо было не занимать ратушу, а поджечь. Предать огню все, что воплощает Государство и Капитал: трибуналы, казармы, банки и тюрьмы. Надо атаковать не людей, а символы и позиции».

Наконец за десертом, после трех кувшинов вина, мой сотрапезник представился: он из России, знает философию, пять языков и взрывчатые вещества; зовут его Мишель Бакунин. Стоя на крайних рубежах радикализма, он называл себя врагом Карла Маркса и банкиров Ротшильдов, коммунизма и капитализма. Он был поборником анархизма.

Расстались мы на следующий день; он направлялся в Швейцарию, что при таких убеждениях было весьма странным. Я так и не сказал этому великану с манерами конспиратора и темпераментом террориста, что он напомнил мне Авраама. Помимо Государства и Капитала, Бакунин ненавидел Бога. Сказав ему, что он похож на основоположника трех монотеистических религий, я нанес бы этому воинствующему атеисту тяжкое оскорбление.

15

Это был нильский китоглав, гигантский представитель аистообразных, высотой метр двадцать, размахом крыльев – два метра, с похожим на башмак клювом, который бывает больше головы. Хищный властелин болот, он питается рыбой, амфибиями, грызунами, птенцами, выпавшими из гнезд, устроенных в соцветиях папируса, и даже молодыми крокодилами. Несмотря на свое заносчивое превосходство, в день написания этих строк птица находится на грани вымирания.

16

Пустыня – это песчаный океан, так, значит, оазисы – его острова? Вовсе не так! Если на остров тебя выносит случайная буря, течения и волны, то к оазису ведет лишь дорога. Если остров затерян в океане, то оазис возникает как узел сети. К нему сбегаются тропы, потому что вода, тень и фрукты притягивают измученных жаждой странников. Но и сам оазис – детище троп, ведь его обитатели, растения и скот прибыли сюда с караванами. То есть и дорога порождает оазис, и оазис порождает дорогу. Он не изолирован и не самодостаточен и, стоя на пересечении путей, дает приют и располагает запасами. Этот неподвижный узел, завися от тысяч мимолетных встреч и делая их возможными, больше похож на порт, чем на остров.

17

Ливийцы.

18

Дромадера еще не одомашнили. Это произойдет лишь в 2000 году до н. э. на Аравийском полуострове.

19

Позднее я узнал, что видеть пустыню, когда испытываешь жажду, значит не видеть ничего; я открыл ее соблазн, ее духовную энергию, ее ослепительную тишину, замешанную на тайной музыке. Сегодня мы лишь движемся от оазиса к оазису по унылым просторам. Как жаль, что ты вечно стремишься куда-то прийти! Цель обесценивает путь. Надо идти не куда-либо, а просто идти.

20

Тогда мы не знали о великом терпении Нила. Мы думали, что он был всегда. Мы не подозревали, что это чудо жизни, этот зеленый змей посреди бескрайних и мертвых пустынь появлялся на планете постепенно, что он тридцать миллионов лет неутомимо пробивал свое русло, спускаясь с высоких африканских плато, протекая по гранитным глыбам и разъедая их, выглаживая и шлифуя, а затем принося каждое лето ил, обеспечивавший плодородие земель Египта.

Человечество долго не ведало о происхождении и эволюции загадочного Нила. Происхождение? Для древних египтян он символически начинался с первого водопада, оттуда, где находится святилище Хнума; выше Нил связывался с именем Нуна, воплощавшего изначальную водную стихию; лишь в XIX веке удалось подняться к истокам Нила и выяснить, что он возникает при слиянии Белого Нила, текущего из озера Виктория на экваторе, и Голубого Нила, берущего начало в озере Тана в Эфиопии. Эволюция? XX век определил ее этапы.

В представлении древних народов география не имела истории. Мы понимали лишь длительность человеческой жизни, не подозревая о длительности геологической. В этой древней реке мы видели только свежую, юную и живую воду. Но геология наделила географию толщей времен.

21

Если не считать построек в Стране Кротких вод – Месопотамии, – где применялись кирпичи из глины, высушенной на солнце или обожженной в печи.

22

Египтяне взирали на карликов с восхищением – хоть иногда и путали их с пигмеями – и считали, что те наделены небесными дарами. Карлики занимали важные посты при фараонах и прочих сильных мира сего. Если и была дискриминация, то в хорошем смысле. Так, о Сенебе говорили как о «великом карлике», знаменитом во времена V династии, высокопоставленном чиновнике, удостоенном множеством религиозных, общественных и почетных титулов и похороненном в великолепной усыпальнице близ пирамиды фараона Хуфу в некрополе Гизы.

Впоследствии греки стали считать их телосложение патологией – Аристотель даже пытался ввести клиническую классификацию. Более того, греки презирали телесную оболочку карликов, которая не вязалась с их культом анатомического совершенства. При переходе из Египта в Грецию карлики много потеряли: из чудесных и исключительных созданий они превратились в больных уродов. Вообще говоря, история показывает, что карликом лучше было родиться на юге, чем на севере: в Европе их ценили скорее за ловкость при разведке горных коридоров, добывании драгоценных металлов и камней. И вот северные народы прониклись мыслью, что миссия карлика – охранять подземные богатства. Отголоски этих представлений мы находим в сказке о Белоснежке.

Греки развили идею нормы, чуждую египтянам. Наблюдая совокупность общих черт индивидуума, они вывели из этой общности среднюю величину, затем из нее сделали норму. Норма – это не просто среднее значение, ей приписываются оценки хорошего, практичного и совершенного. Из средней величины возник образец. Мы и сегодня продолжаем следовать этому шаблону.

Пример одной легкоатлетки нулевых годов XXI века показывает, насколько разрушительна греческая идеология. Бегунья Кастер Семеня была чемпионкой мира в беге на 800 метров. Победу она завоевала с такой легкостью, что ревнивые раздосадованные конкурентки высказали предположение, что она мужчина. Униженной спортсменке пришлось пройти обследование, которое подтвердило, что морфологически она женщина, но естественный уровень тестостерона у нее в три раза выше, чем в среднем у женщин. Некоторые врачи утверждали, что речь идет скорее не об особенности, а о болезни, и спортивные инстанции в 2009 году потребовали, чтобы она химически снизила уровень этого гормона до нормальных значений. Чудовищно! Допинг, улучшающий достижения, считают нарушением, а ухудшающий – обязывают применять! Кастер Семеня подчинилась этому требованию; ее душевное равновесие пошатнулось, выступления стали провальными. К счастью, возник ответный протест, и в 2015 году спортивный арбитражный суд позволил бегунье вновь стать такой, какой ее создала природа. И Кастер Семеня снова обрела силу, радость и победу.

Ее история свидетельствует о том, что среднее значение путают с нормой. Среднее устанавливается статистически и говорит лишь о типичном. С какой стати среднее объявлять нормой? Жертва чудовищного насилия, Кастер Семеня была названа ненормальной и больной, и ей пришлось подвергнуться химическому калечению.

Живодеры, которым хочется всё выровнять и упростить, отрицают сложность вселенной, бесконечное разнообразие природы, ее эксцентрические выходки. И на стадионе, и на жизненной сцене все разные.

Египтяне никогда не встали бы на этот путь. Карлики имели свое место в мироздании и служили доказательством его неисчерпаемого вдохновения; они были посредниками между богами и людьми. В силу физической двойственности они были и взрослыми, и детьми. Они воплощали непрестанное обновление жизни, начало, символ которого – утреннее солнце, наделенное той же двойственностью, ведь на восходе оно и молодое, и старое, как вечность. К тому же силуэт карлика обладал чертами, свойственными священному скарабею, – крупным телом и маленькими скрюченными конечностями, – так что на некоторых надписях именно он изображен вплотную к солнцу.

Египтян завораживало отличие. Начиная с греков люди стали его бояться. И теперь, чтобы приручить страх, им не остается ничего, кроме насмешки и евгеники.

23

Ливан.

24

Позднее, по политическим мотивам, божество Нила представляли в виде близнецов, так как царская власть стремилась объединить Нижний Египет с Верхним Египтом, но бисексуальный облик сохранился. Один из близнецов увенчан лотосом, символом Верхнего Египта, другой – папирусом, символом Нижнего Египта.

25

Отбеливанием занимались мужчины, а не женщины.

26

Кошка отделилась от природы в тот исторический момент, когда человек перешел к оседлому образу жизни. Когда наши предки, охотники и собиратели, построили деревни и начали запасать и хранить продукты питания, они приобрели новых врагов и новых союзников. Врагами стали животные, которые поедали хранившиеся в амбарах припасы: мыши, крысы, птицы и змеи. Союзниками стали мелкие дикие хищники – кошки, поедавшие этих грызунов. Так что отношения человека и кошки начались с взаимопонимания, основанного на общих интересах. Эти зверюшки немало способствовали развитию человечества и становлению цивилизации, сторожа продукты питания.

Собака в Египте пользовалась репутацией прекрасного охотника, а кошка ценилась скорее как защитник. Она по-женски оберегала пищу и создавала уют, а к тому же была гибкой, прелестной и соблазнительной. Всеобщую любимицу богиню Баст лепили и рисовали с кошачьей головой, и ее чествование в городе Бубастис, кишевшем священными кошками, привлекало во время торжеств семьсот тысяч поклонников – как современный рок-фестиваль. Законы запрещали препятствовать им, бранить их и убивать. Во время пожара сначала спасали кошек, а потом уже имущество. Даже в голодные времена их не ели. Когда кошка умирала, члены семьи сбривали брови и семьдесят дней соблюдали траур. Кошки не только удостаивались погребальных почестей, их, бывало, даже мумифицировали, чтобы обеспечить им загробную жизнь; а иногда им в могилу запускали мышку, чтобы они могли перекусить или порезвиться на просторах Дуата. Древний Египет был кошачьим золотым веком.

Евреи смотрели на это поклонение критически, но греки, пищевые припасы которых прежде охраняли куницы, ласки и хорьки, завезли из Египта кошек, потому что все египетское приводило их в восторг. И если они по-прежнему считали собаку лучшим товарищем, то кошка стала роскошным подарком, игрушкой, которую дарили любовнице или гетере. Увлечение кошками не ослабло и в Древнем Риме, да и в мусульманском мире: Магомет даже отрезал рукав халата, чтобы не будить свою любимую Муиззу.

В Средние века католицизм изменил отношение к кошкам. Религиозные фанатики систематически истребляли кошек, пытаясь извести их окончательно. Если в крестьянских хозяйствах и в монастырях кошки все же играли свою роль борцов с грызунами, гроза на них грянула из Рима. В 1233 году папа Григорий IX объявил кошкам войну: вертикальный зрачок кошки, схожий с гадючим, свидетельствовал о ее сатанинской природе; о том же говорили и ее лень, сластолюбие и привычка тщательно вылизывать свои интимные места. Эта папская булла повлекла истребление кошек и их владельцев, обвинявшихся в колдовстве. Несомненно, прямым следствием войны с кошками стало распространение в XIV веке чумы, которую разносили крысы: отныне ее ничто не сдерживало. Но после этой смертоносной эпидемии Иннокентий VII и Иннокентий VIII – как неудачно выбраны имена! (Innocent – невинный. – Примеч. перев.) – еще больше ужесточили преследование кошек. Перед лицом возрождения языческих культов они назначили кошку приспешником дьявола и козлом отпущения, приписав ей демонизм. Отныне горящие ночью кошачьи зрачки доказывали адскую природу их обладательниц. Инквизиция неистовствовала. Во время праздника св. Иоанна, в день летнего солнцестояния, кошек сжигали, посадив их в подвешенные над костром корзины, и народ ликовал, слыша их отчаянные вопли, означавшие предсмертные крики Лукавого.

Во времена Ренессанса это безумие утихло. Кардинал Ришелье обожал своих четырнадцать кошек, а Людовик XIV, тоже любитель кошек, запретил эти ночные костры в праздник св. Иоанна. Эпоха Просвещения также внесла свою лепту в борьбу с суевериями. В XIX веке к кошке вернулась благосклонность рода человеческого, тем более что ученый Луи Пастер, изучавший микробы и способы распространения болезней, назвал ее совершенным примером гигиены.

Так или иначе, уготованная кошке судьба прежде зависела от религий. В наши дни кошка от них освободилась и снова царствует у нашего очага. Отныне она ни око бога Ра, ни приспешник дьявола, но владычица наших сердец.

27

Об этом я рассказал в своих воспоминаниях о временах неолита («Потерянный рай»).

28

Мемфисского Сфинкса сегодня нет. Как и большинства городских построек. Не следует его путать со сфинксом в Гизе, тот еще больше; он тоже навеял мечту – Тутмосу IV.

29

Я использую современные географические названия.

30

Что расскажет историю человечества лучше, чем история аромата? За несколько тысячелетий аромат совершил огромное путешествие: перешел с неба на землю, из неведомых далей в интимную сферу, от духа к плоти.

Он сумел преодолеть эти барьеры благодаря своей летучести. И предстает нам загадкой. На то указывает даже имя «парфюм», происходящее от латинского per fumum, то есть «посредством дыма». И, даже получив имя, он по-прежнему неуловим, остается незнакомцем, бесплотным летуном, проницающим видимость. Он от нас ускользает. Так душистые травы и масла источают над огнем и возносят свои испарения.

Поскольку тайна отсылала к богам, ароматы поначалу принадлежали к области сакрального. В Месопотамии и Египте они были привилегией культа. Утром смола, днем мирра, вечером кифи. Каждый день в глубине храмов воскурялся ладан и богам приносились дары. Жрецы уверяли прихожан, что боги питаются ароматами. Хоть они равнодушны к приношениям в виде мяса, фруктов и овощей, они поглощают испарения. Доказательством тому служит их исчезновение в облаках… И вот египтяне, под предлогом постижения религии, стали обрызгиваться ароматными эссенциями, поначалу для очищения себя и приближения к богам, затем для исцеления от болезней и ради обольщения. Жрецы не могли сохранить монополию на производство и применение ароматов, и парфюмерия проникла к мирянам. Это искусство покинуло небеса и проникло вглубь земли, туда, где погребали трупы, мумифицированные или нет. К тому же оно переселилось издалека в интимную сферу, женщины использовали косметику для соблазнения, мужчины применяли мази для ухода за кожей. Аромат был пособником духа, а стал союзником плоти.

Все будущее развитие парфюмерии начало проявляться в Египте: она перешла от жреца к парфюмеру, аптекарю, художнику. За ручным производством угадывалась промышленность, за аристократической исключительностью – рынок роскоши, а за ним уже и массовое производство.

Но разве история ароматов, несмотря на растущий успех и технические ухищрения, не стала историей крушения? Сегодня они утратили чары сверхъестественного, священного и целительного свойства и превратились просто в вещество. Хуже того: в нечто поверхностное. Аромат распыляют на кожу, с которой он, как ни старайся, улетучится. И все же он сохраняет свою главную особенность: он – носитель мечты. Не мечты о здоровье, о божественном или вечном, но о прекрасном.

31

Тигровые орешки, или земляной миндаль – это съедобная чуфа, водяное растение с сочными клубнями, которые очень богаты питательными веществами. Из его муки, меда и масла выпекались пирожки, от которых египтяне и египтянки были без ума.

32

Евреи столкнулись с похожей проблемой позднее, когда редактировали Библию. Как объяснить, что Адам и Ева родили детей, которые в свою очередь произвели потомство, чтобы породить человечество, минуя инцест? Потом был Лот с дочерьми, Амнон с сестрой Фамарью… Впрочем, евреи, в отличие от египтян, никогда не называли в своих повествованиях отношения инцестом, они оставляли этот момент в тени, а затем, в других текстах, наложили на инцест полный запрет. Может, чтобы отмежеваться от своих соседей? «Никто ни к какой родственнице по плоти не должен приближаться с тем, чтоб открыть наготу» (Лев. 18: 6). Это назидание отчасти объясняет их выход из Египта.

33

Великая вода, море Ур, не было ни морем, ни каналом, а озером. Затем его нарекли Меридовым озером, затем – озером Карун.

34

Многие века сердце и мозг состязались, претендуя на звание вместилища мыслей и чувств. Для египтян не было никакого сомнения: сердце размышляло, вспоминало, воображало и испытывало чувства. Подтверждением этой теории служил ежедневный опыт: удивление, радость и желание ускоряли сердцебиение, а ясность и покой его замедляли; мозг же оставался глухим и молчаливым. После смерти Осирис судил о душе, взвешивая сердце. Полемику начали греки: Аристотель оставался кардиоцентристом, наделяя ментальными свойствами сердце, тогда как Платон, а за ним во II веке и Гален относили эти свойства к мозгу и утвердились как энцефалоцентристы. Средневековье колебалось между этими двумя органами. Спор разрешился лишь в XVIII веке Францем Йозефом Галлем, который отверг всякую возможность интеллектуального функционирования или явлений чувствительности в сердце и выявил их в мозге.

35

Аспирин.

36

Три сениуса составляют двадцать один грамм. Эта оценка Тибора была подтверждена тысячелетия спустя американским врачом Дунканом Макдугаллом: в 1907 году он подсчитал массу, которая улетучивается из тела. Это изменение массы привело его к выводу о материальном существовании души. Ряд ученых раскритиковали его выводы, другие обратили внимание на недостаточное число экспериментов – Макдугалл смог провести наблюдение лишь за шестью умершими, – но, как ни странно, никто никогда не продолжил этих исследований.

37

Бенну была похожей на цаплю мифической птицей, связанной с солнцем, которая символизировала возрождение усопшего. Позднее странствовавший греческий историк Геродот ассоциировал ее с фениксом.

38

«Eternity Labs» – «Лаборатории Вечности» (англ.).

39

Моделью являлась повторяемость времен года. Поскольку четыре сезона – зима и лето, весна и осень – задавали ритм дням и всегда возвращались, мы представляли себе время как цикл. Смерть и рождение – все следовало одно за другим, но в долгосрочной перспективе повторялось в вечном возвращении, различия сводились к деталям. Если отдельные яркие события и создавали впечатление многообразия, в непрерывности речь все же шла о чередовании одного и того же. С этой точки зрения будущее оставалось перестановкой элементов прошлого, а прошлое не проходило. Природой и человеческими обществами непреложно управляло круговое космическое движение. Понятию прогресса в этой схеме не было места. Революционный поворот обозначило осмысление времени как линии, имеющей определенное начало и конец. Этому мы обязаны древним евреям, и скоро я расскажу об этом.

40

Имеется в виду царская настольная игра Ура (известна также как Игра двадцати квадратов) – для двух игроков, появившаяся в древней Месопотамии примерно в начале III тысячелетия до н. э. Со временем «царская игра Ура» приобрела связь с религией: стало считаться, что во время партии игрокам показывается их будущее или передаются послания от божеств. Свое современное название игра получила после открытия ее английским археологом Леонардом Вулли во время раскопок царского кладбища Ура в 1922–1934 годы. Правила игры по состоянию на II век до н. э. отчасти известны благодаря обнаруженной вавилонской глиняной табличке, текст которой написан писцом Итти Мардук-балату. Цель игры состояла в том, чтобы переместить семь своих фишек на другой конец доски; при этом движения определялись бросками четырехгранных костей, астрагалов, изготавливавшихся из таранных костей мелкого и крупного рогатого скота. Как и в нардах, игровой процесс основывался как на стратегическом мышлении, так и на удаче.

41

Позже, когда я прочел эпопею Улисса, «Одиссею», мне вспомнился аромат «Сказки о потерпевшем кораблекрушение» с ее великолепными описаниями морского путешествия, этой авантюры, которая завершалась только возвращением на родной остров. Знал ли Гомер это древнее повествование? Наверняка… Оба эти текста проникнуты чувством, которое называют «ностальгия», что по-гречески буквально означает «болезненное стремление вернуться». К великому счастью, я никогда не испытывал «тоску по дому». Хотя я с удовольствием упоминаю некоторые исчезнувшие в прошлом места, которые продолжают жить во мне, у меня нет желания вернуться туда – в этом мне видится тупик: чтобы достигнуть их, пришлось бы пересечь не только пространство, но и время. А я всегда запрещаю себе неосуществимое. Погоня за невозможным представляется мне признаком натуры, невосприимчивой и глухой к настоящему и ко всякому обновлению.

42

Эта сказка дошла до нас в позднейшей записи времен Рамзеса II. Я задумался, не вдохновился ли ею Шарль Перро, когда в век Людовика XIV записал сказку о Спящей красавице.

43

Чтобы избежать непрестанных беременностей, египетские женщины использовали древнее противозачаточное средство, известное во все времена и на всех широтах: тампон, помещенный во влагалище. Эта затычка из ткани и растительных волокон создавала препятствие для проникновения сперматозоидов в шейку матки. Впрочем, на берегах Нила эта методика была усовершенствована: женщины предварительно пропитывали тампон соком акации. Современные исследования доказали обоснованность подобной доработки: после ферментации и растворения в воде акация выделяет молочную кислоту, которая разрушает сперматозоиды.

44

По сравнению с соседними городами Месопотамии, где запрещалось прерывание беременности, а виновные подвергались наказаниям, Египет проявлял большую терпимость.

45

Розеола.

46

Тысячелистник обыкновенный, или ахиллея тысячелистная, получила свое название во время Троянской войны, когда великий воин Ахилл воспользовался ею, чтобы лечить себя и своих товарищей.

47

Этот древний тест на беременность продолжали использовать в арабском мире и Малой Азии вплоть до нового времени. В XX веке ученые захотели проверить его лабораторным путем и убедились, что для того, чтобы определить, беременна женщина или нет, он надежен на 80 %. Моча мужчины или небеременной женщины останавливает прорастание ячменя и пшеницы. Этот ингибирующий фактор отсутствует в моче беременной женщины, чьи гормоны, напротив, стимулируют рост и способствуют прорастанию зерен. В XIX веке на смену ячменю и пшенице пришли лягушки: моча беременной женщины запускает у них механизм кладки икры. И в наше время тест на беременность, который любая женщина может купить в аптеке, представляет собой реакцию на мочу.

48

Зубчик запаренного чеснока тоже шел в дело. Опытное исследование предполагало проходимость между влагалищем и верхним пищеварительным трактом: поднявшийся запах доказывал проходимость путей. Странным образом, этот недостоверный тест прошел сквозь века. Его использовали греки, а затем арабы. К нему прибегали еще в Средние века в христианском мире.

49

Если бы рожали мужчины, этот процесс гораздо скорее заинтересовал бы медицину! Увы, господа, не ведающие подобного страдания и опасностей родов, долгое время сторонились этого касавшегося исключительно женщин рискованного предприятия. Что, на мой взгляд, задержало развитие акушерства. В Египте редко случалось, чтобы медики – мужского, впрочем как и женского, пола – присутствовали при родах; событие относилось к компетенции повитух. Как те обучались? Опытным путем. Школа акушерок открылась лишь спустя тысячу лет, при храме богини Нейт. Там давали как практические, так и религиозные знания, поскольку при родовспоможении использовали заклинания, чтобы отогнать демонов, которые пытались повредить плоду и помешать разрешению от бремени, а также чтобы снискать благоволение Туэрис – богини, покровительницы беременных, которую представляли в виде самки гиппопотама; Бэса – карликового божества, охранителя всего живого; и Месхенет – богини, покровительницы рожениц.

50

Вопреки тому, что позднее утвердилось в библейской традиции, имя Моисей имеет египетское, а не древнееврейское происхождение. Оно связано с аффиксом mes, означающим «производить на свет, порождать», который мы обнаруживаем во многих составных египетских именах, как, например, Птахмос (рожденный Птахом) или Тутмос (рожденный Тотом). Однако Неферу не уточнила, какой бог породил ее мнимого сына, и это имя не стало теофорным, то есть включающим в себя имя бога. Почему? Возможно, будучи набожной, Неферу больше страшилась лгать богам, чем людям? Была ли доля шутки в ее словах, когда она вскользь заметила: «Вот сын, но я не открою вам, от кого он зачат»? Подобная провокация вполне соответствует дерзкому и безрассудному характеру Неферу. Сказав так, она, по сути, ничем не рисковала, ибо в Египте я знавал других Моисеев: чиновника и подрядчика.

В любом случае в своих пояснениях толкователи Библии поистине поддались фантазии, разглядев в этом имени древнееврейские корни. Воспользовавшись случайным сходством с одним из их крайне редко употребляемых глаголов, означающим «вытаскивать, вынимать», они, путем некоторых грамматических искажений его корня, доказали, что «Моисей» означает «вытащенный (спасенный) из вод». Понятно, что многие века спустя им было совершенно необходимо «деегиптизировать» Моисея.

51

В Египте возраст сто десять лет представлялся эталоном долгой жизни. Впрочем, насколько мне известно, ни один египтянин не достиг этого возраста – Пиопи II и Рамзес, славившиеся необычайным долголетием, умерли, не достигнув столетия, – это число, скорее мифическое и символическое, нежели реалистическое, произносили всегда. Средняя продолжительность жизни предполагала тридцать – тридцать пять лет, если не брать в расчет детскую смертность…

52

Когда Нут, богиня Неба, занималась любовью с Гебом, богом Земли, находясь, как мы уже знаем, над ним, точки опоры, которыми были ее ноги и руки, касаясь земли, стали сторонами света.

53

Сколько смертей потребовалось, прежде чем на стройках ввели обязательное ношение каски? Миллионы… Если во времена Античности воины очень быстро получили право на шлемы, то рабочие, которых власти рассматривали как низшее и заменяемое звено, тысячелетиями ждали, прежде чем обрели эту защиту от падения предметов на голову. Первые каски появились на судостроительных верфях. Однако на все строительные объекты их использование распространилось лишь в XX веке.

54

Каждая эпоха в моих воспоминаниях окрашена музыкой. Мое детство в эру неолита по-прежнему сопровождается ударными – барабанами, калебасами, ударами палкой или крепкой ладонью по стволам деревьев. Мое пребывание в Месопотамии приходит ко мне со звуками флейт, а Египет возникает в сопровождении арфы и лиры. Хотя для некоторых художников музыка представляется конечной, она повествует о нашей истории. Если я верно истолковываю свои впечатления, музыка рассказывает одновременно о природе и об обществе.

Природа? Ударные неолита повествовали о земле с ее сотрясениями, отзвуками, ее шероховатой поверхностью и глубинами. Флейты Месопотамии описывали ветер в тростниках, растущих по берегам рек и каналов. Арфы и лиры Египта своими текучими переливчатыми арпеджио, волнами гармоний, навеянными Нилом, наводили на мысли о воде.

Общество? Ударные объединяли людей единым ритмом, сплачивая их и ошеломляя другие племена. Флейты утверждали, что человек отныне возвысился над природой, и славили установление этого нового порядка. Что же касается арф и лир Египта – они звали к мечтаниям и сладострастию в неподвижной вселенной.

Кое-что о нас, людях каждого периода, способны поведать именно ритмы. Волнующие и хмельные ритмы неолита, когда жили недолго, но интенсивно. Размеренные ритмы Месопотамии, где обожали пить и плясать. Сложные и гибкие ритмы Египта, столь близкие чувственному искусству любовных ласк.

Я испытал истинное удивление, когда в начале XX века услышал двух великих композиторов, которые заново открыли для себя нечто от того духа прошлого. Где почерпнули они свое знание? Стравинский, с его «Весной священной», словно бы постиг эпоху неолита, а Дебюсси с его «Послеполуденным отдыхом фавна», казалось, слышал оркестр фараона.

55

Теперь, по прошествии времени, я думаю, что это были глухие дети. Если к трем годам они так и не начинали говорить, семьи от них избавлялись, убежденные, что так и надо. Несмотря на то что община принимала карликов, горбунов и слепых (их предназначали для музыки и танцев), на глухих детей признание разнообразия не распространялось, ведь никто не понимал, отчего они не заговорили.

56

Аварис в дельте Нила был второй резиденцией этих фараонов.

57

Порой Сузер проявлял себя более египтянином, чем требовалось, поскольку принадлежал к потомству правителей гиксосов, пришедших от Восточной дельты – из Леванта – и царствовавших в Египте сто восемь лет. Некоторые – особенно в Фивах – считали их чужеземцами и доходили до того, что рассказывали, будто те взяли власть силой, хотя на самом деле, хорошо ассимилировавшись, они просто воспользовались периодом упадка.

Однако недоверие по отношению к ним породило в некоторых представителях гиксосов, в частности в Сузере, неистовое желание уцепиться за самые древние традиции. Все египтяне двинулись вспять, обратившись к безукоризненному прошлому. В глазах духовенства и народа фараон обретал свою легитимность, укореняясь в былом времени, в том самом, когда мир был населен богами. Достоинство фараона состояло не в том, чтобы что-то делать, а в том, чтобы делать, как было. Настоящее признавалось законным лишь при его соответствии прошлому. Вдобавок, озабоченные тем, чтобы вписать свои имена в изначальную историю фараонов, цари-гиксосы прибегли к Сету как к олицетворению своего божества, Мери-Узер-Ра и его сын отдали приоритет инцесту, свойственному царской семье, а Сузер ввел в современный оборот архаический ритуал жертвоприношения и мумифицирования челяди, которой предстоит сопровождать почившего властителя в гробницу. Время в Египте воспринималось одновременно как цикличное и линейное. Линейное — поскольку груз годов ослабляет человека подобно тому, как века разъедают общество. Циклическое – потому что все начиналось сначала. Таким образом, смерть фараона одновременно толковалась с точки зрения линейной: жизнь заканчивается и уходит в потусторонний мир – и с точки зрения циклической: король умер, да здравствует король! Фараоны сменяли друг друга, подобно временам года, – следовательно, непрестанно возвращались.

Так что жившие на берегах Нила за три тысячелетия привыкли считать, что ничто не движется. Подобная неизменность представляла собой прихоть, но одновременно и обман: под этой маской неподвижности все перестраивалось. К примеру, гиксосы привнесли начатки современности, в частности полезные для армии: коней, боевую колесницу, составной лук, бронзовый кривой скимитар. Но эти новшества в военном искусстве были восприняты спокойно, без рывков: египтяне не стремились к новизне, в их сознание вообще не проникали представления о прогрессе. Кстати, в египетском языке не существовало специального слова для обозначения процесса изобретения. Было только слово «находить», поскольку найти можно только то, что уже есть…

58

В некоторых телах обитает целая толпа: например, в телах писателей. Тела Софокла, Шекспира, Мольера, Бальзака, Мопассана, Достоевского или Сименона – это обманки. Я, лично знававший их, могу сказать, что ни один из них не обладал достаточно интересной внешностью. Подле них всегда находились более прекрасные, более ярко выраженные, более утонченные, более определенные, более яркие или более чудаковатые. Крупные, подчас рыхлые, они производили на меня впечатление, однако не оставляли сколько-нибудь яркого анатомического воспоминания. Поскольку плоть, из которой они были созданы, оказывалась ускользающей, как плоть сновидений: она рассказывала не историю, а множество историй.

59

Обаяние стремится к полноте. Человек, одаренный обаянием, видится полным, даже переполненным, так что как будто выходит из берегов. Человек без обаяния представляется пустым, полым внутри, груженным ничем. У первого дух толкает тело вперед; у второго тело механически предшествует духу. Один горит, другой погас. Это очень заметно в театре: когда великие артисты выходят на сцену, они говорят, еще не открыв рта, – настолько они уже исполнены разными чувствами своего персонажа; это набор надежд, стремлений, решений и разочарований, которые побудили их переступить порог; жесты и слова в данном случае будут лишь вспомогательными средствами выражения. Зато артист без обаяния прежде всего проталкивает на подмостки свой остов, затем он произносит монолог, ведет диалог, играет – порой очень точно, – если только зрители не смеются над ним. Они слушают его, лишь когда он берет слово, смотрят на него, лишь когда он перемещается. Для них он прозрачен, нарисован на заднике сцены.

Одни воспринимают обаяние как чудо, другие – как благодать. Мне же в нем скорее видится явление духовное. И я думаю, что духовная революция или работа в этом направлении могут дать обаяние тому, кто им не обладает.

60

Ханаана.

61

Ныне Дильмун носит название Бахрейн, что по-арабски означает «два моря». И правда, гигантские водоносные резервуары выходят на поверхность и бьют многочисленными ключами: подземное пресноводное море оказывается в окружении моря с соленой водой. Впрочем, недавние исследования показали наличие третьего моря, черного моря нефти… Вклинившийся среди волн Персидского залива остров выглядит и впрямь так, как описали его арабские географы, – «жемчужиной в море изумрудов». Изменения климата постепенно сделали его почву более засушливой, однако приобретенное во II тысячелетии до н. э. стратегическое значение острова на торговом пути сохраняется.

62

Эта идея пережила Энки и месопотамскую мифологию. В форме крестильных купелей легенду очищающей воды подхватили в мусульманских мечетях, а также в христианских церквях.

63

Амулеты – это принадлежность людей. Видел ли кто-нибудь, чтобы их носили животные? Разве обезьяна навесит на себя талисман? Или орангутанг – чудодейственную медаль? Нацепит ли свинья бриллиант от сглаза, сорока – какую-то реликвию, а кошка – ладанку? Амулет выражает то, что характеризует психическое состояние человека, его страшную муку: осознание смерти.

Животные испытывают страх, но тоски они не знают. Страх – это боязнь чего-то определенного; тоска – это боязнь того, что не имеет определения. Тоска обуревает нас, едва мы подумаем о смерти, о которой не знаем ничего, кроме того, что она случится.

Обладающие защитными рефлексами, животные и люди все же полагают себя уязвимыми, однако их ощущение опасности разнится: есть угрозы, которые призывают к бегству или сражению, а есть те, которые невозможно ни избежать, ни одолеть. Человек располагает печальным преимуществом опознавать этого врага – смерть, – того, бой с которым ни к чему не приведет, того, кто безжалостно и неизбежно одолеет его. Поражение известно заранее. Одним словом, если животные не отдают себе отчета в том, что они проиграют партию, люди это осознают. Животное – существо, считающее себя победителем. Человек – существо, знающее, что будет побеждено.

Амулеты должны компенсировать эту проницательность. Они принимают разные формы, их не только вешают на шею, они превращаются в обряды, песнопения, табу, рисунки, церемонии, праздники, общие истории. Разве религии не предлагают ассимиляцию и аккомодацию, одухотворение амулета? Талисманы предназначены для любого возраста и сословия, для любой цивилизации – даже для вольнодумцев, заявляющих, что могут обойтись и без них: эти изучают философию, науки, приникают глазом к линзе микроскопа или телескопа – что являет собой новые амулеты, поскольку речь по-прежнему идет о том, чтобы предохранить себя от небытия.

Сегодня сознание смерти не исчезло и не изменилось, просто амулеты приобрели способность быть невидимыми. Если нынче я больше не замечаю амулеты на груди современников, то обнаруживаю в их речах, едва они открывают рот. Нет человека без амулета.

64

Дело было в сентябре.

65

Древо Жизни и поныне существует в Бахрейне и все так же непонятным образом возникает посреди пустыни, куда оно продолжает привлекать тех, кого занимают загадки природы. Однако теперь оно находится не на прежнем месте. Каждые пятьсот лет из бесплодных песков вырывается новое дерево, которое благодаря своим необыкновенным корням, достигающим двадцати или тридцати метров в длину, питается от источников, запрятанных глубоко под землей.

66

В Древнем Египте детям оставляли так называемый детский локон – длинную прядь на виске, которую состригали, когда ребенок достигал совершеннолетия. – Примеч. перев.

67

Библия, не поясняя, описывает Моисея, как человека «тяжело говорящего и косноязычного» (Исх. 4: 10). Позднее раввинская традиция сообщает, что Моисей сам покалечился, – в этом рассказе удивительным образом в основе небылицы распространяется истина. Фараон задает пир, во время которого Моисей, трехлетний ребенок, хватает корону и водружает на свою голову. Свидетельствует ли этот поступок о его властолюбии? Созывают совет мудрецов царства, куда переодетым проникает архангел Гавриил, который предлагает испытание, все тотчас соглашаются. На одном блюде ребенку подносят драгоценный камень и горящий уголь: если он возьмет камень, его умертвят, поскольку таким образом он докажет свою виновность; если же уголь, его оставят в живых, потому что это станет доказательством того, что он всего лишь безрассудный мальчишка. В последний момент архангел Гавриил своей невидимой дланью подталкивает руку Моисея к горящему углю. Дитя сует его в рот и обжигает губы и язык. Вот так он избегает гибели и становится заикой, заключает мидраш.

То, что важнейший пророк страдает дефектом речи, часто вызывает удивление. Получается, что Бог остановил свой выбор на худших устах, чтобы они сделались Его устами. Чтобы объяснить это, некоторые говорят, что изворотливому и обольстительному адвокату Бог предпочел искренность человека косноязычного, лишенного харизмы; другие утверждают, что, избрав заику для объявления своих законов, Господь проявил остроумие. Обе эти гипотезы запечатлели нееврейскую традицию: назначая своих вестников, боги отдают предпочтение убогим, они склонны передавать свои послания через немощных, а не через сильных. После появления Христа, нищего, распятого ради спасения людей, христианство снова разовьет эту идею: «…и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное» (1 Кор. 1: 27).

68

Меня всегда забавляли изображения Моисея, созданные в последующие века, поскольку, вопреки всякому правдоподобию, его превратили в атлета. Начиная с Библии, через Микеланджело и вплоть до голливудских пеплумов, обнаруживается наивное и бедное воображение: героя психологического фильма непременно наделяют физиологией и телосложением героя боевика. Моисей подавляет мускулатурой гораздо сильнее, чем духовностью; нельзя поручить роль Моисея слабаку – тут требуется геркулес. Скульптуры, картины, фильмы и проза никогда не показывают тщедушного человека, разговаривающего с незримым, это всегда свалившийся с неба гигант. Так что наблюдения за людьми, которые я провожу в течение тысячелетий, заставляют меня вновь и вновь подвергать сомнению эту очевидность: нуждается ли величие души в высокорослой фигуре? Непременно ли сила духа сопровождается физической силой? Разве могучий разум может обитать лишь в массивном каркасе?

С нами разговаривают, как с детьми, когда рассказывают истории. Однако даже дети не верят в подобные банальности.

69

Кое-кто утверждает, будто именно само оглашение пророчества изменяет действительность. Ничто не произойдет, говорят они, если тот, кого не касается предсказание, сохранит его и будет держать в секрете. Зато тот, кто услышит касающееся его пророчество, меняет свое восприятие мира и, следовательно, свое поведение: он толкует то, что с ним происходит, осмысливает события, выбирает одно действие, отвергает другое и в конечном счете воплощает изначальное предсказание. Никакое пророчество не свершается само по себе, его приход обеспечивает тот, кому оно адресовано.

Это соображение превосходно иллюстрирует миф об Эдипе. Его родители избавились от младенца сразу после его рождения, потому что прорицатель объявил им, что «Эдип убьет своего отца и женится на своей матери». Пастух спас ребенка и поручил его бездетной семье, которая растила мальчика как родного сына. И вдруг, повзрослев, Эдип случайно узнал предсказание о двух предстоящих ему преступлениях и бежал прочь, чтобы пощадить того, кого считал отцом, и ту, которую считал матерью. Но в итоге он столкнулся на дороге со своим настоящим отцом и в драке убил его, а потом женился на царице Фив, своей собственной матери. Без проклятого оракула не было бы ни путешествия, ни убийства, ни инцеста. Предсказание оказалось самореализующимся. Вера в пророчество привела к его материализации.

Современная эпоха видит в этом глупость, тогда как мы, люди прошлого, обнаруживали созидательную силу слов. Мы были убеждены, что «назвать» равносильно тому, чтобы «заставить произойти». Как тут не согласиться с порождающей силой слов? История постоянно дает этому подтверждения. Порожденные словами люди продолжают распоряжаться обществами, вышедшими из мифов, сакральных текстов и литературы. Сегодня медикаменты плацебо излечивают, реклама диктует потребности, маркетинг формулирует желания, слухи будоражат биржу, заявления развязывают войны. Как только люди вырабатывают дискурс для объявления реальных положений, они становятся реальностью.

70

Тогдашняя Нубия – это современный Судан, что по-арабски означает «страна черных».

71

В античной литературе, начиная с Библии (три раза в Книге Бытия и один раз в Евангелии от Иоанна), описано такое количество знакомств возле колодца, что некоторые видят в нем топос, возвратную и ожидаемую тему, если не стереотип. Следует ли мне напомнить, что колодец, играющий жизненно важную роль, зачастую был единственным местом встречи? Люди жили семьями, кланами или поодиночке и имели только одну возможность познакомиться – у колодца. Холостякам былых времен редко выпадал иной шанс. Так что колодец играл роль, которую впоследствии исполняли религиозные праздники, балы, ночные заведения и спортивные залы и которая нынче отведена социальным сетям.

72

Монотеизм формировался очень медленно. Библия совершает грех восстановления, подавая его как древнее свидетельство. Описывая события, произошедшие гораздо раньше, ее переписчики VIII века до н. э. поддались удовольствию последующей переработки. Они испытывали потребность оснастить Авраама, а затем и Моисея верой, подобной своей собственной, они демонстрировали ее, чтобы поддержать друг друга и противопоставить ее своим недругам. А главное, мне кажется, они тряслись от страха: признать неуверенность первых шагов монотеизма означало бы ослабить его. Стоит представить монотеизм имеющим, подобно всякой другой мысли, историю, он лишается статуса истины, явленной в откровении. У авторов священных книг история и откровение редко идут рука об руку. Для составителей Библии археология монотеизма, вместо того чтобы сделать его живым, его разрушала: она лишала единобожие его главной характеристики – откровения. Вот они и избавились от нее.

73

Иохаведа дала своим детям египетские имена, Аарон и Мириам. Аарон означает «имя возвышает», а Мириам по смыслу восходит к понятию «возлюбленная». Сегодня ничто не представляется более еврейским, чем два этих имени.

74

Аллюзия на высказывание Рене Декарта: «Здравый смысл кажется единственной вещью, которая во всем мире распределена равномерно, – никто не хочет его больше, чем у него есть». – Примеч. перев.

75

Холеры.

76

Катаральная лихорадка овец.

77

Его отождествление с Красным морем ошибочно. Этой топографической путаницей мы обязаны греческому переводу Библии в III веке до н. э., называемому Септуагинта. Эта ошибка веками переносилась различными христианскими изданиями Библии. Однако в оригинальном еврейском тексте упоминается именно Чермное море. Сегодня, по прошествии времени, я полагаю, что речь идет об озере Манзала, обширной соленой лагуне.

78

Позже физики доказали: ветер, дующий со скоростью сто километров в час, способен создать на участке небольшой глубины – не более двух метров – сухую зону; это лишенное воды пространство может продержаться четыре часа.

79

Колесницы, в которые были впряжены лошади, представляли собой самое современное оборудование, которое Египет, благодаря правившим там фараонам-гиксосам, позаимствовал у воинов азиатских областей. Из-за своей непрочности они оказались непригодны для неровной почвы.

80

Когда, через многие века после этих событий, я прочел Библию, в моем сознании тысячи раз звучала одна фраза: «Умолкни, Аарон». И хотя я знал, что переписчики составили этот манускрипт много позже, однако никак не мог отделаться от мысли, что Ветхий Завет написал Аарон. Особенно этот эпизод, если он рассказывает о Моисее, то голосом не Моисея, но Аарона. Все в этом описании зрелищно, выспренне, шумно. Все представлено образно, в виде сцен. Все выражено четкими фразами, решительными действиями, подчеркнутыми движениями, в роскошных декорациях, где природа – небо, громы и молнии, вода, гора – представляется равноправной участницей происходящего. Все грешит преувеличением: если столицу фараона покинули пять тысяч человек, то в повествовании это многие миллионы, считая женщин и детей, то есть почти все население Египта! Бог же оказывается совершенным, ибо неожиданным, непредсказуемым персонажем: то справедливым, то несправедливым, то добрым, то мстительным. Библия изобрела китч, то есть созданную на потребу массового потребителя эстетику дешевого эффекта, чередование внезапных бессмысленных поворотов, способ представлять факты таким образом, что дешевка кажется роскошью.

К счастью, то тут, то там целым пассажам удается почти незаметно избежать подобного дурновкусия. Хотя Аарон заботливо пригладил, упростил и идеализировал судьбу Моисея, мы все же можем различить в тексте его сомнения, колебания, слабости и страх перед Богом и людьми. Именно здесь, в том, что принято называть непоследовательностью Библии, кроется немного истины.

81

Новый год тогда приходился на лето.

Египтяне заметили поразительную связь между землей и небом: 19 июля, когда поднимались воды Нила, одновременно с солнцем появлялось другое светило, которое в утренние сумерки можно было увидеть на востоке. По примеру своих месопотамских предшественников и коллег, египетские астрологи, убежденные, что мир соткан богами из смыслов, устанавливали взаимосвязь между тем, что нас окружало, и небесным сводом. В течение месяца эта звезда возникала, а затем исчезала вместе с Ра, солнцем, управляя паводками, которые потом оплодотворяли пустыню. 23 августа она прекращала появляться на рассвете, и уровень воды понижался… Возвращалось это светило лишь через год. Вот почему египетские ученые сделали началом своего календаря дату 19 июля. Персонифицировала эту звезду богиня Сопдет, представавшая в облике то женщины, то коровы – поскольку Нил прибывает, словно бык, готовый оплодотворить берега.

Сопдет связывается с тем, что четыре тысячелетия спустя так занимает умы: сильного летнего зноя. Эту звезду самых жарких месяцев греки вслед за египтянами назвали Сотис, а затем Сириус. И наконец римляне сочли эту яркую звезду принадлежащей к созвездию Большого Пса и нарекли ее Малым Псом – Canicula (то есть Собачка), – сохранив данную ей египтянами половую принадлежность. Впоследствии слово «каникулы» стало определять время самой яростной жары.

В наши дни гелиакический восход Сопдет-Сотис-Сириуса происходит в августе.

82

Записать законы на камне – вот поведение гораздо менее еврейское, чем египетское! Египтяне, как и жители Месопотамии, высекали свои законы, чтобы избежать забвения, – по-египетски камень считается iner djet, то есть «материалом вечности». Вдобавок стелы были предназначены для установки в городах или на дорогах, а не для транспортировки; кочевой народ старается не обременять себя и стремится скорее к облегчению своего скарба. Здесь у Аарона и Иешуа явственно обнаруживается желание соперничать с господствующей цивилизацией: установить новый порядок, используя знаки того порядка, который отрицают, чтобы исказить их. Сохранить эти таблицы с высеченными письменами, но извратить их содержание. Ирония истории – то, что снова произошло со скрижалями Моисеевыми несколько тысячелетий спустя. В 1789 году в Париже революционеры вырубают свою Декларацию прав человека и гражданина на подобном носителе – двух плитах, скрепленных вверху двойной дугой. Революционная иконография сменяет сакральные изображения, заимствуя их коды. Это поразительно, поскольку обычно она исключала всякий иудео-христианский маркер и вдохновлялась скорее символикой Древней Греции, этой философской и демократической эпохи. Увы, этого не избежала и «Энциклопедия». Век Просвещения, углядев в них естественные законы, общие для всех людей, предложил другое толкование законов Моисея. Согласно шевалье де Жанкуру, «все правила Десяти заповедей могут быть сведены к вселенской справедливости и доброжелательности, чего требует естественный закон». И вот это воспроизведение мистического иудаизма, которое можно видеть на фронтоне каждой синагоги, становится светским и с важностью выставляется напоказ. Так Революция вписывалась в традицию. Что оказалось столь же выгодным, сколь и продуктивным. Символическое воображение испытывает ужас перед пустотой.

83

Читая Тору, то есть первые пять книг Библии, которые христиане называют Пятикнижием, я выделяю три концепции иудаизма и обнаруживаю три тенденции, некогда замеченные мною во время исхода: иудаизм духовный, иудаизм завоевательный и иудаизм эссенциалистский. Духовный представляет собой мистический, а затем законодательный образ поведения Моисея; пригодный для всякого человека, не применяющий никакой дискриминации, он обладает универсальными чертами. Завоевательный, воплощенный в отважном Иешуа, нацелен на то, чтобы найти для своей общины территорию, на которой можно обосноваться. Эссенциалистский стремится дать определение еврею через биологическое родство, наследственную принадлежность к какой-то линии и составляет генеалогии, которых полно в Библии.

Три этих иудаизма сосуществуют на страницах священных книг, хотя и различаются между собой. Даже когда еврейские составители объединяют их, они не сочетаются между собой, более того, вступают в противоречие. Между символической Землей обетованной Моисея и конкретной землей Иешуа расстояние – как между понятием и реальностью. Что же касается притязаний на узы крови, то они идут вразрез как со взглядами Моисея, так и с представлениями Иешуа, поскольку вытесняют идею коммунитаризма и делают вид, будто игнорируют на самом деле очень разнородный состав населения, вышедшего из Египта.

Странная у Моисея судьба… Его нравственный облик ложится в основу иудаизма и выходит за его пределы, охватывая другие религии, такие как христианство и ислам. И на протяжении тысячелетий продолжает зажигать тех, кто стряхивает свои оковы, как, например, чернокожие рабы, против своей воли вывезенные из Африки в Америку. Какое волнение испытал я, услышав однажды, как, собирая на полях хлопок, черные рабы поют: «Go down Moses, way down in Egypt land. Tell all Pharaohs to let my people go!» – «Выйди, Моисей, из страны Египетской и скажи всем фараонам: отпусти народ мой!» В освобождении еврейского народа эти люди видели надежду однажды освободиться от ига своих хозяев.

А вот Иешуа вдохновляет сионизм. Через много веков после того, как евреи были изгнаны из Иерусалима и начала складываться диаспора, это движение продолжилось в XIX веке как реакция на европейский антисемитизм, чтобы построить еврейское государство. Хотя Сион и указывал на Иерусалим, сионистское движение рассматривало многие страны, чтобы расселить в них евреев: государство Уганду (в действительности нынешнюю Кению), Аргентину, Мадагаскар, Новую Каледонию. Основатель сионизма Теодор Герцль отдавал предпочтение оккупации Уганды. На следующий день после его смерти в 1904 году его последователи решительно остановили свой выбор на Палестине, что и привело к созданию там государства Израиль в 1948 году.

Что же касается эссенциализма, он, помимо того что отравил существование тем мужчинам и женщинам, которые путем заключения брака стремились выйти из группы, вдобавок привел к сокращению идентичности.

84

Или, скорее, с его генотеизмом, поскольку монотеизм не признает ни одно мелкое божество.

85

Слова Моисея «Сотрите меня» записаны в Библии (Исх. 32: 33). Моисей бросил их Богу, который наслал эпидемию, чтобы покарать евреев за золотого тельца. «Простишь ли Ты их? Если нет – то сотри и меня из Книги Твоей!» Толкователи испытывают трудности с пониманием этих слов, поскольку отказываются вообразить, что Моисей может заставить Бога петь или предлагает ему торг. На самом же деле эта фраза звучит очень по-египетски: стереть имя, воспоминание – это больше, чем убить тело, уничтожить человека. Моисей принимал провал, незавершенность, уничтожение. Но какой верующий или, шире, какой читатель будет искушен мудростью столь прозорливой и неустрашимой?

86

Как же я был взволнован, услышав однажды этот глагол по-французски! Он пришел прямо из Древнего Египта и от Пакена, который довольно часто употреблял глагол nik. Французский язык позаимствовал его из арабского, который, в свою очередь, взял его из египетского.

87

Во всей египетской истории не сохранилось никаких следов Моисея. Ни папирусы, ни надпись на каком-нибудь дворце, ни гробница, ни храм не сохранили памяти о нем. Также не упоминается и исход евреев.

88

Атрахасис – герой «Поэмы о превосходящем мудростью» в аккадской мифологии. В предыдущих версиях, написанных по-шумерски, он звался Зиусудра.

89

В «Эпосе о Гильгамеше» Утнапиштим наиболее подробно повествует о Потопе.

Content

Эрик-Эмманюэль Шмитт
Путь через века. Кн. 3. Темное солнце

Часть первая. Обреченные на разлуку

Часть вторая. В лапах Сфинкса

Часть третья. Нильский тростник

Часть четвертая. Удары топора в небе

Часть пятая. Выйти из Египта

Благодарности

Примечания