Роман Ронин

Ниндзя с Лубянки

Апрель 1937 года. Москва, Лефортовская тюрьма НКВД

Безвольно валяющееся тело за руки и за шкирку когда-то красивого и дорогого заграничного пиджака подняли с залитого кровью и мочой пола. Кое-как посадили на привинченную к полу табуретку, плеснули в лицо воды из стакана. Она быстро стекала, смешиваясь с кровью, быстрыми ручейками заструившейся из разбитых бровей, носа, рта. Глаз у человека видно не было – две узкие щелки на худом желтоватом лице с черными кровоподтеками. Разбитые губы распухли и казались двумя высунувшимися изо рта алыми булками. Говорить поднятый с пола не мог и, придя в сознание, лишь еле заметно пошевелил ими.

– Чего?! Чего ты там шепчешь, шпионская сволочь? – снова заорал уставший, потный с головы до пят следователь Вульфсон, сжимая в волосатых руках с короткими, такими же волосатыми и сильными пальцами, резиновую дубинку. Отошел назад, размахнулся, выбирая взглядом куда ударить, но, приглядевшись, остановился. Головой человек на табурете мотал не отрицая, не из стороны в сторону, как это делал до сих пор и с того момента, как потерял силы говорить, а сверху вниз – как будто с чем-то соглашался. Вульфсон опустил дубинку, подошел поближе, вгляделся в разбитое лицо и радостно улыбнулся.

– Никак, созрел? Ну наконец-то! Умаял ты меня, старший лейтенант, умаял. Я таких упертых давно не видел, – Вульфсон кивнул напарнику, сидевшему за столом: – Давай, Ноздренко, записывай.

Арестованный снова кивнул и едва-едва пошевелил губами-булками. Следователь налил из графина воды в стакан и, стараясь не подходить особенно близко, чтобы не испачкаться в крови, хотя его галифе и без того были покрыты мелкими бурыми пятнами, на вытянутой руке прислонил стакан к распухшим губам избитого человека. Тот сделал пару судорожных глотков, с трудом всасывая и сглатывая воду, глубоко вздохнул. Вульфсон удовлетворенно кивнул и продолжил допрос:

– Начнем сначала. Говори, сука косорылая, кто из японцев тебя завербовал! Огата? Охаси? Когда и где?

Арестованный поднял голову и мотнул головой, на этот раз явно что-то отрицая. Но не успел следователь возмутиться и схватиться за палку, как избитый начал хрипло, тихо, но вполне понятно, время от времени сглатывая кровь и постепенно обретая силу, рассказывать:

– Никто. Меня не вербовали. Вербовал я. Я не тот, за кого меня принимают. На самом деле я японец. Я – японец. Моя фамилия Ода. Барон Такэюки Ода. Я сын бывшего посла Великой Японии в России и… министра иностранных дел империи. Я – настоящий резидент японского Генерального штаба в Москве. Я… был заброшен в Россию еще в семнадцатом году. Цель – внедрение в русскую контрразведку. Это правда. Доложите обо мне Ежову и Вышинскому… Воды. Мидзу-о кудасай… – и арестованный, как в бреду, перешел с русского языка на какой-то другой, неведомый людям с окровавленными по локоть руками. Вульфсон ошарашенно посмотрел на Ноздренко. Тот в ответ лишь растерянно развел руками. Резиновая палка скатилась со стола и упала на пол. Вслед за ней разговорившийся было арестант закатил глаза к прокуренному потолку и снова рухнул с прикрученного к полу табурета.

Октябрь 1895 года. Королевский дворец в Сеуле

Невысокий человек с красивым узким лицом и седыми обвисшими усами, в японской одежде – кимоно и широких штанах-хакама, с половинкой старинного лука, оплетенного золотым шнуром, в руке решительным шагом вышел в центр маленького, почти квадратного дворика перед женской частью дворца и властно оглянулся. Две калитки, ведущие во двор, уже были взяты под охрану японскими солдатами с винтовками Арисака в руках. Командовал солдатами начальник караула – маленький, худой и очень быстрый. Правую руку он решительно положил на эфес сабли, левой придерживал ее ножны. Весь вид его выражал готовность в мгновенье ока обнажить клинок и броситься в атаку по сигналу господина со странным луком в руке, но пока он лишь напряженно следил за своим начальником и людьми во дворе. Толпа корейцев – придворных разных рангов, прислуги, поваров, посыльных, все в чудных длиннополых платьях и нарядах, в высоких шляпах – молча и синхронно покачивалась с потупленными в землю взорами, в ужасе ожидая действий, которые должны были неминуемо произойти, не издавая при этом ни звука. Через ворота скорым шагом, толкаясь плечами на узких дорожках, вошли еще два взвода солдат. Через южные – японцы во главе с командиром, занявшим место рядом с худым офицером. Через восточные ворота вошел отряд корейской придворной гвардии, возглавляемый столь же решительным японским лейтенантом, вставшем, однако, поодаль. Как только военные построились в две шеренги по периметру двора и замерли, следом за ними вбежали, вздымая соломенными сандалиями пыль, человек тридцать молодых японцев. Одеты они были так же, как и узколицый, в кимоно, но в руках держали уже обнаженные мечи. За ними быстрым шагом вошел еще не старый, но лысоватый японец в европейским сюртуке, в кругленьких очечках в металлической оправе, окладистой, но аккуратной бороде, штиблетах огромного размера и тоже с обнаженным мечом в руках – таким же, как и у людей в кимоно. Вопросительно взглянул на узколицего. Тот кивнул, человек в сюртуке коротко поклонился в ответ и, обогнав меченосцев, повернулся к ним лицом. Они остановились как вкопанные. Лысый решительно указал мечом на вход в покои.

Японцы в хакама с криками и визгом бросились внутрь. Несколько минут во дворе царила страшная, мертвая тишина. И вдруг изнутри раздался душераздирающий вопль, ставни распахнулись, и в окно высунулся один из вбежавших внутрь японцев. Он еще раз издал пронзительный крик, глянул на человека в сюртуке и отпрянул. В ту же секунду ставни, качнувшиеся было назад, с треском разлетелись в стороны, так что одна сорвалась с петли и безвольно закачалась на оставшейся. В открытое окно без единого звука головой вперед выпало тело, облаченное в придворное женское платье. Женщина свесилась вниз безвольным мешком – она была уже мертва. Ее волосы были растрепаны, а лицо разбито до неузнаваемости и залито кровью – так, как будто ее тащили за волосы по полу, и она билась головой о ступени. Из дверей павильона выскочил другой японец, подскочил к убитой, выдернул ее из окна и, бросив наземь, дважды воткнул меч в распростертое тело. Резко развернувшись и издав точно такой же вопль, как и его товарищ, снова вбежал в здание. В тот же миг весь дворец огласился страшными криками, и из двери, обращенной во внутренний дворик, одно за одним стали вытаскивать женские тела в роскошных платьях, с залитыми кровью лицами и с растрепанными волосами.

Ответный вопль ужаса потряс издали корейцев, сгрудившихся во дворе. Расширившимися от страха и стыда глазами они наблюдали чудовищную картину. Офицеры, командовавшие взводами, покосились на узколицего. Он стоял в тени и молча наблюдал за происходящим. Тогда инициативу взял на себя человек с окладистой бородой. Скомандовав что-то гортанное, он подождал, пока солдаты быстро перестроились в одну длинную шеренгу и остановились, поставив винтовки в положение «к ноге». Толпа в ужасе замерла, однако второй команды не последовало. Все время, пока дворец оглашался нечеловеческими криками и время от времени из окон выбрасывали таких же растрепанных женщин (ни одна из них не издала при этом ни звука). Бородатый человек в сюртуке спокойно подходил к каждой, внимательно вглядывался ей в лицо и маленьким серебристым карандашиком делал какие-то пометки в элегантном кожаном блокнотике.

Так прошло около четверти часа. Во дворе валялось два десятка безжизненных тел, а столпившиеся посреди него придворные, которых набралось человек триста, не кричали и не молчали, а тихо, без слез, подвывали, ожидая своей участи. Средних лет кореец, крепко державший за руку круглолицую, миловидную женщину, посторонился, давая дорогу выбирающемуся из центра группы придворных иностранцу явно европейского происхождения, с остроконечной бородкой. Европеец сразу направился к узколицему, не обращая внимания на человека в сюртуке, с удивлением уставившегося ему вслед. Кореец, державший за руку жену, услышал, что иностранец заговорил по-английски, витиевато и очень вежливо:

– Я русский архитектор, моя фамилия Субботин, и я весьма сожалею, что я совершенно против своего желания и воли попал в это место. Боюсь, что при том возбуждении, в каком находятся все эти японские джентльмены, – и бородатый указал глазами на японцев, выскочивших из павильона и за волосы стаскивающих кореянок, складывая их в линию, – находиться тут постороннему человеку небезопасно, а потому я имею честь обратиться с просьбой оказать мне ваше покровительство и защиту.

Узколицый молча, ничем не подавая вида, что он вообще понимает английский язык, с минуту внимательно смотрел на бородатого, а потом вдруг ответил:

– Вы защищены. Стойте здесь и не двигайтесь, – и собрался шагнуть обратно в тень. Бородатый русский, однако, решительно двинулся за ним:

– Благодарю вас, но прошу дать мне одного или двух солдат ввиду того, что другие японские джентльмены, – бородатый указал глазами на суетящихся людей в хакама, – могут не знать, что я имею удовольствие быть под вашим покровительством.

В это время внимательно наблюдавший за разговором человек в сюртуке подошел к узколицему и что-то шепнул ему на ухо. Тот согласно кивнул и отвернулся от архитектора Субботина. Сюртук немедленно гаркнул что-то другим японцам, и они подбежали к нему. Он же, подойдя вплотную к русскому, обратился к нему на плохом английском языке:

– Вы архитектор? Вы строить по приказу королевы Цин?

Русский побледнел и судорожно кивнул, в страхе пятясь назад.

Бородач в сюртуке схватил архитектора за лацкан и потащил к выложенным у порога дворца трупам:

– Ты знать королеву в лицо?! Покажи! Покажи, где есть королева!

Остальные японцы, вложив ножны в мечи, окружили их кольцом. Кто-то держал русского за локти, кто-то переворачивал лица убитых женщин и вытирал с них кровь задранными подолами их же платьев. Наблюдавший за происходящим кореец почувствовал, как пальцы его жены впились в его ладонь. Его самого трясло, и он уже почти ничего не видел, а только слышал одно и то же, все время повторяющееся:

– Покажи королеву! Покажи королеву! Ты знать королеву?!

Русский в ответ кричал по-английски, что он мужчина, а потому не имел доступа в покои и никогда не встречался с королевой, получая от нее только письменные распоряжения. Шум усилился. Кореец открыл глаза и увидел, как разъяренные японцы потащили архитектора к выходу со двора, приподняв его на руки так, что у него не было возможности даже замедлить ход. За ними вслед стремительно вышел человек в сюртуке, а затем, уже неторопливо, исполненный собственного достоинства, узколицый с половиной лука в руке, пользовавшийся им как тростью.

Солдаты остались стоять, молча наблюдая за толпой обезумевших от горя придворных. Кореец перевел глаза на вереницу трупов и остановил взгляд на женщине, лежавшей в самой середине, – у нее были особенно длинные волосы, и она была поразительно похожа на его жену. Пухлые губы корейца почти беззвучно прошептали: «Мы отомстим. Мы отомстим, Ваше величество. Мы отомстим, старшая сестра».

Глава 1. Сбежавший Профессор

Август 1931 года. Москва, здание ОГПУ на Лубянке

– Василий Иванович, наблюдение подтверждает однозначно: Тредиаковская – японская шпионка. Судите сами. Прибыла сюда из Владивостока 21 июня – как только кончились экзамены в школе. Уволилась по собственному желанию, сдала жилье и уехала в Москву искать лучшую работу. Товарищи из Приморского ГПУ перепроверили и подтвердили эту информацию.

Следователь Василий Юдин встал с кресла и подошел к окну. Посмотрел во двор здания госбезопасности, но ничего интересного там не увидел и повернулся к докладывавшему начальнику группы наружного наблюдения – мужчине в гражданской одежде, среднего роста и очень средней внешности:

– Во Владивостоке за ней числилось что-нибудь подозрительное?

– Никак нет. Никаких контактов с установленными сотрудниками японской разведки не зафиксировано, – правильно понял тот направленность вопроса.

– А с неустановленными?

– Ни с кем. Обычная учительница. Но вы правы. Есть кое-что странное…

– Ну! – Юдин подошел к оперативнику и внимательно посмотрел на него сверху вниз. Тот кивнул, как будто подтверждая справедливость нетерпения начальника, достал из кармана серого пиджака потрепанный блокнотик и продолжил:

– С сентября 1928 года Тредиаковская Людмила Францевна стала часто бывать в гостях у учительницы французского языка из ее же школы – Эрнестины Жоффруа.

Юдин, отошедший было к столу, развернулся так резко, что скрипнули доски под каблуками хромовых сапог. Брови его взметнулись вверх, но оперативник спокойно продолжал:

– Установлено, что между Тредиаковской и мужем Жоффруа – профессором японоведения Петром Макиным установились тесные отношения. Возможно, более чем дружеские. В феврале этого года Макин уволился из Дальневосточного университета, где преподавал японский язык, и переехал сюда, в Москву. Сейчас работает в такой же должности, но в Московском институте востоковедения. Тредиаковская в школе еще весной говорила, что Жоффруа зовет ее в Москву, но я думаю, Василий Иванович, что звал-то ее как раз Макин, – чекист посмотрел на Юдина и слегка усмехнулся.

Следователь приватного тона не принял, но, заметно успокоившись, сел в кресло и поторопил:

– Дальше.

– Есть дальше. Приехав в Москву, Тредиаковская остановилась в квартире у Макина, в Марьиной Роще. Это мы уже потом узнали, когда наше наблюдение зацепило ее с Охаси. Сначала группа, которая ведет Охаси постоянно, 30 июля зафиксировала его встречу с ней в консерватории. Начали устанавливать дамочку и вот – вышли. В консерватории Охаси и Тредиаковская сидели рядом, но неизвестно, случайно так вышло или нет. Билетерша показала, что билеты куплены по отдельности. Охаси билет заказывал с доставкой в посольство, а ее мы до того времени не вели, поэтому тут я ничего доложить не могу.

– Дальше!

– После консерватории Охаси подвез ее на автомобиле до Марьиной Рощи, потом вернулся домой в Калашный. Я человечка оставил с Тредиаковской, он и проводил ее до дома. Он же установил, что живет она на квартире Макина.

– Макин видел, что она приехала с Охаси?

– Никак нет. В тот день не видел. Но уже 2 августа Тредиаковская и Охаси, предварительно встретившись у Большого театра, приехали к Макину вместе и пробыли у него в квартире около двух часов.

Юдин тяжело вздохнул. Достал сигарету, но не закурил. Налил себе воды, выпил полстакана, встал, разминая сигарету, снова подошел к окну.

– Затем в течение двух недель Тредиаковская и Охаси побывали у Макина еще дважды. Кроме того, Тредиаковская начала, извините, товарищ следователь, наглеть. Зафиксирована ее встреча с Охаси на Главпочтамте 13 августа ровно в полночь – проговорили пятнадцать минут там же, после чего разъехались. Он на своей машине. Она взяла такси. А 20 августа она приехала на японскую посольскую дачу в Красково, где уже находились Ватанабэ, Огата и Охаси, и ночевала там. В Москву вернулась на следующий день после полудня. 22 августа все трое – Ватанабэ, Огата и Охаси – приехали к Макину домой, где находились 1 час 42 минуты. После этого активность контактов резко упала. Больше они не встречались.

– За Макиным наблюдение ведется?

– Никак нет. Команды не было, Василий Иванович. Формально он всего лишь случайный знакомый. Но он постоянно находится рядом с Тредиаковской. На службу в институт востоковедения не ходит – там каникулы и отпуска. Но и дома не сидит. Зафиксировано 8 совместных поездок Макина и Тредиаковской на автомобиле. Водителя мы подставили сразу нашего, он дал им скидку, и в дальнейшем Макин вызывал его по телефону через таксопарк. Основное место катаний – Петровский парк. Были также в парке ЦДКА, один раз ездили за город – в Останкино, гуляли по парку там. В автомобиле разговаривали мало, но много целовались. Дважды заезжали в фотоателье на улице Горького – сделали совместные снимки. Фотопластины отобраны, хранятся у нас. Адюльтер в чистом виде, Василий Иванович.

– Берите в разработку Макина. Мне такой адюльтер не нужен. Соответствующая команда будет, я сейчас свяжусь с начальником отдела. И вот еще что…

Чекист спрятал в карман блокнотик и внимательно посмотрел на следователя, ожидая услышать что-то важное. Тот действительно хотел что-то сказать, но вдруг передумал и отпустил чекиста:

– Пока все. Идите.

– Есть, – начальник группы наружного наблюдения вышел из кабинета, а следователь поднял трубку и, дождавшись соединения, заговорил, с трудом сдерживая волнение:

– Артур Христианович, здравия желаю! Юдин беспокоит. Прошу принять меня по срочному делу. Да. Операция «Меморандум» под угрозой. Есть вероятность того, что агент Профессор работает на японцев. Прошу подключить Марейкиса. Нельзя рисковать, а без него мы никогда не будем знать результат точно. Да и вообще без него разобраться будет сложно. Есть! – Выслушав ответ, он с облегчением положил трубку на рычаг.

Неделю спустя, Москва

Изысканно одетый азиат с большим кожаным портфелем в левой руке не торопясь спускался по Тверскому бульвару к Большой Никитской. Глубокая августовская ночь уже давно накрыла Москву, город спал, и на пути у франта почти никого не встречалось. Не доходя немного до церкви, он свернул вправо и подошел к цели своего путешествия – большому двухэтажному дворянскому особняку с тыльной стороны. Не задерживаясь ни на минуту и ни разу не оглянувшись, азиат ловким движением достал из портфеля кожаный же ремень с двумя карабинчиками, быстро пристегнул их к ручке и, постепенно набирая скорость, набросил ремень себе на плечо. Портфель переехал за спину ловкачу, а сам он с короткой пробежки одним махом перелетел через забор и неслышно опустился во дворе особнячка в тени вяза, росшего недалеко от забора и дававшего в лунную ночь чудесную густую тень. Ни милиционер, дежуривший в будке у ворот, выходивших на Большую Никитскую, ни двое людей в кепках, боровшихся со сном в автомобиле, припаркованном у церкви, и время от времени поглядывавших на давно и надежно закрытую калитку с торца особняка, ничего не увидели и не услышали.

На всякий случай молодой человек, перепрыгнувший через ограду, мгновение прислушивался к звукам, сидя на корточках, касаясь одной рукой земли, а второй придерживая портфель на спине. В этой позе он сильно напоминал странное и опасное дикое существо. Убедившись, что все вокруг по-прежнему тихо, и никто его акробатических экзерсисов не заметил, он медленно выпрямился во весь свой немалый рост и спокойно подошел к двери черного хода. Передвинув портфель на живот, азиат достал связку отмычек и ловко отпер входную дверь. Внутри он передвигался уверенно, но совершенно беззвучно. Если бы кто-то видел его в этот момент, то неизбежно пришел бы к двум выводам: во-первых, молодой франт неоднократно бывал здесь при свете и не нуждался в освещении или плане разветвленных во все стороны комнат, а во-вторых, его красивое узкое лицо с высоким лбом, миндалевидными глазами за поблёскивающими стеклышками круглых очёчков и пухлыми губами, несмотря на явственный немалый опыт подобных посещений посольства, выдавало сильное волнение – на висках выступили мелкие капельки пота, а нижнюю губу прыткий молодой человек время от времени покусывал. Азиат был напряжен, но умело с этим напряжением боролся. Прислушался к коридору, ведущему к парадному входу, – там спал японец-охранник, твердо знающий, что его безопасность гарантирована расположившимися снаружи чекистами.

Найдя нужную комнату, человек с портфелем пригнулся, рассмотрел печать на шнурке, аккуратно снял ее и очередной отмычкой отпер комнату. Все так же не зажигая света, прошел к столу, стоявшему в центре, скинул с плеч портфель, поставил его на стол и подошел к сейфу. Вытащил нити из двух печатей, снял их и, вновь обратившись к удивительному набору медвежатника, легко открыл тяжелую дверь несгораемого ящика. Осторожно достал из темного железного нутра пачку документов. Он споро, но внимательно их пересмотрел, запоминая, в каком порядке они лежали, затем перенес их на стол. Из чудесного кожаного портфеля была изъята ловкая немецкая «Лейка». Азиат проверил папки еще раз. Большую часть отложил в сторону, но две взял, опустился на колени и, прихватив «Леечку», залез под стол, покрытый прекрасной темно-зеленой скатертью. Там, под столом, несколько раз чикнула вспышка, но свет от нее не залил всю комнату, а стыдливо распространил свое сияние только на снимаемые документы и на ножки стола. Закончив работу, франт вылез, отряхнул колени, убрал фотографический аппарат в портфель. Затем, видимо, в чем-то засомневавшись, еще раз быстро пролистал те папки, которые снимать не стал. Удовлетворенно сам себе кивнул. На миг задумался, прикрыв красивые глаза, а затем решительно сложил документы в том порядке, в каком он достал их из сейфа. Спрятав папки обратно, азиат закрыл шкаф и, достав из волшебного портфеля связку с металлическими печатями и выбрав нужную, заново опечатал сейф.

Закрыв дверь черного хода, молодой человек слегка успокоился и дал себе возможность передохнуть. С удовольствием он подставил лицо теплому августовскому ночному ветерку и стал в эту минуту похож на изваяние Будды, которое вынесли из лавки восточных редкостей на проветривание. Глаза его были полуприкрыты, лицо безмятежно разглажено, уголки красивого рта едва заметно приподняты в удовлетворенной улыбке. Постояв так несколько секунд, молодой человек вдруг опустил подбородок и прислушался. У забора, в том замечательном месте, где он перепрыгивал, раздавались приглушенные голоса. В прищуренных глазах брызнула опасная искорка, и резко выступили скулы на холеном лице. В тишине донеслось: «…и не покуришь толком… косорылых… засекут… рассвет… не дергайся».

Азиат расстроенно скривил пухлые губы и неслышно направился в другую сторону. Обойдя особняк с тыла, он оказался в дальнем углу двора, у стены, выходившей на Большую Никитскую. Снова закинув портфель на спину, молодой человек ловко взобрался на забор, а потом так легко с него спрыгнул прямо вдоль опорной колонны, что со стороны, если его вообще можно было бы заметить в ночи, показалось бы, что он с этого забора стёк. Снова постояв мгновение, но на этот раз не присев на корточки, а, наоборот, выпрямившись во весь свой неазиатский рост и слившись с колонной, франт послушал тишину. Успокоившись, отделился от колонны и легкой походкой отправился в сторону Садового кольца, на ходу отстегивая уже ненужный ремень от кожаного портфеля. Ночной ветер напоследок стеганул развёрнутым над только что покинутым особняком с обесчещенным сейфом белым полотнищем с большим красным кругом посередине.

Когда над Москвой уже быстро вовсю горело оранжевое августовское солнце, сильно напоминающее то, что посмотрело с флага вслед уходящему в темноту азиату, сам он сидел в большом кабинете перед портретами Сталина и Дзержинского на стене, напротив человека с остроконечной бородкой и знаками различия заместителя начальника Объединенного государственного политического управления – ОГПУ. Рядом с азиатом пристроился взволнованный следователь Юдин. Около замнача – человек с точно такой же бородкой, но с тремя ромбами в петлице – заместитель начальника отдела контрразведки. Он говорил медленно и как будто неуверенно, подбирая слова:

– Арсений Тимофеевич, ситуация очень сложная… Данные наружного наблюдения… Все данные свидетельствуют о том, что агент Профессор – вы его прекрасно знаете – связан с японцами… Связан в том смысле, что внезапно вскрылись его контакты с секретарем посольства Охаси. Японец уже несколько раз побывал у Профессора дома. Это очень тревожно… Поэтому нам понадобилась ваша помощь.

Азиат по имени Арсений Тимофеевич наполовину поклонился, наполовину кивнул в ответ:

– Я понял, Иван Федорович. Результаты выемки документов из сейфа японского посольства ничего в этом направлении не проясняют. К сожалению.

– Все прошло чисто? – вдруг перебил его Юдин.

Азиат коротко и утвердительно кивнул и ему. Продолжил:

– В документах есть один отчет Охаси, но он касается только дипломатической работы. Никаких указаний о встрече с Профессором нет, что, конечно, странно. Не только, если предположить, что Профессор работает на японцев, но и вообще, если это был санкционированный рабочий контакт – должен быть отчет в таком случае. Или он был, но отправлен в Токио, и мы его проворонили.

– Проворонить не могли, – снова встрял в разговор следователь, неприязненно посмотрев на азиата. – Вся переписка перехватывается и копируется на фото. То, что отчет не обнаружен, наводит на мысль, товарищи, что Охаси особо тщательно конспирирует результаты встреч с Профессором или же по ним пока нет никакого результата.

– Или наоборот, – возразил Арсений Тимофеевич, – это очень личные связи, которые японцы не хотят афишировать у себя на службе.

– Охаси давно знаком с Профессором? – спросил человек с тремя ромбами.

– Думаю, года с 1921, – раздумчиво ответил Арсений Тимофеевич, – Макин тогда служил в Дальневосточном телеграфном агентстве – ДальТА, в его бюро в Йокогаме, а Охаси тогда работал в МИДе. В японском, конечно. По делам службы часто бывал и во Владивостоке, и в Йокогаме. Я несколько раз встречал его в редакциях приморских газет, когда работал с Исаевым. Охаси очень интересовался нашей прессой и был весьма недоволен тем, как освещают текущую обстановку некоторые японские журналисты. К тому же, насколько я помню, была оперативная информация, что как раз в Японии в ДальТА приходил наниматься на работу кто-то из японцев, учившихся в бывшей православной миссии в Токио. Возможно, по рекомендации Охаси. Он ведь как раз ее оканчивал.

Замначальника ОГПУ, до сих пор безучастно слушавший участников совещания, достал сигарету из портсигара, развернул его к середине стола:

– Закуривайте, товарищи. Будем думать. Иван Федорович, результаты наблюдения за Профессором хоть что-нибудь дали?

– Только в бытовом плане, Артур Христианович. Жена Макина – Эрнестина, похоже, о чем-то таком догадывается. Точнее, даже уверена в том, что муж ей изменяет с подругой. Вчера у них дома был страшный скандал. Она выгнала и Макина, и Тредиаковскую. Муж в результате ночевал у профессора Попова из института востоковедения. Любовница поехала на почтамт, мы уж думали, что снова на встречу с Охаси, ложную тревогу объявили, но нет. Звонила оттуда во Владивосток своей знакомой. Тоже учительница из той же школы, где работала и жена Макина, – Гиллевич Зоя Федоровна. Разговор записать не удалось, но после него Тредиаковская взяла такси и вернулась в Марьину Рощу, где состоялось ее примирение с женой Макина, – наш человек дежурил под окном, в темноте хорошо слышно.

– Что же получается? – замнач ОГПУ затянулся сигаретой. – То ли работает Профессор на японцев, то ли не работает? То ли он был знаком с Охаси раньше, то ли не был? Правда, если был, то почему только с приездом этой Тредиаковской такая лихорадка началась? Да еще с таким пренебрежением к конспирации. Непонятно. В любом случае еще более непонятно, почему агент Профессор ни разу ни словом не обмолвился здесь, на службе, о своих контактах с Охаси и прочими. Про Тредиаковскую, кстати, тоже ни слова. Таким образом, мы можем совершенно четко считать, что специальный агент Иностранного отдела ОГПУ Профессор, допущенный еще в 1926 году к особо охраняемой государственной тайне, по неизвестным нам пока причинам скрывает свою связь с японцами. И связь эту организовала невесть зачем приехавшая из Владивостока учительница Тредиаковская. О ней мы вообще ничего не знаем, и это позор!

– Вполне возможно, вся эта любовная историйка всего-навсего не слишком умелая попытка японской разведки выйти на связь с Профессором, – предположил человек с тремя ромбами. – Нет умения в конспирации. Или просто думают, что мы не успеем среагировать, а потому Тредиаковская так спешит. Правда, непонятно, куда она так спешит в конечном итоге. Что-то затевают? И кто? Макин с любовницей или все-таки японцы?

– Хороший вопрос. – И Артур Христианович, вновь затянувшись сигаретой, обвел взглядом коллег. – Одно дело – если они решили использовать эту Тредиаковскую, которую завербовали раньше или подцепили недавно на чем-то, чтобы выйти на интересного им человека в Москве. Работа, так сказать, на перспективу. Другое – если они потеряли Профессора, когда он уехал с Дальнего Востока. А если потеряли, то что – он был их агентом раньше? Вы вообще понимаете, что это значит? Чем это грозит?! И что значит, если они действительно спешат выйти на связь с ним, пренебрегая мерами безопасности?

Замнач поднялся со своего места и подошел к окну, попыхивая сигаретой. Раздраженно продолжил:

– В ближайшее время в мировой политической ситуации могут наступить серьезные перемены. И связано это именно с японским направлением.

При этих словах все присутствовавшие в кабинете посмотрели на его хозяина с особым вниманием, а он продолжил, по-прежнему глядя в окно.

– Обстановка в Маньчжурии накаляется с каждым днем. Сдержать японскую агрессию, а есть все основания полагать, что ожидается именно агрессия, мы военным путем не сможем. Таких сил на Дальнем Востоке у нас нет. Есть еще один шанс попытаться воспрепятствовать этому дипломатическим путем, обратив внимание западного мира на завоевательную политику японцев. Слабый, но есть. В этом может помочь публикация Меморандума.

– Но ведь Меморандум уже опубликован китайцами, товарищ Артузов, – глаза похожего на Будду Арсения Тимофеевича расширились.

– Китай и Западный мир – не одно и то же, товарищ Марейкис, – жестко ответил замнач. – Когда готовилась операция «Меморандум», агент Профессор был не последним ее участником. Он наша научная, так сказать, опора, как, кстати говоря, и вы. Несмотря на все принятые меры, сомнения в подлинности документа у наших заграничных оппонентов остаются. Макин – живое доказательство подлинности Меморандума, которое мы должны быть готовы предъявить миру по первому требованию. Если же японцы получат от Профессора сведения… доказательные сведения о том, как на самом деле был получен Меморандум, пропадет смысл его публикации. Если еще не получили… Зато, – замначальника ОГПУ вернулся в свое кресло, – возникнет, и совершенно справедливо, смысл в прекращении нашей… службы, назовем это пока так.

Все замолчали, и никто из приглашенных так и не притронулся к портсигару. Артузов снова обратился к азиату с прибалтийским псевдонимом:

– Товарищ Марейкис, вы знаете Профессора давно. Ваше мнение о нем?

Двое других приглашенных откинулись назад в ожидании голоса «Будды». Тот, подумав, протянул руку к портсигару, но потом почему-то передумал, убрал руку обратно и заговорил:

– Выдающийся японовед. Язык знает хорошо, можно сказать, отлично знает, но для наших специалистов на Дальнем Востоке это неудивительно. Хороший аналитик. Старая школа. Характер вздорный. Мелочен, жаден, трусоват. Исключительно тщеславен, и на этой почве может терять контроль. Со времен Восточного института видит себя лучшим специалистом по Японии. Отсюда постоянно вступает в конфликты как с коллегами, так и с начальством. Вынужден был часто менять места работы, так как нигде не мог сойтись характерами.

В Иностранном отделе работает, пожалуй, дольше всего за всю свою карьеру, что я объясняю двумя причинами: первая – трусость. Может, и хотел бы, да боится уйти. Вторая – служба в ОГПУ повышает его самооценку. А Профессор исключительно амбициозен.

– Как? – перебил Марейкиса Юдин.

– Амбициозен, – с некоторой ноткой вины повторил Арсений Тимофеевич и попытался пояснить, – исключительно высокого мнения о себе и своих достоинствах. Но такой фактор, как секретная служба в органах, куда его взяли благодаря его знаниям и таланту, – вещь… Ее трудно держать в секрете, а потому вполне допускаю, что он кому-то мог о своей службе проговориться, разболтать. Работа же в обычных институтах, а сейчас он преподает в Московском институте востоковедения…

– Как и вы, – вставил Юдин.

– Как и я, – подтвердил Марейкис, – ему лично не приносит морального удовлетворения. Он явно хочет большего.

– Наконец, последнее. Всегда проявлял особый интерес к женскому полу. В молодости жил во Франции. К француженкам, кстати, испытывает особый интерес.

– Говорит по-французски? – уточнил Юдин.

– Естественно. Но я тоже говорю по-французски. И по-английски, и по-китайски. Это ничего не значит. Профессор же, хотя к француженкам питает слабость и супруга его, как известно, из семьи лионского коммерсанта, работавшего в Приморье, слишком уж неравнодушен к женскому полу. Хотя проколов особых раньше за ним не замечено по этой части, но некоторое напряжение чувствуется.

– Напряжение, – повторил замнач, – напряжение… Черт знает что такое… Получается, Профессор – идеальная цель для вербовки. Завербовали его мы. Но это совсем не значит, что к нему не было вербовочных подходов раньше и нет их теперь. И результаты их нам неизвестны. Так?

– Так, – по очереди кивнули все присутствующие, а замначальника контрразведки, чуть помедлив, продолжил:

– Я думаю, надо брать, Артур Христианович. Пока не поздно…

Раздался стук в дверь, и в приоткрытой створке показалась голова секретаря. Артузов кивком разрешил войти, и секретарь доложил:

– Сообщение от группы наружного наблюдения за фигурантом «Профессор»: «Около двух часов назад в установленную квартиру пришел неизвестный ранее японец. На дипломата не похож, личность установить пока не удалось. Самостоятельно нашел квартиру, причем видно, что ранее уже бывал тут. Пробыл около часу, после чего Профессор, Тредиаковская и указанный японец, взяв с собой три чемодана и четыре больших сумки, вышли на улицу, направившись в сторону Мещанской. Там они сели на трамвай и в итоге прибыли на Ярославский вокзал. На вокзале Профессор и японец купили два билета в курьерский поезд № 2 до Владивостока. Билеты предназначались Тредиаковской и японцу. Проводив их на перрон, Профессор внезапно вернулся в кассу и купил еще один билет в этот же поезд, но в другой вагон. Так как поезд уже отправлялся, Тредиаковская и японец погрузились в вагон самостоятельно, взяв с собой все вещи, а Профессор заскочил в поезд в последний момент, когда состав уже тронулся. Опрос кассира показал, что Профессор также купил билет до Владивостока. Не имея полномочий на следование с объектом далее, наружное наблюдение прекратил. Нахожусь в линейном отделе ГПУ при Ярославском вокзале. Командир группы Миронов».

– Вот и ответы на все наши вопросы, товарищи чекисты, – выдохнул Артузов и судорожно потянулся за второй сигаретой. А брать… – Чиркнула спичка. – А брать, боюсь, уже поздно, Иван Федорович. Но – будем.

Глава 2. Погоня

– Успеем, – неожиданно оживился замначальника контрразведки. – Успеем, Артур Христианович. Страна большая, ехать далеко и долго. Аэропланы пока, слава богу, пассажиров у нас не возят. Возьмем в пути. И японца прихлопнем, и Профессора, и Тредиаковскую эту хорошенько порасспросим.

Артузов встал, затянулся свежей сигаретой:

– Согласен. Страна большая. Хотя господь бог тут, конечно, ни при чем. Раз так, Иван Федорович, возьмите аккуратно. В вещах могут быть – обязательно должны быть! – улики. Документы, фотопленка, расписки – все что угодно. Поэтому предлагаю не торопиться. Они не должны ничего выбросить по дороге. Но они явно нервничают. Когда люди бегут, они всегда нервничают. Не надо их пугать лишне. Если хотели что-то уничтожить, уничтожат пока до Тайнинки не доедут – полчаса хода на поезде, и мы бессильны. Но если что-то везут, необходимо брать теплыми. Брать хорошими специалистами, чтобы не дернулись! Значит, нужна большая станция, где у нас есть опытные, проверенные кадры. И нужно время, чтобы подготовиться. Значит… – Артузов на мгновение задумался, посмотрел на часы. – Решено: брать в Свердловске! Справитесь, Иван Федорович?

– Сделаем, Артур Христианович! Возьмем как положено. Разрешите идти?

– Да, товарищи! Всем работать. Арсений Тимофеевич, вам ждать в Москве, в готовности…

– К чему, Артур Христианович?

– Ко всему, – Артузов впервые за весь разговор улыбнулся, – возможно такое?

– Если правильно все делать, только такое и возможно, – совершенно серьезно ответил франтоватый азиат Марейкис. – Самураи говорят: «Настоящий воин ничего не ждет, поэтому готов ко всему».

– Вот и отлично! Японцы – серьезные противники, но, похоже, мы их знаем лучше, чем они нас. 1904 год в прошлом. Мы от них ничего хорошего не ждем, а потому им нас ничем удивить не удастся.

Марейкис на мгновение задумался, а потом очень серьезно кивнул и вышел из кабинета.

В коридоре его ждал Иван Федорович:

– Арсений, постарайся узнать, что за японец с ними едет. Если будет информация до момента задержания, сам понимаешь, какие преимущества это дает в допросе.

– Есть, постараюсь, – и агент Марейкис, по-военному одернув кургузый щегольской пиджачок, быстро отправился к выходу.

На улице азиатский красавчик повернул было на Большую Лубянку, но вдруг замедлил ход, круто развернулся и через Фуркасовский вышел на Лубянскую площадь. Обойдя фонтан, он спустился вниз к Неглинной, но напротив Большого театра повернул налево и оказался перед зданием гостиницы «Метрополь». Войдя внутрь и уверенно поднявшись на третий этаж, Марейкис нашел нужный номер и позвонил в электрический звонок. Дверь открыл невысокого роста, молодой, но уже с проседью в отросших, прямых и слегка топорщащихся волосах человек с такой же азиатской внешностью, как и у Арсения Тимофеевича, в черных брюках, белоснежной сорочке с бабочкой и в черном жилете. Увидев визитера, импозантный хозяин номера отскочил от двери на шаг назад и почтительно поклонился. Марейкис в ответ тоже поклонился, но чуть менее энергично, не так низко и делая это уже на ходу, решительно ступая в коридор и прикрывая за собой дверь. В движениях его не чувствовалось никакой неловкости.

– Сакамото-сан! Давно не виделись! Большая честь для меня! – затараторил хозяин номера на японском, но человек с внешностью Будды вежливо прервал его, успокоительно помахав ладонью перед носом японца, и ответил на том же языке:

– Нет, нет, Садахиро-сан! Прошу меня извинить, что отвлек вас от важных дел, да еще и явился без предупреждения! И прошу называть меня Чен – так безопаснее. Мы не в Токио, прошу вас не забывать об этом!

– Да, конечно, Чен-сан! Я все понимаю! То, что вы делаете для нашей родины, нельзя измерить никакими наградами! Но я тоже тут стараюсь! Мне никак не удается добиться интервью с этим Сталиным. Русские упрямы и глупы. Упрямы и глупы! Они не понимают, что весь мир развивается по другой модели, а их гордыня заведет страну в пучину, в пропасть, в ад! И все же я придумал, как взять интервью у Сталина! Да, я придумал! Эти русские никогда бы не смогли додуматься до такого! Русские – дураки дураками! – оказавшийся неожиданно легковозбудимой натурой журналист бегал перед Сакамото-Ченом-Марейкисом туда-сюда, едва не сбивая с ломберного столика стопку книг и кучу разложенных газет, удивленно приподнимавших уголки всякий раз, когда ветер, создаваемый пылким репортером, менял направление.

– Русские – это дикая нецивилизованная нация, – продолжал входящий в раж Садахиро. – Уверен, они даже хуже корейцев и китайцев. Те хотя бы азиаты. Этот же дикий народ по злой усмешке судьбы ограничивает развитие великой восточноазиатской сферы сопроцветания, которую строим мы, японцы. Они не понимают наших ценностей, они вообще ничего не понимают! Дикари и идиоты! Азия и Тихий океан должны принадлежать нам – Японии и, пожалуй, Америке. Да, я знаю, что у нас сейчас сложные отношения со Штатами, но я был в Америке. Вы знаете, я работал корреспондентом в Вашингтоне, и я вам скажу: Америка – наш вечный друг. Там сила! А сила должна поддерживать силу! Если Великой Японии удастся… Нет! Когда Великой Японии удастся отодвинуть их за Байкал, вся Азия, весь мир скажут нам спасибо! А Штаты навсегда станут нашим союзником, как только увидят нашу решимость в борьбе с большевиками!

Арсений с едва сдерживаемым удивлением смотрел на седоватого оптимиста и думал: «Боже мой, какой идиот. Какой фантастический идиот. Ведь я уже говорил им… Нет же: “он замечательный специалист, профессионал. Работал в Америке, ненавидит русских. Что еще надо?”» И это – корреспондент одной из крупнейших газет, агент, отвечающий за связь и координацию резидентур…

– Вы что-то говорили по поводу интервью со Сталиным.

– Да! Я сделаю все очень просто, так что они даже не поймут, как это получилось! Мне удалось узнать, что Сталин часто ходит в Большой театр и в Малый театр. О, я понимаю Сталина! – и Садахиро захихикал, потирая маленькие нежные ладошки. – Я завтра же начну вести наблюдение прямо отсюда, из «Метрополя»! Русские балерины молоды и красивы. У них такие длинные и прямые ноги, что, пожалуй, и в Токио с трудом можно найти таких красоток. Не говоря уж о нашем Гифу. К тому же известно, что все русские женщины – проститутки. Русские сами их так и называют: «бабы». Это неприличное слово, мне говорили. А в, как это… в филиале Художественного театра он смотрит спектакль «Дни Турбиных». Ему нравится, что в конце даже царские офицеры – настоящие самураи – переходят на сторону большевиков! Есть слово, я записал… Вот! «Золотопогонники»! Тоже ругательное. Сталин тщеславен. Он получает удовольствие от сцен унижения этих «золотопогонников» и любит баб. «Дни Турбиных» помогают ему восстанавливать гармонию. Это для него как медитация, я понимаю, – Садахиро подскочил к окну, отдернув портьеру, – я уже попросил у нашего военного атташе бинокль. Он мне, правда, ничего не ответил, но я уверен – даст! За филиалом Художественного театра трудно следить, он далеко – и там слишком узкие улицы – почти как в Токио. Но ничего, когда я создам график посещения театров Сталиным, полковник Кавато сам увидит, что только я смогу справиться с этой задачей!

– Как же вы собираетесь использовать этот график? – с тревогой спросил Чен, слушая трескотню Садахиро, подходя к окну и как бы случайно задвигая портьеру обратно.

– Когда мне станет понятна логика походов Сталина в театр, я спрячусь под деревом в сквере перед Большим театром или за углом дома перед филиалом Художественного театра, и, как только Сталин будет проходить мимо, выпрыгну к нему и прямо на улице возьму у него интервью!

– Вот что, Садахиро-сан, боюсь, эту операцию придется отложить, – Марейкис-Сакамото сел в кресло. – Да. Нельзя рассматривать интервью со Сталиным как действия одного журналиста, пусть даже и самой авторитетной газеты Японии. Отношения с Советским Союзом слишком сложные, чтобы можно было одному человеку взять всю ответственность на себя.

– Но у меня все вопросы согласованы с Токио!

– Зато у вас не согласованы ответы! Не говоря уж о способе, которым вы собираетесь эти ответы получить. Садахиро-сан, я очень прошу вас повременить с этим и еще раз проконсультироваться на эту тему с послом Хирота… Прошу вас! Речь идет о международных отношениях. Сейчас настали такие времена, что даже малейшая ошибка может стоить десятков тысяч жизней японских солдат.

Когда через полчаса Чен выходил из «Метрополя», его белоснежная сорочка под серым костюмом была насквозь мокра от пота. Он держался изо всех сил, стараясь если не улыбаться – улыбка выдала бы в нем иностранца на московской улице, – то хотя бы не выглядеть настолько потрясенным, каковым он был на самом деле. Только в мозгу его перемешивались ругательства на разных языках, которыми он награждал не в меру активного и бестолкового репортера. И все же план действий сложился быстро.

Подойдя к будке телефона-автомата, Чен вытащил из кармана элегантный кошелечек для мелочи, нашел монетку и, когда подошла его очередь, первым делом принялся помогать журналисту Садахиро – спасать его из ямы, которую тот сам себе уже почти вырыл:

– Это мебельный магазин? Мне нужно зеркало для трельяжа. У вас есть? Как – посольство Японии? Извините, я ошибся номером!

У большого мебельного магазина на Садовой и японского посольства действительно были очень схожи телефонные номера – Чен сам тщательно это проверил. «Зеркалом» по системе условных кодов, разработанных им вместе с японскими разведчиками, называлась проверка действий, могущих произойти в ближайшее время с кем-то из агентов разведки, которых в Москве было совсем немного, – предметов скупого советского гарнитура пока хватало на то, чтобы дать клички всем. Журналист Садахиро – самовлюбленный, напыщенный болван – был сразу прозван «Трильяжем». Теперь, получив звонок от Чена, в посольстве примут меры к тому, чтобы выяснить, чем занимается сейчас репортер и что планирует делать в ближайшее время. А значит, идиотского нападения на Сталина с блокнотом и карандашом не будет – за это можно уже не беспокоиться. Плохо другое: в разговоре с Садахиро с трудом, но все же удалось выяснить, что никто из известных ему японцев, а он, в силу своего положения знал в Москве практически всех, ни во Владивосток, ни вообще куда-либо выезжать не собирался. А значит, имя японца, сопровождавшего Профессора и Тредиаковскую, остается неизвестным. Агент наружки сообщил, что тот не был похож на дипломата. Тем более, фотокарточки всех сотрудников японского посольства в ОГПУ конечно же были. Однако опознать сопровождающего по ним не удалось. Кто же он, кто?!

Информацию, полученную от Садахиро, но уже почти не соблюдая никаких правил конспираций, открытым текстом, по телефону Чен-Сакамото сообщил начальнику контрразведки ОГПУ и в ответ уловил от него нотки разочарования: «Отдыхайте, товарищ Марейкис. Завтра поговорим». Ясно: шеф надеется больше не на данные, полученные от японцев, а на результаты взятия и допроса в Свердловске. Арсений поднял глаза и посмотрел на солнце, садящееся куда-то за Храм Христа Спасителя, вздохнул и уже не торопясь отправился домой, на Тургеневку – впервые после бессонной ночи нестерпимо захотелось спать.

Железнодорожный вокзал в Свердловске сутки с небольшим спустя

– Сначала берем гражданина японца, – инструктировал группу чекистов пожилой оперативник в форме начальника райотдела ОГПУ. Едет он к нам в восьмом вагоне, третье купе. Имя неизвестно. С япошкой быть предельно аккуратными! Рожков, представишься, покажешь удостоверение. Остальным – предельное внимание на объект! Может быть вооружен! По всей вероятности, опытный разведчик. Попутчики – трое неизвестных нам краснофлотцев – едут во Владивосток. Их вежливо прижать, и японца из купе вынуть. Николенко, ты заберешь вещи, и чтоб ничего не забыть!

– Есть! – отозвался маленький и лопоухий Николенко.

– Группа Иванова в это же время быстро и без шума достает из четвертого купе третьего вагона гражданку Тредиаковскую Людмилу Францевну, вот ее фото, и гражданина Макина Петра Николаевича. Вот его карточка. Вывести по отдельности и сразу в машины. Грабин, камеры готовы?

– Так точно!

– Значит, как привезем, каждого в отдельную камеру. Дальше пусть следователи занимаются. Наша задача – доскональный обыск личный и проверка всех вещей. Обо всем мало-мальски подозрительном докладывать мне. Не говоря уж о прочем. Вопросы есть?

– Попутчики Макина и этой… Третьяковской?

– Тредиаковской. Попутчики выходят здесь. Линейная милиция задержит их на вокзале до результатов обыска, но это без нас. Наша задача – граждане шпионы и диверсанты. Пошли, вон дымит уже на подходе!

Две группы захвата потрусили к приближающемуся поезду, прикидывая, где именно остановятся третий и восьмой вагоны. Начальник отдела помедлил, принимая решения, а потом двинулся за теми, кто собрался брать японца. И, как выяснилось, не зря. Когда он вошел в купе, никаких краснофлотцев там не было – заметно поддатые, они попались на встречу, разминая папироски в пальцах и обдавая удушливым запахом пота и перегаром. Но и японца в купе не оказалось тоже. Растерянный командир группы успел только посмотреть вслед начальнику, который уже протискивался вместе с выходящими обратно, на платформу, к проводнице.

– В третьем купе, японец, от Москвы – где он? Быстро!

– В Вятке… – затряслась женщина, с ужасом глядя на деревянную коробку маузера на боку у чекиста.

– Что в Вятке? Сошел? Пересел? Что?!

– Пе… пе… перешел!

– Куда? Быстрее! Куда, я спрашиваю!

– Туда, – махнула проводница в сторону паровоза и заревела. Начальник отдела бегом, расталкивая курящих и закупающих пиво с воблой и баранками пассажиров, рванулся к началу состава. За ним поспешила группа захвата.

Из третьего вагона выводили бледную, испуганную Тредиаковскую и японца – невысокого человечка с плоским, как сковорода, лицом, со сломанным и без того небольшим носом, бритого наголо. Одет японец был в шаровары с короткими сапогами и рубашку, подпоясанную кавказским ремешком, – ни дать, ни взять сотрудник какого-нибудь московского треста. Начальник отдела, успокоившись, проследил за тем, как их посадили в машины, мельком оглядел изъятый багаж. Удовлетворенно кивнул – грузите, спросил документы задержанных. Достал паспорт Тредиаковской, также мельком глянул в него, перебрал пальцами профсоюзную книжку, пачку каких-то квитанций, членское удостоверение общества «Осоавиахим», взял второй паспорт, раскрыл. «Гражданин Союза ССР Чжоу Юнь Фат. Место рождения: город Харбин»… Китаец? Не японец, а китаец? Москва ориентировала на японца. Перепутали? Да кто их этих, косорылых, разберет! Главное – взяли. Молодцы. Вот только где Макин?

Москва, Лубянка, ночь после задержания в Свердловске

– Кто-нибудь мне может объяснить, где Профессор и что вообще происходит? – заместитель начальника контрразведки пытался сдерживаться из последних сил, но уже не очень получалось. Перед ним сидели Марейкис и следователь Юдин. С торца стола притулился командир группы наружного наблюдения Миронов.

– Простите, результаты обыска и досмотра личных вещей есть? – спокойно вопросом на вопрос ответил Марейкис.

– Есть. Все чисто.

– А что за китаец?

– Устанавливаем, – начальник, единственный из всех присутствовавших обладавший полной информацией по делу, вынужден был не столько спрашивать, сколько докладывал сам, ожидая мнения чекистов, вовлеченных в дело Профессора. – Говорит, что повар Макина с харбинских времен, с середины двадцатых. Там у многих были китайские повара. Приехал вместе с ним во Владивосток, получил гражданство. Переехал в Москву, а тут Макин его уволил. Внезапно, прошу заметить. Хотел открыть свой ресторан, да прогорел. Решил вернуться во Владивосток. Билеты брал заранее – на себя и на компаньона. Тот в последний момент отказался. Китаец пришел попрощаться с Макиным. Вроде как старый хозяин, поблагодарить… А тут эта Тредиаковская. У них ночью снова ссора была с женой Макина, и она решилась уехать. Профессор повез их на вокзал провожать, да то ли взревновал, то ли никак расстаться не мог с любовницей своей, но купил еще один билет и поехал с ними.

– Эрнестина Жоффруа знает что-то о местонахождении мужа? – подал голос следователь Юдин.

– Нет, беседа с ней проведена, пост наблюдения оставлен, телефон слушаем, – четко доложил Миронов.

– А когда сошел Макин? – продолжил Юдин.

– Видимо, в Вятке. Китаец этот несколько раз ходил в третий вагон, а потом они поменялись.

– Значит, если он вернулся в Москву, а не пересел на другой поезд куда-то на восток, он должен быть дома?

– Сразу бы доложили, Василий Иванович, обижаете! – заерзал на стуле Миронов.

– Вас обидишь… Квартиру китайца проверяли?

– Комнату. Живет через улицу от Профессора, там же, в Марьиной Роще. Снимает комнату в общежитии. Там этих китайцев – видимо-невидимо. И на рожу все одинаковые. Пытались проверить вещи – не оставил ли чего. Говорят, нет, все взял с собой. Но койку при этом никто не занимает.

– Вот как? Любопытно! – впервые заметно оживился Марейкис. – Вещей нет. Но место никому не уступают? Для разорившегося ресторатора держат? Василий Иванович, Иван Федорович, мне кажется, надо посылать людей на квартиру Макина. Я его давно знаю. Он способен на резкие поступки, но он слабый человек, не одиночка. Не сможет жить без поддержки. Тредиаковская уехала. Китаец, который нам совсем непонятен, тоже. Жена спокойно ждет дома. Вещей не брал. Что-то тут не так, товарищи! Не думаю, что он двинется куда-то на восток. Если, конечно, все это не спектакль, талантливо разыгранный для нас японской разведкой с целью увести Профессора из-под нашей опеки!

«И не дать возможности реализовать операцию «Меморандум», – хотел договорить Чен, но вовремя вспомнил, что Миронов не был допущен по своему служебному положению к особо секретному «Меморандуму», и осекся.

– Все указывает как раз на это, – заметил начальник контрразведки.

– В целом да, но меня сильно смущает этот китаец. По моим данным, никто из сотрудников японской разведки из Москвы в эти дни не выезжал. Тем более, законным путем – заявок в Наркоминдел на выезд из Москвы не было. Словесный портрет, переданный свердловскими товарищами, мне совершенно не знаком. Я такого человека не знаю. Паспорт у него настоящий. Жил он среди китайцев, а значит – носитель языка. Давно внедренный и хорошо законспирированный агент японцев? Слишком большой риск. Сейчас не девятьсот четвертый год. Да и китайцев в Москве не так много, как их было при царе на Дальнем Востоке. Они все друг друга знают. И так глупо попасться? Нет, вряд ли это агент. А уж если он действительно китаец, то японцы тут точно ни при чем. Они друг друга ненавидят, как… японцы и корейцы.

– А кто вам сказал, что он попался? – ответил Юдин. – У нас к нему ничего нет, кроме того, что он совершенно законным способом ехал во Владивосток по законно купленному в кассе билету. Завтра отпустим, и поедет дальше.

– И в вещах ничего такого? Есть список?

– Пожалуйста. – Юдин придвинул Чену несколько листков исписанной бумаги.

– Так, – несколько минут Марейкис внимательно изучал протокол обыска. Остальные курили.

– Смотрите: серебряный набор для бритья. Этот гражданин Чжоу, судя по словесному портрету, лыс и безбород. Бреется наголо? Тогда логично – вот есть у него бритвенный набор «Жиллет» с лезвиями в кожаном футляре. Но не слишком ли хорош для бывшего повара, а ныне безработного? В кожаном футляре… Иван Федорович, а второе дно, вторые подкладки в вещах проверяли?

– Естественно. Ты же знаешь, ребята не впервые работают с такими «гастролерами».

– Пусть посмотрят еще раз, а? Иван Федорович! Последняя надежда наша! И вот этот футляр недешевый пусть особо проверят, прошу вас! Приметная, должно быть, вещица – странно для безработного китайского повара из общежития.

Замначальника контрразведки снял трубку и через минуту уже разговаривал с начальником отдела, руководившим задержанием «гастролеров». Еще некоторое время все сидели молча. Чен и вовсе прикрыл глаза и снова стал похож на Будду, только молодого и очень красивого. Спит не спит, и не поймешь даже. Иван Федорович держал трубку около уха, но молчал. Вдруг он побагровел, стукнул кулаком по столу и взревел:

– Вы что там охренели в своих лесах?! Вы обыск не в состоянии сделать?! Что не подумали? О чем вы не подумали?! Это я о вас не подумаю, когда докладывать наверх стану! Задержанным оформить арест и немедленно, слышишь меня, немедленно в Москву под самым строгим конвоем! И если твои бойцы опять чего-то недоглядят, пеняй на себя! Всё!

Бросив трубку, начальник контрразведки обвел всех тяжелым взглядом, но, так ничего и не сказав, снова взялся за телефон:

– Начальника транспортного отдела! Марк Исаакович, позавчера пассажирским поездом номер 28 в направлении Владивостока почтовым грузом был отправлен черный кожаный чемодан весом около 20 килограммов. Квитанция выписана на некоего Чжоу Юнь Фата. Да, китаец, да. Пассажирский ведь медленно тащится? Ну, что значит – относительно? Мне надо, чтобы медленно! Мне позарез нужно, чтобы этот чемодан сняли на ближайшей станции, проверили на взрывчатку или что там еще может быть, составили акт и срочно, курьерским сюда, в Москву, мне! Сделаешь? Где? В Ачинске? Через час? Снимай, снимай, Марк Исаакович! Спасибо, дорогой. Жду звонка. Спасибо.

Иван Федорович откинулся в кресле и посмотрел на Марейкиса:

– Квитанция на еще один чемодан была спрятана в подкладку футляра от бритвы.

– Надо ехать домой к Профессору. Китаец ненастоящий, японский шпион, Макин может оказаться настоящим. С чемоданом завтра разберемся. Наверняка шпионская корреспонденция. Надежда есть, – уверенно ответил Чен, а следователь Юдин согласно кивнул: – Шанс есть. Надо ехать. Возьмем пару человек и будем ждать Профессора.

Глава 3. «Золото, брильянты…»

Следующие сутки, станция Ачинск

Когда ранним утром в далеком Ачинске местные чекисты, позевывая, несли тяжеленный кожаный чемодан в станционное отделение милиции, им было скучно. Солнце еще не встало, над городишком висела тяжелая темно-серая туча, и даже паровоз, казалось, приближался к вокзалу нехотя, засыпая на ходу. Но, когда поезд, выждав положенное время, потянул свой состав дальше по бесконечной Сибири, оперативники, забыв про только что одолевавшую их зевоту, лихорадочно выясняли, кто из них самый грамотный, чтобы заполнить протокол, копия которого должна быть немедленно отправлена в Москву телеграфом. Начальник городского отделения ОГПУ уже связывался с начальством, а рядовые оперуполномоченные – двое, оба в старом и застиранном обмундировании, в фуражках на разом взмокших от страха и волнения стриженных под машинку круглых крестьянских головах – снова и снова путались в подсчетах. То один, то другой хватались за огромные бухгалтерские счеты, только усиливая этим неразбериху.

Чемодан, из-за которого сотворилась вся эта суматоха, лежал на столе. Вокруг сгрудились все принимавшие участие в изъятии сотрудники. Двое понятых, старавшихся, чтобы их не заметили, сидели на колченогих стульях в углу – изъятие проводилось строго по закону. Нутро чемодана им было видно плохо, но они – приглашенные в отдел кассир и начальник почты – еще и втягивали голову, чтобы ненароком не увидеть лишнего: меньше знаешь – крепче спишь. Особенно, если имеешь дело с ОГПУ и больше не хочешь его иметь. И все же понятые время от времени постреливали острыми взглядами на стол. А там было на что посмотреть. На чистую газету уже было вывернуто содержимое чемодана, но его, это необыкновенное содержимое, снова и снова перекладывали то туда, то обратно, тщетно пытаясь оформить опись по всем правилам. Наконец после долгих и утомительных переписываний, показавшихся понятым бесконечными и непонятными, протокол был составлен, а в Москву, в транспортный отдел ОГПУ полетела телеграмма для передачи ее начальнику отдела контрразведки. Помимо содержательной части (где, как обычно, было указано, по чьему приказанию, когда и кто именно производил обыск вещей) телеграмма содержала ту самую многострадальную опись, начисто лишившую ачинских чекистов желания поспать, и доклад о срочно проведенных оперативных мероприятиях, мгновенно сделавших версию Марейкиса о шпионских сообщениях несостоятельной:

«При досмотре чемодана выявлено его содержимое:

Белье нательное белого цвета (чистое) – 2 пары (уложено сверху).

Газета «Известия» от 8 августа – 1 шт., уложена сверху в развернутом виде.

Шкатулка с цветными драгоценными камнями (предположительно – брильянтами, 3 ожерелья, 8 браслетов и кисет с камнями, россыпью) – 1 шт.

Золотые червонцы царской чеканки – 750 шт. на общую сумму 7500 рублей золотом.

Иностранная валюта (американские доллары в купюрах разного достоинства) – на общую сумму 12 375 долларов.

Газета «Известия» от 9 августа – 1 шт. (уложена снизу).

При вскрытии чемодана второго дна, дополнительных подкладок, равно как и каких-либо документов, записок и др. подобных материалов не обнаружено.

Чемодан, копии протоколов задержания и осмотра груза, а также сам груз, включая белье и газеты (на предмет содержания зашифрованных записей), немедленно высылаются ближайшим курьерским поездом в Москву в сопровождении оперуполномоченного Ачинского ОГПУ Н. Н. Моисеенко и агента С. Д. Лиходеева.

В адрес полпреда ОГПУ на Дальнем Востоке выслана телеграмма с сообщением о крайней важности изъятого груза и предложением об оперативной фиксации встречающих его граждан».

Телеграмма пришла на Лубянку уже после того, как опергруппа, к которой присоединились следователь Юдин и агент Марейкис, приехала в пыльную и грязную, похожую на заброшенную деревню, Марьину Рощу и отыскала нужный двухэтажный дом под номером 43. Из двух квартир на втором этаже первого подъезда одну – в пять больших и маленьких комнат – занимал профессор Московского института востоковедения Петр Николаевич Макин с женой – француженкой, гражданкой Союза ССР, Эрнестиной Жоффруа. На подходе к дому к руководившему наблюдением Миронову вывернулся из подворотни подозрительного вида субъект в тельнике под расстегнутой до пупа рубахой, в полуспущенных штанах, кое-как заправленных в разбитые кирзовые сапоги, и в морской офицерской фуражке старого образца со сломанным козырьком. От субъекта сильно несло каким-то пойлом вроде самогона, но почему-то с явственной отдушкой керосина.

– Товарищ Миронов, только что в дом вошел подозреваемый! Свет пока горит только на кухне… Нет, вот сами гляньте – в комнатах зажегся, – и вонючий «матросик» ткнул грязным пальцем в сторону светившихся окон на втором этаже. Группа подходила к нужному дому.

Марейкис, облаченный в свой прекрасный серый костюм, брезгливо, но с интересом посмотрел на агента наружного наблюдения:

– Не переигрываете? И чем воняет так?

– Никак нет, – с достоинством ответил «матросик», – тут место соответственное, товарищ, не Красная площадь. А сидеть долго приходится. Как не таись, а все заметно. Вот легенду и разработали с товарищем Мироновым, чтобы для долгого залегания.

Миронов, не глядя на разговаривающих, а только пристально всматриваясь в освещенные окна, одобрительно покачал головой: мол, да, разработали.

– И воняет неспроста. Чтобы поменьше лезли. Я, как народ вечером с работы начал стягиваться по домам, драку затеял у керосиновой лавки. Мне по роже дали, я, конечно, специально подставился, и полбидона керосина на рубаху вылили. Все видели, все натуральненько. А потом как пострадавшему, народ тут душевный, – усмехнулся агент, – еще и стакан поднесли. Я его, понятное дело, пить не стал, сыграл, что в припадке еще, и его тоже на себя опрокинул. Так что теперь меня тут вроде как все знают, а из-за вони даже собаки шарахаются. Для работы – исключительно удобно.

– Здорово, – с искренним восхищением похвалил наружника франтоватый Чен, а тот в ответ внимательно посмотрел ему в лицо очень ясными глазами и ответил неожиданно совсем другим голосом, без пьяного сюсюканья и совсем избавившись от просторечных оборотов:

– Благодарю вас, коллега. Я в молодости, знаете ли, мечтал в театре играть, в оперетте, да не пришлось. Сначала маман не пускала – недостойно дворянина. Потом революция, Гражданская… Вторую студию МХАТ окончил. Сейчас однокурсники мои в театре все – Миша Яншин, Коля Баталов. Но мне, знаете ли, скучно стало. Ставка не та. Там – аплодисменты или яйца тухлые в случае провала. Если, конечно, публика с голодухи их во время спектакля не сожрет. Здесь – жизнь. Коли они, – тут агент слегка кивнул в сторону окон Макина, – никогда не узнают, кто я на самом деле, значит, науку Константина Сергеевича я лучше мхатовских стариков преуспел. Вот так-то. Вы, я вижу, должны меня понимать…

– Какого Константина Сергеевича? – опешил не ожидавший такого поворота Чен. – Станиславского?

– А вы еще у кого-то изволили искусству перевоплощения учиться? – с легкой насмешкой переспросил совсем не пьяный и оказавшийся таким непростым «матросик» и снова поддавил Чена. – У него, разумеется. Я вижу, вы тоже человек не самый обычный.

– Товарищи чекисты, разговор о театре можно считать оконченным? – ехидно поинтересовался Юдин. – Или мы зайдем к фигуранту, расскажем о наших предпочтениях в этом сезоне? Устроим пролетарский диспут, как товарищ Луначарский с попом-патриархом Тихоном?

Оперативники притихли, приглядываясь к освещенным окнам. Ни шума ссоры, ни каких-либо других звуков на улицу не долетало. Юдин задумался на миг, поправил кобуру с наганом и скомандовал:

– Иван Федорович приказал действовать по обстановке. Как старший по званию и должности, принимаю командование на себя. Миронов, будете руководить группой непосредственно во время задержания и обыска. Ваши пусть не высовываются. Включая ученика Станиславского, – усмехнулся беззлобно следователь, – Марейкис, вы остаетесь с группой наблюдения. Пупков, найдите дворника и еще кого-нибудь, будут понятыми.

Через несколько минут чекисты уже стояли перед дверью Макина. Следователь повелительно кивнул, и дворник постучал в дверь. Тишина. Юдин сделал шаг вперед, бабахнул по филенке кулаком и крикнул: «Откройте! ОГПУ». Послышались быстрые шаги, и, едва жало замка повернулось под чьими-то руками, оперативники ударили в нее плечами. Отлетев в глубь коридора, закричала в ужасе миниатюрная, но немолодая уже брюнетка с накрученными на бумажки локонами. Она была в ночной рубашке, поверх которой, выходя открывать, набросила халат. Чекисты быстро пробежали с обнаженными револьверами по всем комнатам. В квартире, кроме брюнетки, никого не было. Только в спальне, на большой кровати с резным подголовьем нашелся почти голый, в одних кальсонах, человек, в страхе прижимавший к себе подушку. На вид ему было около сорока лет, он был небрит, но недавно побрызгался дорогим одеколоном. Снятые очки лежали на тумбочке, и растерянные небольшие глаза на широком лице арестованного с носом-картофелиной испуганно щурились на яркий свет и форму оперативников.

– Вы кто? – Юдин решительно подошел к голому, не опуская нагана в руке. Следователь прекрасно знал, с кем имеет дело, и сознательно давил на психику человека в кальсонах, надеясь получить признание, пока тот был в шоке от внезапного визита вооруженных людей.

– Я хозяин этой квартиры, – вполне связно и на удивление спокойно ответил мужчина, – профессор востоковедения Макин Петр Николаевич. Уверен, товарищи, что вы ошиблись.

– Не ошиблись. Вы не помните меня, Макин? – и следователь сделал шаг к голому профессору. Тот повел глазами в сторону очков, лежавших на тумбочке подле кровати. Получив такое же молчаливое одобрение, взял их и, подавшись вперед, вгляделся в стоявшего перед ним…

– Юдин? Вася? То есть… Василий Иванович?! – профессор радостно улыбнулся, но тут же уголки его рта опустились. – Василий Иванович, что происходит? Почему вы? Что это значит? Ведь мы же с вами… А…

– Он в курсе, – перебил его Юдин. – Он в курсе. Поэтому, Петр Николаевич, вы должны понять, что у нас есть серьезные причины для такого вторжения. Ордер на арест и обыск готовы, вам их предъявят, но пока меня интересуют несколько более срочные вещи. Где вы были последние двое суток?

Макин потерянно сел на кровать, положил подушку на колени. Поднял голову и, убедившись, что жены в комнате нет (оперативники допрашивали ее на кухне, но только для соблюдения формальностей – было понятно, что она ни при чем), виновато понурился:

– Полагаю, вы следили за мной…

– Отвечайте!

– Ездил по стране, – невесело усмехнулся Макин, – путешествовал.

– Когда? Куда? С кем? С какими целями? Рассказывайте подробно!

Макин посмотрел на Юдина:

– Василий Иванович, разрешите надеть брюки? Хоть мы с вами и старые знакомцы, как-то неудобно…

Юдин кивнул, и профессор, быстро одевшись, подскакивая на одной ноге, чтобы попасть в штанину, снова сел на кровать.

– Видите ли, не так давно к нам приехала наша подруга… Собственно, даже не моя, а подруга жены…

– Имя?

– Тредиаковская Людмила Францевна. Она из Владивостока. Работала с Настей, с Эрнестиной – супругой моей – в школе. Они дружили…

– Короче! – Юдин убрал наган в кобуру и придвинул к себе стул. Сел.

– Короче… да. Так вот, она приехала в Москву, совершенно внезапно – искать работу! Я не знал даже… Но Настя согласилась, мы дали приют… А дальше… Что дальше… Не знаю, как-то все закружилось, понесло…

– Про путешествия, – напомнил следователь.

– Ах да, путешествия. Дело в том, что три дня назад мы решили расстаться.

– Кто мы?

– Мы с Люсей. С Людмилой Францевной. Это было трудное решение, вы должны понять… Но скандалы, скандалы – каждый божий день! Настенька нервничала, я страдал, это было невыносимо, невыносимо! И я решил, что Людмила Францевна должна уехать. Вернуться во Владивосток!

– Вы решили? – иронически усмехнулся Юдин.

– Да, я решил! – встрепенулся профессор. – Я решил, и мы уже собрали ей вещи. То есть она сама их, конечно, собрала… И уже хотели ехать на вокзал… И поехали. Да я проводил ее!

– Кто такой Чжоу Юнь Фат? – жестко спросил Юдин.

Макин со страхом посмотрел на него и долго молчал. Следователь не торопил его, но внимательно наблюдал за напряженным и бледным лицом профессора. Тот заговорил:

– Это мой повар. Собственно, бывший повар. Давно уже бывший. Вы должны его помнить по Харбину. Впрочем, вы же не были у нас дома… Да, теперь я понимаю, до меня дошло – вы следили и все знаете, – Макин совсем обмяк и дальше продолжал рассказывать вяло и механически.

– Чжоу пришел, когда мы уже собрались ехать покупать билет. Он ничего не знал. Про нас не знал. Про Владивосток, я хочу сказать. Оказалось, что пришел попрощаться. Случайно. У него уже был билет на поезд. Точнее, два билета. Кто-то из его китайцев должен был ехать вместе с ним, но не поехал, и Чжоу билет сдал.

– Он китаец? – резко переспросил Юдин.

– А кто же еще? – удивился профессор. – Конечно, китаец. Он страшный человек! Василий Иванович, если бы вы знали… Я так не хотел отпускать с ним Людочку! То есть Людмилу Францевну. Но, с другой стороны, все так удачно складывалось. Мы приехали на вокзал, но тут я понял, что не могу… Ревность… Я не могу отпустить ее с этим китайцем! Я должен был быть уверен! Понимаете, уверен! – Макин неожиданно дерзко, с вызовом посмотрел на следователя, но сразу вновь обмяк. – Я побежал в кассы и успел купить еще один билет. В восьмой вагон. В пути хотели поменяться, а ночью, когда я успокоился, то просто сошел в Вятке. Пил там в ресторане долго. Очень… долго пил… А потом добрался до Москвы. Настенька простила… Она простила, понимаете, простила! – снова с вызовом посмотрел профессор на Юдина, но вдруг осекся. Взгляд его остекленел. В дверях стоял оперативник с небольшим деревянным ларцом в руках.

– Товарищ следователь, вот: нашли в кухне на антресолях. Не особо и прятал-то.

Юдин встал, взял шкатулку, взвесил на руке, посмотрел на Макина. Тот сидел, обхватив голову руками, и молчал.

– Пригласите понятых и жену задержанного! – скомандовал Юдин и поставил ящик на стол. Когда все собрались, он спросил хозяина квартиры:

– Что там?

– Не знаю. Это Чжоу оставил. Попросил сберечь до его приезда.

Следователь посмотрел на Эрнестину. Она, пепельно-серая под своими накрученными на бумажные лоскуты кудрями, только отрицательно повела плечами.

Юдин нашел защелку, подцепил крышку. Заглянул внутрь и покрутил головой:

– Да-а… Петр Николаевич, много от вас мог ожидать, но такого… Китаец оставил? Ну проверим. Понятые, смотрим внимательно! – и следователь быстро начал выкладывать на стол содержимое: несколько пачек долларов, полотняную сосиску, которая, упав на стол, развязалась, и из нее выкатилась пара царских червонцев, и картонную коробку. Юдин аккуратно раскрыл коробку и достал из нее несколько пачек патронов и маленький бельгийский браунинг. Поднес его к свету. Блеснула серебряная дощечка: «От Коллегии ОГПУ за доблестную борьбу со шпионажем и контрреволюцией». Вслух следователь читать не стал. Только внимательно посмотрел на Макина. Тот все понял и опустил плечи.

– Китаец, значит, оставил? Уведите понятых и супругу! – скомандовал Юдин и, дождавшись, пока они останутся одни, наклонился к профессору и очень тихо сказал:

– А теперь, Петр Николаевич, вы мне расскажете, зачем к вам сюда приезжали Охаси и Огата, о чем вы тут разговаривали и какую роль в этой истории играла ваша любовница Людочка.

Макин в ужасе посмотрел на него, обхватил лицо руками и заплакал.

Незаметно вошедший в квартиру вслед за чекистами Арсений Чен в это время неподвижно стоял перед большим книжным шкафом. Марейкис неотрывно смотрел на корешок толстой книги, выступавшей на средней полке. На корешке по-японски было написано «Основы конфуцианской этики в изложении учителя Сакамото». Чен наконец смог расслабить судорожно сжатые челюсти, аккуратно открыл дверцу шкафа, достал книгу, сунул ее себе за пазуху и, никем не замеченный, вышел на улицу.

Глава 4. Корейский мальчик

Москва, Зубовский бульвар, 1964 год

– Ниндзя существуют. Почему бы и нет? Или не существуют. Нет проблемы в том, что ниндзя есть или их нет. Есть проблема в том, что мы имеем в виду под этим понятием, – хозяин квартиры с улыбкой, но, не глядя ни на кого, долил себе в маленькую, очень чистую чашечку из старого и на вид очень грязного, закопченного металлического чайника светло-зеленую жидкость с запахом рыбьей чешуи, с наслаждением втянул ее, чуть пришлепывая губами, в себя. Умиротворенно прикрыл глаза. На вид ему было от 60 до 70 лет – никак не представлялось возможным установить точно возраст хозяина квартиры. Виной тому была его ярко выраженная восточная внешность и странная для этого места и времени манера одеваться. Он был высок ростом, очень худ, но широк в плечах, как это часто бывает у дальневосточных народов. Если бы не слишком маленький нос, лицо его – очень интеллигентное, с высоким и широким лбом – походило бы на лицо вождя племени апачей из американских фильмов.

Несмотря на жару и тот факт, что хозяин принимал гостей в своей квартире – по-домашнему, без изысков, – одет он был в светло-серую пиджачную пару, отглаженную так, что сама возможность двигаться в таком костюме, не смяв при этом ни одной бритвенно острой стрелки, вызывала серьезные сомнения. Под пиджаком сияла белая сорочка из тех, какие нынче можно увидеть либо в музее, либо на дирижере из консерватории, а жилистая желтая шея была увенчана галстуком-бабочкой, цвет и рисунок которого соответствовали расцветке платка, кокетливо торчавшего из нагрудного кармана пиджака, и рождала у гостей один и тот же эпитет: «благородный».

Гостям было неуютно. Несмотря на то что комната в квартире была немаленькая и проходная, а окна, распахнутые на Зубовский бульвар, давали сквозняк, все равно было жарко. Гости скромно молчали, но втайне хранили уверенность, что виной всему был отвратительный на вкус и на запах зеленый чай. Трое молодых аспирантов, специализирующихся на переводах древних литературных трактатов с японского языка, никогда не бывавших в Японии и не видевших никаких перспектив посетить эту страну до победы мирового коммунизма, пили чай непрерывно, столь же непрерывно покрываясь мелкими бисеринками пота на здоровых и высоких молодых лбах. Молоденькая красотка южных, закавказских корней с интересом, но несколько рассеянно разглядывала комнату, главным украшением которой были бесконечные книжные стеллажи, шкафы и даже какие-то мини-полки с книгами. На некоторых полочках умещалось всего по два-три томика в черных и коричневых кожаных обложечках со следами золотого тиснения на корешках и торчащими с боков закладками, а поверх обязательно лежали какие-то похожие на тетради светло-голубые книжечки с иероглифами на обратной стороне обложки. От обилия красивой и дорогой печатной продукции казалось, что комната заполнена ею доверху, и в какой-то момент книги, как волны через палубу, перехлестнут через окно и выплеснутся наружу, в знойный московский день.

Только один из приглашенных – а все они были созваны в гости к знаменитому советскому писателю-детективщику после его диспута в Библиотеке имени Ленина, – пухлый и начинающий лысеть, но очень жизнелюбивый на вид, активный, небритый молодой человек лет тридцати в распахнутой на волосатой груди рубашке с короткими рукавами, непрерывно строчил что-то у себя в блокноте дорогой авторучкой, время от времени задавая хозяину уточняющие вопросы.

– Что вы имеете в виду, Арсений Тимофеевич? – снова спросил он мужчину в уникальном костюме, к восточной внешности которого ужасно не шло это русское имя.

– Я имею в виду, что феномен ниндзя можно рассматривать с историко-культурной точки зрения, – он внимательно посмотрел на аспирантов. Те подобрались. – А можно с точки зрения специальной, со стороны тайных служб или, например, авторов детективов. В первом случае мы будем говорить о представителях тайных японских кланов. Тех, что за деньги нанимались на службу японским феодалам и занимались по их заданию шпионажем, слежкой и даже тайными убийствами. У таких – традиционных, назовем их так – ниндзя существовала соответствующая экипировка. Может быть, даже специальные костюмы и маски, специальное снаряжение, не применявшееся больше никем, кроме, пожалуй, профессиональных воров. Кстати, это вполне объяснимо. Ведь кража есть кража – секретов ли, денег – все равно это воровство. Просто заказчики разные и разная цена победы. А главное – цена поражения… И сама по себе тактика боя тоже соответствовала целям и задачам синоби – так правильнее будет называть ниндзя. Тихое убийство, которое не привлекает внимания или же вообще не замечается никем, потому что правильно исполнено и замаскировано под отравление, например. Или специально совершенствуемое умение определить, где у нужного человека в доме тайник, как найти его и вскрыть так, чтобы хозяин это не заметил. А вскрыв, суметь быстро прочитать, очень точно запомнить, а при необходимости и дешифровать важный текст, чтобы потом, наоборот, зашифровать его уже своей, неизвестной более никому системой тайных знаков и отправить нанимателю.

– Интересно, – пухлый жизнелюб погрыз кончик «Паркера», брезгливо глянул в чашку с зеленым чаем и внимательно посмотрел на хозяина квартиры, – но что-то это все напоминает.

– Разумеется, – невесело усмехнулся Арсений Тимофеевич и бросил печальный взгляд на потную волосатую грудь собеседника, – разумеется, напоминает. Ведь если убрать особой формы мечи, черные костюмы и умение вскарабкиваться по стенам японских замков, что, скорее всего, лишь легенды, сложенные нашими современниками, а не реальная история синоби, то окажется, что ровно те же самые навыки необходимы представителям любой тайной службы. И чем непрофессиональнее эта служба, тем более ей необходимы именно атрибуты, а не тихая, незаметная и совсем неромантичная работа в кабинете. Ручка, вот вроде вашего «Паркера», а не меч, сообразительность, а не стрельба по-македонски – вот отличительные признаки профессионализма спецслужбы!

– Не понял, – удивился молодой мужчина с дорогой авторучкой, – почему? Разве наличие в органах госбезопасности такого подразделения специального назначения, пусть они называются ниндзя, не важно, где люди умеют драться, владеть любым видом оружия, не свидетельствует о высоком уровне его подготовки?

– Наличие такого подразделения будет свидетельствовать о неспособности этой службы, а шире – государства грамотно отслеживать действия своих противников и предотвращать возможные активные мероприятия силами разведки. Предотвращать! В крайнем случае это будет говорить о том, что государство не в состоянии это делать по объективным причинам, например во время войны. Тут не до сантиментов. Но разведка – настоящая элита тайной службы. Если синоби, или пусть они будут ниндзя, и существуют сегодня, то речь может идти только о разведчиках, а не о героях типа великобританского Джеймса Бонда или еще кого-нибудь в том же духе, которых так любите вы, журналисты, – и Арсений Тимофеевич широко улыбнулся, но почему-то не молодому человеку, а начавшей клевать носом от слишком мужской темы разговора красавице армянке. – Правда, это будут очень хорошие разведчики, с широкими возможностями, которые дадут им разнообразные профессиональные навыки. Я уж не говорю об особом складе характера, который нужен для этой профессии, – не авантюрном, но… Я называю таких людей игровиками.

– Ну, я не очень люблю Бонда, это не мой профиль, – неожиданно столь же обаятельно, как и хозяин квартиры, улыбнувшись, ответил молодой человек, профессия которого, наконец, прояснилась, – и потом я не только журналист. Я ведь отчасти ваш коллега – восточник. Тоже окончил институт востоковедения. Только моя специальность – Ближний Восток, а не Дальний. Но неужели вы верите, Арсений Тимофеевич, в возможность существования таких подразделений, допустим, в вашей любимой Японии? Сегодня, когда там принята мирная конституция, запрещающая даже думать о войне? Неужели там есть такие «игровики» в черных масках? Я понимаю, еще во времена японской оккупации нашего советского Дальнего Востока – это да. Вы же, кстати, из Владивостока, правильно? А вы были там во время оккупации? Видели ниндзя?

Арсений Тимофеевич замахал руками под напором энергичного журналиста и засмеялся:

– Не видел! Во всяком случае, тех, о которых пишут ушлые американские писаки. И если вы когда-нибудь прочитаете о том, что они там были или увидите фильм о прыгающих по приморской тайге японцах в черных балахонах, знайте: автор – пройдоха! Не было у синоби черных балахонов. И слава богу… Хотите еще чайку? Прекрасный гэммайча, мне друзья привезли. Нет? Напрасно, а я люблю, – но чай заваривать не пошел, а неожиданно посерьезнев, ответил на вопрос, поняв, что коллега-востоковед просто так не отстанет, – да, я был там. Все думаю описать эти события в очередной повести или, может быть, рассказе, но… Знаете, ниндзя я там не видел, но ваших коллег, прекрасно выполняющих эту функцию, встречал, – хозяин встал и отправился на кухню ставить чайник.

Оставшись одни, гости принялись благоговейно разглядывать потемневшие корешки бесчисленных книг, потом зашушукались. Лишь один журналист-восточник, задумчиво посмотрев вслед вышедшему хозяину, вновь продолжил что-то помечать в своем блокнотике.

– Ты слышала, он во Владивостоке был во время японской оккупации!

– А ты что-то знаешь про этих ниндзя?

– Мне кажется, я где-то читала… Может быть, у Пильняка… Или у Конрада?

– Ты читала вообще, что про него в книгах написано? Про Чена? Учился в Японии. Понимаешь, в Японии! Был связан со спецслужбами! Он сто процентов наш советский разведчик!

Стоявший на кухне хозяин слышал каждое слово, произнесенное в гостиной, но лицо его оставалось непроницаемо, и только кончики красивых пухлых губ слегка кривились в улыбке. Вернувшись в комнату, он принялся выделывать загадочные пассы с чайником перед изумленными и втайне надеявшимися на то, что им не достанется порции гэммайча, гостями. Опустившись в кресло, Арсений Тимофеевич с наслаждением отхлебнул из чашки свежезаваренного чаю.

– Вы не оговорились, Арсений Тимофеевич? – напомнил ему окончание разговора журналист. – Наших коллег? Вы, конечно, имеете в виду востоковедов?

– Отнюдь. Я имею в виду ваших коллег. Журналистов. В самом начале двадцатых, когда в Приморье еще вовсю шла Гражданская война, во Владивостоке было много талантливых японистов. Правда, работа для них была весьма своеобразная. В городе тогда стояли японские войска, и большинство наших с вами коллег служили переводчиками в разных японских штабах. Да, еще в правительстве братьев Меркуловых было создано статистическое бюро, где занимались отнюдь не статистикой. Это было настоящее высокопрофессиональное разведывательное бюро. Возглавлял его полковник Цепушелов…

– Беляк? – не выдержал самый молодой из аспирантов.

– Почему беляк? – поперхнулся чаем Арсений Тимофеевич. – Впрочем, да. Беляк, конечно. Но еще и опытный кореевед и японист. Да и многие другие ученые служили, ну или были связаны с этим бюро. Работа-то там была интересная. Поинтереснее, чем во многих нынешних институтах. Там, друзья мои, теория каждый день проверялась практикой. А если решение было неверное, что вместо «неуда», как на экзамене, или «черного шара», как на защите диссертации, провалившегося могла ждать тюрьма, а то и вовсе – пуля. Руководил нашими коллегами очень знающий специалист – профессор Спальвин. Сложный человек был по характеру, ладить с ним было почти невозможно, но специалист прекрасный. Женат был на японке, да в конце концов в Японию и уехал…

– А вы тоже там служили? – снова не выдержал аспирант.

– Нет, Виктор, – с улыбкой ответил хозяин квартиры, – в то героическое время я был крайне мал. Не скажу, что я был дитя, но мне было примерно столько же лет, сколько вам сейчас. Я еще учился в Восточном институте и только подрабатывал в информационном центре правительства Приморья – помогал журналистам переводить статьи из японских газет.

– То есть разведкой конкретно вы не занимались? – с усмешкой предположил бородатый журналист.

Профессор пропустил вопрос молодого коллеги мимо ушей, еще отхлебнул из чашечки и продолжил:

– Там был у нас один очень интересный человек… Тоже журналист, молодой, мне ровесник – года двадцать два – двадцать три, но видно, что опытный сотрудник…

– Сотрудник чего?

– Скорее кого. Сотрудник Блюхера. Тот командовал тогда большевистскими войсками на Дальнем Востоке и был влиятельнейшей фигурой. Ведь по договору с Дальневосточной республикой Советская Россия не могла напрямую заниматься разведкой в Приморье. Но, конечно, военные, Красная Армия, все равно пытались узнать как можно больше о планах белогвардейцев. Опыта, понятное дело, не хватало. Кто тогда был военными разведчиками? Бывшие слесари, механики. Образование, в лучшем случае ЦПШ…

– Простите, что?

– Церковно-приходская школа. А состязаться приходилось с тем же полковником Цепушеловым – умничкой, выпускником академии, участником войны. Брали красных разведчиков пачками. Правда, многих и отпускали сразу – пытались тогда еще придерживаться норм закона, искали доказательства, а они – доказательства эти – все в тайге. Поди найди!

– Вы так говорите, как будто симпатизируете белякам, – не удержался один из аспирантов.

– А что вы думаете? – хозяин еще отхлебнул чаю и строго посмотрел на молодежь. – Там были очень серьезные, умные и по-своему благородные люди. И, если бы у нас не было таких же, мы бы никогда не выиграли в этой борьбе. Хотя, конечно, нам таких людей, серьезных, образованных и благородных, все же явно не хватало. Вот и присылали из центра, из Москвы. Тот молодой человек, которого я упомянул, тоже приехал к Блюхеру из Москвы. Его послал сам Дзержинский.

– То есть журналист на самом деле был чекистом? – уточнил бородатый.

– Да.

– А как его фамилия?

– Ну… Зачем вам его фамилия? Могу сказать только, что звали этого интеллигентного молодого человека, в прошлом, кстати, колчаковского офицера, Максимом Максимовичем.

– Как у Лермонтова? – спросила девушка.

– Верно, совсем как у Лермонтова. Хотя я и не уверен, что это было его настоящее имя. Думаю, у него их было довольно много.

– А откуда вы его знали, Арсений Тимофеевич?

– Я же сказал: мы работали вместе. В информационном центре правительства братьев Меркуловых. И не только. Дело в том, что Максиму Максимовичу нужен был человек во Владивостоке, уже имеющий какие-то связи, а главное, говорящий по-японски, – информация из штаба японских оккупационных сил, из консульства очень интересовала и Блюхера, и Дзержинского.

– И вы… – молодые люди, не исключая и красавицы армянки, с обожанием посмотрели на хозяина квартиры.

– Да, и я стал его связным. Вернее, как тогда говорили, «секретным связистом».

Гости замолчали на время, а потом молоденький аспирант по имени Виктор спросил:

– Вы сказали, что уже тогда знали японский язык? Вы же еще учились в институте в то время?

Бородатый журналист задумчиво добавил:

– И откуда у студента нужные Дзержинскому или его агенту связи?

– Я учился в Японии. Вы, наверное, это знаете…

– Знаем, – подтвердили аспиранты.

– Но это не объясняет наличия нужных ЧК контактов, – пристально глядя на Чена, снова заметил бородатый журналист, а Чен отметил про себя, что сейчас его собеседнику очень пошла бы сигара в одной руке и бокал виски в другой, но вслух сказал:

– Вы думаете? Вы ошибаетесь, – и мягко улыбнулся.

Токио, 13 сентября 39-го года эпохи Мэйдзи (1906-й – по европейскому летоисчислению)

Токийский вокзал Симбаси не был похож на привычный владивостокский и не показался Арсению таким уже красивым и великолепным, как рассказывал про него отец. Пожалуй, даже здорово проигрывал – хотя последние полтора часа поезд шел по самой кромке Токийского залива, перед самим вокзалом уже не было моря, не качались на океанских волнах парусники и джонки, не стояли боевые корабли, а само здание станции более всего походило на средних размеров магазин. Впрочем, и во Владивостоке боевые корабли тоже теперь не стояли – большую часть японцы потопили в прошлом году под Порт-Артуром. Тех, которых русский царь прислал на замену, японцы снова утопили – уже под Цусимой. Едва живой пришел крейсерок «Алмаз» да еще пара суденышек, чудом спасшихся от огня японских линкоров. Бухта Золотой Рог выглядела теперь пустой, хотя и была заполнена торговыми и рыбацкими шхунами. Но это все было не то, что раньше. Теперь обе русские эскадры – и Первая, и Вторая – лежали на дне моря, отправленные туда по воле японского адмирала со смешной фамилией Того.

Пароход, на котором Арсений Чен с отцом прибыли в Японию, шел в Цуругу – порт хотя и оживленный, но маленький и какой-то совсем-совсем азиатский. А вот когда уже подъезжали к Токио, остановились в Йокогаме – городе большом, красивом, современном. Одно слово – Европа! Из окна было видно красивую, как на картинке, бухту, много пароходов, но отец сказал, что это ерунда. Императорский флот великой Японии стоит сейчас в Йокосуке – это чуть дальше Йокогамы, но поезд через нее не идет – надо специально ехать. Там, в Йокосуке, вместе с героическими японскими линкорами и эсминцами пришвартованы и грозные трофеи – бывшие русские крейсера и броненосцы «Николай I», «Пересвет», «Апраксин» и «Варяг». Про последний Арсений слыхал, хоть и был совсем маленьким, два года назад – пяти лет еще не исполнилось, но слово это – «Варяг» – звучало тогда в городе на каждом шагу, со всех улиц, со всех углов. Говорили, что корабль этот – герой, подвиг совершил. Что за подвиг, Арсений не знал и удивлялся, почему русский герой стоит теперь в японском порту Йокосука. Отец сказал просто: «трофей», а в их семье лишних вопросов задавать не было принято, даже если тебе всего семь лет от роду и ты понятия не имеешь, что такое трофей.

Трофей вообще противное слово, отдает чем-то трупным. Непонятно почему, когда сошли с поезда и поехали на рикше в интернат, все время говорили про трофеи – отец сетовал на то, что не могут проехать через Дворцовую площадь – не по пути. А между тем, рассказывал родитель, на огромной площади перед дворцом императора Японии стояли русские пушки, специально построенные по такому случаю ангары с винтовками, саблями, казачьими пиками, отнятыми у государевой армии на маньчжурских полях. Хотели даже было поехать туда сначала, но все же передумали: и вещей много, и устали, и жара стояла страшенная – во Владивостоке такой не бывает. Рикша, коричневый и высушенный на жарком солнце до состояния стрекозы, что была приколота булавкой в комнате Арсения во Владивостоке, не сбавлял шага. Только широкополая шляпа покачивалась в такт бегу. Глядя на ее качающиеся соломенные поля, на равномерно мелькающие пятки рикши, Арсений почувствовал, что у него кружится голова, укачивало. Отец же неутомимо продолжал свои наставления:

– В первую очередь думай о вежливости, о ритуале! У них это называется «рэй». Рэй – первым делом. Наша семья занимает очень высокое положение, и все же то, что тебя приняли в эту школу, – большая честь не только для тебя, но и для всей нашей семьи! Надо помнить об этом всегда.

Арсений послушно хмыкал, кивал маленькой стриженной головкой, удивляясь тому, как хорошо отец все знает про Японию, и тому, как неутомимо бежит по раскаленному булыжнику рикша («А у нас не прижились! Еще бы – Владивосток – не ваш Токио, у нас вон какие сопки крутые и высокие!»), тому, как красиво сочетается на улицах вокруг Европа и Азия.

Рикша протрусил мимо какого-то красивого парка, спускавшегося с крутых склонов холма. Наверх вела такая крутая каменная лестница, что, как ни ерзал, как ни старался Арсений заглянуть снизу вверх, чтобы увидеть, что там, на вершине, ничего не получилось. Вход на лестницу был обрамлен высокими и тоже каменными воротами. Было понятно, что это именно ворота – чем еще могут быть два столба с перекладиной поверх, если сквозь проходит дорога, но вот ни забора вокруг, ни собственно воротин не было. Отца Арсений о странных воротах спрашивать не стал – мутило так, что не хотелось говорить совсем. Только подумал, что если в Токио есть ворота нормальные, обычные (путешественники проезжали мимо огромного и очень красивого храма с большими красными воротами), то почему бы и не быть таким странным? Ну, нет забора… А может, они и не воруют друг у друга? Тут у японцев все не так, не как у людей.

Рикша снова добавил рыси, и опустившийся на место ребенок затосковал. Что ждет его в этой Японии? Зачем он сюда приехал? Почему теперь его отцом должен стать какой-то Сакамото, ведь родной отец – суровый, худой, но на редкость сильный и властный Тимофей Николаевич Чен – жив и здоров? Эх, если бы все можно было понять… Но маленькая головка мальчика раскалывалась от обилия событий, мыслей, переживаний. А отец? Отец сказал терпеть и слушаться. Терпеть и слушаться. Значит, так и надо. А еще – учиться. Первым делом японскому языку. Ясно – по-русски здесь, похоже, никто не говорит. Ни на корабле, ни в поезде, пока добирались от Цуруги до Токио, – никто. Что делать, когда отец уедет и Арсений останется один? А как же с ними общаться тогда? Водицы не попросить!

Мальчик занервничал и посмотрел на отца, который все это время не переставал говорить.

– Давай делать упражнения! Вспоминай, чему я тебя учил. Ну-ка: что ты должен сказать при встрече?

Вовремя очнувшийся сын не сплоховал:

– Чен то мосимасу! Ёросику онэгай итасимасу!

– Молодец! – довольный Тимофей Николаевич похлопал его по плечу.

– Отец, пить очень хочется!

– Хорошо. А теперь скажи это по-японски.

Арсений на мгновение задумался, но быстро вспомнил (не зря отец хвалил за хорошую память и сообразительность):

– Мидзу-о кудасай!

– Молодец! Похоже, ты не опозоришь нашу семью. Но потерпи, мы уже скоро приедем.

Широкая дорога, похожая на долину, в которую стекались слева и справа крохотные одноэтажные квартальчики, кончилась. Перед огромным зданием, поражавшим своей европейской высотой (вот тебе и Токио, пожалуй, и тут есть здания не хуже, чем во Владивостоке!), коляска резко свернула вправо и начала забираться в горку. Рикша медленно рысил по кварталу, застроенному вперемешку и европейскими, и японскими зданиями. Последних было явно больше, но, в отличие от китайской слободки в родном Владивостоке, они выглядели хотя и мрачновато, но вполне прилично. Кругом царила чистота, даже мелкий гравий на узеньких – в ширину одной повозки – мостовых, расходящихся в стороны, был тщательно подметен. Пустота – народу на улицах почти не было – и тягостная лень – жарко и влажно, хоть и середина сентября. Наконец рикша остановился у европейского вида ограды из чугунных решеток с каменными столбами по обе стороны ворот. За ними виделось длинное двухэтажное строение, но опять в местном стиле: черепичная крыша со слегка подогнутыми вверх стрехами, огромные, затянутые белой бумагой окна, заменяющие стены, темное некрашеное дерево плоских опорных колонн. Однако над центральным зданием возвышалось что-то вроде русской колоколенки с большим крестом наверху. Отец вылез из коляски. Рикша бросился доставать чемоданы и прочий багаж, а Арсений с облегчением соскользнул на горячую даже сквозь легкие парусиновые тапочки мостовую и принялся осматриваться. Тимофей Николаевич подошел к воротам, украшенным по бокам двумя каменными столбами, куполообразно покрытыми зеленоватой от времени бронзой, ткнул пальцем в большую и такую же зеленую вертикальную табличку с иероглифами:

– Здесь ты теперь будешь жить и учиться. Запоминай. Это называется «Начальная школа Образовательного университета» – Кёику дайгаку ёсися. Да, жить и учиться, учиться и жить, – Чен, как показалось мальчику, даже поклонился табличке от усердия. А может быть, и не только табличке. Из небольшой сторожки сбоку уже вышел человек в обычной японской одежде – легкой хлопчатой курточке, но в широченных официальных штанах-хакама и подошел к воротам. Теперь уж точно отец поклонился ему, тот ответил. Завязалась энергичная беседа, во время которой обе стороны непрерывно и очень быстро, слегка, как будто вполсилы, раскланивались друг с другом, пока наконец человек в хакама не открыл калитку и отец с сыном в сопровождении встречающего не отправились к главному зданию.

То, что происходило потом, Арсений, когда стал взрослым, много раз пытался вспомнить. Но вспоминалось плохо, а потом еще долго было как-то нехорошо на душе – как будто предал кого, а кого – никак не понять и не вспомнить. Запомнил только, что внутри их встречали все новые и новые люди, все явно старше по положению – и встречающий, и Чен постоянно им кланялись, называя «сэнсэями», а те слегка кивали в ответ. Слово это Арсений уже знал – еще дома отец сказал ему, что Сакамото – сэнсэй. И все, кто будет Арсения учить в Японии, тоже сэнсэи. Это значит, что они учителя, старшие, выше всех по положению, и их всех надо слушаться. Тимофей Николаевич слегка подталкивал сына в спину, чтобы тот тоже кланялся, и он, как мог, кивал головой, неуклюже сгибался в пояснице, чувствуя, что его снова начинает мутить, и чем лучше он кланялся, тем хуже ему становилось. Незнакомые, одинаковые и суровые лица сливались в страшную круговерть, в единое, и тоже очень страшное, лицо. Под лицами был сплошной черно-белый фон – встречающие частью были в обычных европейских сюртуках с белыми сорочками и галстуками, частью – в японской одежде, такой же, как у встретившего гостей у ворот японца, но тона этих национальных платьев тоже оказались в массе своей темные – от черного до мокро-серого. И снова давала о себе знать противная влажная жара, от которой не спасал легкий ветерок, создаваемый многочисленными веерами, – они были в руках почти у всех сэнсэев. Арсению ненадолго стало легче, когда его привели в другое здание, где вместо ожидаемых им классов мальчик увидел большие пустые комнаты, сплошь застланные татами. Из-за низких свесов крыши тут было даже прохладно. Отец сказал, что это общежитие, где его сын теперь будет жить. Немедленно вызвали очередного «принимающего», и на зов быстро примчался, смешно семеня ногами, мальчик примерно Арсюшиного возраста, даже немного похожий на него, но только японец (а откуда ж тут другим взяться, со взрослой тоской подумал маленький Чен). Отец посовещался с сэнсэями и сказал, что этот мальчик теперь будет тютор, то есть вроде старшего для его сына, будет ему помогать устроиться тут жить. Арсений сказал тютору «привет», но тот только удивленно посмотрел на новенького, широко раскрыв глаза и нешироко рот, слегка поклонился. Отец с укоризною посмотрел на сына. Тот вздохнул и еще раз повторил только что пройденный урок: «Чен то мосимасу!» Тютор еще раз поклонился в ответ и тоже представился. Звали его так, что сначала Арсений подумал, что над ним смеются, – Ода Такэюки. Не имя, а детская считалка какая-то: о – да – та – кэ – ю – ки.

Потом большинство сэнсэев куда-то делись, и Чены в сопровождении тютора Оды и еще одного японца в хакама отправились в другое здание. Тут все было устроено по-европейски и остро пахло больницей. Только доктор оказался в японском костюме, зато медсестра, чем-то похожая на маму, оставшуюся дома, во Владивостоке, наоборот, носила длинное коричневое форменное платье, белый передник и белую заколку на блестящих, гладко зачесанных назад волосах. Отец сказал, что здесь проверят здоровье сына и окажут медицинскую помощь, если понадобится. Помощь была не нужна, но тошнило все сильней. Доктор был добрый и все время улыбался, не открывая рта. Он предложил мальчику лечь на кушетку, сам сел рядом, нацепил на нос пенсне, взял тощую Арсюшкину руку в свою и посчитал пульс. Что-то сказал медсестре. Та записала. Доктор знаками попросил мальчика разинуть рот, заглянул туда. Громко рассмеялся, обнажив огромные, желтые, как у волка в русских сказках, зубы, торчавшие к тому же в разные стороны. Потом разрешил сесть, что-то размял в бумажном пакете и высыпал в чашку. Медсестра взяла чайник, стоявший тут же, и залила водой – запах был отвратителен. Резко пахло рыбьей чешуей и еще чем-то, явно несъедобным. Мальчик почувствовал, что вот-вот упадет в обморок. В голове завертелись воспоминания недавнего прошлого, и на несколько минут он отключился.

Владивосток, Пушкинская улица, собственный дом Ченов. Несколькими месяцами ранее

Тимофей Чен – в отличном сюртуке, шёлковом галстуке, кокетливо повязанном на крахмальном воротничке, с дорогой сигарой в руке – подошел к окну, за которым на холмистый восточный город быстро опускались то ли сумерки, то ли туман, и задернул штору. Повернувшись лицом к гостям, он пыхнул сигарой и задумчиво оглядел прибывших. В гостиной, где был накрыт не блещущий разнообразием, но обильный стол с корейскими закусками и водкой соджу, собрались пятеро по-разному одетых людей. Двое выглядели под стать хозяину квартиры – с бритыми лицами, в европейских сюртуках, сорочках, узконосых штиблетах. Еще двое являли им полную противоположность, придя на встречу в белых национальных одеждах, широких штанах с кургузыми курточками, парусиновых ботах. Их усы свисали ниже подбородка, а потому, поднося пиалы ко рту, они одной рукой привычным движением аккуратно придерживали их, чтобы кончики не попали в еду. Один, пятый, являл собой странную картину смешения стилей. На нем были такие же просторные и короткие белые штаны, как у предыдущих двух, но венчал костюм европейский пиджак с модными закругленными лацканами, а на шее кокетливой петлей был повязан пестрый хлопковый шарф. В руке пятый держал длинную корейскую трубку, в которую вмещалась щепоточка табаку, а тонкие усики на его лице лишь едва начали спускаться с припухшей верхней губы. Трубочку он время от времени посасывал, а к еде почти не притронулся, на Чена смотрел особенно пристально, и видно было, что курильщик то ли не доверял хозяину, то ли был о нем особого, очень особого мнения. Хозяин квартиры тяжело вздохнул, подошел к столу, но садиться за него не стал. Оперся на край и продолжил разговор, шедший по-корейски:

– Братья, ситуация продолжает меняться к худшему. Мы знали, что так будет, и не верили в это. Великий Ван предсказывал это еще семь лет назад, и предсказания продолжают сбываться. Подписанный в ноябре договор о протекторате Японии над нашей родиной – еще один тяжелый удар по нашей отчизне, по свободной Корее, по нашему патриотизму, в конце концов, по самолюбию и чести каждого из нас, будь он дворянин или простой труженик!

Присутствовавшие опустили головы, а человек с шарфом на шее отставил трубочку, отпил немного водки из почти плоского стаканчика, больше походящего на миниатюрное блюдечко. При этом стало видно, что на руке у него не хватает одного пальца.

– Хуже всего то, что не только оправдываются наши худшие ожидания, – продолжал Чен, – но и не сбываются наши надежды. Только вы знаете, что по приказу Великого Вана мы с женой приехали сюда много лет назад, чтобы создать здесь тайную базу, опорный пункт для координации нашего освободительного движения. Наша родина тогда была очень слаба. За нее сражались три гиганта – Китай, Россия и Япония. Вы помните, что и наши старшие товарищи по борьбе критиковали меня за принятое решение уехать во Владивосток – в стан врагов, как тогда считали многие из вас. Но, во-первых, только вы знаете, что такова была воля Вана. Во-вторых, моя семья, мой клан привыкли жить среди врагов – это наша профессия и наша честь. В-третьих, только так мы можем отомстить за смерть убитой японцами королевы, несчастной супруги Великого Вана. Ее гибель – страшная, мученическая кончина от японских мечей – никогда не будет прощена или забыта! Тем более что обычай кровной мести для нас, корейцев, – священный долг чести, превыше которого нет ничего! В-четвертых, война показала, что Россия – неопасный враг и даже совсем не враг.

Хозяин квартиры выпрямился, обвел всех внимательным взглядом и продолжил:

– К сожалению, Россия проиграла войну. Как мы и предполагали, наша родина оказалась захвачена врагом. Теперь уже нашим общим – с русскими – врагом. Тем врагом, который нас хорошо знает, который активно борется против нас даже в мирное время, который, я уверен, следит за нами даже сегодня в ожидании удобного случая для броска. Японцы ненавидят нас веками. Много раз они нападали на нашу священную родину, но каждый раз нам на помощь приходил великий Китай. Сегодня сам Китай лежит у ног завоевателей. Нам не на кого больше надеяться. Только на себя и… на русских. Теперь только отсюда – из России, из Владивостока – мы можем направлять нашу борьбу против врага злейшего, врага Кореи на протяжении столетий – против Японии!

Человек в шарфе пыхнул трубочкой и, вежливо склонив голову в сторону хозяина квартиры, спросил:

– Как же вы предлагаете бороться, уважаемый Чен? Тем более в условиях, когда, как вы считаете, враг следит за каждым нашим шагом.

– Главное, надо понимать, что наша борьба будет долгой, уважаемый Ан. Очень долгой. Россия обескровлена и подавлена страшным поражением. Русские сейчас напуганы и обозлены. Этот страх и эта ненависть к японцам не исчезнут еще долго. Я уверен, русские будут ждать, сколько потребуется, но потом наступит реванш. Не удивлюсь, если через десять, двадцать, в конце концов, через тридцать или сорок лет они вернут то, чего лишились в результате войны. Для меня нет никаких сомнений в том, что русская армия вновь войдет в Маньчжурию, в Порт-Артур, Дальний и, самое главное, освободит от японцев нашу Корею. В этот момент или мы, или наши дети должны быть с русскими! Временное затишье, которое установилось ныне, не должно никого обмануть! Вспомните, как приходилось таиться на улицах во время войны от полиции и военных, чтобы нас не приняли за японцев. Выйдите на улицу: сейчас и японцы вернулись, и русским все равно – нас никто не трогает. Но это лишь видимость. Я уверен, это спокойствие временное, и, прежде чем мы обсудим способы борьбы, рекомендую уважаемым братьям Чхве сменить одежду на европейскую – так мы меньше привлекаем к себе внимания.

Чхве, сидевшие в белых куртках и оказавшиеся настоящими братьями, поклонились в ответ, но один из них, видимо старший, возразил с легкой усмешкой:

– Уважаемый Чен – известный коммерсант. Вас хорошо знают и русские, и японцы. Вы живете на Пушкинской, в центре города, в своем собственном доме. Вы сдаете квартиры и дома русским и даже японским компаниям, у вас есть заводы и даже пароход. Мы же, простые корейские торговцы, ютимся в «Корейке», как говорят русские. Там не бывает таких солидных людей, как уважаемый хозяин. Там мы выглядим, как все, – и еще раз вежливо склонился над столом.

– Дорогие братья, – заговорил вдруг хозяин дома по-русски, – вы живете в этой стране, в русском городе Владивостоке. Хотя нас здесь больше тысячи, русских все равно больше. Не надо лишний раз привлекать внимание к себе – внешностью, привычками, языком. Внимание и русских, и японцев. Вы сами прекрасно знаете, но я еще раз повторю: несмотря на все усилия русской полиции, шпионов императора Мэйдзи в русском городе еще предостаточно. Наша задача в другом – помогать товарищам, ведущим сейчас тайную борьбу против японских завоевателей у нас на родине.

– Император Мэйдзи здесь ни при чем, – по-корейски перебил хозяина квартиры Ан, – он не испытывает враждебных чувств к Корее. Он монарх, а значит, собрат благородного Вана. Во всем виноват его наместник, генерал-резидент Японии в Корее Ито. Он ненавидит нас, корейцев, он ненавидит Корею! Это Ито стоял во главе заговора, в результате которого пала наша королева. Он убил ее! Он – проклятый самурай, и теперь он должен быть убит! Убит как собака! – Ан, все больше распаляясь от собственных слов, вынул из рта трубку и громко стукнул по столу.

– Убийство – плохой способ решения проблем, уважаемый Ан, – спокойно и уже по-корейски возразил Чен, – в том, чтобы убить одного человека, нет ни смысла, ни славы. Наша с вами, уважаемые друзья, задача более трудна и опасна – разведка и привлечение помощи России для борьбы против Японии. С тем, что потом совместными усилиями изгнать захватчиков из Кореи.

– Для этого вы приняли их веру, товарищ Чен? – снова с легким оттенком сарказма спросил старший из братьев Чхве.

– И для этого тоже, – с улыбкой ответил остающийся спокойным хозяин. – Я планирую жить здесь долго. Может быть, я даже умру здесь, в России, ни разу не увидев свою родину. Я не буду жалеть об этом. Это пустое. Я должен стать русским, насколько это возможно при нашей внешности, чтобы работать долго и эффективно на благо свободы Кореи. А в том, что работать придется долго, можете не сомневаться – наша родина будет освобождена не скоро.

– О, мы знаем о ваших успехах, уважаемый Чен, – впервые открыл рот один из гостей в сюртуке. – Брат Чхве прав: весь город только и говорит, что об успехах вашей компании. Строительство, торговля, связи с Японией и даже с Австралией – во всем можно положиться на компанию Тимофея Чена.

– Я прибыл сюда не для того, чтобы делать бизнес, – снова тонко улыбнулся хозяин квартиры, – хотя и это надо уметь настоящему разведчику. Представители моего рода за последние пятьсот лет сменили много профессий. Но только то, что мои предки добивались высшего успеха в каждой, позволило им оставаться незамеченными в своем главном занятии. Поколение за поколением моя семья делала все возможное, чтобы Корея была свободной, сильной и процветающей. Хотя моих родственников сегодня можно найти и в Китае, и в Японии, и даже на Тайване, наши общие предки служили только одной стране – Корее. Мы, уважаемые друзья, всегда там, где наибольшая опасность, где требуется высший уровень профессионализма. И то, что наша родина сегодня завоевана, не наша вина, а вина тех, кто не слушал наших советов и предостережений.

Голос Чена стал резким, лицо закаменело от ненависти, крепко сжатые полные губы превратились в узкие побелевшие полоски. Сидящие за столом почтительно опустили головы, а он продолжал:

– Сегодня наш враг – Япония. Повторяю: борьба будет долгой. Я не считаю, что во всем виноват генерал-резидент Ито – у меня другая информация о его взглядах. Но, если надо, мы убьем и его, уважаемый Ан. Убьем, если это приблизит нас к главной цели – свободе Кореи.

Все присутствовавшие обратили взоры на хозяина квартиры, но тот, наоборот, опустив глаза, очень тихо сказал:

– Мы можем не успеть увидеть Корею свободной. Это должны увидеть наши сыновья. Но не просто увидеть. Они должны бороться. Должны воевать. Но для этого они должны стать невидимыми и неуязвимыми, как их предки. И вот для этого они должны учиться. Я уверен, что нам надо рассчитывать на такую долгую войну за освобождение родины, которую будем вести не только мы, но и наши дети. Они отомстят за поруганную землю, убитых родственников, за убитую королеву Цин!

Чен поднял лицо и твердо объявил:

– Я собрал вас сегодня, чтобы сказать: ваша помощь может понадобиться мне в любой момент. Но не только мне. Вы знаете, у меня есть сын – Чен Сюн Хак, Арсений. Скоро ему семь лет. Самое время идти в гимназию. И он пойдет в нее. Но только не в русскую. Летом он уедет в Японию, где поступит в престижную школу, в которой учатся дети японских аристократов, военных – дети тех, кто оккупировал нашу родину. Он будет учить их язык и выучит так, чтобы его нельзя было отличить от японца. Он получит японское имя, и все будет выглядеть так, как будто он один из них. А он останется одним из нас.

– Он убьет Ито? – с надеждой спросил Ан.

Чен замолчал, налил водки в такую же, как у всех, плоскую стопочку и медленно отпил, не ответив на вопрос.

– Вы знаете, что у меня есть лучший деловой партнер, владелец «Сакамото сёкай» господин Сакамото. Он согласился стать опекуном моего сына в Японии. Потом, возможно, Арсений будет принят в семью Сакамото. Станет совсем японцем и… вернется к нам, чтобы стать нашим лучшим оружием. Каждый из вас должен будет помогать ему в этом. Прошу вас помнить об этом, сделать это, но пока сохранить все слова, сказанные мною, в глубочайшей тайне.

Чен остановился и прислушался. В доме, кроме заговорщиков, никого не было. Жилец – молодой студент из Сеула Пак Дон Дэ, приехавший по рекомендации старинного друга Чена и уже полгода живший в его доме, ушел на вечерние занятия. Жена Тимофея Николаевича с маленьким Арсюшей отправилась в синематограф на фильму про Робинзона. Все слезы из-за предстоящей на долгие годы разлуки с сыном она уже выплакала, оставаясь в одиночестве, но внешне демонстрируя полное согласие с мужем и покорность. Но все же Тимофею Николаевичу не хотелось, чтобы Наталья Николаевна – так звали сестру принцессы Цин в крещении – снова слышала разговоры об отправке ее единственного ребенка в Японию.

– Мой сын уедет и сделает все так, как я планирую. Он сделает это так, как никто другой не сможет, он сделает это лучше всех, – взглянув в глаза человеку с шарфом, Чен добавил: – а если будет надо, то убьет генерала Ито. Хоть императора! И пусть его казнят. Мы поставим ему памятник. Но, я уверен, он будет умнее.

Гости начали расходиться. В соседней с гостиной комнате молодой кореец в студенческом мундире аккуратно убрал стакан, через который он слушал разговор, от стены и тихонько выдохнул. Дождавшись, пока в доме все стихнет, он выскользнул из него так же незаметно, как и вернулся сюда два часа назад, – через отдельный вход, ведущий в его комнату. Тоненькая фигура быстро заструилась во влажном сумраке в сторону японского консульства.

Глава 5. Синоби

Токио, Сакасита-тё, 14 октября 6-го года эпохи Тайсё (1917-й по европейскому летоисчислению)

«Симатомаи! Нидан, нэвадза! Вакабаяси! Сёдан, сэой нагэ!» – помощник доктора Кано, основателя и главы школы дзюдо Кодокан, выкрикивал имена бойцов, выходящих на татами, называл мастерские степени, на которые они претендовали, и техники, которые тем предстояло исполнить для подтверждения своих притязаний. Вдоль стен в очень большом, площадью более трехсот татами, зале, в приличествующих случаю официальных штанах – хакама, темных кимоно, некоторые и в широко раздувшихся над плечами накидках – хаори, скрестив ноги, сидели гости. Перед ними, образуя стройными рядами большой квадрат, расположились ученики школы – все в белых кимоно, почти все с черными, истертыми до ниток поясами. В задних рядах теснились молодые ученики: некоторые – в спортивной форме, но многие и в черных, прусского образца студенческих мундирах со стоячими воротниками.

Сегодня глава Кодокан-дзюдо принимал экзамены на второй и третий даны – мастерские степени. Учитывая, что высшей степенью был пятый дан, испытаниям подвергались если и не самые опытные, то, пожалуй, самые физически сильные, энергичные и амбициозные бойцы. Но даже они чувствовали себя наивными детьми рядом со старшими мастерами, легендами еще самурайских времен дзюдзюцу, коих немало сегодня собралось в додзё. На татами сейчас распоряжался как раз один из них. Энергичный, непонятного возраста, мастер в белом дзюдоги – специальном кимоно для тренировок, застиранном настолько, что из всех швов его куртки пучками торчали мохнатые, истершиеся нитки, – стоял недалеко от северного входа, и каждый взгляд его мог испепелить на месте не вовремя молвивших слово молодых бойцов или решившихся растереть затекшие от долгого сиденья в одной позе ноги уже известных «тигров Кодокана». На спине мастера-распорядителя едва читалась нанесенная когда-то то ли краской, то ли тушью надпись: «Тэссин» – «Стальное сердце». Таков был псевдоним этого бойца в славные самурайские годы, и он предпочитал, чтобы его продолжали так называть, хотя несдержанные и не понимавшие важности и сути ритуала, падкие на европейские глупости вроде придумывания кличек, молодые ученики за глаза предпочитали называть его на варварский манер: Папаша Тэссин, или просто Папа.

Тэссин знал об этом, но поделать ничего не мог. Понятное дело, открыто так к нему никто не рисковал обратиться, а застать врасплох ученика, когда он употреблял кличку без уважительного слова «сэнсэй» – «учитель», никак не удавалось, как Папа ни старался задать трепку непочтительным ученикам. Он внезапно появлялся в бане после тренировки учеников, заранее приходил на коллективные обеды или ужины во время больших праздников, чтобы занять себе место где-нибудь в углу или за колонной, где его и не сразу углядишь. Все было впустую: если на татами дзансин – боевой дух учеников – и исчезал частенько, то в обычной жизни они чувствовали присутствие Папы на расстоянии.

«Все это тщеславие и суета, – рассуждал сам с собою Тессин, – гораздо хуже было то, что, вступив после смерти в 1912 году великого императора Мэйдзи в новую эпоху, японцы совсем расслабились и, казалось, даже не были готовы к новой победоносной войне. Токио становился все больше похож на иностранный – гайдзинский – город. Большинство населения явно предпочитало европейские костюмы столь дорогим сердцу Папы традиционным платьям, и даже на тренировки молодежь приходила в кимоно, в вырезе которого кокетливо торчало европейское нижнее белье с узким воротником стоечкой. По улицам бегали трамваи и над Гиндзой – кварталом европейской роскоши и разврата – загорелись электрическим светом огромные рекламные панно. На некоторых из них (о, ужас!) гейши – нежные цветки японской нации, снимавшие с себя во время последней войны и продававшие на специальных аукционах шелковые нижние кимоно, чтобы помочь самурайскому воинству в священной борьбе с русскими дикарями, рекламировали пиво в бутылках. Не саке, нет – пиво! Да что гейши – само правительство, похоже, сошло с ума, раз отважилось заключить договор о дружбе с этой варварской Россией – извечным японским врагом, страной, которую даже китайские гадальщики, специалисты по искусству ветра и воды – фусуй, прямо называют «угрозой с севера». А молодежь, глупая и наивная японская молодежь, готова принимать за чистую монету любую заокеанскую пошлость типа кинематографа – лишь бы было «как там». Если так дальше пойдет, через двадцать-тридцать лет о самурайском духе в Японии никто и не вспомнит, и вместо воинов, способных убить ради императора сотни тысяч врагов, Божественные острова заселят белоручки, годные разве что только для того, чтобы пить это самое пиво да любоваться луной в своих дурацких фетровых шляпах, сидя на стульях, потому что в их узких штанах они даже не в состоянии опуститься по татами по-японски! Того и гляди, узкие штаны лопнут, обнажив толстые ляжки поклонников всего западного. А с чего все начиналось? С пренебрежения этикетом! С этого дурацкого гайдзинского «Папаша»!

Распаливший сам себя и взбешенный собственными мыслями, Папа взревел «Ямэ!», остановив показ техники претендента на второй дан, в способностях которого ни у кого не было сомнений, и коротким рыком старого тигра вызвал следующего кандидата. Развернувшись к северной стене, Тэссин увидел, что почетный гость сегодняшнего экзамена – худой и мрачный узколицый старик в дорогом черном кимоно с фамильными гербами, лысоватый, с длинной седой бородой и острым, цепким взглядом, сидевший рука об руку с главой Кодокана доктором Кано, – одобрительно и еле заметно кивнул ему. «Папа» на мгновение замер и четким, быстрым движением поклонился гостю, не затратив на это ни одной лишней доли секунды, но полностью выразив свое почтение. «Даже поклон нынче – наука, недоступная нынешним балбесам. Хорошо, что Сакамото-сэнсэй не таков», – с гордостью за себя и благоговением перед узколицым подумал Тэссин, и еще больше напустив в своем облике элементов тигра-самурая, рявкнул на недостаточно точно выполняющего ритуал кандидата. Тот испуганно поклонился великому Тэссину, поправился и продолжил выступление. «На таких людях, как Сакамото-сэнсэй, держится Великая Япония, – продолжая настраиваться на волну самурайского благолепия, размышлял Тэссин. – Пусть он и стар, но его ценил великий император Мэйдзи. Иначе бы он не назначил его учителем этики в придворный колледж, где учился и обожаемый сын Мэйдзи, и где теперь учатся его внуки. Говорят, что наш сюзерен болен. Вряд ли его правление будет долгим, но ему помогают духи-ками, раз он, в свою очередь, назначил Сакамото-сэнсэя наставником уже своих детей и хранителем придворной библиотеки. Это поистине мудрое решение, ибо другого такого человека, столь любящего родину и ненавидящего варваров, вряд ли удастся найти в Великой Японии».

Тем временем сам Сакамото, столь превозносимый в это время в мыслях «Папаши Тэссина», наклонился к уху главы школы дзюдо:

– Сегодня я привел сюда двоих своих учеников, чтобы они могли своими глазами увидеть и Кодокан, и его достойного основателя.

Не разворачиваясь друг к другу лицами, Сакамото и Кано искоса обменялись короткими учтивыми поклонами, после чего наставник императора продолжил:

– Сожалею, что оба они не учатся в придворном колледже, в котором так блистательно преподавал Кано-сан и где ныне преподаю я. Они ученики лишь колледжа при Кёику дайгаку, но мальчики очень способные. Один из них мой приемный сын – Рютаро, а второй – наследник славного рода Ода, сын бывшего министра иностранных дел.

– Уверен, что, окончив Кёику дайгаку или Токийский императорский университет, который патронирует Сакамото-сэнсэй и в котором я сам когда-то имел счастье обучаться, эти юноши приумножат славу нашей страны, – церемонно ответил Кано, и сэнсэи снова раскланялись, слегка присвистывая при этом губами в знак особого почтения друг к другу.

Мальчики, которых они обсуждали – молодые люди лет семнадцати, одетые, как и большинство присутствующих, в хакама и кимоно, – скромно сидели справа от стола высокой комиссии и пожирали глазами происходящее. Хотя оба с детства практиковались в самых разных единоборствах, а приемный сын Сакамото, несмотря на малый вес при очень высоком для японцев росте, вообще был чемпионом колледжа по сумо, но в Кодокане они были впервые. Юношей поразили размеры зала – таких огромных додзё трудно было найти в маломерной и тесной Японии. По уровню же престижа в стране, где боевыми искусствами занимался каждый третий мужчина и каждая четвертая женщина, соперничать с ним мог только знаменитый, построенный еще в прошлом веке Бутокудэн – Павильон воинской добродетели в старой императорской столице Киото. Лучшим ученикам колледжа Кёику дайгаку уже доводилось там бывать на товарищеском матче по дзюдо между их университетом и университетом Рицумэйкан. Убранство обоих залов было схоже – в традиционном стиле оформленные места для глав школ, синтоистские алтари камидза, темные от времени колонны, не новые, но чистейшие татами. На стенах, над раздвижными окнами и воротами – бесконечные ряды вертикальных дощечек с искусно выписанными именами учеников. Разными были только люди. Поговаривали, что в Киото не очень любили основателя дзюдо, а он не слишком жаловал старую столицу и представителей ее школ. Кано был представителем «новой аристократии» – из тех японцев, которые сделали сами и себя, и страну, победившую древний, спящий в опиумном дурмане Китай, и хвастливую, но грязную, страшную и пьяную Россию. В Киото же по-прежнему в почете были те, кто гордился подвигами старой, давно уже не существующей Японии. Сакамото-сэнсэй был родом как раз из Киото, но, судя по уважению, оказываемому им главе школы дзюдо, чувствовал в нем нечто такое, что недоступно было остальным, не столь прозорливым уроженцам старой столицы.

Представители Кодокан-дзюдо занимались по совершенно другим, похожим на европейские и американские, методикам, предпочитая не следовать кондовым, да и, по правде сказать, весьма туманным наставлениям самураев прошлых веков, а беря на вооружение новую науку побеждать, которую тут же при них придумывал и на них же проверял основатель школы. Справедливости ради надо сказать, что выигрывали они хотя и часто, но далеко не всегда, и поэтому тоже не очень любили ездить в Киото. Несколько раз проиграв тамошним борцам, специалисты из Токио переписали правила схваток и теперь формально не могли встретиться со своими противниками в свободном поединке – правила не позволяли. Хитрость и ум Кано в очередной раз помогли одержать победу в тот момент, когда поражение казалось неизбежным. А что может быть более абсолютным олицетворением искусства «гибкого пути» – дзюдо? Возможно, именно это и привлекало в нем наставника принцев Сакамото, слывшего консерватором, но любившего говорить, что «хотя прошлое и дает нам уверенность, только новое приводит нас к победе». Он видел в дзюдо новое, неведомое оружие, которое не мощью меча, а силой популярности завоюет для Японии новый мир.

Юноши, искренне увлекавшиеся историей национальных единоборств и старающиеся как можно чаще практиковаться в них, это знали. Оттого приглашение приемного отца Сакамото побывать на церемонии сдачи экзаменов на повышение мастерских степеней в Кодокан восприняли с радостью и удовольствием, хотя, разумеется, внешне постарались никак этого не выдать. Однако скрывать восхищение от присутствия в непосредственной близости легенды дзюдо становилось все труднее по мере того, как хватка самурайского этикета слабела под воздействием эмоций болельщиков. Молодые люди внимательно следили за происходящим на татами, неосознанно отдавали свои симпатии тому или иному борцу, радовались или огорчались его уровню исполнения техник.

В это время Папа Тэссин, сопроводив колкими замечаниями выступление предыдущего кандидата, а теперь, наоборот, ничем не выдавая своих искренних эмоций и все же немного запнувшись при чтении списка, хрипло выкрикнул:

– Васири-сан! Русский! Претендент на повышение степени до второго дана! Коси-вадза!

В зале это объявление вызвало заметное шевеление и легкий шум: знающие объясняли непосвященным, что русский по имени Васири вырос в Японии, учился в православной семинарии при русском храме Никорай-до, что возвышается над всем Токио на холме Суругадай. Русский говорит по-японски, как японец, вежлив и благороден, как японец, одевается, как японец, ест и спит, как японец, но на голову выше и намного сильнее почти любого японца. Говорят, сам Кано-сэнсэй несколько лет назад принял его в Кодокан и спустя два года вручил ему – чуть ли не первому из иностранцев – черный пояс. Токийские газеты прозвали его «Русским медведем», и это не случайно. Молодые люди тоже слышали эту историю, и за иноземной знаменитостью наблюдали особенно пристально. На татами вышел здоровенный, пожалуй, на голову, а то и на две, выше большинства присутствовавших здесь японцев, лысый мужчина с красивым, чуть асимметричным лицом – правая бровь, как будто после неудачно сросшегося перелома, была у него все время удивленно приподнята. Плечи широкие, походка чуть вразвалочку, ноги по-кавалерийски кривоваты. Перед татами выглядел он весьма достойно, ритуал выполнял четко, и было видно, что для него это ровно так же естественно, как и для японских выучеников Кодокана. «Уки отоси! Ката гурума! Уки госи! Хараи госи! Цурикоми!» – гремел голос Папы, который, казалось, все не хотел поверить, что «Русский медведь» пройдет все испытания. «Ура нагэ! Цуми гаэси! Ёко гурума!». Но после каждого выкрика тут же раздавался мощный шлепок напарника о татами, свидетельствующий о том, что русский проходит испытание чисто. Наконец воцарилась тишина напряженного ожидания. Доктор Кано, хоть и сидел в японском костюме, по европейскому обычаю похлопал претенденту. Следом весь Кодокан взорвался овациями в адрес русского атлета. Юноши посмотрели на своего наставника: Сакамото вслед за Кано сделал движение, напоминающее попытку аплодисментов, но, как будто одумавшись, плавно убрал руки в длинные, как крылья ворона карасу, рукава своего черного кимоно. Ребята поняли, что и им лучше воздержаться от оваций.

– Хорош! Ничего не скажешь, хорош! – послышался сзади знакомый голос. Ода и Сакамото-младший оглянулись. Пока зал хлопал подтвердившему свои претензии на второй дан русскому борцу, к ним незаметно подсел Вакаса-молодой, пижонистого вида мужчина с кокетливыми черными усиками над верхней губой и повадками опытного жуира. Совсем недавно он окончил университет Кёику, к которому относился колледж, где учились юноши, и служил теперь во Втором, разведывательном, отделе генерального штаба. Несмотря на то что у него не было военного образования, Вакасу взяли в разведку за то, что он хорошо знал русский язык: до университета он успел поучиться в русской православной семинарии в Токио и даже носил серебряный крестик на шее. Кроме того, ходили слухи, что Вакаса был необычным человеком. Он приехал в Токио из префектуры Миэ – места далекого, провинциального, но загадочного и мистического. Когда-то там обитали кланы синоби – потомственные шпионы Средневековья, неуловимые и овеянные множеством легенд. Синоби, или иначе ниндзя, владели множеством тайных боевых приемов, не зная поражений. Говорят, сила их воли была такова, что взглядом они убивали птиц на лету и не брезговали никакими средствами для достижения победы. Простые люди верили, что синоби перемещаются на жабах, дающих ниндзя мистическую силу, умеют добывать огонь из воздуха, сами могут превращаться в птиц и зверей, но никогда не навредят обычному крестьянину или горожанину. Наоборот, могут еще и случайной добычей поделиться. Вроде бы сейчас время синоби уже прошло, но японские горы скрывают так много тайн, что простому человеку лучше о них даже не задумываться – целее будешь. Вот и про Вакасу поговаривали, что он потомок одного из этих кланов таинственных убийц, но сам он никогда не комментировал эти слухи, хотя и не опровергал их, лишь снисходительно усмехаясь, даже когда об этом говорили старшие.

– Видели этого русского? – одобрительно продолжал Вакаса, – я его знаю. Мы вместе учились при русской церкви Никорай-до, в семинарии. Он всегда был самым крепким парнем из всех, и наш наставник в дзюдо Окамото-сэнсэй рекомендовал его для поступления в Кодокан. Не одного, конечно, рекомендовал, но из русских выдержал только он. Чертовски силен, храбр и хитер. Настоящий враг.

– Почему враг? – Ода с интересом проводил взглядом лысого русского, уже усаживавшегося на свое место.

– Потому что русские всегда были и всегда будут нашими врагами, что бы там ни говорили и ни подписывали наши дипломаты. Извини, Ода-кун. Я не имел в виду почтенного графа Ода. Но один европейский мудрец сказал, что язык дипломату нужен для того, чтобы скрывать свои мысли. Среди глупых гайдзинов только мудрец смог додуматься до того, что у нас знает каждый взрослый человек, – усмехнулся Вакаса, – лицо, язык, жесты – все это нужно человеку, чтобы скрывать свои истинные намерения. Это и есть татэмаэ – то, что спереди. Настоящий мужчина даже друзьям и детям не открывает свое истинное сердце – хоннэ. А русский… Этот русский в семинарии был довольно наивен и не таил своего сердца – очень глупо для воина. Но действительно силен и храбр. Что есть, то есть. Когда мы попытались немного нажать в семинарии на русских варваров, что учились с нами, некоторые из них плакали и просили прощения. Только этот… Василий – так его правильно зовут – задал нашим тогда хорошую трепку…

– И Вакаса-сан? – с почтением спросил юный Сакамото.

– Мне? Нет, я не участвовал в этом… Во всяком случае, в драках я не участвовал. Когда Василия приняли в Кодокан, многие радовались, надеялись, что там из него выбьют его вонючий русский дух. Первое время так и было – он приходил вечером весь в синяках, несколько раз ему ломали ребра. Но он садился за уроки и никому ничего не рассказывал. А потом перестал приходить с синяками. Его друг бросил Кодокан, а Василий остался. Это Окамото-сэнсэй первый назвал его Русским медведем. Он рассказывал, что здесь очень многие хотели отомстить русскому за своих родственников, погибших в Квантуне. Его душили, ломали, бросали, били, но ему все нипочем. Через несколько месяцев оказалось, что очень немногие в состоянии победить русского. Ломать, беря захват так, что лопается ключица, незаметно бить, падая в броске так, чтобы локоть попал противнику под сердце и хрустнули ребра, научился сам Василий. Теперь даже многие японцы его боятся. Правда, его дзюдо не совсем дзюдо…

– В каком смысле?

– Он сильнее любого из нас, выше и тяжелее. При этом он так же, как мы, быстр, ловок и гибок. Но самое опасное, что в бою он становится очень умен и хитер. Не так, как в жизни. Умеет использовать не только слабость, но и силу. Но лучшее, чем он владеет, – японский язык.

– Вы думаете…

– Я знаю. Он очень скоро окажется нашим противником. Так или иначе, война с русскими неизбежна. В нашей семинарии училось много детей казаков, а они как дети самураев – нередко глупы, но настоящие воины и преданы родине. Это значит, что жирные русские генералы и их вечно пьяные офицеры кое-чему научились у нас под Мукденом и Порт-Артуром. Они не хотят больше проигрывать из-за того, что ничего не знают о нашей армии и не могут прочитать наши донесения, которые штабные умники даже не шифруют, веря, что белым никогда не одолеть наших иероглифов. Впрочем, теперь уже и Кодокан не самое подходящее место для подобных разговоров. Пойдемте-ка, прогуляемся.

– Но сэнсэй…

– Учитель Сакамото в курсе.

Вставая, молодые люди посмотрели на своего наставника. Тот поймал их взгляд и еле заметно кивнул, давая понять, что знает, с кем и зачем они уходят, не дождавшись церемонии вручения дипломов.

– Пойдем в сторону Вакамия, – сказал Вакаса, выйдя на улицу и щурясь от яркого осеннего солнца, – тебе, Сакамото, ведь туда? А мне в Ичигая, как раз по пути. Да и Ода-кун оттуда пройдет прямиком к себе на Акасака, не так ли? Да не волнуйтесь! Сакамото-сэнсэй специально пригласил меня в Кодокан – я давно хотел побеседовать с вами кое о чем интересном…

– О чем? – с любопытством спросил более непосредственный, чем его сдержанный товарищ, Ода.

– Все о том же! – громко и противно, как это делают в Японии уверенные в себе люди, захохотал Вакаса и вдруг, став серьезным, остановился и спросил: – Вы ведь оба лучшие в классе по знанию русского языка? Это очень хорошо, очень. С русскими скоро придется воевать! Я битый час вам об этом толкую! – внезапно разозлился он.

– Но ведь война только двенадцать лет как кончилась!

– Двенадцать лет – это очень много, Сакамото-кун. Так много, что кое-кто в нашей стране уже и в самом деле забыл о том, что угроза нашей империи всегда исходила с севера. До сих пор многие думают, что мы выполнили свою задачу, отняв у варваров Квантун и половину Сахалина, – это преступное недомыслие! В руках русских осталась железная дорога, остался большой русский город Харбин, а значит, вся Маньчжурия. Рано или поздно мы снова встретимся с ними на сопках Северного Китая, и мы должны быть готовыми.

– И наш русский язык… – начал сообразительный Ода.

– Да, и ваш отличный русский язык, особенно у тебя, Сакамото, станет вашим оружием в нашей священной борьбе за незыблемость империи. Но не только язык. Как вам сегодняшнее посещение Кодокана?

– Очень впечатляет. Особенно «Русский медведь». Совсем не похож на японца. Очень силен.

– Вот видите! Они готовятся к нападению на нас! И мы должны быть готовыми дать им отпор. Я слышал, вы оба тоже не прочь помериться силами на татами?

– Да, в колледже мы занимаемся дзюдо, а Сакамото лучше всех еще и в сумо.

– Знаете что? – Вакаса вдруг резко остановился. – Давайте-ка возьмем рикшу и быстренько домчимся до Ичигая. Я хочу вам кое-что показать. Но поклянитесь, что под самой страшной пыткой никому не расскажете о том, что увидели!

Взволнованные юноши переглянулись и в один голос ответили:

– Клянемся!

Через три четверти часа они сидели в небольшом зале, устланном татами, в неприметном ангаре, притаившемся в дальнем углу Императорской военной академии, и не верили своим глазам. Несколько человек, вскоре к ним присоединился и Вакаса, переодевшийся и повязавший лицо платком, молча, но ожесточенно сражались друг с другом на татами. Эта борьба была похожа на хорошо знакомое юношам Кодокан-дзюдо, но включала приемы и техники и из неизвестных им школ дзюдзюцу, и из хорошо знакомого сумо. Кроме того, люди, одетые в обычные тренировочные кимоно, использовали резкие толчки руками в голову и тело противника, наносили сильные удары ногами, иногда доставая чуть ли не до груди своих врагов, но те, казалось, все предвидели заранее. Удары тонули в вязких круговых движениях обороняющихся, броски срывались контрбросками, попытки удушающих приемов компенсировались болевыми. Все это кружилось, яростно пыхтело, скользило по татами и выбивало из него облачка пыли, если какое-то из брошенных тел падало не слишком удачно.

Еще через час в этом же ангаре ошалевшие от увиденного Сакамото и Ода сидели вместе с Вакасой, снявшим свой платок, но еще не переодевшимся, и пили почти прозрачный чай с запахом рыбьей чешуи. С ними сидел еще один человек: худой, лысый, в кругленьких небольших очках с металлической оправой, с бородкой в конфуцианском стиле – такую носил и приемный отец Сакамото. Хотя пришел он сюда в узком модном сюртуке, сейчас он сидел в тренировочном кимоно и, судя по пятнам пота на его спине, ребята только что видели его в числе сражающихся. Утверждать это с уверенностью молодые люди не решились бы. Все, кто сражался сегодня в этом странном додзё, носили одинаковую одежду, их лица были закрыты одинаковыми повязками, и все они выглядели похожими друг на друга как две капли воды. К тому же, хотя это было невежливым, человек не представился. Вакаса сразу назвал его сэнсэем, и юноши предпочли не задавать лишних вопросов. Этот очередной сэнсэй медленно, спокойно и очень внушительно говорил им то же самое, что они сегодня слышали уже не впервые:

– То, что вы видели, – большая тайна. Императорская армия все время должна быть готова к войне. К войне с Китаем и Россией. Но мы уже один раз поделили эти страны. Русские и китайцы не настолько глупы, чтобы не делать выводов из собственных ошибок и поражений. Значит, они тоже готовятся к войне с нами. Изучают нашу армию, нашу страну, наш народ. Совершенствуют разведку, засылают к нам шпионов, ведут за нами наблюдение и на островах, и в Маньчжурии. Особое внимание, конечно, вызывают наши военные. Поэтому лучшие люди нашей страны, настоящие патриоты, среди которых немало мастеров боевых искусств, защищают Японию и несут свет цивилизации варварам, стараясь избегать лишнего внимания. Они уходят навстречу врагу – на сопки Маньчжурии, на берега реки Черного дракона – русские называют ее Амуром. Там, не смешиваясь с военными, они самостоятельно ведут разведку и вылавливают иностранных шпионов. Там, в условиях, которые здесь, в Токио, и представить нельзя, они совершенствуют свой боевой дух, свой разум. Последнее – самое трудное. Можно стать большим мастером меча, но оказывается, что выучить варварские языки – много, много сложнее. Мне говорили, что вы оба большие специалисты в русском?

– Да, – второй раз за день ответили на этот вопрос Сакамото и Ода.

Сэнсэй внезапно перешел на русский язык и заговорил, но так плохо и с таким сильным акцентом, что вряд ли его понял бы «Русский медведь» Василий:

– Скорико бёрусуто от Урадзиостоку до Санукуто-Петербургу?

– Босемь тысячи дибятисот цуринадцачи бёрусуто, – ровно с таким же акцентом ответил Ода.

– От Владивостока до Санкт-Петербурга восемь тысяч девятьсот тринадцать верст, – без малейшего акцента произнес Сакамото и, чуть поколебавшись, добавил: – Если ехать через Вологду и Пермь, а не через Москву.

Сэнсэй удивленно откинулся назад и удовлетворенно переглянулся с Вакасой. Строго продолжил после паузы:

– У тебя очень странный выговор. Совсем непонятный. Русские так не говорят. Тебе надо больше заниматься и совершенствоваться в языке. Но у тебя отличные шансы. Сэгучи-сэнсэй тебя научит. Я знаю, что ты родился в России и не совсем японец. Ты ведь кореец, так? Я бывал в Корее. Давно. Когда тебя еще не было. Впрочем, это не важно. Для нас ты сын учителя Сакамото, а это значит, что ты японец. Японец, любящий и верящий в свою страну так, как может любить и верить в свой организм одна его клетка. Вы оба – наша надежда. Именно поэтому я добился у Сакамото-сэнсэя разрешения привести вас сюда.

Теперь снова настала пора удивляться молодежи. Значит, учитель все знал, и их визит в Кодокан, встреча с Вакасой были заранее обговорены. И Вакаса на улице вовсе не случайно решил показать им странную борьбу на территории военной академии, куда вход простым смертным запрещен и где их ждали заранее заготовленные пропуска… Во всем этом было что-то одновременно пугающее, неприятное, но в то же время страшно интригующее. А их лысый собеседник, будто угадывая их мысли, тем временем продолжал:

– Наша сегодняшняя встреча не случайна. И то, что вы увидели, обычным людям видеть нельзя. Это специальные курсы, на которых готовятся настоящие патриоты, которые потом покинут стены академии, чтобы уехать в Китай или Корею. Многие из нас уже были там… в командировках. Ваш старший друг Вакаса, несмотря на молодость, уже успел побывать в Корее и Владивостоке, в Харбине и районе Трехречья. Хотя его меч пока не обагрен кровью врагов, в искусстве владения тростью он очень хорош, а для разведчика трость важнее меча. Он даже успел стать преподавателем в японском додзё в храме Хонгандзи во Владивостоке. Там находится тайная база нашего общества, нашей школы, и оттуда нити нашей паутины тянутся на все русское Приморье. Основные наши агенты во Владивостоке – продажные женщины. Вакаса – красавчик, и не случайно он лучший в работе с проститутками. Он умеет доходчиво объяснить им, как и какую информацию они должны получать от нужных нам клиентов. Все они приходят в храм Хонгандзи и приносят туда тайны глупых русских офицеров – пьяных и похотливых. Вакаса еще научит вас искусству работы с женщинами-агентами, но не сейчас, позже. Пока же мы займемся более простыми, но хорошо укрепляющими боевой дух вещами – искусством боя, убийства и реанимации. Это просто тренировки, но прошу вас отнестись к ним со всем подобающим вниманием. Это важно.

Нас никто не должен знать в лицо, поэтому мы приходим на занятия в эту школу по отдельности, а тренируемся в платках. Конечно, это слабая мера предосторожности. Со временем, я надеюсь, наши курсы переведут из центра Токио куда-нибудь подальше – в Омори или вообще в Накано, но пока нам надо работать, и мы будем заниматься этим здесь. Те, кого вы видели, не просто разведчики. Это ниндзя, синоби – люди, прошедшие специальное обучение на основе методик древних кланов, существовавших еще до эпохи Мэйдзи.

Тут Вакаса приосанился и придал своему лицу важное выражение. Это было лишним. Юноши и так его уже почти боготворили. А сэнсэй тем временем продолжал:

– Но техника борьбы – далеко не главное. Ни один синоби не справится с группой специально обученных солдат противника, если тем дадут задание его поймать, а их командир не будет горьким пьяницей, как это часто бывает у русских, или вором, как нередко случается у китайцев…

– Тогда первого надо будет просто напоить, а второго подкупить? – вдруг перебил сэнсэя Сакамото и, вспыхнув от стыда, резко согнулся в поклоне, упершись лбом в стол и вскрикнув: «Я виноват! Мне нет прощения!»

Сэнсэй недовольно поморщился, но прощающе гукнул и продолжил, и только тогда багрово-красный студент разогнулся:

– Да, их надо нейтрализовать. Это несложно. Сложнее понять, как именно надо нейтрализовать каждого конкретного человека или организацию, систему. Всему этому вам придется научиться…

– Нам? – в один голос переспросили Ода и Сакамото.

– Почему вы удивляетесь? Впрочем, я знаю почему. Вы до сих пор не задумывались о том, что Японии вновь придется воевать в Китае, а о самих себе. Если бы вы внимательнее относились к себе, то давно поняли, что ваша судьба там – перед Амуром и за Амуром, на крыльях Черного дракона. Вы лучшие в своем колледже, но даже Кёику дайгаку – всего лишь один из лучших университетов империи, где есть еще и императорский – Тэйкоку и Школа пэров – Гакусюин. Но вы еще и лучшие в изучении русского языка. Правда, мы получаем хороших переводчиков и разведчиков из русской семинарии, – сэнсэй коротко глянул на Вакаса – тот почтительно слушал, даже дрожанием ресниц не выдавая своих эмоций, – вы хороши и в борьбе, но есть Кодокан, вырастивший великого героя, искреннего врага России Хиросэ Такэо, который когда-то мечтал о такой школе, как наша, но не успел ее увидеть.

Получается, что вы можете стать лучшими уже по трем направлениям. Это кое-что, но и этого пока мало. Надо, чтобы вы стали лучшими по восьми направлениям. Лишь тогда вы будете действительно великими воинами, настоящими синоби. И самое сложное из них, самый длинный и тяжелый путь – путь самопознания. Мы с вами будем заниматься очень разными техниками, но пока вы должны понять главное: чтобы одолеть противника, надо сначала изучать себя. Познать себя. Человек – большая загадка. Особенно, если он иностранец. Но даже японец, чей организм, чей разум – плоть от плоти, кровь от крови нашего божественного народа, нашей страны, расцветающей под лучами великой богини Аматэрасу, – все равно загадка. Загадка для многих, но прежде всего для себя. Случалось ли вам слышать, как звучит ваш голос? Нет? Певцы и актеры удивляются, когда слышат свои голоса, записанные на граммофон. Конечно, техника немного искажает человеческий голос, но посторонние легко узнают его. А сам певец узнать не может, потому что его разум занят лишними и неверными представлениями о себе.

Человек, если он специально не обучен, не знает, как выглядит его фигура, его походка. Каждый из нас, подходя к зеркалу, выпрямляется, стараясь увидеть там не то, что существует на самом деле, а то, что ему хочется видеть. Когда обычный человек смотрит в обычное зеркало, он видит не себя. Он видит свои мечты. Это не мир истины, а мир грёз, фантазии, синематограф. Только божественные зеркала в местах обитания духов – камидза – способны отразить истинное. Но и это возможно, если только воин готов увидеть это истинное, если его сознание не замутнено. Нормальный же человек слаб и неспособен объективно оценить себя, свои способности и недостатки, понять свой характер. Если же он ничего этого не может, то как ему совершенствовать их?

Сэнсэй внимательно обвел взглядом слушавших его молодых людей и коротко завершил мысль:

– Думайте о себе и познаете противника. Думайте о противнике, познавая себя, тренируйтесь. Тренируйтесь. Тренируйтесь! Учитесь убивать и оживлять, следить и уходить от слежки. Учитесь лгать – всем, всегда и везде. Лгать во имя вашей службы! Во имя императора и Великой Японии! И… добро пожаловать в школу шпионов Общества реки Черного дракона.

Глава 6. Танцы на татами

Несколько недель спустя. Токио, додзё Бутокудэн

– Иностранцы называют учение великих полководцев прошлого «сутуратагема». Даже когда речь идет о великом китайском учителе Кун-цзы. Пытаются придумать новые термины. Им непонятно, что наш, восточный, мир древнее их маленькой Европы и тем более дикой Америки, – Вакаса устало перевернулся со спины на живот. После пяти часов занятий дзюдзюцу в токийском Павильоне воинской добродетели – Бутокудэне, от обеда офицер разведки и его молодые друзья отказались. В столице было непривычно жарко для конца октября – около 30 градусов тепла, и стояла отвратительная влажная духота, как это обычно бывает в августе. Удушающее буддийское лето, которое, казалось, началось по второму разу, давило на психику даже тренированных спортсменов. В их телах, казалось, не осталось уже ни капли жира, но все равно при каждом поклоне Сакамото, Ода и Вакаса чувствовали, как густые струйки пота стекают с их спин и плеч, сочась из тренировочного кимоно мокрого до степени постиранного, но еще невыжатого белья. Инструкторы – все, как на подбор, коренастые, средних лет, наголо бритые или стриженные под машинку главы фамильных школ древней японской борьбы – менялись каждый час. Во время замены – пять минут в час – курсантам разрешалось и даже рекомендовалось пить как можно больше воды, но даже на это сил уже почти не оставалось. Коробочки бэнто с вкусным и дорогим рисом, маринованными сливами и овощами стояли рядом нетронутыми. Полтора десятка курсантов, обессилев, лежали на дощатом настиле в двадцати метрах от додзё под огромной тенистой сакурой, предусмотрительно развернувшись ногами от павильона, алтарю которого было бы непристойно показывать ступни.

– Вы пока изучали классиков только в школе, но это все ерунда. Для той работы, которая вам предстоит в России и Китае, нужны совсем другие авторы, например, Огю Сорай или китаец Ван Янмин. Конечно, Сунь-цзы с его «Искусством войны», там есть целая глава о шпионах. Или Сунь У, и Вакаса продекламировал на память: «…для армии нет ничего более близкого, чем шпионы; нет больших наград, чем для шпионов; нет дел более секретных, чем шпионские. Не обладая совершенным знанием, не сможешь пользоваться шпионами; не обладая гуманностью и справедливостью, не сможешь применять шпионов; не обладая тонкостью и проницательностью, не сможешь получить от шпионов действительный результат. Тонкость! Тонкость! Нет ничего, в чем нельзя было бы пользоваться шпионами».

– Здорово, – восхищенно повернул к нему голову Сакамото, – про тонкость просто здорово. Интересно, русские знают про это?

– Русские – худшие варвары из всех варваров. Даже в семинарии они все были какие-то… странные. Сэнсэй рассказывал, что они тупы и необразованны. Я уж не говорю о воспитании. Их сила в силе. В тупой медвежьей силе. Помните «Русского медведя» Василия? Он – исключение, не такой медведь, как остальные, потому что учился у нас. В целом русские действительно сильны, но глупы. Плохие солдаты – слишком много фантазий и слишком мало дисциплины. Плохие офицеры – много заносчивости, гонора, но мало дисциплины. Склонны к пьянству и воровству. Плохие генералы – ими становятся худшие из офицеров. Вся система их государства, армия, церковь, полиция – вся – основана на запугивании. Пугать, пугать и пугать. Ничего не скажешь – эффективная стратегия для управления массами неграмотного населения, только у нее есть один существенный недостаток.

– Какой? – Сакамото заинтересованно посмотрел на Вакасу, приподнявшись на локте.

– Самый очевидный. Дурачивший всех будет одурачен. Пугающий всех сам легко может оказаться напуган. Никогда не забывай этого, если придется работать с русскими. А тебе обязательно придется – ведь ты почти русский, – и Вакаса весело засмеялся, присаживаясь на помосте.

– Русский, русский, – захихикал и Ода, – к нему его мама приезжала, настоящая европейская барышня.

Сакамото с нескрываемым презрением посмотрел на друга:

– Она не русская, она из России – это большая разница. Одета по-европейски. Вот и все.

– Я знаю, – успокоил младшего товарища Вакаса, – если бы я про тебя мало знал, то никогда не рекомендовал бы тебя в школу Черного дракона. Тем более, если бы ты был русский. Твоя мать – кореянка, это плохо, но это близкий нам народ. В отличие от русских, вы все-таки тоже азиаты. К тому же далеко не все корейцы глупы и не понимают, что только под сенью самурайского меча могут обрести свое будущее, свободу и право на цивилизованную жизнь. Многие понимают, что мы несем им свет просвещения и цивилизации. Вот ты, например, учишься в Токио – это не случайно. А самое главное: твой приемный отец – Сакамото-сэнсэй, наставник не только твой, но и членов императорской фамилии. Это само по себе уже больше чем достаточно. Такой уровень доверия не имеет прецедентов и показывает степень доверия японцев к неяпонцам.

Ода тоже распрямился, явно обиженный тем, что о его аристократическом происхождении никто не вспомнил:

– Жарко. Сколько можно… Уже тринадцатый день на специальном семинаре, и каждый день такая жара.

– Не ной, – подхватился с помоста Сакамото, – специалист по нациям. Учи китайский лучше. У тебя с произношением проблемы. Вакаса-сан считает: твое место там, в Китае, – и все-таки поддел друга, – господин барон, сын министра иностранных дел.

– Точно, – подтвердил Вакаса, тоже поднимаясь, – а твое – в России. Главное – помни, что их тоже можно напугать, – и по своей привычке внезапно и громко захохотал – так, что капельки пота разлетелись в стороны с висков.

– Вот будет забавно, – попробовал пошутить Ода, подтягивая фиксирующую повязку на колене, – если нас поменять местами. Пусть Рютаро работает в Корее, все равно же кореец, а я поеду в Россию. Хотя я и не хочу работать с этими русскими. Это больше по твоей части, Рю, ты любишь рассматривать в своих альбомах по живописи высоких толстых женщин. А по мне, так они похожи на розовых свиней! Правда, отец рассказывал, что с русскими можно договориться, и тогда жизнь там не так уж плоха…

– Договориться можно, – деловито заметил Вакаса, – но ненадолго. Ты прав, будет забавно, если сын министра иностранных дел империи станет нашим разведчиком в России. Русские никогда бы в такое не поверили, даже если бы раскрыли тебя по твоему ужасному акценту!

– Я тебя подучу произношению, вместо Сэгучи-сэнсэя, и разрешу представляться моим именем, когда тебя зацапает русская полиция, – продолжил шутку Сакамото, и теперь уже захохотали все трое. Отвернувшись от додзё, друзья тщательно запахнули и поправили свои кимоно. Развернулись, скинули гэта перед входом в зал и церемонно поклонились. Пот уже не тек, хотя кимоно по-прежнему были мокрыми и неприятно облепляли тело. Преподаватели сменились, и в углу был вывешен свиток с названием стиля, который предстояло осваивать ближайшие два часа: «Школа тайного проникновения в жилища». Младшие ученики выносили в угол татами и втаскивали в зал доски, веревки и лестницы.

Вечером того же дня в усадьбе Сакамото в Вакамия играла музыка.

– Отец не любит, когда я надеваю европейское платье, – Эцуко смущенно смотрела в пол и незаметно для себя теребила тонкими пальчиками подол длинной юбки. На груди белой блузки с оборками нежным желтым светом переливался только что подаренный ее названым братом камень-амбаа с изображением мудрой красавицы совы.

– Как по-русски называется этот камень? – покрываясь легким румянцем, спросила девушка.

– Янтарь. Его добывают в море у западных границ России. В Европе. Там, где Германия, – ответил Рютаро.

Они стояли друг напротив друга в гостиной, устроенной по европейскому образцу. Время от времени учителю Сакамото приходилось принимать гостей в соответствии с новыми традициями, введенными три десятилетия назад. Хозяину усадьбы все западные нововведения были сильно не по душе, и в этом месте по собственной воле он практически не появлялся. Тем не менее большое помещение всегда было готово к приему важных визитеров. На полу лежали роскошные персидские ковры, большой стол, накрытый чистейшей белой скатертью, с восемью мягкими стульями занимал место ближе к окну, еще несколько стульев, но уже венских, аккуратно выстроились вдоль стен, протянувшись от рояля к камину. Камин, по правде говоря, никогда не топился и вряд ли вообще был на что-то пригоден. В Токио так и не привыкли к этому европейскому излишеству, нужному только в короткую японскую зиму, когда можно было согреться и по старинке: в бане фуро или засунув ноги под специальное одеяло у очага.

В остальном же вся обстановка ничем не отличалась бы от точно такой же комнаты в Берлине, Петрограде или Владивостоке, если бы не высота обеденного стола и стульев – внешне вполне заурядные, на самом деле они были ниже своих материковых собратьев сантиметров на десять. С изменением рациона питания после прихода европейцев японцы, хотя и подросли слегка, все еще неловко чувствовали себя, пользуясь западной мебелью обычной высоты. Местные столяры быстро наловчились копировать европейские столы и стулья, просто делая их ножки короче и приспосабливая таким образом к местным реалиям. Другие, не затронутые нововведениями апартаменты усадьбы наставника Сакамото, построенной в японском колониальном стиле, выглядели вполне традиционно – комнаты были выстланы пахучими золотистыми рисовыми матами-татами, деревянные темно-коричневые опорные столбы надежно держали низкую покатую крышу, дающую вожделенную прохладу в летнюю жару, много белой матовой бумаги, успокаивающей взор и придающей дому образ чистоты и совершенства. Даже в своем кабинете хранитель императорской библиотеки и наставник принцев обходился без европейских столов и книжных шкафов, предпочитая низенький столик цукуэ, плоскую подушку дзабутон под зад, стопку мягкой рисовой бумаги и старинный набор для каллиграфии с очень старым камнем для растирания туши. Ходили в доме тоже одевшись по-японски, в кимоно и хакама, слуги – в легких костюмах дзинбэй.

Сам Сакамото-сэнсэй на улице неизменно цеплял на голову черный европейский котелок, а в холодную погоду набрасывал на широкие плечи в кимоно еще и плащ с пелериной, напоминая смешением стилей в одежде эклектику в убранстве собственного дома. Венчала европейские и японские фрагменты гардероба одного из самых традиционных людей Японии необычная трость, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась половиной длинного самурайского лука, перевитого толстым золотым шелковым шнуром.

Дочь учителя Сакамото шестнадцатилетняя Эцуко тоже всегда ходила в кимоно, меняя их, как и положено благочестивой девушке из приличного самурайского семейства, в зависимости от сезона, погоды, а иногда и настроения. Японская одежда удивительно шла ей, оттеняя ее аристократически бледное, а потому по японским понятиям очень красивое, слегка вытянутое лицо с небольшим носиком с горбинкой, трогательно оттопыренными ушками, видневшимися из-под высокой прически, и длинной – поистине лебединой – шеей, которую она так мило склоняла, разговаривая с Рютаро, или Рю, как все называли его в доме. Когда Эцуко так делала, солнце, пробиваясь сквозь белую бумагу и голубоватые стекла перегородок внутрь дома, просвечивало ее уши насквозь, и девушка в этот момент становилась так хороша, что никак невозможно было в нее не влюбиться.

Рютаро Сакамото, когда-то числившийся в колледже Кёику дайгаку как Аруси Чен, жил в семье учителя Сакамото уже семь лет. Маленький Арсений сначала думал, что очень скоро умрет, – так тяжело оказалось привыкать к школе, где все занятия велись на японском языке, которого он не знал и которым приходилось заниматься каждый вечер дополнительно к обычным урокам по пять-шесть часов. Тряслись руки и болела голова. Ночами он много плакал и засыпал в ожидании смерти, пока однажды вдруг не заметил, что стал понимать то, что балаболят одноклассники и говорят учителя. Голова перестала болеть, а руки обрели былую ловкость. Учеба после этого пошла сама собой – ведь мальчику некуда было спешить по выходным и не о чем мечтать, кроме каникул. Дома в Токио у него не было, им стало общежитие колледжа. Друзей заменили книги, и только мечта как можно скорее оказаться дома, во Владивостоке, у папы и мамы, не отпускала никогда. Отличников же на каникулы отпускали на три дня раньше, чем всех остальных учеников. Не зная почти ни слова по-японски, он уже через полгода сам отказался от услуг преподавателя, говорившего по-русски, а окончил год успешнее всех своих однокашников-японцев. И, хотя при встрече с родителями снова горько заплакал, уткнувшись в колени мамочке, а потом, через два месяца, еще горше рыдал, не желая возвращаться в Японию, все постепенно наладилось.

На втором году он вновь показал большие способности к обучению в школе Кёику, а затем стал еще и лучшим спортсменом. Выяснилось, что и по-китайски Арсений Чен говорит не хуже своих японских сверстников, а в английском и французском языках ему и вовсе не было равных. Английский язык мальчику нравился настолько, что он даже предложил ставить в школьном кружке пьесы Шекспира. Идею юного корейца не поддержали – не нашлось учеников, способных составить англоязычную любительскую труппу. Вместо этого преподаватель французского, человек с именем, звучащим как псевдоним – месье Пьер Латюфф, попросил его подумать над постановкой фрагментов из «Мещанина во дворянстве», текст для которых он написал сам, специально для японцев сильно упростив язык великого Мольера, но стараясь тщательно сохранять идею и драматургию. «Японцы слишком гордятся своей бесклассовой системой, в которой, однако, полно виконтов, графов и князей и которую они ввели на смену системе классовой, в которой никаких титулов, кроме даймё, не было. Мне кажется, милый Арсений, это то, что им нужно», – с грустной улыбкой говорил ученику пожилой француз, положив руку с длинными иссохшими пальцами на плечо воспитанника. Мальчик был искренне благодарен французу за такое обхождение, ибо ничего подобного другие учителя – сплошь японцы – себе не позволяли. Французский давался легче еще и потому, что многое Арсюша помнил из русского детства. Еще там, во Владивостоке, когда он был совсем маленьким, мама часто читала ему французские сказки, тут же переводя их на русский, пела французские колыбельные. Сама воспитанная во французской школе для девочек в Сеуле, она, как только теперь начинал понимать ее сын, в душе была больше европейкой, чем восточной женщиной. Только рождение долгожданного и позднего ребенка поместило ее внутрь большого корейского дома, где она беспрекословно выполняла волю в общем-то доброго, но абсолютно традиционного и дальневосточного по менталитету мужа. В частых письмах к Арсению сквозили ее любовь и постоянное беспокойство о нем, хотя она и старалась не показывать его слишком явно. Тем не менее сын все чувствовал и все понимал. Со временем у него стало возникать ощущение, что он, как и его мать, принадлежит не только восточной, но и другой – не вполне понятной, малознакомой, но явно более широкой и загадочной культуре, культуре даже не европейской, а шире – мировой. И от этого ощущения, и оттого, что иностранные языки ему давались легче, чем всем его товарищам, и из-за роста – с самого начала он был выше всех в классе и оставался таким до сих пор – Арсений Чен чувствовал себя необычным человеком.

Это одновременно и сладкое, и тяжелое, но совершенно точно никакими средствами не изживаемое чувство собственной исключительности; бремя необычного человека потом всегда вело его по жизни. Он привык к нему, использовал его, лелеял, но делал это скорее механически, по привычке, выработанной тогда – в колледже Кёику. Именно здесь, несмотря на свой юный возраст, Арсений ощутил и впервые осознал себя не таким, как все. Пусть и в чем-то уступающим другим своим сверстникам – в математических способностях, в знании японского языка (да и то лишь поначалу) или в богатстве родителей, дававшем старшеклассникам возможность уверенно поглядывать в сторону прекрасных гейш из Симбаси, но все же превосходящим их в чем-то главном, тайном и пока еще не открытом. Это было непростое ощущение, и с осознанием его сразу стало тяжелее жить. Арсений видел, что каждый раз, когда ему не удается удержать это внутреннее ощущение аристократизма в себе и оно становится заметно однокашникам и даже сэнсэям, это вызывает плохо контролируемую волну ненависти в них. Быть не таким, как все, в японской школе было тяжело. Особенно если ты не такой, как все, не только внутренне, но и внешне, а корейцы только для иностранцев на одно лицо с японцами. Для того чтобы действительно слиться с ними, Арсению понадобились годы. Он научился ходить, как японцы, немного косолапя и волоча ноги при каждом шаге, будто обуты они были не в штиблеты, а в деревянные сандалии гэта, готовые свалиться с ноги в любой момент. Научился слегка сутулить плечи и подергивать шеей в готовности к ежесекундным поклонам, которые оказались не менее важным средством общения, чем язык, и от которых жутко болели по ночам шея и плечи. Научился подчеркнуто эмоционально реагировать на фразы товарищей и тут же забывать о них, оставляя в памяти только нужное. Он научился играть японца. Играть так, что сами японцы, учившиеся с ним и учившие его, скоро не могли вспомнить, что этот парень был корейцем, приехавшим из далекой ледяной страны России.

Обычных для Японии издевательств в школе, а они должны были стать непременным условием существования не такого, как все, мальчика, Арсений избежал. В самом начале спасло то, что он находился под особым контролем наставника класса, как прибывший на учебу иностранец. Когда он отказался от попечителя, пришлось пройти проверку на твердость духа. Один из старшеклассников, которые младшими учениками почитались почти как боги и чье слово было для них почти священно, проходя мимо маленького Арсения, щелкнул его по носу и назвал «длинноносым иностранцем». Чен был готов к этому, потому что успел познакомиться с местными нравами и давно ожидал чего-то подобного. Уже потом, размышляя над случившимся (а такую привычку выработал маленький Чен с самого раннего детства, когда понял, что часто не успевает подумать перед тем, как что-то сотворить, а стало быть, надо об этом подумать хотя бы потом), Арсений пришел к выводу, что ничего обидного в словах старшеклассника не было. Да – иностранец, да – длинноносый. По чести говоря, отличить юного корейца из России от его японских однокашников было тогда уже не под силу непосвященному человеку, и об иностранном происхождении Чена просто знали, а не замечали его – в глаза-то оно не бросалось. Так что длина носа тут была уж точно ни при чем. Но среди стремящихся казаться одинаковыми японцев выделение ученика из общей массы выглядело оскорбительно. Внутренний аристократизм – это одно, но, когда тебе говорят, что ты не такой, как все, это означает только, что ты никчемный, ущербный, плохой. Других вариантов нет, и, конечно, этот унизительный щелчок был провокацией, проверкой на смелость. Но тогда Арсений обо всем этом подумать не успел – так быстро он схватил стоявшую в углу метлу и, с отчаянным криком ударив ее черенком как копьем обидчика в живот, тут же развернул свое импровизированное оружие и нанес второй удар жесткими ветками в ухо. Взревев от неожиданности больше, чем от боли, старшеклассник развернулся и… во всю прыть помчался через школьный двор, а маленький кореец погнался за ним, потрясая своим ветвистым «копьем». Только слезы обиды и ярости, застилавшие глаза, не позволили ему догнать обидчика, чтобы окончательно опозорить его. Впрочем, и сделанного было больше чем достаточно. Инцидент случился на виду у всей школы и принес Арсению избавление от всех возможных будущих проблем, связанных с его неяпонским происхождением. Обидчик же был наказан директором школы дважды: и за издевательства, и за позорное бегство от младшего и слабого, пусть и высокого не по годам ученика.

Чуть позже выяснилось, что высокий рост и сильный характер Арсения Чена сопровождала отличная выносливость и незаурядная физическая сила. На занятиях дзюдо, где до сих пор царствовали коренастые, тумбообразные мальчики с короткими кривыми ногами и руками-клешнями, нескладный, длинноногий, но жилистый, быстрый и, главное, очень умный, Чен стал быстро одерживать победы в схватках-рандори, навязывая противникам придуманный им свой стиль и свою особую, дерганую, манеру борьбы. Когда начали изучать сумо, его авторитет укрепился еще больше. Едва лишь выяснилось, что никто из ровесников (а позже и из старшеклассников) не в силах вытеснить долговязого русского корейца с помоста, он сразу получил кличку Ёкодзуна – чемпион.

Когда он оканчивал второй класс и снова собирался домой на каникулы, в школу приехал маленький, но с почти квадратной фигурой, узколицый человек с длинной седой бородой и всегда прищуренными, очень цепкими глазами, с половинкой лука в руке. Все сэнсэи – преподаватели, включая директора колледжа, – сами называли его сэнсэем, а позже Арсений узнал, что тот и на самом деле был большим учителем – наставником и воспитателем принцев императорской фамилии. С Арсением сэнсэй не разговаривал, но посидел несколько минут на уроке чтения, когда дети знакомились с простыми сочинениями конфуцианских классиков и на их примерах учились рисовать иероглифы. То, что визит сэнсэя в школу и внимание к ее урокам имели отношение к нему, Чен даже не понял – слишком хотелось домой.

Лишь еще целый год спустя, когда Сакамото-сэнсэй вновь появился в школе Кёику, он в сопровождении директора подошел к Арсению и точно так же, как когда-то мсье Латюфф, положил ему руку на плечо. Рука у сэнсэя была узкая, пальцы сухие, с очень длинными ногтями и очень сильные. Слегка надавив ими на мальчика, старик обратился к нему, глядя в глаза, что было для японцев большой редкостью: «Твой отец просил за тебя моего брата. Я не спешил помогать, но наблюдал. Теперь я знаю, что ты способен сам выбиться в люди. А значит, ты достоин помощи. Сегодня пришло время сменить имя. Быть в Японии корейцем – не слишком хорошее дело. Отныне ты больше не Арсений Чен и даже не Ёкодзуна-чемпион, как зовут тебя однокашники. Теперь тебя зовут Сакамото Рютаро. Мне рассказали о твоих успехах в борьбе и в учебе. Это хорошо. Когда-то в Японии был такой герой – Сакамото Рёма, – сэнсэй помолчал, – мой дядя. Он погиб. Его имя означало Дракон – Конь. И он сам был велик, как мифическое животное: умен и яростен, как дракон, быстр и вынослив, как лошадь. Враги империи убили его, но теперь пришло время его духу воплотиться в достойном. Теперь твое имя – Рютаро – Сильный и мощный, как дракон. Я вижу, что ты так же умен и храбр, как дракон, а твоя жизнь будет состоять из множества маленьких жизней, которые тебе предстоит прожить одну за одной, а может быть, и несколько – сразу вместе. Ты будешь менять имена, фамилии, страны, будешь исчезать и возникать из ничего на новом месте, оставаясь непобедимым, как дракон. Ты – Сакамото Рютаро».

Арсений тогда еще не знал, что новое имя, по задумке сэнсэя, должно было стать только первой ступенью в начале его новой судьбы. Еще целый год прошел, пока «новорожденный» Рютаро дождался следующей встречи со своим опекуном. Мальчик привыкал к своему новому имени и смотрел, как к нему привыкают другие, еще больше сдружился со своим когда-то тютором – Одой, писал в письмах родителям о случившихся переменах. На каникулах Арсений снова был во Владивостоке, но уехал в этот раз в Токио с каким-то странным, нехорошим облегчением. Дома было неспокойно. Много говорили о том, что Корея окончательно и бесповоротно стала японской колонией. Отец нервничал, его дела шли все хуже. Даже с Арсением в этот раз почти не общался, да и домой приходил только поздним вечером. По отдельным репликам сын догадывался – хороших новостей снова нет, долги растут. Мало того что торговля трещала по швам, говорили, что часто бывавший в доме дядя Ан кого-то убил и теперь сам ждет смерти в тюрьме. Мать шепнула сыну, что в скором времени им, видимо, придется продать дом и перебраться в более дешевое жилье. Может быть, даже она уедет на время в Корею, в Сеул. Не навсегда, конечно, но есть «обстоятельства»…

Мальчику все это было непонятно, и тревога бередила душу. Однако молодые не умеют долго переживать. Его уже тянуло подальше от проблем – в Токио, где он увлекся литературой: много читал на английском и французском языках, но больше всего – на японском. Он восторгался молодыми писателями, чья слава гремела в Токио: Сосэки Нацумэ, Дзюнъитиро Танидзаки, разбирал многозначные хайку Сики Масаока. В голове впервые появились мысли о карьере литератора, а школьную форму Арсений попробовал носить, как студенты престижных вузов – выгибать по-особому фуражку и не чистить мундир, за что немедленно был наказан инспектором класса.

О своем попечителе Чен забыл, но, как оказалось, лишь на время. Конечно, сэнсэй постоянно и внимательно наблюдал за корейским мальчиком из России через преподавателей и администрацию школы. Арсений – Рютаро этого не замечал и ничего об этом знать не мог ровно до того дня, когда Сакамото-сэнсэй вновь появился у них в колледже. На этот раз его подопечный был вызван к директору. Здесь мальчику объявили о том, что его судьба вновь меняется. Нет, он по-прежнему остается учеником в своем классе и даже будет продолжать ставить «Мнимого больного» с мсье Латюффом и играть в спектакле, полюбившемся всей школе. Не изменится имя, хотя в прежние времена, в старой Японии, такое было бы обязательным, но! В связи с переходом Рютаро в среднюю школу появится новое место жительства, соответствующее его статусу. Теперь человек с седой бородкой, пристальным взглядом и половинкой золотого лука в руке – Сакамото-сэнсэй – полностью принимает на себя обязанности его опекуна. Жить Рютаро будет не в общежитии, а в просторной усадьбе сэнсэя в квартале Вакамия. Там ему выделят две комнаты – очень маленькие, но совершенно отдельные. В одной – в японском стиле, площадью шесть татами – он будет спать. Кроме матраса-футона, подушки и постельного белья, убирающихся на день в стенной шкаф, да висящего в стенной нише свитка с конфуцианским стихотворением, начертанным рукой сэнсэя, там не будет ничего. Во второй, устроенной в любимом им французском стиле (сэнсэй хорошо знал привычки своего подопечного), будет учебный кабинет. Все это было так давно… А сегодня перед дверью, ведущей из гостиной в комнаты ученика, стояли повзрослевший и еще больше вытянувшийся Арсений Чен, ставший Рю, Рютаро Сакамото, и родная дочь сэнсэя – шестнадцатилетняя красавица Эцуко, выросшая рядом, в соседнем крыле усадьбы, но до сих пор никогда не обращавшая на себя внимания юного соседа.

– Ты очень высокий. Так непривычно для японцев. Сразу видно, что ты… не такой, как все, немножко иностранец.

– Я – японец. Как и ты, я – Сакамото.

– Я знаю, но… я знаю и то, что ты… не родня мне по крови. И это, – Эцуко закусила нижнюю губку и с волнением в прекрасных черных глазах посмотрела на Рютаро, – и это очень хорошо. И еще – мне нравится, что ты немножко иностранец. Ты знаешь, отец не одобряет моих увлечений английским языком, да и французским тоже. И эти платья… Но ведь он сам ходит к гейшам, а говорят, сейчас на Симбаси очень модно в некоторых чайных домах одеваться в европейское платье и танцевать по-западному. Ты умеешь танцевать западные танцы?

– Да, – Рю стеснительно улыбнулся, – ребята в колледже отказались, но я тайком брал уроки у Латюффа-сэнсэя. Он меня научил вальсу и чарльстону. Правда, с девочками танцевать я не пробовал.

– Почему? – задорно улыбнулась она ему.

– Где же их взять? К гейшам я пойти пока не могу, а учитесь вы отдельно, хотя мы с тобой и из одного колледжа.

Эцуко потупилась:

– Ну а… Мне ты никогда не хотел предложить потанцевать?

– Тебе? Да, но… ты же сама понимаешь.

Эцуко сделала полшага к нему:

– Мы с тобой почти как старший брат с младшей сестрой. Разве это не естественно, чтобы старший братец попросил младшую сестрицу помочь ему в учебе? Ведь, когда я просила помочь мне с английским и с французским, ты же помогал!

Рютаро вдруг широко и легко улыбнулся и протянул руку:

– Давай попробуем?

– Давай, – так же открыто улыбнулась Эцуко, но спохватилась, – а музыка?

Юноша рванулся к граммофону, стоявшему на специальной невысокой подставке в углу:

– Так… Моцарт, Шопен, Гайдн… Это все не то…

Эцуко подбежала к нему и быстро нашла в пластинках нужную:

– Вот. Отцу недавно привез из России его друг – Учида-сэнсэй. Он сказал, что эта музыка самая популярная сейчас в России! И название ему очень понравилось: «Черный дракон».

Рютаро внимательно посмотрел на девушку, взял пластинку в руки и прочитал сделанную по-русски надпись: «Макс Кюсс. «Амурские волны». Вальс. Посвящается В. Я. Кирилленко», улыбнулся.

– Нет, Эцуко, «Черный дракон» – это совсем другое. Это река так называется – Амур, по-китайски значит Река Черного дракона. А этот вальс называется «Амурские волны».

– Ты такой умный, – Эцуко подошла к нему так близко, что коснулась лифом платья его черного, прусского образца, мундира, – умный и высокий. Очень высокий. Как иностранец. Тебе неинтересно со мной? – и она, вдруг широко распахнув глаза, посмотрела на него снизу вверх.

Он улыбнулся в ответ:

– Ты уже слышала эту музыку?

– Да.

– А я еще нет. Давай попробуем, – он поставил пластинку и завел граммофон. Послышался легкий шелест, игла тонко взвизгнула, замолчала на мгновение, и в гостиной раздались сначала тихие, а потом все больше и больше набирающие силу звуки волшебной, очень не японской и явно не европейской, но оттого не менее прекрасной музыки. Рю обернулся к Эцуко и по-европейски, как учил мсье Латюфф, с легким поклоном пригласил сестру. Она подала ему руку, а Рютаро поймал себя на мысли, что, принимая ее тонкие пальчики, ему захотелось рыцарски щелкнуть каблуками. Он досадливо посмотрел вниз. Конечно, по японской традиции рыцарь на татами оказался в носках, щелкать которыми было неудобно. Нескромный взгляд захватил кончики пальцев ног в серых чулках, торчавшие из-под платья Эцуко, Рютаро опомнился, посмотрел в глаза обладательнице серых чулок и, сопровождая партнершу, заскользил вместе с ней по паркетному полу.

Они двигались в такт музыке все свободнее и шире, два раза налетели на кресло и весело хохотали, глядя друг другу в глаза. Уводя партнера от роковых кресел, Эцуко потянула юношу в сторону, и он ударился затылком о низкий дверной косяк. Теперь уже он повел ее прочь от стульев и дверей. Они протанцевали короткий коридор и очутились уже в японской гостиной – большом и светлом помещении, где отсутствовала всякая мебель, а пол был застелен татами. Мягкая рисовая солома, умело прошитая мастеровыми из Нижнего города, позволяла двигаться на ней так же свободно, как и на паркете из акитской криптомерии. Ноги Рютаро и Эцуко свободно и беззвучно скользили по светло-желтым матам, уже начинавшим слегка поблескивать голубоватым светом, – на улице опускались сумерки, и свет фонаря недалеко от ворот, проходя через синеватое стекло, ложился на татами и танцующую пару голубым лунным отблеском. Музыку становилось слышно все меньше, но молодым людям она была уже не нужна. Они сбились с ритма и теперь просто двигались вместе, по-прежнему глядя друг другу в глаза. Наконец пластинка смолкла, только шуршала игла, в нетерпении ожидая, когда кончится завод у пружины, а они все продолжали танцевать, медленно ступая по татами в носках и чулках. Молодые люди потеряли дистанцию, предназначенную для вальсирующих, и были рады этому. Оказалось, что Рютаро уже почти обнимает Эцуко, нежно сжимая в одной руке ее хрупкие пальцы, а другой придерживая за тонкую талию, сжатую корсетом. Она не отстранялась, ее глаза почти закрылись, а приоткрывшая мелкие жемчужные и на редкость ровные для японки зубы верхняя губка чуть заметно пульсировала. Юноша уже не мог оторвать глаз от этих розовых влажных губ. Он забыл и про танец, и про смешную попытку щелкнуть пятками в носках и только двигался со своей партнершей все дальше и дальше в глубь покоев, скользя по татами до тех пор, пока оба они не услышали «Я вернулся» из коридора: пришел отец Эцуко и воспитатель Рю – Сакамото-сэнсэй.

Увидев склонившихся в поклоне молодых людей, выбежавших в гостиную, он небрежным кивком поприветствовал их и подошел к граммофону. Снял пластинку с диска, глянул, но не смог прочесть названия. Посмотрел на замерших в нерешительности танцоров. Аккуратно поставил пластинку в большой специальный ящик из наборных дощечек – произведение мастеров из поселка Гора, что у Великой адской долины.

– Рютаро, мне надо с тобой поговорить. Эцуко, ты можешь идти к себе.

Эцуко, немедленно поклонившись, подхватив подол платья, быстрыми семенящими шажками выбежала из комнаты, и скоро донесся легкий стук закрываемых в ее покои раздвижных дверей.

– Садись, Рютаро, – и сэнсэй сам присел в одно из кресел у стола, поправил хакама и внимательно посмотрел на своего воспитанника. – Что за картина висит у тебя в кабинете?

– Какая, сэнсэй? – покраснел молодой человек.

– Та, с обнаженной европейской женщиной.

– Это… Это подарок родителей из Владивостока. Вы же знаете, сэнсэй… Когда мама приезжала в прошлом году…

– М-да. Странные подарки дарят тебе твои родители. Впрочем, один подарок был очень хорош…

Рютаро непонимающе посмотрел на наставника.

– То, что твой отец отправил тебя сюда, в Японию. Учиться здесь, получить образование, правильное воспитание и верный взгляд на мир – это была поистине гениальная идея. Стать человеком в великой стране, где главная заповедь каждого жителя – скромность, неслыханное везение для неяпонца.

Рютаро польщенно прикрыл глаза в ожидании того, что скажет сэнсэй дальше, и тут же вспомнил наставления отца: «Помни, ты уезжаешь жить и учиться в Японию не для того, чтобы стать японцем, не для того, чтобы быть одним из тех, кто захватил нашу родину и сделал ее своей колонией. Нет. Твоя задача – стать таким же, как они, лишь внешне. Только снаружи! Говорить на их языке, знать, как они думают, и, если нужно, думать как они. Ты должен понимать каждый их шаг, чтобы предсказать их действия и вовремя оповестить об этом нас – твоих родных, близких, друзей. Твою родину». «Моя родина – Россия, – спросил тогда маленький Арсений, – я должен помогать России?» Отец тогда внимательно посмотрел на него, но так ничего не ответил на вопрос сына.

– Когда мой брат, с которым дружит твой отец, предложил дать тебе нашу фамилию, я не сразу согласился, – задумчиво продолжал свою речь узколицый человек с бородкой, почти полностью прикрыв и без того похожие на косточки сливы глаза. – Я долго думал, совещался с умными людьми. Ты должен это понимать: мой брат всего лишь купец, «новый японец», который считает, что миром правят деньги, как и твой отец. К тому же твой отец – кореец, а ты теперь сам знаешь, это не очень хорошо. Нет, в новой Японии это уже совсем не зазорно, но я… Я – наставник принцев божественной династии, и мое имя не может быть опозорено ни при каких условиях, – и наставник внезапно приоткрыл веки и в упор посмотрел на юношу. Тот, однако, ждал этого и лишь учтиво поклонился в ответ.

– Это большая ответственность! Но… тебе нравится жить в Японии?

– Конечно, сэнсэй. Очень нравится. Эта страна похожа на настоящий рай.

Учитель Сакамото удовлетворенно смежил веки:

– Тебе нравится моя семья?

– Да, сэнсэй.

Сакамото удовлетворенно дрогнул седой бородой и продолжал:

– Скоро ты окончишь обучение в колледже. Что собираешься делать дальше?

– Поступать в университет. В Токийский императорский.

– Хороший выбор. На какой факультет?

– Вы знаете, сэнсэй, я увлекаюсь литературой. Говорят, что мне хорошо даются иностранные языки. Конечно, я понимаю, что мне льстят, и я недостоин, но… Я хотел бы заниматься исследованиями западной литературы.

– Уверен, ты поступишь в Токийский императорский университет и с честью окончишь его. Но… может быть, чуть позже.

Рютаро взволнованно посмотрел на приемного отца. Тот снова прикрыл глаза и, казалось, приготовился уснуть, но вдруг резко подался вперед и пристально посмотрел на своего воспитанника:

– Рютаро, глупо думать, что твои таланты в иностранных языках, твой сильный воинский дух – дух настоящего японца, никакого не корейца и тем более русского – более нужен для сочинения романов, чем для службы родине! Ты нужен своей стране, а твоя страна, твоя настоящая родина – Япония! Кровь не значит ничего! Дух – все! Ты не случайно оказался в специальной школе «Общества Черного дракона». Твои таланты, твои данные, твоя жизнь должны быть отданы стране, родине, императору! Ты – японец, и нет для тебя ничего почетнее, чем служба во имя родины, служба императору. А ты, с твоими возможностями, можешь сделать в десятки, сотни, тысячи раз больше, чем другие! Готов ли ты к этому?

Взволнованный юноша почтительно поклонился и остался в этом положении:

– Конечно, сэнсэй! Вы мой учитель, и… мне интересно то, чему я учусь сегодня!

– Ты никогда не спрашивал, почему ты этому учишься и почему этому учишься именно ты. Это выдает в тебе зачатки благородного мужа, настоящего командира в будущем. Я уже ответил тебе на второй вопрос, отвечу и на первый. Ты способен сделать то, чего не сделают и тысячи полков императорской армии. Учись. Можешь даже поступить в Императорский университет и окончить его, раз тебе этого так хочется. Этот даст тебе время овладеть всеми навыками, которые преподают вам в Бутокудэне. А потом выполни свой долг. Писатель – не профессия для такого человека, как ты! Ты можешь сделать для родины гораздо больше, чем складывать слова в предложения. Поезжай в Россию и снова стань русским – но только для русских! Никто не должен будет знать, кто ты есть на самом деле. Тебя будут прикрывать множество людей, еще больше будут надеяться на тебя, но несравнимо большее число – их миллионы – никогда не узнают о тебе. Ты должен стать великим шпионом, выглядеть, как они, говорить на их языке, думать, как думают они, ради одной великой цели – службы императору. Тому императору, который сегодня является моим учеником, но завтра может стать отцом всей японской нации!

Может так случиться, что ты потерпишь неудачу. Наказание для тебя будет одно – страшная, жестокая смерть. Намного хуже, чем у Сайго Такамори или Хиросэ Такэо. Но, как и они, ты станешь после смерти гундзин – воинским божеством. Готов ли ты к этому?

Рютаро, в течение всей речи своего приемного отца не распрямлявший спины, глухо, но твердо ответил:

– Да, сэнсэй. Я готов.

Сакамото удовлетворенно откинулся на спинку кресла и вновь прикрыл глаза, немного помолчал и спросил:

– А что ты думаешь о моей дочери?

– Об Эцуко? – вспыхнул юношеским румянцем встрепенувшийся Рютаро.

– Именно.

– Она… Она очень воспитанная, красивая и… мне кажется, она очень умная.

– Для женщины это вряд ли хорошо, – усмехнулся Сакамото, но тут же посерьезнел и вновь в упор посмотрел на Рю. – Как бы ты отнесся к тому, чтобы окончательно стать членом нашей семьи?

Как ни ждал юноша этого вопроса, он оказался не готов к нему. Теперь уже он от волнения прикрыл глаза, слегка как будто отшатнувшись от человека, задавшего вопрос, как от удара, дыхание на мгновение остановилось. Наконец он смог перевести дух и ответить:

– Что сэнсэй имеет в виду?

– Пока лишь то, что ты окончательно и официально примешь фамилию Сакамото. Мы уладим необходимые формальности в муниципалитете. Я оформлю на тебя все бумаги, и ты станешь не воспитанником, а моим настоящим сыном. Ну… или сыном моего брата, чтобы избежать некоторых трудностей… которые могут возникнуть в дальнейшем. Мы окончательно сотрем из истории твою старую биографию и сделаем тебя новым человеком. Ты заново родишься и родишься японцем.

– Японцем – да, но, сэнсэй, сыном?!

– Хм… Я понимаю тебя и… я не против. Ты будешь братом Эцуко лишь формально. Это не помешает вам, если вы захотите, если ты достойно зарекомендуешь себя уже как член семьи Сакамото, если Эцуко согласится и, разумеется, в свое время, сочетаться узами брака. Как тебе известно, в уважаемых самурайских семьях это обычная практика.

Рютаро с трудом сглотнул слюну. Горло пересохло, и виски сдавила теплая волна.

– А… мои родители? Отец? Мама? Что я скажу им?

– Это правильный вопрос. Я рад, что ты задал его, хотя прежде подумал о другом. Я напишу твоему отцу соответствующее письмо. Скажу, что ты хочешь остаться в японском подданстве и не планируешь возвращение в Россию. Напишу, что ты всегда будешь знать, кто твой настоящий отец, но отныне и навсегда ты готов стать моим сыном, продолжить мое дело. У тебя большие способности, а Японии сейчас, как никогда, нужна свежая кровь. Ну, а про Эцуко, если хочешь, напиши сам.

Закончив разговор, наставник и ученик поднялись. Рютаро поклонился, сэнсэй слегка смежил веки в ответ, а когда юноша выходил из гостиной, коротко бросил ему вслед:

– Картину все же сними. Не подобает…

Развернувшийся было воспитанник вновь согнулся в глубоком поклоне, выждал подобающую случаю паузу и, распрямившись, быстрыми шагами удалился в свой кабинет.

Месяц спустя он невидящими глазами смотрел на то место на стене, где раньше висела репродукция Рубенса. На французском столике перед ним лежало письмо из Владивостока:

«Ты.

Я получил твое письмо. Ты огорчил меня. Мы ждали твоего возвращения, потому что ты наш сын, какую бы фамилию ты ни носил в Японии. Я думал о твоем японском подданстве, о том, что несколько лет назад ты стал Сакамото, но, как я надеялся, по-прежнему оставался Ченом. Корейцем или русским – не важно. Главное – не японцем. Я верил в тебя и надеялся на твое возвращение и на твою помощь. В тебя верили все наши родственники и друзья. Сейчас я вижу, что ошибался. Ты решил окончательно стать японцем. Для меня есть только одна характеристика для твоего поступка: предательство. И это не только твое, но и мое предательство, ибо те, кто верил мне, отныне освобождены от этого чувства. Но и я теперь освобожден от веры в тебя. Ты мне больше не сын, и забудь о своем бывшем доме во Владивостоке».

На этом письмо заканчивалось. Дрожащими пальцами Рютаро достал из-под него еще один маленький листочек бумаги, заполненный совсем другим почерком:

«Дорогой Арсюша!

Мы все очень огорчены твоим решением. Я приезжала к отцу во Владивосток, была в его новой квартире. Отец очень кричал и ругался. Так что слышно было, наверное, даже и на Пушкинской. Пришлось давать ему валериановых капель, но, боюсь, это не сильно помогло. Я понимаю, что тебе там лучше, и про Эцуко я все давно уже поняла своим материнским сердцем. Я приму любой твой выбор, Арсюша, но мне очень будет тебя не хватать, если ты останешься в Японии. И я понимаю, что я никогда не увижу своих внуков и внучек. Отец, я думаю, этого не переживет. Твое предательство убивает его на глазах. А мне без него и без тебя – зачем жить? И мне тоже очень горько, потому что и я долгие годы ждала мести, ждала тебя…

Я уже давно сама себя считаю русской, веду себя как русская, но ты же знаешь, на самом деле, глубоко в сердце, я кореянка. И не просто кореянка. Я – Цин, я сестра убитой японцами королевы, супруги Великого Вана. Мы были неправы, что не рассказали тебе историю нашей семьи, – все тянули, думали, что наступит более подходящее время. Я ждала, что это сделает отец, но он, кажется, не успел. Если бы ты все знал, то не принял бы такого опрометчивого решения. Теперь уже поздно. И все же я благословляю вас!

Твоя мама».

Дрожащими руками Рютаро достал третью бумагу. На стандартном телеграфном бланке латиницей было отпечатано короткое сообщение из Сеула: его мать, вернувшись из Владивостока в свой новый корейский дом, внезапно скончалась от разрыва сердца.

Юноша аккуратно сложил все три бумаги в один конверт и спрятал его в карман черной формы ученика колледжа Кёику. Взял в руки форменную фуражку и дрожащими пальцами с трудом удалил с нее тонкую, приставшую с татами, рисовую соломинку. Тщательно подогнул фуражку по студенческой моде. Подошел к зеркалу, внимательно оглядел себя в нем. Взгляд его упал на черные носки, и он сразу вспомнил вальс, который они танцевали с Эцуко месяц назад. Ноги его почти автоматически двинулись в первое па, но он тут же остановился, тронул китель в том месте, где жег кожу конверт, и вдруг со страшными рыданиями повалился на татами. Долго и исступленно плакал Арсений Чен, ставший Рютаро Сакамото, царапаясь щекой о плетеную солому, то сжимаясь в клубок, то выпрямляясь так, что ноги его высовывались во французский кабинет, кусая кулак крепкими зубами и думая, что ничего хуже и страшнее в его жизни уже никогда не произойдет.

Через полчаса, когда истерика кончилась, он вытерся мягким полотенцем, смочил водой лицо и достал конверт из-за пазухи. Теперь Рютаро не стал читать письма, а, крепко сжав почту в руке, решительным шагом отправился в кухню. Повара и прислуги не было, но в печке голландского образца горел огонь – на плите грелась вода для мелкой стирки. Рютаро открыл задвижку и решительно сунул конверт в пламя.

На обратном пути из кухни его встретила Эцуко. Они остановились в метре друг от друга и оба потупились. Его глаза были красны, по ее щекам медленно катились крупные слезы – она уже знала про письма из России и телеграмму из Сеула. Он сделал полшага к ней и протянул руку. Эцуко ответила, Рютаро взял второй рукой ее за талию, сделал шаг, другой. Не поднимая головы, Эцуко последовала за ним. Они, сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей закружились в вальсе, вновь выпархивая из гостиной и инстинктивно стремясь туда – на залитые лунным светом татами, где месяц назад им было так хорошо вместе. Эцуко по-прежнему смотрела вниз на татами и не видела, как из его глаз вновь полились крупные слезы. Впрочем, даже если девушка и увидела, то все равно ничего не поняла бы: его губы беззвучно повторяли только одно русское слово: «предатель».

Глава 7. Ярко-алая ложь

Москва, 1927 год

Арсений Чен, он же агент контрразведки Объединенного государственного политического управления Марейкис, выскользнул из здания на улице Дзержинского незамеченным. Было только пять утра, и узкие, постоянно проклинаемые по этой причине москвичами и гостями столицы тротуары еще переживали последние минуты свободы. Бывший особняк Ростопчина утопал в листве высоченных вязов и почти не просматривался сквозь них. Не светилось ни одно окошко, а между тем внутри здания кипела жизнь, и Марейкис это не просто хорошо знал, но и искренне досадовал на такую активность Спецотдела ОГПУ. Помимо службы в контрразведке перед Ченом немало стояло задач и там, где почти круглосуточно сочиняли свои шифры и взламывали чужие дипломатические и военное коды. «Но не сегодня, товарищ Бокий, не сегодня», – мысленно разговаривал Арсений Тимофеевич с шефом спецотдела, стараясь сосредоточиться на решении внезапно возникшей проблемы. Бодрым шагом он пересек улицу и двинулся домой, на Тургеневку. Раннее утро, а до начала нового рабочего дня оставалась еще масса дел дня вчерашнего, которые он вынужден был отложить из-за срочного вызова на службу. Как всякий настоящий педант и перфекционист, Чен искренне расстраивался и переживал из-за того, что неисполненный вчерашний план висит на его сегодняшнем графике гирей, а сил на его выполнение почти не остается.

Поднявшись домой, Арсений быстро разделся догола и побежал в ванную. Выйдя после холодного душа, он с сожалением посмотрел на разложенные на столе японские книги. Классики дальневосточной литературы стопками ждали своей очереди на перевод, но Марейкису давно стало очевидно, что очередь эта наступит не скоро. Консультации советских писателей, после установления в 1925 году дипломатических отношений с Токио, то и дело отправлявшихся в Японию по линии Всесоюзного общества культурных связей, занимали недели и месяцы. Бросить это занятие Чен не мог: было обидно за низкий профессионализм литераторов и за страну, которую они без его вмешательства не то что понять, а и увидеть толком не могли. Вот и приходилось, отложив милые сердцу переводы, сидеть с рукописями, отчетами, репортажами «рапповцев» и «опоязевцев», следить, чтобы впечатления о поездке в Японию были изложены хотя бы без грубых фактических ошибок, оставив борьбу с советским литературным языком редакторам и корректорам.

Сегодняшние предутренние дела Чена тоже должны были носить отпечаток «культурного обмена». А потому для продолжения рабочей активности он выбрал свежую сорочку, модный галстук, серые брюки и толстовку. Правда, пододел зачем-то, поразмыслив, под сорочку футболку популярного в среде околопролетарской молодежи желтого цвета с вырезом на груди. Протер круглые очки в тонкой металлической оправе – и тридцати еще не исполнилось, а зрение уже портится… Проклятые иероглифы. Окончательно собравшись и прихватив объемистый кожаный портфель, Чен выскочил из дома.

Быстрым шагом он миновал Тургеневскую читальню, на которой висело объявление о проведении «…в день бывш. Св. Троицы антиалкогольного и антирелигиозного митинга с целью разоблачения Св. Духа и пр. контрреволюции», и вышел к Главпочтамту. Время было рассчитано точно – ровно через минуту туда же подошел благообразный господин в отлично пошитом костюме, в шляпе, с тросточкой в руке, в таких же очках, как у Чена. От своего визави господин отличался тем, что был европейской, а не азиатской наружности да еще намного, намного старше. В здание почтамта двое заходить не стали, а сразу пошли к прудам. Шли не общаясь и вообще держась шагах в двадцати друг от друга – Чен спереди, господин позади. Только миновав памятник Грибоедову, участники встречи церемонно раскланялись друг с другом, а старший по возрасту вежливо осведомился у почти остановившегося Чена:

– Вы уверены, что это безопасно?

– Абсолютно, профессор. Агенты ГПУ в это время еще спят или уже спят – как вам угодно, – обаятельно улыбнулся Марейкис, но тут же серьезно добавил: – Слухи о тотальном контроле за всем и каждым в большевистской Москве сильно преувеличены, дорогой профессор. Я не думаю, за мной не следят. Зачем? Я просто востоковед. За вами, полагаю, тоже. Но… на всякий случай, вы принесли то, что я просил?

– Да, разумеется, – профессор вынул из кармана небольшой сверток. – Это самый свежий сборник стихотворений Акита Удзяку. Его еще и в Японии мало кто видел, но, по счастью, ко мне в Харбин заезжал Миша Григорьев – мой друг. Он замечательный переводчик, кстати сказать, вот и захватил с собой… Да, чуть не забыл, – и профессор из другого кармана извлек еще один пакет: – Здесь материалы, заявки, проспекты и прочее – для организации гастролей кабуки в Москве. Разумеется, в ВОКСе все это уже есть, но это как мы просили, Арсений Тимофеевич!

– Спасибо, профессор. Вы спрашивали, есть ли у меня прямой и неформальный выход на Ольгу Давидовну Каменеву. Так вот, если вдруг вам будут задавать вопросы о нашей встрече в столь странное время, то упирайте на это. И на то, что поезд у вас в девять утра.

– Да-да, конечно. А вы считаете, что мадам Каменева действительно приложит усилия для организации этих гастролей?

– Почему бы и нет? Правда, у Ольги Давидовны сейчас возникли другие проблемы. Это связано с ее братом. Троцкий в серьезной опале. Похоже, с каждым днем его положение становится все хуже. Дело может кончиться арестом или ссылкой. Впрочем, ссылка тут не вариант – он слишком известен в стране. Куда его вышлешь? Только если из России, за границу. Не знаю, может быть, он этого и добивается… – собеседники подошли к пруду и остановились. Здесь Чен посмотрел на профессора в упор и спросил:

– А какие новости из Харбина, Иван Карлович?

– Из Харбина… – замешкался профессор Иван Карлович и продолжил, перескакивая с темы на тему: – Все хорошо. Профессор Спальвин передает вам поклон из Токио, Арсений Тимофеевич. Он считает вас одним из лучших своих учеников.

Губы Чена дрогнули в легкой улыбке. Он вежливо кивнул.

– Спальвин много делает и для организации гастролей, и для грядущей выставки японского синематографа в Советской России, и для переводов… Да-да, много делает… Харбин… Понимаете, Арсений Тимофеевич, это очень странная история. Вы знаете, я был связан с российской разведкой еще… еще когда вы не родились, да-с, – неожиданно разозлился Иван Карлович, – и, должен вам сказать, иллюзии по поводу того, что в этой чрезвычайно тонкой и деликатной сфере все должно быть устроено не менее тонко и умно, у меня улетучились еще перед японской войной. Такой тупости, такого, простите, идиотизма, который царил тогда в штабах русского военного командования, я не ожидал, так что итог войны не был для меня большой неожиданностью. Говорю вам это открыто, потому что убежден: вы – один из нас!

– Самое главное, – распалялся профессор все больше, не обращая внимания на жест отстранения своего собеседника, – что чем обширней кабинет и чем большего размера портрет в нем висит, тем на более слабые проблески разума владельца этого кабинета приходится рассчитывать. Мне довелось пережить много разных начальников, но у всех одна и та же проблема: они думают, что эксперты существуют для того, чтобы мешать им в так называемой «работе». Но я – синолог, – гордо ткнул себя рукоятью трости в грудь Иван Карлович, – китаевед. Смею думать, весьма и весьма высокого уровня. Такого уровня, что мои советы и рекомендации могли бы принести пользу России, да побольше, чем деятельность всех этих бесчисленных чинуш. Только и помышляют о том, как украсть, а работы нет никакой. Я еще в царские времена пытался объяснить этим дуболомам в погонах, что «только совершенномудрый может быть повелителем шпионов»! Да-с, так сказал великий Сунь-цзы! Но что им Сунь-цзы – они и наших-то с полковником Самойловым донесений не читали. Эх! – махнул головой профессор. – И сейчас та же каша начинается. Погоны сняли, расстреливают за погоны! А сами такие же, как те, кого расстреливают, да-с! Никак не могу понять.

Несколько ошарашенный внезапным напором откровений и силясь уловить в них смысл, Чен заметил, однако, краем глаза движение тени у кинотеатра «Колизей», ставшего недавно «Пролеткультурой». Не торопясь развернулся в другую сторону и увидел, как у здания Наркомпроса кто-то расплывчатый юркнул в подворотню. Чен нахмурился, но снова повернулся к профессору:

– Так что там вы не можете понять, Иван Карлович?

Старик, однако, действительно был не промах. Он заметил маневры молодого коллеги:

– Следят? Пара? Или две пары? За вами?

– Иван Карлович, думаю, вас кто-то неверно проинформировал о моей работе. Я всего лишь переводчик. Литературовед, преподаватель, но не шпион. Ну, или вы сильно переоцениваете мою наблюдательность. Впрочем, это сейчас не важно. Бояться нам нечего. Рассказывайте.

– Мои харбинские друзья подтверждают серьезные опасения наиболее влиятельных китайских политиков. Пекин ожидает получить в скором времени полномасштабную японскую агрессию по всему Северному и Северо-Восточному Китаю.

– Вооруженный конфликт в Маньчжурии? – стрельнул взглядом Чен.

– Да, война в Маньчжурии. Но Китай Китаем, а меня больше всего беспокоит то, что главная задача, если так можно выразиться, стратегический план этой агрессии – вовсе не Китай, не Маньчжурия. Цель японцев – Советская Россия!

– Советский Союз, – машинально поправил профессора Чен.

– Как угодно-с. Пусть Советский Союз, хотя для меня это все равно Россия. Но пусть! Меня беспокоит то, что существуют совершенно конкретные планы войны с моей страной! У нас есть возможность эту агрессию предотвратить. И когда эта возможность появляется, я вижу, что наши «совершенномудрые» не готовы принять решения и взять на себя ответственность.

– Простите, Иван Карлович, вы говорите загадками. Я вас не понимаю. И не понимаю тем более, чем могу вам помочь. Вы пытались донести эту информацию до наркомата иностранных дел?

– Именно этого я и пытаюсь добиться. А понять меня очень просто. Достаточно сделать эти планы достоянием общественности. Вы должны знать, Арсений Тимофеевич, японцы очень не любят пристального внимания чужих глаз ко всему тому, что не хотели бы продемонстрировать сами. Они закрыты и патологически склонны к интригам. Японцев не просто раздражает, их пугает понимание иностранцев – чего бы это ни касалось. Как только мы начинаем их понимать, они немедленно начинают нас бояться. А если вы кого-то боитесь, то на смену страху легко приходит ненависть. Да-с. Так вот, мы с вами можем сделать эти планы достоянием общественности и, таким образом, спасти и Китай, и Советскую Россию, простите, Советский Союз от японского вторжения.

– Что же это за планы такие? Есть конкретные документы? – Чен не выдержал, и с интересом посмотрел на профессора.

– Вот слова уже не мальчика, но мужа! Есть! Есть один очень серьезный – основополагающий – документ. Он называется очень просто: Меморандум. В ближайшие дни глава японского правительства представит его императору Хирохито на подпись. В этом Меморандуме как раз и изложен конкретный и, поверьте мне, ошеломляющий по степени агрессивности план японского вторжения на континент.

– Никогда не слышал, чтобы японский император вообще подписывал какие-либо планы, – с еще большим интересом вгляделся Арсений в выцветшие глаза Ивана Карловича, – но вам виднее. Все же как этот документ может стать «достоянием общественности»? Полагаю, такие вещи сугубо секретны.

– О, Арсений Тимофеевич, вы не знаете, что это за народ такой – китайцы! Они способны почти на все, – снисходительно улыбнулся профессор, – но, чтобы вы мне полностью доверяли, кое-что я вам сообщу, – и Иван Карлович придвинулся к плечу Чена.

– Людям Чан Кайши удалось внедрить своего человека – говорят, это некий библиофил из Гонконга – в императорский дворец! К самому Хирохито!

Чен снова бросил пристальный взгляд на своего собеседника, и нотка понимания, пробежав по его азиатскому лицу, бесследно исчезла. Лицо снова стало похоже на лик Будды и дальше уже на протяжении всей беседы выражало лишь милостивое согласие по мере получения ответов на уточняющие вопросы.

– Зачем же императору Хирохито понадобился библиофил из Гонконга?

– Вы знаете, во дворце есть библиотека!

– Вот как?

– Да. И понадобилась помощь китайского специалиста по древним рукописям, чтобы разобрать те сокровища, которые там скопились. Ведь вплоть до двадцатого века все основные сочинения, за исключением, возможно, глупых женских романов, японцы писали по-китайски. Noblesse oblige – благородное положение обязывает. Это как у наших дворян вплоть до октябрьского переворота в ходу был французский. Так вот. Как раз здесь наш друг из Гонконга и пригодился. Разбираясь в этих самых китайских свитках, в стихах Ли Бо, в конфуцианских трактатах, которые так любят японцы, он случайно наткнулся на Меморандум.

– Позвольте, как же он туда попал, этот Меморандум, если это хранилище древних свитков? Мне казалось, такие места избавлены от внимания посторонних лиц.

– Полагаю, автор Меморандума спрятал его туда в целях соблюдения секретности. А наш китаец случайно наткнулся на бумагу и полностью переписал ее! Представляете?

– Честно говоря, с трудом.

– И тем не менее на Востоке такие чудеса случаются.

– И он свободно вынес переписанную копию с собой?

– Да, хотя это получился довольно объемный труд. Более ста страниц убористым шрифтом.

– Сто страниц? Вы уверены, что император Японии читает такие объемистые доклады?

– Да при чем здесь ваш император?! Простите… Я уверен, Арсений Тимофеевич, что этот доклад должны прочитать Сталин и Троцкий. В таком случае все иллюзии Кремля относительно мирного сосуществования с японцами в Маньчжурии отпадут сами собой.

– Допустим. И что дальше?

– Дальше – атака. Нападение. Маньчжурия ждет Красную Армию. Ждет с нетерпением. Это ее последняя надежда. Уверяю вас: и генерал Фын, и Чан Кайши, и Чжан Цзолинь – все они, невзирая на ненависть и вражду друг к другу, на сложные отношения к Советской России, или как вы тут теперь называетесь, только и ждут введения в Китай Красной Армии, чтобы объединиться с ней и отразить агрессию Японии!

– Иван Карлович, но ведь это война. Полномасштабная война за пределами Советской, как вы говорите, России. Зачем она нам? Да и сил у Советской республики на это нет. Войсковых соединений в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке крайне мало. С квантунцами нам не справиться.

– Надо мыслить стратегически! Если Советская Россия не введет Красную армию в Маньчжурию первой, завтра там будут японцы. И тогда все – прощай, Сибирь. Теперь не двадцать второй год: японцы понимают, что торговаться с Россией бессмысленно. Вопрос можно решить только мечом – быстро, сильно, внезапно! И решительность Сталина – единственное средство спасти Сибирь от японской экспансии.

– Допустим. Но почему вы думаете, что Сталин поверит такому Меморандуму? Кстати, где сейчас эта копия?

– Копия в руках надежных людей. Она хранится у наших китайских друзей, и, к сожалению, я ничего не могу сделать для того, чтобы она как можно скорее оказалась в руках Сталина. Но я думаю, что советская резидентура в Харбине, а может быть, еще где-то сможет добыть такой документ. Китайцам нужны средства на ведение войны. Уверен, что за деньги, за очень большие деньги, они продадут копию, если будут уверены в надежности покупателя.

– Большие деньги не гарантируют подлинности товара. В случае с Меморандумом Сталину наверняка потребуются подтверждения того, что этот документ не фальшивка. Речь идет не просто о бумаге. Из-за этой вещи может начаться новая война. Это слишком серьезно, профессор! Тем более что, насколько мне известно, Япония в ближайшее время не собирается нападать ни на Китай, ни на Советский Союз. Наверняка, если Меморандум будет обнародован, японцы его опротестуют.

– Но мы же с вами умные люди и не будем верить народу, вероломно напавшему на нашу родину всего пару десятков лет назад? Нет уж, пусть это будут проблемы только японцев и никого больше! А их уж точно слушать не будут. Настоящий этот Меморандум или ненастоящий – какая разница, если Красная Армия войдет в Маньчжурию и начнется война? Но война спасительная – и для Китая, и для России! Поймите, Китай – наш младший, если так можно выразиться, брат! Они такие же, как мы, они похожи на нас. Китайцы сейчас стоят перед угрозой вторжения сильнейшего агрессора. Япония – хищник, который по собственному усмотрению выбирает, кто станет его следующей жертвой в Азии. Первой стала Корея. Вспомните об этом, Арсений Тимофеевич, ведь вы кореец! Этого забыть нельзя. Достаточно вам, извините, в зеркало посмотреть, да-с! Вы говорите, довести до сведения наркомата иностранных дел? Бывший дуайен в Пекине господин Карахан был осведомлен об агрессивной политике Токио, но сделал все, чтобы Москва пошла с японцами на установление дипломатических отношений. Теперь он здесь, в Москве, заместитель министра или, как у вас, наркома. В Китае склонны считать его более токийской, чем пекинской креатурой. Нет, Меморандум должны прочитать действительно влиятельные люди: Сталин или Троцкий. Только они способны правильно понять и оценить этот документ. И, если они поверят Меморандуму, а они поверят, я в этом не сомневаюсь, тогда любые заверения официального Токио, а не Москвы весь мир будет считать ложью. Наглой ложью! Как это по-японски…

– Маккана. Маккана усо – ярко-алая ложь, – задумчиво протянул Чен, продолжая, однако, скользить время от времени внимательным взглядом по улице, на которой появились первые спешащие на работу прохожие.

– Вот именно. Советская Россия, а нам с вами в первую очередь важны ее интересы, получит в свои руки очень серьезный документ, который позволит предотвратить вторжение Японии в Китай, а в будущем, возможно, и в Советский Союз. Я не хотел бы забегать вперед, я ученый, а не политик, но большая война на Востоке неизбежно потребует подключения к ней сил Запада. Это, милостивый государь, еще одна мировая война, а начнется она с Китая. А в нем, между прочим, триста тысяч русских людей. Вы их называете белогвардейцами. Но это просто люди. Пока – просто люди. Но и они могут вспомнить свое боевое прошлое. За вычетом женщин и детей это восемьдесят-сто тысяч штыков и сабель, которых японцы рады будут вооружить при том простом условии, что эти штыки и сабли повернутся на север и на запад, помогут им расширить сферу своего влияния до Байкала. И тогда эти люди точно станут белогвардейцами, а ваша, извините, Советская республика рухнет.

– Вы думаете, возможен возврат к Гражданской войне? Это ведь все уже было. Но на японских штыках Семенову не удалось вернуться в Россию. Сейчас, я думаю, это тем более невозможно.

– Прошло пять лет. Фантазии и фанаберии белогвардейщины кончились. Люди устали и банально обнищали. Знаете, сколько русских проституток работает в китайских борделях? Тысячи! А ведь это в прошлом девочки из приличных семей. Сегодня, чтобы отомстить большевикам за свою поруганную честь, десятки тысяч русских людей встанут под знамена хоть самого черта, лишь бы против большевиков!

– Хорошо, я подумаю, кому передать ваши слова так, чтобы не поставить вас самого под удар. Вы с кем-то уже обсуждали эту тему в Харбине, я полагаю?

– Вы имеете в виду ваших – из ГПУ?

Чен протестующе поднял руку, но профессор лишь усмехнулся:

– Там сидит сейчас Юдин Василий Иванович. Хваткий молодой человек. Искренний, но… как бы сказать помягче… без образования, без навыков работы с восточными людьми. А энтузиазм в нашем старом, но, к сожалению, давно уже не тихом Китае хорош только при выкапывании себе могилы.

– Не знаю, кто такой Юдин, но вижу, что ему вы не доверяете. Понятно. Он с языком?

– Господь с вами! Откуда?

– А кто его консультирует?

– Только что взяли на службу вашего старого знакомого – Макина Петра Николаевича. Тоже протеже профессора Спальвина.

– Репутация у него не очень, – еще больше нахмурился Чен.

– Да, репутация подкачала, – согласно кивнул профессор, – весь Харбин помнит историю, когда он, работая в одной газете, пытался продать конфиденциальную информацию другой. Его тогда чуть не убили. Неразбериха спасла военная. Да и по женской части у него… знаете ли, не все гладко. Но пути начальства неисповедимы. Впрочем, что говорить, что касается японского языка, специалист он превосходный. Китайский знает тоже, но значительно слабее. Мы с ним тут как две стороны одной медали, – засмеялся Иван Карлович, и брови Чена тоже разгладились.

– Вот что, Арсений Тимофеевич, я помню вас по Владивостоку, еще совсем юношей. Говорят, вас уже тогда знал и уважал лично Дзержинский. Это, пожалуй, был единственный человек из новых, который мог бы считаться в разведке «совершенномудрым»…

– Он умер в прошлом году…

– Я знаю, знаю. Но должны же остаться люди, которые умеют мыслить стратегически, а?

– Иван Карлович, я не знаю, кто распространяет слухи о моей службе в Госполитуправлении, в ЧК, но, уверяю вас, они лишены всяких оснований! И, судя по последним новостям из газет, разведка и контрразведка красных учится очень быстро. Возьмите хоть дело Савинкова, – ответил Чен, глядя старику прямо в глаза.

– Ну хорошо, а тот прекрасный молодой человек из газеты, который работал непосредственно с вами? Максим Максимович? Где он?

– Не знаю, Иван Карлович. Он тогда исчез. Говорят, погиб. Я с ним был знаком только шапочно. Встречался по службе в пресс-бюро и не более. Думаете, он был чекистом?

– Говорят, он выкрал шефа меркуловской контрразведки и исчез. Так что не удивлюсь, если встречу его однажды в Харбине под другим именем. Впрочем, в Харбине вряд ли. Там слишком много приморцев, которые помнят его в лицо. А у него запоминающееся красивое лицо – недопустимый дефект для разведчика! Скорее уж в Токио, а всего вернее где-нибудь в Берлине, где куется европейская политика и меньше шансов быть узнанным! Да, Арсений Тимофеевич, а как вам удалось уйти? Простите, ради бога, что спрашиваю, но вас ведь похоронили! Ходили слухи, что в меркуловской контрразведке вы то ли брюхо себе вспороли, то ли горло перерезали. Прямо-таки как самурай какой-то!

– Какой ужас. Если бы я тогда перерезал себе горло, мы бы тут с вами сейчас не разговаривали, не правда ли? Нет, все было намного проще и совсем без крови. Меня задержал патруль за нарушение паспортного режима. Доставили на Полтавскую в контрразведку как «подозрительного корейца». Мне удалось передать через конвойного весточку японцам в консульство. Консул немедленно приехал в контрразведку и забрал меня. А мне оставалось только отсидеться, пока все не утихнет. Вот и вся история, которую владивостокские домохозяйки превратили в драматическую пьесу, не спросясь у главного действующего лица, – улыбнулся Арсений.

– Полагаю, у генерального консула Японской империи были очень серьезные основания не оставлять вас меркуловским головорезам. Равно как и они по неизвестной мне причине не смогли отказать ему в такой «пустячной просьбе», – саркастически улыбнулся Иван Карлович.

Арсений согласно кивнул и повернулся к старику. Тот понял, что встреча закончилась:

– Что ж, юноша. Мне пора домой, на Восток. В мой любимый Харбин. Где, как поется в известной песенке, «как уже далеко от Москвы, и как еще далеко до Квантуна», – пропел профессор и весело засмеялся. Чен тоже широко улыбнулся, но предупредил:

– Иван Карлович, будьте осторожны.

– Не волнуйтесь, мне скрывать нечего. Я сейчас в «Метрополь», вещички заберу и на поезд!

Коллеги пожали друг другу руки и разошлись. Иван Карлович размеренным шагом двинулся к площади и свернул на Покровку, и Чен, медленно идя вдоль пруда, заметил, что один из прохожих, не очень торопившихся на службу, последовал за фигурой в костюме и шляпе.

На душе у Арсения было тревожно. История с Меморандумом никак не укладывалась в голове: «Гонконгский библиофил случайно нашел в императорской библиотеке Меморандум размером с книгу»? Для доклада императору? Очевидный бред. Нет, не бред. Ради бреда профессора Штейнберга не отправили бы в Москву. Это именно маккана усо – ярко-алая ложь. Похоже, все кончилось: старик работает на какую-то очень серьезную китайскую группировку с большими деньгами и очень большими амбициями. Возможно, даже на Чан Кайши, который только что открыто объявил о том, что его дальнейшие пути-дорожки с Москвой разошлись раз и навсегда. Или на «маршала» Чжан Цзолиня, или на кого-то еще из маньчжурских бандитов – хунхузов, ставших генералами и маршалами в рассыпающемся от гражданской войны Китае. В таком случае его задача проста и понятна: спровоцировать этим чертовым Меморандумом войну между СССР и Японией. Пусть ввяжутся, не понимая ничего – «втемную». Сил для войны нет ни у одной стороны, ни у другой, но как раз у обессиленных тигров легче всего будет отнять дохлую лань. «Ланью» станет, конечно, КВЖД – Китайско-Восточная железная дорога – важнейшая, стратегическая артерия всего Северного Китая, на которой держится все его освоение. Только в таком случае она может достаться китайцам.

Но как сделать, чтобы Меморандуму поверили? Во-первых, его надо очень дорого продать нашей разведке. Логика восточная: чем дороже, тем больше шансов, что он настоящий. А специалистов, способных провести экспертизу, нет. Возможно, и Макин там оказался не случайно. Из страха или за деньги он подпишет что угодно, любое экспертное заключение. Советский Союз купит Меморандум, уверует в его подлинность и попытается двинуть армию в Маньчжурию. Японцы, да что японцы – весь мир воспримет это как угрозу своим национальным интересам и… очередная война?

Во-вторых, надо найти ход в Москве – ведь именно здесь будут принимать решение о покупке и о степени доверия, которой стоит облечь Меморандум. Почему они не пошли с этим Меморандумом к Карахану? Потому что дело темное, а НКИД – структура официальная. Это еще одно свидетельство в пользу того, что документ стряпали китайские разведчики. Привыкнув сами работать все время в тени, они в других делах ищут только тайные способы решения проблемы. Подкинуть… нет, не подкинуть, а продать за большие деньги фальшивку, чтобы получить и материальную, и политическую выгоду, убить одним выстрелом двух советских зайцев – типично китайский хитрый ход. А Чен? А Чен тут, по мнению китайской разведки, которой у нас никто не занимается, сосредоточив все усилия на противоборстве с разведкой японской, оказывается лучшей кандидатурой. К тому же Штейнберг приехал в Москву в качестве охотничьей собаки. Он не мог знать, что Чен будет встречать японскую делегацию, – его вызвали из Крыма в последний момент, но, увидев Арсения на приеме, куда сам Штейнберг напросился через знакомых японистов, Иван Карлович явно обрадовался. Профессор понял, что его задача по проталкиванию Меморандума в Кремль решается неожиданно, просто и быстро. Он либо знал о работе Марейкиса на советскую разведку еще с владивостокских времен, либо догадывался о чем-то подобном, но блефовал, делал вид, что знает точно. Это странно и плохо, очень плохо. Во времена оккупации Чен не был связан с большевистским подпольем и работал с Максимом Максимовичем совершенно изолированно от местных, по прямому заданию из Москвы. Подозревать – да. Подозревать в работе на спецслужбы во Владивостоке можно любого человека со знанием иностранного языка. Того же Ивана Карловича Штейнберга, который еще в картотеке управления контрразведки штаба Владивостокской крепости значился как агент «Поздний». Возможно, вполне возможно, что теперь Поздний связан с харбинской резидентурой Иностранного отдела ОГПУ. Не случайно он так хорошо знает Василия Юдина, прибывшего в Маньчжурию совсем недавно и вряд ли успевшего обзавестись широкими связями.

Что Штейнберг знал точно, так это то, что Чен – специалист экстра-класса по японскому языку. Подозревал, что агент ОГПУ. Почему, откуда узнал – теперь уже поздно решать. Надо будет доложить Артузову и проводить расследование. И Штейнберг понял, что ему повезло, – внезапная встреча в Москве решала все его проблемы! Вот только агент Поздний не знает, не может знать, что Марейкис, будучи еще Рютаро Сакамото, не раз бывал на службе у своего приемного отца, в императорской библиотеке в Токио, и все, что только что рассказал ему Штейнберг, для него не просто бред, а ярко-алая ложь, опасная провокация. Цель понятна: втянуть СССР в войну с Японией и дать шанс Китаю оправиться и заняться КВЖД, отобрать Китайско-Восточную железную дорогу, принадлежащую сегодня России. Пока русский медведь будет драться с японским драконом, такой же хитрый змей, только китайский, решит свои проблемы.

По всему выходит, что сдулся Иван Карлович, скурвился. Двойной агент. И Максимом Максимовичем он интересовался неспроста, да и про Чена ему известно непозволительно много. Вернувшись, он в любом случае сообщит китайцам о своей встрече с Марейкисом, а это непозволительная роскошь для агента, который уже десять лет живет нерасшифрованным. Никто ничего про Чена знать не должен, а китайцы и подавно. Штейнберг же расскажет, обязательно расскажет – ему же отчитываться надо. Китайцы не любят чужих секретов, уважают только свои. И даже если Чан Кайши… Если допустить, что это именно Чан Кайши, и он уже что-то знает о Чене, каждая новая подробность может оказаться смертельно опасна. Марейкиса для них существовать не должно. Затевать новую оперативную игру с китайцами нет ни сил, ни возможностей, ни времени. Значит, придется этот контакт купировать. Здесь и сейчас. Не спрашивая разрешения ни у кого, никому никогда не рассказывая и не оставив никаких следов. Это тяжелая ответственность и, возможно, неправильное решение. Но старый монах Ямамото учил, что первое решение – единственно верное, настоящий воин повинуется первому импульсу, ибо это и есть истина. Что ж, поступим, как учили!

«Эх, Иван Карлович, Иван Карлович, а еще старый человек! – с тоской и досадой подумал Чен. – Ничего не поделаешь, вы сами виноваты – не надо было китайцам продаваться, да еще в историю с Меморандумом этим влезать. Покупку документов я постараюсь остановить, но, боюсь, вы мне мешать будете отчаянно. Китайцы так просто не отстанут. А значит… надо его ликвидировать».

Чену вдруг отчаянно захотелось спать – сказались сутки беготни. Солнце уже встало над Москвой, и первые его лучи заблестели на очках молодого разведчика. Он посмотрел на «Колизей» и снова увидел, как двинулась в тени фигура в кургузом пиджачке и кепке-хулиганочке. «Что ж ты, милый, так далеко засел-то, а? – лениво, но уже раззадоривая себя, подумал Чен. – Пруд тебе мешает. А ну как я за Иваном Карловичем пойду? Что будешь делать? Ты на своего напарника понадеялся, так он его уже ведет. А я? Не веришь, что я убежать могу? А я могу!» – доставая из кожаного портфеля замечательный ремень с несколькими хитрыми петлями, сам себе улыбался Чен. «Что ж, придется. Иван Карлович, придется. А потом… пробежка, душ и спать! До дома даже не вспотею». И Арсений Тимофеевич вдруг, слегка даже подпрыгнув на одном месте, развернулся и стремительно припустил к проулку между домами, выводящему с Чистых прудов напрямик в Потаповский переулок. Он не оглядывался, но знал, что агент из службы наружного наблюдения, притащившийся, конечно, не за ним – Марейкисом, а за приехавшим из Харбина профессором Иваном Карловичем Штейнбергом – давним агентом российских, а затем советских спецслужб, сейчас заметался и не знает, что делать. Если бы он шел за Ченом с самого начала, ему бы стоило рискнуть и бежать напрямую к дому на Тургеневке, к читальне, но рисковать нельзя, да и не знал он этого! А оттого бежит рассерженный, обозленный агент вокруг пруда, вытирая на ходу слезы обиды своей глупой кепочкой, в тщетной попытке догнать Арсения Чена – Марейкиса, которого еще в школе Кёику никто и никогда догнать не мог!

Чен, ловко ввинтившись в узкую щель между двумя дровяными сараями, оказался на маленьком пустыре, выходившем широкой стороною к Потаповскому переулку. Здесь он на полминуты остановился, успев за это время снять свою замечательную серую толстовку, сорвать галстук и сорочку и остаться в модной ярко-желтой футболке. Коротким движением разведчик засунул одежду в портфель, откуда другой рукой уже ловко выудил щегольскую кепку с преогромным козырьком. Резким движением Чен рванул несколько раз что-то под коленями, и его прекрасные костюмные брюки превратились в серые гольф-штаны. «Молодцы американцы», – похвалил он про себя изобретателей замка-застежки «зиппер». Сбросил очки – туда же, в портфель, надвинул кепку на лоб и в одно мгновение превратился в молодого энтузиаста-спортсмена, каких в тот год в Москве были «неисчислимые тыщи». Став вдруг очень серьезным, Чен сунул руку в глубину замечательной емкости портфеля и достал оттуда плоскую металлическую коробочку вроде тех, что служат для хранения патефонных игл. Но вместо музыкальных принадлежностей в коробочке оказалась аккуратно свернутая бумажка с каким-то порошком внутри – обычно так в аптеках продают порошки от кашля, положил ее в карман гольф-брюк. Уже срываясь с места, Арсений зацепил карабинами ремень на портфеле, тот чудесным образом переместился на спину бегуна – и не зря. Чен бежал с такой скоростью, что даже участники только что прошедшего в Москве Второго чемпионата РСФСР по легкой атлетике, увидев его чудесный спурт, навсегда завязали бы со спортом, поняв, что они бесперспективны.

Профессор же Штейнберг, пока его молодой коллега сам с собой соревновался в беге на средние дистанции, спускался, помахивая тросточкой, по Покровке к Старой площади, откуда планировал свернуть направо и через Лубянские ворота выйти к «Метрополю». Настроение у него было приподнятое. Он был рад тому, что выполнил все задачи, поставленные перед ним маршалом Чжаном, и очень хотел домой, в Харбин. Прожив долгие годы в столице Русского Китая, который эмигранты называли теперь «Русской Атлантидой», Иван Карлович с трудом привыкал к пребыванию в исконно российских городах даже до революции. Новая Москва, где он родился 67 лет назад, теперь его больше пугала и отталкивала, чем манила. Несмотря на это, он с воодушевлением продолжал свою службу в разведке, которая теперь хотя и приносила несколько меньше денег, чем при царском режиме, но все же давала ощущение некоторой стабильности. Время показало, что политические и военные интересы России в Манчжурии вечны, равно как вечны интересы самого Китая и Японии в этой точке земного шара. Смущала активность японцев – им совершенно не удавалось противопоставить интеллигентное молчание и «уход в тень». Настойчивые, кичащиеся своим этикетом и рыцарским благородством, самураи напрочь забывали о таких мелочах, как только дело касалось их интересов. Упрямые, наглые, не желающие слушать никаких резонов, они с легкостью переходили от пряника к кнуту и обратно, то уговаривая поделиться малой толикой секретов, то угрожая туманными, но явно опасными осложнениями и хранителю секретов, и его семье. Новые хозяева из Москвы тоже никак не могли понравиться агенту Позднему. Эти бесили профессора своей необразованностью, невоспитанностью и хамством. Жадность и продажность они прикрывали лозунгами о братстве, свободе и справедливости, а потому раздражали еще сильнее. Все-таки с китайцами Ивану Карловичу приходилось как-то легче: они хотя бы не разглагольствовали о всеобщем равенстве, а потому и последнюю ставку в своей многолетней игре с разными разведками Штейнберг решил сделать на них… Тут сбоку, из переулка на старого профессора со всей дури налетел какой-то парень в желтой футболке и коротких штанах. Лица его профессор не увидел – во-первых, потому, что парень даже оглядываться не стал, а помчался как оглашенный на трамвай, а во-вторых, из-за того, что на нем была большая кепка, закрывавшая пол-лица. Парень, впрочем, поддержал старика, отчего сам споткнулся и чуть не упал, успев в последний момент рукой оттолкнуться от пыльного тротуара, отчего в лицо профессору поднялась тучка пыли и песка. Упали только очки, но Штейнберг успел подхватить их у самой земли, что даже приподняло ему настроение: «Старик не старик, а еще могу что-то!» Только пыль на зубах противно заскрипела, и запершило в горле.

Только метров через десять Иван Карлович почувствовал, что ему стало трудно дышать и заколотилось бешено сердце. Машинально Штейнберг оглянулся на место, где произошло столкновение – не осталось ли чего там? – и приметил молодого человека невысокого роста с не совсем русской физиономией («Мариец или удмуртец», – успел подумать Поздний, привыкший молниеносно вычислять слежку на многонациональных улицах Харбина), с маленькими, совсем не рабочими, светло-желтыми руками, на треть высовывающимися из клоунского кургузого пиджачка. Походка у следившего была странная, необычная – при каждом шаге он сильно подавал таз вперед, а плечи, наоборот, оттягивал назад. «ГеПеУ… Как можно было такого приметного в наблюдение брать? Избаловались в Москве, посадили шпионов за ограды, а сами нюх потеряли», – раздраженно подумал профессор и отряхнул брючину.

Молодой человек на задержку старика-профессора среагировал правильно – не стал метаться по Покровке и прятаться в подворотне, которой, к слову сказать, рядом и не было, а как ни в чем не бывало шел дальше, почти не снижая скорости, по-прежнему забавно подавая бедра вперед. Расстояние между ним и Иваном Карловичем, который совсем остановился, быстро сокращалось. Старый разведчик развернулся лицом к своему преследователю и увидел, как растерянно забегали маленькие серые глазки над длинным острым носиком у следившего. Глаз почему-то стало не два, а четыре, и они смешно моргали коротенькими выцветшими ресницами. Профессор усмехнулся, собрался было подшутить над «хвостом», но вспомнил, что у него скоро поезд и надо торопиться. Резко кольнуло сердце… Он хотел половчее перехватить трость, чуть было не вылетевшую из руки, но она упала. Штейнберг шагнул за ней вперед и качнулся. Тут случилось неожиданное. Шпик (Иван Карлович хоть и не видел, но голову был готов дать на отсечение, что это был именно он) завопил «Стой!» Штейнберг, который и не собирался никуда бежать, поднял взгляд на кричавшего. Маленький человечек, глаз у которого снова почему-то стало два, испуганно смотрел на него, смешно пыхтел, от чего лицо его сильно покраснело, и требовал остановиться. «Вот идиоты, – уже не раздраженно, а брезгливо подумал Иван Карлович, – а еще говорят, что профессионально растут! Но что же делать-то, господи? Вот ведь дурень! Пыхтит как огнетушитель перед работой!» Сердце кольнуло еще сильнее, стало трудно дышать и почему-то очень, очень страшно.

Люди вокруг, которых становилось с каждой минутой все больше, остановились и с искренним интересом глядели на происходившее. «Ворюгу поймали. Портфели у служащих тырил», – с убеждением сказал кто-то рядом, обдав Штейнберга густым запахом чеснока. Эта вонь доконала профессора. Дышать стало и вовсе невозможно, воздух как будто не пролазил в грудь. Вдруг так сильно заболела голова, что на глазах старика выступили слезы. Профессор медленно, с трудом оглянулся и понял, что сбежать не получится, – свидетелей много, да и возраст не тот. Надо бы как-то образумить этого бестолкового, но как? Сердце вдруг кольнуло так, что в сочившихся слезами глазах померк божий свет. Превозмогая приступ, Иван Карлович сделал шаг навстречу шпику, изо всех сил стараясь как можно обаятельней улыбаться, смог, наконец, набрать немного воздуха в грудь и снял очки:

– Простите, вы мне?

Маленький человечек посерел от ужаса, уголки рта его опустились, и потащил из нагрудного кармана пиджачка милицейский свисток.

– Нет, нет, не надо свистеть, – заволновался Иван Карлович. – Вы мне хотели что-то сказать? Я к вашим услугам! – и сделал еще шаг к нему. Серое лицо исказилось ужасом. Шпик все-таки достал свисток, и оглушительная трель растеклась по Покровке, сливаясь с трелью подбегающего трамвая. Иван Карлович досадливо поморщился и решил все-таки поднять трость. Очки выпали из руки и звонко стукнулись о тротуар. Страшная боль разорвала его сердце. Агент Поздний успел только удивиться: «Говорят, семью должен был увидеть, а я – Меморандум» – и умер.

В это самое время с трамвая, выходящего на Старую площадь, соскочил молодой парень в желтой футболке, большой кепке и с чудным портфелем за спиной и со всех ног помчался в горку, в сторону Главпочтамта – прохожие только диву давались. А парень, спрыгнув с трамвая, первый раз позволил себе вдохнуть воздух полной грудью – аж голова закружилась, и дальше дышал глубоко и часто.

Глава 8. Агент японской разведки

– Марейкис, вы в своем уме? – начальник секретно-оперативного отдела ОГПУ Генрих Ягода встал с кресла, оперся кулаками в огромный стол, покрытый зеленым сукном. – Вы почему убежали? Что за дурацкая привычка такая – бегать от службы наружного наблюдения? Вас этому в вашей чертовой Японии учили? А?!

Чен виновато переступил с ноги на ногу:

– Виноват, товарищ начальник отдела. Но разрешите объяснить…

– Объяснить?! Как такое можно объяснить?! Хорошо, попробуйте. Но я вас официально предупреждаю, Марейкис, что ваше поведение на данный момент расценивается как преступление, мотивы которого нам неизвестны!

– Никак нет, товарищ Ягода, никакого преступления не было и быть не могло. Дело… совсем в другом.

– В чем?!

– Товарищ Ягода, вы знаете, в связи с приездом японской делегации по линии ВОКСа я переводил вчера целый день – в Большом театре, в Ассоциации российских писателей. Там, кстати, Ида Леонидовна присутствовала.

При упоминании о жене Ягода немного успокоился и снова опустился в кресло.

– Продолжайте.

– Потом был неформальный прием в гостях сначала у Пильняка, потом еще и у Киршона. Там, кстати, тоже…

– Я знаю! Дальше!

– Там я встретился с профессором Штейнбергом Иваном Карловичем, с которым мы как-то коротко пересекались еще во Владивостоке в 1922 году, когда я…

– Знаю. Дальше.

– Штейнберг постоянно живет в Харбине, но часто бывает и в Токио. Активно общается с современными японскими писателями пролетарского толка. Они испытывают симпатии к нашей стране и представляют серьезный интерес для будущих контактов среди японской элиты. В свою очередь, профессор Штейнберг пользуется у японцев большим уважением, как один из немногих русских востоковедов с поистине мировым именем.

– Ну да, ну да, – саркастически бросил окончательно успокоившийся Ягода и с интересом посмотрел на Чена, словно пытаясь на глаз определить, насколько искренне тот говорит, – вы только забываете, Марейкис, что люди из Харбина и Токио – не ваша компетенция. Это задача Иностранного отдела, и за то, что вы лезете в чужой огород, я вам лично голову оторвать могу.

– Так точно, – спокойно подтвердил Чен всемогущество Ягоды, – но Штейнберг знает меня лично. И на контакт он пошел сам, первым. Вел себя, как типичный инициативник. Думаю, фигура профессора Штейнберга могла бы представлять удобную и перспективную цель для разработки ряда интересных харбинских и японских контактов на самом высоком уровне. Меня же Иван Карлович знает как переводчика и специалиста по японской современной литературе. По японской культуре в целом. Полагаю, он лично, возможно даже материально, был заинтересован японскими культурными кругами в организации в Москве гастролей национального театра кабуки и хотел поговорить об этом со мной.

– Поговорил? – с легкой усмешкой спросил Ягода.

– На официальных мероприятиях не удалось. Он предложил мне встретиться рано утром. У него поезд на Читу отходил в девять утра, поэтому я согласился на встречу в любое удобное для него время, понимая его сложности. Но после банкета я был вызван сюда, на Лубянку, вместе с начальником ЭПРОНа в связи с моей командировкой в Балаклаву по делу «Черного принца».

– Марейкис, меня не интересует ваш распорядок дня! Я спрашиваю, почему вы убегали! Убегали как мальчишка или, хуже того, иностранный шпион, от наружного наблюдения!

– Я только хотел сказать, что сутки не спал. И после встречи с Штейнбергом почувствовал, что силы меня просто покидают. Решил пробежаться до дома, я рядом живу, чтобы и в себя прийти, и отдохнуть поскорее. Времени до работы оставалось мало. А никакого наружного наблюдения я и в глаза не видел. Да и не стал бы я убегать от него. Зачем?

Вопрос «Зачем он за мной следил? Почему?» Чен задавать не стал. Он видел, что Ягода что-то от него скрывает. Раз так, то не было смысла выкладывать сразу всю правду. Может быть, нет смысла вообще ее выкладывать. Если он что-то скрывает, то надо скрывать и мне. Одно из главных правил, усвоенных Рютаро Сакамото в школе Черного дракона, гласило: «дурачивший других будет одурачен». Тем более Чен был уверен, что «вели» все-таки Ивана Карловича, а не его – агента Марейкиса, который всегда был вне всяких подозрений и которому безраздельно доверял сам Дзержинский. Ему верили всегда, пока фактическим хозяином Лубянки не стал этот бывший печатник с Волги с наклонностями уличного разбойника.

Говорить ли Ягоде про Меморандум? Вот каков был главный вопрос, занимавший Марейкиса с того самого момента, как в его квартире раздался звонок, разбудивший его, только что уснувшего, и выдернувший из постели в кабинет замначальника ОГПУ, куда снова пришлось бежать, нарушая все возможные правила конспирации. И теперь, пока Чен неуклюже оправдывался, он все никак не мог ответить сам для себя на проклятый вопрос: говорить или не говорить? С одной стороны, сведения о том, что какие-то китайские группировки, враждебно настроенные по отношению и к Японии, и к Советской России, готовят фальшивый документ, целью которого видится провоцирование войны между этими странами на китайской территории, являются информацией сугубо секретной и исключительно высокого уровня. Ягода в этом смысле как раз тот человек, который может и сам грамотно разобраться в том, куда, кому и когда докладывать этот документ, и принять необходимые меры оперативного характера: выяснить, откуда этот Меморандум взялся и кто за ним стоит. Вот только… захочет ли? У Ягоды на Лубянке плохая репутация, оперативники ему не доверяют до конца – это Марейкису было отлично известно. Никто не может гарантировать, что он поверит именно Чену, а не Меморандуму. Слишком уж велик будет соблазн для фактического главы ОГПУ при вечно болеющем полиглоте Менжинском порадовать Сталина покупкой сенсационной «утки». Наконец, главное: неизвестно, насколько вообще правда все то, что рассказал Штейнберг. Его пришлось убрать по оперативным соображениям: он рассказал достаточно много для того, чтобы понять, что старик стал двойным агентом и слишком много знал или догадывался о том, что ему знать было совсем не надо, да еще в любую минуту мог разболтать чужие секреты. Конечно, правильно было бы просто доложить об этом руководству, и дальше пусть сами разбираются. В итоге дело пришло бы в резидентуру Иностранного отдела в Харбине, и разбирать пришлось бы им. Но Чен совершенно точно понимал, что это ничего бы не дало. Позиции советской разведки в Маньчжурии сейчас слишком шаткие, чтобы конкурировать там одновременно с японцами и китайцами. Резидент Иностранного отдела ОГПУ Юдин, судя по словам Штейнберга, находится там под пристальным вниманием и японской, и китайской разведок. Скорее всего, старик решил разыграть свою партию, хорошо подзаработать перед тем, как окончательно выйти на покой. Вот и хотел использовать Марейкиса вслепую, зная, что того ценят как уникального специалиста по Японии. Не вышло.

Докладывать или не докладывать в таком случае про Меморандум? И если да, то кому? Все-таки Ягоде? Формально ему как главе Секретно-оперативного управления и начальнику Особого отдела. Но, может быть, это в компетенции Иностранного отдела – ИНО? Во всяком случае, китайцы будут продавать Меморандум где-то там, за границей, скорее всего, в Маньчжурии, а это сфера деятельности ИНО. Значит, идти к ее шефу – Трилиссеру? Или в Восточной отдел – к Петерсу? А если попробовать довести информацию сразу до Менжинского, пусть формально, но возглавившего органы после смерти Железного Феликса?

«Постой, – сказал сам себе Чен. – Что-то происходит. Что-то здесь явно не так. Значит, нельзя принимать никаких решений. Должна быть ясность. Тяни время. Почему они следили за Поздним? Ведь Ягода не может не знать, что профессор – давний агент и ИНО, и Разведупра. Для профилактики? Или были другие причины? Подозревали, хотели вычислить и отсечь кого-то еще? Почему вызвали меня? Конечно, убежал я не от большого ума, но, похоже, из этой глупости тоже можно извлечь пользу. Надо тянуть».

– Странный способ отдохнуть после бессонницы, – протянул Ягода, который явно был в замешательстве. При всем идиотизме ситуации с побегом от наружки нельзя было не признать, что лишь настолько же глупое объяснение выглядело убедительным. Не мог же, в самом деле, опытный агент, увидев за собой наблюдение, отрываться от него бегом? «Он, конечно, азиат, но не до такой же степени, – размышлял Ягода. – И куда он убежал? К себе домой. Когда позвонили, он, судя по голосу, спал, хотя, конечно, мог и претворяться. Но это совсем уж глупо!» Ягода рассердился сам на себя за то, что окончательно запутался, тряхнул головой и сурово сдвинул брови.

– Вам известно, что за профессором Штейнбергом было установлено наружное наблюдение?

«Вот оно! – понял Чен и похвалил сам себя. – Молодец, надо было потерпеть. Он сам все расскажет».

– Никак нет. На мероприятиях вчера днем и вечером ничего подозрительного я не заметил. Во время встречи рано утром, на которой Штейнберг передал мне материалы по гастролям, я тоже никого подозрительного не видел. Штейнберг был очень настойчив. У меня сложилось впечатление, что эти гастроли очень важны для кого-то в Японии.

– Да бросьте вы про гастроли, Марейкис! Поумнее вас люди найдутся с театром разобраться! То есть вы даже слежку не в состоянии заметить? Хорош у Артузова лучший агент! Больше вы с ним ни о чем не говорили?

– Нет, ни о чем, кроме гастролей и советско-японских культурных связей, – решительно ответил Чен и посмотрел Ягоде прямо в глаза. Тот задумался и через минуту продолжил:

– Утром, после вашей встречи, Штейнберг отправился к себе в гостиницу?

– Собирался. В «Метрополь». А потом на поезд, на Ярославский вокзал. Я его не провожал, поэтому ручаться не могу.

– Он не дошел до вокзала.

– В каком… смысле?

– В прямом, Марейкис. Умер. Умер прямо на улице. На углу Покровки и Потаповского переулка. Приступ стенокардии.

Чен ошарашенно смотрел на Ягоду, и тот окончательно решил для себя: «Ничего не знает. Спал. Не притворялся. Спортсмен чертов. Японская рожа!»

– Но то, что он умер, так это и хрен с ним. Толку от него было немного, – задумчиво протянул Ягода, – хуже другое.

Чен подтянулся и приготовился услышать наконец то, ради чего его вызвали в кабинет к высокому начальству.

– По имеющейся у нас информации, – продолжал Ягода, – профессор Штейнберг был связан с японским генеральным штабом. Возможно, целью его командировки в Москву была встреча с агентом или налаживание мостов, или вербовка. Учитывая, что он пробыл здесь три дня и практически ни минуты не находился вне поля нашего зрения, возникает простой вопрос: с кем Штейнберг имел возможность беседовать наедине?

Ягода встал и подошел к замершему, стиснувшему губы и ставшему похожим на Будду Чену.

– Такая возможность у него была только один раз: сегодня утром. При встрече с вами, Марейкис. А если так, то вы либо врете, либо не договариваете. В любом случае вы и есть тот самый контакт японской разведки, на встречу с которым так стремился гражданин Штейнберг. Руки! – И Ягода нажал секретную кнопку.

Глава 9. Огнетушитель

Пока Арсений Чен сидел в наручниках в закрытом снаружи пустом кабинете, к дверям которого был приставлен часовой, у Ягоды шло совещание. Помимо главы секретно-политического отдела присутствовал его помощник, специалист по тонким операциям за рубежом и внутри Советского Союза Артур Христианович Артузов. Вызвали и курировавшего работу Иностранного отдела Меера Абрамовича Трилиссера и двоих руководителей службы наружного наблюдения. Цель совещания была одна: понять, что произошло на Покровке и какое отношение на самом деле это имело к агенту Марейкису. Материалов для служебного расследования, в ходе которого сама по себе личность Арсения Чена могла бы стать известной не тем, кому следует, было маловато. Руководителям ОГПУ стоило сначала определиться между собой относительно того, кому и что можно было говорить, у кого и что стоило спрашивать.

Поэтому перед начальством и стоял сейчас навытяжку совершенно потерянный человек маленького роста, тощий, со слезами, застывшими на невыразительных маленьких серых глазках. Худое лицо его дергалось и было густо-красного, помидорного цвета. Длинный нос его вообще жил какой-то своей жизнью – кончик двигался, пазухи кривились, и периодически вся эта шаткая, но хотя бы естественная, природная конструкция издавала странные громкие звуки, напоминающие шипение рассерженной змеи. Руки человек держал по швам, вытянув вдоль жилистого тела, подав при этом таз немного вперед, отчего вся его поза казалась невозможно неестественной. Со стороны могло показаться, что маленький человек специально стоит так, демонстрируя свое недовольство и презрение к оппонентам. За спиной у маленького человека застыл тоже невысокий, но, наоборот, бочкообразный по фигуре чекист в белой гимнастерке и с маузером в деревянной кобуре на боку.

Ягода листал желтоватые страницы личного дела, Артузов и Трилиссер курили и время от времени посматривали на пыхтящий нос маленького человека. Наконец замначальника ОГПУ и сам поднял на него глаза:

– Новоселов Владимир Иванович?

– Так точно, – просвистел нос.

– 1896 года рождения, из крестьян Екатеринбургской губернии… Мариец по национальности… Так… Участник Гражданской войны. Обозный… В органах ВЧК с 1920 года. Служил в ЧОНе. Должность – обозный. Слушайте, Минаев, кой черт его взяли в наружное наблюдение?!

Нос негодующе свистнул, но стоящий у него за спиной чекист с маузером спокойно ответил:

– Нареканий не было. Считали проверенным сотрудником, герой войны. Контуженый.

– Герой войны? Герой войны – товарищ Буденный! Товарищ Сталин – в первую очередь герой войны! А этот баран – обозный! Вы всех обозных к себе забираете, Минаев?!

Нос негодующе засвистел, его обладатель подался вперед, отчего грудь впервые вышла на одну линию с бедрами, а лицо у Новоселова, раскрасневшееся до предела, пошло белыми пятнами, глаза гневно расширились.

– Стоять! – рявкнул Ягода. – Он что у тебя, Минаев, дисциплины не понимает? В Варсонофьевском на счет «раз» обучат, и никакая контузия не помешает!

Новоселов замер на месте, но после этого начал раскачиваться на пятках взад-вперед как маятник. Ягода снова опустил глаза в личное дело:

– Кличка Огнетушитель, – тут он криво улыбнулся, а Артузов и Трилиссер опустили головы вниз, усмехаясь оба тому, как удивительно подходил оперативный псевдоним этому невысокому и, сейчас это было видно отчетливо, туповатому шпику.

– Какой идиот его в «наружку» поставил… – как будто ни к кому не обращаясь, тихо проговорил Ягода и продолжил громко, уже Новоселову:

– Огнетушитель, почему вы свистеть на улице начали? Вы что, одиночества боитесь?

– Никак нет, не боюсь! – Новоселов старался разговаривать дерзко и громко, но голос его «гулял» от верхних до нижних частот, и было видно, что он очень взволнован и напуган. – Никак нет. Выполнял все по инструкции, но объект Старик на углу Покровки и Потаповского неожиданно споткнулся, развернулся мне навстречу и пошел на меня. Я понял, что что-то не так, и решил вызвать помощь. Свистком.

– Что было не так? Он к вам на крыльях полетел? Палить из нагана начал? Рассказывайте, Огнетушитель, или как вас там… Новоселов!

– Так точно. Он, когда ко мне повернулся, весь синий был, а потом еще пена изо рта пошла. Глаза то закатывались, то… наоборот, откатывались. Ну, я и решил, что тут не так что-то. Потом уж, когда карета скорой помощи приехала, фельдшер сказал: грудная жаба, мол. Он и похож был – как будто жабой его раздавило. Синий весь лежал, язык вывалился, глаза на выкате и дух нехороший.

– А почему он споткнулся?

– Парень какой-то, молодой, в желтой футболке, с сумкой на спине, на трамвай бежал. Толкнул. Старик чуть не упал. Уронил очки, но подхватил.

– А парень?

– И парень тоже споткнулся. Но тоже не упал, побежал дальше, прыгнул на трамвай и уехал.

– Не умер, значит?

– Не могу знать!

– Хорош… Никто не упал. Один помер на месте в корчах, второй исчез, третий просто дебил.

Ягода постучал в задумчивости пяткой карандаша по столу. Медленно закрыл дело и отодвинул его на край стола.

– Минаев!

– Я!

– Этого идиота в наблюдение не пускать. Раз контуженый, черт с ним… Поговорите с кадрами, подберите ему что-нибудь в обозе… У меня на даче, в Коммунарке, есть подсобное хозяйство. Свиней выращивают. Пусть идет свинарем, ему там самое место. Больше пользы будет. Или в комендатуру. Идите. Оба.

Минаев, его заместитель и их пыхтящий подчиненный, повернувшись через левое плечо, вышли из кабинета. Артузов повернулся к Ягоде:

– Да, печальное зрелище. А что второй, Генрих Григорьевич?

– Второй вообще ничего не видел. Говорит, что Марейкис и Поздний попрощались у Чистых прудов и разошлись. Поздний пошел на Покровку, а Марейкис очень быстро побежал во двор и дальше в сторону Тургеневки. Домой. Когда его вызвали через час, он, судя по всему, спал. Бежал быстро, агент его не догнал. Потеряв, сразу же вернулся сюда, а этот… Огнетушитель уже был у Минаева, рассказывал о смерти Штейнберга.

– Физкультурный город Москва. Все бегут, – задумчиво процедил Трилиссер, – как в новой пьесе у гражданина Булгакова. «Бег» называется. Вы не видели еще, Генрих Григорьевич?

– Мне, товарищ Трилиссер, не до пьес, тем более не до белогвардейца Булгакова. И вам рекомендую заняться делом. Марейкис отрицает, что у них с Поздним был разговор на темы, исключающие советско-японские культурные связи. Но я ему ни на грош не верю. Вы же сами мне докладывали, что из Харбина, от Юдина, есть информация, что к Позднему зачастили японцы. Явно нащупывают подходы. Не исключено, они уже знают, что Поздний связан, то есть был связан, с нами. Поездку его оплатил ВОКС, но у меня есть ощущение, что приезжал он сюда ради встречи с Марейкисом. Зачем – вот вопрос. Этого корейца-японца вашего я на всякий случай арестовал. Припугнул, что Поздний был японским шпионом.

– Генрих Григорьевич, – откинулся на стуле Трилиссер, – по моей линии Марейкис чист. Более того, после событий во Владивостоке в 1922 году он практически сразу же уехал сюда, в Москву, и работал всегда по линии контрразведки. Не очень понятно, что может связывать его с Поздним. Тем более что, по нашим данным, во Владивостоке Поздний с Марейкисом соприкасались случайно, исключительно по научным вопросам. Да, тогда было общее большевистское подполье, и утечки информации, в том числе по кадрам, происходили довольно часто. Но вместе они никогда не работали, а Марейкис был особо законспирированным агентом. Поздний не должен был знать, что Марейкис связан с контрразведкой, и вообще, что Марейкис и Чен – одно и то же лицо. Подозревать может. Говорят, человек он неглупый… был. Да и опыт работы с разведкой огромный. Если, конечно, сам Марейкис ему что-то не рассказал. Но в это я не верю.

– Вы что, раввин? Верю, не верю…

– Сам он рассказать ничего не мог. Во-первых, это исключительно надежный товарищ. Его лично знал Феликс Эдмундович и доверял ему.

Ягода скептически скривился при этих словах Артузова, но тот, не обращая на это внимания, продолжал:

– Во-вторых, он феноменальный специалист по контрразведке против японцев. У него легенда, какой нет ни у кого из наших агентов нигде в мире и, я думаю, вряд ли когда-нибудь появится. Воспитывался в семье учителя императорской семьи. Можно сказать, «молочный брат» японских принцев по разуму. Знает лично многих представителей токийской элиты. Понимает о японцах все – как они думают, как поступают, способен прогнозировать их поступки. Более того, способен прогнозировать поведение императора, хотя, как сам Марейкис мне объяснял, в Японии от мнения императора мало что зависит.

Кроме того, он прошел специальное обучение в шпионской школе в Токио на уровне, к которому мы подходим только сейчас. У нас пока даже нет возможности начать такие тренировки, и делать это мы будем с его помощью, кстати. Обладает уникальными интеллектуальными и отличными физическими данными. Владеет несколькими языками. Если так можно выразиться, представитель новой разведывательной элиты. Но при этом Марейкис потомственный революционер. Его родители – корейские подпольщики. Причастны к целому ряду удачных террористических и диверсионных актов против японских оккупантов.

В-третьих, Марейкис глубоко и искренне ненавидит японцев. Говорит, что это врожденное. Кстати, считаю, что это вредит работе. С ним надо на эту тему разговаривать, чтобы не напортачил лишнего по горячности. В конце концов, он действительно много занимается литературной деятельностью. Это хорошее прикрытие для японцев в его работе. Они любят русскую литературу, и Чен для них – авторитетный переводчик, литератор. Правда, мне думается, что он чересчур много времени этому посвящает, – задумчиво протянул Артузов, – но… лишь бы на пользу главному делу!

Наконец, в-четвертых, с апреля Марейкис находился в Крыму, где по вашему распоряжению, Генрих Григорьевич, с товарищами из ЭПРОНа работал в японской группе Като по подъему «Черного принца». Мы вызвали его неделю назад специально для встречи с этой делегацией. Так что Поздний о присутствии Марейкиса в Москве вряд ли знал и встречу с ним заранее спланировать не мог.

– А если кто-то из группы Като, из Севастополя, предупредил его? – недоверчиво хмыкнул Ягода.

– Исключено. Все японцы находятся там под самым жестким контролем. Обложены так, что муха не пролетит. Все контакты, вся корреспонденция – под самым жестким нашим контролем. Марейкис работал там по особому плану, но за ним самим там круглосуточно наблюдала не одна пара глаз. Разумеется, втайне от него. Поводов для тревоги не было никаких.

– Вы уверены, что Поздний не агент японской разведки? – прищурился Ягода.

– Стопроцентную гарантию дать нельзя, – ответил за всех Трилиссер, – вы же понимаете, Генрих Григорьевич. Но, по сведениям харбинской резидентуры, Поздний скорее может оказаться, если, конечно, он вообще на это способен, двойником другой стороны – китайской. Он открыто симпатизирует китайцам, причем его хорошо знают… знали и люди генерала Фына, и люди Чан Кайши.

Ягода еще некоторое время подумал и выдал окончательное решение:

– Меер Абрамович, через наше генконсульство в Харбине дайте информацию о внезапной смерти профессора Штейнберга в Москве от сердечного приступа. Какую-нибудь глупость вроде: «Сердце старого ученого не выдержало радостной встречи с родиной и успехов строительства социализма…» Пусть НКИД поможет. А Юдин пусть внимательно посмотрит на реакцию, поработает с агентурой. Может, кто и засуетится…

– Артур Христианович, мне кажется, Чена надо проверить. Посадить на карантин. Вы говорите, в Балаклаве он был под жестким контролем? Вот пусть возвращается туда, золото со дна поднимать. Больше пользы будет. А ваши люди пусть особенно внимательно за ним понаблюдают. Детали определите сами.

Опытные оперативники Артузов и Трилиссер остались довольны исходом разговора. Они знали, что совещание окончится таким решением, но политес был соблюден. Ягода остался в полной уверенности, что к нужным выводам он пришел сам, а потому был чрезвычайно доволен собой.

– Марейкиса выпускайте, пусть работает. И готовится к возвращению в Крым. А этого… урода… Огнетушителя – в свинарник ОГПУ. В Коммунарку.

Когда Артузов подошел к двери, за которой находился запертый Чен, часовой вытянулся и пропустил его, вручив ключ от двери. Но ключ не понадобился. Дверь была открыта. Арсений сидел на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрел в окно на внутренний дворик, где проходили конвои, суетились водители и солдаты комендантского взвода. Наручников на его руках не было. Они лежали на столе, на схеме замка входной двери, наскоро вычерченной обломком карандаша. Опытный Артузов с тревогой почувствовал, что чего-то об этом человеке – том, которого только что уверенно и искренне защищал от ареста, – не знает и не понимает. А если так, остается ему только верить.

Чен слез с подоконника:

– Артур Христианович, Штейнберг – предатель. Я не успел вам доложить. А нам хотят подсунуть опасную фальшивку…

Глава 10. Меморандум

Поздно вечером 18 сентября 1937 года неподалеку от крупнейшего на северо-востоке Маньчжурии города Шеньян (по-маньчжурски – Мукден) раздались взрывы. На воздух взлетели просмолённые шпалы и несколько метров рельсов. Охрана путей не успела: по соседнему пути к поврежденному участку на всех парах летел пассажирский поезд. Катастрофа казалась неминуемой, но, к удивлению прибывших к месту взрыва полицейских и пожарных, ничего не произошло. Взрыв оказался настолько незначительной силы, что повреждения коснулись лишь одного полотна. Машинист проходившего по соседнему пути состава даже не понял, что случилось, и поезд благополучно доставил всех пассажиров к месту назначения. Все жертвы странного взрыва были еще впереди, а подготовка к нему началась на много месяцев раньше.

Еще в конце 1930 года десятки добровольных разведчиков Общества Черного дракона вдоль и поперек излазили, изучили каждый квадратный сантиметр местности южнее Мукдена. Именно здесь после окончания Русско-японской войны пролегла граница между Китаем и Японией. Но это формально. На деле к северу от неширокой нейтральной полосы власть принадлежала слабеющему в междоусобной войне с генералом Чан Кайши маршалу Чжан Сюэляну, а южнее притаилась, подобно огромной хищной змее, Южно-Маньчжурская железная дорога. Чем дорога может быть опасна? Может, очень даже может. Так же как российская Китайско-Восточная железная дорога – КВЖД – была когда-то проводником политики русского империализма в Маньчжурии и одним из главных поводов к войне с Японией, так и японская Южно-Маньчжурская должна была вывести японцев на бескрайние просторы Северного Китая, а там, дальше уже по захваченной КВЖД, отправить их в глубь русской Сибири вплоть до самого Байкала. Только японцы оказались хитрее и умнее русских. Если царю пришлось привлекать для войны на бесконечно далеком от Санкт-Петербурга Дальнем Востоке всю армию, все силы, то в соседнем с Японией Китае японцы сразу создали огромное войсковое объединение. Оно, получившее впоследствии наименование Квантунская армия, оказалось способно не просто воевать отдельно, но даже развязать войну обособленно от Токио, ставя Генеральный штаб, Военное министерство и даже императора перед уже свершившимися фактами. Не меньшая по численности, чем Квантунская армия, армия энтузиастов – членов тайных обществ окружала ее, подобно тому как стаи рыб-прилипал окружают хищную акулу. Добровольцы-разведчики, кто с биноклем в руках, а кто и с мечом, рассыпались по огромному Китаю, собирая сведения о вражеских армиях, отрядах, штабах. Они искали каждую крупинку информации о городах и поселках, а главное – о промышленных предприятиях, шахтах, угольных и золотоносных рудниках. Это только сказать легко, что войну можно вести обособленно от имперского центра, а кто будет за это платить? Квантунской армии все ее расходы должен был оплатить покоренный Китай. И не только оплатить расходы, но и дать такую прибыль, после получения которой Токио с радостью и умиротворением смежит веки и не захочет видеть ничего плохого в точном соответствии с древней буддийской мудростью: «Не вижу зла, не слышу зла, не говорю зла».

Добровольные разведчики передавали собранную информацию разведчикам военным, что было особенно легко и приятно потому, что многие из них учились в одних школах, одних университетах, на одних и тех же специальных курсах. Например, школы Черного дракона. Вот и под Мукденом, когда люди Сэнсэя собрали достоверную информацию о том, что участок железной дороги к северу от нейтральной полосы, хотя и считается китайской территорией, никем не охраняется, полковник Вакаса дружески улыбнулся человеку в драном китайском ватнике, но говорившему по-японски с характерными окончаниями выпускника престижнейшего университета Кэйо, и распорядился немедленно приготовить ванну и ужин разведчику. Сам Вакаса поспешил к своим коллегам и начальникам. Ключевые решения были приняты быстро: неохраняемый участок взяла под защиту японская армия, а для того, чтобы уставшие от забот о китайском населении офицеры-квантунцы могли расслабиться и отдохнуть, было принято решение строить бассейн. Строительство поручили Второму (разведывательному) отделу. Специалисты по боевому плаванию знали свое дело: бассейн оказался плохо пригоден для купания, но зато в нем с успехом и, главное, совершенно незаметно для посторонних разместились два артиллерийских орудия с расчетами.

Когда на путях раздался взрыв, Вакаса кивнул: «пора!» и, став ненадолго артиллерийским командиром, отдал приказ. Опешивший китайский гарнизон со своими горе-командирами, уверенными в том, что Квантунская армия свято соблюдает требования о недопустимости пребывания вблизи нейтральной полосы артиллерии, никак не мог понять, кто и откуда стреляет. А японская армия под прикрытием бассейной полубатареи решительно и слаженно перешла в атаку на китайские войска. То есть на тех, кто, по мнению японских газет, совершил диверсию в японской зоне ответственности, едва не пустив под откос пассажирский поезд, в тщетной надежде свалить все на японцев. Решительным ударом опрокинув заградительные кордоны, передовые части Квантунской армии вышли на оперативный простор и вскоре захватили Мукден. Дальше перед ними лежала вся Маньчжурия.

События, получившие в истории название «маньчжурского инцидента», первыми открыли путь к большой войне на Дальнем Востоке, в Азии, а затем и во всем мире. Советская разведка о подготовке инцидента не знала. Читая ее донесения, подготовленные постфактум, Сталин раздраженно курил, то и дело обращаясь к другой, толстой папке, на обложке которой было выведено крупными рукописными буквами «Меморандум», и помельче: «Совершенно секретно. Особая папка. Экз. № 1». Он раскрывал ее, находя всякий раз отдельную справку, составленную специально для него выжимку из огромного, своей толщиной походившего на «Анну Каренину», документа. Сталин вынимал пачку тонких листков папиросной бумаги, всегда внимательно, но недолго читал написанное, покрываясь красными пятнами бешенства, вскакивал, неслышно ходил по кабинету в мягких кавказских сапожках, яростно попыхивал трубкой и снова возвращался за стол. Прижимая сухую левую руку к карману френча, правой он вновь раскрывал папку и снова и снова вчитывался в слова Меморандума: «В интересах самозащиты и ради защиты других Япония не сможет устранить затруднения в Восточной Азии, если не будет проводить политику “крови и железа”. Для того чтобы завоевать Китай, мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. Для того чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай. Если мы сумеем завоевать Китай, все малоазиатские страны, Индия, а также страны Южных морей будут нас бояться и капитулируют перед нами. Мир тогда поймет, что Восточная Азия наша, и не осмелится оспаривать наши права. Таков план, завещанный нам императором Мэйдзи, и успех его имеет важное значение для существования нашей Японской империи.

К счастью, красная Россия с каждым днем теряет свое влияние и не в состоянии продвигаться дальше в Маньчжурию и Монголию. Но красная Россия, несмотря на ослабление своей мощи, не оставляет своих планов проникновения в Маньчжурию и Монголию. Каждый ее шаг в этом направлении не может не препятствовать нашим целям и интересам Южно-Маньчжурской железнодорожной компании. Поэтому мы должны всеми силами воспрепятствовать проникновению красной России. Под предлогом того, что красная Россия готовится к продвижению на юг, мы прежде всего должны усилить наше постепенное продвижение в районы Северной Маньчжурии, захватить таким путем богатейшие ресурсы этого района страны, не допустить на юге продвижения Китая на север, а на севере не допустить продвижения красной России на юг.

Но для того, чтобы соперничать с красной Россией в области экономики и политики, мы сначала обязательно должны превратить Китай в свой аванпост, а сами будем контролировать его с тыла и тем самым воспрепятствуем росту влияния красной России. Одновременно мы должны тайно блокироваться с красной Россией, воспрепятствовать таким путем росту влияния Китая и обеспечить тем самым завоеванные нами права в Маньчжурии и Монголии».

Сталин протянул руку к телефону, но тут же отдернул ее, задумавшись. Взял красный карандаш и отчеркнул в Меморандуме главное: «… В программу нашего национального развития входит, по-видимому, необходимость вновь скрестить мечи с Россией на полях Южной Маньчжурии для овладения богатствами Северной Маньчжурии. Пока этот подводный риф не будет взорван, мы не сможем пойти быстро вперед по пути проникновения в Маньчжурию и Монголию».

– Вызовете ко мне Ягоду. Пусть подготовится доложить о японцах, – едва сдерживая гнев, приказал Сталин и откинулся в кресле.

Глава 11. Китайский чай

Осень 1931 года, Москва, Китай-город

Марейкис быстро шагал от Знаменки к Ильинским воротам, пробираясь через непрерывную череду стройплощадок. Сначала пришлось миновать огороженный бесконечным забором бывший Охотный Ряд. От старого мясного базара уже почти ничего не осталось, снос был закончен, но и ограждения не спасали от все еще висевшей в воздухе пыли и криков рабочих. Сквозь приоткрытые ворота виднелись суетящиеся работяги в кирзовых сапогах, тяжелых ботинках, шароварах и грязных брезентовых куртках. Не меньше половины из них были женщины. У некоторых из них на ногах и вовсе было нечто вроде лаптей с онучами. И женщины, и мужчины по-муравьиному сновали в непонятных направлениях с тачками, груженными землей и строительным мусором, время от времени вытирая вспотевшие лбы под холщовыми косынками красного или синего цветов и громко, с задором, ругаясь похабными словами на чем свет стоит. Изредка из ворот выезжали громадные грузовики, вывозившие куда-то на окраины советской столицы те остатки Охотного Ряда, которые строительная комиссия признала негодными для использования при возведении на этом же месте новой гостиницы.

Едва миновав грандиозное строительство и выйдя на Лубянскую площадь, недавно переименованную в площадь Дзержинского, Марейкис снова увидел забор. Огромный старый фонтан, обеспечивавший когда-то водой всех московских извозчиков и жителей округи, уже не работал и скрылся из виду за зелеными досками. Моссовет на днях опубликовал постановление о закрытии крупнейшей в Москве поилки и об устройстве на этом месте парковой зоны отдыха. Вскоре должен был наступить черёд Китайгородской стены с ее башнями, куда переселилась часть лавочников и с Китай-города, и даже с Сухаревки. Там внезапно кто-то распространил слух, что и башню в ближайшие дни взорвут, и главный рынок Москвы снесут в одночасье. Хотя московские власти немедленно выступили с опровержением, часть старьевщиков перебралась сюда – под стены и на стены Китай-города, где Советская власть до сих пор воспринималась как нечто почти иллюзорное.

Даже наверху, на старых артиллерийских площадках вдоль стен, жили люди. Стояли палатки, между давно уже проросшими сквозь древнюю кирпичную кладку березами и топольками были натянуты брезентовые тенты, стояли печки, дощатые коробки, служившие одновременно и столами, и стульями. Все это живописно расцвечивалось старыми, грязными и дырявыми тряпками, выполнявшими функции ковров, полотенец и даже одежды местных жителей – в массе своей профессиональных нищих, с высоты старой крепостной стены наблюдавших за рынком, милицией и всей прилегающей к стене территорией. Сегодня неожиданным образом эти коммунальные проблемы усложнили задачу Арсения Тимофеевича Чена.

Путь Марейкиса лежал как раз сюда. В китайской прачечной на Знаменке, почти прямо напротив здания Наркомата по военным и морским делам, ему удалось узнать, что нужный ему человек живет здесь, у Ильинских ворот, и найти его можно в магазине под названием «Китайский чай Чжоу». На Знаменку Чен попал, в свою очередь, из Марьиной Рощи, из китайского общежития. Марейкису пришлось наведаться туда самому, чтобы навести справки. Для визита он не стал придумывать какой-то необыкновенный маскарад. Просто надел один из лучших костюмов, взяв шляпу и тросточку. Придя в общежитие, быстро нашел старшего и, разговаривая с ним по-китайски, старался не скрывать отчетливый японский акцент.

Господина Ода, как представился Чен китайцу – еще не старому пройдохе с внешностью и манерами Чингисхана на покое, очень интересовало исчезновение господина Чжоу. Так как господин Ода представляет в Москве одну японскую компанию, уполномоченную вести дела по самым разным торговым вопросам, объяснял Чен китайцу, его крайне беспокоит телеграмма из Владивостока, где ожидали прибытия господина Чжоу для переговоров о поставке в Москву чая и других товаров из Японии в обход, так сказать, препонов советской бюрократической системы Внешторга.

Китаец заволновался. Клялся, что ничего не знал ни о каких переговорах с японской компанией, равно как и о причинах отъезда Чжоу во Владивосток. Только обмолвился, что Чжоу – очень уважаемый человек, разговаривать о котором за глаза не только недостойно, но, может быть, даже и небезопасно. А что до Владивостока, так нет причин беспокоиться. В конце концов, господин Чжоу если что-то сказал, то обязательно сделает, а во Владивостоке он бывает раз в два-три месяца, так что нет, нет ровным счетом никаких причин для беспокойства. Но если уважаемый господин Ода все-таки взволнован и испытывает некоторую тревогу, то он может справиться о здоровье Чжоу в прачечной на Знаменке, напротив военного министерства русских.

Из общежития Чен вышел задумчивый. Чжоу, теперь это становилось совершенно ясно, был не просто поваром. Осторожная почтительность, с которой старшина общежития говорил о нем, регулярные визиты во Владивосток, сильное и откровенное удивление при известии, что Чжоу ведет какие-то дела с японцами, – все это не слишком подходило для разговора об обычном безработном кашеваре. И почему, интересно, о нем должны знать в прачечной?

Китайских прачечных в Москве все еще оставалось довольно много. Сохранились они с дореволюционных времен и ныне числились одним из основных видов деловой активности выходцев из Поднебесной. В последнее время, правда, дела у них шли не особенно хорошо: москвичи после ликвидации нэпа все меньше отдавали в стирку белья и сорочек – не было денег, и стирать-то стало особо не для кого. Большая часть населения русской столицы теперь пролетарии. Зачем им надо отдавать свои рубахи и кальсоны в прачечную китайцам за деньги, если русские бабы делают то же самое на коммунальной кухне совершенно бесплатно? Положение китайской диаспоры пока еще спасал начинающийся по всей стране голод. Москву он уже затронул, и настоящий чай из продажи давно пропал. Его выдавали микроскопическими дозами по карточкам, и это был, конечно, не чай, а чайная пыль. Истинный напиток богов москвичи – известные на всю страну чаехлёбы – могли купить только у них – «ходей», как называли в России выходцев из Поднебесной. Торговали китайцы и трубочками, в которые, если подуть, с другого конца надувался краснорожий чертик, смешно пищавший человечьим голосом при сдувании: «Уйди – Уйди!» Но все же прачечные еще жили, и, оказывается, одна из них существовала на Знаменке, под носом у высших советских военных.

«Интересно, – размышлял Арсений Тимофеевич о причинах такого местоположения. – С одной стороны, логично. Арбат и его окрестности – место в Москве дорогое, престижное. Люди тут живут часто непростые, с должностями, квартирами и даже прислугой. Такие как раз имеют возможность сдавать свою одежду в стирку китайским прачкам, но…» Чен хорошо знал о японской методике ведения слежки за военными объектами, безотказно срабатывавшей и в китайскую войну 1894–1895 годов, и в войну с Россией десятилетием позже. Японские разведчики любили, прикинувшись теми же китайскими прачками или, еще лучше, открыв фотоателье напротив ворот вражеской воинской части, вести наблюдение за ее жизнью, распорядком, переписывать по биркам имена господ офицеров или делать их групповые фото, на которых с оборотной стороны непременно указывались должности, звания и фамилии всех запечатленных на память, равно как и действительные наименования их подразделений и частей. «Неужели здесь то же самое? Надо будет передать информацию нашим, чтобы проверили аккуратно, – думал Чен, – но это потом. Сначала – Чжоу».

Прачечную найти оказалось непросто. Она ютилась в подвале особняка, еще недавно использовавшегося в качестве здания Военной академии. Первое, что увидел Марейкис, спускаясь во влажный, дышащий паром и насквозь пропахший стиркой подвал, был огромный, прислоненный к стене стенд, явно снятый из какого-то учебного класса той самой академии. В стенд по верхнему краю было вбито множество гвоздей, на которых висели землистого цвета папки фабрики «Картонажник» с вставленными в них заляпанными листами бумаги и примотанные резинками огрызки карандашей. Изредка к стенду подходили люди, одетые в широкие штаны, но голые по пояс, обутые в клеенчатые тапки без задников, – видимо, учетчики – и что-то быстро-быстро заполняли в листочках по-китайски. Чен попытался прочесть небрежную скоропись, но наполовину понял, наполовину догадался, что это всего-навсего учетные ведомости поступившего, постиранного и выданного белья. Подробнее разобраться в скорописи ему было сложно. Намалеванные грубыми рабочими руками иероглифы лишь отдаленно напоминали ему роскошные образцы скорописи, которые он изучал в колледже и которыми был увешан дом Сакамото-сэнсэя. Да и внимание Арсения привлекли не иероглифические записи, а то, что было под ними, под грязными бумажками. Стенд отображал построение советской кавалерийской дивизии в обороне. Специальными знаками обозначались части и подразделения – полки, эскадроны, взводы, их сектора обстрелов и места размещения штабов, устройство связи между ними. В углу, на особо выделенном квадрате, оказалась аккуратно вычерчена организационная структура той самой дивизии, что теперь схематично оборонялась в душной и горячей прачечной, перечислялось ее вооружение, приводился список приданных подразделений.

Чен с полминуты постоял у стенда, удивленно изучая его и невзначай приглядываясь к пробегавшими то и дело мимо прачкам – мужчинам, на вид которым можно было дать от 15 до 50 лет. Похоже, что кроме Марейкиса стенд не интересовал никого. Но вот очередной полуголый китаец подбежал не к бумагам, а к Чену и жестом поманил его за собой. В маленьком кабинетике, спрятавшемся в одном из бесчисленных коридоров, Арсения встретил «Чингисхан номер два», как он немедленно окрестил очень похожего на старшину из общежития человека. Возможно, они были братьями, и Арсению оставалось только в очередной раз удивиться. Теперь – тому, что к его приходу здесь были готовы. Заведующий прачечной, восседавший в китайских штанах и толстовке совслужащего за столиком, где приютились статуэтки сразу несколько каменных трехлапых жаб, неторопливо разливал чай. Предложил Чену (тот отхлебнул и узнал самый обычный уронча), и на не самом вежливом уровне китайского языка задал вопрос о том, на кой, собственно, ляд японскому бизнесмену понадобился Чжоу. Но и Арсений за время, пока он то на трамвае, то пешком добирался до удивительной прачечной, успел подготовиться к такому приему.

Он доверительно сообщил директору прачечной, что японская компания во Владивостоке слышала о продовольственном и чайном кризисе, постигшем Москву, и ищет неформальные пути развития бизнеса. В свой прошлый приезд во Владивосток господин Чжоу встречался с шефом Оды и пообещал навести кое-какие справки, а полученную информацию передать, за вознаграждение, конечно, в следующий приезд. Более того, японцы выдали Чжоу кредит – сумму пусть и небольшую, но все же деньги. Хотелось бы получить отчет. С кого?

«Чингисхан номер два» недоверчиво посверлил булавочными глазками Чена и вот тогда-то, после некоторого раздумья, и отправил его к Ильинским воротам, в «Китайский чай». Сказал, что Чжоу – уважаемый человек, и в «Китайском чае» работают очень уважаемые люди. Они сумеют разобраться между собой. Пусть Ода-сан обратится к ним. Глядишь, и помогут китайские уважаемые люди японскому уважаемому человеку.

Поэтому и пробирался сейчас Арсений Тимофеевич по Китай-городу, искренне удивляясь тому, как в сердце советской столицы мог уцелеть район таких трущоб, характерный больше для старых, царскорежимных времен. Протиснувшись среди нищих, торговцев рухлядью, цыган с медведями и гадалок и стараясь при этом не запачкать свой замечательный импортный костюм, Чен оказался перед одноэтажным бараком с надписью над дверью «Китайский чай» на русском и китайском языках. Когда Арсений уже собирался эту дверь открыть, рядом вырос китаец среднего роста, но, сразу видно, очень крепкий, физически развитый, в широких штанах и китайской куртке, с четками в левой руке. Он не двигался, ничего не говорил и только очень внимательно смотрел на Чена, как будто оценивая его решимость войти. Марейкис на мгновение остановился, вспоминая, что надо делать в таких случаях с точки зрения его старых японских учителей, но, не вспомнив ничего, кроме того, что решительность сама по себе является высшей добродетелью, толкнул дверь.

Ожидая попасть в какой-то отвратительный притон, а именно так Арсений рисовал себе конечную точку своего маршрута после китайского общежития и китайской прачечной, Чен растерялся. Он вошел в самый обычный советский магазин, где на прилавке лежали счеты и стояли новенькие весы с жестяными чашами и стоял набор черных гирь. На стенах висели плакаты, призывающие экономить хлеб и мыть руки перед едой. С января томилось загаженное мухами объявление о проведении 7 января антирождественского вечера, а в углу почему-то красовался портрет пролетарского писателя Максима Горького, сурово напоминающий всем посетителям магазина, что «если враг не сдается, его уничтожают!». Только оглянувшись и рассмотрев повнимательнее интерьер этой торговой точки, можно было заметить большое количество изящных стеклянных банок экзотических форм, наполненных наполовину, на одну или на две трети сушеными листами разных оттенков коричневого и зеленого цветов, многие из которых были скручены в причудливых форм шарики. Здесь, как и в прачечной, на прилавке, между счетами и весами, стояла почерневшая от времени подставка для разлива чая, по периметру которой сгрудились трехлапые керамические чайные жабы, а в воздухе витал странный, терпкий, но одновременно сладковатый, слегка отдающий уксусом запах.

За прилавком никого не было, но едва Чен успел оглядеться, как одновременно открылась входная дверь, и следом за ним зашел тот самый сосредоточенный китаец, что стоял на улице, проверяя серьезность намерений Арсения, и распахнулась дверь, ведущая внутрь торгового помещения. Оттуда показался еще один, тоже очень внимательный и сосредоточенный китаец лет тридцати пяти, коротко стриженный, немного лопоухий, с крепко сжатыми пухлыми губами и красивыми, но почему-то очень неприятными, колючими карими глазами. Он был значительно ниже ростом, чем Арсений, но широкие покатые плечи и короткие, крепкие кривоватые ноги выдавали в нем не просто сильного от природы, но и физически хорошо подготовленного человека.

Он вышел из-за прилавка и встал, развернувшись к Чену в три четверти, по-прежнему молча и пристально разглядывая гостя. Арсений обратил внимание на его стойку и на уши, оказавшиеся не просто лопушащимися, но и сломанными, раздавленными чьими-то сильными руками в тяжелых поединках. Типаж такого профессионального бойца был Арсению хорошо знаком. Он даже успел прикинуть свои шансы на победу в случае боевого столкновения с ним и оценил их как минимальные. Гирьку бы в руку, да незаметно до весов не дотянешься… Учитывая, что сзади стоял еще один «спортсмен», стоило признать, что надежды на победу в случае, если что-то пойдет не так, почти не оставалось. Значит, надо было переиграть их, не допуская конфликта, – обычная задача, к решению которых Чен уже привык. Однако, пока он раздумывал, китаец со сломанными ушами на хорошем русском языке уточнил:

– Прошу прощения. Ода-сан?

– Да. Я Ода, – слегка поклонился Чен, решив разговаривать и на русским языке с отчетливым японским акцентом.

– Меня зовут Ди. Я директор этого магазина. Мне передали, что вы придете не за чаем.

– Спасибо. Меня зовут Ода, – еще раз повторил Чен. – Я не за чаем. Я ищу Чжоу.

– Вы живете в Москве?

– Нет, я приехать в командировку.

– Где же вы остановились?

– Всегда останавриваться в «Метропорь». Очень хорошо.

– Странно, – китаец сделал шаг в сторону, – там нет постояльца с таким именем.

– Не останавриваться под свое имя, – слегка скривив губы в презрительной полуулыбке, процедил Чен, незаметно выдыхая и готовясь к броску.

– А под каким же?

– Вы есть ГПУ? – внезапно делаясь жестким и еще больше демонстрируя эту жесткость, вопросом на вопрос ответил Чен.

– Нет, конечно, нет, – обаятельно улыбнулся Ди. – И все же: откуда вы приехали в командировку и когда?

Чен выпрямился, стараясь показать свое презрение к китайцам, развернул плечи, но колени, наоборот, слегка, совсем незаметно, подсогнул и дышал теперь тоже мелко, незаметно:

– Я в Москва дерать бизнес. Мой босс имеет отношения с Чжоу. Он сказар, что Чжоу нет на встрече. Чжоу надо найти.

Ди внимательно посмотрел на Чена. Потом согласно кивнул, отступил в сторону и сделал приглашающий жест в сторону двери, из которой он появился. Арсений слегка кивнул, ожидая в этот момент получить удар сзади, но второй китаец развернулся и вышел вон. Проходя мимо Ди, пропустившего его вперед, Чен услышал, как тот вдруг на хорошем японском языке, как будто между делом, заговорил с ним:

– Мне не раз доводилось бывать в Кобэ. Вы не из Хёго, Ода-сан?

– Нет, я коренной токиец. Из Аояма. Мой дед родом из Сига, – немедленно среагировал Марейкис, и китаец раскрыл перед ним вторую дверь, спрятавшуюся за кухонной занавеской. Смешивавшийся в магазине с ароматом чая сладко-кислый запах царил на узкой темной лестнице, приведшей гостя в большое помещение в подвале. Одна из стен была сложена из старого красного кирпича – это был фрагмент китайгородской стены, уходящей глубоко под землю. От нее, как из своеобразного холла, в разные стороны вело множество дверей. Из-за одной был слышен приглушенный шум. Чен различил характерный стук и догадался: играют в маджонг. Из-за другой доносились какое-то бормотание и всхлипы. Запах тоже вытягивало оттуда, и первоначальное предположение Марейкиса о том, что это притон, все-таки подтвердилось. Здесь играли на деньги в маджонг, делали ставки в кости, курили опиум. Откуда-то донесся женский смех. Подпольная жизнь магазина «Китайский чай» явно была более насыщенной, чем жизнь верхняя, легальная, советская.

На звук шагов Чена и Ди немедленно распахнулась еще одна дверь, и оттуда вышел устрашающего вида амбал, по пояс голый, но покрытый по самую шею и до запястьев рук красивейшей разноцветной татуировкой, сложенной из многочисленных конфуцианских изречений, мастерски вписанных в картину битвы дракона и тигра. Увидев Ди, амбал успокоился и, не разворачиваясь, задом шагнул обратно в дверь, аккуратно прикрыв ее за собой.

Арсений не успел полюбоваться феерической наколкой. Он пытался как можно скорее сложить в голове свою картину происходящего, благо теперь это было уже нетрудно. Сложнее было понять, что теперь надо говорить и как отсюда выбраться. Тем временем Ди толкнул другую дверь, и они оказались в небольшом, но очень уютном кабинете, обставленном в классическом китайском стиле. Ди подошел к своем столу и водрузился на небольшое широкое, но низенькое кресло. Чен остался стоять. Ди заговорил по-китайски:

– Так зачем вам нужен Чжоу?

– У моей фирмы было к нему поручение, которое он обещал исполнить.

– Как называется ваша фирма?

– Токийская компания внешней торговли.

– Кхм. Чем Чжоу может помочь японским торговцам?

– У нас широкий спектр интересов. В том числе в Москве. Например, чай. И еще многое из того, чего так не хватает русским.

– Понимаю. Чжоу взял у вас деньги?

– 500 рублей золотом.

– Негодяй. Он должен был сначала доложить…

– Кому? – не удержался от вопроса Чен, хотя этого не надо было делать.

Ди внимательно посмотрел на Арсения:

– Вы должны понимать, что он не просто так путешествовал из Москвы во Владивосток.

– Это не наше дело.

– Это наше дело. И мы не допускаем, чтобы наши люди работали еще на кого-то. Тем более на японцев! – внезапно вспылил Ди.

– Мне очень жаль, – ответил спокойно Чен, – но сейчас все прояснилось. Однако Чжоу пропал, а нам очень хотелось бы найти его и очень не хотелось бы, чтобы ОГПУ нашло нас.

– ОГПУ вас, может быть, и не найдет, – хищно усмехнулся Ди, – а вот мы найдем вас в любом месте и в любое время.

Чен в ответ вежливо улыбнулся и осведомился так учтиво, насколько это было возможно, чтобы не выразить учтивостью презрение:

– Простите мою бестактность, но как давно господин Чжоу работает на господина Ди?

– Вопрос действительно бестактный, но я отвечу на него моему японскому другу, – улыбнулся Ди, – достаточно давно. Несколько лет.

Чен благодарно поклонился:

– В таком случае, я уверен, вы скоро найдете его. Но, если мы найдем Чжоу раньше, чем господин Ди, я дам вам знать! – И Арсений, повернувшись, направился к выходу. Он ждал, что Ди остановит его, но этого не произошло. Чен спокойно вышел из комнаты, аккуратно прикрыв дверь. В многодверном холле никого не было. Покосившись на дверь, за которой скрылся верзила с татуировкой, Чен шагнул на лестницу и поднялся в магазин. Он был пуст. Даже на улице не оказалось маленького сосредоточенного китайца. Зато, когда Марейкис только отошел от магазина, он заметил краем глаза, что за ним следом двинулся «ходя» – типичный нищий китаец с сумкой через плечо, набитой красными чертиками «Уйди-уйди!». На выходе к Старой площади Чен проверился, переходя улицу: Китаец держался за ним. У памятника героям Плевны стало еще интереснее. Китаец поотстал, зато от парковой аллеи вырулила фигура – типичный деклассированный элемент, московский хулиган в широченных штанах, футболке на три размера больше и залихватском кепарике. Хулиган тоже «вел» Чена.

«Интересно, – подумал тот, – что теперь делать? Вести будут настойчиво. За потерю странного японца им и голову могут открутить. В самом буквальном смысле. Значит, надо куда-то вывести и там освободиться. Старый трюк с беготней не пройдет. Народу много – середина дня. Особо не разбежишься. Да и хулиган явно в хорошей спортивной форме. Не оторваться. Выводить? Куда? Надо бы отвести их от дома, от Лубянки, как птица отводит от гнезда лису, но куда? Обратно, к Кремлю? А там? Глупо. В “Метрополь”? Ведь “Ода-сан” живет там. В гостинице все контролирует ОГПУ, ничего там китайцы не узнают, это блеф, понятно. Но опасно – меня там тоже не знают. В Замоскворечье? Пожалуй, это вариант».

Чен свернул на Солянку. Впереди замигал светофор, готовясь переключиться на красный. Ровным шагом Арсений подошел к переходу и, когда красный свет уже загорелся, быстрым рывком перемахнул на ту сторону. Машин и колясок на дороге не было, но социалистическая общественность недовольно загудела, а Чен в витрине магазина напротив увидел, как, замешкавшись было на переходе, следом за ним были вынуждены перебежать дорогу оба – и Китаец, и Хулиган. Слежка стала явной, обе стороны это поняли, и Марейкис прибавил шаг. Вот теперь решение пришло само собой. Можно было не просто избавиться от слежки, но и обмануть слишком уж вальяжного господина Ди. «Москва – не Шанхай и не Гонконг, – усмехнулся своим мыслям Чен, – у нас, русских, здесь свои законы». Перейдя Яузу, он быстро поднимался к старому особняку над рекой. Арсений Тимофеевич хорошо знал эти места: задворки «Больницы имени Медсантруд». Когда-то здесь не раз доводилось встречаться с агентом Ирис, работавшей раньше медсестрой. Двор, к которому направлялся Чен, был нежилым, закрытым, но запутанным. По вечерам там тоже собирались нищие и пропойцы, но сейчас, в середине дня, все они были на заработках – искали, воровали и выпрашивали «копеечку на горькую». Такое место – как раз то, что нужно для нехитрой комбинации, которую он задумал.

Простые решения всегда лучшие. На Китайца давить было бесполезно – это Арсений понимал отчетливо, зная по опыту, что в таких организациях, как «Китайский чай», наказание для предателей придумано давно, и страх перед ним никогда не заставит китайца открыть рот. Остается Хулиган. «Тут шансов больше, стало быть, так и поступим», – решил Чен, чувствуя привычное ощущение прилива адреналина в кровь.

Он завернул во двор, не сбавляя скорости. Преследователи должны были понять, что он это место хорошо знал и, возможно, шел сюда на встречу. Конечно, идти за ним глупо. Но вряд ли они знали, что двор непроходной. А если так, то, чтобы не потерять его, хотя бы один сунется следом. Чену повезло – сунулись оба. Первым во двор влетел Китаец со своими свистульками, и Арсений, уже развернувшись, стремительно шел к нему навстречу. Прежде чем Китаец успел остановиться, Чен подсел и, не сбавляя скорости, левой рукой ударил того в печень, а правой, описав неширокую, но стремительную дугу, врезал сверху по ключице. Раздался негромкий хруст – сломалась кость, но Китаец этого уже не чувствовал, уходя в нокаут еще от первого удара. Рассыпались красные чертики «Уйди-уйди!». Коротким хуком левой снизу Чен сломал еще и челюсть оседающему торговцу, только успел перескочить через него и вылетел навстречу Хулигану. Тот изменился в лице, оценив происходящее, но убежать не успел. Коротким ударом ноги в пах Чен свалил и его, а когда тот решил завыть от боли, железными пальцами левой руки быстро схватил его за кадык, а в правую забрал грязную пятерню Хулигана:

– Быстро говорить: на кого работаешь?! – Арсений уже решил для себя, что китайцы должны понять, что действительно столкнулись с заезжим японцем, скорее всего, якудзой, который, хотя и не живет, конечно, ни в каком «Метрополе», все же не местный, и вряд ли есть смысл долго искать его по Москве. Чен чуть отпустил кадык и увидел, как бандит зашевелил языком, явно собираясь плюнуть в Арсения.

– Мне понятно, – быстро прижал кадык Чен и второй рукой резко отломил мизинец Хулигана. В выкатившихся глазах застыл ужас. Брызнули слезы, но заорать тот не мог – горло было сдавлено надежно. Арсений очень серьезно посмотрел бандиту в глаза и повторил:

– Быстро говорить, кто посрар. Иначе – ромать рука. Потом смерть. Китайский человек сейчас очнуться. Успеешь сказать – моя отпустить. Его не узнать никогда. Не успеешь – моя убить обоих, – и для верности сильнее сдавил пальцы.

Хулиган закивал. Арсений чуть освободил его горло, и тот прохрипел:

– Ди меня нанял. Проследить.

– Давно работаешь Ди?

– Третий год.

– Ди – кто есть?

– Разбойник китайский. Шэн называется.

– Чжоу ты знать?

Бандит еле заметно кивнул – рука Чена почти не позволяла ему шевелить челюстью.

– Чжоу – кто есть?

– Курьер. Ди несколько раз в год дань собирает. Общак китайский. Чжоу его во Владик отвозит. Там китаёзы местные принимают и к себе переправляют. А Чжоу возвращается, следующего ждет. Немножко дурью торговал раньше. Ди ему запретил. Так Чжоу теперь контрабанду возит с Владика – духи, цацки разные, сигареты. Главное – марафет. Он по кокаину спец большой, но сам не торгует – нельзя.

Чен немного подумал, прикидывая, задавать пленному следующий вопрос или нет. Не стал. Улыбнулся ему в лицо:

– Мородец. Супасибо! – и коротким ударом в нос отправил в обморок.

Тщательно вытирая руки белейшим носовым платком, Марейкис вышел со двора, предварительно внимательно осмотревшись. Похоже, что других шпиков китайцы за ним не снарядили. Чен решил не рисковать и пошел вверх по Швивой горке, собираясь сесть на Таганской площади на трамвай и сосредоточенно размышляя по пути: «Эти двое меня потеряли. Кто бы из них первый ни очнулся, китаец будет уверен, что я просто вырубил обоих и ушел. Русский ничего не скажет – будет трястись от страха. Значит, Триада, а это, конечно, Триада, точнее группировка Шэн, будет меня искать. Не меня, нет, – поправился Чен. – Будет искать непонятного японца Ода. И не найдет. Отлично. Что дальше? Чжоу – курьер Триады, возивший во Владивосток воровской общак раз в два месяца, а оттуда доставлявший наркотики и контрабанду. Забавно – никогда бы не подумал, что в Москве есть Триада. Что это значит для меня? Это значит: Чжоу непричастен к делам Тредиаковской. Он действительно ехал во Владивосток, руководствуясь своим собственным планом. Между ним и этой сорокалетней красоткой связи нет. А с Макиным? Есть ли связь с Макиным? Есть, – убежденно сам себе ответил Марейкис. – Иначе откуда в квартире у него столько денег. Остается понять, что это за связь? Только контрабанда? Или Макин приторговывал секретами, как это делал когда-то покойный Иван Карлович? Или? От волнения Чен даже остановился.

Профессор Штейнберг, пытаясь заручиться четыре года назад поддержкой Марейкиса, намекал, что авторство Меморандума принадлежит «влиятельным китайским людям». Версий по поводу того, кто были эти люди, можно напридумывать множество. Так или иначе все сводилось к трем фигурам, трем китайским маршалам: Чан Кайши, Чжан Сюэляну и Фын Юйсану. Но все они самым тесным образом связаны с семьями Триады, в том числе с семьей Шэн. Получается, что Макин, в чьем доме часто бывал, а в Харбине, судя по его показаниям, жил этот самый повар Чжоу, мог быть косвенно связан и с Шэн, и, через них, с кем-то из китайских маршалов, воюющих против Советской России, и с людьми, состряпавшими и продавшими нашей разведке Меморандум? «Надо снова допрашивать Макина. Не мне, конечно, но хорошо бы знать о результатах. Впрочем, это вряд ли. Как говорил месье Латюфф, мавр сделал свое дело, мавр может удалиться», – грустно улыбнулся собственным мыслям Арсений Чен и сел в троллейбус «Б».

Спустя два дня «Известия» писали: «Поздно вечером 18 сентября 1931 года на железной дороге неподалеку от города Мукдена (Шэньяна) прогремел взрыв, в результате которого от рельсов оторвался кусок полотна. Через несколько минут по соседнему пути прошел пассажирский поезд. Однако командование японской Квантунской армии, дислоцированной в Маньчжурии, обвинило китайские войска в диверсии и желании подорвать состав. Японская Квантунская армия под командованием ярого врага Советского Союза, одного из организаторов японской интервенции на советском Дальнем Востоке генерала Шигеру Хондзио начала наступление на Мукден. Китай находится под угрозой скорой и неостановимой оккупации!»

Газета «Вечерняя Москва», в свою очередь, сообщала о городских проблемах: «Моссовет принял решение о скором и окончательном сносе стихийных рынков старьевщиков вдоль Китайгородской стены. После сноса Владимирских ворот в 1927 г. процесс реконструкции сталинской столицы недопустимо замедлился, и вот теперь настало время решительно покончить с этим наследием самодержавия, уродующим лицо Москвы. В соответствии с гениальным сталинским планом реконструкции центра советской столицы снос стен и ее башен начался уже сегодня. Деклассированные элементы, проживавшие без документов вдоль стены и даже на самой стене, задержаны. Они будут профильтрованы органами Рабоче-Крестьянской милиции и ОГПУ, после чего их судьба будет решена в установленном законом порядке».

Два с половиной месяца спустя, Москва, Гоголевский бульвар

Глава 12. Взорванный храм

Следователь Юдин, одетый в гражданское, прогуливался с франтоватым, как обычно, Ченом по Гоголевскому бульвару, медленно спускаясь от Арбатских ворот к храму Христа Спасителя.

– Василий Иванович, – горячо убеждал Чен следователя, – вы поймите, оттого, что дело Чжоу выделено в отдельное производство, мало что меняется! Да, подтверждено, что он не имел связи с японской разведкой, и в этом отношении он чист. Но ведь он бандитский курьер! Да не просто бандитский, а специальный связной организованной преступной группы, которую полностью контролировала банда из Китая. Настоящая армия бандитов, они там называются Триадами, тесно связанная и с Чжан Сюэляном, и с Чан Кайши. А это уже политика!

– Арсений Тимофеевич, – спокойно возражал Юдин, – я в Харбине работал вместе с Макиным, если помните. Видел и ваших китайских бандитов. Это несерьезно. Мелкие они какие-то. Да, их много, но они не организованы, а значит, неопасны! Что касается Чжоу и политики, то тут налицо два аспекта. Во-первых, контрабанда, скупка и перепродажа золота, драгоценных камней, ювелирных изделий, торговля наркотиками. Во-вторых, незаконные махинации на рынке чая. Следствие уже выявило причастность этой банды Шэн к целому ряду незаконных поставок чая и сопутствующих продуктов по всей стране. Но поймите, Арсений Тимофеевич, в обоих случаях это компетенция экономического отдела. Ничего политического тут нет и быть не может. И слава богу, что не может! Нам своих дел хватает. Чжоу передан им, им вести его дело, и я не знаю и знать не хочу, что там сейчас происходит! У меня своих дел куча! После того как начался «Маньчжурский инцидент», как японцы двинулись в Китай, партия требует особого внимания к японской разведке. Впрочем, что я говорю, вам самому должно быть известно лучше, чем мне. Все происходит ровно по тому плану, который был изложен в Меморандуме, в подлинность которого вы не верите даже после того, как это доказано руководством! – с досадой закончил Юдин.

– Известно. Известно, Василий Иванович, известно, – с такой же досадой протянул Чен. – Но мне до сих пор непонятно это совпадение.

– Какое совпадение?

– Ну как же! Вы поймите, Василий Иванович, Петр Макин в Харбине, не найдя никакой работы по профилю, а он высококлассный японовед, через своего знакомого узнает о вакансии в советском консульстве. Занимает незначительную должность, но становится важным агентом по кличке Профессор, так?

– Так, – кивнул Юдин, – я сам принимал его на службу. Мы тщательно его проверяли, но, за исключением отвратительного характера и склонности к половым излишествам, за ним ничего не было. В употреблении опиума, кстати, тоже никогда и никем не замечался! Нас это вполне устроило, особенно учитывая, какого уровня он специалист и как трудно в Харбине теперь найти специалистов, не балующихся морфием, опиумом и еще какой-нибудь дрянью. Вы поймите, Марейкис, – следователь повернулся к нему, – там, в Харбине, ваших японоведов хоть пруд пруди! Но у каждого свои фанаберии! Одни все еще надеются на восстановление монархии, другие – очевидные японские шпионы, третьи открыто заявляют, что им с нами – советскими людьми – просто противно работать вместе. Они, видите ли, не готовы в одном здании с нами иероглифы переводить! Четвертые пьют или травятся. Получается, что специалистов много, а работать не с кем.

– Думаю, это не совсем так, Василий Иванович, – мягко поправил его Чен, – специалистов, хороших специалистов, всегда мало. Безусловно, Макин – один из них. Но, судя по показаниям, данным на допросах и им, и китайцем, Чжоу начал работать поваром у Макина именно в Харбине.

– Ничего удивительного. Вы знаете, там русская и китайская кухня существуют на равных, а оттого и поварами работают и русские, и китайцы. Говорят, у последних это даже лучше получается.

– Работал ли Чжоу на банду Шэн уже тогда?

– Не знаю. Он утверждает, что нет. Но китайцу верить… Говорит, что оставался с Макиным вплоть до Москвы, а это значит, что он кашеварил у него еще и во Владивостоке. Мог спеться с бандитами там. А когда Профессор переехал сюда, он Чжоу попросту выгнал. Нанял неграмотную кухарку из Курской области (мы с ней говорили – тупая баба), а Чжоу – на все четыре стороны. Думаю, тогда он и спелся с этими наркоманами-контрабандистами.

– Но Чжоу ведь не ушел?

– Да, я думаю, здесь Макин юлит. У него были свои интересы в контрабанде, и он, конечно, знал, что его повар этим делом пробавляется. Заработки у Макина были неплохие – и мы ему платили как ценному агенту Иностранного отдела, и в Институте востоковедения он преподавал, и в Коммунистическом университете. Но жить он привык роскошно. Пятикомнатная квартира, женщины… Вот и спелся со своим китайцем.

– Женщины… Да, женщины – это сильный фактор. А что же Тредиаковская?

– Эта мадам утверждает, что знала и Охаси, и остальных японцев еще по Владивостоку, по японской оккупации. Наша учительница работала тогда в дансинге на Пушкинской. Слыхали про такой?

– Да, что-то припоминаю. Нехорошее было место.

– Место нехорошее, девушки хорошие. Тредиаковская в то время была молода, на десяток лет моложе, чем теперь, – хохотнул Юдин, – привлекательна, зарплата учительская, маленькая. Вот она тайком и подрабатывала. Японцы, а Охаси и остальные служили тогда в консульстве или были в штате Управления экспедиционного корпуса, на блондинок, говорят, падки?

Чен согласно тряхнул головой.

– Ну вот она женским путем и подрабатывала. Но Владивосток – город небольшой, все друг друга знают. Когда интервенция кончилась, Тредиаковская предпочла со своей подработкой завязать. Тем более что и дансинг закрыли. А через несколько лет на горизонте появился Макин, который тоже был когда-то завсегдатаем дансинга на Пушкинской и, скорее всего, клиентом Тредиаковской. Она постаралась его убедить, что «только время не дало ей возможности рассказать о своих чувствах», ну и прочая буржуазная дребедень. Цель-то у нее была понятная – он проговорился, что едет в Москву, вот она и схватилась за его фалды.

Здесь, в Москве, Людмила Францевна отправилась на поиски Охаси, о котором слышала, что он переведен в посольство, и быстро его нашла. История закрутилась по новой. Остальное вы уже знаете. Сама Тредиаковская утверждает, что все это ради денег и подарков. «Не могу, – говорит, – жить в нищете. Никак не привыкну».

– Вы ей верите?

– Понимаете, Марейкис, это не вопрос веры. Доверяй, но проверяй, не так ли? Мы, естественно, немедленно усилили контрразведывательные меры и здесь, в Москве, но прежде всего в Харбине. Пока все тихо и чисто. Конечно, времени прошло мало, но… Японцы, вероятно, хотели выйти на Макина со вполне определенными целями. Думаю, они подозревали его в работе на нас, но не успели. Макин чуть не обмочился от страха, когда я его начал расспрашивать о японцах. Он феноменальный, патологический трус. Думаю, что трусость и не позволила ему пойти на вербовку, – он знает, что контрразведывательный режим в Москве чрезвычайно жесткий. Мы все равно вычислили бы его очень скоро, и тогда – конец.

– А что их ждет теперь?

– Ну, что ждет… Суд решит. Полагаю, концлагерь, Соловки. Связь с японцами подтверждена и доказана. Но, с другой стороны, нет никаких доказательств, что имел место шпионаж. Агент Профессор не доложил о несанкционированных контактах командованию, чем поставил под угрозу безопасность ряда совершенно секретных операций и в целом безопасность государства. Тредиаковская вообще формально чиста. Но отпускать ее, конечно, нельзя – всего-то знать мы не можем… Так что, я думаю, лет на пять в Соловки обоих.

Чжоу, кстати говоря, они, скорее всего, встретят там же, хотя его могут и в распыл пустить – уж очень много денег он вез. Контрабанда таких размеров – редкость для наших дней. Да и наркотики… Коллеги из экономического отдела еще повозятся с ним. Это не Макин, орешек крепкий. Сутки меня убеждал, что по-русски не понимает. Впрочем, и с Макиным не так ясно, как мне самому иногда кажется. Возможно, будет сидеть у нас – переводчиков и так не хватает, чтобы он еще на Соловках от работы отлынивал, – широко улыбнулся Юдин, и оба чекиста присели, расчистив перчатками снег, на скамейку у выхода на площадь Пречистенских ворот, ныне Кропоткинскую.

Дальше пройти было нельзя. Перед высоченным деревянным забором поставили временные мачты и проложили рельсы для трамваев, которые разворачивались, не выезжая на площадь перед храмом Христа Спасителя, закрыт был и проезд в сторону Остоженки и Кропоткинской улицы. Собеседники скользнули равнодушными взглядами по забору и некоторое время помолчали.

– И все же, – первым прервал тишину Чен, – все же я считаю, что вы напрасно выделили Чжоу в отдельное производство. Надо было бы еще его повертеть то так, то эдак. Кстати, что с «Китайским чаем»?

– Ничего. Накрывать их отдельно после вашего сообщения было нельзя, чтобы не засветить «уважаемого Ода-сан», любителя «повертеть». Нам, Арсений Тимофеевич, вертеть некогда. Слишком много реальных проблем. Судите сами. Пока в Моссовете готовили постановление об очистке территории, примыкающей к Китай-городу, пока готовились публикации, китайцы откуда-то об этом узнали. Когда милиция прибыла на место в сопровождении наших людей, никакого «Китайского чая» и в помине не было. Вывеска снята, помещения, в том числе подвальные, пусты.

– А прачечная напротив Наркомвоенмора? А китайское общежитие?

– Не волнуйтесь, Арсений Тимофеевич. Взяли почти всех. Кроме двоих. В прачечной и в общежитии людей, подходящих под данные вами описания, не было. Китайцы, конечно, молчат. Говорят, что не понимают по-русски.

– Ожидаемо, – с грустным понимаем покачал головой Чен. – Главарям и связным, конечно, удалось уйти. Это ожидаемо, да. Но остается самый главный вопрос.

Юдин с интересом повернул голову к собеседнику:

– Какой же?

– Я действительно по-прежнему убежден, что опубликованный китайцами Меморандум, апеллируя к которому они призывали Советский Союз выступить вместе с ними против Японии, фальшивка. Почему фальшивка, я вам рассказывал: объем, содержание текста, заявленная китайцами история его «чудесного обретения» – все это гроша ломаного и яйца выеденного не стоит. Но ведь наша разведка купила этот «документ»!

– Давайте-ка, Марейкис, вы не будете лезть не в свое дело, – сухо и мрачно возразил Юдин. – Меморандум подделкой быть не может. Покупал его я – лично! Покупал после того, как наш особо секретный агент, не хуже вас, между прочим, вывел меня на его продавца. Продавцом, могу вам сказать, был японский полицейский чиновник!

– Но, Василий Иванович, посудите сами! – горячо перебил его Чен. – Откуда у японского полицейского чиновника в Харбине копия абсолютно секретного документа, подрывающего основы национальной безопасности Японии?! Он что, в ларьке его купил?

– Не в ларьке. Не в ларьке! Судя по деньгам, которые мы за него заплатили, документ подлинный! Наверняка он в эту цену и свои расходы заложил. Ну, не может бумага столько стоить, сколько мы за нее отвалили! Не может! Если она не подлинная! Кроме того, подлинность Меморандума подтверждена экспертом.

– Каким экспертом? Кем?

– Макиным. Кем же еще? Он и участвовал в покупке непосредственно. Вы же знаете, я ни на каких иностранных языках не говорю. Поэтому все переговоры вел он в моем присутствии. То есть вел я, а он переводил.

Чекисты снова замолчали. Наконец Юдин продолжил:

– Есть два важнейших аргумента в пользу подлинности Меморандума.

– Какие же?

– Во-первых, одновременно со мной точно такой же документ приобрела наша резидентура в Шанхае.

– Японцы их оптом продавали?

– Не иронизируйте, Марейкис, не иронизируйте. Чревато. Вы лучше меня должны знать, что в самой Японии контрразведывательный режим настолько жестокий, что никакие нелегальные операции там невозможны. Нелегальных резидентур там нет, а наши дипломаты обложены столь же плотно, сколь и их – японские – здесь, в Москве. Поэтому то, что симпатизирующие первому социалистическому государству в мире японские круги хотят нам помочь, но могут сделать это только за границей, вполне естественно и подозрений вызывать не может. А то, что денег столько берут, – страхуются дополнительно, опасаются за жизни своих семей. У них там диктатура императора. Военный режим. Чуть что – голова с плеч. Это у нас тут все суды, следствия, доказательства, свидетельства. А там не забалуешь. Так что вполне вероятно, что японская сеть подпольщиков за границей одновременно искала выходы на советскую разведку и в Харбине, и в Шанхае. Где же еще?

– А второй аргумент?

– Арсений Тимофеевич, читайте газеты! В сентябре, пока вы по китайским чайным в Москве бегали, начался Маньчжурский инцидент. Чан Кайши отказался помочь Чжан Сюэляну. Фын разгромлен. Не сегодня завтра вся Маньчжурия будет захвачена японцами. Затем придет очередь Монголии, а там и мы на подходе. Все, абсолютно все, как написано в Меморандуме!

– Японская политика в Китае достаточно откровенна. Необязательно ссылаться на какой-то липовый документ, чтобы прогнозировать действия Квантунской армии.

– Не упрямствуйте, Арсений Тимофеевич. Лучше посмотрите правде в глаза. События развиваются в четком соответствии с Меморандумом. Нас ждет война с Японией. Возможно, в очень скором будущем. Я не удивлюсь, если наше правительство на днях опубликует Меморандум: мир должен знать о преступных замыслах японской военщины! И заслуга Макина, между прочим, в том, что он подтвердил подлинность этого документа. А мы, в свою очередь, предупредили партию и правительство! Не скажу, что это подвиг, но… награды зря не вручают.

– Главное, что мы не ввязались в эту войну… – задумчиво протянул Марейкис.

– Глупости. Как мы могли в нее ввязаться? Это их сугубо азиатские дела, к которым Советский Союз не имеет отношения. До поры до времени не имеет. А там – посмотрим! – оптимистично улыбнулся Юдин.

– Граждане! Очистить территорию! – со стороны площади на бульвар вышел наряд милиции в шинелях и зимних шлемах. – Очищаем территорию! Быстренько! Для вашей же безопасности!

– Что такое? Что происходит? – недовольно пробурчал Юдин, вытаскивая из бекеши и суя милиционеру под нос служебное удостоверение. Тот испуганно отшатнулся, козырнул:

– Виноват, товарищ следователь! Храм Христа сейчас взрывать будем! Вы бы отошли для безопасности, а?!

Завыла сирена. Пока чекисты поднимались обратно к Арбатским воротам, позади три раза предупредительно гукнула пушка. Спустя несколько минут раздался мощный взрыв. В домах по обеим сторонам бульвара задрожали стекла. Где-то что-то разбилось, залаяли собаки. Запричитала где-то рядом, зашлась в плаче женщина. Сзади ухнуло еще раз, заглушая и лай, и плач, и дребезжание стекол. Собеседники обернулись. Бабахнуло снова – особенно сильно, и за бульваром поднялось огромное облако пыли и снега. Рушили храм Христа Спасителя.

Марейкис оглянулся: «Что ж, раз Меморандум куплен и будет опубликован, придется считать его оружием. И пока не все еще уверены точно, что оружие это холостое, придется им повоевать как настоящим. Боролся, правда, за другое. Предупредить хотел, верил, что смогу. Оказалось, что мне веры нет. Или, во всяком случае, меньше, чем другим, – тем, кто ни во что не верит. Значит, надо верить в себя и… продолжать бороться. Бороться. С кем, против кого? С чем бороться? Бедняга Штейнберг – он хотел предупредить меня о том, что действительно должно было произойти, а я убил его. Хотя почему бедняга? Не убери тогда я его, он с чистой совестью сдал бы меня или японцам, или китайцам, или даже Юдину, обвинив меня в шпионаже на Токио. Состряпал какие-нибудь документы. Вон как легко этот купился на фальшивый Меморандум. А что, если это была не фальшивка? Все же происходит ровно так, как там описано! Ну и что? – сам себе возразил Марейкис. – События были легкопредсказуемы. Они и сейчас предсказуемы. Это не значит, что надо торговать этими предсказаниями как на рынке, да еще пытаться втянуть в войну целую страну. Штейнберга, конечно, жалко, но… Но он сам ввязался в игру разведки, а игровик из него был никакой. Жить ему оставалось в любом случае недолго – старик заигрался секретами. Не убрал бы его я, в Харбине убили бы хунхузы маршала Чжана. Я лишь выполнил свой долг синоби: спас жизнь себе и пытался спасти страну. Карма. Наму амида буцу – Принимаю убежище у Будды Амиды». – И Чен, на мгновение остановившись, еще раз обернулся на то место, где несколько минут назад стоял огромный собор. Звонницы и купол уже обрушились, медленно оседали стены, а навстречу им с земли вздымались тучи снега и пыли. Снег хрустел под ногами двоих людей, уходящих от этих туч, взметнувшихся из-под разрушающегося храма. Вокруг все еще кричали и причитали арбатские женщины и бабки, но чекисты не слышали всего этого. Каждый из них думал о своем, и каждый слышал только себя.

Глава 13. Жизнь на колесах

Тем же вечером в Петровском парке

Скромный «форд» японского военного атташе медленно подъезжал к театру «Ромэн», где в тот вечер давали новый спектакль «Жизнь на колесах» Александра Германо. У входа стояли несколько машин, толпился возбужденный предвкушением необычного зрелища народ. Даже пара редких уже для советской столицы саней доставила в образованную только в этом году студию поклонников цыганского искусства. Автомобиль атташе аккуратно разрезал толпу и, даже не останавливаясь, проехал мимо. Такой же неприметный «фордик», следовавший на небольшом отдалении, вынужден был так же медленно и аккуратно пробираться сквозь группки зрителей. Сидевшие в нем помимо водителя двое молодых людей в черных пальто и мерлушковых ушанках нервно тянулись к лобовому стеклу, пытаясь разглядеть, не удумал ли пассажир впереди идущего автомобиля какую-нибудь пакость. Так и есть! Даже в темноте было заметно, что правая дверца машины на ходу открылась и тут же закрылась. Вот только было не разобрать – это пассажир ее открыл и сразу захлопнул изнутри или же он все-таки успел выскочить? Задняя дверь открывалась вперед, по часовой стрелке, и удачно скрывала от тех, кто ехал позади, выходящего пассажира.

– Тормозни! – резко хлопнул по плечу водителя пассажир второго авто, сидевший спереди. «Фордик» остановился, и его немедленно со всех сторон начали обтекать спешащие на спектакль зрители. Молодые люди в мерлушковых шапках выскочили из машины и тщетно в группках заходящих в театр людей пытались отыскать того, за кем приставлены были наблюдать – японского военного атташе.

– Ч-черт! – разозлился старший, тот, что давал команду водителю остановиться. – Вот черт! Гады косорылые! Новоселов, иди в театр, ищи его там. Найдешь, сядь у выхода, так, чтобы и его контролировать, и чтобы я тебя нашел. Да не тупи, как в прошлый раз, скотина! В свинарник верну – хвосты поросям крутить!

– Я не туплю, – брызнул слюной из-под шапки Новоселов, у которого от гнева раскраснелось лицо, а нос запыхтел на манер чайника. – А если его там нет?

– В вестибюле меня жди! – рявкнул старший, уже запрыгивая в автомобиль, и скомандовал водителю: – Гони!

«Форд», конечно, не «погнал», а медленно тронулся – куда гнать в такой толпе? – и старший еще успел бросить взгляд на Новоселова и увидеть, что тот продирается к окошку администратора и лезет правой рукой в карман – за удостоверением. «Баран!» – раздраженно подумал старший, но вслух спросил шофера:

– Где они?

– Мне почем знать? – огрызнулся тот. – Вы пока лазили-вылазили-залазили, его след простыл. Ищи теперь ветра в поле! Мог дальше по Ленинградке дунуть, мог за парком на Сокол уйти. Мог вообще в город вернуться!

– Поговори мне еще! – оборвал его старший. – Следы должны быть!

– Что, мы в лесу, что ли? По следам в городе машину выслеживать – виданное ли дело! – забубнил шофер, медленно выезжая на Ленинградское шоссе и вглядываясь через стекло в неосвещенную дорогу, по которой, к несчастью, то и дело пробегали грузовики, разбивая в грязь остатки выпавшего днем мокрого снега.

Два человека в Петровском парке, в двухстах метрах от цыганской студии, проводили взглядом светлые пятна фар от чекистского «форда» и молча пошли по дорожке вглубь, туда, где было совсем сумрачно от старых деревьев и куда не добивал свет от театра и фонарей вокруг него.

– Темно, как в лесу, – первым заговорил японский атташе, – у вас тут волков нет?

– Уже нет, – с улыбкой ответил ему Чен, – на днях последнего отдали в зоосад.

– Вы шутите?

– Ни в коем случае. Вы не читаете московских газет? На днях на углу Разгуляя и Доброслободского переулка волк покусал прохожего, а потом и милиционера. Пришлось вызывать специалистов. Волка поймали зоологи и передали в зоопарк.

– Я не читаю московских газет, – совсем как шофер следившей за ним машины огрызнулся атташе. – Мне приходится читать слишком много прессы, как у вас говорят, союзного значения, чтобы получить хоть какое-то представление о том, что происходит в этом государстве. А вы мне предлагаете еще читать о столице страны, в которой белым днем ходят волки и нападают на полицию. Ужас!

– Волки – это странно, – снова мягко улыбнулся Чен. – Честно говоря, не знаю, откуда он взялся. И в газетах об этом как-то смутно пишут. Но вот то, что хулиганов и бандитов вечерами полно, это правда. Шанс встретить их, в том числе здесь, гораздо выше.

– Вы боитесь? – серьезно спросил его атташе.

– Нет, – продолжая улыбаться, ответил Чен, – не боюсь. Но это вполне реальная опасность. Обидно погибнуть за какие-нибудь наручные часы от ножа уличного разбойника, когда чувствуешь в себе силы и когда понимаешь, что живешь явно не для такой смерти.

– Да вы настоящий философ, Сакамото-сан! – впервые улыбнулся атташе. – Полковник Вакаса говорил мне, что даже в специальной школе Черного дракона вы многие проблемы решали с помощью ума и размышлений, а не силой мышц или силой воли!

– Хотите сказать, что это путь, недостойный самурая? – понимающе обернулся к нему Чен. – Я знаю. Я читал «Свитки, сокрытые в листве», но думаю, что у нас в Японии немногие люди способны правильно понять их.

– Вот как? Это интересно!

– Мой покойный учитель говорил, что старое дает нам уверенность, а новое ведет к победе. Старое в данном случае это считать, что раздумья – позор для самурая, что самурай должен действовать не мысля, просто потому, что единственное верное решение то, что он принимает первым, на основе интуиции. Я когда-то поступал только так, но со временем мои взгляды изменились. Теперь я думаю, что это порочный путь. Или, во всяком случае, это путь смерти.

– Как и всё бусидо! – воскликнул военный атташе с деланым трепетом. – Это наш путь!

– Да, но пути воина света и воина тени – не одно и то же. Правильно – действовать, руководствуясь первым импульсом интуиции. Но для того, чтобы интуиция не обманула, ее надо обучать, развивать, совершенствовать. Интуиция подвластна тренировке! Но это возможно только, если вы все время учитесь, все время думаете, размышляете. Тогда каждое принимаемое вами решение будет не только мгновенным, но и верным. Вот тогда вы достигнете уровня, когда старое будет давать вам уверенность, а новое поведет к победе!

– Браво! Я вижу достойного ученика великого наставника Сакамото! – атташе в восхищении изобразил даже, что он аплодирует маленькими ручками в кожаных перчатках: настоящие овации в ночном парке были, конечно, неуместны. – Вакаса рассказывал мне, что вы и Ода-сан были лучшими не только в борьбе (он, кстати, рассказывал мне о ваших фантастических способностях в спринте), но и в математике, и в химии.

– В какой химии? – удивленно глянул на него Чен. – Вы ведь тоже учились там. Нам не преподавали химию.

– Я имею в виду занятия по составлению лекарственных смесей. Лекарства от смерти и лекарства от жизни.

– Ах, это! – усмехнулся Чен. – Увы, нам не слишком многое рассказывали и объясняли. А уж в условиях советской Москвы единственное, о чем я иногда вспоминаю, так это дзагарасияку – порошок из отвара ядовитых косточек…

– Да-да, – перебил его атташе, – его очень важно правильно высушить и правильно применить! Симптомы – как при обыкновенной стенокардии, и способ применения очень простой – распылить перед врагом. Главное – самому не перепутать вдох с выдохом! – И оба собеседника несколько напряженно рассмеялись, думая каждый о своем.

– Но я пригласил вас на эту встречу, Сакамото-сан, – делаясь серьезным, продолжил атташе, – к сожалению, не для того, чтоб вспомнить общую для нас с вами школу Черного дракона. Надеюсь, мы когда-нибудь сможем это сделать, не прячась от тайной полиции русских. Надо признать, она работает не менее эффективно, чем наша токко. Я хотел с вами встретиться по другому поводу. Вы знаете, китайские провокации вдоль Южно-Маньчжурской железной дороги заставляют наше правительство и Квантунскую армию принимать ответные, защитные меры. Великая Япония – единственная сила во всем Тихоокеанском регионе, способная гарантировать мир и процветание всем без исключения народам Азии, а Южно-Маньчжурская железная дорога – ее жизненно важная артерия.

Чен согласно кивнул, и атташе продолжил:

– В то же время не все зарубежные правительства считают наши действия достаточно обоснованными. В мире нет пока единства в понимании того, каким именно образом усилия Японии по достижении гармонии в Китае и Корее способны обеспечить мир в Восточной Азии. Ни китайцы, ни корейцы не могут сами обеспечить тот уровень процветания и демократии, о котором непрерывно кричат в средствах массовой информации. Только под сенью самурайского меча Маньчжурия может стать истинно свободным центром великой восточноазиатской сферы совместного процветания. Наши военные, конечно, справятся с китайскими мятежниками – Квантунская армия достаточно сильна для этого. Но требуются и некоторые усилия по разъяснению миру важности этого момента в политическом смысле. В том числе нас очень интересует реакция Москвы.

– Разве можно сомневаться в том, что она будет резко отрицательной? – с недоумением воззрился Чен на своего высокопарного собеседника. А тот, выполнив свой долг по доведению официальной точки зрения, резко сменил тон.

– Вы знаете, Сакамото-сан, как китайцы нас ненавидят. В 1927 году нашлись какие-то умники, мы подозреваем, что это были люди Чжан Сюэляна, которые состряпали подложный документ, названный ими Меморандумом. Они уже пытались год назад распространить его, но безуспешно – никто не поверил в его подлинность.

– В чем смысл этого документа и какую опасность он представляет для Японии? – осведомился Чен.

– Китайцы пытаются убедить мир в том, что японское правительство разработало целенаправленную стратегию завоевания Китая и Сибири. Цель – расширение собственных колониальных территорий. Это ложь. Не японское правительство, а Квантунская армия реагирует на обстановку, создаваемую самими китайцами. К сожалению, эта обстановка сейчас полностью соответствует описанной в Меморандуме. Китайцы или те, кто состряпал эту проклятую бумагу, а это, кстати, могли бы быть и русские, если бы у них были специалисты должного уровня в языке, оказались точны и на удивление прагматичны. Из-за этого совпадения Меморандум выглядит подлинным документом и бросает тень на Японию, на императора, который якобы одобрил его. Но цели – цели разные! По Меморандуму – оккупация. В реальности – сопроцветание!

– Что вы хотите от меня? – удивился Чен.

– Я не исключаю, что китайцы уже продали Советам копию этой фальшивки. Если да, то Сталин ждет только удобного момента, чтобы опубликовать его. Сейчас для русских – самое время. Для Японии это было бы очень неприятно, хотя, конечно, даже публикация Меморандума во всех газетах мира не остановит Квантунскую армию и не сломит дух японского солдата.

– Я знаю, что у вас, Сакамото-сан, есть масса знакомых в элите советского общества – писатели, артисты, академики. Мы с вами пока не работали с этой категорией, сосредоточившись на военных. Кстати, последняя информация, полученная от агента Момо, которого вы подвели к нам, поистине бесценна! От имени нашей общей родины благодарю вас!

Так вот, некоторые из представителей советского бомонда близки и к руководству ОГПУ, к Кремлю. Взять ту же жену Ягоды – она ведь с удовольствием покровительствует советским писателям. Вы же с ней знакомы, не так ли? Мне бы очень хотелось довести – с вашей помощью – Сакамото-сан, информацию о том, что публикация Меморандума в печати, особенно сейчас, нанесет серьезный ущерб советско-японским отношениям. Ну при условии, конечно, что Меморандум уже есть в распоряжении Сталина.

– Это очень серьезная задача, господин атташе, – задумчиво проговорил Чен. – Для выхода на жену Ягоды потребуется время, и нет никаких гарантий, что это вообще получится. Сколько у меня есть времени?

– Нисколько, – жестко ответил атташе, – времени нет совсем. В ближайшие дни Квантунская армия начнет продвижение в глубь Маньчжурии. Возможно, будет взят Харбин. Нам не хотелось бы излишней паники в Кремле по этому поводу и нервного поведения генерала Блюхера с его сорокатысячной армией на Дальнем Востоке.

– Я понял вас, – коротко кивнул Чен, – я сделаю все, что в моих силах.

– Надеюсь на вас, – поклонился ему атташе, и агент Марейкис ответил точно таким же поклоном.

Чен остался стоять на месте, глядя, как удаляется фигура военного атташе. Японец быстро шел в сторону Петровского замка и вскоре пропал из виду. Уже подходя к стене, он увидел, как из-за поворота медленно выехал автомобиль с потушенными фарами. Атташе остановился, а когда машина поравнялась с ним, ловко вскочил в приоткрытую дверь. Русский шофер, сидевший за рулем, с гордостью посмотрел на шефа, и широкая улыбка осветила румяное курносое лицо.

– Они тебя потеряри? – скорее для формы осведомился атташе по-русски.

– Обижаете, шеф! – еще шире улыбнулся водитель. – Я люблю с чекистами погоняться. Еще ни разу никто Алексея Рыбкина догнать не мог!

– Мородец, – похвалил его атташе, – вот, возьми немного деньги твоя семья, да? – и протянул шоферу конверт.

Тот, не оглядываясь, взял конверт правой рукой. Так же не глядя, легко вытряхнул из него деньги, сунув их за пазуху:

– Конвертик заберите, шеф. Не дай бог, увидит кто. Не наш конвертик, иностранный.

Атташе забрал конверт, подумав, что парень прав и на это надо обратить внимание.

Тем временем машина, вырулив на Ленинградку, неслась по мокрому и грязному шоссе в центр города, к посольству. Навстречу уже почти не попадались автомобили, и водитель посольского «форда» сразу заметил едущий на малой скорости «форд» чекистов. Он сбросил скорость и очень медленно обогнал машину наружного наблюдения, дав заметить себя и пристроиться в хвост. Если бы не жидкая московская грязь, залепившая все стекла авто, можно было бы видеть, как в машине сопровождения матерился и грозил кулаком посольскому «форду» начальник шпика Новоселова, все еще сидевшего в театре «Ромэн» и слушавшего цыганские песни в спектакле «Жизнь на колесах».

В это время Арсений Чен старался успокоиться и не поторапливать про себя бренчавший на стрелках трамвай, не спеша пробиравшийся в центр города. Добравшись наконец до площади Дзержинского, он бросил взгляд на окна – главный дом светился как елка, и Арсений так же внутренне, как только что поторапливал трамвай, поблагодарил Хозяина за то, что с его легкой руки все важные учреждения неформально, но прочно перешли на ночной режим работы. Он забежал в вестибюль и бросился к таксофону служебной связи. Это было нововведение, вызванное большим количеством приезжающих в ОГПУ оперативников из других городов и областей Советского Союза. Чтобы они могли быстро находить вызвавшее их должностное лицо и не толпились перед зданием, вызывая ненужное любопытство и беспокойство, к служебному коммутатору ОГПУ подключили этот таксофон. Сейчас он был позарез нужен Чену, потому что установленным порядком выйти на связь через парольное окно он мог только завтра, а времени терять было нельзя.

Марейкис набрал номер начальника контрразведывательного отдела Чибисова, которому непосредственно подчинялся по службе и который, один из немногих, знал о том, кем является его агент на самом деле или, во всяком случае, знал об этом больше остальных. Через полчаса Чен и Чибисов сидели в кабинете у Артузова – заместителя начальника секретно-оперативного отдела ОГПУ. Начальником был сам Ягода, но с Артузовым они испытывали друг к другу взаимную, с каждым днем усиливающуюся и почти нескрываемую неприязнь. За годы совместной работы это привело к тому, что оперативники и все сотрудники аппарата ОГПУ вслед за своими начальниками тоже разбились на два конфликтующих лагеря. Чен немедленно примкнул к сторонникам Артузова, которого знал и уважал за оперативное мастерство и принципиальность, не находя этих качеств в Ягоде.

Марейкис подробно пересказал содержание своего разговора с военным атташе, и на некоторое время начальники задумались. Первым заговорил Чибисов:

– Арсений Тимофеевич, четыре года назад, когда Иностранный отдел, ИНО, купил этот проклятый Меморандум, вы объясняли нам, что его ни в коем случае нельзя публиковать и вообще нельзя показывать виду, что он у нас, потому что это немедленно вызовет конфликт СССР и Японии. Так?

– Так, – подтвердил Чен, понимая, куда клонит начальник.

– Строго говоря, вы предлагали вообще не покупать тогда этот документ, приводя аргументы в пользу того, что он фальшивка, – вставил свое слово Артузов.

– Я и сейчас убежден, что это фальшивка, Артур Христианович – ответил Марейкис.

– Но, насколько я понимаю, сейчас вы склоняетесь к тому, что опубликовать Меморандум все-таки надо? – уточнил Артузов.

– Решать не мне… – начал Чен.

– Естественно.

– Но ситуация резко изменилась, Артур Христианович. Тогда, в двадцать седьмом, нам за бешеные деньги совали в руки липовый Меморандум, чтобы поссорить нас с японцами, вовлечь в конфликт на стороне одной из китайских группировок, да еще и денег на этом заработать. Обычная восточная хитрость, доведенная до провокации глобального масштаба. К тому же существовала реальная опасность внедрения китайской агентуры в наш аппарат при покупке или раскрытия некоторых наших секретов в оперативной работе в ходе неизбежных в таком случае контактов между продавцом и покупателем. И, если бы у нас этого Меморандума сегодня не было, мы продолжали бы бороться с японцами привычными средствами. Но раз уж мы все равно купили эту фальшивку, а японцы, как выяснилось, ее панически боятся, предлагаю использовать ее на всю мощь. Решать не мне, конечно, но, думаю, настало время его опубликовать, чтобы привлечь внимание мирового сообщества к японской интервенции в Маньчжурии. Я уверен, начинается война, и за Маньчжурией придет очередь КВЖД, Монголии и Советского Союза. Квантунцев надо остановить!

– Но атташе вам правильно сказал, – заметил Чибисов, – что публикация Меморандума в таких условиях резко обострит отношения между СССР и Японией. И мы окажемся виновниками этого обострения. То, о чем нас предупреждали четыре года назад, свершится.

– Четыре года – большой срок. Для Советской республики, для Красной армии – просто огромный. Я думаю, что Арсений Тимофеевич прав с политической точки зрения, – протянул Артузов, – и Иван Федорович тоже прав, и тоже с политической точки зрения, – он невесело улыбнулся. – Во-первых, я обязан проинформировать о встрече Ягоду. А он, в свою очередь, полагаю, доведет эту информацию до Политбюро, до Сталина…

– И Политбюро в ответ задаст нам этот же самый вопрос: что делать? – поддержал Чибисов.

– Да. Что делать? Что же делать… – Артузов потер рукою бровь и решился: – Мы должны будем ответить. Я должен. И я отвечу. Меморандум, конечно, надо публиковать. И публиковать немедленно. Сегодня. В крайнем случае завтра. Товарищ Сталин решит, как, когда и где. Информация, полученная товарищем Марейкисом от атташе, действительно однозначна: в Китае начинается война. Она может стать большой войной, которая нам не нужна и сейчас недопустима. Но японцам, конечно, это не понравится и поставит под удар самого Марейкиса. Ему же поручено японцами добиться прямо противоположного результата. Это провал, которого мы не можем допустить. С другой стороны, о Меморандуме уже знают слишком многие, в том числе и с японской стороны. Надо сделать так, чтобы их контрразведка искала утечку у себя, а не у нас. А для этого необходимо переключить ее внимание на что-то другое. Нужен шокирующий прием. Мы с вами, товарищи, подбросим японскому посольству такую сенсацию, что они не смогут на нее не среагировать и вынуждены будут пропустить публикацию Меморандума мимо ушей. На политическую всеохватность Меморандума контрразведка, разумеется, претендовать не может – не нашего ума дело. Но вот обеспечить соответствующего уровня оперативную глубину отвлекающего удара нам с вами вполне по силам.

Артузов встал, достал сигареты, нервно закурил.

– Арсений Тимофеевич, мне нужны вы – как специалист по Японии и консультант в такого рода непростых делах. Иван Федорович, пригласите, пожалуйста, начальника американского отделения – будем вместе разрабатывать план операции, чтобы немедленно представить Ягоде.

Глава 14. Покушение

Там же спустя четыре часа

Марейкис вышел из здания ОГПУ глубокой ночью – улица Дзержинского была пустынна. Через Милютинский переулок он спешил домой, на Тургеневку. Спешил неосознанно, по инерции – сил уже не оставалось, но организм помнил, что надо поторапливаться, и поторапливал себя сам. Обычно, если приходилось покидать Главный дом днем, Чен настаивал, чтобы его вывозили на автомобиле – нельзя было допустить, чтобы его заметил кто-то из знакомых. Хотя японцев в столице было немного. Он чувствовал, что ходит по лезвию меча. Но в обычной жизни правила конспирации соблюдались столичными чекистами нечетко, что всегда удивляло Марейкиса: казалось, что даже опытные контрразведчики во многом еще полагаются на везение и вечный русский «авось». Он все время добивался использования для встреч с начальством конспиративных квартир, но в реальности либо квартир не хватало, либо не получалось быстро организовывать там встречи. Приходилось рисковать и приходить прямо на улицу Дзержинского. В этот раз, по темному времени, бояться было нечего, и Арсений шел по ночному городу, наслаждаясь свежим морозным воздухом и прокручивая в уме детали только что обсуждавшейся операции.

Артузов был безусловным мастером масштабных контрразведывательных игр. «Настоящий синоби, – усмехнулся сам своим мыслям Чен, – жаль, он этого слова не знает. Причем не просто синоби, а дзёнин – руководитель, стратег, командир». Искусство ниндзя на рядовом, линейном уровне – тайное проникновение в чужие дома, воровство секретов, искусство слежки и ухода от нее – познать несложно. Куда труднее стать стратегом. Рютаро Сакамото, Арсений Чен, агент Марейкис – этот человек, у которого в разных анкетах и документах, оформленных на трех языках, от Ленинграда до Токио значился еще добрый десяток других имен – сам был настоящим ниндзя, синоби – тайным лазутчиком, умевшим делать то, что другим было недоступно. Чен специально учился этому ремеслу в школе «Черного дракона», но, самое главное, он был не просто умелым, но и умным разведчиком. Он все время думал и учился, учился и думал, совершенствуя себя, свое тело, свой разум, дух. Но с ходу придумывать такие решения, замысливать такие операции, которые мог конструировать Артузов, даже Марейкису было не под силу.

Когда на срочное совещание прибыл специалист, курировавший американское направление советской контрразведки, Чена попросили дать характеристику на посла Японии в Москве. Арсений рассказал: Коки Хирота родился в 1878 году в семье бедного камнереза в самом самурайском краю Японии – городе Фукуока. С детства самостоятельно зарабатывал себе на рис и на учебу – очень хотел выбиться в люди. Выучился на «медные деньги». Изучал труды конфуцианских классиков и после окончания школы сменил детское имя Дзётаро на Коки, что значит «Упорный в достижении цели». Познакомился и стал учеником основателя Общества Черного дракона. Поэтому одновременно с поступлением в лучший университет Японии – Токийский императорский – вступил в этот тайный клан крайне правых националистов, занимавшийся разведкой и диверсиями в Китае. Еще будучи студентом, выполнял тайные миссии в Корее и Маньчжурии. Самостоятельно выучил русский и английский языки. Во время Русско-японской войны шпионил в лагере русских военнопленных в Мацуяме, а затем стал переводчиком американского военно-морского атташе в Токио, где тоже собирал секретную информацию. Настоящий мастер разведки, не гнушавшийся личным участием в «полевых операциях». Плюс ко всему превосходно развит физически, отличный мастер дзюдо. Ученик самого основателя этого вида борьбы Дзигоро Кано.

После окончания университета поступил на службу в Министерство иностранных дел. Работал в Корее, Китае, Англии. С 1930 года – посол Японии в Москве.

– Фанатичный самурай, – резюмировал доклад Чена Артузов. – Но другого можно было бы и не ожидать. Думаю, не случайно японское правительство отправило к нам такого националиста со шпионским прошлым, да еще, как вы говорите, мастера японской борьбы. Надеются, что положит нас на обе лопатки, когда активизируются военные действия в Китае. Но кто так самоуверен, всегда рискует ошибиться и проиграть. Зазнаек и дураков надо обманывать. Сам бог велел.

Арсений с недоумением посмотрел на Артузова, только что перефразировавшего любимое изречение наставника из школы Черного дракона. Тот спокойно продолжал:

– Давайте подумаем: чего меньше всего ожидают от нас сейчас японцы? А?

Присутствовавшие в кабинете молчали, по-прежнему напряженно глядя на его хозяина.

– Правильно, – усмехнулся Артузов, – они не ожидают от нас сотрудничества. А мы им его дадим. Поможем японцам!

– Как? – удивился американист.

– С вашей же помощью! Мы спасем их посла от заговора.

– Посла Хирота? – изумился Чен.

– Именно. Мы должны спасти посла Хироту от покушения на его жизнь. Отношения Японии с Северо-Американскими Соединенными Штатами становятся все напряженнее. Отчетливо прослеживается еще один потенциальный мировой конфликт – это уже ни для кого не секрет. Я прошу товарищей из американского отдела подготовить все необходимое. Товарищ Марейкис, вас прошу помочь им, проконсультировать, а потом убедить вашего агента Мишу в том, что сообщение о покушении должно быть опубликовано в его газете. Нет, никакого покушения, конечно, не будет. Но японским дипломатам должны быть представлены факты: переписка, оборудование, план посольства, распорядок посла, оружие террористов. Одновременно с публикацией Меморандума в советской печати (надеюсь, это будет не газета «Правда») они получат опубликованное (на этот раз именно в «Правде») и после этого подтвержденное фактами сообщение о том, что органы ОГПУ спасли посла Хирота, японцы не смогут пойти с нами на обострение отношений. Элементарная вежливость не позволит, не так ли, товарищ Марейкис? – И Артузов радостно улыбнулся.

Вспоминая этот разговор и дальнейшее обсуждение плана покушения в деталях, Марейкис подошел к дому. На углу напротив Главпочтамта навстречу к нему двинулись три фигуры. Арсений подавленно вздохнул. То, о чем он говорил японскому военному атташе, было истинной правдой. Москва никак не могла справиться с ночной преступностью и хулиганством. Столичные газеты непрерывно сообщали о мерах по борьбе с проституцией (вокруг «Сандунов» образовалось настоящее кольцо притонов – а ведь это центр Москвы!), с ночными грабежами, кражами и драками. Каждый день на ночных улицах гибли от поножовщины люди. Увы, это был объективный процесс. Деревни стремительно беднели по мере распространения пожара коллективизации. Молодые, здоровые парни от голода и разорения бежали в город в поисках лучшей доли, но тут их ждали безработица, отсутствие жилья и множество соблазнов легкой наживы.

Вот и эти трое – явно деревенские ребята. Здоровенные, но неумехи, определил на глаз Арсений и, не снижая скорости, привычно расслабил плечи и чуть подпружинил ноги в коленях. Один из троицы выступил вперед и, пахнув в лицо перегаром, спросил папироску. Не задерживаясь и не отвечая, Чен с ходу подсек переднего, а качнувшемуся навстречу второму резко кинулся навстречу, как борец сумо в атаке, нанося удар цукидаси, но не в грудь, а раскрытой ладонью в горло. Парень резко остановился и всем телом повалился вперед вместе с вытекающей изо рта кровью. Несмотря на то что противник был вдвое тяжелее, Арсений легко выпорхнул из-под оседающего тела и резко развернулся на третьего. Но было уже незачем. Тот столь же стремительно развернулся и помчался прочь в сторону пруда.

Добравшись до своего дома полностью изможденным, Марейкис открыл дверь и вошел в квартиру. Разулся в прихожей, влез в тапочки и, чувствуя, как груз прошедших суток наваливается на него, прошел в комнату. Устало скользнул взглядом по бесконечным книжным полкам с сотнями книг с разноцветными корешками в кожаных и картонных переплетах. Первые были по большей части на русском и английском языках, вторые – на японском. Подошел к телефону, висящему на стене. Проверил – гудок идет. Сел на край дивана и через секунду повалился набок, уснул.

Проснулся Арсений Тимофеевич через 6 часов. Принял холодный душ и отправился на кухню. Там он поставил чайник, заглянул под крышечку заварочного, сдвинул брови над красивым монголоидным, но вытянутым лицом, понюхал заварку. Нахмурился и решительным жестом вытряхнул содержимое в мусорное ведро. Достал из привинченного над столом белого шкафчика банку с иероглифами. Промыв чайник, насыпал в него из банки свежий чай. Подождав, пока слегка остынет кипяток, заварил и, снова чего-то как будто подождав, осторожно пригубил почти прозрачный зеленоватый напиток, налив его в маленькую чашечку с тонким рисунком на боку. Отставил чашку и быстрыми шагами хозяин квартиры подошел к телефону. Чуть помедлив, решительно взял трубку и набрал знакомый номер:

– Садахиро слушает.

– Это больница? – спросил Чен и, не дожидаясь ответа, добавил: – Что за безобразие! Десятый раз вам звоню – не могу дозвониться! У меня горло и кашель!

– Нет, вы ошибрись, – ответил взволнованный голос с японским акцентом.

– Простите.

Марейкис опустил трубку, посмотрел на часы. Садахиро – бестолковый, но исполнительный агент-связник Трильяж, принял сообщение и сейчас отправится в посольство. Пароль «больница» означал, что информация крайне срочная и ждать не может. «Десятый раз» был временем встречи, к которому надо было добавить два часа. Значит, в двенадцать дня, в полдень. «Заболевшее горло» указывало место встречи: сквер у Большого театра. Разговаривать там нельзя, человека, который приедет на встречу, будет жестко вести бригада наружного наблюдения, а вот передать ему записку, при известной ловкости, вполне может получиться. Как раз в это время там откроются кассы, и народу будет, как говорят японцы, «черная гора».

Чен вернулся на кухню и взял чашечку с чаем, поставил ее на рабочий стол. Достал небольшой блокнот в изящном кожаном переплете, вырвал из него страницу, чтобы на следующей не осталось копии записки, продавленной карандашом. Немного подумав, написал по-японски: «Прошу господина посла быть осторожным. Есть информация, что на него готовится покушение людьми, говорящими по-английски». Подумал еще, но ничего дописывать не стал. Аккуратно сложил записку в узкую полоску и пошел одеваться.

В условленное время Марейкис перешел Петровку около ЦУМа и подошел к Большому театру. Нужного человека увидел сразу. Это был помощник военного атташе капитан Кавабата. Он был в гражданской одежде, в пальто и шапке пирожком, под руку с ним шла жена – высокая японка в мутоновой шубе, из-под которой виднелись обутые в меховые сапожки кривые ноги. Чен вздохнул: японцы бросались в глаза на московской улице точно так же, как европейцы приковывали к себе внимание на улицах Токио. «Но ничего не поделаешь – других условий для работы нет», – в тысячный раз сам себе сказал Арсений и тут же выхватил глазом пару мужчин в пальто, один в кепке, другой в ушанке, топающих вслед за японской парочкой. Надо было подумать, как совершить передачу записки, но решение оказалось уже найдено – Чен не зря назначил встречу у Большого театра. Он надеялся, что человек из посольства сообразит, как следует действовать в создавшейся ситуации, и Кавабата оправдал надежды, все понял правильно. Он тоже увидел Чена, но не подал виду, а, продолжая разговаривать о чем-то с женой, направился к кассам. Несмотря на середину дня, там колыхалась немалая очередь, в которую то влезали, то вылезали из нее неприметные людишки – перекупщики билетов. Японцы подошли поближе. Кавабата оставил жену в хвосте, а сам пролез вперед – посмотреть репертуар и расписание. Двое чекистов остановились метрах в тридцати от них, закурили. Чен аккуратно снял очки, надвинул поглубже на лоб грязную ушанку с оторванными завязками, поднял повыше длинный шарф, которым было обмотано горло. Шлепая валенками в заплатах, полез в очередь с другой стороны. Из центра вывернул к стене, где стоял Кавабата, и, протискиваясь мимо него, сунул ему в руку записку. Та мгновенно исчезла в недрах дипломатического пальто.

Арсений выбрался из толпы тем же путем, стараясь не разворачиваться к агентам лицом. Три монголоидных профиля – многовато для одной очереди даже в Большой театр. «Сейчас же не Съезд малых народностей Севера», – пошутил сам с собой Чен, оставаясь при этом внешне совершенно серьезным и не спуская с глаз Кавабату и агентов. Больше всего Марейкис боялся, что карманники, всегда промышлявшие в таких местах, обчистят карманы господина в импортном пальто и достанут драгоценную записку. Точно – какой-то шнырь прилепился к Кавабате, но тот не сплоховал: резко дернулся в сторону из очереди, чтобы оказаться на виду, как будто невзначай наступил вору острым каблуком на ногу и, разворачиваясь, незаметно ударил его под дых. Карманник ёкнул от неожиданности, а японец, крикнув жену, быстрым шагом отправился к прохаживающемуся вдоль лотков с мороженым милиционеру. Шнырь немедленно отстал, вновь растворившись в очереди, но Чен заметил, что один из следивших за японцами чекистов отправился за ним. Второй пошел за Кавабатой. Остановившись у милиционера, помощник военного атташе с возмущенным лицом что-то ему говорил, гневно показывая на очередь. Милиционер козырнул, что-то спросил. Кавабата похлопал себя по карманам пальто, сунул руки внутрь, будто проверяя, не успел ли воришка запустить руку в пальто, хотя Чен был уверен, что в карманах ничего не было, кроме его записки. Успокоившись, японец из внутреннего кармана достал паспорт, показал милиционеру. Тот снова козырнул, и парочка дипломатов пошла вдоль Охотного Ряда к Манежу, в сторону посольства. Тот из сотрудников наружки, что ловил щипача, догнал старшего, чуть заметно ему кивнул: мол, ничего, и эта парочка потрусила за первой. Теперь успокоился и Чен – дело сделано.

В одиннадцать вечера лимузин с японским флагом на капоте возвращался из консерватории. Проехать надо было несколько сотен метров – три минуты на автомобиле, и посол обычно проходил это расстояние пешком. Сегодня, получив предупреждение Чена, военный атташе показал записку послу и убедил его сесть в машину. Сам он тоже сидел вместе с ним, держа руку, как и расположившийся спереди Кавабата, за пазухой, на рукояти пистолета, особым образом подвешенного в кобуре под мышку.

Артузов, обсуждая детали операции, сказал:

– По информации службы наружного наблюдения, на сегодняшний вечер послом Хиротой приобретены билеты в консерваторию на концерт струнной музыки. По плану концерт заканчивается в одиннадцать вечера. Не исключено, что, по определенным причинам, посол на концерт не поедет. Это не имеет значения. Повторяю: не важно, выйдет или выедет на автомобиле посол сегодня вечером или нет. Не важно, куда он отправится. Важно, чтобы в двадцать три часа ровно группы, участвующие в операции, были готовы. Перед резиденцией посла на Воздвиженке в 23: 05 должны раздаться четыре выстрела из револьвера. Четыре! Не два и не три! Стрелять будет товарищ Минаев лично. После этого в течение трех-четырех минут первая группа третьего отделения (старший группы отозвался: «Я! Есть!») скручивает вторую группу третьего отделения («Я! Есть!»), а третья группа («Я! Есть!») в форме сотрудников милиции еще через пять минут прибывает туда на милицейском автомобиле и наводит порядок. Первая группа доставляет вторую на наших автомобилях после того, как появятся «милиционеры». Таким образом, вне зависимости от того, где находится посол Хирота в одиннадцать вечера, все сотрудники его резиденции будут видеть, что перед воротами произошло нечто экстраординарное. Этого нам достаточно. С «соседями» вопрос решен: завтра посла пригласят в наркомат к замнаркома товарищу Карахану и сообщат о задержании преступников, готовивших на него покушение. Вопросы есть?

– Почему четыре выстрела?

– Чтобы гражданскую войну не устраивать, но и японцев, если спать будут, разбудить обязательно.

– Не слишком просто все? Поверят ли японцы в такую инсценировку?

– Поверят. Мы их заранее убедим в этом, – улыбнулся тогда в ответ Артузов.

Звуки выстрелов японцы услышали, подъезжая к резиденции. Шофер от неожиданности сначала притормозил, но потом, увидев, что ворота распахнулись, резко надавил на газ, и большой тяжелый лимузин, занося задом по льду и едва не ударяясь им о створки, вкатился на территорию бывшего Морозовского особняка. На улице послышались крики. Посол Хирота, не спеша поднимаясь по ступенькам к двери, вглядывался через забор в полумрак улицы. Военные стояли вокруг него, обнажив оружие и по возможности прикрывая посла собой. В темноте, при резком свете уличных фонарей, было видно, как подъехало несколько машин, куда одни люди заталкивали других – с завернутыми за спину руками. Тут же появилась милиция, вызвали начальника охраны резиденции. Посол задумчиво посмотрел на происходящее, отвернулся и, повесив голову, медленно вошел в открытую слугой дверь.

На следующий день посол Хирота собирался просить аудиенции у заместителя народного комиссара по иностранным делам Союза ССР Карахана, но вместо этого получил приглашение прибыть к нему на срочную и сугубо конфиденциальную встречу. Посол был крайне удивлен, но, прибыв на рандеву, выглядел столь же спокойным, как и принимавший его замнаркома. Карахан предложил Хироте присесть и выслушать две новости. «Одну хорошую, а другую плохую?» – несмешно пошутил японский посол, а замнаркома искренне и очень весело рассмеялся: «Именно так, господин посол, именно так!»

Из здания на улице Дзержинского посол Хирота вышел совершенно потерянным. Сев в машину, он не сразу приказал водителю везти его в резиденцию, а некоторое время просто сидел, бессмысленно глядя на стоящий напротив Наркомата иностранных дел огромный особняк НКВД. Наконец, он собрался и тронул водителя за плечо: «Поедем по Садовому кольцу. И помедленней. Я хочу прокатиться по Москве». Когда через час тяжелый лимузин подкатил к резиденции на Арбате, посол Хирота поднимался по крыльцу мавританского особняка совершенно спокойным. Вызвав секретаря, он продиктовал ему срочную депешу в Токио, попросил ее немедленно зашифровать и столь же безотлагательно передать. Текст полученного из Москвы секретного сообщения поверг японский МИД в шок. Посол Хирота сообщал, что вчера вечером на пороге своей резиденции подвергся нападению неизвестных, вооруженных револьверами. Ни посол, ни другие дипломаты, ставшие свидетелями инцидента, не пострадали. Прибывшей на место русской полицией нападающие были обезврежены, а сегодня посол Хирота был вызван в русский МИД, где имел встречу с господином Караханом. Карахан рассказал ему, что напавшие на посла люди доставлены в тайную полицию – ОГПУ, где были допрошены и уже во всем сознались. По словам преступников, они не имели никаких личных мотивов для нападения на посла Великой Японии и лишь выполняли задачу, поставленную перед ними представителями некоего иностранного посольства. При этом заказчики нападения говорили на английском языке с американским акцентом. Посол Хирота поблагодарил господина Карахана за проявленную заботу. Тот, в свою очередь, предложил усилить охрану японского посольства и лично господина посла. Однако, после некоторого размышления, от этого предложения посол Хирота отказался, так как счёл, что под таким предлогом ОГПУ будет навязана дополнительная опека, которая и так является чрезмерной. Кроме того, господин Карахан сообщил, при условии моратория на следующую информацию до ее публикации в печати, что Советское правительство крайне озабочено действиями японских войск в Маньчжурии. События осени текущего года воспринимаются Москвой как начало войны непосредственно у советских границ, а логика развития событий соответствует якобы имеющемуся у Кремля некоему секретному документу. В этом документе, по словам Карахана, четко расписаны цели, задачи, а также способы их достижения. Никаких дополнительных разъяснений и уточнений относительно этого «документа» господин Карахан не дал, но сообщил, что в связи с энергичными действиями японской армии в Маньчжурии возможна его столь же скорая публикация. Завершая свое сообщение, посол Хирота осторожно предположил, что Карахан имел в виду публикацию Меморандума, уже предававшегося гласности китайской прессой, но не вызвавшего заметного международного резонанса.

На той же неделе издание Коминтерна «Вестник Коммунистического интернационала» опубликовало извлечения из Меморандума, сопроводив их сводкой новостей из Маньчжурии и призывом «Всеми силами мирового пролетариата противостоять отвратительным замыслам японского милитаризма». Публикация не вызвала протестов японской стороны.

Еще через день «Правда» писала: «Все газеты сообщают, что ночью министерство иностранных дел Японии получило от посла в Советском Союзе господина Хирота подтверждение газетных сообщений о попытке одной из иностранных миссий в Москве организовать покушение на его жизнь. Хирота указывает, что Советское правительство в лице Карахана информировало его и подтвердило, что принимает все меры к охране Хирота. В ответе Карахану Хирота заявил, что он рад своевременному раскрытию заговора усилиями ГПУ и что он остается на своем посту, целиком полагаясь на меры, принятые Советским правительством… По сообщению корреспондента газеты “Асахи” из Москвы, Хирота сказал, что Китай непричастен к заговору и что он организован “одной европейской страной”».

Через три месяца посол Хирота, а также почти весь персонал японского посольства в Москве был отозван в Токио и заменен новыми сотрудниками.

Глава 15. Самурайская совесть

Москва, Лефортовская тюрьма НКВД, апрель 1937 года

Следователь Вульфсон ошарашенно посмотрел на оперативника, стоявшего с засученными по локоть рукавами, в кожаном фартуке, густо забрызганном кровью. Тот наклонился, поднял упавшую со стола дубинку и положил ее на место. С сомнением проговорил, будто проверяя, слышит его избитый или нет:

– Скотина. Изображает жертву. Это ж надо какой живучий попался – очки слопал, неделю в лазарете провалялся, все думали – помрет. Мы уж собрались объяснительные писать, а он выжил. Сюда на носилках принесли, а он третий день кочевряжится, гаденыш косорылый. Теперь решил из себя япошку строить?

Арестованный, почувствовав передышку и уловив слабину в голосе следователя, устало откинул голову назад, но тотчас поперхнулся кровью, заливавшей горло, слабо сплюнул на пол. Кровавая слюна сгустками полилась на грязный, уже раньше залитый кровью когда-то модный пиджак. Следователи молчали. Арестованный еле слышно прошелестел еще раз:

– Доложите наркому и прокурору Союза. Пусть сообщат Сталину. Я барон Ода. Сын министра иностранных дел Великой Японии, подполковник Генерального штаба. Меня знает лично посол Сигэмицу и военный атташе Кавабата. Я работаю в России с 1917 года. Я все расскажу, – и, впадая в беспамятство, снова повторил на неизвестном мучителям языке, – мидзу-о кудасай, мидзу…

Вульфсон нерешительно пожал плечами, налил воды и подал арестованному. Тот наклонил голову и вдруг боком повалился с табурета в лужу крови, плевков и мочи.

– Готов, – следователь замер со стаканом в руке и опять растерянно посмотрел на Ноздренко, – ты что сделал, гад? Ты ж его забил. Совсем забил. Насмерть.

– Вы сами говорили, товарищ лейтенант, что нарком приказал бить нещадно, – испуганно отшатнулся к стене оперуполномоченный.

– Я говорил? Я тебе говорил, чтобы ты подследственного насмерть забивал? Ну ты и козел! Мы его из лазарета тащили, чтобы ты здесь его кончил? Урод! Он же признался уже! Мне что теперь – до утра объяснительные писать?! А если он дельный?

Ноздренко опасливо покосился на следователя, присел над упавшим, посмотрел на его горло, брезгливо взял запястье японца.

– Пульс есть. Без сознания просто.

– Черт. Значит, так. Я сейчас оформляю признание, готовлю протокол допроса. Вызывай конвой, пусть оттащат в камеру. Отлежится часа четыре… Ладно, шесть, мне тоже похавать чего-то надо. Потом снова на допрос, будем все честь по чести оформлять. Только… – задумался Вульфсон, – я не знаю, что оформлять.

– В каком смысле? – удивился Ноздренко, носком сапога поворачивавший лицо арестованного к свету.

– Да ведь он, похоже, того… настоящий, – Вульфсон даже пригнулся, вглядываясь в разбитое лицо лежавшего на полу человека, – может, правда, японец? Да, история… Не случайно нарком по его поводу звонил. Предупреждал ведь специально, чтобы внимательней были. Ты вот что, у них там, наверху, часто все меняется, так что давай его в камеру пока одного. Пусть в одиночке полежит, очухается, я доложу Соколову, а там решим, как и что. Усёк?

– Так точно, усёк. – И Ноздренко вызвал конвой.

Вульфсон снял трубку и попросил соединить с майором госбезопасности Соколовым. Дождавшись ответа, торопливо заговорил:

– Товарищ майор госбезопасности, арестованный Чен сознался…

Через час с четвертью Соколов с комиссаром Минаевым стояли перед наркомом и рассказывали о событиях прошедших дней:

– Когда по вашему приказу, товарищ нарком, Чена взяли в настоящий оборот, он долго молчал. Около недели, товарищ нарком, хотя мы не щадили ни себя, ни его. Бессонница, «стойка», физические методы воздействия – все в полную силу, как с непримиримым врагом народа и Советской власти. Следователи на износ работали, сами без сна, без отдыха. Всю душу из него вынули, молчал. Неделю назад после ночного допроса, как обычно, вернули его в камеру. Дали завтрак, выдали очки, он в очках при взятии был, так точно! Так он, сволочь бандитская, разломал свои собственные очки, раздавил тайком стекла и съел.

– Что съел? – недоуменно воззрился на докладывавших Ежов.

– Очки, товарищ нарком! То есть не целиком, конечно, они в металлической оправе были. Стекла он выдавил из оправы, раздавил незаметно, видимо локтем, и по кускам сожрал. Видимо, хотел кончить самоубийством.

– Он что – один в камере был?

– Никак нет. К нему в камеру был подсажен арестованный Новоселов – тоже бывший сотрудник, из наружного наблюдения. Уже приговорен к высшей мере как японо-польский шпион – за их посольствами следил, но используем на благо Советской родины, так сказать. Он вовремя заметил, что подследственный Чен, то есть японец этот, Ода, корчится. Увидел очки разбитые, все понял. Вызвал вахтера, доставили Чена в лазарет. Делали промывание желудка, но безуспешно – желудок пустой. Однако недобиток японский, как в народе говорят, отлежался. Неделю провалялся в лазарете, отъелся, шпионская морда, так и не помер.

– Силен, – с ноткой издевательства произнес Ежов.

– Так точно, силен, товарищ нарком. Когда врач доложила, что можем снова допрашивать, – очки, как ни странно, видимых повреждений организму не нанесли, только кашлял, гад, кровью да, извините, товарищ нарком, в уборную кровью ходил. Так вот, как только врач разрешила, мы его сразу на допрос. Вульфсон с Ноздренко его снова в оборот, ну и не выдержал, гад, раскололся… Сначала очки расколол, а потом сам раскололся, – попытался шутить Соколов, но осекся.

– Дальше! – оборвал его нарком.

– Рассказал, что на самом деле он не кореец, а японец. Но это ладно – кто их, косоглазых, разберет, но вот что интересно, товарищ нарком: обычно кто сознается, то либо подтверждает просто, что шпион, мол, и готов подписать протокол, который следователи составляют, либо начинают сочинять что-нибудь свое. Извините, товарищ нарком, но всякую ахинею несут – и троцкисты, и бухаринцы они, а что к чему не понимают – не могут без следователя ни в политической ситуации разобраться, ни агитаторов назвать, ни главарей бандитских, ничего, в общем. А этот сразу сказал: так и так, мол, я японец. Я вот тут записал, – и Соколов заглянул в блокнотик, заложенный маленьким простым карандашом, – сын министра иностранных дел Ода, специально заброшен в Советский Союз еще в 1917 году, знаком с послом и военным атташе, сам является подполковником японского Генерального штаба, и воды попросил.

– В каком смысле? – удивился Ежов.

– В японском. На японском языке попросил. Вульфсон слова зафиксировал. Вот: «мидзу-о кудасай». Я позвонил Плешакову в ИНО, он перевел: «Дайте воды, пожалуйста».

Ежов встал с кресла и вышел из-за стола, заложив руки за спину:

– В семнадцатом году, товарищ Соколов, Советского Союза еще не было. Стыдно не знать таких вещей. Союз Советских Социалистических Республик под руководством нашего любимого вождя товарища Сталина был образован только в конце 1922 года.

– Есть, товарищ нарком!

– Значит, говорите, воды по-японски попросил? Сын министра иностранных дел? Подполковник. Сослался на посла сразу? Интересно… – Ежов продолжал ходить по комнате, и лицо его с каждым шагом мрачнело все больше, пока не превратилось в страшную маску, как будто надетую на этого узкоплечего карлика в огромных диагоналевых шароварах, зеленом френче с наркомовскими звездами на обшлагах широких рукавов и в портупее.

Соколов понизил голос до почти интимного уровня:

– Может, того, товарищ нарком? Кончить его? Или пусть пишет свою белиберду, а потом под суд?

Нарком остановился и очень серьезно и спокойно обратился к стоявшим перед ним чекистам:

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы арестованный старший лейтенант госбезопасности ссылался на посла вражеской державы, приводил в качестве свидетеля ее посла и военного атташе и рассказывал свою подлинную биографию?

– Никак нет, товарищ нарком. Пока не доводилось. Всякое, конечно, говорят, когда физические методы дознания применяешь, в чем угодно сознаются. Но чтобы вот так дотошно – нет, не доводилось. Хотя Вульфсон и Ноздренко – крепкие специалисты, любое признание могут получить. По приказу НКВД и партии, конечно.

– Крепкие специалисты… «Наседку» в камеру подсадили, а он проспал, как арестованный свои собственные очки сожрал? У нас что в Лефортовской тюрьме – курорт? Арестованные спят сколько вздумается?!

– Никак нет, товарищ нарком!

– «Наседку» эту… Фамилия?

– Новоселов!

– Новоселова… У него что?

– Шпионаж в пользу польской и японской разведки, участие в заговоре правотроцкистского центра! Бывший младший оперуполномоченный, наружное наблюдение, кличка Огнетушитель.

– В расход! Пристрелить как собаку! Не работает ваш Огнетушитель – мне такие специалисты не нужны. Стоп! Сначала в спецлабораторию его, суку! Созвонитесь с Блохиным, пусть передаст его Щеголеву. Там этому Огнетушителю найдут правильное применение.

– Есть!

– Дальше. В нашем случае признание мы получили неожиданное. А вы, Соколов, слышали, чтобы арестованный в бессознательном бреду на иностранном языке говорил?

– Доводилось, товарищ нарком. Когда немцев брали, они во время допроса на всех диалектах германских орали.

– Вот именно, – карлик внезапно остановился перед Минаевым и Соколовым, – вот именно! Ваш арестованный, ухайдаканный до беспамятства Вульфсоном и Ноздренко, вдруг переходит на иностранный язык. Почему? Да потому, что это его родной язык! А перед этим он вам вдруг заявляет, что он не просто японский агент, а самый настоящий японец, резидент Генерального штаба! Понимаете теперь? Эх, черт, штукари, – заволновался Ежов, – а ведь, похоже, мы с вами серьезного жука взяли! Настоящего! Добычу!

– А если самооговор? – с сомнением вставил Минаев.

– Я бы, Минаев, тоже подумал, что самооговор. И что он языком этим японским нам очки пытается втереть. Поверил бы! Если бы не очки. Да, да, очки. Ты, Минаев, очков не носишь? А вот у меня племянник есть, он портной, так вот он в очках. И если очки где забудет, так это для него хуже пытки – не видит ничего, как беспомощный становится. А тут человек свои же собственные очки разбил! Да не просто разбил, а разбил, чтоб съесть! Ты, Минаев, или ты, Соколов, кто-нибудь из вас может стекла от очков сожрать, чтобы кишки себе свои собственные разрезать? А?!

– Никак нет.

– Кхм, мы ж не самураи какие. Это у них там – чуть что, сразу кишки вспарывать.

– Вот, Минаев, вот! Наконец-то дошло! Правильно! Он и есть самурай! Самый настоящий! Он и пытался себе кишки вспороть. Только, поскольку ножичка мы ему не оставили, он решил стеклами себе вспороть. Странно, что не попытался вену на шее перерезать. Может, слышал, что такие случаи уже были, и мы этих гадов выходили, а потом и признания получили. А он решил так, чтобы незаметно, чтобы мы помешать не смогли, понимаете? Изувер настоящий! Он ведь сколько времени во внутренней не сознавался, а? Сколько на бессоннице в Лефортовской сидел? И только когда понял, что следователи из него душу с признанием вытрясут, решился на такое. Кишки себе изнутри вспороть! Силен, Соколов, силен он у тебя! Он ведь почему на это пошел? Испугался, что правду скажет. Самурайская совесть заела! Он и есть настоящий самурай! И когда не вышло, когда понял, что все – и стеклышки не помогли, он и сдался. А это что значит, понимаете?

– Настоящий он?

– Точно, Минаев, настоящий! Какого вражину взяли! Стопроцентного врага взяли – матерого диверсанта! Лично от меня награды получите, оба! И Вульфсон с Ноздренко тоже. Пока идите, буду товарищу Сталину доклад писать.

– А как с Ченом быть?

– Пока никак. Пусть отлеживается. Самое главное он уже сказал, заднего хода для него теперь нет. Дальше… надо подождать – реакция будет. Товарищ Сталин решит, что нам с таким субчиком делать. Сын министра – не шутка! Возможна оперативная игра на самом высоком, да что там – на высшем уровне! Вот что, Минаев… Дайте команду: пусть под усиленной охраной, чтобы, не дай бог, ничего острого в себя опять не запихнул или не отравился там, пусть отправят в лазарет и опять маленько подлечат. Если надо. На них, самураях, как на кошках все заживает. Можно связанного – целей будет. Ох, чует мое сердце – опытного вражину взяли. Идите. Да, что с семьей?

– Жена служит у нас в первом отделе, переводчик японского языка. В квартире еще родители жены. Сыну 5 лет. Но сейчас все в Уфе, у родителей жены.

– Срочно телефонограмму в Башкирское управление! Жену забрать. Пока как члена семьи изменника родины. Потом разберемся. Пусть посидит. Ребенка… если есть с кем оставить, оставьте пока. Нет – как обычно, в спецприемник. Молодцы!

– Есть! Служим трудовому народу! – наперебой ответили оба чекиста и вышли из кабинета наркома.

Пока на Лубянке Николай Ежов все более и более склонялся к мысли о том, что только чудо спасло его от потери ценного арестованного – настоящего японского шпиона, к тому же аристократа с большими политическими связями, могущего стать важным свидетелем по именно сейчас формирующемуся делу маршалов-предателей, самого Чена выволокли из комнаты допросов. Его еще пару раз пытались отлить холодной водой, но после нескольких безуспешных попыток решили все-таки отправить в камеру, не дожидаясь, пока он очнется. Потерявшего сознание заключенного принесли на носилках в специально освобожденную для него одиночку и бросили на пол у деревянной койки, накрытой тонюсенькими матрасом и одеялом. Оставшись один, заключенный долго лежал недвижно и, кажется, даже не дышал. Затем он чуть пошевелился, но тут раздался звук приоткрываемого глазка в камеру, и тело на полу снова замерло. Дверь медленно открылась, и вошедший Ноздренко, уже без фартука, с вымытыми руками и с раскатанными рукавами сменного – специально для пыток одеваемого – френча, посмотрел на арестованного, снова привычным жестом – сапогом – повернул его лицо к стенке. Равнодушно проверил: точно ли без сознания? Сам себе кивнул и вышел из камеры. Когда шаги стихли, человек на полу камеры попытался открыть глаза, но яркий свет из-под потолка резанул воспаленные глаза, и Чен даже застонал от боли. С закрытыми глазами было намного лучше – главное решение было принято, и страшиться дальше нечего. Холодный сырой пол пока еще приятно студил разломанное тело. Только тяжело было дышать, до рези болели сломанные ребра. Вдруг заболел сведенный судорогой живот – после избиения осколки проклятых стекол время от времени резали желудок и кишечник. От боли в животе как будто разом проснулось все тело. Запульсировала разбитая голова, заныли разбитые десны и скулы, вернулась судорога в икры, но даже боль эту избитый человек принял с радостью облегчения. Он был в сознании. И это сознание сквозь боль говорило ему: получилось! Появилась надежда, она пробивалась через паралич воли, разъедала его, как солнце разъедает грязный весенний лед, и на холодном полу камеры Лефортовской тюрьмы полумертвому человеку снова хотелось жить и думать. Он еще не знал, выживет он или нет, но надежда, надежда, рожденная живой мыслью, уже жила! Она говорила ему, шептала, орала в разбитые уши, что все возможно, что он молод и что все еще может получиться. Надо только набраться сил и терпения, не спешить и заставить себя думать. Это было почти забытое чувство, и Чен хотел было улыбнуться, но снова острая боль пронзила все тело с головы до пят, и вместо улыбки он застонал, а потом, не в силах больше сдерживаться, зарыдал. Боль от судорог стала еще сильнее, и слезы, стекая по щекам, окрашивались в алый цвет разбавленной крови.

Сразу вспомнилось, как невыносимо страшно и больно было глотать раздавленные на полу камеры стекла от очков. Сначала и не хотел. Лишь когда понял, что терпеть больше нет сил, а Лефортово – не контрразведка во Владивостоке, и здесь ему никто не поверит, никто не спасет и не вытащит отсюда, когда понял, что это конец, он все-таки решился. Планировал сделать то, до чего во Владивостоке пятнадцать лет назад так и не дошел, – перерезать себе горло осколком, но не получилось. До окна было не дотянуться – не меркуловцы чекисты, не меркуловцы, все предусмотрели. Да и сокамерник – «наседка», в котором Чен сразу и безошибочно узнал одного из тех, кто следил когда-то и за ним, не дал бы ничего сделать. Оставались очки. Раздавить их незаметно он сумел, но дальше этого дело не пошло. Осколок был маленький, и надо было очень сильно и твердо полоснуть себя по сонной артерии, чтобы все получилось. Но в раздавленных сапогами следователей пальцах покрытый кровавыми пятнами кусочек стекла не хотел держаться совсем. К тому же сокамерник все время наблюдал за ним, пыхтел длинным носом как сломанный огнетушитель. И стекла пришлось давить, лежа на них и упираясь дужками в середину, развернувшись так, чтобы этот гад с тупыми звериными глазками не видел. Когда же решился глотать, было уже все равно. Знал, что будет больно: разрезать тупым стеклышком ссохшийся пищевод, воткнуть его себе в желудок – не больно ли? Не знал, что настолько. Но и это готов был стерпеть – лишь бы один раз и навсегда. И если бы не этот гад, может, и получилось бы. Тот, когда увидел, что японский шпион корчится на полу после завтрака, а изо рта пошла кровь, немедленно забарабанил в дверь камеры. Самоубийцу оттащили в лазарет, но дежурный врач – бывшая санитарка – только пожала плечами. Как лечить, было непонятно, а оттого лечить никак и не стали. Кровотечение, начавшееся уже не только изо рта, однако, скоро кончилось, рези в желудке со временем тоже прошли, и самоубийца понял, что просчитался. Осколки, видимо, оказались слишком мелкими, чтобы убить, и лишь глубоко поцарапали слизистую. Стало ясно, что смерти по собственной воле ему не дождаться. Значит, решил, несколько успокоившись, заключенный, надо искать способы выжить.

Глава 16. Сутуратогэма

Москва, Лефортовская тюрьма, конец апреля 1937 года

Когда сознание после избиений начинало уплывать, Арсению чудилась Япония. Перед глазами возникало лицо Сакамото-сэнсэя с его суровым прищуром, заплаканные глаза Эцуко – такие, какими он их запомнил, когда сказал, что уезжает из Японии надолго, огромный кричащий команды рот преподавателя из школы синоби, хохочущий крупнозубый Вакаса.

Там, в школе Черного дракона каждый день, а то и по нескольку раз за день сэнсэй напоминал о том, что главное на пути самурая – смерть, а оттого всем его слушателям, кто был хоть немного посообразительней общего уровня курсантов, было понятно, что главное на пути синоби-разведчика – это жизнь. Именно ее, а не смерть любил сэнсэй, и любовь эту нельзя было скрыть никакими рассуждениями о страхе, о бренности земной жизни, о непременном перерождении в лучшем качестве и даже напоминаниями о священном долге перед императором – воплощении духа каждого японца. «Я не японец, я – кореец», – вспоминал Арсений Чен десятки раз в день – при каждом напоминании сэнсэя, Оды, приемного отца, Вакасы, других его учителей и однокашников о «священном долге каждого японца и самурая». «Я не японец, я – кореец, – думал тогда Чен и добавлял: – Но и мой путь – путь жизни, а не путь смерти. Значит, надо выживать».

С тех пор прошло несколько десятилетий, наполненных такими событиями, что их хватило бы и на десяток жизней завзятых искателей приключений. Он столько раз пытался выхватить из рук судьбы ее кий, которым она с таким изяществом бильярдными шарами с треском отправляла то к вершинам власти, то на тот свет многих его друзей и знакомых, что в какой-то момент ему стало казаться, что он и в самом деле способен строить свою жизнь. Хотя все вокруг свидетельствовало прямо об обратном, он уверовал в собственное всемогущество относительно выбора своей же собственной судьбы. Глупец! Кореец. Он давно и думать забыл о своем корейском происхождении, о цели обучения в школе ниндзя, о священной кровной мести. Нет, иногда, конечно, мысли о корейском прошлом, об отце, его нравоучениях, подтвержденных потом картинками расстрелов в Приморье, возвращались, но… работа уже затянула его. Ему стало интересно играть не с японцами, нет. Их считал туповатыми и скучными. Судьба – вот кто был настоящий игровик. И вот теперь, когда он первый раз почти проиграл ей, Арсений Чен внезапно вспомнил все, чему его учили, вспомнил, кто он и зачем живет, ради единственной цели – чтобы выжить, чтобы вырвать свою жизнь у циничного победителя. Он придумал это все не для службы родине, не для выполнения священного долга синоби, нет – он просто хотел жить. И теперь оставалось только решить – как.

Теперь, в Москве, в камере Лефортовской тюрьмы, способов выживания оказалось в его распоряжении немного. Вернее, их не было совсем. Надо было просто вспомнить все, проанализировать все, что ему было известно, и сделать из этого правильные выводы и применить их на практике. Старший лейтенант госбезопасности Арсений Тимофеевич Чен прекрасно знал способности системы, которой служил полтора десятка лет. Но по этой же самой причине ему прекрасно было известно, что даже самая совершенная система имеет свои слабые звенья, уязвимые стороны. Система контрразведки НКВД была похожа на хорошо знакомую ему систему японской контрразведки – и организационно, и идеологически. Она работала без сбоев, как однажды хорошо отлаженный механизм. Сломать этот механизм ударом снаружи было невозможно. Это мог только его «мастер-наладчик», которым был даже не глава ведомства, а глава государства – Сталин.

Чен вздохнул тогда, в очередной раз размышляя в ночи на лазаретной кровати о странных путях изменения своей судьбы, в которой кто-то неведомый вот-вот должен был поставить финальную точку. Кто-то, кто ничего не знал о настоящем Арсении Чене, старательно запутывавшем свою биографию, менявшем имена в анкетах и показаниях, всю жизнь так тщательно конструировавшем свое прошлое, что со временем это стало привычкой, не давшей шанса вовремя задуматься о будущем, – оно должно было прийти само. Но вот час, когда все приложенные усилия должны оправдаться, когда вся эта мешанина из русских, корейских, японских имен и названий, которые он специально нагромождал в своих анкетах – сначала гимназиста, потом студента и преподавателя, переводчика, особого агента госбезопасности, специалиста по шифрам и вскрытию японских сейфов, – этот час настал. Теперь он вырвет этот чертов кий из рук своей судьбы или кармы – как бы она ни называлась! Вот теперь, когда следователи начнут изучать его оперативные дела, документы из Института востоковедения, материалы прошлых операций, аттестации, они должны прийти в настоящий ужас, ибо разобраться в этом будет совершенно невозможно! И тогда у Чен Сюн Хака, Рютаро Сакамото, Арсения Чена, Марейкиса возникнет шанс рассказать именно ту биографию, которая позволит ему выжить. Главное, чтобы они – следователи – заглянули в эти дела, главное, чтобы заглянули.

Их ждут там запутанные данные о его японской жизни, когда Чен Сюн Хак, став соучеником принцев династии Ямато по имени Рютаро Сакамото, уже путал свое прошлое. Скрывал от кого только мог, что он не просто сын крупного корейского купца из Владивостока, но и племянник зарезанной японцами, его тогдашними учителями, Великой королевы Цин. Конечно, кому надо, те знали. Но он и их сумел убедить в том, что сам Арсений Чен этого или не знал, или забыл. Что он стал настоящим японцем. Он добился их восхищения. Восток – страшная сила. Только на Востоке смогли бы проверить и оценить упорство и преданность семилетнего мальчика, приехавшего в Японию отомстить за тетю, которую он никогда не видел. Упорство шестнадцатилетнего парня, бросившего любовь и мечту стать писателем ради того, чтобы отомстить. Упорство настоящего ниндзя, синоби, учившегося разведке, шпионажу и контршпионажу, тайным убийствам ради того, чтобы применить свое искусство против своих соучеников. Но его уровень был еще выше: он заставил поверить, что стал японцем. И вот час настал, пришло время выполнить самую сложную задачу ниндзя – спасти свою собственную жизнь. Но как?

Старый монах Ямамото писал когда-то: «К важным делам следует относиться легко. К несущественным делам следует относиться серьезно». Если так, то сам собой вырисовался путь спасения. Все должно быть просто. Цель – Сталин. Только он может изменить судьбу арестованного ниндзя. Значит, более или менее становилось понятно и какие могут быть применены стратегические решения в этой борьбе.

Сила Сталина – в хитрости и решительности, с которой он использует свой огромный репрессивно-разыскной аппарат. Одной «сутуратогэмой», как говорил Вакаса, думал Чен, тут не справиться. По зрелом размышлении выходило, что надо задействовать сразу три. Во-первых, надо бить палкой по кустам, чтобы выгнать змею. Надо придумать такой ход, после реализации которого имя Чена станет известно Сталину, как когда-то оно стало известно Дзержинскому, лично распорядившемуся забрать уникального «спеца по японцам» из Владивостока в Москву. Пусть Сталин сам примет решение – жить Арсению или нет, это может помочь протянуть еще хотя бы какое-то время. Во-вторых, сэнсэй был прав, когда говорил, что единственный способ победить сильного врага, который пугает всех, – это напугать его самого. Значит, информация, которую я должен дать следователям, должна быть не просто удивительна, но и потенциально опасна для руководства НКВД, а желательно и для самого Сталина. Нет, я не просто японский агент. Если верить органам, у нас таких агентов – полстраны. Я – настоящий японец, резидент Генерального штаба. Хорошо бы с многочисленными знакомствами политического уровня. Нет, высшего политического уровня… Значит, я… аристократ? Маркиз или барон. О, японские боги, о, ками-сама! Прости, друг мой Ода, но теперь я – это ты. Я – Такэюки Ода. Твоя биография – теперь моя биография. Проверить через резидентуру Иностранного отдела они сразу не успеют, а потом… Потом видно будет. Они даже личное дело мое не запросили. Ублюдок Вульфсон ничего про меня не знает, судя по вопросам, которые он мне задает. Поставили дело на конвейер и выбивают нужное количество «шпионов». Что ж, дадим им «шпиона». Правда, тут придется рисковать: Ежов гордится своим «незаконченным низшим» образованием. Может и не сообразить, что таких, как я, беречь надо. Наоборот, перепугавшись, даст команду бить до конца, и тогда действительно конец. Но тут уж ничего не поделаешь – придется рисковать и надеяться, что злобный карлик впадет в раж, узнав, что сцапал японского резидента и доложит лично – Самому. Надо бы упомянуть Вышинского – он вроде поумней. Да и очки (черт, как все печет внутри – может, зря все это придумываю, и нет смысла – я просто скоро умру?) – очки помогут. Они сообразят, должны, черт побери, сообразить, что я все понял, понял, что сопротивление бесполезно и рано или поздно придется сознаваться, а оттого решил совершить сэппуку. Ежов, конечно, такого слова ведать не ведает, но о фанатизме самураев знает каждый школьник. Почему я решил умереть? Честь? Хорошо. Году в двадцать четвертом старый друг Вакаса, когда попался в руки ГПУ в Чите, пытался доказать, что он кореец, но не знал как. Вакаса тогда справедливо рассудил, что почти все представления русских о японцах и о Востоке вообще – миф, и воспользовался этим. Он отломал себе, зажав в створе нар в камере, верхнюю фалангу левого мизинца, как делали якудза (только в их распоряжении были острейшие кинжалы!), когда совершали проступок. Но Вакаса – настоящий синоби. Он кровью написал бумагу следователю – поклялся, что он кореец, и следователь поверил, отпустил старого разведчика! Да, хорошо, молодец Вакаса, но для Сталина пальца мало… Мало!

Надо что-то грандиозное, из высших сфер. Меморандум. Да, я расскажу, как на самом деле было с Меморандумом. Расскажу про то, что покойник Штейнберг был китайским шпионом, что я знаю, кто, как и почему подкинул нам этот проклятый Меморандум, который теперь стал главным документом обвинения против японцев. Расскажу, что Меморандумом нельзя оперировать как доказательным документом – можно сесть в лужу. Это ценная информация. А раз я – подполковник японского Генерального штаба, Сталин не решится меня расстрелять. Он будет думать, как меня использовать. Ведь то, что знаю я, знают и в Токио. И наоборот – я окажусь для Сталина ценнейшим источником сведений о Токио. Пока он будет думать, как использовать меня, я буду думать, как использовать его. Значит, я буду жить. По крайней мере еще некоторое время. А потом? Потом… потом будет видно. Настоящий самурай не думает о будущем, ибо живет настоящим. Настоящий синоби все время думает о будущем, потому что иначе проиграет в настоящем. Я – синоби. Только необычный. Я – русский синоби, ниндзя с Лубянки. Мое будущее в настоящем. Авось…

Что ж, змея пока в кустах, она никого не боится и думает, что всех одурачит. Вот и третья «сутуратогэма». Как говорят японцы, дурачивший дураков останется в дураках. Это будет просто, но убедительно, очень убедительно, потому что почти правда. Теперь надо подлечиться, выждать немного, не «колоться сразу», а потом, показав им, что я на грани, сознаваться. Только бы не переборщить, заметить эту саму проклятую грань, когда будет пора. А то и помереть недолго. Что ж, значит, буду внимательным. Очень внимательным. Так думал бывший оперуполномоченный НКВД по особым делам Арсений Тимофеевич Чен, мучаясь от болей в искалеченном снаружи и изнутри теле на койке тюремного лазарета, а вечером его снова забрали на допрос.

Content

Роман Ронин
Ниндзя с Лубянки

Глава 1. Сбежавший Профессор

Глава 2. Погоня

Глава 3. «Золото, брильянты…»

Глава 4. Корейский мальчик

Глава 5. Синоби

Глава 6. Танцы на татами

Глава 7. Ярко-алая ложь

Глава 8. Агент японской разведки

Глава 9. Огнетушитель

Глава 10. Меморандум

Глава 11. Китайский чай

Глава 12. Взорванный храм

Глава 13. Жизнь на колесах

Глава 14. Покушение

Глава 15. Самурайская совесть

Глава 16. Сутуратогэма