Рэй Брэдбери

Механизмы радости

Ray Bradbury

The Machineries of Joy

© 1964 by Ray Bradbury

© Оганян А., перевод на русский язык, 2023

© Задорожный В., перевод на русский язык, 2023

© Чарный В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Механизмы радости

– Разве не писал где-то Блейк про Механизмы Радости? – спросил отец Витторини. – Ведь сотворил же Господь землю и заставил ее разродиться плотью – потешными мужами и женами наподобие нас с вами? И разве мы – цветущие, сообразительные и добродетельные, однажды в безмятежный полдень радостно отправленные в свет, в благодатные края – не суть Механизмы Радости Господа Бога?

– Если Блейк такое говорил, – ответил отец Брайан, – значит, он никогда не жил в Дублине.

Спускаясь на завтрак, отец Брайан задержался, услышав внизу смех отца Витторини, который, по своему обыкновению, трапезничал в одиночестве. С кем же или над кем он смеялся?

Над нами, подумал отец Брайан, над кем же еще.

И снова прислушался.

Напротив по коридору в своей комнате отец Келли тоже притаился, а точнее, медитировал.

Они никогда не давали отцу Витторини закончить завтрак, о нет, а всегда ухитрялись присоединиться к нему, пока он дожевывал последний ломтик тоста. Иначе их весь день мучили бы угрызения совести.

И все же снизу доносился смех, не так ли? Отец Витторини откопал что-то в утренней «Таймс». Или, того хуже, провел полночи в прихожей за компанию с безбожным призраком, незваным гостем – телевизором, погрязая одной ногой в сумасбродстве, другой – в отчаянье. Уж не замышляют ли извилины Витторини, промытые электронным чудищем, очередную буйную изощренную сатанинскую проделку? Уж не закрутились ли колесики в его беззвучном мозгу, пока тот сидит и нарочно постится, надеясь приманить их, снедаемых любопытством, своим итальянским смехом?

– О боже, – вздохнул отец Брайан, нащупав конверт, заготовленный прошлой ночью. Он затолкал его за пазуху в качестве оберега на случай, если решится вручить его пастору Шелдону. Способен ли отец Витторини разглядеть его сквозь сукно своим быстрым, темным, рентгеновским зрением?

Отец Брайан крепко прижал руку к лацкану, чтобы разгладить малейшие признаки прошения о переводе в другой приход.

– Вперед.

И отец Брайан спустился по ступенькам, нашептывая молитву.

– А, отец Брайан!

Витторини поднял глаза с тарелки хлопьев с молоком. Невежда не удосужился даже посыпать кашу сахаром.

Отцу Брайану почудилось, будто он шагнул в пустую шахту лифта.

Чтобы спастись, он инстинктивно вытянул руку, прикоснувшись к крышке телевизора, которая оказалась теплой. Он не сдержался и спросил:

– Ночной сеанс?

– Да, просидел весь вечер перед телевизором.

– Именно, просидел! – фыркнул отец Брайан. – Сидят с больными или у смертного одра, не так ли? Я и сам когда-то неплохо справлялся со спиритической доской. В ней и то ума было больше. – Он отвернулся от электрического урода, чтобы присмотреться к Витторини. – И вы услышали душераздирающие завывания ведьмаков из… как его? Канаверала?

– В три часа ночи запуск отменили.

– А на вид вы как стеклышко. – Отец Брайан приблизился, покачивая головой. – Что правдиво, не всегда справедливо.

Витторини энергично орошал хлопья молоком.

– А у вас, отец Брайан, такой вид, будто вы ночью совершили большое турне по аду.

К счастью, в этот момент вошел отец Келли. Он тоже опешил, узрев скромные успехи Витторини в поедании своих припасов. Пробурчал что-то обоим святым отцам, уселся и посмотрел на взволнованного отца Брайана.

– В самом деле, Уильям, вид у тебя неважнецкий. Бессонница?

– Есть немного.

Отец Келли оглядел обоих, склонив голову набок.

– Что тут происходит? Что-то стряслось, пока я был в отлучке прошлой ночью?

– У нас тут вышел небольшой спор, – ответил отец Брайан, перемешивая ужасные кукурузные хлопья.

– Небольшой спор! – сказал отец Витторини. – Ирландского священника озадачил итальянский Папа.

– Полноте, отец Витторини, – возразил отец Келли.

– Пусть продолжает, – предложил отец Брайан.

– Благодарю за дозволение, – очень вежливо сказал Витторини, по-дружески кивнув. – II Папа является постоянным источником благочестивого раздражения по меньшей мере некоторой части, если не всего ирландского духовенства. Почему нету Папы по имени Нолан? Почему шапочка красная, а не зеленая? И вообще, почему бы не перенести собор Св. Петра в Корк или Дублин, скажем, в двадцать пятом веке?

– Этого-то, надеюсь, никто не говорил, – сказал отец Келли.

– Я человек гневный, – сказал отец Брайан, – и во гневе мог бы это подразумевать.

– Гневный? С какой стати? И с какой целью это подразумевать?

– Вы слышали, что он сейчас сказал про двадцать пятый век? – вопросил отец Брайан. – Это когда Флэш Гордон и Бак Роджерс влетают в окно баптистерия, пока ваш покорный слуга пытается найти выход.

Отец Келли вздохнул.

– О боже, опять эта шутка?

Отец Брайан почувствовал, как кровь обожгла его щеки, но заставил ее отхлынуть в более прохладные части тела.

– Шутка? Да такие шутки ни в какие ворота не лезут! Целый месяц только и слышишь: Канаверал, траектории, астронавты. Можно подумать, на дворе Четвертое июля: он ночами напролет носится со своими ракетами. Это не жизнь, а полуночный разгул в вестибюле в обнимку с машиной Медузы Горгоны, которая замораживает разум всякому, кто на нее только взглянет. Я не могу уснуть при мысли, что в любой миг весь дом может взлететь на воздух.

– Это понятно, – сказал отец Келли. – Но какое это имеет отношение к Папе?

– Не к нынешнему, а к предпоследнему, – устало сказал отец Брайан. – Отец Витторини, покажите ему газетную вырезку.

Витторини пребывал в нерешительности.

– Покажите, – настаивал отец Брайан.

Отец Витторини достал небольшую газетную вырезку и положил на стол.

Отец Брайан разобрал напечатанные дурные вести даже в перевернутом виде: «ПАПА БЛАГОСЛОВЛЯЕТ РЫВОК В КОСМОС».

Отец Келли дотянулся одним пальцем, чтобы слегка прикоснуться к вырезке. Он вполголоса прочитал заметку, проводя ногтем под каждым словом:

– «КАСТЕЛЬ-ГАНДОЛЬФО, ИТАЛИЯ, 20 СЕНТ.

Сегодня Папа Пий XII благословил усилия человечества по завоеванию космоса. Понтифик заявил делегатам Международного астронавтического конгресса: „Господь не намерен ограничивать усилия человека по завоеванию космоса“.

Папа принял 400 делегатов из 22 стран в своей летней резиденции.

„В этот момент освоения человеком открытого космоса этот Астронавтический конгресс приобретает огромную важность, – отметил Папа. – Он затрагивает все человечество… Человек должен приложить усилия, дабы по-новому осмыслить свое место относительно Бога в его вселенной“».

Голос отца Келли умолк.

– Когда она была напечатана?

– В 1956 году.

– Так давно? – Отец Келли положил вырезку. – Я ее не читал.

– Похоже, – сказал отец Брайан, – мы с вами вообще мало читаем.

– Ее вполне можно было упустить из виду, – сказал Келли. – Она же такая крошечная.

– Но в ней великая идея, – вдохновенно подхватил отец Витторини.

– Дело в том…

– Дело в том, – перебил его Витторини, – что, когда я впервые заговорил об этой заметке, моя правдивость оказалась под большим вопросом. А теперь, как видите, я очень близок к правде.

– Конечно, – быстро согласился отец Брайан, – но, как писал наш поэт Уильям Блейк, «если у правды умысел злой, будет она хуже кривды любой».

– Да, – Витторини проявил еще больше дружелюбия. – А не писал ли Блейк:

«В том, что видишь – не сомневайся,

А то не уверуешь, как ни старайся.

Коль Солнце и Луну терзали бы сомнения,

То им не миновать мгновенного затмения».

– Очень даже подходит, – добавил итальянский священник, – к Эпохе космоса.

Отец Брайан смерил взглядом одиозного субъекта.

– Я был бы вам признателен, если бы вы не цитировали нам нашего же Блейка.

– Вашего Блейка? – переспросил худощавый бледный человек с ровным свечением темной шевелюры. – Любопытно, а я всегда думал, что он англичанин.

– Поэзия Блейка, – изрек отец Брайан, – всегда служила источником утешения моей матушке. Она говаривала, что по материнской линии он ирландец.

– Покорно признаю, – согласился отец Витторини. – Но вернемся к заметке. Теперь, когда мы ее обнаружили, самое время заняться изучением энциклики Пия XII.

Настороженность отца Брайана, служившая ему запасной нервной системой, подала сигнал тревоги, заставив поежиться.

– Что еще за энциклика?

– Ну как же, про космические путешествия.

– Не может быть!

– Может.

– Энциклика? Про космические путешествия?

– Особая.

Оба ирландских священника чуть не опрокинулись на своих стульях от взрывной волны.

Отец Витторини выщипывал приставшие к рукаву ворсинки и крошки со скатерти, словно отряхиваясь после взрыва.

– Мало того что он пожимал руки астронавтской братии, расхваливал и все такое, – говорил отец Брайан упавшим голосом, – так он еще и сочинительством занялся.

– Более того, – сказал отец Витторини, – я слышал, он вознамерился высказаться о проблеме жизни в других мирах и ее воздействии на христианское мышление.

И каждое из этих слов буквально вдавливало их обоих в спинки кресел.

– Вы слышали? – повторил отец Брайан. – А сами еще не читали?

– Нет, но собираюсь…

– У вас уйма планов, а помыслы ужасны. Отец Витторини, иногда, как ни прискорбно, вы говорите совершенно неподобающим образом для священнослужителя Матери-Церкви.

– Я говорю, – ответил Витторини, – как итальянский священник, оказавшийся в меньшинстве на зыбком богословском болоте, среди превосходящих сил клерикалов по имени Шоннесси, Налти и Флэннери, которые устраивают толчею и давку, как стадо оленей или бизонов, стоит мне прошептать слова «папская булла».

– Не сомневаюсь, – и тут отец Брайан покосился в сторону аж самого Ватикана, – что это вы, если бы могли находиться там, надоумили Его Святейшество заниматься всей этой космической белибердой.

– Я?

– Вы! Ну не мы же! Именно вы притаскиваете ворохами глянцевые журналы с космическими кораблями на обложках, с грязными зелеными монстрами о шести глазищах и семнадцатью драндулетами, гоняющимися за полураздетыми девицами на какой-нибудь очередной луне. Я же слышу, как вы по ночам повторяете за телечудовищем обратный отсчет: десять, девять, восемь – и так до единицы, от чего мы страдаем в ожидании жутких содроганий, от которых вот-вот повыскакивают пломбы из наших зубов. Вы – один итальянец здесь, другой в Кастель-Гандольфо, прости меня, Господи, – умудрились повергнуть в уныние все ирландское духовенство!

– Мир вам обоим, – сказал, наконец, отец Келли.

– Я обрету мир, чего бы это ни стоило, – сказал отец Брайан, доставая конверт из кармана.

– Уберите, – велел отец Келли, догадываясь о содержимом.

– Пожалуйста, передайте это пастору Шелдону.

Отец Брайан грузно поднялся, озираясь в поисках выхода из комнаты, и неожиданно исчез.

– Видите, что вы натворили! – сказал отец Келли.

Не на шутку озадаченный, отец Витторини прервал трапезу.

– Однако же, отец Келли, я всегда считал это дружеской перебранкой: он подтрунивал надо мной, я – над ним; его розыгрыши были грубоваты, мои – помягче.

– Ваши игрища затянулись, и забавы, будь они неладны, приняли нешуточный оборот! – сказал Келли. – Ах, вы не знаете Уильяма, как знаю его я. Вы и впрямь нанесли ему рану.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы залатать ее пластырем.

– Латайте седалище своих штанов! Прочь с дороги! Теперь это моя забота. – Отец Келли схватил со стола конверт и посмотрел на просвет. – Рентгеновский снимок души несчастного человека. О боже!

Снова оставшись в трапезной наедине с собой, отец Витторини вспомнил о паре-тройке непрожеванных кукурузных хлопьев, начисто лишенных вкуса. И пришлось долго и медленно работать челюстями, чтобы их проглотить.

Только в послеобеденный час в чахлом садике на задворках церковного дома отец Келли встретился с отцом Брайаном и вернул конверт.

– Вилли, я хочу, чтобы ты это порвал. Я не допущу удалений в разгар игры. Сколько времени длится это ваше противостояние?

Отец Брайан вздохнул, взял конверт, но рвать не стал.

– Это нашло на нас мало-помалу: сначала я цитировал ему ирландских авторов, а он мне – итальянские оперы. Потом я описывал ему Келлскую книгу в Дублине, а он был моим гидом по Ренессансу. Хвала Господу за малые радости: если бы он обнаружил папскую энциклику про пресловутые космические путешествия раньше, я бы ушел в монастырь, где святые отцы хранят обет молчания. Но даже там я бы слышал и вел обратный отсчет запусков в Канаверале на языке жестов. Какой бы из него получился адвокат дьявола!

– Полноте!

– Я потом искуплю вину за это. Просто этот тюлень, черная выдра, резвясь, поигрывает с догмой Церкви, словно с пестрым мячиком. Пускай тюлени кувыркаются себе на здоровье, но не надо их примешивать к истинным ортодоксам, как ты и я! Простите меня за гордыню, отец Келли, но вариации на тему истины происходят всякий раз, когда в наши ряды арфистов влезает мелкота со скрипочками пикколо, вы не находите?

– Вот ведь загадка, Уилл: мы, служители Церкви, призваны быть примером того, как ладить друг с другом.

– Кто-нибудь удосужился поведать об этом отцу Витторини? Давайте начистоту: итальянцы – это «Ротари», клуб внутри Церкви. Разве они остались бы трезвыми во время Тайной вечери?

– А ирландцы? – пробормотал отец Келли.

– Мы бы, по крайней мере, дождались ее окончания!

– Ладно, в конце-то концов, церковники мы или цирюльники? Так и будем придираться к пустякам или обреем Витторини его же бритвой? Уильям, неужели у тебя нет плана действий?

– Может, пригласим баптиста в посредники?

– Катись ты со своим баптистом! Ты изучил энциклику?

– Энциклику?

– Ты так и сидел сложа руки после завтрака? Видимо, да! Давай прочитаем этот эдикт про космические путешествия! Запомним, выучим назубок и контратакуем ракетного человека на его же территории! Вперед, в библиотеку! Что выкрикивают юнцы в наши дни? Пять, четыре, три, два, один – пуск?

– Или более грубый вариант.

– Значит, выкрикивай грубый! И следуй за мной!

Заходя в библиотеку, они встретили выходящего из нее пастора Шелдона.

– Бесполезно, – улыбнулся пастор, глядя на их разгоряченные лица. – Вы ее здесь не найдете.

– Чего мы здесь не найдем? – Отец Брайан перехватил взгляд пастора, упавший на все еще прилипшее к пальцам письмо, и быстро припрятал его. – Чего мы не найдем, сэр?

– Космический корабль малость великоват для нашего скромного жилища, – ответил пастор, тщетно пытаясь навести завесу таинственности.

– Значит, итальянец и вам все уши прожужжал? – вознегодовал отец Келли.

– Нет, но раскаты гремят по всему дому. Вот я и пришел, чтобы удостовериться лично.

– Так вы на нашей стороне? – с облегчением вздохнул Брайан.

Глаза пастора Шелдона погрустнели.

– Разве здесь есть своя или чужая сторона, святые отцы?

Они вошли в маленькую читальню, где отец Брайан и отец Келли, испытывая неловкость, уселись на краешки стульев. Пастор Шелдон стоя наблюдал за их дискомфортом.

– Итак, почему вы боитесь отца Витторини?

– Боимся? – отец Брайан, казалось, вздрогнул от этого слова и тихо воскликнул: – Скорее злимся.

– Одно вытекает из другого, – признал Келли, продолжая. – Видите ли, пастор, некий городок в Тоскане двигает камни в Мейнуте, что неподалеку от Дублина, как вам известно.

– Я ирландец, – терпеливо сказал пастор.

– Вот именно, пастор, и нам непонятно превеликое спокойствие, с коим вы взираете на эту катастрофу, – сказал отец Брайан.

– Я калифорнийский ирландец, – ответил пастор.

И выждал, пока сказанное будет усвоено. Когда смысл слов дошел до них, отец Брайан жалобно простонал:

– А! Мы запамятовали!

И взглянул на пастора, и узрел недавний загар и смуглую кожу того, кто разгуливал, обратив свой лик к солнцу, словно подсолнух, даже здесь, в Чикаго, впитывая местный скудный свет и тепло для поддержания своего бытия и цвета лица. Перед ним стоял человек в рясе, под которой по-прежнему угадывалось телосложение теннисиста и бадминтониста с крепкими жилистыми руками гандболиста. На кафедре одного взгляда на его парящие в воздухе руки было достаточно, чтобы представить, как он плавает под теплыми калифорнийскими небесами.

Отец Келли усмехнулся.

– О, вот она, ирония незадачливой судьбы. Отец Брайан, а вот и наш искомый баптист.

– Баптист? – спросил пастор Шелдон.

– Без обид, пастор, просто мы собирались найти посредника, и вот нашли вас, ирландца из Калифорнии, познавшего студеные метели Иллинойса, отутюженные катком газоны и январский загар. Мы же рождены и взращены на буграх Корка и Килкока, пастор. Мы не оттаем даже за двадцать лет в Голливуде. А теперь говорят же, что Калифорния очень похожа, – здесь он выдержал паузу, – на Италию, не так ли?

– Вижу, куда вы клоните, – пробурчал отец Брайан.

Пастор Шелдон закивал, его лицо и потеплело, и погрустнело.

– Моя кровь подобна вашей. Но климат, в котором я формировался, похож на римский. Так что видите, отец Брайан, когда я спросил, есть ли тут стороны, я говорил от чистого сердца.

– Ирландец и вместе с тем не ирландец, – скорбел отец Брайан. – Почти, но не совсем итальянец. О, какую шутку сыграл мир с нашей плотью.

– Только если мы это допустим, Уильям, Патрик.

Они оба немного опешили, услышав свои имена.

– Вы так и не ответили: чего вы боитесь?

Пальцы отца Брайана переминались, словно пара неуклюжих борцов.

– Ну вот только мы уладили все дела на Земле, только забрезжила победа, Церковь укрепила позиции, как тут возникает отец Витторини…

– Извините, святой отец, – перебил его пастор. – Возникает реальность. Возникает космос, время, энтропия, прогресс, всегда возникает миллион всяких явлений. Космические путешествия придумал не отец Витторини.

– Нет, но он провозглашает их благом. У него «все начинается в мистике и заканчивается в политике»[1]. Ладно, как бы там ни было. Я спрячу свою ирландскую дубинку-шилейлу, если он уберет свои ракеты.

– Нет, пускай остаются на виду, – ответил пастор. – Лучше не прятать орудия насилия или особые способы передвижения. Лучше с ними работать. Почему бы нам не забраться в эту ракету, святой отец, и не поучиться у нее?

– Чему поучиться? Тому, что большая часть того, чему мы учили на Земле, не годится на Марсе или Венере, или куда там еще Витторини нас отправит? Изгоним Адама и Еву из нового райского сада на Юпитере огнем наших же ракет? Или, еще хуже, обнаружим, что нет никакого Эдема, Адама, Евы, чертова яблока, змея-искусителя, грехопадения, первородного греха, Благовещения, Рождества, Сына, и далее по списку. Ничегошеньки нет! Ни в одной вселенной, ни в другой? Этому мы должны научиться, пастор?

– Если понадобится, то да, – сказал пастор Шелдон. – Это космос Бога, и Божьи миры в космосе, святой отец. Мы не должны пытаться забирать с собой наши кафедральные соборы, когда все, что нам нужно, – дорожная сумка. Церковь уместится в ящик из-под церковной утвари для богослужения, который можно нести в руках. Доверьте сие отцу Витторини: обитатели южных краев давно научились строить из воска, который, растаяв, принимает формы и очертания, нужные человеку. Уильям, Уильям, если вы настаиваете на созидании из твердого льда, то он расколется при переходе звукового барьера или расплавится, оставив вас ни с чем в огне ракетного старта.

– Пастор, этому трудно научиться, – сказал отец Брайан, – в пятьдесят лет.

– Но я знаю, вы этому научитесь, – ответил пастор, касаясь его плеча. – Ставлю вам задачу: примириться с итальянским священником. Найдите сегодня вечером способ сблизить свои убеждения. Приложите все усилия, святой отец. И прежде всего, поскольку наша библиотека скудна, объявите в розыск и найдите космическую энциклику, чтобы мы знали, о чем шумим.

Спустя мгновение пастор удалился.

Отец Брайан прислушивался к стремительно удаляющимся шагам – словно в голубое небо взмыл белый мяч, и пастор спешил на перехват.

– Ирландец, но не ирландец, – промолвил он. – Почти, но не совсем итальянец. А мы теперь кто, Патрик?

– Я уже начинаю сомневаться, – прозвучало в ответ.

И они удалились в библиотеку побольше, под сводами которой, возможно, скрывалось величие мыслей Папы о большом космосе.

Спустя много времени после ужина, а вообще-то почти в час отхода ко сну, отправленный на задание отец Келли ходил по церковному дому, стучал в двери и что-то шептал.

В одиннадцатом часу отец Витторини спустился по лестнице и аж разинул рот от изумления.

Отец Брайан, гревшийся у газовой горелки, установленной в камине, которым не пользовались, обернулся не сразу.

Было расчищено место: безбожный телевизор сдвинули в середину и окружили четырьмя стульями и двумя табуретами, водрузив на них две бутылки и четыре стакана. Все это организовал отец Брайан, позволив отцу Келли ничего не предпринимать. Теперь он обернулся, ибо приближались Келли и пастор Шелдон.

Пастор стоял в дверном проеме, изучая комнату.

– Превосходно. – Он выдержал паузу и добавил: – Я думаю. Так, посмотрим… – Он прочитал этикетку на бутылке. – Отец Витторини садится здесь.

– Там, где «Ирландский мох»? – полюбопытствовал отец Витторини.

– Именно, – подтвердил отец Брайан.

Витторини с удовольствием занял свое место.

– Полагаю, остальные сядут рядом со «Слезой Христовой»? – спросил пастор.

– Итальянский напиток, пастор.

– Кажется, я об этом слышал, – сказал пастор и сел.

– Вот. – Не глядя на Витторини, отец Брайан поспешно до краев налил «Ирландского мха» в его стакан. – Ирландское переливание.

– Позвольте. – Витторини кивнул в знак благодарности и встал, чтобы наполнить стаканы остальных собравшихся. – Слезы Христовы и солнце Италии, – сказал он. – А теперь, перед тем как выпить, я должен вам что-то сказать.

Все замерли, глядя на него.

– Папской энциклики о космических путешествиях, – произнес он наконец, – не существует.

– Мы обнаружили это, – сказал Келли, – несколько часов назад.

– Простите меня, святые отцы, – сказал Витторини. – Я уподобился рыбаку на берегу, который, заметив рыбу, подбрасывает новую приманку. Все это время я подозревал, что такой энциклики нет. Но всякий раз, когда о ней заходила речь в городе, я слышал, как многие священники из Дублина отрицают ее существование, и я думал: ага, значит, она существует! Они не стали бы искать ее из опасения, что она существует. Я бы не стал из гордыни ее разыскивать, опасаясь, что ее не существует. Что римская гордыня, что коркская – все одно и то же. Пастор, скоро я удалюсь и буду хранить обет молчания целую неделю и каяться в грехах.

– Похвально, святой отец, похвально. – Пастор Шелдон встал. – Теперь я сделаю небольшое объяснение. Через месяц прибывает новый священник. Я долго это обдумывал. Он итальянец, родился и вырос в Монреале.

Витторини прикрыл один глаз, пытаясь представить себе этого человека.

– Если Церковь должна быть всем для всех людей, – сказал пастор, – то меня интригует мысль о горячей крови, взращенной в холодном климате, как наш новый итальянец, хотя мне небезынтересно считать себя холодной кровью, взращенной в Калифорнии. Нам нужен здесь еще один итальянец для встряски, и этот латинянин, похоже, способен растрясти даже отца Витторини. Теперь кто-нибудь скажет тост?

– Можно я, пастор? – с горящими темными глазами, мягко улыбаясь, отец Витторини снова встал, оглядев всех троих, он поднял стакан. – Разве не писал где-то Блейк про Механизмы Радости? Ведь сотворил же Господь землю и заставил ее разродиться плотью – потешными мужами и женами, наподобие нас с вами? И разве мы – цветущие, сообразительные и добродетельные, однажды в безмятежный полдень радостно отправленные в свет, в благодатные края – не суть Механизмы Радости Господа Бога?

– Если Блейк такое говорил, – ответил отец Брайан, – беру свои слова обратно. Он никогда не жил в Дублине!

Все хором засмеялись.

Витторини осушил свой «Ирландский мох» и, как и должно, лишился дара речи.

Остальные отведали итальянского вина и разомлели, и, разомлев, отец Брайан тихо простонал:

– Витторини, а теперь вы бы не включили призрака, при всей его богопротивности?

– Девятый канал?

– Именно, девятый!

И пока Витторини нажимал на кнопки, отец Брайан задумчиво бормотал над стаканом:

– А что, Блейк и вправду такое написал?

– Дело в том, святой отец, – ответил Витторини, склонившись к фантомам, возникающим и исчезающим на экране, – что он мог бы такое написать, живи он в наше время. Я это написал сегодня вечером.

Все посмотрели на итальянца с некоторым благоговейным ужасом. Затем телевизор загудел, изображение прояснилось, возникла ракета, готовая стартовать где-то далеко.

– Механизмы радости, – сказал отец Брайан. – Вы настраиваетесь на один из них? А другой стоит на стартовой площадке?

– Возможно, сегодня вечером, – пробормотал Витторини. – Если она полетит с человеком на борту вокруг Земли и человек выживет – и мы с ним заодно, хотя мы всего лишь сидим здесь. Это будет действительно радостно.

Ракета готовилась к старту, отец Брайан зажмурился на мгновение. «Иисус, – подумал он, – прости старому человеку его гордыню, и прости Витторини его выходки, и помоги мне понять то, что я вижу здесь сегодня вечером. И пусть я буду бодрствовать, если понадобится, в хорошем настроении до рассвета, и пусть все пройдет благополучно, взлет и посадка, и думай о человеке внутри этого драндулета, Иисус, думай о нем и пребудь с ним. И помоги мне, Боже, в начале лета, ибо неотразимо, как судьбина, Витторини с детьми со всего квартала нагрянет на лужайку перед церковным домом Четвертого июля и будет запускать фейерверки. Все будут глазеть в небо, как утром в день Искупления. И помоги мне, Господь, быть как те ребятишки перед великой ночью времени и пустоты, где Ты обитаешь. И помоги мне, Господи, идти вперед, чтобы возжечь следующую ракетную Ночь Независимости и встать рядом с отцом-латинянином с лицом, озаренным тем же детским восторгом перед огненной славой, которую ты вложил нам в руки и повелел наслаждаться ею».

Он открыл глаза.

Ветер времени доносил возгласы из далекого Канаверала. На экране маячили диковинные фантомные силы. Он допивал вино, когда кто-то слегка тронул его за локоть.

– Отец Брайан, – сказал рядом с ним Витторини. – Пристегните ремни.

– Будет исполнено, – сказал отец Брайан, – будет исполнено. Премного вам благодарен.

Он откинулся на спинку стула. Смежил веки, дожидаясь грома, дожидаясь огня, дожидаясь содрогания и голоса, который научит его этой глупой, странной, дикой и чудодейственной считалочке – обратному отсчету… до самого нуля.

Тот, кто ждет

Я живу в колодце. Живу словно дым, словно пар в каменной глотке. Я не двигаюсь. Ничего не делаю – просто жду. Вижу над собой холодные ночные звезды и звезды утренние, вижу солнце. Иногда пою древние песни этого мира – песни тех дней, когда он еще был молодым. Как я могу сказать, что я такое, если и сам не знаю? Не могу. Я просто жду. Я туман, лунный свет и память. Я стар, и мне грустно. Иногда я каплями дождя падаю в колодец. Тревожу паутину, что плетут пауки, когда мои капли касаются воды. Я жду в прохладной тишине, и настанет день, когда мое ожидание закончится. Сейчас утро. Я слышу раскаты грома. Я чувствую, как где-то вдали что-то горит. Слышу скрежет металла. Я жду, прислушиваясь.

Голоса. Далеко.

– Все в порядке!

Голос. Незнакомый. Чужой язык, которого не знаю. Не могу понять ни слова. Я слушаю.

– Выслать людей на разведку!

Шаги на хрустальном песке.

– Марс! Так вот какой он!

– Где флаг?

– Вот он, сэр.

– Хорошо, отлично.

Высоко в синем небе светит солнце, и теплые золотые лучи заполняют колодец, где я покоюсь туманной, невидимой пыльцой.

Голоса.

– Именем правительства Земли, объявляю эту землю Территорией Марса, и да будет она разделена поровну между нашими нациями.

О чем они говорят? Я кручусь на солнце, как колесо: невидимый, ленивый, золотой, не зная усталости.

– Что это там?

– Колодец!

– Нет!

– Идем. Точно!

Приближается что-то теплое. Три объекта склоняются над колодцем и чувствуют мою прохладу.

– Здорово!

– Думаешь, эту воду можно пить?

– Посмотрим.

– Принесите линь и пробирку.

– Я схожу.

Кто-то убегает. Бежит обратно.

– Вот.

Я жду.

– Опускай. Аккуратнее.

Блеск стекла на медленно спускающейся веревке.

Рябь на воде: сосуд коснулся ее поверхности и заполняется. Теплый воздух несет меня наверх, к краю колодца.

– Вот так. Хочешь попробовать, Риджент?

– Давай.

– Какой красивый колодец! Смотрите, какая кладка. Как думаете, сколько ему лет?

– Бог его знает. Вчера, когда мы приземлялись в том городе, Смит говорил, что на Марсе уже десять тысяч лет никто не живет.

– Невероятно.

– Как вода, Риджент?

– Чистая, как серебро. Вот, выпей.

Вода струится в жарких лучах солнца. Я парю, и мягкий ветерок качает меня словно пыль, словно нотки корицы.

– Что с тобой, Джонс?

– Не знаю. Голова вдруг ни с того ни с сего разболелась.

– Ты пил воду?

– Нет еще. Не в ней дело. Я просто наклонился над водой, и вдруг голова словно пополам раскололась. Мне уже лучше.

Теперь я знаю, кто я.

Мое имя Стивен Леонард Джонс, мне двадцать пять лет, и я только что прилетел в ракете с планеты, называемой Земля, со мной мои добрые друзья Риджент и Шоу, и мы стоим у старого колодца на планете Марс.

Я смотрю на свои золотые пальцы, загорелые, сильные. На свои длинные ноги, серебристую униформу, своих друзей.

– Что такое, Джонс? – спрашивают они.

– Ничего, – отвечаю я и смотрю на них. – Все в порядке.

Еда вкусная. В последний раз я ел десять тысяч лет назад. Она приятно касается языка, а от вина становится теплей. Я слышу, как звучат их голоса. Произношу слова, смысл которых мне неясен, но каким-то образом я все равно понимаю их. Я пробую воздух на вкус.

– В чем дело, Джонс?

Я склоняю свою голову набок, откладываю в сторону серебряные столовые приборы для еды. Я все чувствую.

– В смысле? – говорит мой новый голос.

– Дышишь как-то странно. Кашляешь, – отвечает сосед.

– Может, простыл, – четко выговариваю я.

– Потом загляни к доку.

Я киваю в ответ. Кивать головой приятно. Хорошо что-то делать после того, как прошло десять тысяч лет. Приятно дышать воздухом, чувствуя жар солнца, что проникает все глубже и глубже, и ощущать изящество костей, скелета, что скрыт под согретой плотью; приятно слышать звуки – такие звонкие, ясные, совсем не как в глубоком каменном колодце. Я очарован.

– Давай-ка, Джонс, закругляйся. Нам пора выдвигаться!

– Да, – отвечаю я, завороженный тем, как слова чудесной водой рождаются на языке, неспешно касаясь воздуха.

Я иду. Приятно просто идти. Я высок, и когда мои глаза в моей голове смотрят вниз, до земли так далеко. Какое счастье жить на этой изящной скале!

Риджент стоит у колодца, смотрит вниз. Остальные, переговариваясь, ушли к серебряному кораблю, что принес их сюда.

Я чувствую пальцы своих рук и то, как улыбаюсь.

– Глубокий, – говорю я.

– Да.

– Его называют Колодцем Душ.

Риджент уставился на меня, вскинув голову.

– Откуда ты знаешь?

– А что, разве не похож?

– Никогда не слышал о Колодце Душ.

– Место, где те, что некогда обладали плотью, ждут своего часа, – говорю я, касаясь его руки.

Пламенеют пески, и ракета – серебристый язык огня среди дневного зноя, и зной приятен. Мои ступни на жестком песке. Я слушаю. Звук ветра, солнце сжигает долины. Я чувствую, как пахнет ракета в кипении полудня. Встаю у посадочной площадки.

– Где Риджент? – спрашивает кто-то.

– Я видел его у колодца, – отвечаю я.

Один из них бросается к колодцу. Меня охватывает дрожь. Дрожь эта исходит из самой глубины, и сперва она приятна, но затем становится все сильнее. Испуганный, еле слышный голос раздается где-то внутри. Он кричит: «Отпусти меня, отпусти!», и я чувствую, как что-то пытается вырваться наружу и мечется в бесконечном лабиринте коридоров, где эхом звучит его крик.

– Риджент в колодце!

Пятеро мужчин бегут туда. Я бегу вслед за ними, но дрожь усиливается, и мне нехорошо.

– Должно быть, он упал туда. Джонс, ты был рядом. Что ты видел? Джонс? Не молчи!

– Что случилось, Джонс?

Я падаю на колени, дрожа всем телом.

– Ему плохо. Помоги мне.

– Перегрелся на солнце.

– Нет, это не солнце, – бормочу я.

Меня укладывают на землю, и дрожь переходит в припадок, подобный землетрясению. Голос внутри заходится криком: «Джонс – это я, это не он, не он, не верьте ему, выпустите меня, выпустите!» Я смотрю на тех, кто склонился надо мной, и мои веки трепещут. Они касаются моих запястий.

– У него что-то с сердцем.

Я закрываю глаза. Крик обрывается. Я больше не дрожу.

Я парю, как в прохладном колодце, и я свободен.

– Он мертв, – слышится чей-то голос.

– Джонс умер.

– Как?

– Похоже на шок.

– Но чем он был вызван? – спрашиваю я, чье имя Сешнс, и я говорю твердо, и я их капитан. Я стою среди них и смотрю на тело, остывающее на песке. Я прижимаю ладони к вискам.

– Капитан?!

– Ерунда, – кричу я. – Просто голова разболелась. Все нормально. Я в порядке, – шепчу я, – в порядке.

– Сэр, надо уйти с солнцепека.

– Да, – соглашаюсь я, глядя на Джонса. – Не стоило сюда прилетать. Марсу мы не нужны.

Мы несем тело назад к ракете, и во мне пробуждается другой голос, и просит выпустить его. Зовет на помощь. Далеко-далеко, в потаенных кавернах тела. Там, внутри, в красных глубинах, слышится эхо мольбы.

На этот раз припадок настает раньше, и он куда сильнее. Я плохо контролирую себя.

– Капитан, уйдите с солнца, вы плохо выглядите.

– Хорошо, – отвечаю я. – Помогите!

– Что вы сказали, сэр?

– Я ничего не говорил.

– Вы только что звали на помощь.

– Разве я звал на помощь, Мэттьюз?

Тело лежит в тени ракеты, а внутри, в катакомбах, среди костей и красных волн, кричит голос. Мои руки дергаются. Мой пересохший рот разинут. Мои ноздри раздулись. Помогите, помогите, на помощь, не надо, не надо, выпустите меня, не надо, не надо.

– Не надо, – говорю я.

– Что, сэр?

– Неважно, – отвечаю я. – Мне нужно освободиться. – Я зажимаю рукой рот.

– Что это значит, сэр? – кричит Мэттьюз.

– Все на борт, возвращайтесь на Землю! – раздается мой вопль.

В моей руке пистолет. Я поднимаю его.

– Сэр, не надо!

Взрыв. Бегут тени. Крик оборвался. Я слышу, как что-то со свистом рассекает воздух.

Как хорошо вновь познать смерть через десять тысяч лет. Как приятно внезапно ощутить свежесть и отдохнуть. Как приятно чувствовать себя рукой в растянутой перчатке, чудесной прохладой обволакивающей тебя среди жарких песков. Как прекрасен тихий, неотвратимый смертный мрак. Но медлить нельзя.

Щелкает спусковой крючок. Слышится выстрел.

– Боже милосердный, он застрелился! – Я слышу свой собственный крик, открываю глаза и вижу капитана, лежащего у ракеты: череп расколот пулей, глаза навыкате, меж белыми ровными зубами – вывалившийся наружу язык.

Из его головы струится кровь. Склоняясь над ним, я касаюсь его рукой.

– Безумец, – говорю я, – зачем он это сделал?

Мужчины объяты ужасом. Они стоят над двумя трупами и смотрят на пески Марса и колодец в отдалении, где в глубокой воде качается тело Риджента. Хриплые стоны и всхлипы срываются с их пересохших губ: они как дети, что ищут выход из кошмарного сна.

Теперь они повернулись ко мне.

Один из них первым нарушает долгое молчание:

– Значит, Мэтьюз, ты теперь командуешь.

– Знаю, – медленно отвечаю я.

– Теперь нас всего шестеро.

– Боже, как внезапно все случилось!

– Я не хочу здесь оставаться, надо улетать!

Я слышу их громкие крики. Я направляюсь к ним и касаюсь каждого с такой уверенностью – словно песнь, она готова вырваться наружу.

– Послушайте, – говорю я им, касаясь их плеч, локтей, ладоней.

Все мы умолкаем.

Все мы – одно целое.

«Нет, нет, нет, нет, нет, нет!» – так кричат голоса внутри, глубоко-глубоко в темнице нашей плоти.

Мы смотрим друг на друга. Мы – Сэмюэль Мэттьюз, Рэймонд Мозес, Уильям Сполдинг, Чарльз Эванс, Форрест Коул и Джон Саммерс – просто молчим, и наши взгляды прикованы к нашим побелевшим лицам и дрожащим рукам.

Мы оборачиваемся вместе, все, как один – туда, где стоит колодец.

– Идемте, – говорим мы.

«Нет, нет!» – кричат шесть голосов, сокрытых в глубинах, где останутся навсегда.

Наши ноги ступают по песку, и со стороны кажется, что гигантская рука двенадцатью пальцами шарит по жаркому морскому дну.

Склонившись над краем колодца, мы смотрим вниз. Шесть лиц смотрят на нас, отражаясь в холодных глубинах.

Один за другим мы тянемся вниз, теряя равновесие, падаем в разверстый колодезный зев, где ждет свежесть, и сумрак, и холод вод.

Солнце садится за горизонт. Звезды кружат по ночному небу. Там, вдалеке, что-то сверкает. Другая ракета оставляет в космосе красный след.

Я живу в колодце. Живу словно дым, словно пар в каменной глотке. Вижу над собой холодные ночные звезды и звезды утренние, вижу солнце. Иногда пою древние песни этого мира – песни тех дней, когда он еще был молодым. Как я могу сказать, что я такое, если и сам не знаю? Не могу.

Я просто жду.

Tyrannosaurus Rex

Он открыл дверь в темноту просмотрового зальчика.

Раздалось резкое, как оплеуха: «Закройте дверь!» Он скользнул внутрь и выполнил приказ. Оказавшись в непроглядной тьме, тихонько выругался. Тот же тонкий голос с сарказмом произнес:

– Боже! Вы Тервиллиджер?

– Да, – отозвался Тервиллиджер.

В более светлом пятне справа угадывался экран. Слева неистово прыгал огонек сигареты в невидимых губах.

– Вы опоздали на пять минут!

«Велика беда, – подумал Тервиллиджер, – не на пять же лет!»

– Отнесите пленку в проекционную. И пошевеливайтесь!

Тервиллиджер прищурился, привыкая к густому сумраку зала.

В темноте он различил в креслах пять шумно дышащих и беспокойно ерзающих фигур, исполненных чиновничьего ража. В центре зала с каменной неподвижностью сидел особняком и покуривал подросток.

«Нет, – сообразил Тервиллиджер, – это не подросток. Это Джо Клеренс. Тот самый. Клеренс Великий».

Теперь маленький, как у куклы, ротик выдохнул облачко дыма.

– Ну?

Тервиллиджер суетливо кинулся в сторону проекционной, сунул ролик в руки механику; тот скорчил рожу в сторону боссов, подмигнул Тервиллиджеру и скрылся в своей будке.

Вскоре раздался зуммер.

– Боже! – вспылил гнусавый голосок. – Да запускайте же!

Тервиллиджер пошарил рукой в поисках кресла, обо что-то ударился, шагнул назад и остался стоять.

С экрана полилась музыка. Под звуки барабанного боя пошли титры его демонстрационного фильма:

TYRANNOSAURUS REX: ГРОЗА ДОИСТОРИЧЕСКИХ ВРЕМЕН

Снято автоматической камерой для замедленной съемки. Куклы и анимация Джона Тервиллиджера. Исследование жизни на Земле за миллиард лет до нашей эры.

Коротышка в центре зала с иронией тихонько похлопал детскими ручками.

Тервиллиджер закрыл глаза. Смена музыкальной темы заставила его посмотреть на экран. Титры заканчивались на фоне ядовитого ливня в доисторических джунглях, полускрытых за пеленой дождя. Камера наплывом пошла сквозь тропический лес к подернутому утренним туманом морскому берегу, по пути встречая на земле и в воздухе бегущих и летящих чудовищ. Покрытые массивными треугольными костными шипами, что были разбросаны по коже цвета зеленой плесени, рассекали ветер птеродактили, сверкая алмазами глаз и показывая частокол огромных зубов. Эти смертоносные летучие змеи пикировали на свои не менее страшного вида жертвы, а затем стремительно взмывали ввысь с добычей, которая визжала и извивалась в их пасти.

Тервиллиджер зачарованно следил за происходящим на экране.

У самой земли пышная растительность кишела рептилиями. Ящеры самых разных размеров, закованные в панцирь, месили лапами жирную грязь. Воссозданные воображением Тервиллиджера, они олицетворяли для него злодейство во плоти, от которого бросается врассыпную все живое.

Бронтозавры, стегозавры, трицератопсы… Легко сказать, но трудно представить себе эти многотонные махины.

Исполинские динозавры передвигались как гигантские уродливые танки, сеющие ужас и гибель. Мшистая почва ущелий сотрясалась под ними. Тысячи цветов гибли под очередным шагом чугунной лапы. Ноздри уродливых рыл вбирали туман, и джунгли оглашал рык такой силы, что небо раскалывалось пополам.

«Мои красавчики, – думал Тервиллиджер, – мои лапочки! Крошки ненаглядные!»

Скольких трудов они ему стоили – создания из разных видов резины, с крохотными подвижными стальными суставами. Придуманные в бессонные ночи, воплощенные сперва в глине, а затем сформованные из пенорезины или из губчатой резины, они двигались только благодаря его рукам. И большинство было не крупнее кулака. Остальные – не больше той головы, в которой они зародились.

– Господи! – восхищенно ахнул кто-то в темноте.

А ведь когда-то это было снято кадр за кадром, и он, Тервиллиджер, создавал стремительное движение своих фантастических образов из неподвижных картинок. Самую малость изменив позы и положение зверушек, он делал снимок. Потом опять продвигал их на волосок – и фотографировал. Этот кропотливый труд продолжался часы, дни, месяцы. И вот теперь восемьсот футов отснятого материала – а именно таков был скромный результат – будут просмотрены за считаные минуты.

«Смотри-ка, они живут, они двигаются», – радовался Тервиллиджер. Он никак не мог привыкнуть, что на экране его создания совсем как живые!

Кусочки пористой резины и латекса, глина, стальные детальки, стеклянные глаза, каменные клыки – и все это вдруг превращается в хищное зверье, терроризирующее континенты, царящее в джунглях задолго до появления человека, миллиард лет назад! Эти чудища дышат. Эти чудища сотрясают воздух своими громовыми голосами. Какое сверхъестественное преображение!

«Пусть это и нескромно, – думал Тервиллиджер, – но вот он – мой райский сад, и вот они – мои гады земные, о коих могу сказать в конце Шестого дня, что они хороши, и назавтра, в день Седьмой, почить от дел своих».

– Господи! – повторил в темноте тот же восхищенный голос.

Тервиллиджер, войдя в роль Творца, чуть было не отозвался: «Да, я слушаю».

– Замечательный материал, мистер Клеренс, – продолжил дружественный голос.

– Возможно-возможно, – отозвался гнусавый мальчишечий голосок.

– Мультипликация высшего класса.

– Видал я и получше, – сказал Клеренс Великий.

Тервиллиджер так и обмер. Кровавая бойня в джунглях из папье-маше продолжалась, но он теперь отвернулся от экрана, чтобы посмотреть на зрителей. Впервые он мог толком разглядеть своих предполагаемых работодателей.

– Восхитительный материал!

Похвала исходила от пожилого человека, сидевшего в дальнем конце небольшого зала. Его голова была запрокинута, и он наблюдал за доисторической драмой с несомненным увлечением.

– Фигуры двигаются толчками. Посмотрите вон на того! – Странный мужчина с фигурой мальчика даже привстал, показывая что-то кончиком сигареты, торчащей изо рта. – А вот еще никчемный кадр. Вы обратили внимание?

– Да, – как-то сразу сник пожилой союзник Тервиллиджера. И даже съехал пониже в своем кресле. – Я заметил.

У Тервиллиджера кровь застучала в висках.

– Толчками двигаются, – повторил Джо Клеренс.

Белый экран, мелькнули цифры – и все. Музыка закончилась, монстры пропали.

– Уф, слава богу, – раздался в темноте голосок Джо Клеренса. – А то время ланча уже на носу. Уолтер, давай следующий ролик! Спасибо, Тервиллиджер, вы свободны. – Молчание. – Тервиллиджер! – Опять молчание. – Кто-нибудь скажет, этот оболтус еще в зале?

– Я здесь, – отозвался Тервиллиджер. Его руки, висящие у бедер, сжались в кулаки.

– Ага, – протянул Джо Клеренс. – Знаете, неплохая работа. Однако на большие деньги не рассчитывайте. Вчера здесь перебывала дюжина ребят, и они показывали материалы не хуже вашего, а то и получше. У нас конкурс для нового фильма под названием «Доисторический монстр». Оставьте моей секретарше конверт с вашими условиями. Выход через ту же дверь, через которую вы вошли. Уолтер, что ты там копаешься? Давай следующий ролик!

Тервиллиджер двинулся к выходу, то и дело натыкаясь в темноте на стулья. Нащупав ручку двери, он вцепился в нее мертвой хваткой.

А за его спиной экран взорвался: землетрясение рушило здания, сыпало на головы жителей горные валуны, обрушивало и уносило мосты. Среди этого грохота ему вспомнился диалог недельной давности:

– Мы заплатим вам тысячу долларов, Тервиллиджер.

– Да вы что! Одно оборудование обойдется мне в эту сумму!

– Послушайте, мы даем вам шанс войти в кинобизнес. Или вы соглашаетесь, или увы и ах.

На экране рушились здания, а в нем самом – надежды. Он уже понял, что согласится. И возненавидит себя за это согласие.

Лишь когда на экране все дорушилось и отгрохотало, в Тервиллиджере отбурлила ярость и решение стало окончательным. Он толкнул от себя многотонную дверь и вышел в слепящий солнечный свет.

…Насадим на гибкие сочленения шеи череп, натянем на него матерчатую морду, приладим на шарнирчиках нижнюю челюсть, замаскируем швы, и наш красавец готов. Tyrannosaurus Rex. Царь тираннозавров. Тиран доисторических джунглей.

Руки Творца, омытые светом «юпитера», нежно опустили монстра в миниатюрные джунгли, занимающие половину небольшой студии.

Сзади кто-то грубым толчком распахнул дверь.

В студию влетел крохотный Джо Клеренс – один хуже ватаги бойскаутов. Быстрым и цепким взглядом он обежал все помещение, и его лицо перекосилось.

– Черт побери! У вас еще ничего толком не готово? Мои денежки за аренду утекают зря!

– Если я закончу раньше срока, – сухо возразил Тервиллиджер, – вы мне лишних денег не заплатите. А дело пострадает.

Джо Клеренс мелкими шажками бегал от одного конца макета к другому.

– Ладно, не спешите, но поторапливайтесь. И сделайте этих ящеров действительно ужасными!

Тервиллиджер стоял на коленях у края джунглей из папье-маше, поэтому его глаза были на одном уровне с глазами босса.

– Сколько футов крови и ужаса вы желаете? – спросил он Клеренса.

Тот хищно хохотнул:

– О-о, по две тысячи футов каждого!.. А это у нас кто?

Он шустро схватил самого крупного и самого страшного динозавра и поднес его поближе к своим глазам.

– Поосторожнее!

– Что вы так паникуете? – огрызнулся Клеренс, ворочая хрупкую игрушку в своих неловких и равнодушных ручонках. – Мой динозавр – что хочу, то и делаю. В контракте огово…

– В контракте черным по белому сказано, что вы имеете право использовать моих ящеров для рекламных роликов до завершения съемок, а затем куклы остаются в моей полной собственности.

– Размечтались! – Размахивая динозавром, Клеренс фыркнул и сказал: – Не знаю, какой дурак вписал в контракт такой пункт. Когда мы подписывали его четыре дня назад…

– А мне кажется, что не четыре дня назад, а четыре года. – Тервиллиджер потер воспаленные глаза. – Я две ночи провел без сна, заканчивая этого зверюгу, чтобы мы могли приступить к съемке.

Клеренс прервал его нетерпеливым жестом:

– К чертям собачьим контракт. Плевал я на юридические штучки. Эта зверюга моя. Вы с вашим агентом доведете меня до инфаркта. То вам нужен больший гонорар, то лучшее финансирование, то более дорогое оборудование…

– Камера, что вы мне дали, – сущий антиквариат.

– Не говорите мне, если она сломается. У вас есть руки, чтобы починить. Когда на фильм тратится мало денег, люди лучше работают: они начинают шевелить мозгами, а не уповать на технику. Что же касается этого страшилища, – Клеренс опять тряхнул динозавром в своей руке, – то это мое детище. И зря это не прописано в чертовом контракте.

– Простите, я никому не отдаю созданные мной вещи. – Тервиллиджер прямодушно стоял на своем. – Слишком много времени и души я в них вкладываю.

– Хорошо-хорошо. Мы накинем вам пятьдесят долларов, плюс забирайте после съемок эту камеру с причиндалами. Но зверюга останется мне. Ведь с этой аппаратурой вы можете открыть собственную студию и конкурировать со мной – утереть мне нос, используя мою же технику! – Клеренс хихикнул.

– Если ваша техника до той поры не развалится, – пробормотал Тервиллиджер.

– И вот еще что. – Поставив ящера на пол, Клеренс обежал его кругом, приглядываясь с разных сторон. – Мне не нравится его характер.

– Вам не нравится что? – Тервиллиджер с трудом сохранил вежливый тон.

– Вялая морда. Нужно добавить больше огня в глаза, больше… Ну, чтоб сразу было видно, что это крутой парень, что ему пальца в пасть не клади… И добавьте ему понта.

– Чего-чего?

– Ну, типа: «Кто тут на меня? Пасть порву!» Глаза покрупнее. Ноздри с выгибцем. Зубы с искрой. Язык лопатой. Да что мне вам объяснять, вы же мастер. Зверюга не моя, а ваша – вам и карты в руки.

– Моя, – с готовностью согласился Тервиллиджер, поднимаясь с пола.

Теперь на уровне глаз Джо Клеренса оказалась металлическая пряжка его ремня. Несколько секунд продюсер, словно загипнотизированный, таращился на блестящую железку.

– Черт бы побрал этих чертовых юристов, – наконец бормотнул он и засеменил к двери, бросив через плечо: – Трудитесь!

Дверь за ним захлопнулась, и в ту же секунду о нее шмякнулся тираннозавр.

Рука, запустившая любимым детищем в дверь, бессильно упала. Плечи Тервиллиджера поникли. Он добрел до двери, подобрал куклу и прошел к рабочему столу. Там он отвернул тираннозавру голову, стащил с черепа матерчатую маску и поставил череп на полку. Потом размял кусок глины и принялся лепить новый вариант морды.

– Побольше крутизны, – яростно бормотал Тервиллиджер, – побольше понта…

Неделей позже состоялся первый просмотр материала с участием главного героя – тираннозавра.

Когда короткий ролик закончился, Клеренс одобрительно закивал в сумраке просмотрового зала:

– Уже лучше. Но… Надо бы пострашнее. Чтобы от него кровь в жилах застывала. Пусть зрительницы в зале визжат и падают в обморок. Итак, начнем с нуля еще разок.

– Но теперь я на неделю отстаю от графика, – запротестовал Тервиллиджер. – Вы то и дело прибегаете – велите поменять то одно, то другое. И я меняю. Сегодня хвост, завтра лапы…

– Наступит день, когда мне будет не к чему придраться, – сказал Клеренс. – Но для этого надо попотеть. Итак, к рабочему столу – и разогрейте как следует свою фантазию.

В конце месяца состоялся второй просмотр.

– Уже почти то, Тервиллиджер! Вот-вот будет то! – констатировал Клеренс. – Морда близка к идеалу. Однако надо попробовать еще разок.

Тервиллиджер поплелся обратно к рабочему столу. Теперь его динозавр ругался в кадре последними словами. У того, кто умеет читать по губам, могли бы волосы встать дыбом, приди ему в голову пристально следить за ртом тираннозавра. Однако обычная публика, обманутая звуковой дорожкой, услышит только рев и рык. А в одну из бессонных ночей Тервиллиджер внес дополнительные изменения в физиономию зверя.

На следующий день в просмотровом зале Клеренс едва ли не прыгал от радости:

– В самую точку! Великолепно! Теперь я вижу перед собой настоящего монстра. Бр-р! Какая мерзость!

С сияющим выражением лица он повернулся к своему юристу, мистеру Глассу, и своему ассистенту, Мори Пулу:

– Как вам нравится моя зверушка?

Тервиллиджер, набычившийся в последнем ряду, такой же ширококостный, как и созданный им ящер, заметил, как пожилой законник передернул плечами:

– Все страшилища одинаковые.

– Ты прав, Гласс. Но это особенное страшилище, – радостно гундосил Клеренс. – Даже я готов признать, что наш Тервиллиджер – настоящий гений!

Затем все сосредоточились на экране, где в чудовищном вальсе кружил по поляне исполинский ящер, кося своим острым как бритва хвостом траву и вытаптывая цветы. В какой-то момент зверь успокоился и, показанный крупным планом, задумчиво уставился в туман, грызя окровавленный кусок ящера помельче.

– Этот монстр мне кого-то напоминает, – заметил мистер Гласс, напряженно щурясь на экран.

– Кого-то напоминает? – весь напрягся Тервиллиджер.

– У зверюги такое выражение… – задумчиво сказал мистер Гласс. – Где-то я подобное видел.

– Быть может, в Музее естественной истории?

– Нет-нет.

– Гласс, – хохотнул Клеренс, – вы наверняка читали книжки с картинками про динозавров. Вот и застряло в памяти.

– Странно… – Не смущенный репликой шефа, Гласс спетушил голову набок и прикрыл один глаз. – Я, как детектив, никогда лица не забываю. И с этим тираннозавром я где-то определенно встречался.

– Да плевать! – гаркнул Клеренс. – Зверь получился на славу. Всем монстрам монстр. А все потому, что я постоянно стоял у Тервиллиджера над душой и помогал советами. Идемте, Мори.

Когда за продюсером закрылась дверь, мистер Гласс пристально посмотрел на Тервиллиджера. Не сводя с него глаз, он крикнул в будку механика:

– Уолт! Уолтер! Пожалуйста, крутани пленку еще раз.

– Как скажете.

Во время нового просмотра Тервиллиджер беспокойно ерзал в кресле. Он чувствовал сгущающуюся в зале тревогу. Ужасы в доисторических лесах казались ему детской игрой по сравнению с опасностями, которые поджидают его в стенах этой студии.

– Да-да, совершенно точно, – рассуждал вслух мистер Гласс, – я точно помню его, прямо перед глазами стоит… Но кто?

Гигантский хищник развернулся в сторону камеры и, словно собираясь ответить на вопрос юриста, глянул сквозь миллиард лет на двух людишек, прячущихся в темной комнате. Тираннозавр открыл пасть, будто хотел представиться, но вместо этого сотряс джунгли бессмысленным ревом.

Когда через десять недель черновой вариант фильма был готов, Клеренс собрал в просмотровом зале человек тридцать: управленцы, техперсонал и несколько друзей продюсера.

Примерно на пятнадцатой минуте фильма по залу вдруг прокатилось что-то вроде общего удивленного вздоха.

Клеренс озадаченно завертел головой.

Сидящий рядом с ним мистер Гласс вдруг выпрямился и окаменел.

Тервиллиджер с самого начала просмотра нутром почуял опасность, встал, прокрался к выходу и остался там, почти распластавшись по стене. Он понятия не имел, чего именно он боится. Просто напряженные нервы подсказывали, что лучше быть поближе к двери.

Вскоре зрители снова хором ахнули.

А кто-то, вопреки кровавым ужасам на экране, вдруг хихикнул. Какая-то секретарша. Затем воцарилась гробовая тишина.

Потому что Джо Клеренс вскочил на ноги.

Маленькая фигурка пробежала к экрану и рассекла его надвое своей тенью. На протяжении нескольких мгновений два существа мельтешили в темноте – тираннозавр на экране грузно метался, разрывая зубами птеранодона, а рядом Клеренс размахивал руками и топал ногами, будто хотел включиться в доисторическую схватку.

– Остановите пленку!

Тираннозавр на экране застыл.

– В чем дело? – спросил мистер Гласс.

– Это вы меня спрашиваете, в чем дело?

Клеренс подскочил вплотную к экрану и маленькой ручкой стал тыкать тираннозавру в челюсть, в глаза, в клыки, в лоб. Потом он развернулся лицом к залу и, ослепленный светом проектора, прикрыл глаза. На его щечках отражалась шкура рептилии.

– Это что такое? Я вас спрашиваю, это что такое? – провизжал он.

– Динозавр, шеф. Очень крупный.

– «Динозавр»! – передразнил Клеренс и злобно шлепнул кулаком по экрану. – Черта с два! Это я!

Одни зрители озадаченно подались вперед, другие с улыбками откинулись на спинки кресел. Двое вскочили. Один из вскочивших был мистер Гласс. Он нащупал в кармане вторые, более сильные очки, посмотрел на экран и простонал:

– Боже, так вот где я его видел!

– Что вы хотите сказать? – заверещал Клеренс.

Мистер Гласс затряс головой и закатил глаза:

– Я же говорил, что это лицо мне знакомо!

По комнате прошел ветерок.

Все взгляды устремились в сторону выхода. Дверь была открыта.

Тервиллиджера и след простыл.

Тервиллиджера нашли в его студии – он проворно собирал свои вещи в большой картонный ящик. Тираннозавр торчал у него под мышкой.

Когда толпа с Клеренсом во главе ввалилась в студию, Тервиллиджер затравленно оглянулся.

Продюсер заорал с порога:

– Чем я заслужил такое?

– Я прошу прощения, мистер Клеренс.

– Он просит прощения! Разве я вам плохо платил?

– Да не то чтобы хорошо.

– Я приглашал вас на ланчи…

– Только однажды. И счет за двоих оплатил я.

– Вы ужинали в моем доме, вы плавали в моем бассейне. И вот ваша благодарность?.. Вы уволены! Вон отсюда!

– Вы не можете уволить меня, мистер Клеренс. Последнюю неделю я работаю за так – вы забыли выдать мне чек…

– Плевать! Вы уволены в любом случае. Вы уволены решительно и окончательно. Ни одна студия в Голливуде вас не примет! Уж я об этом позабочусь! Мистер Гласс! – Клеренс обернулся в поисках юриста. – Мы завтра же возбуждаем судебный процесс против этой змеи, которую я пригрел на своей груди!

– А что вы можете у меня отсудить? – возразил Тервиллиджер. Ни на кого не поднимая глаз, он сновал по студии, собирая в ящик остаток своих вещей. – Что можно у меня отнять? Деньги? Вы мне платили не так много, чтобы я что-то откладывал. Дом? Никогда не мог позволить себе. Жену? Я всю жизнь работал на людей вроде вас и, стало быть, содержать жену не имел возможности. Я все свое ношу с собой. Вы меня ни с какого конца не прищучите. Если отнимете моих динозавров – ладно, я укачу в какой-нибудь городок в глуши, разживусь там банкой латекса, ведром глины и дюжиной стальных трубок и создам новых рептилий. Пленку я куплю дешевую и оптом. Моя старенькая камера всегда при мне. Времени уйдет больше, но я своего добьюсь. Руки у меня, слава богу, золотые. Так что вам меня не уесть.

– Вы уволены! – заорал Клеренс. – Не прячьте глаза! Вы уволены! Ко всем чертям уволены!

– Мистер Клеренс, – негромко вмешался мистер Гласс, выступая вперед из группы сотрудников, – позвольте мне переговорить с Тервиллиджером наедине.

– Беседуйте с ним хоть до конца света! – злобно прогнусавил Клеренс. – Какой теперь в этом прок? Вот он, стоит и в ус не дует, а под мышкой у него страшилище, как две капли воды похожее на меня. Прочь с дороги!

Клеренс пулей вылетел из студии. За ним вышла и свита.

Мистер Гласс прикрыл дверь и прошел через комнату к окну. Выглянув в окно, какое-то время смотрел на чистое, без единого облачка, небо.

– Дождь сейчас был бы очень кстати, – сказал он. – Одного я терпеть не могу в Калифорнии: здесь не бывает хорошего дождя, со свистопляской. А сейчас бы и просто капля с неба не помешала.

Он замолчал. Тервиллиджер замедлил свои лихорадочные сборы. Мистер Гласс опустился в кресло у стола, достал блокнот и карандаш и заговорил – негромко и с грустью в голосе, как будто говорил сам с собой:

– Итак, посмотрим, что мы имеем. Использовано шесть роликов пленки высшего качества, сделана половина фильма и три тысячи долларов пошли коту под хвост. Рабочая группа картины без работы – зубы на полку. Акционеры топают ногами и требуют компенсации. Банк по головке не погладит. Очередь людей сыграть в русскую рулетку. – Он поднял глаза на Тервиллиджера, который защелкивал замки своего портфеля. – Зачем вы это сотворили, господин Творец?

Тервиллиджер потупил глаза на свои провинившиеся руки.

– Клянусь вам, я сам не ведал, что творю. Работали только пальцы. Это детище подсознания. Я не нарочно – руки работали сами по себе.

– Лучше бы ваши руки пришли в мой офис и сразу задушили меня, – сказал мистер Гласс. – Хотя бы не мучился! Я боялся умереть в автокатастрофе. Но никогда не предполагал, что погибну под пятой резинового монстра. Ребята из съемочной группы теперь как спелые помидоры на дороге у слона.

– Мне и без того тошно, – сказал Тервиллиджер. – Не втирайте соль в рану.

– А чего вы от меня ждете? Чтоб я пригласил вас развеяться в танцевальный зал?

– Он получил по заслугам! – вскричал Тервиллиджер. – Он меня доставал. «Сделай так. Сделай сяк. Исправь тут. Выверни наизнанку здесь!..» А мне только и оставалось молча исходить желчью. Я был на пределе ярости двадцать четыре часа в сутки. И бессознательно стал вносить вполне определенные изменения в рожу динозавра. Но еще за секунду до того, как мистер Клеренс начал бесноваться, мне и в голову не приходило, что именно я создал. Разумеется, я виноват и целиком несу груз ответственности.

– Не целиком, – возразил мистер Гласс. – У нас ведь тоже глаза не на затылке. Мы обязаны были заметить. А может, заметили, но признаться себе не посмели. Возможно, по ночам во сне мы довольно хохотали, а утром ничего не помнили. Ладно, подведем итоги. Мистер Клеренс вложил немалые деньги и не хотел бы их потерять. Вы вложили талант и не хотели бы пустить по ветру свое будущее. В данный момент мистер Клеренс расцеловал бы любого, кто докажет ему, что случившееся просто страшный сон. Его ярость на девяносто процентов вызвана тем, что фильм из-за досадной глупости не выйдет на экраны, и тогда плакали его денежки. Если вы уделите несколько минут своего драгоценного времени на то, чтобы убедить мистера Клеренса в том, что я вам сейчас изложу, съемочной группе завтра не нужно будет листать «Варьете» и «Голливудский репортер» в поисках работы. Не будет вдов и сирот, и все уладится наилучшим образом. Вам нужно сказать ему…

– Сказать мне что?

Это произнес знакомый тоненький голос. Клеренс стоял в дверях – все еще багровый от бешенства.

– То же, что он минуту назад говорил мне, – хладнокровно отозвался мистер Гласс. – Весьма трогательная история.

– Я весь внимание! – пролаял Клеренс.

– Мистер Клеренс, – начал бывалый юрист, взвешивая каждое слово, – своим фильмом мистер Тервиллиджер хотел выразить свое восхищение вами. Воздать вам должное.

– Что-что? – возопил Клеренс.

Похоже, от удивления челюсти отвисли разом у обоих – и у Клеренса, и у Тервиллиджера.

Старый законник, все так же глядя на стену перед собой, скромно осведомился:

– Следует ли мне продолжать, Тервиллиджер?

Мультипликатор проглотил удивление и сказал:

– Да, если вам угодно.

– Так вот, – мистер Гласс встал и величаво указал в сторону просмотрового зала, – увиденный вами фильм сделан с чувством глубочайшего уважения и дружеского расположения к вам, мистер Клеренс. Вы денно и нощно трудитесь на ниве кинематографа, оставаясь невидимым героем киноиндустрии. Неведомый широкой публике, вы трудитесь как пчелка, а кому достаются лавры? Режиссерам. Звездам. Как часто какой-нибудь простой человек из глубинки говорит своей женушке: «Милая, я тут вечером думал о Джо Клеренсе – великий продюсер, не правда ли?» Как часто? Да никогда, если смотреть правде в глаза. Тервиллиджер этот факт осознал. И его мозг включился в работу. «Как познакомить мир с таким явлением, как подлинный Джо Клеренс?» – вот какой вопрос задавал себе снова и снова наш друг. И вот его взгляд упал на динозавра, стоявшего на рабочем столе. Хлоп! И на Тервиллиджера снизошло! «Вот оно, – подумал он, – вот передо мной олицетворенный ужас мира, вот существо одинокое, гордое, могучее, с хитрым умом хищника, символ независимости и знамя демократии – благодаря доведенному до предела индивидуализму». Словом, гром и молния, одетые в панцирь. Тираннозавр – тот же Джо Клеренс. Джо Клеренс – тот же тираннозавр. Деспот доисторических лесов – и великий голливудский магнат. Какая восхитительная параллель!

Мистер Гласс опустился на стул. Он даже не запыхался после столь вдохновенной и долгой речи.

Тервиллиджер помалкивал.

Клеренс молча прогулялся по комнате, медленно обошел по кругу мистера Гласса. Прежде багровое лицо продюсера было теперь скорее бледным. Наконец Клеренс остановился напротив Тервиллиджера.

Его глазки беспокойно бегали по долговязой фигуре режиссера.

– Так вы это рассказали Глассу? – спросил он слабым голоском.

Кадык на шее Тервиллиджера прогулялся вверх-вниз.

– У него хватило духу только со мной поделиться, – объяснил мистер Гласс. – Застенчивый парень. Все его беды от застенчивости. Вы же сами видели: он такой неразговорчивый, такой безответный. Ни разу не огрызнется, все держит в себе. А в глубине души любит людей, только сказать стесняется. У замкнутого художника один способ выразить свою любовь – увековечить в образе. Тут он владыка!

– Увековечить? – недоверчиво переспросил Клеренс.

– Вот именно! – воскликнул старик юрист. – Этот тираннозавр все равно что статуя на площади. Только ваш памятник передвижной – бегает по экрану. Пройдут годы, а люди все еще будут говорить друг другу: «Помните фильм „Монстр эпохи плейстоцена“? Там был потрясающий монстр, настоящий зверь, к тому же недюжинный характер, любопытная индивидуальность, горячая и независимая натура. За всю историю Голливуда никто не создал лучшего чудовища. А все почему? Потому что при создании чудища один гениальный режиссер имел достаточно ума и воображения опереться на черты характера реального человека – крутого и сметливого бизнесмена, великого магната киноиндустрии». Вот как будут говорить люди. Мистер Клеренс, вы входите в историю. В фильмотеках будут спрашивать фильм про вас. Клуб любителей кино – приглашать на встречи со зрителями. Какая бешеная удача! Увы, с Иммануилом Глассом, заурядным юристом, подобной феерии произойти не может. Короче говоря, на протяжении следующих двухсот или даже пятисот лет ежедневно где-нибудь да будет идти фильм, в котором главная звезда – вы, Джо Клеренс.

– Еже… ежедневно? – мечтательно произнес Клеренс. – На протяжении следующих…

– Восьмисот лет. А почему бы и нет!

– Никогда не смотрел на это с такой точки зрения.

– Ну так посмотрите!

Клеренс подошел к окну, какое-то время молча таращился на голливудские холмы, затем энергично кивнул.

– Ах, Тервиллиджер, Тервиллиджер! – сказал он. – Неужели вы и впрямь до такой степени любите меня?

– Трудно словами выразить, – выдавил из себя Тервиллиджер.

– Я полагаю, мы просто обязаны доснять этот потрясающий фильм, – сказал мистер Гласс. – Ведь звездой этой картины является тиран джунглей, сотрясающий своим движением землю и обращающий в бегство все живое. И этот безраздельный владыка, этот страх Господень не кто иной, как мистер Джозеф Клеренс.

– М-да, м-да… Верно! – Клеренс в волнении забегал по комнате. Потом рассеянно, походкой счастливого лунатика направился к двери, остановился на пороге и обернулся. – А ведь я, признаться, всю жизнь мечтал стать актером!

С этими словами он вышел – тихий, умиротворенный.

Тервиллиджер и Гласс разом согнулись от беззвучного хохота.

– Страшилозавр! – сказал старик юрист.

А режиссер тем временем доставал из ящика письменного стола бутылку виски.

После премьерного показа «Монстра каменного века», ближе к полуночи, мистер Гласс вернулся на студию, где предстоял большой праздник. Тервиллиджер угрюмо сидел в одиночестве возле отслужившего макета джунглей. На коленях у него лежал тираннозавр.

– Как, вы не были на премьере? – ахнул мистер Гласс.

– Духу не хватило. Провал?

– С какой стати! Публика в восторге. Критики визжат. Прекрасней монстра еще никто не видал! Уже пошли разговоры о второй серии: «Джо Клеренс опять блистает в роли тираннозавра в фильме „Возвращение монстра каменного века“», – звучит! А потом можно снять третью серию – «Зверь со старого континента». И опять в роли тирана джунглей несравненный Джо Клеренс!..

Зазвонил телефон. Тервиллиджер снял трубку.

– Тервиллиджер, это Клеренс. Я буду на студии через пять минут. Мы победили! Ваш зверь великолепен! Надеюсь, уж теперь-то он мой? Я хочу сказать, к черту контракт и меркантильные расчеты. Я просто хочу иметь эту душку-игрушку на каминной полке в моем особняке!

– Мистер Клеренс, динозавр ваш.

– Боже! Это будет получше «Оскара». До встречи!

Ошарашенный Тервиллиджер повесил трубку и доложил:

– Большой босс лопается от счастья. Хихикает как мальчишка, которому подарили первый в его жизни велосипед.

– И я, кажется, знаю причину, – кивнул мистер Гласс. – После премьеры к нему подбежала девочка и попросила автограф.

– Автограф?

– Да-да! Прямо на улице. И такая настойчивая! Сперва он отнекивался, а потом дал первый в своей жизни автограф. Слышали бы вы его довольный смешок, когда он подписывался! Кто-то узнал его на улице! «Глядите, идет тираннозавр собственной персоной!» И господин ящер с довольной ухмылкой берет в лапу ручку и выводит свою фамилию.

– Погодите, – промолвил Тервиллиджер, наливая два стакана виски, – откуда взялась такая догадливая девчушка?

– Моя племянница, – сказал мистер Гласс. – Но об этом ему лучше не знать. Ведь вы же не проболтаетесь?

Они выпили.

– Я буду нем как рыба, – заверил Тервиллиджер.

Затем, подхватив резинового тираннозавра и бутылку виски, оба направились к воротам студии – поглядеть, как во всей красе, сверкая фарами и гудя клаксонами, на вечеринку начнут съезжаться лимузины.

Каникулы

Проростки травинок, облака в вышине и бабочки на земле придавали свежесть этому дню, сотканному из безмолвия пчел и цветов, океана и суши, которое было вовсе не тишиной, а движением, шевелением, трепетом, взлетом, падением, происходившими каждое в свой срок, в своем несовместном ритме. Земля и двигалась, и не двигалась. Море и волновалось, и не волновалось. Парадокс сливался с парадоксом, неподвижность с неподвижностью, звук – со звуком. Цветы дрожали, и пчелы падали дождиком на клевер. Море холмов и владения океана разделял от взаимных поползновений заброшенный рельсовый путь из ржавчины и железной сердцевины, по которому явно годами не бегали поезда. Рельсы, извиваясь, уходили на тридцать миль к северу, в далекую мглу, на тридцать миль к югу, буравя острова облаков-теней, менявших свое континентальное положение на склонах далеких гор, пока не исчезали из виду.

А тут вдруг по рельсам пробежала дрожь.

Дрозд на рельсе почуял слабо нарастающий пульс за много миль, словно начинающее биться сердце.

Дрозд вспорхнул над морем.

Рельс продолжал мягко вибрировать, и вот наконец на извилистом берегу возникла дрезина, пыхтя и чавкая двухцилиндровым мотором в великой тиши.

На четырехколесной платформе, на скамьях по каждому борту, в тени навеса сидели мужчина, его жена и семилетний сынишка. По пути от одного пустынного перегона до другого ветер хлестал по глазам и трепал волосы, но они не отворачивались, а смотрели только вперед. Иногда они выглядывали за поворот с нетерпением, иногда с большой печалью, но всегда бдительно, всегда готовые к очередной смене декораций.

Как только они выехали на прямой отрезок пути, мотор резко чихнул и заглох. В оглушительной тишине казалось, будто безмолвие земли, неба и моря своим трением затормозило дрезину, заставив остановиться.

– Бензин кончился.

Мужчина, вздохнув, достал запасную канистру из ящика и залил горючее в бак.

Жена и сын тихо глядели на море, прислушиваясь к приглушенному шуму, шипению, сползанию больших гобеленов песка, гальки, зеленых водорослей и пены.

– Правда красиво? – спросила женщина.

– Мне нравится, – ответил мальчуган.

– Устроим пикник, раз уж мы все равно здесь?

Мужчина навел бинокль на лежащий впереди зеленый мыс.

– Почему бы нет. Рельсы сильно заржавели. Впереди разрыв. Придется подождать, пока я уложу несколько рельсов на место.

– Чем больше остановок, тем лучше, – сказал мальчик, – будем устраивать пикники!

Женщина попыталась ответить на слова сына улыбкой, затем перевела мрачноватое внимание на мужчину.

– Сколько мы сегодня проехали?

– Миль девяносто, не больше.

Он, по-прежнему щурясь, смотрел в бинокль.

– Мне не хочется покрывать за день большее расстояние. Если спешить, не хватит времени на наблюдения. Послезавтра будем в Монтерее, еще через день – в Пало-Альто, если захотим.

Женщина сняла большую соломенную шляпу от солнца, повязанную поверх золотистых волос ярко-желтыми ленточками, и стояла, едва источая пот, вдалеке от машины. Они так долго тряслись на дрезине, что дрожь пронизывала их тела. Теперь же, на привале, они чувствовали себя не в своей тарелке, на грани срыва.

– Давайте поедим!

Мальчик бегом отнес на берег корзинку с едой.

Мальчик и женщина уже уселись у расстеленной скатерти, когда к ним спустился мужчина, переодевшись в деловой костюм и жилет, в галстуке и шляпе, словно по пути у него была назначена встреча. Раздавая сэндвичи и выуживая соленья из зеленых банок для консервов, он ослабил галстук и расстегнул жилет, как всегда, озираясь по сторонам, словно следовало быть начеку и снова застегиваться в случае чего.

– Папа, мы совсем одни? – поинтересовался мальчик, пережевывая пищу.

– Да.

– Больше никого нигде нет?

– Больше никого.

– А раньше люди были?

– Почему ты все время об этом спрашиваешь? Это же было не так давно. Всего несколько месяцев назад. Ты ведь помнишь.

– Почти. Если сильно постараюсь, а так ничегошеньки не помню. – Сквозь пальцы мальчика сочился песок. – А людей было столько, сколько песчинок на пляже? Что с ними стряслось?

– Я не знаю, – честно признался мужчина.

Они проснулись однажды утром – и мир опустел. На соседской бельевой веревке ветер колыхал одежду. Автомобили блестели перед коттеджами в семь утра, но никто никому не говорил: «До свидания», город не гудел мощными транспортными артериями, телефоны не звонили, дети не плакали в зарослях подсолнухов.

За ночь до этого он и его жена сидели на крыльце, когда принесли вечернюю газету, и еще даже не смея взглянуть на заголовки, мужчина сказал:

– Интересно, когда Он от нас устанет и просто сотрет в порошок?

– Все зашло слишком далеко, – сказала она. – Конца этому нет. Мы такие глупцы, не правда ли?

– А ведь как было бы здорово… – он раскурил трубку, пуская клубы дыма… – если бы мы проснулись завтра и все на свете исчезли бы и все началось бы сызнова? – Он сидел, покуривая, держа сложенную газету, откинув голову на спинку стула.

– Если бы можно было прямо сейчас нажать кнопку и это бы произошло, ты бы так поступил?

– Думаю, да, – сказал он. – Никакого насилия. Просто все исчезают с лица Земли. Остаются лишь земля, море, растения – травы, цветы, плодовые деревья. И живность, конечно, пускай останется. Все, кроме людей, которые охотятся, когда не голодны, едят, когда сыты, и хамят, когда их не обижают.

– Нас, разумеется, оставят, – тихо улыбнулась она.

– Не возражаю, – задумчиво сказал он. – Все время в нашем распоряжении. Самые длинные летние каникулы в истории. А мы отправляемся на самый продолжительный пикник с корзинками снеди. Только ты, я и Джим. Никакой езды на работу. Никакого «равнения» на соседей. Даже никаких автомобилей. Я бы хотел открыть иной, более старомодный способ передвижения. Большая плетеная корзина с сэндвичами, три бутылки шипучки. Припасы собираешь, где тебе нужно: в опустевших магазинах, в пустынных городах, а впереди – вечное лето…

Они долго молча сидели на крыльце; между ними лежала свернутая газета.

Наконец она заговорила.

– А нам не будет одиноко?

* * *

Вот каким было утро нового мира. Они пробудились под нежное звучание земли, которая отныне превратилась в лужайку, земные города погрязли в море осоки, ноготков, маргариток и вьюнков. Поначалу они отнеслись к этому с завидным спокойствием: может, потому что многие годы недолюбливали город; у них было столько приятелей, которые не были истинными друзьями; они жили изолированной, обособленной, замкнутой жизнью внутри механического улья.

Муж встал и выглянул в окно, и очень сдержанно прокомментировал, словно прогноз погоды: «Все исчезли», судя лишь по гулу, который город перестал издавать.

Завтракали без спешки, потому что мальчик еще спал; затем муж откинулся на спинку стула и сказал:

– Теперь нужно составить план действий.

– Действий? Зачем… ведь ты же пойдешь на работу.

– Тебе все еще не верится, не так ли? – рассмеялся он. – В то, что я не буду каждый день сломя голову бежать на работу в десять минут девятого, что Джим больше не будет ходить в школу. Школа распущена для всех нас! Покончено с карандашами, книжками, нахальными взглядами начальника! Нас отпустили, дорогая, и мы никогда не вернемся к скучным глупым порядкам. Идем!

И он прогулялся с ней по замершим опустевшим улицам города.

– Они не умерли, – сказал он. – Они просто… ушли.

– А как же другие города?

Он зашел в телефонную будку и позвонил в Чикаго, потом в Нью-Йорк, потом в Сан-Франциско.

Молчание. Молчание. Молчание.

– Вот так-то, – сказал он, вешая трубку.

– Я чувствую себя виноватой, – сказала она. – Их нет, а мы есть. И… я счастлива. Почему? Мне же полагается испытывать угрызения совести.

– Полагается? Никакой трагедии. Их не пытали, не взрывали, не жгли. Они ушли легко, ни о чем не догадываясь. И теперь мы ни перед кем не в долгу. Наша единственная обязанность – быть счастливыми. Еще тридцать лет счастья. Разве плохо?

– Но… тогда у нас должно быть больше детей!

– Чтобы перезаселить Землю? – он медленно и спокойно покачал головой. – Нет. Пусть Джим будет последним. После того как он вырастет и умрет, пускай мир унаследуют лошади, коровы, суслики и пауки. Они поладят. И в один прекрасный день другие виды, способные сочетать природное счастье с природным любопытством, построят города, которые нам даже не покажутся городами, и они выживут. А сейчас давай соберем корзину, разбудим Джима и отправимся на тридцатилетние каникулы. Спорим, я первым добегу до дома!

* * *

Он достал из дрезины кувалду и пока в одиночку целый час укладывал ржавые рельсы, женщина и мальчик бегали по берегу. Они вернулись с дюжиной мокрых ракушек и красивых розовых камушков. Они уселись, и мальчик делал уроки с мамой, выводя карандашом домашнее задание на грифельной доске. Затем под вечер пришел мужчина, без пиджака, с галстуком набекрень. Они жадно пили апельсиновую газировку, наблюдали, как пузырьки рвутся вверх из бутылок. Стояла тишина. Они прислушивались, как солнце занимается настройкой старых стальных рельсов. Запах разогретой смоляной пропитки шпал витал меж ними в просоленном воздухе. А муж тем временем нежно похлопывал по атласу.

– Через месяц, в мае, мы поедем в Сакраменто. Затем в Сиэтл. К первому июля доберемся. Июль – хорошее время в штате Вашингтон. Потом, как похолодает, – в Йеллоустоун, по несколько миль в день, тут поохотимся, там порыбачим…

Мальчику наскучило, и он принялся кидать в океан палки и бегать за ними, как собачка, чтобы принести обратно.

Мужчина продолжал:

– Зимой – в Тусоне, затем часть зимы проведем во Флориде, весной на побережье, и, может быть, в Нью-Йорке к июню. Через два года – летом в Чикаго. Три года спустя, зимой, может, махнуть в Мехико-Сити? Куда только рельсы приведут. И если мы найдем старую железнодорожную ветку, про которую ничего не знаем, то что за печаль – поедем по ней, она куда-нибудь да приведет. А в какой-нибудь год мы спустимся на лодке по Миссисипи, всегда об этом мечтал. Хватит на всю оставшуюся жизнь. Вот сколько мне хотелось бы этим заниматься…

Его голос дрогнул. Он начал было теребить в руках сложенный атлас, но тут нечто сверкнуло в воздухе, плюхнулось на бумагу, скатилось в песок и свалялось во влажный комочек.

Жена посмотрела на влажное пятно в песке и быстро перевела взгляд на лицо мужа. Его печальные глаза заблестели. А на одной щеке остался влажный след.

Она затаила дыхание. Взяла его за руку и крепко сжала.

Он сильно стиснул ее пальцы, смежив веки, и медленно, не без труда, промолвил:

– Вот было бы здорово, если бы мы легли вечером спать, а за ночь все вернулось бы на свои места – вся глупость, весь шум, вся ненависть, все ужасное, кошмарное, все злодеи и глупые дети, вся неразбериха, мелочность, суматоха, надежда, нужда, любовь. Вот было бы славно.

Она выдержала паузу и кивнула.

Затем они оба вздрогнули.

Ибо между ними неизвестно сколько времени стоял их сынок с пустой бутылкой из-под шипучки в руке.

Лицо мальчика побледнело. Свободной рукой он дотянулся до папиной щеки, на которой оставила след единственная слеза.

– Тебе, – сказал он, – тебе тоже не с кем поиграть, папочка?

Жена начала что-то говорить.

Муж потянулся, чтобы взять сына за руку.

Мальчик отпрянул.

– Глупые, глупые! Дураки! Тупые, тупые!

И крутанувшись волчком, он бросился к океану и встал на берегу, громко рыдая.

Жена встала, чтобы пойти за ним, но муж придержал ее.

– Не надо. Оставь его.

Они оба озябли и притихли, ибо внизу на берегу плачущий навзрыд мальчик что-то написал на клочке бумаги, затолкнул в бутылку, закупорил жестяной крышкой и со всей силы запустил ее сверкающим снарядом в воздух и в набегающие морские волны.

«Что он написал в записке? – подумала жена. – Что там в бутылке?»

Бутылка уплывала.

Мальчик перестал плакать.

Прошло много времени, прежде чем он подошел к родителям и посмотрел на них. В его взгляде не было мрачности, просветления, оживления, оцепенения, решительности, отрешенности, а просматривалось странное смешение чувств – примирение со временем, погодой и этими людьми. Они взглянули на него и на залив за его спиной, где на волнах поблескивала бутылка с запиской.

«Может, он написал то, что хотелось нам? – подумала женщина. – Может, он записал подслушанные у нас слова и желания?»

«А может, он написал что-то лишь для себя, – гадала она, – чтобы завтра проснуться и обнаружить, что он остался один в опустевшем мире; чтобы никого вокруг: ни мужчины, ни женщины, ни отца, ни матери, ни глупых взрослых с дурацкими пожеланиями, чтобы он – одинокий мальчик – мог дойти до железной дороги и управлять дрезиной в континентальной пустыне, в вечных странствиях и пикниках?»

Что он написал в записке?

Какое из этих двух желаний?

Она поискала ответ в его бесцветных глазах, но тщетно; а спросить не решилась.

Тени чаек парили и скользили по их лицам, обдавая внезапной мимолетной прохладой.

– Пора ехать, – сказал кто-то из них.

Они погрузили корзинки на дрезину. Женщина надежно повязала свою большую шляпу желтой лентой. Они поставили тазик с ракушками мальчика на пол, затем муж повязал галстук, надел жилет, пиджак, шляпу и они уселись на скамейки с видом на море, в котором далеко на горизонте посверкивала бутылка с запиской.

– А достаточно попросить? – спросил мальчик. – Пожелания исполняются?

– Иногда… даже чересчур.

– Смотря о чем просишь.

Мальчик кивнул, устремив взор вдаль.

Они оглянулись на место, откуда приехали, а затем посмотрели вперед – туда, куда направлялись.

– Прощай, местечко, – сказал мальчик и помахал рукой.

Дрезина покатилась по ржавым рельсам. Ее тарахтенье затухало, ослабевало. Мужчина, женщина и ребенок растворились в пространстве между холмов.

После того как они скрылись из виду, рельсы подрожали слегка еще пару минут и перестали. Облупилась ржавчина. Кивнул цветок.

Море расшумелось.

Юный барабанщик из Шайлоу

Апрельской ночью с плодовых деревьев шуршащей дробью на барабанный пергамент осыпался персиковый цвет. В полночь склеванная птицей косточка, чудом перезимовавшая на ветке, громыхнула стремительной невидимкой, заставив мальчика лихорадочно вскочить. В тиши он прислушивался к биению своего сердца, которое от волнения чуть не выскочило из ушей, но потом угомонилось.

После этого мальчик уложил барабан на бок, и каждый раз, когда он открывал глаза, на него пялился большой луноподобный лик.

Выражение его лица и в тревожном, и в спокойном состоянии было возвышенным. Время и ночь и вправду были возвышенными для подростка, которому в персиковых садах у Совиного ручья, неподалеку от церкви в Шайлоу, только что минуло четырнадцать.

– …Тридцать один, тридцать два, тридцать три…

Ничего не видя, он сбился со счета.

Дальше тридцати трех знакомых силуэтов в мундирах вкривь и вкось лежали сорок тысяч человек, изнуренных нервным ожиданием: им не спалось из-за романтических грез о битвах, в которых они еще не сражались. А милей дальше, замедляя шаг, в беспорядке прибывала другая армия, воображая, как она себя проявит, когда настанет пора: натиском, возгласами, стратегией безрассудного броска, а юный возраст послужит им оберегом и благословением.

Время от времени мальчик слышал, как поднимается могучий ветер, едва приводя в движение воздух. Но он знал, что происходит: это две армии – тут и там – нашептывали себе что-то, переговаривались во тьме, бормотали под нос, и вокруг такая тишина, словно природная стихия поднялась на юге или на севере от вращения Земли навстречу утренней заре.

О чем шептались люди, мальчик мог лишь догадываться, полагая, что они говорят: «Я, я единственный. Я единственный из всех, кого не убьют. Я выживу. Я вернусь домой. Будет играть оркестр. А я буду там и все услышу».

«Да, – думал мальчик, – им хорошо, они могут дать сдачи!»

Ведь среди молодых мужчин, беспечно распластавших свои кости вокруг ночных костров, притаившись в садовой траве, лежали вразброс и стальные кости винтовок с примкнутыми штыками – вечными молниями.

«У меня, – думал мальчик, – только барабан да две палочки и никакой защиты».

Не оказалось там такого мужчины-юноши в ту ночь, кто перед своим первым сражением остался бы без собственноручно отлитого, склепанного или вырезанного щита, испытанного всамделишным порохом, шомполом, пулей и кремнем, усиленного отдаленной, но нерушимой пламенной верностью семье и флагу, патриотизмом и лихим презрением к смерти. Но мальчику, лишенному всего этого, казалось, что его семью, завывая, все дальше безвозвратно уносит во тьму поезд, поджигая прерии искрами, а его самого бросили с барабаном, что бесполезнее игрушки, в игре, которая разыграется завтра или совсем скоро.

Мальчик повернулся на бок. Мошка вскользь коснулась его лица, но оказалось, это лепесток персика. Лепесток персика вскользь коснулся его лица, но оказалось, это мошка. Все в движении. Все безымянно. Все не так, как было.

Если притаиться, то на рассвете солдаты, надев фуражки, осмелеют и уйдут, унося с собой войну, и не заметят, как он, такой маленький, лежит на земле, словно игрушка.

– Бог ты мой! – воскликнул некий голос.

Мальчик зажмурился, чтобы уйти в себя, но слишком поздно. Над ним возвышался некий ночной прохожий.

– Это же солдат, – тихо промолвил голос, – плачущий перед боем. Ладно. Пусть выплачется. Когда начнется заваруха, будет не до этого.

Голос начал было удаляться, но тут мальчик вздрогнул, толкнув локтем барабан. Услышав это, человек остановился. Мальчик почувствовал на себе его взгляд и как тот медленно наклонился над ним. И должно быть, протянул руку из темноты: послышалось постукивание ногтей; его дыхание коснулось лица мальчика.

– Да это же барабанщик, не так ли?

Мальчик кивнул, не зная, был ли замечен его кивок.

– Сэр, это вы?

– Полагаю, что я.

Колени человека хрустнули от приседания на корточки.

От него пахло всем, чем должны пахнуть отцы: соленым потом, имбирным табаком, конем, сапожной кожей и землей, по которой он ходил. У него было множество глаз. Нет, не глаз, а медных пуговиц, глазевших на мальчика.

Он мог быть только – и на самом деле был – Генералом.

– Как тебя зовут, парень? – спросил он.

– Джоби, – прошептал мальчик, глядя снизу вверх.

– Хорошо, Джоби, не дрожи. – Рука слегка нажала на его грудную клетку, и мальчик успокоился. – Давно ли ты в наших рядах?

– Три недели, сэр.

– Сбежал из дому, парень, или попал к нам на законных основаниях?

Молчание.

– Что за глупый вопрос, – сказал Генерал. – Уже бреешься, мальчик? Еще глупее вопрос. Твоя щека словно персик с этого дерева. Остальные тоже ненамного старше. Юнцы, какие же вы все юнцы. Готов к завтрашнему дню, Джоби, или послезавтрашнему?

– Думаю, да, сэр.

– Если хочешь поплакать, валяй, плачь. То же самое я делал прошлой ночью.

– Вы, сэр?

– Сущая правда. Думал вчера о том, что нас ждет. Обе стороны воображают, будто противная сторона сдастся, причем скоро, и войне конец за пару недель, и все разойдутся по домам. Так вот, этого не будет. Может, поэтому я и прослезился.

– Да, сэр, – сказал Джоби.

Должно быть, Генерал достал сигару, ибо темнота внезапно пропиталась индейским запахом табака, но не раскуренного, а пережеванного, ибо он обдумывал, что говорить дальше.

– Настают безумные времена, – сказал Генерал. – С обеих сторон – сто тысяч человек, плюс минус несколько тысяч, что собраны здесь ночью, и никто не умеет держать в руках винтовку, конскую лепешку от пушечного ядра не отличат. Встают в полный рост, подставляют грудь, напрашиваются, чтоб стать мишенью, благодарят и садятся – вот кто мы, и вот кто они. По-хорошему нам надо бы сдать назад, и натаскивать войска месяца четыре, и они должны сделать то же самое. Мы перепутали весеннюю лихорадку с жаждой крови, добавляем серу в порох вместо того, чтобы смешивать со снадобьями, как полагается. Геройствовать собрались, жить вечно собрались. И я вижу, как они все там кивают в знак согласия, только все будет наоборот. Все это так же нелепо, сынок, как свернуть себе голову и маршировать по жизни задом наперед. Если их одержимые генералы вздумают устроить своим парням пикник на нашей лужайке, то случится двойная бойня. С чисто ирокезским азартом расстреляют больше невинных душ, чем когда-либо. Несколько часов назад Совиный ручей кишмя кишел парнями под полуденным солнцем. Я опасаюсь, что завтра на закате парни снова окажутся в ручье, и им будет все равно, куда их несет течение.

Генерал умолк и в темноте собрал в кучку зимние листья и веточки, словно собирался их зажечь, чтобы увидеть свой путь сквозь грядущие дни, если солнце вдруг отвернет свой лик из-за того, что творилось тут и там.

Мальчик следил за рукой, перемешивающей листья, и открыл было рот, чтобы заговорить, но ничего не сказал.

– Ты хочешь спросить, зачем я тебе это рассказываю? Так вот, когда ты имеешь дело с табуном необузданных жеребцов, то их следует приструнить, обуздать. Эти парни совсем еще желторотые юнцы, они не знают того, что известно мне, а я не могу им втолковать: люди гибнут на войне. Каждый сам себе армия. Я должен собрать их в одну армию. И для этого мне нужен ты, мой мальчик.

– Я! – его губы еле зашевелились.

– Итак, парень, – тихо сказал Генерал, – ты – сердце армии. Задумайся. Ты – сердце армии. А теперь слушай.

И лежа Джоби слушал.

И Генерал продолжал говорить.

Если он, Джоби, утром будет барабанить медленно, то и людские сердца будут биться медленно. Они будут отставать. Будут дремать в поле на своих ружьях. И уснут вечным сном в этих полях, ибо их сердца забьются медленно под его барабанный бой и остановятся от вражьего свинца.

Но если его барабанная дробь будет уверенной, твердой, ускоренной, тогда их колени выстроятся в длинную шеренгу у того холма, одно колено за другим, подобно волне на берегу океана! Он видел когда-нибудь океан? Видел, как накатывают волны, словно слаженная кавалерийская атака на песчаный берег? Именно этого он добивается. Вот что ему нужно! Джоби – его правая рука и левая рука. Он отдает приказы, а Джоби задает темп!

Итак, правое колено вверх, правую ступню вперед, левое колено вверх, левую ступню вперед. Одно за другим в хорошем стремительном ритме. Разгоняй кровь по телу, выше голову, прямее спину, подбородок – решительней. Целься, стисни зубы, раздувай ноздри, крепче хватку, надень стальные доспехи на всех воинов, ибо кровь, бегущая по жилам, в самом деле дает им ощущение, что они облачены в сталь. Он должен, не сбавляя темпа, долго и упорно, упорно и долго делать свое дело! Тогда даже стреляные и рваные раны, полученные, когда вскипает кровь, которую он взбудоражил, будут менее мучительны. Если бы кровь была холодна, то это было бы больше, чем бойня. Это обернулось бы убийственным кошмаром и неописуемой болью.

Генерал умолк, чтобы перевести дух. Спустя мгновение он сказал:

– Итак, вот что нужно делать. Выполнишь, мой мальчик? Теперь ты знаешь, что ты предводитель армии, когда Генерал отстает от строя?

Мальчик молча кивнул.

– Ну так как, ты заставишь их маршировать, если я попрошу?

– Да, сэр.

– Добро. И, дай Бог, чтобы много ночей и лет спустя, когда ты доживешь до моего возраста или намного переживешь меня, когда тебя спросят, что ты делал в то страшное время, ты ответишь отчасти скромно, отчасти с гордостью: «Я был барабанщиком в битве при Совином ручье», – или при реке Теннесси, а может, битву назовут по названию церкви: «Я был барабанщиком при Шайлоу». Подумать только, звучит словно строка из мистера Лонгфелло: «Я был барабанщиком при Шайлоу». Кто может услышать эти слова, мальчик мой, и не узнать тебя, или твои мысли этой ночью, или твои мысли завтра или послезавтра, когда нам суждено подняться на ноги и двигаться!

Генерал встал.

– Итак, благослови тебя Господь, парень. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сэр.

И человек зашагал прочь по траве, а с ним – табак, латунь, сапожная вакса, соленый пот и кожа.

Джоби полежал немного, вглядываясь, но не видя, куда удалился человек. Сглотнул слюну. Протер глаза. Откашлялся. Взял себя в руки. Затем, наконец, очень медленно и уверенно повернул барабан пергаментом к небу.

Он лежал с ним в обнимку, ощущая дрожание, прикосновение, приглушенный гром всю апрельскую ночь 1862 года, близ реки Теннесси, неподалеку от Совиного ручья, совсем рядом с церковью под названием Шайлоу, а лепестки персика опадали на барабан.

Ребятки! Выращивайте гигантские грибы у себя в подвалах!

Хью Фортнем проснулся и, лежа с закрытыми глазами, с наслаждением прислушивался к утренним субботним шумам.

Внизу шкворчал бекон на сковородке – это Синтия будит его не криком, а милым ароматом из кухни.

По ту сторону холла Том взаправду принимал душ.

Но чей это голос, перекрывая жужжание шмелей и шорох стрекоз, спозаранку честит погоду, эпоху и злодейку судьбу? Никак соседка, миссис Гудбоди? Конечно же. Христианнейшая душа в теле великанши – шесть футов без каблуков, чудесная садовница, диетврач и городской философ восьмидесяти лет от роду.

Хью приподнялся, отодвинул занавеску и высунулся из окна как раз тогда, когда она громко приговаривала:

– Вот вам! Получайте! Что, не нравится? Ха!

– Доброй субботы, миссис Гудбоди!

Старуха замерла в облаках жидкости против вредителей, которую она распыляла с помощью насоса в виде гигантского ружья.

– Глупости говорите! – крикнула она в ответ. – Чего тут доброго с этими козявками-злыдняшками. Поналезли всякие!

– И какие на этот раз?

– Не хочу кричать, чтобы какая-нибудь сорока не услышала, но… – Тут соседка подозрительно огляделась и понизила голос: – К вашему сведению: в данный момент я стою на первой линии огня и защищаю человечество от вторжения летающих тарелок.

– Замечательно, – отозвался Фортнем. – Недаром столько разговоров, что инопланетяне прибудут чуть ли не со дня на день.

– Они уже здесь! – Миссис Гудбоди послала на растения новое облако отравы, норовя обрызгать нижнюю поверхность листьев. – Вот вам! Вот вам!

Фортнем убрал голову из окна. Несмотря на приятную свежесть денька, прекрасное поначалу настроение было слегка подпорчено. Бедняжка миссис Гудбоди! Обычно такая образцово разумная. И вдруг такое! Не иначе как возраст берет свое.

В дверь кто-то позвонил.

Он схватил халат и, еще спускаясь с лестницы, услышал незнакомый голос: «Срочная доставка. Дом Фортнемов?» Затем он увидел, как Синтия возвращается от двери с небольшим пакетом в руке.

– Срочная доставка – пакет авиапочтой для нашего сына.

Тому хватило секунды, чтобы оказаться на первом этаже.

– Ух ты! Наверняка из ботанического сада в Грейт-Байю, где культивируют новые виды растений.

– Мне бы так радоваться заурядной посылке! – сказал Фортнем.

– Заурядной? – Том мигом порвал бечевку и теперь лихорадочно сдирал оберточную бумагу. – Ты что, не читаешь последние страницы «Популярной механики»? Ага, вот они!

Все трое смотрели внутрь небольшой коробочки.

– Ну, – сказал Фортнем, – и что это такое?

– Сверхгигантские грибы Сильвана Глейда. «Стопроцентная гарантия стремительного роста. Выращивайте их в своем подвале и гребите деньги лопатой!»

– А-а, разумеется! – воскликнул Фортнем. – Как я, дурак, сразу не сообразил!

– Вот эти вот фигушечки? – удивилась Синтия, щурясь на содержимое коробочки.

– «За двадцать четыре часа достигают неимоверных размеров, – шпарил Том по памяти. – Посадите их у себя в подвале…»

Фортнем переглянулся с женой.

– Что ж, – промолвила она, – это по крайней мере лучше, чем жабы и зеленые змейки.

– Разумеется, лучше! – крикнул Том на бегу.

– Ах, Том, Том! – с легким упреком в голосе сказал Фортнем.

Сын даже приостановился у двери в подпол.

– В следующий раз, Том, – пояснил отец, – ограничивайся обычной бандеролью.

– Полный отпад! – сказал Том. – Они там чего-то перепутали и решили, что я какая-нибудь богатая фирма. Срочно, авиа, да еще с доставкой на дом – нормальному человеку это не по карману!

Подвальная дверь захлопнулась.

Слегка ошарашенный, Фортнем повертел в руках обертку посылки, потом бросил ее в корзину для мусора. По пути на кухню он не удержался и заглянул в подвал.

Том уже стоял на коленях и лопаткой взрыхлял землю.

Фортнем ощутил за спиной легкое дыхание жены. Через его плечо она вглядывалась в прохладный полумрак подвала.

– Надеюсь, это действительно съедобные грибы, а не какие-нибудь… поганки!

Фортнем крикнул со смехом:

– Доброго урожая, фермер!

Том поглядел вверх и помахал рукой.

Опять в распрекрасном настроении, Фортнем прикрыл подвальную дверь, подхватил жену под руку, и они направились в кухню.

Ближе к полудню по дороге к ближайшему супермаркету Фортнем приметил Роджера Уиллиса, тоже члена клуба деловых людей «Ротари», преподавателя биологии в городском университете. Тот стоял у обочины и отчаянно голосовал.

Фортнем остановил машину и открыл дверцу.

– Привет, Роджер, тебя подбросить?

Уиллис не заставил просить себя дважды, вскочил в машину и захлопнул дверь.

– Какая удача! Ты-то мне и нужен. Который день собираюсь с тобой повидаться, да все откладываю. Тебе не трудно сделать доброе дело и минут на пять стать психиатром?

Фортнем изучающе покосился на приятеля. Машина катила вперед на средней скорости.

– Ладно. Выкладывай.

Уиллис откинулся на спинку кресла и сосредоточенно уставился на ногти своих рук.

– Погоди чуток. Веди машину и не обращай на меня внимания. Ага. Ну ладно. Вот что я тебе намеревался сказать: с этим миром что-то неладно.

Фортнем тихонько рассмеялся:

– А когда с ним было ладно?

– Да нет, я имею в виду… Странное что-то… небывалое… происходит.

– Миссис Гудбоди, – произнес Фортнем себе под нос – и осекся.

– При чем тут миссис Гудбоди?

– Сегодня утром она поведала мне о летающих тарелках.

– Нет. – Уиллис нервно куснул костяшку на указательном пальце. – Это не похоже на летающие тарелки. По крайней мере, мне так кажется. Интуиция – это, по-твоему, что?

– Осознанное понимание того, что долгое время оставалось подсознательным. Но только никому не цитируй это наскоро скроенное определение. В психиатрии я всего лишь любитель.

Фортнем снова рассмеялся.

– Хорошо-хорошо! – Уиллис отвернул просветлевшее лицо и поудобнее устроился на сиденье. – Ты попал в самую точку! То, что накапливается на протяжении долгого времени. Копится, копится, а потом – бац, и ты выплюнул, хотя и не помнишь, как набиралась слюна. Или, скажем, руки у тебя грязные, а тебе невдомек, когда и где ты их успел перепачкать. Пыль ложится на предметы безостановочно, но мы ее не замечаем, пока не накопится много, и тогда мы говорим: «Фу-ты, какая грязь!» По-моему, как раз это и есть интуиция. А теперь можно спросить: ну а на меня какая такая пыль садилась? То, что я видел по ночам сколько-то падающих метеоритов? Или наблюдения за странностями погоды по утрам? Понятия не имею. Может, какие-то краски, запахи, загадочные поскрипывания в доме в три часа ночи. Или то, как у меня почесываются волоски на руках? Словом, Господь один ведает, как накопилось столько пыли. Только в один прекрасный день я вдруг понял.

– Ясно, – несколько обеспокоенно сказал Фортнем. – Но что именно ты понял?

Уиллис не поднимал взгляда от своих рук, лежащих на коленях.

– Я испугался. Потом перестал бояться. Потом снова испугался – прямо среди бела дня. Доктор меня проверял. У меня с головой все в порядке. В семье никаких проблем. Мой Джо – замечательный пацан, хороший сын. Дороти? Прекрасная женщина. Рядом с ней не страшно постареть и даже умереть.

– Ты счастливчик.

– Сейчас вся штука в том, что за фасадом моего счастья. А там я трясусь от страха – за себя, за свою семью… А в данный момент и за тебя.

– За меня? – удивился Фортнем.

Он припарковал машину на пустынной стоянке возле супермаркета. Какое-то время Фортнем в полном молчании смотрел на приятеля. В голосе Уиллиса было что-то такое, от чего мороз бежал по спине.

– Я за всех боюсь, – сказал Уиллис. – За твоих и моих друзей и за их друзей. И за всех прочих. Чертовски глупо, правда?

Уиллис открыл дверь, вышел из машины и потом нагнулся посмотреть в глаза Фортнему.

Тот понял: надо что-то сказать.

– И что нам в этой ситуации делать? – спросил он.

Уиллис метнул взгляд в сторону палящего солнца.

– Быть бдительными, – произнес он с расстановкой. – На протяжении нескольких дней внимательно приглядываться ко всему вокруг.

– Ко всему?

– Мы не используем и десятой части способностей, отпущенных нам Богом. Необходимо чутче слушать, зорче смотреть, больше принюхиваться и тщательнее следить за вкусовыми ощущениями. Возможно, ветер как-то странно метет вон те семена на этой стоянке. Или что-то не в порядке с солнцем, которое торчит над телефонными проводами. А может, цикады в вязах поют не так, как положено. Нам следует хотя бы на несколько дней и ночей сосредоточиться по-настоящему: прислушиваться, и приглядываться, и сравнивать свои наблюдения.

– Хороший план, – шутливо сказал Фортнем, хотя на самом деле ощутил нешуточную тревогу. – Я обещаю отныне приглядываться к миру. Но чтобы не прозевать, мне надо хотя бы приблизительно знать, что именно я ищу.

С искренним простодушием глядя на него, Уиллис произнес:

– Если оно тебе попадется – ты не пропустишь. Сердце подскажет. В противном случае нам всем конец. Буквально всем, – последнюю фразу он произнес с отрешенным спокойствием.

Фортнем захлопнул дверцу. Что сказать еще, он не знал. Только почувствовал, как краснеет.

Похоже, Уиллис уловил, что приятелю неловко.

– Хью, ты решил, что я… Что у меня крыша поехала?

– Ерунда, – чересчур поспешно отозвался Фортнем. – Ты просто перенервничал, вот и все. Тебе бы стоило недельку отдохнуть.

Уиллис согласно кивнул.

– Увидимся в понедельник вечером?

– Когда тебе удобно. Заглядывай к нам домой.

Уиллис двинулся через кое-где поросшую бурьяном стоянку к боковому входу в магазин.

Фортнем проводил его взглядом. Неожиданно расхотелось куда-нибудь трогаться отсюда. Фортнем поймал себя на том, что тишина давит на него и он дышит долгими глубокими вдохами.

Он облизал губы. Соленый привкус. Взгляд остановился на голом локте, выставленном в окно. Золотые волоски горели на солнце. На пустой стоянке ветер играл сам с собой. Фортнем высунулся из окна и посмотрел на солнце. Солнце посмотрело на него в ответ таким палящим взглядом, что он шустро втянул голову обратно. Громко выдохнув, вслух рассмеялся. И завел двигатель.

Кусочки льда мелодично позвякивали в живописно запотевшем стакане холодного лимонада, а сам сладкий напиток чуть кислил и доставлял подлинное наслаждение языку. Покачиваясь в сумерках в плетеном кресле на веранде, Фортнем смаковал лимонад, отпивая по маленькому глотку и закрывая глаза. Кузнечики стрекотали на газоне. Синтия, вязавшая в кресле напротив, с любопытством поглядывала на него; он чувствовал ее повышенное внимание.

– Что за мысли бродят у тебя в голове? – наконец спросила она напрямую.

– Синтия, – не открывая глаз, отозвался он вопросом на вопрос, – твоя интуиция не заржавела? Тебе не кажется, что погода предвещает землетрясение? И что все провалится в тартарары? Или что, к примеру, объявят войну? А может, все ограничится тем, что дельфиниум в нашем саду запаршивеет и погибнет?

– Погоди, дай пощупаю свои косточки – что они подсказывают.

Он открыл глаза. Теперь наступил черед Синтии закрыть глаза и прислушаться к себе. Возложив руки на колени, она на время окаменела. Потом тряхнула головой и улыбнулась:

– Нет. Никакой войны не объявят. И ни один континент не канет в море. И даже парша не поразит наш дельфиниум. А почему ты, собственно, спрашиваешь?

– Сегодня я встретил уйму людей, предрекающих конец света. Если быть точным, то лишь двух, но…

Дверь на роликах с грохотом распахнулась. Фортнем так и привскочил, словно его ударили.

– Какого!..

На веранде появился Том с садовой корзинкой в руке.

– Извини, что побеспокоил, – сказал он. – Все в порядке, папа?

– В порядке. – Фортнем встал, довольный случаем размять ноги. – Что там у тебя – урожай?

Том с готовностью подошел поближе.

– Только часть. Так и прут – чокнуться можно! Всего каких-то семь часов плюс обильный полив, а поглядите, какие они вымахали! – Он поставил корзинку на стол перед родителями.

Урожай действительно впечатлял. Сотни небольших серовато-коричневых грибов торчали из кома влажной земли.

Фортнем изумленно ахнул. Синтия потянулась было к корзинке, но потом с нехорошим чувством отдернула руку.

– Не хочу портить вам радость, и все же… Вы совершенно уверены, что это грибы, а не что-то другое?

Том ответил ей оскорбленным взглядом:

– Чем я, по-твоему, собираюсь накормить вас? Бледными поганками?

– Да нет, мне просто почудилось, – поспешно сказала Синтия. – А как отличить грибы полезные от ядовитых?

– Съесть их, – отрезал Том. – Если останешься живым – значит, полезные. Если с копыт долой – значит, увы и ax. – Том расхохотался.

Фортнему шутка понравилась. Зато Синтия только заморгала и обиженно села в кресло.

– Лично мне они не по душе! – заявила она.

– Фу-ты ну-ты! – раздраженно передразнил Том, подхватывая корзинку. – Люди, кажется, тоже делятся на полезных и ядовитых.

Том зашаркал прочь. Отец счел нужным окликнуть его.

– Да ладно, проехали, – сказал Том. – Все почему-то думают, что их убудет, если они поддержат инициативного парнишку. Да провались оно пропадом!

Фортнем пошел в дом за Томом и видел, как тот остановился на пороге подвала, швырнул корзинку с грибами вниз, с силой захлопнул дверь и выбежал из дома через задний выход.

Фортнем оглянулся на жену, виновато отводившую глаза.

– Прости меня, – сказала она. – Уж не знаю, что меня за язык потянуло, но я не могла не высказать Тому свое мнение. Я…

Зазвонил телефон. У аппарата был длинный провод, поэтому Фортнем вышел с ним на веранду.

– Хью? – спросила Дороти Уиллис. В ее до странности усталом голосе слышались испуганные нотки. – Хью, Роджер не у вас?

– Нет, Дороти. Его здесь нет.

– Он ушел из дома! Забрал всю свою одежду из гардероба. – Она расплакалась.

– Дороти, не падай духом! Я буду у тебя через минуту.

– Да, мне нужна помощь. Помогите мне! Что-то нехорошее с ним случилось, я чувствую. – Снова всхлипы. – Если вы ничего не предпримете, мы его больше никогда не увидим живым!

Фортнем медленно положил трубку, до последнего момента полную горестных причитаний Дороти. Вечерний стрекот кузнечиков вдруг стал оглушительным. Фортнем ощутил, как волосы у него на голове встают дыбом – волосок за волоском, волосок за волоском.

На самом деле волосы на голове не способны становиться дыбом. Это только выражение такое. И очень глупое. В реальной жизни волосы не могут подняться сами собой.

Но его волосы это сделали – волосок за волоском, волосок за волоском.

Вся мужская одежда действительно исчезла из чуланчика-гардеробной. Фортнем в задумчивости погонял пустые проволочные вешалки туда-сюда по штанге, потом повернулся и выглянул наружу, где стояли Дороти Уиллис и ее сын Джо.

– Я просто шел мимо, – доложил Джо. – И вдруг вижу – гардероб пустой. Одежды отца как не бывало.

– Все было прекрасно, – сказала Дороти. – Жили душа в душу. Я просто не понимаю. Я просто не могу понять. Совершенно не могу! – Закрыв лицо ладонями, она опять разрыдалась.

Фортнем выбрался из гардеробной и спросил Джо:

– А ты слышал, когда отец уходил из дома?

– Мы с ним играли в мяч на заднем дворе. Папа говорит: «Я ненадолго зайду в дом». Сперва я поиграл сам, а после пошел за ним. А его и след простыл!

– Я думаю, – сказала Дороти, – он по-быстрому собрал вещи и ушел пешком. Если его где-то ждало такси, то не у дома: мы бы услышали звук отъезжающей машины.

Теперь все трое шли через холл.

– Я проверю вокзал и аэропорт, – сказал Фортнем. – И вот еще… Дороти, в семье Роджера никто, часом, не…

– Нет, это не приступ безумия, – решительно возразила Дороти. Потом куда менее уверенно добавила: – У меня такое странное чувство, будто его украли.

Фортнем отрицательно мотнул головой:

– Это против здравого смысла. Собрать вещи и выйти навстречу своим похитителям!

Приоткрыв входную дверь, словно она хотела пустить в дом вечерний сумрак или ночной ветер, Дороти обернулась и обвела взглядом весь нижний этаж.

– Это похищение, – медленно произнесла она. – Они каким-то образом проникли в дом. И выкрали его у нас из-под носа. – Она помолчала и добавила: – Что-то страшное уже случилось.

Фортнем вышел на улицу и замер среди стрекота кузнечиков и шороха листьев. Прорицатели конца света, подумал он, свое слово сказали. Сперва миссис Гудбоди, затем Роджер. А теперь их компания пополнилась женой Роджера. Что-то страшное уже случилось. Но что именно, черт возьми? И почему?

Он оглянулся на Дороти и ее сына. Джо моргал, сгоняя слезы на щеки. Потом медленно повернулся, прошел через холл, остановился у входа в подвал и взялся за ручку двери.

Веки Фортнема дернулись, зрачки сузились, словно он пытался вспомнить какую-то картинку.

Джо распахнул дверь, начал спускаться по лестнице вниз и наконец пропал из виду. Дверь за ним медленно прихлопнулась сама собой.

Фортнем открыл рот, чтобы сказать что-то, но тут Дороти схватила его за руку, и ему пришлось посмотреть в ее сторону.

– Умоляю, найдите его для меня!

Он поцеловал ее в щеку:

– Я сделаю все, что в человеческих силах.

Все, что в человеческих силах. Боже мой, с какой стати он выбрал именно эту формулу?

Он заспешил прочь от дома Уиллисов.

Хриплый вдох и тяжкий выдох, опять хриплый вдох и тяжкий выдох, астматический судорожный вдох и шипящий выдох. Неужели кто-то умирает в темноте? Слава богу, нет.

Просто за живой изгородью невидимая миссис Гудбоди так поздно все еще занята работой – выставив костлявые локти, орудует своей пушкой-распылителем. Чем ближе Фортнем приближался к дому, тем больше его окутывал одуряюще сладкий запах средства по борьбе с насекомыми.

– Миссис Гудбоди! Все трудитесь?

Из-за темной живой стены донеслось:

– Да, черт возьми. Будто мало нам было тли, водяных клопов, личинок древоточца! Теперь припожаловали Marasmius oreades. Растут как из пушки.

– Любопытное выражение.

– Теперь или я, или эти Marasmius oreades. Я им спуску не дам, я им задам жару! Изничтожу! Вот вам, гадам, вот!

Он миновал живую изгородь, чахоточную помпу и визгливый голос. У дома его поджидала жена. Фортнему почудилось, что он прошел через зеркало: от одной женщины, провожавшей на крыльце, к другой – на крыльце встречающей.

Фортнем уже открыл рот доложить о происходящем, но тут заметил движение внутри, в холле. Шаги, скрип досок. Поворот дверной ручки.

Это сын в очередной раз скрылся в подвале.

Будто бомба разорвалась перед Фортнемом. Голова пошла кругом. Все было цепеняще знакомо, словно въяве сбывался старый сон и каждое предстоящее движение тебе заранее известно, как и каждое слово, которое еще не сошло с губ говорящего.

Он поймал себя на том, что тупо смотрит через холл на дверь подвала. Вконец озадаченная Синтия потянула мужа за рукав и втащила в дом.

– У тебя такой взгляд из-за Тома? Да я уже смирилась. Он принимает эти чертовы грибы так близко к сердцу. А впрочем, им нисколько не повредило то, что он швырнул их с лестницы вниз. Шлепнулись на земляной пол и растут себе дальше…

– Растут, значит? – пробормотал Фортнем, думая о своем.

Синтия тронула его за рукав:

– Как насчет Роджера?

– Он действительно пропал.

– Мужчины, мужчины, мужчины…

– Нет, ты не права, я виделся с Роджером почти ежедневно на протяжении последних десяти лет. Когда столько общаешься, видишь человека насквозь и можешь с точностью сказать, как у него дома – тишь и гладь или ад кромешный. До сих пор он не ощутил дыхания смерти в затылок; он не паниковал и не пытался, выпучив глаза, гоняться за вечной юностью, срывая персики в чужих садах. Нет-нет, могу поклясться, могу поставить на спор все до последнего доллара, что Роджер…

За их спинами раздался звонок. Это посыльный с почты неслышно взошел на крыльцо и ждал с телеграммой в руке, когда ему откроют дверь.

– Дом Фортнемов?

Синтия поспешно включила люстру в прихожей, а Фортнем стремительно разорвал конверт, разгладил бумажку и прочел:

НАПРАВЛЯЮСЬ НОВЫЙ ОРЛЕАН. ЭТА ТЕЛЕГРАММА ВОЗМОЖНО НЕОЖИДАННОСТЬ. ОТКАЗЫВАЙТЕСЬ ОТ ПОЛУЧЕНИЯ, ПОВТОРЯЮ, ОТКАЗЫВАЙТЕСЬ ОТ ПОЛУЧЕНИЯ ЛЮБЫХ ПАКЕТОВ СРОЧНОЙ ДОСТАВКИ. РОДЖЕР.

Синтия растерянно спросила:

– Ничего не понимаю. Что это все значит?

Но Фортнем уже бросился к телефону и спешно набирал короткий номер.

– Девушка! Мне срочно полицию!

В десять пятьдесят телефон зазвонил уже в шестой раз за вечер. Фортнем снял трубку и задохнулся от волнения:

– Роджер! Ты откуда звонишь?

– Где я, черт возьми? – передразнивающим тоном отозвался Роджер. – Ты прекрасно знаешь, где я, и ты в ответе за это. Мне бы стоило разозлиться на тебя!

Фортнем энергичным кивком показал жене на кухню, и Синтия кинулась со всех ног туда – снять трубку второго телефонного аппарата. Как только раздался тихий щелчок, Фортнем продолжил:

– Роджер, клянусь тебе, я понятия не имею, где ты находишься. Я получил от тебя телеграмму…

– Какую телеграмму? – игриво осведомился Роджер. – Я никаких телеграмм не посылал. Я спокойненько ехал себе на юг в поезде. Вдруг на станции вваливается полиция, хватает меня и норовит снять с поезда, и вот я звоню тебе из полицейского участка на вокзале заштатного городка, чтобы эти обалдуи наконец оставили меня в покое. Хью, если ты подобным образом шутишь…

– Послушай, Роджер, ведь ты просто взял и исчез!

– Какое там исчез! Обычная деловая поездка. Я и Дороти предупреждал, и Джо говорил.

– Все это очень запутанно, Роджер. Ты, случаем, не в опасности? Может, кто-то тебе угрожает? То, что ты говоришь, ты говоришь добровольно?

– Я жив, здоров, свободен, и никто меня не запугивает.

– Но где именно ты находишься?

– Дурацкий разговор! Слушай, я на тебя не дуюсь за твою глупую выходку – чего тебе еще?

– Я рад, Роджер…

– Тогда будь паинькой и позволь мне ехать дальше по моим делам. Позвони Дороти и скажи, что я вернусь через пять дней. Ума не приложу, как она могла забыть!

– А вот забыла. Так значит, Роджер, увидимся через пять дней?

– Через пять дней, обещаю.

Столько спокойной уверенности и теплоты в голосе – словно вернулся Роджер былых дней. Фортнем очумело тряхнул головой.

– Роджер, – сказал он, – последний день был самым безумным в моей жизни. Так ты, значит, не убежал от своей Дороти? Уж мне-то, черт возьми, ты можешь сказать правду!

– Я люблю ее всем сердцем. А теперь передаю трубку лейтенанту Паркеру из риджтаунской полиции. До свидания, Хью.

– До сви…

Но в трубке уже гудел раздраженный голос лейтенанта. Кто позволил мистеру Фортнему навязать такие хлопоты полиции? Что происходит? Что вы себе позволяете, мистер Фортнем? За кого вы себя принимаете? Что делать с вашим так называемым другом – отпускать или упрятать в кутузку?

– Отпустите его, – бросил Фортнем куда-то в середину этого потока ругательств и повесил трубку. Его воображению представилось, как в двухстах милях южнее на вокзальном перроне гремит грозное: «Посадка закончена!», и громоздкий поезд с грохотом устремляется вперед сквозь черную-пречерную ночь.

Синтия неспешно вернулась в гостиную.

– Чувствую себя полной дурой, – сказала она.

– А я себя кретином.

– Тогда кто же послал ту телеграмму и зачем?

Фортнем налил себе виски и застыл в центре комнаты, разглядывая содержимое стакана.

– Я искренне рада, что с Роджером все в порядке, – наконец прервала молчание его жена.

– С ним не все в порядке, – сказал Фортнем.

– Но ведь ты только говорил…

– Ничего я не говорил. А что мы, в сущности, могли сделать? Настоять на том, чтобы его сняли с поезда и в наручниках доставили домой? И это при том, что он твердит, будто с ним полный порядок? Дело обстоит иначе. Телеграмму он отослал, да только потом решил все иначе. Знать бы почему! Почему? – Фортнем ходил по комнате из угла в угол, временами отпивая из стакана. – Чего ради он предостерегал нас против срочной доставки? Единственная вещь, которую мы получили срочной доставкой на протяжении целого года, – это пакет для Тома, тот, что доставили сегодня утром…

На последних слогах его голос начал спотыкаться.

Синтия первой бросилась к корзинке для мусора и выхватила оттуда измятую бумагу, в которую был упакован пакет с грибами.

Обратным адресом значился Новый Орлеан, штат Луизиана.

Синтия подняла глаза от бумаги:

– Новый Орлеан. Ведь именно туда и направляется Роджер в данный момент?

В сознании Фортнема звякнула дверная ручка, дверь открылась и с хлопком закрылась. Другая дверная ручка в другом доме звякнула, дверь открылась и с хлопком закрылась. И в ноздри ударил запах свежеразрытой земли.

Через секунду он уже набирал телефонный номер. Прошло мучительно много времени, прежде чем на другом конце провода раздался голос Дороти Уиллис. Он представил себе, как она сидит в своем страшно опустевшем доме, где во всех комнатах горит ненужный свет.

Фортнем быстро и спокойно изложил ей свой разговор с Роджером, после чего замялся, откашлялся и сказал:

– Дороти, я понимаю, что задаю дурацкий вопрос. Но ответь мне: за последние несколько дней вы получали что-нибудь с почты – срочной доставкой на дом?

– Нет, не получали, – устало отозвалась она. Потом вдруг встрепенулась: – А впрочем, погоди. Три дня назад. Но я была уверена, что вы в курсе! Все мальчишки в округе помешаны на этом увлечении.

Фортнем теперь взвешивал каждое свое слово.

– Помешаны на чем? – спросил он.

– Странный допрос, – сказала Дороти. – Что может быть плохого в выращивании съедобных грибов?

Фортнем закрыл глаза.

– Хью, вы меня слушаете? Я сказала: что может быть плохого…

– …В выращивании съедобных грибов? – наконец откликнулся Фортнем. – Разумеется, ничего плохого. Совершенно ничего. Абсолютно ничего.

И он медленно-медленно повесил трубку.

Легкие занавески колыхались, словно сотканные из лунного света. Тикали часы. Глубокая ночь заполняла собой каждый уголок спальни. А Фортнему вдруг вспомнился звонкий голос миссис Гудбоди, прорезающий утреннюю благодать – миллион лет назад. Он вспомнил и Роджера, когда тот в полдень навел тучу на солнце в ясном небе. Потом в ушах зазвучал лающий голос полицейского, костерившего его по телефону из далекого южного штата. А потом вернулся голос Роджера, и в ушах застучал колесами поезд, уносящий друга далеко-далеко. Стук колес медленно затихал, пока в сознании не всплыл диалог с невидимой миссис Гудбоди, работающей где-то за живой изгородью:

– Растут как из пушки.

– Любопытное выражение.

– Теперь или я, или эти Marasmius oreades.

Фортнем открыл глаза и проворно вскочил с постели.

Через несколько мгновений он уже был внизу и листал энциклопедию.

Найдя нужное, он подчеркнул ногтем то, что его интересовало: «Marasmius oreades – разновидность съедобных грибов, обычно произрастающих на газонах летом или ранней осенью…»

Захлопнув книгу, он вышел на крыльцо и закурил.

Пока Фортнем безмятежно покуривал, небо прочертила падающая звезда. Деревья тихо шептались.

Дверь дома распахнулась. На пороге стояла Синтия в ночной рубашке:

– Не спится?

– По-моему, слишком душно.

– Да вроде бы нет.

– Ты права, – сказал он и почувствовал, как зябко рукам. – Можно сказать, даже холодно. – Он затянулся пару раз, потом сказал, не глядя на жену: – Синтия, а что, если… – Он хмыкнул, замялся. – Ну, словом, что, если Роджер был прав вчерашним утром? И что, если миссис Гудбоди тоже права? И вдруг в данный момент действительно происходит нечто ужасное? К примеру… – тут он кивком указал на небо, усеянное миллионами звезд, – к примеру, как раз сейчас Землю завоевывают пришельцы из иных миров.

– Хью…

– Нет, дай поиграть моему воображению.

– Совершенно очевидно, что нас никто не завоевывает. Мы бы заметили.

– Сформулируем это так: мы заметили нечто лишь интуитивно, мы смутно забеспокоились. Если что-то происходит, то где и как? Откуда опасность и каким способом нас завоевывают?

Синтия посмотрела на звезды и хотела что-то сказать, но муж опередил ее мысль:

– Нет-нет, я не имею в виду метеориты и летающие тарелки – они бросаются в глаза. Как насчет бактерий? Они ведь тоже могут явиться из космоса, не правда ли?

– Я что-то читала о подобном.

– Быть может, чужие споры, семена, пыльца и вирусы в огромных количествах ежесекундно таранят нашу атмосферу на протяжении миллионов лет. Возможно, прямо сейчас мы стоим под невидимым дождем. И этот дождь идет над всей страной, над городами и городками, над полями и лесами. Над нашим газоном тоже.

– Над нашим газоном?

– А также и над газоном миссис Гудбоди. Однако люди ее типа постоянно истребляют сорняки и паразитов в своем саду: выпалывают бурьян, распыляют инсектициды. В городах с их ядовитой атмосферой пришельцам тоже не выжить. Есть зоны неблагоприятного климата. Наилучшие погодные условия скорее всего на юге: в Алабаме, Джорджии и Луизиане. В тамошних топях и при такой жаре пришельцы будут расти как на дрожжах.

Синтия рассмеялась:

– Уж не к тому ли ты клонишь, что ботанический сад в Грейт-Байю, который специализируется на выращивании новых видов, на самом деле находится под управлением двухметровых грибов с другой планеты и что посылку Тому прислали именно они?

– Твоя версия выглядит забавной.

– Забавной? Да можно со смеха лопнуть!

Синтия весело закинула назад свою красивую головку.

Фортнем вдруг рассердился:

– Боже правый! Что-то происходит, это очевидно! Миссис Гудбоди истребляет этих Marasmius oreades. А что такое Marasmius oreades? Грибы-вредители. Грибы-убийцы. И вот в самый разгар войны миссис Гудбоди с Marasmius oreades почтовый курьер приносит в наш дом что? Грибы для Тома. Что еще происходит? Роджер высказывает опасения за свою жизнь! Не проходит и нескольких часов, как он исчезает. И присылает нам телеграмму – какого содержания? Избегайте того, что приносит почтовый курьер! То есть не берите грибы для Тома! Значит ли это, что у Роджера есть какие-то основания предупреждать, потому что его собственный сын уже получил подобный пакет и нечто произошло? Да, несколько дней назад Джо получил пакет с грибами. Откуда? Из Нового Орлеана. А куда исчез Роджер? Он едет в Новый Орлеан! Синтия, это же так очевидно! Неужели ты все еще не понимаешь? Я был бы только счастлив, окажись все эти факты совершенно не связаны друг с другом. На самом же деле образуется недвусмысленная цепочка: Роджер, Том, Джо, грибы, миссис Гудбоди, бандероли, обратный адрес!

Жена пристально смотрела на него – без прежнего веселья, но и не до конца серьезно:

– Только не лезь в бутылку.

– А я совершенно спокоен! – чуть ли не выкрикнул Фортнем. Однако через секунду взял себя в руки. В противном случае оставалось только расхохотаться или заплакать. А ему хотелось хладнокровно оценить ситуацию.

Он обводил взглядом окрестные дома и думал, что в каждом из них есть подвал. Все соседские мальчишки, читающие «Популярную механику», шлют деньги в Новый Орлеан и населяют подвалы грибами. Естественный энтузиазм мальчишек. Он и сам подростком получал по почте всякие химикалии для опытов, семена, черепашек, разные мази от прыщей и прочую ерунду. Так во скольких американских домах сегодня ночью разрастаются гигантские грибы благодаря стараниям невинных детских душ?

– Хью! – Жена тронула его за рукав. – Грибы, даже гигантские, не способны мыслить, двигаться, у них нет рук и ног. Как они могут распоряжаться почтовой службой доставки и «завладеть миром»? Будь серьезен, взгляни трезвым взглядом на этих якобы страшных завоевателей, врагов рода человеческого!.. А давай-ка просто посмотрим на них!

Она потянула его за собой в дом. Когда Синтия повела его через холл к двери в подвал, Фортнем решительно уперся. Он замотал головой и сказал с глуповатой ухмылкой:

– Нет-нет, я прекрасно знаю, что мы там найдем. Ты победила. Вся эта история – чушь собачья. Роджер вернется на следующей неделе, мы с ним опрокинем по стаканчику и посмеемся над собой. Ты иди спать наверх, а я выпью молока и приду через пару минут.

– Так-то лучше!

Синтия крепко обняла мужа, поцеловала его в обе щеки и взбежала вверх по лестнице.

В кухне Фортнем взял стакан, открыл холодильник, достал бутылку молока и вдруг застыл на месте.

Его взгляд приковала желтая мисочка на верхней полке холодильника. Не сама мисочка, а ее содержимое.

Свежесрезанные грибы.

Он стоял с вытаращенными глазами по меньшей мере полминуты, выдыхая облачка пара. Потом взял желтую мисочку, принюхался к ней, потрогал пальцем грибы и вышел с ней из кухни в холл. Он посмотрел вверх вдоль лестницы. Где-то там, укладываясь спать, скрипела кроватью Синтия. Фортнем собрался было крикнуть: «Синтия, ты зачем поставила грибы в холодильник?» – но осекся. Ответ он знал. Она их туда не ставила.

Поставив мисочку с грибами на плоский верх балясины перил в самом начале лестницы, Фортнем задумчиво разглядывал ее содержимое. Он представил себе, как он поднимается в свою спальню, открывает окна, любуется лунным светом на потолке. И в его воображении проигрался последующий диалог:

– Синтия?

– Да, дорогой.

– Синтия, у них есть способ получить руки и ноги.

– Что-что? Ты опять за свои глупости?

Тогда он соберет все свое мужество, ввиду ее неизбежного гомерического смеха, и скажет:

– А что, если человек, бредущий по болоту, возьмет и съест такой вот гриб…

Синтия только фыркнет и ничего не скажет.

– Но ведь если гриб попадет внутрь человека, ему ничего не стоит через кровь завладеть каждой человеческой клеткой и превратить человека – в кого? В марсианина? Если принять версию с поеданием, то грибам не нужны руки-ноги. Они проникают в людей и одалживают их конечности. Они живут в людях, и люди становятся грибами. Роджер отведал грибов, выращенных сыном. И Роджер стал «чем-то другим». Он сам себя похитил, когда направился в Новый Орлеан. В короткую минуту просветления он дал нам телеграмму и предостерег против этих грибов. Тот Роджер, который позже звонил из полицейского участка, был уже другой Роджер, пленник того, что он имел несчастье съесть. Синтия, ведь все части головоломки совпадают. Неужели ты и теперь не согласна?

– Нет, – отвечала Синтия из воображаемого разговора, – нет и нет, ничто не совпадает, нет и нет…

Из подвала вдруг донесся какой-то звук – не то слабый шепот, не то едва слышный шорох. С трудом оторвав взгляд от грибов в миске, Фортнем подошел к двери в подвал и приложил к ней ухо.

– Том? – окликнул он.

Нет ответа.

– Том, ты внизу?

Нет ответа.

– Том!!!

Спустя вечность голос Тома отозвался из глубины:

– Что, папа?

– Уже далеко за полночь, – сказал Фортнем, следя за своим голосом, пытаясь подавить волнение. – Что ты делаешь там, внизу?

Молчание.

– Я спросил…

– Ухаживаю за грибами, – не сразу ответил сын. Его тихий голос звучал как чужой.

– Ладно, давай оттуда. Вылезай! Ты меня слышишь?

Молчание.

– Том! Послушай, это ты положил грибы в холодильник сегодня вечером? Если да, то зачем?

Секунд десять прошло, прежде чем мальчик снизу отозвался:

– Конечно. Хотел, чтобы вы с мамой попробовали.

Фортнем чувствовал, как бешено колотится его сердце. Пришлось три раза глубоко вдохнуть – без этого невозможно было продолжить разговор.

– Том! А ты… ты, часом, сам не попробовал эти грибы? Ты их не пробовал, а?

– Странный вопрос. Разумеется. Вечером, после ужина. Сделал сэндвич с грибами. А почему ты спрашиваешь?

Фортнему пришлось схватиться за ручку двери, чтобы не упасть. Теперь настал его черед молчать. Колени подгибались, голова шла кругом. Он пытался справиться с дурнотой, уговаривал себя, что все это бред, бред, бред. Однако губы не подчинялись ему.

– Папа! – тихонько позвал Том из глубины подвала. – Спускайся сюда. – Очередная пауза. – Хочу, чтоб ты поглядел на мой урожай.

Фортнем ощутил, как ручка двери выскользнула из его вспотевшей ладони и звякнула, возвращаясь в горизонтальное положение. Он судорожно вздохнул.

– Папа, иди сюда! – негромко повторил Том.

Фортнем распахнул дверь.

Перед ним был черный зев подвала.

Фортнем шелестнул пальцами по стене в поисках выключателя.

Том, казалось, угадал его намерение, потому что торопливо сказал:

– Не надо света. Свет вреден для грибов.

Фортнем убрал руку с выключателя.

Он нервно сглотнул. Потом оглянулся на лестницу, которая вела в спальню, к жене. «Надо бы мне сперва подняться наверх, – подумал он, – и попрощаться с женой… Но что за нелепые мысли! Какой вздор лезет в голову! Нет ни малейшей причины… Или все-таки есть?

Конечно же нет».

– Том! – сказал Фортнем нарочито бодрым голосом. – Готов я к этому или нет, но я спускаюсь.

И, захлопнув за собой дверь, он шагнул в непроглядную темноту.

Почти конец света

В полдень 22 августа 1961 года Вилли Берсинджер сидел за рулем своего драндулета, взирая на городок Рок-Джанкшн, штат Аризона. Его нога, обутая в шахтерский ботинок, покоилась на педали акселератора. Вилли тихо беседовал со своим компаньоном.

– Да-а, Сэмюэл, до чего же здорово вернуться в город. Вот так проведешь пару месяцев на прииске «Боже упаси», и тебе стекляшки в музыкальном автомате покажутся витражами. Город нам необходим. Без него мы проснемся в одно прекрасное утро и узреем, что превратились в вяленую говядину и окаменелости. Ну и город, конечно, нуждается в нас.

– Это как же? – удивился Сэмюэл Фиттс.

– Мы приносим с собой то, чего у города нет: горы, ручьи, ночи в пустыне, звезды… и все такое…

А ведь правда, думал Вилли по дороге. Когда человек попадает в глухой уголок, он черпает из источников тишины. Он пропитывается безмолвием полыни, прислушивается к урчанию пумы, гудящей, как улей в полуденной тиши, а из глубоких ущелий льется молчание речных отмелей. Все это человек вбирает в себя, а в городе – размыкает губы и выдыхает.

– Заваливаешься в парикмахерскую и плюх в свое кресло. Хорошо! – размечтался Вилли. – По стенкам развешены календари с оголенными девицами, а под ними толпится городской народец, и все глазеют на меня в надежде, что мне захочется пофилософствовать о скалах, о миражах и о Времени, которое таится среди скал и дожидается, когда же Человек оттуда уйдет. Я дышу, и с каждым выдохом частички дикой природы тончайшей пыльцой оседают на людях. Прекрасно. Я говорю, и речь моя льется спокойно, легко и размеренно…

Он представил, как у посетителей загораются глаза. Когда-нибудь они с воплями кинутся в горы, улепетывая от своих семейств и заводной цивилизации.

– Приятно ощущать себя востребованным, – сказал Вилли, – мы нужны горожанам как воздух, Сэмюэл. Так что открывай дорогу, Рок-Джанкшн!

С посвистом пара и ветра в листах жестяной обшивки они миновали городские окраины и вкатились в царство трепета и смятения.

Едва проехав каких-нибудь сто футов, Вилли резко затормозил. Из-под крыльев дождем посыпалась ржавчина. Машину охватила дрожь.

– Что-то тут неладно, – сказал Вилли. Он оглядел все вокруг своим рысьим взглядом, потягивая воздух большущим носом. – Запах, чувствуешь запах?

– Конечно, – заерзал на месте Сэмюэл, – а что это?

Вилли искоса посмотрел на него.

– Ты когда-нибудь видел, чтобы деревянный индеец у табачной лавки был выкрашен в небесно-голубой цвет?

– Нет, ни разу.

– Тогда посмотри вон туда. А видел ты когда-нибудь розовую собачью конуру, а оранжевый нужник, а сиреневую поилку для птиц? Так вот же они! Там, там и там!!!

Оба медленно привстали, отчего машина закряхтела.

– Сэмюэл, – прошептал Вилли, – посмотри, весь город: каждая поленница, перила, финтифлюшки с безделушками, заборы, пожарные краны, мусоровозы – весь распроклятый город, ты только глянь! Их же покрасили всего час назад!

– Не может быть! – вскричал Сэмюэл Фиттс.

Но оркестровый павильон и баптистская церковь, железнодорожная станция и пожарная часть, приют общества взаимопомощи и окружная тюрьма, ветлечебница, бунгало и коттеджи, оранжереи, башенки на крышах, вывески и почтовые ящики, телеграфные столбы и мусорные урны – все и вся сверкало пшеничным золотом, зеленью яблок-дичков и кричащей цирковой алой краской. Казалось, вот только что Создатель повыдергивал из земли все сооружения, от водонапорных баков до молельных домов, выкрасил и оставил сушиться.

Но и это еще не все: там, где вечно торчали сорняки, теперь сплошь росла капуста, зеленый лук, салат-латук, теснились диковинные подсолнухи, отсчитывая часы под полуденным солнцем. Под бесчисленными деревьями цвели анютины глазки, прохладные, как носики у щенят, и томно глядели большими влажными глазами на остриженные изумрудно-зеленые лужайки, словно сошедшие с рекламных проспектов, приглашающих посетить Ирландию.

И в довершение ко всему мимо пробежали десять парней, чисто выбритых, с тщательно уложенными волосами и сверкающими, как снеговые горы, рубашками, брюками и теннисками.

– Этот город свихнулся, – заключил Вилли, провожая их взглядом. – Чудеса. Мистика. Сэмюэл, какой диктатор захватил власть? Неужели протолкнули закон, заставляющий мальчишек ходить чистыми, красить каждую зубочистку и каждый горшок с геранью? Слышишь запах? Это новые обои – в каждом доме! Этих людей жестоко покарал Страшный суд! Ну не может человеческая натура исправиться за одну ночь. Ставлю все золото, что я намыл за этот месяц: все эти чердаки и подвалы вычищены и вылизаны. Готов поспорить на что угодно, на город свалилось Нечто…

– Ну конечно, я даже слышу пение херувимов в Райском саду, – запротестовал Сэмюэл. – Выдумаешь тоже, конец света! А впрочем, по рукам. Считай, золото уже мое.

Машина свернула за угол. В воздухе носились запахи скипидара и побелки. Сэмюэл фыркнул, выбросил за борт обертку от жвачки, То, что последовало за этим, немало удивило его. На улицу выбежал старикан в новеньких комбинезонных брюках и начищенной до зеркального блеска обуви, схватил бумажку и погрозил кулаком удаляющейся машине.

– Ну форменный конец света, – пробормотал Сэмюэл Фиттс. – Да… но пари остается в силе.

Они отворили дверь в парикмахерскую. В ней было полно клиентов: одни уже пострижены, напомажены, гладко выбриты, розоволицы, а другие еще дожидаются своей очереди, чтобы устроиться в кресле и выгнуться дугой. Тем временем трое парикмахеров вовсю орудовали ножницами и гребешками. И посетители, и парикмахеры говорили разом – в зале стоял гвалт, как на бирже.

Как только показались Вилли и Сэмюэл, шум моментально утих. Можно подумать, в дверь выстрелили из ружья.

– Сэм… Вилли…

В тишине кто-то из сидящих поднялся, кто-то из стоящих присел, и все уставились на них.

– Сэмюэл, – проговорил Вилли одним лишь краешком рта, – у меня такое ощущение, будто сюда пожаловала Красная Смерть. – Потом громче: – Всем привет! Я пришел дочитать вам лекцию под названием «Любопытная флора и фауна Великих американских пустынь», а также…

– Не-е-т!!!

Старший парикмахер, Антонелли, бросился к нему, схватил за руку и зажал ладонью рот, словно нахлобучил колпачок на горящую свечу.

– Вилли, – зашептал он, с опаской озираясь по сторонам, – обещай мне только одно: ты сейчас пойдешь, купишь иголку с ниткой и зашьешь себе рот. Молчи, если тебе жизнь дорога!

Вилли и Сэмюэл почувствовали, что их подталкивают вперед. Двое уже побритых и постриженных вскочили со своих мест, хоть их никто и не просил. Старатели забрались в кресла и тут увидели свои отражения в засиженном мухами зеркале.

– Сэмюэл! Ты только сравни: мы и они!

– Да-а, – сказал Сэмюэл, моргая, – во всем этом городе только нам с тобой по-настоящему нужно побриться.

– Пришельцы! – Антонелли усадил их в кресла поглубже, словно собирался срочно дать им наркоз. – Вы и сами не подозреваете, какие вы чужаки!

– А что, нас не было каких-то два месяца… – Лицо Вилли было залеплено в тот же миг дымящимся полотенцем – его сдавленные приглушенные стоны стихли. В душной темноте был слышен низкий строгий голос Антонелли.

– Теперь ты будешь как все. Опасен не твой видок, нет. Гораздо опаснее твоя старательская болтовня: в такое время городских ребят можно легко вывести из себя.

– В такое время, в такое время! – Вилли отдернул мокрое полотенце и осоловелым глазом уставился на Антонелли. – Что еще стряслось с вашим городишком!

– Не только с нашим, – Антонелли посмотрел вдаль, на диковинный мираж за горизонтом. – Феникс, Тусон, Денвер. Все города Америки! Мы с женой на той неделе едем туристами в Чикаго. Представляешь, Чикаго весь выкрашен-выскоблен, как новенький. Они его теперь называют Жемчужиной Востока! Питтсбург, Цинциннати, Буффало – то же самое! А все от того… Гм-гм… ну, ладно, встань, подойди к телевизору, вон у стены, и включи.

Вилли отдал Антонелли дымящееся полотенце, подошел к телевизору, включил и стал прислушиваться к гудению, покрутил ручки. На экран пала снежная пелена.

– Теперь радио, – сказал Антонелли.

Вилли почувствовал, что все наблюдают за его попытками настроиться то на одну станцию, то на другую.

– Что за черт, – процедил он наконец, – ни телевизор не работает, ни радио.

– Вовсе нет, – спокойно сказал Антонелли.

Вилли вернулся в кресло, лег и закрыл глаза. Антонелли нагнулся над ним, тяжело дыша.

– Слушай же, – сказал он. – Представь, четыре недели назад, в субботу, около полудня мамы и ребятишки смотрят по телевизору всяких магов да клоунов, женщины в салонах красоты – показ мод, в парикмахерской и в магазинах скобяных товаров мужская половина глазеет на бейсбол или ловлю форели. Весь цивилизованный мир уставился в телевизоры. Нигде ни звука, ни шороха, только на черно-белых экранчиках.

– И тут, в самый разгар телепросмотра…

Антонелли остановился, чтобы приподнять краешек полотенца.

– Пятна на солнце, – выговорил он.

Вилли сжался в комок.

– Самые большие за всю историю человечества, – сказал Антонелли. – Весь мир захлебнулся в электрической буре. С экранов все стерло подчистую. И ничегошеньки не осталось. А потом опять ничегошеньки.

Он говорил отрешенным голосом, словно описывал арктический ландшафт. Он намыливал щеки Вилли, не глядя. Тот озирался по сторонам, смотрел, как падает и падает снег на гудящем экране, словно на вечную, нескончаемую зиму. Ему казалось, он слышит, как у людей, стоящих в зале, трепещут сердца.

Антонелли продолжал свою надгробную речь:

– Только к вечеру до нас дошло, в чем дело. Через два часа после солнечной бури все телемастера в Соединенных Штатах были подняты на ноги. Каждый думал, что телевизор барахлит только у него. А когда и радио заглохло, на улицы высыпали мальчишки – разносчики газет, как в старые времена, и только тогда мы ужаснулись, узнав, что солнечные пятна эти надолго, может, еще и нас переживут.

Посетители заволновались.

Рука Антонелли с бритвой задрожала. Ему пришлось переждать.

– Вся эта зияющая пустота, эти падающие хлопья. О-ох! Мурашки от них по коже! Это все равно что твой хороший приятель развлекает тебя в гостиной. И вдруг… умолкает. И лежит перед тобой ледяной и бледный. Он мертв, и ты чувствуешь, что холодеешь вместе с ним.

– В тот вечер все бросились в кино. Фильмы были так себе, но это напоминало бал общества взаимопомощи до полуночи. Кафе шипели от газировки; в тот вечер, когда нагрянула Беда, мы выдули двести стаканов ванильной и триста шоколадной. Но нельзя же каждый вечер ходить в кино и глотать газировку. Тогда что же? Собрать родню, поиграть в нарды или перекинуться в картишки?

– Можно еще пулю в лоб, – заметил Вилли.

– Конечно, но людям нужно было выбраться из своих сумрачных домов с привидениями. Во всех гостиных воцарилась кладбищенская тишина. Ох уж мне эта тишина…

– Кстати, о тишине… – Вилли немного привстал в кресле.

– На третий вечер, – моментально перебил его Антонелли, – мы все еще пребывали в шоке. От окончательного сумасшествия нас спасла одна женщина. Она как-то вышла из дому и скоро вернулась. В одной руке у нее была кисть, а в другой…

– Ведро краски, – закончил Вилли.

Все вокруг заулыбались, оценив его догадливость.

– Если когда-нибудь психологи возьмутся учреждать золотые медали, то в первую очередь они должны наградить ее и других женщин из таких же маленьких городов, которые спасли мир от погибели. Они по наитию набрели в потемках на чудесное исцеление…

Вилли представил, как это было: папаши и сыночки со зверскими лицами, грохнувшиеся ниц перед дохлыми телевизорами в надежде, что чертов ящик проорет: «Первый мяч!» Или: «Вторая подача!» А потом они очнулись после поминок и узрели своих добрых жен и ласковых матерей, стоящих в полумраке с возвышенными мыслями на челе и полных высоких дум. С малярными кистями в одной руке и с ведерками в другой. И тут их глаза и лица загорелись благородным огнем.

– Боже, это разнеслось как лесной пожар! – воскликнул Антонелли. – От дома к дому, из города в город. Бум 1932 года с головоломками-пазлами и бум 1928 года, когда все носились с шариками на резинках, – ерунда по сравнению с этим. Ведь тут Все Засучили Рукава и Принялись Вкалывать, вот это был Бум так Бум! Город разнесли на мелкие кусочки и склеили заново. Краску шлепали на все, что стояло неподвижно хотя бы десять секунд; люди забирались на башни со шпилями, сидели верхом на заборах и сотнями летели с крыш и лестниц. Женщины красили шкафы и чуланы, дети – свои игрушки, тележки и воздушных змеев. Если бы они ничем не занялись, можно было бы построить стену вокруг города и переименовать его в Говорливый Ручеек. Во всех городах, где люди забыли, как открывать рот, как разговаривать друг с другом, – то же самое. Мужчины так бы и ходили притихшие и пришибленные, если бы женщины не всучили им кисти и не показали ближайшую некрашеную стену!

– Похоже, с этим вы уже покончили, – сказал Вилли.

– За первую неделю краска в магазинах кончалась три раза. – Антонелли с гордостью посмотрел на город. – На покраску больше времени и не ушло бы, если, конечно, мы не вздумали бы красить живые изгороди и распылять краску над каждой травинкой. Теперь, когда все чердаки и подвалы вычищены, наш пыл обращен на… короче, наши женщины снова маринуют помидоры, закатывают компоты из фруктов, варят варенье из малины и земляники. Подвалы битком забиты. И церковь не обошли вниманием. Играем в кегли, по вечерам в бейсбол верхом на ослах, собираем благотворительные вечеринки, хлещем пиво… Музыкальный магазин распродал пятьсот гитар укулеле, двести двенадцать стальных гитар, четыреста шестьдесят фарфоровых флейт и деревянных дудочек-казу – и все за четыре недели. Я учусь на тромбоне, Мак, вон, на флейте. По четвергам и субботам оркестр дает вечерние концерты. Ручные мороженицы? Берт Тайсон продал их на прошлой неделе двести штук. Двадцать восемь дней, Вилли, Двадцать Восемь Дней, Которые Потрясли Мир!

Вилли Берсинджер и Сэмюэл Фиттс сидели, пытаясь осознать все это, оправиться после тяжелого удара.

– Двадцать восемь дней в парикмахерской не было отбоя от посетителей, бреются по два раза в день, так что можно сидеть и смотреть друг на друга, глядишь, и вымолвят словечко, – говорил Антонелли и брил Вилли. – А то прежде, помнишь, до эпохи телевизоров, парикмахеры слыли самыми болтливыми людьми на свете. Теперь же за этот месяц нам потребовалась целая неделя, чтобы обрести былую форму. Мы встряхнулись, оживились, теперь мы выпаливаем четырнадцать слов на каждые их десять. О качестве говорить не приходится, зато количество ужасающее. Слышал, какой гомон стоял, когда вы вошли? Но когда мы свыкнемся с Великим Забвением, разговоры пойдут на убыль.

– Так вы это называете?

– Для многих так оно и есть.

Вилли Берсинджер усмехнулся и покачал головой.

– Теперь я понял, почему ты не дал мне выступить с лекцией, когда я пришел.

Ну, конечно, подумал Вилли, как же я сразу не догадался. Каких-то четыре недели назад дикая природа обрушилась на город и перепугала всех до смерти. Из-за солнечных пятен в Западном полушарии так наслушались тишины, что этого им хватит на десять лет вперед. А тут еще я заявился со своей порцией тишины и непринужденной болтовней о пустынях, безлунных ночах, звездном небе и легком шелесте песка, струящегося по руслам пересохших рек. Страшно подумать, что бы со мной сделали, если бы Антонелли не заткнул мне рот. Да меня бы вываляли в смоле и в перьях и вышвырнули из города.

– Антонелли, – сказал он вслух. – Спасибо тебе.

– Не за что, – ответил Антонелли, беря ножницы и расческу. – Так, на висках покороче, а на затылке подлиннее?

– На висках подлиннее, а на затылке покороче, – сказал Вилли Берсинджер и опять закрыл глаза.

* * *

Спустя час Вилли и Сэмюэл забрались в свой драндулет. Пока они сидели в парикмахерской, некий аноним отмыл и отполировал их машину.

– Светопреставление. – Сэмюэл протянул Вилли мешочек с золотым песком. – Светопреставление с большой буквы.

– Оставь у себя. – Вилли сидел за рулем, погруженный в мысли. – Давай лучше на эти деньги съездим в Феникс, в Тусон, в Канзас-Сити, почему бы и нет? Мы здесь сейчас лишние. Пока телевизоры не начнут снова петь, плясать и вышивать елочкой, нам тут делать нечего. А то еще, чего доброго, из наших клеток выскользнет какая-нибудь оранжевая ящерица или упорхнет ястребенок и… вслед за ними выберется вся пустыня – тогда нам несдобровать.

Вилли прищурившись посмотрел на шоссе перед собой.

– Он сказал: «Жемчужина Востока». Представляешь, старый, грязный город Чикаго, весь свеженький и чистенький, как младенец на утреннем солнышке. Ей-богу, давай махнем в Чикаго!

Он завел мотор, прогрел и посмотрел на город.

– Человек выживет, – пробормотал он, – все снесет, все сдюжит. Как жалко, что мы не застали перемену, эту великую перемену. Это было время испытаний. Сэмюэл, может, ты помнишь, что мы смотрели по телевизору вообще?

– Как-то вечером смотрели схватку женщины с медведем, два раунда из трех.

– Ну и кто победил?

– Черт его знает. Женщина…

Но тут машина тронулась, увозя Вилли Берсинджера и Сэмюэла Фиттса. Они были пострижены, волосы напомажены, хорошо уложены и источали душистый запах. Щеки после бритья порозовели, ногти блестели на солнце. Мимо проплывали свежеполитые деревья с подрезанными ветками, переулки-оранжереи, дома цвета нарцисса, сирени, фиалки, розы и мяты, на дороге ни пылинки.

– Жемчужина Востока, мы идем к тебе!

На дорогу выбежала собака. От нее разило духами, а шерсть была завита перманентной завивкой, она попробовала ухватить зубами покрышку и лаяла, пока машина не скрылась из виду.

Быть может, мы должны уйти

Странное, невыразимое чувство. Словно кто-то коснулся волосков на его шее, пока он просыпался. Не открывая глаз, он прижался к земле ладонями.

Может, это земля, под чьей корой колеблется древнее пламя, ворочается во сне?

Или буйволы в пыльных прериях словно черная буря мчатся в свистящей траве, взбивая копытами дерн?

Нет.

Тогда что это?

Он открыл глаза и стал мальчиком Хо-Ауи из племени, названного именем птицы, жившего у гор, носивших имя совиной тени, у великого океана, и новый день беспричинно сулил беду.

Хо-Ауи смотрел на полог шатра, трепетавший, словно огромный зверь, вспоминавший зиму.

«Поведай мне, – подумал он, – откуда взялся этот ужас? Кто примет смерть от него?»

Откинув полог, он вышел наружу.

Мальчик с темными, острыми, как грудь перелетной птицы, скулами медленно огляделся. Его карие глаза видели небо, полное богов и облаков. Приставив ладонь к уху, он услышал, как кусты чертополоха бьют в боевые барабаны, и все же великая тайна влекла его на край деревни.

Легенды гласили, что до другого океана было целое море земли – катило волны, бессчетные, как звезды в ночном небе. Где-то там буйволы черным вихрем пожирали траву, а здесь ждал недоумевающий, растерянный Хо-Ауи, и внутри у него все сжалось от страха.

– И ты? – спросила ястребиная тень.

Хо-Ауи обернулся.

Рука его деда бросала ту тень, чертя письмена на ветру.

Нет. Дед жестом призывал его к молчанию. Его язык скользил по беззубым деснам. Глаза, как ручейки, блестели на впалом ложе иссохшей, растрескавшейся, как песчаник, плоти.

Теперь они вместе стояли на пороге дня, влекомые неведомым.

Старик поступил так же, как мальчик: прянуло сморщенное ухо, дрогнула ноздря. Он тоже ждал, что отзвук грома в небесах донесет весть о буре, что валит деревья где-то вдали. Но безответный ветер говорил лишь сам с собой.

Старик дал знак, что настало время Великой Охоты. Не ртом – руками говорил он, что пришел день молодого кролика и грифа, потерявшего перья. С ними не пойдет ни один из воинов. Крольчонок и умирающий стервятник отправятся в путь вдвоем. Юность видит грядущее, старость зрит в прошлое, а остальные заняты жизнью и потому слепы.

Старик медленно повернулся на все стороны света.

Да! Он точно знал, теперь он был уверен в этом! Чтобы отыскать то, что таится во тьме, нужна невинность младенца и наивность слепца.

«Идем!» – сказали дрожащие пальцы.

И принюхивающийся кролик с бескрылым ястребом тенью выскользнули из деревни навстречу непогоде.

Они осмотрели высокие холмы, проверяя, лежат ли камни так, как прежде. Искали в прериях, найдя лишь ветры, весь день игравшие, словно дети их племени, да наконечники стрел – следы старых войн.

«Нет, – чертила на небе рука старика, – мужчины в племенах курят у летних костров, а их скво колют дрова. Нам слышится не свист вражеских стрел».

Наконец, когда солнце зашло в земле охотников за буйволами, старик взглянул вверх.

«Птицы летят на юг! – вдруг возвестили его руки. – Лету конец!»

«Нет, – возразил ему мальчик, – лето только началось! Я не вижу никаких птиц!»

«Они так высоко, – говорили пальцы старика, – что лишь слепой может ощутить их. Они бросают тень не на землю, а на сердце. В своей крови я слышу, как они летят на юг. Лето уходит, и мы вместе с ним. Быть может, мы должны уйти».

«Нет! – вскричал испуганный мальчик. – Куда уйти? Зачем? Почему?»

«Кто знает, – отвечал старик, – возможно, мы не двинемся с места. Но даже тогда мы должны будем уйти».

«Нет! Вернитесь! – кричал мальчик пустому небу, незримым птицам, не отбрасывавшим тени. – Лето, не уходи!»

«Бесполезно, – повел рукой старик. – Ни ты, ни я, ни наш народ не сумеем остановить грядущее ненастье. Оно придет на наши земли и останется здесь навсегда».

«Откуда же оно придет?»

«Оттуда», – наконец сказал старик.

На закате они смотрели на великую воду на востоке, простиравшуюся до самого края мира, где никто еще не бывал.

«Оно там, – пальцы старика сжались в кулак, и он раскрыл ладонь, указав за горизонт. – Оно придет оттуда».

Там, вдали, на берегу горел одинокий огонь.

Взошла луна; старик и крольчонок-мальчишка распластались на песке, слыша чужие голоса над водой, чуяли неведомый запах от столь близкого костра.

Они поползли вперед, неотрывно смотря на огонь.

И чем пристальней Хо-Ауи вглядывался во мрак, тем сильнее стыла кровь в его жилах: он понял, что все, о чем говорил старик, – правда.

У костра из веток и мха, чье пламя трепетало на холодном ночном ветру, в самом разгаре лета, собрались создания, подобных которым он еще не видал. То были мужчины с лицами белыми, как раскаленные угли, и глазами, будто синее небо. Их щеки и подбородки покрывали длинные блестящие волосы. Один из них стоял с молнией в руке, а на голове у него была большая шипастая луна, похожая на рыбью морду. Другие носили яркие округлые панцири на груди, слегка звеневшие при каждом движении. Хо-Ауи видел, как они стягивали яркие штуки с голов, затем снимали куски ослепительных панцирей с груди, рук и ног и бросали их на песок. Эти существа смеялись, и в бухте на воде виднелась черная тень – огромное каноэ с шестами, на которых висели рваные облака.

Старик и мальчик долго лежали так, затаив дыхание, а затем скрылись.

Теперь огонь был виден им с вершины холма – ничуть не больше звезды. Моргнешь – и он на миг исчезнет, закроешь глаза – и он скроется навсегда.

И все же он никуда не делся.

«Это и есть то великое, что грядет?» – спросил мальчик.

Старик был похож на поверженного орла, и на лице его отпечатались ужас прожитых лет и ненужная мудрость. Его глаза сияли, как переполненные чистой, холодной водой колодцы, где отражалось все вокруг – словно в реке, что выпила небо и землю и знала о том, молча принимая все как данность, не отвергая ни праха, ни времени, ни формы, ни звука, ни судьбы.

Всего один раз кивнул старик. Да, это и была та ужасная буря. Так кончится лето. Так улетят на юг птицы, и тень их не ляжет на скорбные земли.

Усталые руки больше не двигались. Время вопросов прошло.

Там, далеко, плясало пламя. Одно из созданий двинулось вперед. Отблеск огня пал на его блестящий панцирь стрелой, пронзившей ночь.

И мальчик исчез во тьме, вслед за орлом и ястребом, что жили в каменном теле его деда.

Там, внизу, вздыбилось море, и налетевший вал разбился на мириады шипящих осколков, ножами вонзившихся в берег.

Вот ты и дома, моряк

– Доброе утро, капитан.

– Доброе утро, Хэнкс.

– Милости просим к столу, сэр. Кофе готов.

– Спасибо, Хэнкс.

Старик сел за камбузный столик и уронил руки на колени. Там, на коленях, они были как две переливчатые форели. Призрачные, будто сотканные из пара его слабого дыхания, две рыбины лениво подрагивали в ледяной прозрачной глубине. Десятилетним мальчишкой ему случалось видеть, как форель поднимается почти к самой поверхности горных ручьев. Едва приметные движения рыб зачаровывали тем больше, что их сверкающая чешуя, если смотреть долго-долго, начинала загадочно бледнеть. Они как бы истаивали на глазах.

– Капитан, – забеспокоился Хэнкс, – с вами все в порядке?

Капитан резко вскинул голову и глянул привычным огненным взглядом.

– Разумеется, в порядке! Странный вопрос!

Дымок поставленной перед ним чашки кофе дразнил воспоминаниями о других ароматах других времен, там плясали неясные лики – полузабытые лица давным-давно минувших женщин.

Ни с того ни с сего старик захлюпал носом, и Хэнкс подскочил с платком.

– Спасибо, Хэнкс.

Капитан как следует высморкался. Затем отхлебнул из чашки в дрожащей руке.

– Слышь, Хэнкс!

– Да, капитан, тут он я.

– А барометр-то падает.

Хэнкс оглянулся на настенный прибор:

– Нет, сэр. Показывает на умеренно ясно. Умеренно ясно, вот что он показывает.

– Собирается буря, и солоно придется, потому как распогодится не скоро, очень не скоро.

– Не нравятся мне такие разговоры, – буркнул Хэнкс, проходя мимо столика.

– Что чувствую, то и говорю. Рано или поздно покою придет конец. Уж так оно устроено, что бури не миновать. Я к ней готов, и с давних пор.

Да, с давних пор. Уж который год… А который именно? Много песка утекло в песочных часах – и не углядишь сколько. Да и снега перепадало немало: на белую простыню одной зимы ложилась новая простынка – и сколько их понаслоилось, без счета. До первых-то зим уже и не дощупаться в памяти.

Он встал и, покачиваясь, доплелся до двери камбуза, открыл ее и шагнул…

…На веранду дома, построенного в виде носовой части корабля. И пол веранды был из просмоленных досок, совсем как палуба на судне. Капитанскому взору предстала не бесконечная водная гладь, а подраскисший от летнего дождя палисадник. Старик подошел к перилам и обежал глазами окрестные холмы: куда ни гляди, все холмы да взгорки до самого горизонта.

«Зачем я здесь? – вдруг закипело в его сознании. – В этом нелепом доме, в этом корабле без паруса посреди прерий, где волком взвоешь от одиночества, где всех звуков – щебетнет осенью птица, пролетая на юг, да еще раз весной, возвращаясь на север».

Зачем он здесь? Действительно, зачем?

Уняв дрожь, старик поднял бинокль к глазам, чтобы получше разглядеть не то пустыню перед собой, не то пустыню лет позади.

Ах, Кейт, Катарин, Кейти – где ты, где?

Ночью, утопая в перине, он благополучно забывал. Зато днем память не давала покоя. Он жил один – вот уже двадцать лет как один, если не считать Хэнкса, чье лицо встречало его на заре и провожало на закате.

А Кейт?

Тысячу штормов и тысячу затиший назад был один штиль и одна буря, на веки веков засевшие в его памяти.

Как звонок был его голос тогда, в утреннем порту:

– Вот он, Кейт, гляди! Вот он, корабль-красавец, что унесет нас, куда бы мы ни пожелали!

И они заторопились к причалу – такая немыслимо молодая чета! Кейт, чудесной Кейт едва ли было двадцать пять. А ему – за сорок, хорошо за сорок. Но мальчишкой ощущал он себя, когда они с Кейт – рука в руке – подбегали к трапу.

Однако у самого трапа Кейт вдруг замешкалась, вдруг оглянулась на холмы Сан-Франциско и тихо выдохнула, словно для себя самой:

– В последний раз я касаюсь твердой земли.

– Брось ты! Коротенькое путешествие!

– Если бы! – спокойно возразила она. – Я чувствую, путешествие будет долгим-предолгим.

Секунд сколько-то он ничего не слышал, кроме заунывного скрипа корабельных снастей, и ему почудилось, что это шумно ворочается потревоженная во сне Судьба.

– С чего бы это я? – встряхнулась Кейт. – Вздор какой-то!

И смело шагнула на борт корабля.

Той ночью они, недавно обвенчанные, плыли к жарким тихоокеанским островам. Он – бывалый моряк с просоленной и задубевшей кожей. Она – нежно-гибкая и шустрая, как саламандра, что в августовский полдень устраивает пляску на корабельном юте.

Где-то на половине пути судно угодило в штиль. Теплое уютное затишье – паруса поникли, но как-то умиротворенно, бестревожно.

Его разбудил посреди ночи не то последний выдох ветра, не то Кейт, которая прислушивалась к непривычной тишине.

Замолчали корабельные снасти, больше не пели паруса. Да и матросы словно вымерли – где топот голых пяток по палубе? Какое-то заколдованное беззвучие. Будто взошла луна и обронила серебристый приказ для всего сущего под собой: мир и покой!

Капитан и его молоденькая жена поднялись на палубу. Члены команды, словно пригвожденные чарами к местам, где их застало мановение волшебной палочки, не обращали на них внимания. Стоя у самого борта, капитан и его жена всей кожей ощущали, как в их присутствии Сейчас удлиняется в Во Веки Веков.

И тогда, будто запросто читая будущее в зеркале моря, где увяз их корабль, Кейт промолвила:

– Не было от века более прекрасной ночи. И не было с сотворения мира двух людей более счастливых, чем мы, и корабля прекраснее этого. Ах, оставаться бы так еще тысячу лет – в этом совершенном мире, где мы хозяева, где мы живем по нами же сотворенным законам. Обещай, что ты не позволишь мне умереть никогда-никогда.

– Никогда, – решительно отозвался он. – Сказать почему?

– Да, и скажи так, чтобы я поверила.

Ему вдруг вспомнилась одна легенда, и он рассказал ее Кейт.

Жила-была одна прекрасная женщина. И так прекрасна она была, так люба богам, что боги исхитили ее из власти ненасытного Времени и поместили среди океана, дабы никогда более не коснулась ее нога тверди земной. Ибо земля обременила бы тело женщины силой непомерной тяжести. От зрелища людского тщеславия, от обилия пустых соблазнов и нелепых тревог изнемогла бы ее душа. Но среди волн да живет она вечно – там и только там не убудет во веки веков от ее красоты и молодости! И так плавала женщина по хлябям морским годы и годы, временами проплывая на корабле совсем близко от острова, где жил и старел ее возлюбленный. Тогда она принималась кричать что было сил: «Приди, любимый, и забери меня на берег!..» Возлюбленный слышал ее стенания – и ничего не предпринимал, ибо любил ее и ведал, что берег обозначает для нее гибель молодости и красоты. И вот однажды она решилась сама – бросилась в воду и доплыла до берега. Одну только ночь провели они вместе – чудную, чудную ночь… А наутро он увидел, что с рассветом красавица превратилась в древнюю-предревнюю старуху, будто иссохший лист лежал рядом с ним.

– Не знаю, слышал ли я эту историю от кого-то, – сказал капитан. – А может, она еще никем не рассказана – и совершается как раз сейчас и с нами… Вообрази себе, что я нарочно увлек тебя в море – прочь от гвалта больших и малых городов, прочь от автомобильных гудков и суетливых многомиллионных толп, прочь от всего, что изнашивает тело и душу.

Теперь Кейт хохотала. Звонко, громко, запрокинув голову. И матросы, отряхнув сонную одурь, вдруг зашевелились и ответно заулыбались.

– Том, любимый мой Том, разве ты не помнишь, что я сказала на трапе перед отплытием? «В последний раз я касаюсь твердой земли». Как-то само вырвалось. Но я бы еще тогда могла действительно догадаться о том, что ты замыслил! Ладно, твоя взяла – я остаюсь на борту, сколько бы мы ни плыли и куда бы мы ни плыли – хотя бы и на край земли. Стало быть, я уже никогда не постарею, да и ты тоже?

– Мне вечно будет сорок восемь!

И он рассмеялся, довольный тем, что изгнал из своей головы темные мысли. Обнимая Кейт, осыпая поцелуями ее шею, он словно погружался в снежный сугроб посреди августовской жары. Да, в ту знойную нескончаемую ночь в его постели был словно нерастопимый снег…

– Хэнкс, ты помнишь тот штиль в августе девяносто седьмого года? – крикнул старик в дом. – Сколько он, бишь, длился?

– Дней девять-десять, сэр.

– Нет, Хэнкс. Могу поклясться, тот штиль девяносто седьмого продолжался лет пять, не меньше.

Дней девять или лет десять, разве теперь вспомнишь… Но какое это счастье, Кейт, что я увлек тебя туда, в эти дни или годы, и не смутился тем, как люди пошучивали, будто, прикасаясь к тебе, я тужусь помолодеть. Приятели-капитаны твердили: любовь – она повсюду, ждет в каждом порту, в тени каждого дерева, одинаковая в каждом кабаке, как подогретая кокосовая брага, которую нюхнул, по-быстрому опрокинул в себя и «поплыл». Господи, какое глупое заблуждение! Добро этим жалким забубенным головам перекоряться из-за гроша со шлюхами на Борнео и тискать арбузы у потаскух на Суматре – что прочного они создадут в темных вонючих задних комнатушках с этими лихо пляшущими под ними обезьянами? А на возвратном пути домой – с кем они, эти умудренные капитаны? Одни-одинешеньки. Поганая, надо сказать, компания на пути длиной в десять тысяч миль! Нет, Кейт, пусть злые языки измозолятся, а мы будем вместе – вопреки всему.

Да, мертвый штиль посреди океана все не кончался и не кончался. Море дышало ровно, нечувствительно, и если где-то существовали исполинские дредноуты-континенты, то они не иначе как разломились и канули в бескрайний океан.

Однако на девятый день команда не вытерпела. Матросы спустили шлюпки на воду и сели в них – в ожидании приказа налечь на весла и буксировать корабль как баржу, ища ветра в море. И капитан в конце концов покорился общей воле.

К концу десятого дня на горизонте медленно восстал остров.

Капитан сказал жене:

– Кейт, мы отправляемся к берегу в шлюпках – пополнить запас провизии. Ты с нами?

Она посмотрела на остров узнающим взглядом, словно видела его когда-то и где-то, еще до своего рождения, и медленно мотнула головой: нет.

– Отправляйтесь. Ноги моей не будет на суше, пока мы не прибудем домой.

Глядя на Кейт, он угадал: она интуитивно действует по букве той легенды, которую он с такой легкостью сплел и так легкомысленно рассказал. Подобно той сказочной красавице, его любимая чуяла, что на безлюдном песчаном берегу кораллового рифа таится некое зло, от которого ей будет ущерб, а то и гибель.

– Что ж, Кейт, Господь тебе навстречу. Нас не будет часа три.

И он уплыл вместе с матросами.

Ближе к вечеру они вернулись. С пятью бочонками свежей пресной воды. Из лодок поднимался пряный запах фруктов и цветов.

Кейт терпеливо поджидала на корабле, ибо эта женщина стояла на том, что нога ее больше не коснется суши.

Ей первой дали испить свежей прохладной воды.

Расчесывая волосы перед сном, глядя на едва заметное колыхание волн, она сказала:

– Вот и все. Уже недолго. К утру все переменится. Ах, Том, Том, как это будет трудно – такой холод после такого зноя…

Посреди ночи он проснулся. Рядом в темноте беспокойно ворочалась Кейт и что-то бормотала во сне. Прикосновение ее руки обожгло. Потом она вскрикнула, но не проснулась.

Капитан пощупал ее пульс и прислушался к другому биению: снаружи начиналась буря.

Пока он встревоженно сидел возле Кейт, корабль начал медленно ходить вверх-вниз на высоких волнах. Чары рассеялись: период волшебного покоя завершился.

Одрябшие паруса наполнились жизнью, бодро заполоскались. Все канаты вдруг зазвучали – словно могучая рука перебирала струны, казалось, навек замолчавшей арфы. Волшебная музыка возобновленного путешествия.

Штиля как не бывало. Свирепствовал шторм.

И, будто одного шторма было мало, внутри его свершилось нечто ураганное.

Лихорадка накинулась на Кейт со свирепостью огненного смерча – испепелила враз. Тот шторм снаружи еще бушевал, а здесь, в каюте, уже воцарились гробовая тишь и вечный покой.

Матрос, обычно чинивший паруса, скроил для Кейт саван, в котором ей предстояло лечь на морское дно. В полумраке каюты иголка в руках матроса летала и посверкивала, будто крохотная тропическая рыбка – узкорылая, узкоспинная, неутомимая: ныр-ныр, ныр-ныр, снова и снова тычется рыльцем в холст и вшивает в него тишину.

В последние часы урагана они вынесли на палубу зашитый в белый саван штиль и бросили его в волны, на полмгновения разорвав их бег. Да, меньше половины мгновения – и не стало Кейт.

Не стало и его жизни.

– Кейт, Кейт! О Кейт!

Как он мог оставить ее здесь – просто обронить в морские потоки между Японией и Золотыми Воротами? В ту ночь внутри капитана лютовала буря пострашнее шторма, и его собственные рыдания были громче ураганного воя. Позабыв о смертельной опасности, он прилип к рулевому колесу – и все кружил, кружил вокруг того места, где холщовый мешок причинил морю ничтожную ранку, которая затянулась с невероятной скоростью. И вот тогда-то он познал покой – тот самый покой, который остался с ним на всю дальнейшую жизнь. С тех пор он ни разу ни на кого не повысил голос и ни разу ни на кого не сжались у него кулаки. Именно так, спокойным, невыразительным голосом и не потрясая кулаками, капитан наконец-то отдал приказ идти прочь от того рокового места в океане, даже не оцарапанного там, где должна была зиять рана. Ровным голосом командовал он в море во время кругосветных плаваний и в портах при погрузке и разгрузке товаров. Потом с тем же спокойствием в один прекрасный день сошел с корабля и навеки повернулся к морю спиной. Бросив родной корабль томиться в гавани, зажатой зелеными холмами, капитан где пешком, где на колесах все удалялся и удалялся от моря, пока не оказался в двенадцати сотнях миль от него. Там он, словно во сне, купил участок земли. Словно во сне, построил на нем дом – вместе с Хэнксом. Что он купил и что строит – этим он не интересовался очень долго. Одно вертелось в голове: счастье было так быстротечно! Против Кейт он был стариком. Однако он лишился возлюбленной слишком молодым… Впрочем, уж теперь-то он был слишком стар, чтобы надеяться на новое счастье.

Словом, оказался он в месте, где до восточного побережья – тысяча миль, до западного – и того больше, и проклял свою жизнь и такое знакомое ему море, ибо помнил не то, что оно ему дало, а то, что оно так стремительно отняло.

И был день, когда он вышел в поле, твердо ступая по твердому, и бросил в землю семена, и стал готовиться к первому урожаю, и стал называть себя фермером.

Но однажды ночью в свое первое фермерское лето, забравшись так далеко от ненавистного моря, как только человек может, он проснулся среди ночи от знакомого шума – и не поверил своим ушам. Он весь затрясся под одеялом и зашептал: «Нет, нет, этого быть не может… Я схожу с ума!.. Но… но ты только послушай!»

Он распахнул дверь своего фермерского дома и вышел на веранду – поглядеть что к чему. Лишь теперь его как обухом ударило: так вот что я, стало быть, сделал – без собственного ведома.

Вцепившись в поручень веранды и смигивая слезы, он молча озирал окрестные поля.

На залитых лунным светом пологих холмах колыхалась пшеница – плескалась пшеница, взблескивая отраженным светом. Вал за валом, как волны в море. Его дом, ставший вдруг кораблем, находился прямехонько посреди великого и безграничного тихого океана колосьев.

Остаток ночи он провел вне дома, перебегая с места на место, все еще ошарашенный своим открытием: море в самом центре континента!

Следующие годы были посвящены переделке дома. Пристроечка здесь, пристроечка там, досочка здесь, планочка там – глядишь, и вышло со временем подобие корабля. И внешне похоже, и по существу, и с тем же чувством надежности в случае лютых ветров и крутых волн.

– Слышь, Хэнкс, как давно мы не видели моря?

– Двадцать лет, капитан.

– Врешь! Мы его видели не далее как сегодня утром.

Капитан вернулся в дом. Сердце тяжело колотилось. Барометр на стене словно тучей заволокло, а по краю век будто молнии змеились.

– Не надо кофе, Хэнкс. Просто глоток чистой воды.

Хэнкс вышел за водой. Когда он вернулся, старик сказал:

– Обещай мне кое-что. Похорони меня там же, где я похоронил ее.

– Но, капитан, она же… – тут Хэнкс осекся. Потом энергично кивнул: – Стало быть, где она. Хорошо, сэр. Не сомневайтесь, сэр.

– Замечательно. А теперь водицы.

Вода была свежая, ключевая, родом с островов под твердью земной. И с привкусом вечного сна.

– Чашка воды… А ты знаешь, Хэнкс, она была права. Никогда больше не ступать на берег – никогда-никогда. В этом что-то есть. Как права она была! И всего-то я ей дал – чашку воды с суши. Пригоршней воды коснулась суша ее губ, и в этой пригоршне нечистой воды… О, если бы, если бы…

Порыжелая от времени рука всколыхнула воду в чашке. Из ниоткуда вдруг налетел ураган, вздыбил волнами уютный чашечный штиль. Смертоносная буря разыгралась в крохотном сосудце.

Капитан поднял чашку к губам и быстрыми глотками испил ураган до дна.

– Хэнкс! – вскрикнул он.

Нет-нет, это не он вскрикнул, это ураган прощально взревел, уносясь и унося его с собой.

Пустая чашка покатилась по полу.

Стоял довольно ясный день. Воздух был приятно свеж, а ветер приятно крепок. Полночи Хэнкс копал могилу и половину утра закапывал ее. Теперь работа была закончена. Городской священник пособил ему немного, а теперь стоял в стороне и наблюдал, как Хэнкс укладывает поверх зарытой вровень с землей могилы куски прежде срезанного верхнего слоя почвы – с золотыми колосьями зрелой пшеницы ростом с десятилетнего мальчишку. Эти куски, отложенные при рытье, Хэнкс аккуратно пригонял один к одному, как части головоломки.

Наконец он поставил последний и разогнулся. Теперь поле сомкнулось над могилой и казалось нетронутым.

– Хотя бы крест или еще какой знак! – возмутился священник.

– Нет, сэр. Тут никакого знака быть не должно. И не будет.

Священник снова запротестовал, но Хэнкс решительно взял его под руку и повел на вершину взгорка. Там он обернулся и жестом пригласил посмотреть вниз.

Постояли молча. Довольно долго. Затем священник понимающе кивнул и с умиротворенной улыбкой сказал:

– Вижу-вижу. И понимаю.

Под ними колыхался океан пшеницы – волны бежали одна за другой, все на восток да на восток – ни тебе пролысинки, ни тебе выемки, чтобы указать на место, где капитан погрузился в вечный покой.

– Выходит, это погребение по морскому обычаю, – сказал священник.

– По самому что ни на есть морскому, – отозвался Хэнкс. – Я обещал ему. И слово сдержал.

Тут они разом повернулись и зашагали холмистым берегом – и ни словом не перемолвились, пока не дошли до дома, скрипящего на ветру.

El Dia de Muerte

Утро.

Маленький мальчик Раймундо перебегает Мадеро-авеню. Он бежит сквозь ранние ароматы ладана из множества церквей и запахи угольев из десятка тысяч кухонь, где готовят завтрак. Он проносится сквозь витающие вокруг раздумья о смерти, ибо утром в Мехико-Сити здорово думать о смерти. Церкви отбрасывают тени, а женщины всегда в черном траурном облачении; дымки свечей и жаровен мимолетом щекочут ноздри душистым благоуханием смерти. И мальчику не кажется это странным, ведь все мысли сосредоточены на смерти в этот день.

В День Смерти – El Dia de Muerte.

В этот день в самых отдаленных уголках страны женщины сидят подле деревянных столиков, продавая сахарные черепа и карамельных покойников – их полагается разжевать и проглотить. Во всех церквах идет литургия, а вечером на кладбищах зажгут свечи, и начнутся обильные возлияния, и многочисленные высокие мужские голоса-сопрано станут горланить песни.

Раймундо бежит с таким ощущением, будто в него вселился целый мир: все, о чем рассказывал дядюшка Хорхе, все, что он сам испытал за свою жизнь. В этот день в таких далеких краях, как Гуанахуато, озеро Пацукаро, будут происходить обряды. Здесь, в Мехико-Сити, на большой арене для боя быков уже сейчас трудяги-trabajandos разравнивают граблями песок, продаются билеты, а быки возбужденно испражняются, бешено вращая глазищами, в потайных денниках в ожидании смерти.

В Гуанахуато большие железные кладбищенские ворота распахиваются настежь, чтобы туристы спустились по прохладной винтовой лестнице в недра земли и прогулялись по гулким катакомбам, поглазеть на жесткие, как куклы, мумии, прислоненные к стене. Сто десять мумий намертво прикручены проволокой к камням – личины с кошмарно разинутыми ртами и ссохшимися глазами, шуршащие от прикосновения.

На озере Пацукаро, на острове Ханицио большие неводы, словно бабочки, забрасываются для ловли серебристой рыбы. На острове, увенчанном огромной статуей отца Морело, уже начали пить текилу в ознаменование Дня Смерти – El Dia de Muerte.

В городишке Ленарес грузовик задавил собаку, и водитель не остановился, чтобы вернуться и взглянуть.

Окровавленный, страдающий Христос собственной персоной находится в каждой церкви.

А Раймундо в свете ноября перебегает Мадеро-авеню.

Ах, сладостные ужасы! В витринах – сахарные черепа с именами, начертанными на белоснежных лбах: ХОСЕ, КАРЛОТТА, РАМОНА, ЛУИЗА! Все имена – на шоколадных черепушках и глазированных косточках.

Он пробегает мимо каруселей-glorietas, и небо над ним синеет поливной керамикой, а трава пламенеет зеленью. В кулачке он стиснул пятьдесят сентаво – уйма денег для кучи сластей, ведь он обязательно должен купить жевательные ножки, глазницы и ребрышки. День поедания Смерти. Они зададут жару этой Смерти! Да, еще как! Он и мамочка-madrecita, и братья, и, конечно, сестрички!

Он вообразил череп с леденцовой надписью РАЙМУНДО. «Я съем свой собственный череп, – думал он, – и перехитрю Смерть, которая вечно капает в окно во время дождя, или скрипит в петлях старой двери, или маячит бледным облачком в нашей моче. Обману смерть, которую скатывает с тестом-тама́ле недужный тамальщик, смерть, завернутую в тончайшие кукурузные саваны-тортильи».

Раймундо представил себе, как его старый дядюшка Хорхе рассказывает все это. Престарелый дядя с землистым лицом сопровождал каждое словечко жестикуляцией:

– Смерть в твоих ноздрях, как часовые пружинки-волоски. Смерть растет в твоем желудке, как дитя. Смерть блестит на твоих веках, как лак.

За шатким прилавком старушка с кислым дыханием и замшелыми ушами продавала дощечки с крошечными похоронными процессиями: картонный гробик, священник из креповой бумаги с маленькой Библией, и алтарные служки из той же бумаги с орешками вместо голов, и ассистенты с хоругвями, и сахарный мертвец с мельчайшими черными глазками в гробике, а на алтаре за гробом – портрет кинозвезды. Эти похоронные дощечки можно было отнести домой, где фото кинозвезды выбрасывалось, а вместо него на алтаре клеилось фото дорогого усопшего. Так что можно было повторить похороны близкого человека в миниатюре.

Раймундо достал двадцать сентаво:

– Одну, – попросил он и купил дощечку с похоронами.

Дядюшка Хорхе изрек:

– Раймундито, жить – значит хотеть. В жизни всегда чего-то хочется. Тебе захочется бобов-frijoles, воды, ты возжелаешь женщин, ты захочешь спать – особенно спать. Ты захочешь обзавестись ослом, новой крышей для дома, изысканными туфлями, что за стеклянными витринами обувного магазина – zapateria. И снова потянет ко сну. Тебе захочется дождя, фруктов из джунглей, хорошего мяса и снова – спать. Ты будешь стремиться завести коня, детей, драгоценности из сверкающих магазинов на авеню, и ах, да, помнишь? Тебе захочется спать. Помни, Раймундо, тебе захочется всякой всячины. Жизнь – это хотение. Тебе будет хотеться обладать вещью, пока она тебе не надоест. А потом настанет пора, когда ты захочешь только спать, спать… Для каждого настает время великого сладостного сна. И когда ничего не хочется, кроме сна, значит, пришел День мертвых и блаженно усопших. Запомнишь, Раймундо?

– Si, дядя Хорхе.

– Чего хочешь ты, Раймундо?

– Не знаю.

– Чего все хотят, Раймундо?

– Чего?

– Чего можно хотеть?

– Может, я знаю, но, нет, не знаю!

– Я знаю, чего ты хочешь, Раймундо.

– Чего же?

– Я знаю, чего все хотят на этом свете – больше и превыше всех прочих желаний люди хотят телесного отдохновения и покоя…

Раймундо зашел в магазин и купил сахарный череп со своим именем, выведенным глазурью.

– Держи это в руках, Раймундо, – прошептал дядюшка Хорхе. – Даже в твоем возрасте держи это бережно, откусывай и проглатывай, впитывая в свою кровь. Не выпускай из рук, Раймундо, смотри!

Сахарный череп.

– А-а!

– Я вижу на улице собаку. Я за рулем. Я притормаживаю? Снимаю ногу с педали? Нет! Прибавляю скорость! Бум! Вот так! Собаке повезло, не так ли? Прочь из этого мира, навсегда!

Раймундо заплатил и не без гордости запустил грязные пальцы внутрь сахарного черепа, снабдив его мозгами из пяти шевелящихся долек.

Он вышел из магазина и взглянул на просторный, залитый солнцем бульвар, по которому с ревом носились машины. Он прищурился и…

Первые ряды у барьера – barreras – переполнены, как, впрочем, и теневые – la sombra, и солнечные – el sol. Вместительные круглые ярусы арены забиты до отказа. Взорвалась оркестровая медь! Ворота распахнулись настежь! Матадоры, бандерильеро, пикадоры – вышли все, кто пешком, кто верхом на ровный свежий песок под жаркое солнце. Оркестр гремел и грохотал. Бурлящая толпа волновалась, бормотала, истошно орала.

Музыку закончил удар по тарелкам.

За стенкой барьера мужчины в облегающих сверкающих костюмах прилаживали шапочки на свои напомаженные черные прически и фетровые плащи, шпаги и разговаривали, а кто-то перегнулся через стенку и защелкал-застрекотал камерой.

Оркестр снова гроделиво заухал. Громыхнула дверь, и выскочил первый черный бык-гигант, тряся половыми органами, с трепещущими ленточками, обвязанными вокруг шеи. Бык!

Раймундо вприпрыжку побежал вперед по Мадеро-авеню. Бежал вприпрыжку между огромными стремительными черными автомобилями-быками. Огромный автомобиль взревел и посигналил ему. Раймундито бежал вприпрыжку, легко.

Бандерильеро бежал легко, непринужденно, словно синее перо, летящее над изрытым песком арены… бык поднимался на ноги, словно черный утес. Бандерильеро остановился, встал на изготовку и топнул ногой. Бандерильи подняты. А-а! Ну-с! Мягкой поступью голубые балетные туфли бегут по песку, и бык бежит, и бандерильеро плавно выгибается дугою в воздухе, и мечет вниз два дротика, и бык встает как вкопанный, натужно простонав, как только две пики глубоко вонзаются в его загривок! И вот бандерильеро – источник его боли – исчезает. Толпа неистовствует!

В Гуанахуато распахнулись кладбищенские ворота.

Раймундо стоит тихо и неподвижно, а машина надвигается на него. Вся земля пропахла стародавней смертью и прахом. И повсюду все сущее стремится к смерти или умирает.

Туристы проследовали на кладбище в Гуанахуато. Отворилась огромная деревянная дверь, и они спустились по винтовой лестнице в катакомбы, где вдоль стены ужасающей шеренгой выстроились сто десять сморщенных мумий – зубы торчат, глазницы таращатся в никуда. Обнаженные тела женщин, словно множество проволочных конструкций в комьях глины.

– Мы ставим их в катакомбы, потому что родственникам не по карману платить аренду за могилы, – шепчет низкорослый сторож.

Под кладбищенским холмом – жонглерский номер – мужчина несет что-то, балансируя, на голове. Следом мимо мастерской гробовщика идет толпа под аккомпанемент плотника, у которого изо рта торчат гвозди; он склонился над гробом и словно барабанит по нему. Осторожно поддерживая равновесие легкими касаниями, жонглер несет на гордой темноволосой голове серебристый, обитый атласом гроб. Он шагает с мрачным достоинством по брусчатке; за ним следом вереница грызущих мандарины женщин в черных шалях-rebozos. А в ящике – упрятанное от чужих глаз тельце его новопреставленной дочурки.

Процессия шествует мимо открытых лавок гробовщиков, из которых слышно, как забивают гвозди и пилят доски. Стоячие мертвецы в катакомбах дожидаются прихода процессии.

Раймундо принял позу тореро перед несущимся на него огромным автомобилем, как бы исполняя «вере́нику»[2] под возгласы толпы: «Olé»! И дико захохотал.

Черный автомобиль врезался в Раймундо и затмил свет в его глазах. Мальчугана пронзила тьма. Пала ночь…

На кладбище острова Яницио под внушительной мрачной статуей отца Морелоса царит полночная тьма. Доносятся высокие, срывающиеся от вина мужские голоса, подобные голосам женщин, но не ласковых женщин, нет, а грубых, одурманенных, хмельных женщин, дерзких, необузданных, горестных. По черному, туманному озеру скользят огоньки в индейских лодках с туристами из Мехико, которые, кутаясь от холода, съезжаются посмотреть на церемонию El Dia de Muerte.

Лучи солнца.

Христос зашевелился.

Он опустил руку с распятья, поднял ее и внезапно… помахал ею.

Раскаленное солнце светило с высокой башни церкви в Гвадалахаре и с качающегося в вышине распятия золотыми вспышками и сполохами. Если бы Христос посмотрел вниз на улицу ласковым теплым взглядом, что он и делал в тот миг, то увидел бы две тысячи задернутых кверху голов: зрители, как дынная россыпь на рынке, заслоняли ладонями любопытные глаза. Подул легкий ветерок, башенный крест тихонько закряхтел и закачался.

Христос помахал рукой. Все, кто был внизу на рынке, помахали в ответ. По толпе пробежал сдавленный крик. Уличное движение остановилось. Было одиннадцать часов зеленого воскресного утра. Можно было обонять запахи свежескошенной травы на плазе и благовоний из церковных дверей.

Христос опустил другую руку и помахал ею, и вдруг слетел с креста и повис лицом вниз, удерживаясь ступнями, а перед его лицом болтался серебряный медальончик на загорелой шее.

– Olé! Olé! – закричал маленький мальчик внизу, показывая пальцем то на него, то на себя. – Видите его, видите? Это Гомес, мой брат! Мой брат Гомес! – Мальчишка обошел толпу со шляпой, собирая деньги.

Движение. Раймундо на улице зажмурился и закричал. Снова тьма.

Туристы с лодок бродят среди полуночных грез острова Яницио. На темной улице висит необъятный невод, словно туман с озера, и ручейки выловленной сегодня серебристой рыбешки струятся, мерцая, со склонов холмов; лунный свет бьет в них, как в литавры, они же безмолвно дрожат в ответ.

В обветшалой церквушке на вершине крутого холма есть Христос, пробуравленный термитами, но кровь еще сочится из его намалеванных ран, и много лет пройдет прежде, чем страдание сотрется с его изъеденной насекомыми маски.

Снаружи церкви женщина тарасканских кровей сидит, бросая разорванные вьюнки в пламя шести свечей. Лепестки, пролетая, словно мотыльки сквозь огонь, источают легкий возбуждающий аромат. Туристы уже подошли и встали рядом, желая, но не решаясь спросить, что она делает, сидя у мужниной могилы.

Внутри церкви руки и ноги Христа, высеченные из прекрасных ветвей заморских деревьев, источают душистую священную смолу в виде капель крови, которые висят, не опадая, облачая его наготу.

– Olé! – взревела толпа.

Снова ослепительное солнце. Распростертое тело Раймундо раздавлено. Автомобиль. Дневной свет. Боль!

Пикадор гонит вперед коня, обвешанного жесткими матрасами, и носком сапога бьет быка в плечо, одновременно пронзая длинным копьем. Пикадор удаляется. Заиграла музыка. Медленно выдвигается вперед матадор.

Бык стоит, выставив ногу, посреди залитой солнцем арены; его внутренности содрогаются, глаза налиты тупым страхом-ненавистью. Он судорожно испражняется, потом из ягодиц хлещет зеленоватая жижа, а из окровавленного плеча бьет фонтаном кровь. У него в спине, гремя, застряли пучком шесть бандерилий.

На виду у толпы и вздрагивающего быка матадор выжидает, тщательно скрывая под красной тканью шпагу.

Бык ничего не видит и не знает. Бык не хочет знать. Мир – это боль, свет и тень, изнеможение. Бык лишь дожидается своей погибели. Он рад, что будет покончено с суматохой, со скачущими призраками, коварными плащами, лживыми фанфарами и обманчивой внешностью. Бык, пошатываясь, переминается с ноги на ногу, оставаясь на месте; медленно мотает головой с остекленелыми глазами. Струятся испражнения, кровь нехотя льется из шеи. Где-то на расстоянии расплывчатый человек держит блестящую шпагу. Бык неподвижен. Шпага в руке улыбчивого мужчины трижды взрезает нос быку с пустыми глазами – вот так!

Толпа вопит.

Бык держит удар и даже не шелохнется. Из распоротых хлюпающих ноздрей льет кровь.

Матадор топает ногой.

Бык послушно бежит на врага. Шпага пронзает его шею. Бык с грохотом падает в судорогах и затихает.

– Olé! – ревет толпа. Духовой оркестр возвещает о финале.

Раймундо чувствует удар машины. Молниеносная смена света и тьмы.

На кладбище острова Яницио две сотни свечей горят на двух сотнях каменистых могил, поют мужчины, туристы глазеют, с озера поднимается туман.

В Гуанахуато – солнце! Сквозь щель в катакомбах солнечные лучи высвечивают коричневые глаза женщины, разинутый рот и скрещенные руки. Туристы притрагиваются к ней и бьют в нее, как в барабан.

– Olé!

Матадор делает круг почета по арене с высоко поднятой черной шапочкой. Хлынул дождь. Сентаво, кошельки, туфли, шляпы. Матадор стоит под этим дождем, подняв шапочку вместо зонта!

Подбегает человек с отрезанным ухом убиенного быка. Матадор поднимает ухо, показывая толпе. Где бы он ни проходил, толпа бросала ему шляпы и деньги. Но тут большие пальцы резко поворачиваются вниз. И хотя крики были хвалебные, толпа не одобряет присвоение бычьего уха матадору. Большие пальцы показывают вниз. Без оглядки, пожав плечами, матадор забрасывает ухо подальше. Окровавленное ухо валяется на песке, а толпа ликует, потому что матадор выбросил его, ибо он не был достаточно хорош. Выходят ассистенты и приковывают поверженного быка цепями к упряжке бьющих копытами лошадей, издающих ноздрями испуганный свист от запаха горячей крови. Стоило отпустить поводья, как они рванулись прочь с арены, словно белые взрывы, волоча за собой тушу, вспахивая песок бычьими рогами и кровавыми амулетами.

Раймундо почувствовал, как из пальцев одной руки выскочил сахарный череп, а из другой, вздернутой руки вылетела дощечка с похоронной процессией.

Бум! Лошади заржали, исчезая в туннеле и бренча упряжью, а туша ударилась о барьер и отскочила.

К барьеру, за которым сидит синьор Виллальта, подбегает человек, протягивая вверх бандерильи с кровью и ошметками бычьей плоти на острых наконечниках.

– Gracias!

Виллальта бросает ему один песо и с гордостью забирает бандерильи с развевающимися оранжевыми и синими бумажными лентами, чтобы вручить их, словно музыкальный инструмент, жене и курящим сигары друзьям.

Христос зашевелился.

Толпа взглянула вверх на раскачивающийся крест кафедрального собора.

Христос в небесах стоял, балансируя на руках, вверх ногами!

Маленький мальчик бегал сквозь толпу.

– Видите моего брата? Платите! Мой брат! Платите!

Христос теперь висел, держась одной рукой за качающийся крест. Под ним блаженным тихим воскресным утром простирался весь город Гвадалахара. «Я заработаю сегодня много денег», – думал он.

Крест затрясло. Его пальцы соскользнули. Толпа закричала.

Христос упал.

Христос умирает ежечасно. Мы видим его фигуры, высеченные в десятке тысяч намоленных мест, его глаза, воздетые к высоким запыленным облакам в десятке тысяч церквушек, и там всегда много крови, ах, как же там много крови.

– Смотрите! – восклицает синьор Виллальта. – Смотрите! – Он сует влажные кровавые бандерильи под нос своим приятелям.

Под ливнем шляп матадор, преследуемый хватающими его, смеющимися детьми, бегом, не останавливаясь, вновь обходит круглую арену.

А вот лодки туристов пересекают озеро Пацукаро, бледнеющее на рассвете, оставляя позади остров Яницио; свечки задуты, кладбище опустело, разорванные цветы разбросаны и пожухли. Лодки пристают к берегу, и туристы выходят навстречу свету нового утра, и в прибрежной гостинице их ожидает большой серебристый куб с булькающим, свежезаваренным кофе; посвист пара, словно последние обрывки тумана с озера, поднимающегося к теплому потолку гостиничного ресторана; аппетитный перезвон тарелок, и треньканье вилок, и приглушенная речь, и легкое слипание век, пригубленный кофе в полудреме, наступившей до отхода ко сну. Двери захлопываются. Туристы спят на влажных от тумана подушках и простынях, похожих на забрызганную грязью, перекрученную одежду. Аромат кофе такой же насыщенный, как тарасканская кожа.

В Гуанахуато ворота закрываются, одеревеневшие кошмары остаются позади. Винтовую лестницу поднимают на свет жаркого ноябрьского дня. Лает собака. Ветер треплет вьюнки на надгробиях, уставленных сладостями. Огромная дверь захлопывается над устьем катакомб. Увядшие люди сокрыты.

Ухающий оркестр исполняет последний торжественный марш, и места за барьерами пустеют. Снаружи люди проходят сквозь строй попрошаек со слезящимися глазами, поющими высокими голосами, и кровавый след последнего быка на огромной сумеречной арене заравнивается и стирается, заравнивается и стирается людьми с граблями. В душевой матадора шлепает по мокрым ягодицам человек, сделавший на него ставку и выигравший деньги.

Раймундо упал, Христос упал в ослепительном свете. Бык промчался, автомобиль промчался, распахнув в воздухе дверь в огромное подземелье черноты; она с грохотом захлопнулась и лишь промолвила: «Спать». Раймундо коснулся земли, Христос коснулся земли, сам того не ведая.

Картонные похороны разлетелись вдребезги. Сахарный череп раскололся в канаве на три дюжины осколков слепого снега.

Мальчик, Христос лежат неподвижно.

В ту ночь бык пал, чтобы одарить людей тьмой, научить успению.

– Ах, – простонала толпа.

РАЙМУНДО, сказали осколки сахарного черепа, разметанные по земле.

Люди сбежались, чтобы окружить безмолвие. Они глазели на успение.

А ребятишки, отталкивая друг друга, подхватили и съели сахарный череп с буквами «Р» и «А», «Й» и «М», «У» и «Н», «Д» и «О».

Иллюстрированная женщина

Когда новый пациент приходит в кабинет, впервые растягивается на кушетке и начинает пышный парад своих свободных ассоциаций, опытный психоаналитик обязан для начала определить, какими частями тела его собеседник касается поверхности кушетки.

Другими словами, определить точки соприкосновения пациента с реальностью.

От некоторых создается впечатление, что они всей своей анатомией парят в дюйме над кушеткой. Такие не бывали на твердой почве так давно, что у них развилось что-то вроде морской болезни.

Есть другой тип. Эти на дружеской ноге с силой земного притяжения: ложатся с такой основательностью, так плотно притирают себя к реальности, ворочаясь и пристраиваясь, что после их ухода в мякоти кушетки надолго остается отпечаток.

Случай с Эммой Флит совсем особенный. Когда она возлегла перед креслом доктора Джорджа С. Джорджа, тот долгое время не мог понять, где кончается пациентка и где начинается кушетка.

Потому что своими размерами Эмма Флит могла бы посоперничать не только с кушеткой, но и со стоящим рядом трехстворчатым шкафом.

Сердце обливалось кровью при виде того, как эта женщина самостоятельно преодолевает двери, тогда как с платформой, лебедкой и бригадой рабочих процесс был бы и короче, и эстетичнее.

Когда она продвигалась через комнату, половицы прогибались под ней, как чешуя огромной рыбины.

Доктор Джордж не мог сдержать новый сочувственный вздох, прикинув в уме, что эта гора мяса должна весить по меньшей мере четыреста фунтов.

Будто прочитав его мысль, Эмма Флит улыбнулась.

– Если быть точной, я вешу четыреста два фунта, – сказала она.

Тем временем доктор Джордж перевел сочувственный взгляд на кушетку.

– О, не беспокойтесь, – опять интуитивно угадала миссис Флит. – Кровать выдержит.

И она села на кушетку.

Та коротко тявкнула, как собака под рухнувшей на нее стеной.

Доктор Джордж откашлялся.

– Прежде чем вы удобно расположитесь, я должен предупредить вас без промедления и со всей честностью, что мы, специалисты-психоаналитики, не гарантируем ощутимых успехов в области лечения патологического аппетита. До настоящего времени проблема излишнего веса и злоупотребления пищей ускользает от разрешения с помощью психоанализа. Признание странное с моей стороны, однако я не хочу излишней деликатностью вводить вас в заблуждение и в бессмысленные расходы. Если вы надеетесь, что я помогу вам сбросить вес, то вы обратились не по адресу.

– Спасибо за откровенность, доктор, – сказала Эмма Флит. – Однако я мечтаю не похудеть, а поправиться. И надеюсь, что вы поможете мне прибавить еще фунтов сто или двести.

– О-о, нет! – воскликнул доктор Джордж.

– О-о, да! Вот только мое сердце, увы, препятствует тому, чего так страстно желает душа. Я хочу сказать: то сердце, которое любит, мечтает прибавить еще двести фунтов, но другое сердце, анатомическое, не выдерживает.

Она горестно вздохнула. А кушетка под ней горестно охнула.

– Позвольте мне коротко ввести вас в курс дела. Я замужем за Уилли Флитом. Мы работаем в странствующей труппе, которая называется «Шоу Диллбека и Хорсманна». Мое цирковое имя – Леди Меня-Много. А Уилли…

Поднявшись с кушетки, как вулкан из моря, она проплыла через комнату, догоняя свою исполинскую тень, и распахнула дверь.

В приемной, как раз напротив двери, с тросточкой в одной руке и с соломенной шляпой в другой, держа спину по-армейски прямо, сидел худощавый мужчина крохотного росточка с маленькими изящными ручками и скучающе разглядывал обои маленькими ярко-голубыми глазками. В нем едва ли было три фута роста, и на полных шестьдесят фунтов он тянул разве что в мокрой одежде после дождя. Однако маленький подбородок выразительного личика был с достоинством вскинут, а в глазах полыхали гордыня и страсть, наводившие на мысль о неистовой гениальности.

– Это мой Уилли Флит, – с нежностью в голосе сказала Эмма и прикрыла дверь.

Кушетка опять вскрикнула под ней.

Лучистым взглядом Эмма безмятежно смотрела на ошарашенного психоаналитика, который никак не мог прийти в себя.

– Я так понимаю, детей у вас нет? – машинально спросил он.

– Детей нет, – сказала Эмма Флит, продолжая счастливо улыбаться. – Однако наша беда также и не в этом. В сущности, Уилли и есть мой ребенок. И я ему не только жена, но и в некотором отношении мать. Наверное, это отчасти связано с нашими размерами. Однако мы как бы уравновешиваем друг друга и живем в полной гармонии.

– Хорошо. Если ваша проблема не в отсутствии детей, и не в излишке веса, и не в разнице габаритов, тогда в чем же?

Эмма Флит тихонько рассмеялась. В ее приятном смехе не было и следа раздражения. Казалось, внутри массивного тела с жирной шеей спрятана субтильная девчушка со звонким горлом.

– Потерпите, доктор. Следует ли мне начать с самого начала и поведать, как мы с Уилли познакомились?

Доктор пожал плечами, усмехнулся про себя, кивнул и внутренне расслабился, приготовившись к долгому рассказу.

– Старшеклассницей я весила сто восемьдесят фунтов. А к двадцати одному году тянула уже на все двести пятьдесят. Как вы можете догадаться, подружки редко брали меня с собой на загородные пикники. Когда предстояла прогулка на природе, я заранее знала, что мне суждено в гордом одиночестве куковать в городе.

С другой стороны, у меня было много подружек, любивших бывать со мной на людях. Почти все они весили под сто пятьдесят фунтов, однако на моем фоне казались худышками. Впрочем, это драма давно минувших дней. Теперь я нисколько не стыжусь своего веса. Встреча с Уилли полностью изменила мою жизнь.

– По всему видно, ваш Уилли – примечательная личность, – вырвалось у доктора Джорджа, хотя подобный комментарий был против правил.

– О да! Он замечательный! В нем скрыто тлеют великие способности – у него огромный талант, пока не признанный и неведомый миру! – ласковой скороговоркой произнесла Эмма Флит. – Он ворвался в мою жизнь подобно летнему урагану – да благословит его Господь! Восемь лет назад я была с подружкой на карнавале в День труда. К концу вечера я осталась одна-одинешенька среди редеющей толпы, потому что парни, весело проносясь мимо, подхватывали то одну, то другую из моих подружек и уводили их прочь, в темноту. И вот брожу я неприкаянно, теребя в руках свою сумочку – дешевая подделка под крокодиловую кожу, – и действую на нервы парню с весами под табличкой «Узнайте свой вес!», потому что, проходя мимо, я каждый раз делаю задумчивое лицо, словно собираюсь вынуть монетку и взвеситься.

Но, как оказалось, я не раздражала парня с весами. Совсем наоборот. Пройдя мимо него раза три, я вдруг заметила, что он таращится на меня с почтительным любопытством, да что там с любопытством – с восхищением! И догадайтесь, кто был этот парень с весами? Разумеется, Уилли Флит. Когда я проплывала мимо весов в четвертый раз, он окликнул меня и обещал призовую игрушку, если я доставлю ему удовольствие и взвешусь. Когда я согласилась и подошла, он весь раскраснелся от возбуждения. Он так и пританцовывал возле меня. Прямо не знал, с какой стороны забежать и как мне получше угодить. За всю мою прежнюю жизнь не было случая, чтобы кто-нибудь так ласково суетился вокруг меня. Щеки у меня вспыхнули, но я чувствовала себя на седьмом небе. Наконец я уселась на стул весов. Уилли чем-то там пощелкал, и я услышала, как он присвистнул в полном восторге.

«Двести восемьдесят фунтов! – закричал он. – Ох ты, ах ты, до чего же вы прекрасны!»

«Я… Как вы сказали?»

«Вы самая прекрасная девушка во всем мире!» – заявил Уилли, глядя мне прямо в глаза.

Я снова покраснела до самых ушей. И рассмеялась. Мы оба хохотали. А потом я, наверное, расплакалась – сама не помню как. Опомнилась, когда почувствовала на своем локте ласковое, утешающее прикосновение его руки. Он растревоженно заглядывал мне в глаза.

«Извините, я сказал что-нибудь не то?»

«Наоборот. – Я в последний раз всхлипнула и успокоилась. – Вы сказали именно правильную вещь. Но это впервые в моей жизни, когда…»

«Когда что?» – спросил Уилли.

«Вы первый отнеслись по-доброму к тому, что я такая жирная».

«Но вы не жирная! – воскликнул он. – Вы крупная, вы большая, вы прекрасная. Микеланджело был бы от вас в восторге. Тициан вас бы обожал. Леонардо да Винчи стал бы вашим покорным рабом. В эпоху Возрождения люди были умнее. Они умели ценить размер, размах, ширь. Везде и во всем. И я их понимаю. Я с ними целиком и полностью согласен. Мне ли не ценить размер! Поглядите на меня: я шесть сезонов путешествовал по стране с труппой карликов Сингера, и мой сценический псевдоним – Джек Наперсток. Ах ты господи, вы же, милая леди, как будто сошли с самой прекрасной картины эпохи Возрождения! Архитектор Бернини, воздвигший эти неохватные колонны алтаря и колоннады собора Святого Петра, он бы черту продал свою вечную душу за один взгляд на вас!»

«О нет! – вскричала я. – Мне не судьба быть такой счастливой. Когда вы умолкнете, я умру от горя».

«В таком случае, – сказал он, – я не стану останавливаться, мисс…»

«Эмма Герц».

«Эмма, – спросил он, – вы замужем?»

«Смеетесь?»

«Эмма, вы любите путешествовать?»

«Я никогда в жизни не путешествовала».

«Эмма, – сказал он, – карнавальные представления в вашем городе продлятся еще неделю, и все это время наша труппа будет здесь. Было бы здорово, если бы вы приходили сюда каждый день и каждый вечер. Мы будем беседовать, познакомимся поближе. И как знать – быть может, в итоге вы решитесь уехать вместе со мной».

«Как мне понимать ваше предложение?» – сказала я.

Ни гнева, ни раздражения я не испытывала. Просто была приятно поражена и заинтригована тем, что кому-то вообще вздумалось что-то предлагать мне – киту на двух ногах.

«Я имею в виду брак!» – задыхаясь от волнения, Уилли Флит не сводил с меня глаз.

И я вдруг представила его в костюмчике альпиниста, с альпенштоком в руке, в альпийской шляпе с пером и с мотком веревки на детском плечике. Идет покорять гору. И если бы я спросила его: «Зачем тебе это?», возможно, я не добилась бы иного ответа, кроме: «Потому что ты существуешь».

Но я не спросила, и ему не пришлось подыскивать ответ. Мы еще долго стояли друг против друга посреди карнавальной ярмарки, прежде чем я пошла прочь – слегка покачиваясь.

«Ой, я пьяная! – закричала я. – Я совсем пьяная, а ведь ничегошеньки не пила!»

«Теперь, когда я тебя наконец нашел, – прокричал мне вслед Уилли Флит, – не вздумай исчезнуть! Не смей!»

Уж не помню, как я нашла дорогу домой – я была как слепая, у меня в голове все кругом шло от его хороших мужских слов, пусть и произнесенных тонким женским голоском.

Не прошло и недели, как мы стали мужем и женой.

Эмма Флит помолчала, смущенно разглядывая свои руки.

– Вам не будет скучно, доктор, если я расскажу о нашем медовом месяце? – застенчиво осведомилась она.

– Нет, – мгновенно отозвался доктор Джордж. Затем, устыдившись своего неприкрытого и отнюдь не врачебного любопытства, добавил менее горячим тоном: – Пожалуйста, продолжайте.

– Наш медовый месяц… Его нельзя назвать обычным.

Брови доктора слегка подпрыгнули вверх. Он невольно перевел взгляд с лежащей на кушетке Эммы Флит на дверь в приемную, где сидел крошечный сколок Эдмунда Хиллари, славного покорителя Эвереста.

– О, вы представить себе не можете, с каким страстным нетерпением Уилли увлек меня в свой будто кукольный домик, состоявший из одной небольшой комнаты с крохотным оконцем. Теперь эта комнатка стала и моей. Уилли всегда спокойный и добрый, всегда деликатный, всегда истинный джентльмен. И когда мы оказались в его домике, он себе не изменил. Он самым вежливым образом попросил меня дать ему мою блузку. Я ее сняла и протянула в его маленькие изящные ручки. Тогда он попросил юбку, и я подчинилась. И так он перечислял предметы моей одежды, пока я не оказалась… Не знаю, можно ли покраснеть с головы до ног, но мне тогда показалось, что я покраснела от макушки до пят. Я была в центре комнаты, как огромный костер, и полыхала, то бледнея всем телом, то снова краснея, то снова бледнея.

«Боже! – вскричал Уилли. – Словно распустился огромный бутон самой прекрасной на свете камелии!»

И при этих его словах я снова зарумянилась от стыда от макушки до пят, и новые волны огня и холода покатились у меня по телу, но было чрезвычайно отрадно чувствовать, как моя кожа вызывает в Уилли упоение восторга. И что, по-вашему, Уилли сделал потом? Догадайтесь!

– Я не смею, – сказал доктор и вдруг сам зарделся.

– Он обошел вокруг меня – раз, другой, третий.

– То есть он кружил вокруг вас?

– Да, словно скульптор вокруг глыбы белоснежного мрамора, с которой ему предстоит работать. Он так и назвал меня – глыбой гранита или мрамора, из которой можно создать произведение искусства невиданной красоты. И он все кружил и кружил вокруг меня, торжествующе ахая и охая, потирая руки, сверкая глазками и довольно покачивая головой, не в силах нарадоваться на свое счастье. Казалось, он прикидывал, с какого места начать. Откуда, откуда же начать?

И вот он наконец обрел речь и спросил меня:

«Эмма, знаешь ли ты, почему я столько лет ездил с лилипутами и, в дополнение к главной работе – куплетам и танцам, занимался тем, что взвешивал людей на ярмарках? Я отвечу тебе. Потому что всю свою взрослую жизнь я искал кого-нибудь вроде тебя. Вечер за вечером, лето за летом я видел перед собой, как прыгает и скачет стрелка моих весов. Но я был капризен. Я ждал подлинной удачи. И дождался. Теперь у меня есть ты, а вместе с тобой – и возможность выразить мой гений. Ты – мой холст, ты – голая белая стена собора, которую должно украсить роскошной фреской!»

Он захлебнулся от чувств и молча взирал на меня блещущими глазами.

«Эмма, – сказал он наконец нежнейшим голосом, – могу ли я делать с тобой все, что мне захочется? Могу ли я полностью располагать тобой?»

«Ах, Уилли, – вскричала я. – Делай со мной все, что хочешь, Уилли! Я твоя!»

Эмма Флит замолчала.

Доктор давным-давно сдвинулся на самый край своего кресла и весь подался вперед. Теперь он быстро выдохнул:

– Ну-ну, и дальше?

– А дальше он вынул из шкафчика все свои коробочки, бутылочки с чернилами, трафареты и сверкающие серебряные татуировочные иглы.

– Тату… Татуировочные иглы?

Доктор Джордж ошарашенно отъехал в глубину своего кресла:

– Он вас… татуировал?

– Да, он меня татуировал.

– Выходит, он мастер татуировки? Художник по телу?

– Да-да, вы употребили правильное слово – художник! Но так Уилли предначертано талантом, что холстом ему служит человеческое тело.

– Стало быть, вы, – медленно произнес доктор, – стали тем холстом, который он искал с юности?

– Да, я стала тем холстом, который он искал всю свою жизнь.

Миссис Флит сделала паузу, дабы психоаналитик как следует осознал суть произнесенного. И тот действительно хотя и не сразу, не без заметного усилия, но проникся.

Эмма продолжила свой рассказ не раньше, чем убедилась по игре чувств на лице доктора, что сказанное ею достигло самого дна его души и вызвало там громкий всплеск эмоций.

– И с тех пор началась упоительная жизнь! Я души не чаяла в Уилли, а Уилли души не чаял во мне, и мы оба любили то, что было выше нас и чем мы занимались вместе. Мы были заняты созданием самой грандиозной картины в мире – такой, что свет еще не видел! «Мы достигнем полнейшего совершенства!» – восклицал Уилли. «Мы достигнем полнейшего совершенства!» – вторила я ему.

Ах, каким счастливым было то время! Мы провели за работой десять тысяч беспечальных светлых часов. Вы представить себе не можете, до чего я была горда своей ролью неоглядного берега, о который плещутся волны всех красок таланта Уилли Флита!

Год мы трудились над моими руками – сперва над правой, затем над левой. Полгода ушло на мою правую ногу и целых восемь месяцев – на левую. И это была только подготовка к грядущему буйству деталей и красок: мы начали кропотливый труд над спиной – от затылка к лопаткам и ниже, ниже, пока не сомкнули края картины на бедрах. И тогда мы перешли на переднюю часть тела: ярмарочные карусели и взрывы шутих соседствовали там с обнаженными красавицами Тициана, с умиротворяющими пейзажами Джорджоне и миниатюрными копиями картин великого Эль Греко.

Видит небо, не было и не будет на свете любви, подобной нашей! Любви двух существ, в едином порыве посвятивших себя одному делу – подарить миру совершенное произведение искусства. Мы и минуты не могли провести друг без друга, купались в общении друг с другом – и я все толстела и толстела, и у Уилли это ничего не вызывало, кроме искренней и буйной радости. С каждым лишним фунтом увеличивалась площадь холста, который предстояло заполнить искрометной фантазии художника.

Мы упивались этим временем, ибо смутно чувствовали, что с окончанием шедевра что-то уйдет из нашей жизни – карнавальные огни нескончаемого праздника поневоле померкнут. Правда, завершив титанический труд, Уилли получит возможность бросить труппу лилипутов и больше не выступать с куплетами в ярмарочных балаганах, ибо мы сможем выставлять меня в Музее искусства в Чикаго, в лучших собраниях Вашингтона и Нью-Йорка, в Лувре и лондонской галерее Тейта. Всю оставшуюся жизнь мы будем путешествовать по свету и ни о чем не печалиться!

И так мы трудились, год за годом. Окружающий мир был нам не нужен, ибо нам хватало друг друга. Днем мы зарабатывали на хлеб – каждый своей прежней работой. Зато по вечерам начиналось пиршество истинного труда – до самой полуночи. Сегодня Уилли корпит над моей лодыжкой, завтра над локтем, а послезавтра оживляет белые пустыни крестца. Уилли редко позволял мне любоваться его трудом. Он не любил, когда во время работы ему заглядывают через плечо. Хотя мне для этого порой пришлось бы заглядывать через свое плечо. Иногда мне приходилось проводить месяцы в мучительном ожидании, прежде чем он разрешал оценить новую работу, кропотливо созданную дюйм за дюймом на протяжении бесконечной череды вечеров, когда я утопала в волнах его вдохновения, покуда он расцвечивал меня всеми цветами радуги.

Восемь лет это продолжалось – восемь чудесных, незабываемых лет! И вот наступил день, когда работа завершилась. Уилли упал как подкошенный на постель и проспал сорок восемь часов подряд. И я, тоже обессиленная, спала рядом – мамонт рядом с черным ягненочком.

Это случилось всего лишь четыре недели назад. Да, четыре коротких недели назад нашему счастью пришел конец!

– Так-так, ясно, – изрек доктор Джордж. – Вы с мужем страдаете тяжелой формой посткреативной депрессии типа «тоски по животу» – стресса, который мать испытывает после рождения ребенка. Ваша многолетняя работа закончена. И, как после завершения всякого вдохновенного труда, наступает период апатии, которая частенько сопровождается необъяснимой грустью. Но теперь вам следует сосредоточить внимание на тех наградах, что окупят долгие титанические усилия. Итак, вы отправляетесь в кругосветное турне?

– Нет, – полувсхлипнула Эмма Флит, и слезы заструились из ее глаз. – Какое турне, если Уилли может сбежать буквально в любой момент! Он уже начал убегать и слоняться по городу. Вчера я застала его в кладовке – он протирал и смазывал свои старые весы. А сегодня утром я застукала его с этими весами на ярмарке – впервые за восемь лет он сидел под табличкой «Узнайте свой вес!».

– Батюшки! – воскликнул психиатр. – Неужели он…

– Да, он взвешивает на ярмарке женщин. Он ищет новое полотно! Он ничего не говорит, но я знаю, знаю! На этот раз он отыщет женщину еще крупнее – пятисот– или даже шестисотфунтовую! Я нутром почуяла эту опасность еще месяц назад, буквально сразу после окончания нашего шедевра. Поэтому я стала есть еще больше и толстеть на глазах. От этого на коже появились растяжки, которые исказили некоторые пропорции, а кое-где появились новые свободные пространства, которые нуждались в заполнении. Таким образом, Уилли был вынужден тут подправить, там прибавить, и это заняло его на некоторое время. Но теперь я выдохлась, поправиться больше я уже не в силах. И нигде на моем теле – от щиколоток до кадыка – нет и миллионной доли дюйма, куда бы можно было врисовать еще одного демона, или дервиша, или барочного ангелочка. И мое сердце лопнет, если я прибавлю еще хотя бы фунт веса. Больше никакого шанса. Для Уилли я безнадежно использованный материал. Я боюсь, что моему мужу, если он проживет долго, придется жениться еще раза четыре – и всякий раз на более объемной особе, дабы иметь еще больше простора для своего крепнущего таланта, пока он не создаст шедевр шедевров исполинского размера. А в последнюю неделю, в довершение всех бед, у него вдруг появилась страсть критиковать.

– Он позволяет себе критиковать свой шедевр? – сочувственно спросил психоаналитик.

– Как любой большой художник, он во власти мечты о полном совершенстве. И вот теперь Уилли находит недостаток тут, упущение там, излишне примитивную композицию в одном месте и неверный колорит – в другом. А кое-где мое лихорадочное прибавление веса непоправимо исказило пропорции. Для него я была прежде всего началом творческого пути – так сказать, первой пробой татуировочной иглы. И теперь ему надо двигаться дальше – от ученических проб к зрелому мастерству. Ах, доктор, он меня вот-вот бросит! Какая судьба ожидает одинокую, брошенную, четырехсотфунтовую женщину, чье тело сплошь покрыто иллюстрациями? Если он меня покинет – куда мне деваться, куда идти? Кому я такая нужна? Неужели мне предстоит вернуться к прежнему жалкому существованию и снова ощущать себя незваным и нежеланным гостем в этом мире, как это было до встречи с Уилли, до моего безумного счастья?

– Как психоаналитик, – произнес доктор Джордж, – я не имею права давать прямые советы. Однако…

– Однако? Однако что? – вся загорелась Эмма Флит.

– Искусство психоаналитика не в том, чтобы подсказать пациенту способ решить его проблему, а в том, чтобы пациент, незаметно подведенный к этому решению, самостоятельно обнаружил его. Однако в вашем случае…

– Ах, не мучьте, говорите!

– Случай представляется мне не слишком сложным. Дабы сохранить любовь вашего мужа…

– Дабы сохранить любовь моего мужа… Что?

Доктор лукаво усмехнулся:

– Для этого вам следует уничтожить шедевр.

– Что?

– Ну, стереть его, истребить. Ведь от татуировок можно избавиться, не правда ли? Я где-то однажды читал про это.

– Ах, доктор! – Эмму Флит будто лебедкой подняло с кушетки. – Это именно то! И это возможно! И тем более замечательно, что именно Уилли придется этим заняться! Ему понадобится по меньшей мере три месяца, чтобы вернуть кожу к прежнему виду, избавив меня от шедевра, который теперь лишь раздражает его своим несовершенством. А когда я стану опять девственно-белой, мы можем трудиться снова еще восемь лет, после чего смыть все – и еще восемь лет, а потом еще. О, доктор, я знаю, он согласится. Быть может, он уже давно ждет, когда я сама это предложу. Какая же я дурочка, что прежде не сообразила! Ах, доктор, доктор!

Она шагнула к нему и чуть было не раздавила в своих объятиях.

Оставив чуть живого психоаналитика приходить в себя, она пошла кругами в центре комнаты.

– Как странно и чудесно, – щебетала Эмма Флит, сотрясая пол неуклюжим танцем, – всего за полчаса вы сбросили с меня груз на три тысячи дней вперед или сколько их там у меня осталось. Вы истинно мудрый человек. Я готова заплатить вам любой гонорар!

– Меня устроит плата и по моей обычной таксе, – сказал доктор.

– Хотя я горю нетерпением сообщить обо всем Уилли, – вдруг сказала миссис Флит, – но вы были так мудры, так чутки, что заслужили честь увидеть шедевр, перед тем как он будет безвозвратно уничтожен.

– Едва ли это необходимо, мадам.

– Поскольку творение скоро погибнет, я не могу лишить вас возможности оценить редкую фантазию, точный глаз и твердость руки такого крупного художника, как Уилли Флит!

Воскликнув это, она стала проворно расстегивать пуговицы своего безразмерного сарафана.

– Миссис Флит, едва ли…

– Вот! – сказала она и широко развела полы сарафана.

То, что под сарафаном она оказалась совершенно голой, доктора мало шокировало.

Однако ошарашен он был невероятно. Удивлен настолько, что дыхание сперло. Глаза у него чуть не выкатились из орбит. Рот беспомощно открылся. Он рухнул обратно в кресло, не в силах отвести взгляд от необозримых телес Эммы Флит.

От необозримых телес Эммы Флит, молочно-белых и девственно-чистых. Ни единого миллиметра татуировки, ни тебе рисуночка, ни тебе картинки.

Нагое, нетронутое, никак не иллюстрированное.

Доктор Джордж еще раз охнул и привел в порядок свое лицо.

Довольная произведенным эффектом, со счастливой улыбкой акробата, проделавшего сложнейший трюк под куполом цирка, она запахнула сарафан и застегнула пуговицы.

Когда она пошла, переваливаясь, к двери, доктор воскликнул:

– Погодите!

Но Эмма Флит уже распахнула дверь и тихонько, звенящим от радости голосом подозвала мужа. Нагнувшись к его миниатюрному ушку, она что-то быстро зашептала, и доктор видел, как глаза Уилли Флита широко открылись, а рот округлился от удивления.

– Доктор! – тонким голоском вскричал он. – Спасибо вам, доктор! Огромное, огромное спасибо!

Он просеменил через кабинет, схватил руку психоаналитика и принялся ее трясти. Доктор Джордж не мог не удивиться пламенности и силе его рукопожатия. Эта маленькая ручка была воистину рукой искушенного художника, мастера. А в темных глазах, благодарно устремленных на доктора, прочитывался ум и огромный артистический темперамент.

– Все складывается наилучшим образом! – возбужденно сказал Уилли. – Теперь все будет отлично!

Доктор Джордж пребывал в растерянности, нерешительно переводя взгляд с крошечного супруга на исполинскую супругу, которая уже тянула Уилли прочь из кабинета – как видно, горя нетерпением поскорее начать новый этап работы.

– Надо ли нам прийти к вам еще раз, доктор? – осведомился Уилли.

«Боже правый, – думал психоаналитик, – неужели он всерьез думает, что покрыл татуировкой все ее тело – так сказать, от носа до кормы? И неужели она покорно поддакивает и подыгрывает ему? Значит, это он сумасшедший в этой паре?

Или же это она воображает, что он покрыл ее татуировкой с ног до головы? А поддакивает и подыгрывает – он. В этом случае безумна она.

Однако можно предложить и самое фантастическое: что они оба свято верят в то, что она вся расписана, как Сикстинская капелла. И поддерживают друг друга в своей вере, создавая совместными усилиями некий особенный иллюзорный мир».

– Я спрашиваю, доктор, нам повторно приходить? – повторил Уилли свой вопрос.

– Нет, – сказал доктор. – Повторно приходить не надо.

Да, не надо. Потому что какое-то наитие свыше и природное милосердие заставили его прикусить язык, и доктор Джордж в итоге поступил как нельзя лучше. Сперва он, до конца не разобравшись, дал дельный совет, а потом вовремя промолчал. А терапевтический эффект оказался отличным. Кто из них верит в татуировку – он, она или они оба, – совершенно неважно. Если стать чистым холстом, готовым принять новую живопись, важно для Эммы Флит, то доктор сделал благое дело, предложив смыть шедевр. А если это ее супруг стал искать другую женщину, чтобы покрыть воображаемой татуировкой, то рецепт опять-таки сработал: жена вновь стала для него девственно-чистой и желанной.

– Спасибо, доктор! Спасибо! Огромнейшее спасибо!

– Не надо меня благодарить, – сказал доктор. – Я ничего особенного не совершил.

Он едва не сказал, что все это было шуткой, забавным кульбитом. И он только чудом благополучно приземлился на ноги!

– Всего доброго! Всего наилучшего!

Лифт унес вниз гигантскую женщину и крошечного мужчинку.

– Всего доброго, доктор, и спасибо, спасибо! – еще какое-то время доносилось из шахты лифта.

Доктор Джордж рассеянно огляделся и на ватных ногах вернулся в свой кабинет. Закрыв за собой дверь, бессильно прислонился к стене.

– Врач, излечись сам…

Он шагнул вперед. Чувство реальности не возвращалось. Надо бы прилечь, хотя бы на минуту-другую.

Но куда?

На кушетку, разумеется. На нее, родную.

Кое-кто живет как Лазарь

Вы не поверите, если я скажу, что этого убийства я ждала шестьдесят лет, надеясь на него, как только способна надеяться женщина. Я и пальцем не пошевелила, дабы предотвратить это убийство, когда его неизбежность стала очевидна. Анна-Мария, сказала я себе, даже если ты будешь постоянно начеку, ты не сумеешь помешать тому, что должно свершиться. Но когда убийство наконец происходит после десяти тысяч дней напрасного ожидания, оно кажется не столько сюрпризом, сколько истинным чудом.

– Держи крепче! Ты меня уронишь!

Это голос миссис Харрисон.

Ни разу за полсотни лет мне не довелось слышать, чтобы она сказала что-нибудь шепотом или хотя бы нормально. Только крик, визг, громогласные приказы и шумные угрозы.

Да, всегда на пределе громкости.

– Успокойся, мамочка. Вот хорошо, мамочка.

Ни разу за эти долгие годы мне не довелось слышать, чтобы его голос поднялся на тон выше раболепного журчания или возвысился до громкого протеста. Ни единожды он не взорвался ругательствами, пусть бы и визгливыми!

Нет. Вечное, исполненное любви монотонное мурлыканье.

Этим утром, которое ничем не отличалось от множества утр в прежние годы, они подкатили в своем бесконечном черном роскошном лимузине, сущем катафалке, к отелю «Грин Бей», где неизменно проводили каждое лето. И вот он уже суетливо протягивает руку, чтобы помочь этому манекену, этому посыпанному пудрой и тальком ветхому мешку с костями, который только в дурном сне и в шутку можно величать мамочкой.

– Осторожно, мамочка.

– Ты мне руку сломаешь!

– Прости, мамочка.

Из павильона возле озера я наблюдала, как он катил по дорожке инвалидное кресло, а старуха в нем размахивала тростью, словно мушкетом, из которого она собиралась убить наповал богинь Судьбы или фурий, если те вдруг заступят им путь.

– Осторожно, ты опрокинешь меня на клумбу! Слава богу, что у меня хватило ума в конце концов отказаться от поездки в Париж. Ты бы меня угробил в этих проклятых автомобильных пробках. Ты огорчен?

– Нет, мамочка.

– Мы увидим Париж в будущем году.

В будущем году. Ха, будущий год – это выдумка, никакого будущего года в природе не существует.

Я не сразу ловлю себя на том, что произнесла это вслух, больно вцепившись в подоконник. Почти семьдесят лет я слышу эти обещания – сперва мальчику, потом юноше-мальчику, потом мужчине-мальчику, а теперь вот этому седому насупленному жуку-богомолу с душой мальчика. Вот он катит кресло с вечно мерзнущей женщиной, закутанной в меха даже сейчас, посреди лета, катит мимо тех веранд отеля, где некогда восседали знатные дамы, и бумажные веера в их руках трепетали, как пестрые крылья восточных бабочек.

– Вон там, в коттедже, мамочка… – Его голос из-за расстояния уже плохо слышен. Голос юнца, хотя он уже старик. А прежде, в молодости, его голос казался голосом древнего старика.

Сколько же лет этой рухляди в инвалидной коляске? Пожалуй, девяносто восемь. Да, правильно, девяносто восемь. Она похожа на фильм ужасов, который неизменно крутят по вечерам каждое лето, потому что служба развлечений отеля скупится на новый.

Я быстро пробежалась в памяти по всем их приездам-отъездам вплоть до самого первого. Отель «Грин Бей» только-только построили, всюду виднелись модные тогда зеленые и лимонно-желтые дамские зонтики от солнца. Стояло лето 1890 года, и я впервые увидела Роджера. Ему было столько же, сколько и мне, всего лишь пять лет, но уже тогда у него был взгляд усталого и умудренного жизнью старика.

Он стоял на газоне возле павильона и смотрел вверх, на небо и на пестрые флажки, развешанные между деревьями.

– Привет, – сказала я.

Он просто оглянулся и ни слова не произнес.

Я толкнула его в плечо и отбежала.

Он хоть бы двинулся!

Тогда я вернулась и снова толкнула в то же место.

Он вытаращился на свое плечо и собрался было пуститься за мной, как вдруг издалека громыхнуло:

– Роджер, ты испачкаешь свой костюмчик!

И он медленно поплелся в сторону летнего домика, где они жили. А на меня даже не оглянулся.

С того дня я его возненавидела.

Многоцветные зонтики расцветали тысячами и исчезали, стаи бумажных вееров уносил августовский ветер; павильон сгорел и был отстроен на том же месте и в том же виде, а озеро стало намного меньше: ссохлось, как слива. И моя ненависть, словно покоряясь местному закону прилива и отлива публики в зависимости от сезона, то появлялась, то пропадала. Порой моя ненависть вырастала до размеров гигантских, а порой на время уступала место любви – но лишь на время. Ненависть возвращалась всегда – правда, с годами все более похожая на старую стертую подметку.

Помню его семилетним. Он едет в коляске – длинные волосы раскинуты по щуплым покатым плечам. Мать рядом, и они держатся за руки. И слышен ее зычный повелительный голос:

– Если ты этим летом будешь хорошим мальчиком, то в будущем году мы поедем в Лондон. Или в крайнем случае через год.

А маленькая девчушка, дочка местной прислуги, не спускала с них глаз: сравнивала их глаза, уши, рты. Когда однажды днем он в одиночку зашел в павильон выпить лимонада, я решительным шагом подошла к нему и громко заявила:

– Она не твоя мать!

– Что? – Он в панике оглянулся, словно его мать могла услышать мои слова.

– Она тебе даже не тетка и не бабушка! – продолжала я в полный голос. – Она ведьма, которая украла тебя из люльки. Ты не знаешь своих настоящих родителей. Ты ничуточки на нее не похож. Она держит тебя для того, чтобы получить от какого-нибудь короля или графа миллион долларов в качестве выкупа за тебя, когда тебе исполнится двадцать один год.

– Не говори такие вещи! – закричал он и вскочил со стула.

– А почему бы и нет? – со злостью сказала я. – Зачем ты сюда приезжаешь? Ты не умеешь играть в это, ты не умеешь играть в то. Ты ничего не умеешь. Ты никчемный. Она все за тебя знает. Она за тебя все говорит. Но мне-то про нее все известно! По ночам она спит в своей спальне, свесившись с потолка головой вниз в своем безобразном черном платье!

– Не говори такие вещи! – повторил он с бледным, перепуганным лицом.

– А с какой стати мне молчать?

– Потому что это правда.

И с этими словами он пулей устремился к двери и был таков.

Снова я увидела его только на следующее лето. Да и тогда всего лишь один раз, мельком, когда моя матушка велела отнести чистые простыни в летний домик, где жили Харрисоны, мать и сын.

Впервые я сделала паузу в своей ненависти к нему в то лето, когда нам было по двенадцать.

Однажды он позвал меня из-за стеклянной двери павильона и, когда я выглянула, сказал тихим, спокойным голосом:

– Анна-Мария, когда мне исполнится двадцать и тебе исполнится двадцать, я женюсь на тебе.

– Размечтался! – фыркнула я. – Так я и вышла за тебя замуж!

– Так и выйдешь, – убежденно сказал он. – Запомни мои слова, Анна-Мария. И жди меня. Обещаешь?

Конечно же, я утвердительно кивнула. Как иначе?

– А как насчет… – вдруг встрепенулась я.

– О, она к тому времени уже умрет, – мрачно произнес он. – Она старая. Очень старая.

Он повернулся и пошел прочь.

А на следующее лето он так и не объявился на курорте. Я слышала, будто его мать больна. И по вечерам, перед сном, я истово молилась, чтобы она побыстрее окочурилась.

Но двумя годами позже они вновь появились у нас и уже больше не пропускали ни одного лета. Мы все росли и росли, и вот уже нам стукнуло по девятнадцать. Еще потерпели – и дотянули до двадцати. И вот, впервые за все время, они появились в павильоне вместе. Она была уже в инвалидной коляске и уже тогда непрестанно зябла и куталась в меха. Ее лицо под слоем пудры походило на жеваный пергамент.

Пока я ставила перед ней многослойное мороженое, она пристально рассматривала меня, потом повернулась к Роджеру, потому что он произнес:

– Мамочка, я хочу представить тебе…

– Я не знакомлюсь с девицами, которые прислуживают в буфетах! Я не отрицаю тот факт, что они существуют, работают и получают жалованье. Однако я тут же забываю их имена.

Она капризно ковырнула ложечкой мороженое – раз, другой. Но Роджер так и не прикоснулся к своему.

Они уехали на день раньше обычного. Я увиделась с Роджером в холле гостиницы, когда он оплачивал счет. На прощание он нежно взял меня за руку, а я не удержалась и сказала:

– Ты кое-что забыл.

– Багаж здесь, – стал вспоминать он. – Счет оплачен. Бумажник на месте. Нет, похоже, я ничего не забыл.

– Когда-то давно, – напомнила я, – ты дал мне одно обещание.

Он молчал.

– Роджер, – сказала я, – нам уже по двадцать. Тебе и мне.

Он схватил мою руку – так испуганно и проворно, словно он падает за борт, а я пячусь прочь и, отказав в помощи, позволяю ему рухнуть в пучину.

– Подожди еще год, Анна! Или два-три, не больше!

– О нет! – вскрикнула я в отчаянии.

– В самом худшем случае – четыре года. Доктора говорят…

– Роджер, доктора не знают того, что знаю я. Она будет жить вечно. Она переживет и тебя, и меня и будет попивать вино на наших похоронах.

– Да у нее ни одного здорового места нет! Анна, ей долго не протянуть, это же очевидно!

– С ней ничего не случится, потому что у нее есть могучий источник силы. Она прекрасно понимает, что мы ждем не дождемся ее смерти. И черпает силы в желании досадить нам.

– Я не могу вести подобные разговоры! Не могу!

Подхватив чемоданы, он заспешил через холл к выходу.

– Роджер, я ждать тебя не стану! – крикнула я вслед.

У самой двери он оглянулся – бледный-бледный – и посмотрел на меня так беспомощно, что я была не в силах повторить свою угрозу.

Дверь за ним закрылась.

А там и лето закончилось.

На следующее лето Роджер первым делом примчался к моему лотку с содовой водой.

– Это правда? Кто он?

– Пол, – ответила я. – Ты же знаешь Пола. В один прекрасный день он станет главным менеджером отеля. Мы поженимся этой осенью.

– Ты не оставляешь мне времени! – охнул Роджер.

– Поздно спохватился. Мы уже обручены.

– Господи! Они обручены! Да ты же его не любишь!

– Пожалуй, что и люблю.

– «Пожалуй»! Так «пожалуй» или любишь? Это разные вещи! А вот меня ты любишь без всяких «пожалуй»!

– Ты так уверен, Роджер?

– Не надо всех этих штучек-дрючек! Ты же прекрасно знаешь, что любишь меня! Ах, Анна, ты будешь несчастна!

– Я и сейчас несчастнее некуда, – сказала я.

– Анна, не пори горячку! Дождись меня!

– Да я всю свою жизнь только и жду тебя. И знаю, что моему ожиданию конца-края не будет.

– Анна! – вдруг воскликнул он уже с другой интонацией. Казалось, ему только что пришла в голову совсем новая мысль. – Анна, а вдруг… А вдруг она умрет прямо этим летом?

– Черта с два.

– Она умрет, если ей станет хотя бы чуточку хуже. Я хочу сказать, в ближайшие два месяца… – Он смотрел на меня побитой собакой и старался прочесть мои мысли по глазам. – Анна, если она умрет в следующем месяце… или нет, лучше через две недели – какие-то короткие две недельки… Ведь ты же меня дождешься? Ведь ты согласна будешь выйти за меня замуж?

Я расплакалась.

– Ах, Роджер, мы даже ни разу не поцеловались. Это так глупо.

– Скажи мне, если она умрет через неделю, всего лишь через семь дней…

Он схватил меня за руки.

– Откуда тебе знать! – сказала я между всхлипами.

– Я позабочусь, чтоб это стало фактом. Клянусь тебе, через неделю ее не будет в живых – в противном случае я больше не стану донимать тебя.

Его как ветром сдуло. А для меня мир вдруг стал нестерпимо ярок, будто на небе включилось второе солнце.

– Роджер, не смей! – крикнула я, но мне совсем не хотелось, чтобы он остановился и вернулся. В голове у меня стучало: правильно, Роджер, сделай что-нибудь – что угодно! – и положи всему этому конец.

Той ночью, лежа в постели, я ломала голову над тем, какие есть способы убить и не быть схваченным. Думает ли лежащий в сотне метров отсюда Роджер о том же самом? Что он предпримет завтра? Отправится ли он на болото, чтобы найти похожие на съедобные, но смертельно ядовитые грибы? Или во время прогулки на машине войдет в крутой поворот на слишком большой скорости, чтобы пассажирка вывалилась из нарочно не до конца прикрытой двери?

Я представила, как эта восковая кукла описывает кривую по воздуху, шмякается о придорожный дуб, тополь или клен и ее головенка раскалывается, будто грецкий орех. Мне это так понравилось, что я привстала на постели и долго беззвучно хохотала до слез. А поплакав, снова принялась хохотать. Нет-нет, успокаивала я себя, он умный, он найдет наиболее безопасный путь. Например, неведомый грабитель проникнет ночью в дом и вытрясет жизнь из старой карги. Пусть она так перепугается, что сердце у нее выскочит из груди и уже не вскочит обратно!

Но потом явилась самая черная, самая древняя – и самая простодушно-детская мысль из всех, роившихся в моей голове. Есть лишь один способ прикончить эту бабу, рот которой так похож на окровавленную резаную рану. Поскольку она ему никто, даже не тетушка и не бабушка, а ведьма-похитительница, то избавиться от нее можно только так: подстеречь где-нибудь и вогнать в сердце кол!

Я услышала ее пронзительный вопль. Он был так громок, что ночные птицы испуганно вспорхнули с веток и расселись по звездам.

Я опять легла. Анна-Мария, добропорядочная христианка, о чем ты тут мечтаешь ночной порой?! Об убийстве! Неужели ты и впрямь желаешь убить? Да, желаю. Ибо отчего бы и не убить убийцу, эту женщину, которая долгие годы медленно удушает собственное дитя – как начала душить с колыбели, так с тех пор и не отнимает свои преступные руки! Он оттого так беспомощен и так бледен, бедняжка, что с младенчества ему ни разу не было позволено вдохнуть полной грудью.

И потом вдруг непрошеными гостями явились строки одного старого стихотворения. Не могу сказать, откуда они взялись в моей памяти. Может, я их где-то прочитала, или кто-то мне их процитировал, или я сама бессознательно сочиняла их на протяжении нескольких лет. Однако строки будто полыхали передо мной в темноте, и я зашептала:

Кое-кто живет, как Лазарь,

В могиле жизни,

Чтобы с опозданием восстать к смерти

В больничных сумерках или в морге.

Следующие строки не возвращались. Я мучилась, повторяя эти слова и стараясь выудить из памяти продолжение, затем вдруг как-то сами собой выпрыгнули из темных глубин сознания последние пять строк:

Уж лучше пить глазами горечь ледяных небес на Севере,

Чем жить слепцом мертворожденным, подобьем призрака.

Взамен потерянного Рио влюбись в арктические берега!

О ветхий Лазарь,

Изыди вон[3].

Стихотворение отзвучало во мне и отпустило меня в сон. Мое бдение закончилось, и я спала сном ребенка – в надежде, что утром услышу хорошие новости, которые решат мою судьбу раз и навсегда.

На следующий день я увидела, как он везет инвалидное кресло со своей матерью к концу пирса. Меня так и пронзило: вот оно! Правильно! Она сгинет в волнах, а через неделю найдут выброшенный волнами труп – страшного морского монстра, сплошное лицо без тела.

Но день прошел, и ничего не случилось. Ладно, решила я, все свершится завтра.

Второй день обещанной недели прошел, потом третий, четвертый, а за ними пятый и шестой. И вот на седьмой день вижу: бежит по тропке одна из горничных и верещит, вытаращив глаза:

– Ужас! Ужас! Ужас!

– Что, миссис Харрисон? – вскрикнула я. Мне чуть дурно не стало, однако на моем лице, помимо воли, расплылась довольная улыбка.

– Нет-нет! Ее сын! Он повесился!

– Повесился? – глупо переспросила я. Это меня так ошарашило, что я вдруг принялась ей объяснять самым идиотским образом: – Ничего подобного! Это не он должен был умереть. Это…

Я бы сгоряча выложила все, если бы горничная не схватила меня за руку и не потянула за собой, приговаривая:

– Веревку срезали. Он, слава богу, еще живой. Быстрее же, быстрее!

Еще живой? Тут она глубоко заблуждалась. Они вынули его из петли, и он дышал. И продолжал дышать все последующие годы. Однако я бы поостереглась называть его действительно живым. Он не выжил в тот день. Нет.

Зато ей это лишь прибавило жизни. Этот его неудачный порыв к свободе ей был как с гуся вода. Однако попытки бегства она ему никогда не простила.

– Что ты хотел этим сказать? Что ты хотел этим сказать? – орала она на него, когда он лежал с закрытыми глазами и бледный как смерть в их летнем домике и потирал себе горло.

Примчавшись туда, я так их и застала: он судорожно глотает воздух, и она злобно пританцовывает рядом.

– Что ты хотел этим сказать? Что? Чего ты этим хотел добиться?

Глядя на распростертое на полу тело, я вдруг догадалась, что он хотел убежать от нас обеих. Ибо мы обе были ему невыносимы. Я тоже не простила ему. То есть не могла простить очень и очень долго. Но потом я ощутила, что моя застарелая ненависть к нему превращается во что-то иное, в некую тупую боль. А в тот день я стрелой помчалась за врачом. За моей спиной миссис Харрисон продолжала вколачивать гвозди по самую шляпку:

– Что ты хотел этим сказать, глупый мальчишка? Что? Что?

Осенью того же года я вышла замуж за Пола.

И годы побежали однообразной чередой. Раз в году, на протяжении летних месяцев, Роджер регулярно бывал в павильоне и заказывал мятное мороженое. С ложечкой в вялой руке он грустно поглядывал на меня, однако никогда больше не называл по имени и ни разу не упомянул о своем давнем обещании.

На протяжении тех сотен месяцев, что я была женой Пола, мне не раз случалось думать, что Роджеру совершенно необходимо – теперь уже только для себя, исключительно для себя – что-то предпринять: восстать в один прекрасный день и истребить агрессивного дракона с уродливой, густо напудренной мордой и лапами, покрытыми сухой чешуйчатой кожей. Во имя Роджера, и только Роджера, Роджер обязан положить этому конец.

Ну уж в этом-то году он это наконец сделает, думала я, когда ему исполнилось пятьдесят. То же я думала, когда ему стукнул пятьдесят один. То же я думала и годом позже. А между сезонами, проглядывая чикагские газеты, я ловила себя на том, что надеюсь наткнуться на ее фотографию с ножом в сердце – огромный, отвратительный, окровавленный желтый цыпленок. Но увы, увы, увы.

До того как они объявились снова сегодня утром, я почти выкинула их из памяти. Роджер ужасно постарел и рядом с ней больше похож на старенького шаркающего мужа, чем на сына. Волосы седые с прожелтью, спина сгорбленная, синие глаза стали водянисто-голубыми, во рту не хватает зубов. Разве что иссохшие руки с ухоженными ногтями утратили лишний жир и стали выглядеть более энергичными.

В полдень он остановился у входа в павильон – одинокий, жалкий, бескрылый ястреб, глядящий с тоской в небо, куда за всю жизнь так и не решился взмыть. Потоптавшись у входа, Роджер открыл дверь и быстро прошагал ко мне. Впервые на моей памяти его голос поднялся почти до крика:

– Почему ты не сказала?

– Не сказала что? – спросила я и стала, не ожидая заказа, накладывать в розетку шарики мятного мороженого.

– Одна горничная проговорилась, что твой муж уже пять лет как в могиле! Пять лет! Ты была обязана сообщить мне об этом!

– Что ж, теперь ты знаешь, – только и промолвила я.

Роджер медленно опустился на стул.

– Господи, – воскликнул он, отправил в рот первую ложечку мороженого, просмаковал ее с закрытыми глазами и заявил: – Как горько!

Покончив с мороженым, он сказал:

– Анна, я никогда не решался спросить. У вас были дети?

– Нет, – ответила я. – Сама не понимаю почему. И думаю, теперь уже никогда не пойму.

Я оставила его за столиком с новой порцией мороженого, а сама пошла мыть посуду.

Около девяти часов вечера я услышала чей-то смех возле озера. Чтоб Роджер когда-либо смеялся – такого я не помнила. Разве что в самом раннем детстве. Поэтому мне и в голову не могло прийти, что это он приближается к павильону. Но чуть позже кто-то решительно распахнул дверь, и я увидела на пороге Роджера. Он возбужденно размахивал руками, переполненный безудержным весельем.

– Что случилось? – спросила я.

– Ничего-ничего! Ничего такого! – восклицал он. – Все отлично! Кружку пива, Анна! Налей кружку и себе! Выпей со мной!

Пока мы пили пиво, Роджер хохотал и подмигивал, но потом вдруг стал невероятно тих и грустен. Хотя продолжал улыбаться. И я заметила, как удивительно он помолодел.

– Анна, – громко прошептал он, наклоняясь поближе к моему лицу, – угадай, что происходит? Я завтра улетаю в Китай! А оттуда еду в Индию. Потом Лондон, Мадрид, Париж, Берлин, Рим и Мехико!

– Ты шутишь, Роджер?

– Я действительно еду! И заметь – я еду. Не мы, а я. Я, я один! Я, Роджер Бидвелл Харрисон. Я! Я! Я!

Я вытаращила на него глаза, а он ответил спокойным, умиротворенным взглядом. Я ахнула, и до меня наконец-то дошло, что он совершил сегодня вечером – буквально несколько минут назад.

– О нет! – помимо воли шепнули мои губы.

Но да, да, его глаза ответили мне: «Да». Невероятное свершилось. Чудо произошло. После всех этих бесконечных лет бесплодного ожидания! Сегодня вечером наконец-то произошло. Сегодня.

Я дала ему выговориться. После Рима и Мехико он собирался еще в Вену и в Стокгольм. У него множество планов – так что и в сорок лет не уложиться. Оказалось, что он помнит наизусть расписание авиарейсов и лучшие отели по всему миру, а также знает едва ли не все достопримечательности света и уже везде побывал в своем воображении.

– Но самое прекрасное в этом всем, – подытожил он свой лихорадочный рассказ, – самое прекрасное в этом всем то, что со мной рядом будешь ты, Анна! Ведь ты согласна поехать со мной, Анна? У меня отложена прорва денег. Я горю желанием их потратить. Анна, скажи мне, ведь ты согласна?

Я вышла из-за стойки и мельком взглянула на себя в зеркало. Женщина семидесяти лет, опоздавшая на вечеринку на каких-нибудь пятьдесят лет.

Я села за столик рядом с ним и помотала головой.

– Но, Анна, почему же нет? Не вижу ни единой причины для отказа!

– Причина есть, – сказала я. – Ты сам.

– Я? Но речь-то не обо мне!

– О тебе, Роджер, о тебе.

– Анна, мы проведем вместе сказочное время.

– Да, это была бы сказка, тут я не спорю. Но, Роджер… Ты был связан – все равно что женат – на протяжении почти семидесяти лет. Теперь, впервые в жизни, ты свободен от уз. Ты же не хочешь немедленно оказаться в новых оковах?

– Я… Не хочу? – сказал он и растерянно заморгал глазами.

– Если ты прислушаешься к себе, то поймешь, что нет, не хочешь. Ты заслужил право побыть какое-то время ни с кем не связанным, в одиночку объездить мир и в одиночестве поискать себя, понять: кто он такой, этот Роджер Харрисон. Тебе надо побыть вдали от женщин. А потом, когда ты объедешь вокруг света и вернешься, можно подумать о других вещах.

– Ну, если ты так говоришь…

– Нет. Мое мнение тут ни при чем. Не оглядывайся на меня. Теперь ты должен стать хозяином своей судьбы и только к себе прислушиваться. Уезжай в кругосветное путешествие и получи удовольствие на полную катушку. Бери счастья сколько сможешь.

– А ты будешь ждать моего возвращения?

– Моя способность ждать давно истощилась. Однако я буду здесь, никуда не денусь.

Он вскочил и устремился к двери. Потом остановился как вкопанный и оглянулся на меня – словно его поразила какая-то новая мысль.

– Анна, – сказал он, – а если бы это случилось сорок или пятьдесят лет назад, ты бы тогда поехала со мной? Тогда бы ты захотела поехать со мной?

Я ничего не ответила.

– Анна! – настаивал он.

После долгого молчания я наконец сказала:

– Есть вопросы, которые негоже задавать.

А про себя я уточнила: есть вопросы, на которые попросту не существует ответов. Если я пробегусь памятью по берегу нашего озера до самых первых времен, ничто в прошлом не подскажет мне, могла ли я стать счастливой. Быть может, еще сопливой девчонкой я почувствовала, что Роджер для меня недостижим, и потому он что-то необычное. И меня уже тогда потянуло к нему: недостижимое и необычное имеет свойство притягивать сердца. Он был чем-то вроде редкостного цветка между страницами старой книги – раз в год этот цветок можно вынуть, повосхищаться им и… А собственно говоря, что еще можно с ним делать? Чья голова во всем этом разберется? Уж конечно, не моя. Мне трудно размышлять над подобными вопросами на закате вечера и на закате жизни. Знаю только, что жизнь – это вопросы, а не ответы.

Роджер, похоже, многое из того, что я думала, прочитал на моем лице. И то, что он угадал, заставило его сперва потупить взгляд, а потом и вовсе закрыть глаза.

Потом он вернулся ко мне, взял мою руку и прижал ее к своей щеке.

– Я вернусь. Клянусь тебе, я вернусь!

Выйдя из павильона, он на какое-то время застыл, ошарашенный обилием лунного света. Вертел головой и спешно устремлял взгляд во все концы света, как школьник, который впервые приехал на каникулы и растерянно и счастливо пыхтит, не зная, куда кинуться для начала.

– Не спеши возвращаться! – с жаром сказала я. – Делай все, что твоему сердцу угодно. Смакуй все не спеша. И не торопись возвращаться!

Я видела, как он чуть ли не вприпрыжку направился к лимузину возле летнего домика. Завтра утром я должна пойти к этому домику, постучаться в дверь – и не получить ответа. Однако я поступлю иначе. Я не пойду туда и горничным прикажу не ходить: дескать, пожилая леди не велела ее беспокоить. Это даст Роджеру возможность начать новую жизнь без помех. Полицию я могу позвать через неделю или даже через две-три недели. А если наручники будут ждать Роджера у трапа корабля после его возвращения из всех этих заманчивых мест планеты – не велика беда.

А впрочем, все может обойтись и без полиции. Возможно, старуха умерла от сердечного приступа, а Роджеру лишь почудилось, что это он ее убил, и теперь он уплывает прочь в большой мир в гордом сознании своего мнимого преступления, не допуская мысли, что даже ее смерть была последним проявлением ее стальной воли и самодурства – властная прихоть добровольно умереть естественной смертью и отпустить его на волю.

Но если отложенное на семьдесят лет убийство все же совершилось и он действительно схватил ее за горло и придушил отвратительную индюшку, у меня не найдется и слезинки, чтобы ее оплакать. Если о чем я и жалею, так лишь о том, что исполнение приговора было отложено на столь длительный срок.

Подъездная дорога пуста. Лимузин проурчал прочь уже несколько часов назад.

Потушив свет в павильоне, я стою возле окна и смотрю на сверкающую гладь озера, возле которого в другом веке, под другим солнцем, я увидела мальчика с лицом старичка и пихнула его в плечо, приглашая поиграть, а он ждал семьдесят лет, прежде чем вернуть мне тычок, чмокнуть мне руку и кинуться наутек, растерянно оглядываясь: отчего же я не бегу за ним?

Перед многими вопросами стою я в растерянности сегодня вечером.

Лишь в одном я уверена.

Роджера Харрисона я больше не ненавижу.

Хитроумного замысла чудо[4]

Не слишком погожим и не слишком суровым, не слишком знойным и не слишком холодным днем через холмы пустыни на бешеной скорости перемахнул допотопный «Форд». От дребезга его деталей земляные кукушки бросились врассыпную в клубах пыли. Лениво разбрелись ящерицы-ядозубы – ходячие витрины с индейской бижутерией. «Форд» с лязгом и скрежетом вторгся в глубины пустыни, словно бедствие.

На переднем сиденье старина Уилл Бантлин, покосившись назад, закричал:

– Сворачивай!

Боб Гринхил, рывком крутанув руль, загнал «Форд» за рекламный щит. Оба мгновенно обернулись и стали всматриваться поверх помятой крыши автомобиля, уповая на поднятую ими пыль.

– Ложись! Ниже! Умоляю…

И пыль стала низко стелиться по земле. Как раз вовремя.

– Пригнись!

Мимо прогрохотал мотоцикл, казалось, горевший во всех девяти кругах ада. Сгорбившись над замасленным рулем, сопротивлялась ветру ураганная фигура человека с морщинистым, отталкивающим, пропеченным на солнце лицом в защитных очках. Мотоцикл с ревом пронесся мимо.

Двое пожилых мужчин выпрямились в своей жестянке, вздохнув с облегчением.

– Прощай, Нед Хоппер, – сказал Боб Гринхил.

– Почему? – недоумевал Уилл Бантлин. – Ну почему он все время за нами гоняется?

– Вилли-Вильям, не городи чепуху, – сказал Гринхил. – Мы – его удача, мы для него наводчики – козы-иуды. С какой стати он отстанет, если, выслеживая нас, он становится богатым и счастливым, а мы – бедными и умудренными?

Мужчины переглянулись, криво ухмыляясь. Чего только этот мир не вытворял с ними. Они провели вместе тридцать лет ненасильственной жизни, то есть не прилагая усилий. Уилл мог сказать: «Чую, будет урожай», и они сматывались из города, пока урожай не созрел. Или: «Эти яблоки вот-вот упадут!» И они отбегали от яблони миль на триста, чтобы, чего доброго, их не ударило по макушке.

Теперь Боб Гринхил медленно выводил автомобиль задним ходом на дорогу, умело справляясь с разрывами под капотом.

– Вилли, дружище, не унывай.

– Я покончил с «унынием». Теперь я по уши в «примирении».

– В примирении с чем?

– Я примирился с тем, что, найдя клад рыбных консервов, я не найду консервного ножа. Найдя на следующий день тыщу консервных ножей, я не обнаружу рыбы.

Боб Гринхил прислушивался к стариковскому бормотанию мотора под капотом про бессонные ночи, скрипучие косточки и потрепанные мечты.

– Не может же наше невезение длиться вечно, Вилли.

– Нет, но оно, наше невезение, явно к этому стремится. Мы с тобой продаем галстуки, а у кого через дорогу они стоят на десять центов дешевле?

– У Неда Хоппера.

– Мы находим золото в Тонопе, а кто первым застолбил участок?

– Старина Нед.

– Разве мы не надарили ему подарков на всю оставшуюся жизнь? Не пора ли нам завести что-то свое? То, что ему никогда не прибрать к рукам?

– Давно пора, Вилли, – согласился Роберт, невозмутимо управляя машиной. – Вся загвоздка в том, что ни ты, ни я, ни Нед так и не решили, чего мы хотим. Мы носимся по городам-призракам, что-то находим и хватаем. Нед видит и тоже хватает. Оно ему не нужно. Ему хочется того же, что и нам. Он держит это у себя, пока мы не исчезаем из виду. Затем бросает и семенит за нами, пока мы не найдем какое-нибудь новое барахло. В тот день, когда мы осознаем, чего хотим, Нед испугается нас и убежит навсегда, черт бы его побрал. – Боб Гринхил глотнул чистого утреннего воздуха, струящегося по лобовому стеклу, словно поток свежей влаги. – Нам и так хорошо. Небеса. Холмы. Пустыня и…

Его голос дрогнул.

Уилл Бантлин оглянулся на него.

– В чем дело?

– Не знаю, зачем… – Боб Гринхил, вращая глазами, медленно крутил баранку заскорузлыми руками. – Но нам нужно… съехать с дороги.

«Форд» запрыгал по грунтовой обочине. Они ехали, утопая в пыли, и затем вдруг оказались на сухой возвышенности с видом на пустыню. Боб Гринхил, словно в оцепенении, протянул руку, чтобы повернуть ключ зажигания. Старикан под капотом перестал жаловаться на бессонницу и уснул.

– И что все это значит? – поинтересовался Уилл Бантлин.

Боб Гринхил посмотрел на руль, сжатый руками, внезапно ставшими обладателями шестого чувства.

– Мне показалось, что я должен это сделать. Почему? – Он взглянул вверх, позволив расслабиться своим косточкам и зрению. – Может, чтобы просто полюбоваться местностью. Отлично. Все вокруг существует миллиард лет.

– Кроме вон того города, – возразил Уилл Бантлин.

– Города? – спросил Боб.

Он оглянулся на пустыню и далекие холмы львиного окраса, а еще дальше, в море теплого пустынного песка и света – подвешенная, расплывчатая картина, наспех зарисованный город.

– Это не Феникс, – сказал Боб Гринхил. – До Феникса девяносто миль. Других больших городов поблизости нет.

Уилл Бантлин стал искать, разровняв на колене карту.

– Нет. Других городов нет.

– Проясняется! – внезапно закричал Боб Гринхил.

Они встали в машине в полный рост и уставились поверх запыленного лобового стекла. Ветер, подвывая, обдувал их морщинистые лица.

– Послушай, Боб, знаешь, что это такое? Мираж! Вот что это! Прямые лучи света, атмосфера, небо, температура. Город где-то по ту сторону горизонта. Смотри, как он подпрыгивает, то становится резче, то расплывается. Отражается в небе, как в зеркале и отсвечивает сюда, где мы его и видим! Мираж, ей-богу!

– Такой огромный?

Боб Гринхил измерял город по мере того, как тот разрастался, становился четче при смене ветра, в далеком легком завихрении песка.

– Черта с два! Это не Феникс. Не Санта-Фе, не Аламагордо, нет. Ну-ка посмотрим. Не Канзас-Сити…

– Тот тоже слишком далеко.

– Но ты только глянь на здания. Огромные! Высоченные! Есть только один такой город.

– Неужели… Нью-Йорк?

Уилл Бантлин медленно закивал, и они стояли, не проронив ни слова, глядя на мираж. А город вытянулся вверх и засиял, почти идеально, в свете раннего утра.

– Боже, – вырвалось у Боба после долгого молчания. – Вот это красота.

– В самом деле, – согласился Уилл.

– Но, – прошептал Уилл, спустя мгновение, словно опасаясь, что город может подслушать, – что он делает здесь, посреди ничего, в Аризоне? Ведь до него три тысячи миль.

Смерив его взглядом, Боб Гринхил изрек:

– Вилли, дружище, никогда не ставь под сомнение природу. Он просто там сидит и занимается своим делом. Радиоволны, радуги, северное сияние и все такое прочее… скажем просто: сделали большущую фотографию Нью-Йорка, а проявляют здесь, за три тыщи миль, утром, когда нам нужно приободриться. Только для нас двоих.

– Не только для нас, – Уилл огляделся вокруг машины. – Посмотри!

В толченой пыли, как на притихшем гобелене, перекрестно и диагонально отпечаталось хитросплетение бесчисленных символов.

– Следы сотен, тысяч покрышек, – сказал Боб Гринхил. – Отсюда разъехалась уйма машин.

– Для чего, Боб? – Уилл Бантлин выпрыгнул из «Форда», приземлился на грунт, потоптался, покрутился, присел на колено, чтобы пощупать проворными, неожиданно задрожавшими пальцами. – Для чего? Для чего? Посмотреть на мираж? Да, именно! Посмотреть на мираж!

– Неужто?

– А как же! – Уилл встал, загудел, как мотор. – Брррууум! – Повернул воображаемый руль. Пробежал по колее. – Брррууум! Иииии! Тормози! Роберт-Боб, ты знаешь, что у нас тут?! Посмотри на восток! На запад! Это единственная точка на многие мили, где можно свернуть с шоссе, посидеть и глазеть до одури!

– Конечно, здорово, когда люди глаз не могут оторвать от красоты…

– К черту красоту! Кому принадлежит эта земля?

– Думаю, штату.

– Неправильно думаешь! Она принадлежит тебе и мне! Мы разобьем лагерь, застолбим участок, благоустроим, и по закону он наш. Правильно?

– Постой-ка! – Боб Гринхил уставился на пустыню и на странный город. – Ты задумал… приватизировать мираж?

– В самую точку! Приватизировать мираж!

Роберт Гринхил вылез из машины и побродил вокруг, разглядывая землю, изъезженную покрышками.

– Мы способны на это?

– Способны? Прости за поднятую пыль!

В мгновение ока Уилл Бантлин вбил в землю палаточные колышки, размотал бечевку.

– Отсюда дотуда, оттуда досюда. Это золотая жила, мы ее разрабатываем, это корова, мы ее доим, это море денег, мы в них купаемся!

Порывшись в машине, он вытащил ящики и большую картонку, на которой некогда рекламировались дешевые галстуки. На оборотной стороне он принялся писать по слою краски, нанесенной кистью.

– Вилли, – сказал его друг, – никто не станет платить за погляд на старый…

– Мираж? Поставь забор, скажи, что они ничего не увидят, и тогда им приспичит посмотреть, что там. Вот!

Он поднял плакат.

ТАЙНЫЙ ВИД НА МИРАЖ – ЗАГАДОЧНЫЙ ГОРОД

25 центов с машины. 10 центов с мотоцикла.

– Осторожно! Машина!

– Уильям!

Но Уилл поднял плакат на бегу.

– Эй! Смотрите! Эй!

Автомобиль проревел мимо – бык, брезгающий матадором.

Боб зажмурился, чтобы глаза его не видели, как стирается с лица улыбка Уилла.

Но потом… ласкающие слух звуки.

Скрип тормозов.

Машина дает задний ход! Уилл выскакивает вперед, размахивает, тычет пальцем.

– Да, сэр! Да, мадам! Тайный вид на мираж! Загадочный город! Заезжайте!

Отпечатков фирменных шин в обычной пыли становилось все больше, а затем, вдруг – несметное множество!

Облако разогретой пыли клубилось над сухой возвышенностью, куда под грохот хлопающих дверей, заглушенных моторов и визг тормозов отовсюду съезжались разнокалиберные машины и становились в очередь. А в машинах сидели разношерстные люди со всех четырех стран света, привлеченные в одночасье одной целью, которые хором галдят, а потом притихают от увиденного в пустыне. Ветер ласкал их лица, трепал волосы женщин, воротники мужчин. Они долго сидели в машинах или молча стояли на краю земли и, наконец, поворачивались и уезжали.

Когда первая машина проезжала мимо Боба и Уилла, сидящая в ней женщина счастливо кивнула.

– Спасибо! Так похоже на Рим!

– Как она сказала? Рим или дым? – спросил Уилл.

Еще одна машина подкатила к выходу.

– Да, сэр! – Водитель высунулся, чтобы пожать руку Бобу. – От одного лишь вида мне показалось, что я сейчас заговорю по-французски!

– По-французски! – воскликнул Боб.

Они оба поспешно шагнули навстречу третьей отъезжающей машине. За рулем сидел старик, качая головой.

– Никогда не видел ничего подобного. Я хочу сказать, туман и все такое, Вестминстерский мост, лучше, чем на открытке, и Биг-Бен вдалеке. Как вам это удается? Благослови вас Господь. Премного благодарен.

Взволнованные, они пропустили старика, затем медленно побрели взглянуть на свой клочок земли под нарастающим полуденным зноем.

– Биг-Бен? – недоумевал Уилл Бантлин. – Вестминстерский мост? Туман?

Кажется, им едва-едва, но не явно, что-то послышалось; они приложили к ушам ладони. Что это? Большие часы пробили трижды на том краю света? Не ревуны ли подают сигналы кораблям, а корабли гудят на неведомых реках?

– Чуть было не заговорил по-французски? – прошептал Роберт. – Биг-Бен? Дым? Рим? Уилл, там вдалеке Рим?

Ветер сменил направление. Обжигающий порывистый ветер взмыл вверх, забренчав на незримой арфе. Туман почти отвердел, выстроив серые каменные монументы. Солнце почти возвело золотую статую на вершине грудастой горы из свежетесаного белоснежного мрамора.

– Как, – недоумевал Уилл Бантлин, – как он мог измениться? Как могло возникнуть четыре, пять городов? Разве мы говорили кому-нибудь, какой город они увидят? Нет. Значит, Боб, значит!

Теперь они пристально смотрели на своего последнего клиента, который стоял в одиночестве на краю сухого мыса. Жестом призвав товарища к молчанию, Роберт медленно подошел и встал сбоку и позади платящего посетителя.

Тому было под пятьдесят: оживленное загорелое лицо, добрые, теплые, ясные глаза, тонкие скулы, чувственные губы. Он выглядел так, словно прошел долгий жизненный путь через множество пустынь в поисках одного-единственного оазиса. Он напоминал архитекторов, слоняющихся по неблагоустроенным улицам, на которых возвышаются их здания, и железо, сталь и стекло заслоняют пустое пространство неба. Он напоминал строителя, который внезапно узрел перед собой идеальное воплощение своей стародавней мечты, вздымающееся от горизонта до горизонта. И вот, наконец, незнакомец тихо непринужденно заговорил, не вполне осознавая присутствие Уильяма и Роберта, замечательным голосом о том, что видит и чувствует:

– В Ксанаду…

– Что? – не понял Уильям.

Незнакомец, едва улыбнувшись, не отрывая глаз от миража, негромко декламировал наизусть:

– Шатер для наслаждений Кубла-Хан

Велел построить в Ксанаду,

Где Альф священный протекает

Сквозь разуму непостижимые пещеры,

Впадая в сумрачное море.

Его голос околдовал погоду и ветер, закружил вокруг двух друзей, заставив их притихнуть:

– Два раза по пять миль земли плодоносящей

Обнес стеною с башнями,

Разбил сады, где благовонные цветут деревья,

Текут извилистые реки,

Где лес, ровесник гор, таит поляны, залитые солнцем.

Уильям и Роберт смотрели на мираж, и в нем воплощались слова незнакомца. В золотой пыльце, славные ближневосточные или дальневосточные минареты, купола, хрупкие башенки возвышались в пыли пустыни Гоби, россыпь речной гальки, сверкающей по берегам плодородного Евфрата – Пальмира, еще не в руинах, а только возведенная, отчеканенная, затем заброшенная уходящими годами, то плавает в знойной дымке, то грозит взорваться навсегда.

Незнакомец с преображенным от видения лицом закончил:

– Хитроумного замысла чудо —

Солнечный купол утех с ледяною пещерой.

И умолк.

От этого молчание Боба и Уилла стало еще глубже.

Незнакомец, прослезившись, покопался в бумажнике.

– Благодарю вас, благодарю вас.

– Вы нам уже заплатили.

– Будь у меня больше, я бы все вам отдал.

Он сжал руку Уильяма, оставив в его ладони пятидолларовую купюру, сел в машину, взглянув в последний раз на мираж, завел мотор, дал ему поработать на холостом ходу и с озаренным лицом и умиротворенным взглядом укатил восвояси.

Роберт изумленно сделал несколько шагов вслед машине.

Теперь Уильям внезапно взорвался, воздев руки, завертелся-закрутился волчком, гикая и приплясывая.

– Аллилуйя! Будем как сыр в масле кататься! Полные обеденные тарелки! Новые скрипучие ботинки! Ты только глянь на мои пригоршни!

Но Роберт ответил:

– Я сомневаюсь, что мы можем взять это себе.

Уильям перестал отплясывать.

– Что?

Роберт, не мигая, смотрел в пустыню.

– Мы никогда не сможем этим владеть. Оно далеко. Конечно, мы можем застолбить этот участок, но… Мы даже не знаем, что оно из себя представляет.

– То есть как… это же Нью-Йорк, и…

– Ты когда-нибудь бывал в Нью-Йорке?

– Мне всегда хотелось. Никогда не бывал.

– Всегда хотелось. Никогда не бывал. – Роберт медленно закивал. – То же самое – они. Ты слышал: Париж, Рим, Лондон. А этот, самый последний. Ксанаду. Вилли, Вилли, нам выпало нечто непостижимое и великое. Боюсь, не вышло бы нам это боком.

– Мы же никого не обделили, не так ли?

– Как знать? Может, для кого-то и четвертак непосильная плата? Неправильно, когда неподдельное природное явление подчиняется поддельным правилам. Посмотри и скажи, что я неправ.

Уильям оглянулся.

И город оказался на месте как первый город, увиденный им еще в детстве, когда мама отвезла его на поезде по длинному травяному лугу, однажды ранним утром, и впереди вставал город, дом за домом, башня за башней, чтобы поглазеть на его прибытие. Город был таким свежим, новым, старым, пугающим, прекрасным.

– Думаю, – сказал Роберт, – мы должны взять ровно столько, чтобы хватило купить бензина на неделю. Остальное положить в первый же ящик для пожертвований беднякам. Мираж – прозрачная река, а люди – жаждущие. Если мы проявим мудрость, то зачерпнем одну чашу, напьемся холодной водицы в жару и уйдем. Если мы перегородим ее плотинами, попытаемся завладеть всей рекой…

Уильям, вглядываясь сквозь шелестящую пыль на ветру, пытался перевести дух и смириться.

– Раз ты так говоришь.

– Не я. Так говорит природа вокруг нас.

– Ну, так я скажу иначе!

Они разом подскочили и обернулись.

На полпути к вершине стоял мотоцикл. Верхом на нем, в радужной масляной пленке, в защитных очках, в маске из смазки на щетинистых щеках сидел их давний знакомый, распираемый спесью и неисчерпаемым презрением.

– Нед Хоппер!

Нед Хоппер изобразил самую зловеще-любезную улыбку, на какую был только способен, отпустил тормоза и прокатился вниз, чтобы остановиться возле старых приятелей.

– Ты… – изумился Роберт.

– Я! Я! Я! – Нед Хоппер четырежды надавил на мотоциклетный клаксон и оглушительно загоготал, запрокинув голову. – Я!

– Заткнись! – гаркнул Роберт. – А не то еще разобьется, как зеркало.

– Что разобьется, как зеркало?

Уильям, уловив беспокойство Роберта, тревожно посмотрел в сторону пустыни.

Мираж содрогнулся, затрепетал, затянулся мглой, затем снова завис в воздухе, как гобелен.

– Ничего там нет! Вы что задумали? – Нед посмотрел на землю, испещренную шинами. – Я проехал двадцать миль, пока не догадался, что вы, мальчики, прячетесь у меня за спиной. И я сказал себе: не похоже это на моих дружков, приведших меня на золотой рудник в сорок седьмом, одолживших мне мотоцикл, сыграв со мной в кости в пятьдесят пятом. Все эти годы мы помогаем друг другу, и тут у вас появляются секреты от старины Неда. И вот я вернулся. Полдня подсматривал с того холма. – Нед поднял бинокль с груди своей замызганной куртки. – Я умею читать по губам, знаете ли. Даже не сомневайтесь! Смотрю, машины заезжают, денежки текут. Вы тут устроили приличное предприятие!

– Говори потише, – предупредил Роберт. – Бывай.

Нед сладко улыбнулся.

– Жаль, что отбываете. Но я, конечно, ценю, что вы съезжаете с моей собственности.

– Твоей! – Роберт и Уильям прикусили языки и перешли на дрожащий шепот. – Твоей?

Нед усмехнулся.

– Как только я увидел, чем вы занимаетесь, я сгонял в Феникс. Видите, из моего заднего кармана выглядывает официальная бумажка?

Действительно, оттуда виднелся аккуратно сложенный лист бумаги.

Уильям протянул руку.

– Нечего доставлять ему удовольствие, – сказал Роберт.

Уильям отдернул руку.

– Думаешь, мы поверим, что ты подал заявку на участок?

Улыбочка в глазах Неда потухла.

– Да. Нет. Даже если я вру, все равно я домчусь до Феникса быстрее, чем ваш драндулет. – Нед изучал участок в бинокль. – Так что выкладывайте все денежки, что вы насобирали после двух часов пополудни, когда я подал заявку, потому что с этого времени вы находитесь на моей земле незаконно.

Роберт швырнул монеты в пыль. Нед Хоппер небрежно глянул на мерцающую мелочь.

– Прямо монетный двор! Чепуха, ничего там нет, но эти простачки готовы за это платить!

Роберт медленно обернулся, чтобы посмотреть на пустыню.

– Ничего не видишь?

Нед буркнул:

– Ничего. Ты и сам знаешь!

– А мы видим! – возмутился Уильям. – Мы…

– Уильям, – одернул его Роберт.

– Но, Боб!

– Ничего там нет. Как он и сказал.

Под рев моторов въезжали новые машины.

– Простите, парни, мне нужно в кассу! – Нед удалился, помахав на прощание. – Да, сэр, мадам! Деньги вперед!

– Почему? – Уильям смотрел вслед убегающему с криками Неду. – Почему мы позволяем ему это делать?

– Подожди, – почти безмятежно сказал Роберт. – Сейчас увидишь.

Они увернулись от «Форда», «Бьюика» и ветхого «Муна».

Сумерки. На холме, в двухстах ярдах выше наблюдательной площадки «Мираж таинственного города» Уильям Бантлин и Роберт Гринхил поджаривали и поедали скромный ужин, состоявший главным образом из фасоли и мизерного количества бекона. Время от времени Роберт поглядывал на происходящее внизу в помятый театральный бинокль.

– С тех пор как мы днем ушли, было тридцать посетителей, – заметил он. – Но скоро закрывать. Солнечного света минут на десять осталось.

Уильям разглядывал фасолину на вилке.

– Повтори, почему, почему, как только нам повезет, из-под земли выскакивает Нед Хоппер?

Роберт подышал на линзу бинокля и протер манжетой.

– Потому что, дружище Уилл, мы чисты сердцем. Мы излучаем свет. И злодеи всех мастей, заприметив свечение из-за гор, говорят себе: «Ага! Вот где они, глупые невинные простачки». И злодеи приходят погреть на нас руки. Я не знаю, что с этим поделать. Разве только перестать излучать свет.

– Мне бы не хотелось, – грустно размышлял Уильям, протягивая ладони к огню. – Просто я надеялся, что на этот раз его настигнет заслуженная кара. Разве не пора, чтобы паразита Неда Хоппера разразил гром?

– Пора? – Роберт покрутил колесико окуляров, чтобы приблизить их к глазам. – Да гром уже грянул! О вы, маловеры! – Уильям подскочил к нему. Они посмотрели вниз, каждый в свой окуляр. – Смотри!

И, посмотрев, Уильям вскричал:

– С ума сойти!

– И очуметь в придачу!

Ибо далеко внизу Нед Хоппер топотал вокруг автомобиля. Люди показывали ему что-то жестами. Он отдавал им деньги. Машина отъехала. Едва доносились душераздирающие вопли Неда.

Уильям ахнул.

– Он возвращает деньги! Вот он чуть не ударил того человека, тот погрозил ему кулаком, а Нед – ему в ответ! Смотри – опять расставания!

– Урааа! – довольно взвыл Роберт на своей половине бинокля.

Внизу все машины уже уезжали, поднимая клубы пыли. Старина Нед яростно топал ногами, швырнув защитные очки в пыль, разодрал вывеску и разразился жуткими ругательствами.

– Боже мой, – задумчиво проговорил Роберт. – Как я рад, что не слышу этих слов. Идем, Вилли!

Когда Уильям Бантлин и Роберт Гринхил оказались у съезда к «Таинственному городу», Нед Хоппер яростно выскочил оттуда как ошпаренный. С ревом и воплями, на своем мотоцикле он швырнул раскрашенную вывеску в воздух. Она бумерангом прошуршала в вышине, зашипела и чуть не задела Боба. Спустя много времени после громоподобного исчезновения Неда вывеска упала и оставалась лежать, пока Уильям ее не подобрал и не отряхнул.

Наступили настоящие сумерки, солнце касалось далеких холмов, земля утихомирилась, Нед Хоппер укатил, а двое мужчин, оставшись на покинутой, пыльной земле, изъезженной тысячью шин, смотрели на пески и непостижимый воздух.

– О, нет… Да, – сказал Роберт.

В пустыне, в розово-золотистом свечении заходящего солнца ничего не было видно. Мираж пропал. Лишь несколько завихрений покружились далеко на горизонте, а потом распались.

Уильям застонал от утраты.

– Это все его рук дело! Нед! Нед Хоппер, вернись! Черт бы тебя побрал, Нед. Ты все испортил! Будь ты проклят! – Он замолк. – Боб, как ты можешь там стоять?!

Роберт печально улыбнулся.

– Вот сейчас мне жалко Неда Хоппера.

– Жалко ему!

– Он так и не узрел то, что видели мы. Он не увидел то, что видели другие. Он ни во что ни секунды не верил. Знаешь, неверие заразительно. Оно липнет к людям.

Уильям оглядел опустошенную землю.

– Так и случилось?

– Как знать? – покачал головой Роберт. – Одно я знаю точно: когда машины сюда заезжали, здесь появились город, города, мираж и прочее. Но ужасно тяжело что-то увидеть, когда кто-то стоит на твоем пути. Не сходя с места, Нед Хоппер заслонил своей ручищей солнце. И театр закрылся навсегда.

– Мы можем, – Уильям замялся, – мы можем заново его открыть?

– Каким образом? Разве возможно вернуть нечто подобное?

Они обшарили глазами песок, холмы, продолговатые облака, притихшие небеса, покинутые ветром.

– Разве что посмотреть уголком глаза, а не в упор, исподтишка, украдкой…

Они взглянули на обувь, на руки, на камни под ногами и все остальное. И, наконец, Уильям скорбно вопросил:

– А чисты ли мы сердцем?

Роберт слегка усмехнулся.

– Не как дети, которые побывали тут сегодня и увидели все, что им хотелось. И не как большие, простодушные люди, рожденные на пшеничных полях, которые милостью Божьей слоняются по свету и никогда не повзрослеют. Мы ни дети малые, ни дети большие, Вилли, но мы из тех, кто радуется жизни. Нам ведомы утренний воздух в пути и звезды, восходящие на небеса и нисходящие с небес. Этот негодяй давным-давно утратил способность радоваться. Мне не по себе от одной мысли, что он катит на мотоцикле по дороге всю ночь, весь год.

С этими словами Роберт заметил, что Уильям не без опаски косится на пустыню.

Роберт настороженно прошептал:

– Что-нибудь видно?

По шоссе приближалась одиночная машина.

Они переглянулись. Мелькнул безумный взгляд надежды. Но они не могли вскинуть руки и возопить. А лишь стояли с размалеванной вывеской.

Машина проревела мимо.

Они проводили ее тоскливыми взглядами.

Машина притормозила. Сдала назад. В ней оказались мужчина, женщина, мальчик и девочка. Мужчина окликнул их:

– У вас закрыто на ночь?

– Не имеет смысла… – сказал Уильям.

Роберт вмешался.

– Он хочет сказать, не имеет смысла платить! Последний посетитель и семья обслуживаются бесплатно! За счет заведения!

– Спасибо, соседушка, спасибо!

Машина, зарычав, проехала на смотровую площадку.

Уильям вцепился в локоть Роберта.

– Боб, что тебя гложет? То, что ты разочаруешь этих деток, эту хорошую семью?

– Замолчи, – тихо велел Роберт. – Идем.

Дети высыпали из машины. Муж и жена медленно выбрались навстречу закату. Небо стало золотисто-синим, где-то в полях песка и львиной пыльцы щебетала птица.

– Внимание, – сказал Роберт.

И они подошли сзади к семье, выстроенной для созерцания пустыни.

Уильям затаил дыхание.

Муж и жена нервно щурились, вглядываясь в сумерки.

Дети молчали. Их глаза напрягались, наполняясь эссенцией предвечернего солнечного света.

Уильям откашлялся.

– Уже поздно. Гм… много не увидишь.

Мужчина собирался было отвечать, как вдруг мальчик сказал:

– Нам все видно!

– Точно! – девочка показала рукой. – Вон там!

Отец и мать проследили за ее рукой, как будто это могло помочь, и оно помогло.

– Боже, – сказала женщина, – на мгновение мне показалось… но сейчас… Да, вот же оно!

Мужчина прочел выражение на лице жены, увидел нечто, позаимствовал и поместил на земле и в воздухе.

– Да, – сказал он наконец. – О, да!

Уильям уставился на них, на пустыню, затем на улыбающегося и кивающего Роберта.

Теперь лица отца, матери, дочери и сына, смотрящих в пустыню, засияли.

– О, – пробормотала дочь, – неужели оно и в самом деле там?

Отец закивал, просияв от увиденного, которое можно было узреть и которое находилось за пределами понимания. Он говорил, словно стоял в одиночестве посреди великой лесной церкви.

– Да. О боже, как прекрасно!

Уильям хотел было поднять глаза, но Роберт прошептал:

– Полегче. Оно возвращается. Не пытайся. Полегче, Уилл.

И тут Уильям понял, что делать.

– Я, – сказал он, – пойду, встану рядом с детьми.

И он медленно подошел и встал прямо за спиной мальчика и девочки. Он долго простоял, словно между двумя теплыми кострами прохладным вечером, и они его согревали, и ему дышалось легко, и он, наконец, позволил глазам подняться, позволил себе обратить внимание на сумеречную пустыню и на вожделенный город в сумерках.

И в пыли, легко восходящей ввысь, полуконтуры башен, шпилей и минаретов складывались на ветру… в мираж.

Он ощутил близкое дыхание Роберта на затылке и шепот, обращенный как бы к себе:

– Хитроумного замысла чудо —

Солнечный купол утех с ледяною пещерой.

И там возник город.

И солнце закатилось, и взошли первые звезды.

И город виднелся отчетливо, и Уильям услышал свой голос, повторяющий вслух или только ради своего сокровенного наслаждения: «Хитроумного замысла чудо…»

И они стояли в темноте, покуда все не исчезло из виду.

Именно так умерла Рябушинская

На ледяном цементе подвала лежал холодный труп мужчины. Здесь было так сыро, будто моросил невидимый дождь, а люди толпились, как жители прибрежной деревни возле мертвого тела, поутру выброшенного волнами на морской берег. Казалось, в этой подземной комнате сила тяжести превышала обычную: головы присутствующих, уголки их ртов и щеки властно клонило вниз. Руки висели плетями, словно к ним были привешены гири, а ноги будто приросли к цементу и двигать ими было так же трудно, как под водой.

Время от времени откуда-то приходил звук, но всем было не до него.

Однако невнятный звук повторялся снова и снова, пока присутствующие не обратили на него внимание, и тогда люди разом вскинули головы вверх и уставились на потолок. Почудилось, что они действительно на морском берегу и в небе тоскливо вскрикивает чайка, пронизывая своим голосом ноябрьский серый рассвет. Звук был печален, как крик птицы, нехотя отправляющейся на юг переждать ужасы зимы. Или как далекий шорох океанской волны, набегающей на берег и шуршащей по песку. Или как всхлип ветра внутри морской раковины.

Затем люди в подвале словно по команде перевели взгляд на стол, где стояла золотистая шкатулка длиной чуть побольше полуметра с надписью «РЯБУШИНСКАЯ». Теперь всем стало очевидно, что звук идет именно из-под крышки этого гробика. Присутствующие таращились на шкатулку. И только труп лежал равнодушно и не прислушивался к странному полувнятному тихому голоску.

– Выпустите меня, выпустите меня! Ах, пожалуйста, выпустите меня! – различили все.

Кончилось тем, что мистер Фабиан, чревовещатель, подошел к золотистой шкатулке, нагнулся над ней и сказал:

– Нет, Риа, тут у нас серьезное дело. Попозже. А теперь успокойся и помолчи. Будь славной девочкой.

Он прикрыл глаза и попробовал рассмеяться.

Однако голосок из-под полированной крышки спокойно возразил:

– Пожалуйста, не насмешничай. После того, что случилось, ты должен быть со мной поласковее.

Детектив лейтенант Крович легонько дернул Фабиана за рукав:

– Если не возражаете, ваши фокусы с чревовещанием мы послушаем в другой раз. А покуда нам надо что-то решить с этим.

Он посмотрел на женщину, которая взяла раскладной стул и присела.

– Итак, вы миссис Фабиан, – сказал детектив. Затем перевел глаза на молодого человека, присевшего неподалеку от женщины. – А вы мистер Дуглас, пресс-агент и менеджер мистера Фабиана, не так ли?

Молодой человек подтвердил:

– Да, я мистер Дуглас.

Крович еще раз взглянул на лицо мужчины на полу.

– Мистер и миссис Фабиан, мистер Дуглас, как я вас понял, вы утверждаете, что никто из вас не знает этого человека, убитого здесь прошлым вечером. И его фамилию – Окхэм – вы слышите впервые в жизни. Однако этот Окхэм незадолго до своей смерти сказал режиссеру, что он знаком с Фабианом и намерен встретиться с ним в связи с жизненно важным делом.

Голосок в шкатулке опять что-то тихо забормотал.

Крович взорвался:

– Бросьте ваши чертовы штучки, Фабиан!

Из-под крышки донесся слабый смешок. Будто зазвенел колокольчик, прикрытый одеялом.

– Не обращайте на нее внимания, лейтенант, – сказал Фабиан.

– На нее? Вы хотите сказать, на вас! Ну-ка, прекратите свои глупости – вместе или раздельно, мне наплевать.

– Нам никогда не быть больше вместе, – произнес все тот же тихий женский голосок. – После того, что произошло вчера.

Крович раздраженно протянул руку:

– Дайте-ка мне ключ, Фабиан.

В полной тишине ключ щелкнул в крохотной замочной скважине, миниатюрные петельки скрипнули, и крышка открылась.

– Большое спасибо, – сказала Рябушинская.

Крович замер как громом пораженный, глядя вниз, на Рябушинскую. Он глазам своим не верил.

Белое личико куклы было вырезано не то из мрамора, не то из белейшей древесины – дерева такой белизны ему еще не доводилось видеть. Казалось, это личико вылеплено из снега. А тонкая шея, тоже белая, по изяществу была сравнима разве что с чашкой из тончайшего фарфора: солнце просвечивало через нее. Ручки были словно из слоновой кости – такие грациозные вещицы с крохотными ноготками, с рисунком на подушечках длинных, красиво очерченных пальчиков, с морщинками на подвижных суставах.

Она была как из белого мрамора, сквозь который играет свет, но столь же живой свет источали ее темные глаза синевы спелой шелковицы. Крович мог бы сравнить куклу с парным молоком в прозрачном стакане или взбитыми сливками в хрустальном кувшине. Тонкие черные брови красивым изломом подчеркивали прелесть глаз, а впадинки на щеках пульсировали жизнью, не говоря уже о том, что едва приметные фиолетовые жилки виднелись на каждом виске, а еще более неприметная голубоватая венка просвечивала над переносицей, между сияющими колодцами темных глаз.

Ее губы были раздвинуты и даже казались слегка влажными. И прелестные ноздри, и миниатюрные ушки ни одним изгибом не погрешили против природы. Темные волосы были разделены по центру пробором и зачесаны за уши, и эти волосы были настоящими – Крович мог разглядеть каждый отдельный волосок. Ее черное элегантное платьице, того же цвета, что и волосы, оставляло открытыми мраморной белизны плечи.

Крович почувствовал комок в горле, его голосовые связки напряглись, но в итоге он ничего не сказал.

Фабиан вынул Рябушинскую из шкатулки.

– Вот моя прекрасная леди, – произнес он. – Вырезана из редчайших сортов дерева, привезенных из далеких стран. Она выступала в Париже, в Риме и Стамбуле. И повсюду люди влюблялись в нее и не уставали говорить, что она как живое существо, некое одушевленное чудесное произведение искусства. Никто не хотел признать, что она родилась из бревна, бывшего деревом и росшего где-то далеко от городов и кретинов, которые населяют эти города.

Жена Фабиана, Элис, позабыв обо всем и обо всех, пристально наблюдала за мужем, не сводя глаз с его губ. Пока он рассказывал о кукле, которую он держал в руках, миссис Элис ни разу не сморгнула. Он, в свою очередь, был полностью поглощен куклой – казалось, и подвал, и бывших в нем людей поглотил густой туман.

Однако через какое-то время фигурка в руках Фабиана вдруг шевельнулась и зажестикулировала.

– Право же, не надо говорить обо мне! Пожалуйста! Ты же знаешь, Элис терпеть этого не может.

– Да, она всегда приходила в дурное расположение духа.

– Тсс! Не начинай! – воскликнула Рябушинская. – Не здесь и не сейчас. – Потом она проворно повернула головку в сторону Кровича, и ее губки быстро зашевелились. – Как все это случилось? Ну, я имею в виду то, что произошло с мистером Окхэмом.

Фабиан решительно возразил:

– Риа, ты бы лучше легла и поспала.

– Но я не хочу спать! У меня есть право все слышать и все рассказать. Я ведь часть этого убийства… точно так же, как Элис или… или даже мистер Дуглас!

Пресс-агент швырнул на пол свою сигарету.

– Послушайте, не втягивайте меня во все это…

Он бросил на куклу такой яростный взгляд, будто она внезапно выросла до роста в шесть футов и дышала ему прямо в лицо.

– Я всего лишь хочу, чтобы здесь прозвучала правда. – Рябушинская повела головой и скользнула взглядом по каждому из присутствующих. – А если я останусь заперта в своем гробу, правда никогда не всплывет, потому как Джон – завзятый враль и я попросту должна следить за ним. Ведь я права, Джон, а?

– Да, – ответил он с закрытыми глазами. – Полагаю, ты права.

– Джон любит меня больше любой женщины на свете, и я люблю его и всегда пытаюсь понять извращенный ход его мыслей.

Крович ударил кулаком по столу.

– Проклятье! О-о, проклятье! Фабиан, как вы можете… как вы смеете!

– Ничего с этим поделать не могу, – кротко отозвался Фабиан.

– Но она же…

– Знаю, знаю, что вы хотите сказать, – произнес Фабиан, спокойно глядя детективу прямо в глаза. – По-вашему, она сидит у меня в глотке? Ошибаетесь. Она не в моих голосовых связках. Она где-то еще. Сам не знаю где. Здесь или здесь. – Говоря это, он коснулся сперва своей груди, потом головы. – Она очень шустро прячется. Иногда я просто не поспеваю за ней. А порой она живет отдельно от меня, совершенно отдельно. Порой приказывает мне сделать то-то и то-то – и я покоряюсь. Она всегда начеку – против меня, попрекает и советует, говорит правду, когда я лгу, настроена на добро, когда я полон зла и грешу как сто чертей. У нее какая-то независимая жизнь. Она отгородила себе некое пространство в моем мозгу и живет себе за стенкой, начисто игнорируя меня, когда я принуждаю ее говорить дурные вещи, и покоряясь, если я вкладываю в ее уста правильные речи и придаю ее лицу правильное выражение. – Фабиан тяжело вздохнул. – Таким образом, если вы намерены продолжать расследование, без присутствия Риа не обойтись. Поверьте мне, ничего хорошего не выйдет из того, что мы ее запрем. Ничего хорошего.

Лейтенант Крович опустился на стул и добрых полминуты молча размышлял.

– Ладно, – сказал он наконец. – Пусть остается. Возможно, к концу вечера я буду настолько измотан, что для меня не будет разницы, кому задавать вопросы: чревовещателю или его кукле.

Крович развернул очередную сигару, закурил ее и выпустил облачко дыма.

– Итак, мистер Дуглас, вы по-прежнему утверждаете, что личность убитого вам неизвестна?

– Нет, что-то знакомое в его чертах есть. Возможно, он актер.

Крович выругался.

– А как насчет того, чтобы прекратить врать и начать говорить правду? Вы только посмотрите на одежду Окхэма, на его туфли! Ясно, что человек без гроша. Вчера вечером он явился сюда за деньгами – выклянчить, одолжить или украсть. Давайте-ка спросим у вас вот что, мистер Дуглас. Вы влюблены в миссис Фабиан?

– Это что такое! – воскликнула Элис Фабиан. – Прекратите!

Крович жестом велел ей замолчать.

– Вы меня за слепого принимаете или как? Вот вы сидите голубками рядышком, а я тихо диву даюсь. Когда пресс-агент трогательно утешает вас, сидя там, где в этой ситуации обязан сидеть ваш муж, – тут уж вы меня извините!.. А до чего любопытно глядеть со стороны, какими глазами вы, миссис Фабиан, смотрите на ящик с марионеткой и как глотаете воздух, когда кукла появляется на свет из своей шкатулки! А как откровенно сжимаются у вас кулачки, когда она разговаривает! Черт меня побери, все яснее ясного!

– Неужели вы могли хотя бы на секунду вообразить, что я ревную к куску дерева?

– А вы не ревнуете?

– Еще чего! Конечно нет!

Фабиан шевельнулся и решил вмешаться:

– Элис, ты не обязана что-либо рассказывать.

– Позволь ей!

Все вздрогнули и резко повернули головы в сторону маленькой деревянной фигурки; ее ротик медленно закрывался после сказанных слов. Даже Фабиан бросил на куклу такой взгляд, будто она внезапно исподтишка нанесла ему коварный удар.

После долгой паузы Элис Фабиан заговорила:

– Я вышла замуж за Джона семь лет назад, потому что он твердил, будто бы любит меня, и потому что я любила его и любила его Рябушинскую. Но потом я заметила, что он живет только для нее и все свое внимание уделяет исключительно ей, а я просто тень, которая каждый вечер ждет за кулисами.

Ежегодно он тратил по пятьдесят тысяч долларов на ее гардероб. Угрохал сто тысяч на кукольный домик – с мебелью из золота, серебра и платины. Каждый вечер укладывал ее спать на маленькую кровать с атласными простынями и беседовал с ней. Поначалу я думала, что это все изощренная комедия, и она меня искренне забавляла. Но мало-помалу до меня дошло, что никакая это не шутка и я действительно не более чем ассистентка, простая обслуга при действительно важной персоне. Постепенно я стала ощущать смутную ненависть и недоверие – нет, не к кукле, она-то чем виновата, деревяшка бесчувственная! – я стала ощущать ненависть и отвращение к Джону, потому что это его вина. Ведь очевидно же, что он хозяин положения и что в подобного рода отношениях с деревянной куклой находит выход его врожденный утонченный садизм.

Ну а когда я стала ревновать всерьез… О, так глупо с моей стороны! Да он только этого и ждал! Я полностью удовлетворила его инстинкт мучить и косвенным образом дала высочайшую оценку его профессиональному мастерству чревовещателя. Все это было так глупо, так нелепо и так странно! И вместе с тем я догадывалась, что нечто владеет Джоном – вот так пьяницы носят где-то в себе непонятного и властного зверя, который понуждает их тянуться к бутылке и в конце концов сводит в могилу.

Короче, я металась от ярости к жалости, от ревности к сопереживанию и пониманию. Случались долгие периоды, когда я ни капельки не ненавидела его. А к той части его сознания, которую занимала Риа, у меня вообще никогда не было ненависти: ведь это его лучшая часть, честная и добрая. Она обладала всеми теми чертами, которые он не позволял себе проявлять.

Элис Фабиан умолкла. В подвале, некогда служившем гримерной комнатой, на время воцарилось молчание.

– Расскажите им про Дугласа, – шепнул голосок куклы.

Миссис Фабиан не удостоила Рябушинскую взглядом. Просто сделала усилие над собой и завершила рассказ:

– Прошло несколько лет, а любви и понимания со стороны Джона я добиться так и не смогла. И мое внимание естественным образом переключилось на другого… на мистера Дугласа.

Крович важно кивнул:

– Теперь картина начинает проясняться. Мистер Окхэм, неудачник без гроша в кармане, заявился вчера вечером в театр, потому как знал про вас и мистера Дугласа. Возможно, он пригрозил ввести мистера Фабиана в курс дела, если вы не оплатите его молчание. Стало быть, у вас был серьезный мотив для того, чтобы навсегда закрыть ему рот.

– Ну, эта ваша догадка не умнее прежних, – отмахнулась Элис Фабиан. – Я этого типа не убивала.

– Его мог прикончить мистер Дуглас и ничего вам об этом не сказать.

– Чего ради убивать? – вмешался Дуглас. – Джон все про нас знал.

– Разумеется, – кивнул Джон Фабиан и рассмеялся.

Его смех стих, а ладонь, упрятанная в белоснежном нутре крохотной куклы, судорожно заработала. Рот куклы беззвучно открывался-закрывался и снова беззвучно открывался-закрывался. Фабиан пытался сделать так, чтобы она засмеялась после того, как он отсмеялся. Однако он ничего не добился, кроме невнятного шепота-шелеста быстро шлепающих губ куклы. Фабиан бессильно таращился на маленькое личико, пока на его щеках не заблестели капельки пота.

Назавтра днем лейтенант Крович отыскал в полумраке закулисья чугунную лесенку и задумчиво карабкался вверх, тратя на каждую ступеньку столько времени, сколько было нужно, дабы не сбить его мысли с ритма. Наконец он добрался до гримерных на втором этаже и постучал в одну из дверей.

– Входите, – словно из глубокого колодца, послышался голос Фабиана.

Крович зашел и плотно прикрыл дверь за собой.

Пристально глядя на хозяина гримерной, развалившегося в кресле перед зеркалом, он произнес:

– Хочу вам кое-что показать.

С деревянным лицом лейтенант достал из своей кожаной папки глянцевую фотографию и положил ее на гримерный столик.

Брови Джона Фабиана удивленно взметнулись. Он быстро покосился на Кровича и поспешно выпрямился в кресле. Затем поднес руку к переносице и стал осторожно массировать себе лицо, словно у него была сильная головная боль.

Крович перевернул фотографию обратной стороной и начал читать машинописный текст на обороте:

«Имя: мисс Илиана Риамонова. Вес: сто фунтов. Глаза голубые. Волосы черные. Овальное лицо. Родилась в 1914 году в городе Нью-Йорке. Исчезла в 1934 году. Предположительно: жертва амнезии. Родители славянского происхождения…»

Губы Фабиана заметно дрожали.

Крович снова положил фотографию на столик и задумчиво покачал головой:

– Было в высшей степени глупо с моей стороны искать в архиве полиции фотографию куклы. Вы бы только слышали, какой хохот это вызвало у моих коллег. Жуткий хохот. А в итоге – вот она, Рябушинская. Не из папье-маше, не из дерева и не кукла, а женщина из плоти и крови, которая однажды жила, двигалась – и вдруг исчезла. – Он вперил в Фабиана пристальный взгляд. – Быть может, эта женщина послужила прообразом?

Фабиан криво улыбнулся:

– Во всем этом нет ничего такого. Просто когда-то давно я видел фотографию этой женщины, лицо приглянулось, вот я и сделал марионетку по ее образу и подобию.

– Ничего такого во всем этом нет? – Крович глубоко вдохнул, выдохнул, а потом вытер лицо громадным носовым платком. – Фабиан, не далее как сегодня утром я пролистал кипу журналов «Биллборд» вот такой высоты. И в одном номере 1934 года обнаружил преинтересную заметку о некоем второразрядном цирке, где описывается выступление мистера Фабиана с Милашкой Уильямом. Милашка Уильям – кукла-пацан. Была еще и ассистентка – Илиана Риамонова. Фотографии при заметке не имеется, но я, по крайней мере, получил хоть какую-то зацепку – имя, притом имя реального человека. Не составило труда порыться в архиве полиции и отыскать вот эту фотографию. Излишне говорить, что точность сходства между живой женщиной и куклой буквально ошеломляет. Мне кажется, Фабиан, вам бы следовало подумать еще разок и рассказать историю как следует.

– Ну, была она моей ассистенткой. Что с того? Использовал ее как модель.

– Слушайте, вы меня в пот вогнали, – сказал детектив. – Принимаете за дурака? Вы и впрямь верите, что я не могу распознать любовь прямо у себя под носом? Я же видел, как вы обращаетесь с этой марионеткой. Я наблюдал, как вы с ней разговариваете, какие реакции на себя вкладываете ей в уста. Это так естественно, что вы влюблены в куклу, потому что вы любили женщину, которая послужила моделью для создания куклы. Любили сильно-сильно. Я прожил достаточно долго и чувствую такие вещи без подсказки. Черт возьми, Фабиан, бросьте ходить вокруг да около!

Фабиан поднял к лицу свои бледные ладони, долго рассматривал их, потом уронил руки на колени.

– Так и быть. В 1934 году мой цирковой номер назывался «Фабиан и Милашка Уильям». Уильям – смешной пацан, нос картошкой, деревянная кукла, которую я вырезал в незапамятные времена. Я выступал в Лос-Анджелесе, когда в один прекрасный вечер у выхода из театра меня остановила девушка. Сказала, что не первый год следит за моей работой, что никак не может найти работу и очень надеется стать моей ассистенткой.

Он хорошо помнил, как она стояла в сумраке переулочка за театром, как его поразила ее свежесть и страстное желание работать с ним и для него и как холодный дождь деликатно сеялся по всему пространству переулочка и собирался бусинками на ее волосах, поднимался легким паром от кожи, бежал капельками по фарфорово-белым кистям, зажимавшим ворот пальто у шеи.

Его память легко возвращала то, как шевелились ее губы в слабом свете фонаря, только вот слова, как ему чудилось, странным образом не совпадали с движениями рта. Он не помнил, что тогда ответил ей: «да», или «нет», или «подумаю». Так или иначе, девушка каким-то чудом уже на следующем представлении оказалась на сцене рядом с ним, облитая светом рампы, и в следующие два месяца он, обычно так гордившийся своим цинизмом и недоверием к окружающим, вдруг выступил из своего настороженного мира и с радостью полетел в бездонную пропасть, где нет границ и барьеров, но много тьмы и ужаса.

Как-то очень быстро начались ссоры, а за примирениями – новые ссоры. Сколько глупостей они совершили, сколько бессмыслиц, неправд и прочих ненужных слов наговорили друг другу… В конце концов она отдалилась от него, вызвав у него нескончаемые приступы ярости и умопомрачительные истерики. Однажды он взял и спалил весь ее гардероб в приступе дикой ревности. Это она приняла на диво спокойно. Но в один ужасный вечер он взял и швырнул ей уведомление об увольнении через неделю, обвинил в чудовищных проступках, орал на нее, тряс ее, отхлестал по щекам, а затем повалил на пол и волоком вытащил вон из театра, захлопнув за ней дверь!

В ту же ночь она исчезла навсегда.

Когда на следующий день после драки он обнаружил, что она действительно ушла, и нигде не смог ее найти, он словно очутился в эпицентре землетрясения. Все кругом рушилось, и страшный подземный гул будил его то в полночь, то в четыре утра, то на рассвете. И он вскакивал с постели ни свет ни заря и, бреясь кое-как перед искажающим все на свете расколотым и мутным зеркалом, вздрагивал от оглушающего рева вскипающего кофейника или от выстрела зажигаемой спички в соседней комнате.

Он аккуратно вырезал все свои объявления в газетах и наклеивал в специальный блокнот. В этих объявлениях он описывал Илиану, умолял видевших девушку сообщить ему о ее местопребывании и обращался к ней с просьбой вернуться. Он даже нанял частного детектива, чтобы отыскать ее. Кругом пошли разные разговоры. Его допрашивала полиция. И новые слухи и домыслы зароились вокруг его имени.

Илиана исчезла бесследно и безвозвратно, как кусочек белой бумаги, унесенный ветром. Описание ее внешности было разослано во все крупные города – на том полиция и успокоилась. Но Фабиан не сдался. Мертва она или в бегах от него, однако она вернется к нему – так или иначе. В этом Фабиан был твердо уверен.

Однажды вечером он пришел домой, неся на плечах всю тяжесть своей тоски, и рухнул на стул… и вдруг обнаружил, что сидит в темноте и разговаривает с Милашкой Уильямом.

– Так-то вот, Уилли. Все кончено. Я не смог удержать ее!

И Уильям вдруг крикнул ему в ответ:

– Трус! Трус!

Крик шел откуда-то сверху, из пустоты.

– Кабы ты захотел, ты бы ее вернул!

Милашка Уильям скрипел суставами и верещал из тьмы.

– Ты можешь, можешь! Думай! – настаивал он. – Придумай способ. У тебя должно получиться. Отложи меня в сторону, запри меня в сундуке. А сам начни все сначала.

– Начать все сначала?

– Да, – шепеляво шепнул Милашка Уильям – сгусток темноты в темноте. – Да! Купи полено. Купи новое хорошее полено. Купи крепкое полено. Купи прекрасное новое крепкое полено. И возьми в руки резец. Начни работать медленно и аккуратно. Твори бережными ударами долота. Нежно округли маленькие ноздри. Неспешно прочерти на дереве тонкие черные брови над полушариями век и не забудь ямочки на щеках. За резец, вперед!..

– Нет! Это глупость. Мне ни за что не справиться!

– Ты можешь! У тебя получится, получится, получится, получится…

Голос слабел и слабел, как журчание ручья, уходящего под камень, в глубь земли. Голова Фабиана бессильно упала на грудь. Милашка Уильям тяжело вздохнул и окончательно затих. Оба стали как недвижные камни, над которыми бурлит водопад.

На следующее утро Фабиан после долгих поисков нашел кусок дерева необходимого размера – из самой твердой и мелкослойной древесины – и принес его домой. Теперь полено лежало на верстаке. Но взяться за работу он не мог. И час, и другой, и третий он только смотрел на кусок дерева. Совершенно невероятно, что из этой холодной деревяшки его руки в союзе с памятью способны воссоздать нечто теплое, подвижно-гибкое и до боли родное. Смешно и помыслить, что удастся вернуть хотя бы приблизительно тот моросящий дождик, ту атмосферу лета и в сумерках нежный шорох хлопьев снега, которыми декабрьский ветер царапал по оконному стеклу. Нет ни малейшей надежды – ни малейшей – поймать снежинку так, чтобы она тут же не растаяла в твоих неловких пальцах.

Но тогда Милашка Уильям заговорил снова – после полуночи, свистящим шепотом, с надрывными вздохами:

– Ты способен. Разумеется, конечно же, вне всяких сомнений, ты способен!

И Фабиан решился.

Целый месяц ушел на то, чтобы высвободить из дерева ее ручки и сделать их такими красивыми и изящными, как морские раковины, лежащие на солнце. Еще месяц потребовался на тельце – казалось, он отыскивает внутри дерева окаменелый отпечаток ее фигуры. Когда появились первые контуры стана, ее деревянная плоть была так нежна, так гладка, что представить под ней грубую анатомию было бы так же кощунственно, как вообразить сеточку вен в белой мякоти яблока.

И все это время Милашка Уильям лежал, укутанный в саван пыли в своем ящике – тот мало-помалу становился его взаправдашним гробом. Милашка Уильям еще поскрипывал из своего склепа, еще ронял хриплым голосом очередные сарказмы, то критикуя работу, то давая дельные советы, но при этом медленно умирал, по частицам исчезая из жизни хозяина – в преддверии полной разлуки, когда он будет брошен, как по весне змея сбрасывает старую кожу, которой судьба иссохнуть и быть унесенной ветром.

Бежали недели. Фабиан прилежно долбил, выравнивал, полировал, а Милашка Уильям лежал в прострации, и периоды его молчания становились все длительней и длительней. А когда в один прекрасный день Фабиан воздел в руке уже совсем готовую новую куклу, Милашка Уильям поглядел на Джона мутнеющим удивленным взглядом, в горле его забулькала смерть, и глаза закатились.

Так скончался Милашка Уильям.

Пока Фабиан трудился над созданием куклы, в его голосовых связках шла своя работа: там легко трепетали звуки и слоги, отдаваясь эхом и эхом эха, там ощущались слабое движение и шорох, словно от ветра, который гонит сохлые листья. И когда он впервые взял куклу определенным образом, память скатилась по его рукам к пальцам и втекла в полую деревяшку – и ручонки куклы вдруг шевельнулись, а тельце вдруг стало мягким, гибким, суставы подвижными, и глаза наконец открылись – она смотрела на него.

А потом открылся ротик: губки чуть разошлись, словно изготовившись к речи. И он знал все-все, что она собирается ему сказать, равно как и то, что он намерен сказать ей – и в какой последовательности. Началось с невнятного шепота, шепота, шепота…

Маленькая головка осторожненько повернулась налево, потом осторожненько направо. Губы все шевелились и шевелились, пока не появилась внятная речь. И когда она наконец заговорила, он нагнулся к ее личику и почувствовал тепло ее дыхания – разумеется, он его ощутил, могло ли быть иначе! Прикладывая ухо к ее грудке, он услышал такое тихое, такое мерное, такое нежное биение – разумеется, оно билось, ее маленькое сердечко, и разве могло быть иначе?

Добрую минуту после окончания рассказа Крович продолжал молча и неподвижно сидеть на стуле. Наконец шевельнулся.

– Понятно, – сказал он. – А ваша жена?

– Элис? Она была, ясное дело, моей второй ассистенткой. Работала на совесть, выкладывалась и, благослови ее Господь, любила меня. Трудно теперь припомнить, чего ради я на ней женился. Это было бессовестно с моей стороны.

– А как насчет убитого – Окхэма?

– Я впервые увидел его только вчера, когда вы показали мне труп в театральном подвале.

– Фабиан, – с упреком сказал детектив.

– Чистая правда!

– Фабиан!

– Ей-же-ей, я не вру. Провалиться мне на месте, если это неправда!

– Правду.

Это был шепот – не громче далекого плеска волны, набегающей ранним утром на серый берег в безветренный день. Вода шуршит по мелкому песку. Небо холодное и пустынное. Берег такой же пустынный. Солнце кануло, словно навеки.

И снова шорох-шепот:

– Правду.

Фабиан резко выпрямился в кресле и вцепился тонкими пальцами в свои колени. Его лицо окаменело.

Крович поймал себя на том, что он повторяет свое вчерашнее движение – вскинув голову, смотрит на потолок, словно это ноябрьское небо, по которому высоко и далеко улетает прочь одинокая птица – серое пятно на холодно-сером.

– Правду! – И опять, уже почти неслышно: – Правду!

Крович вдруг подхватился и осторожно просеменил в дальний конец комнаты. Там, в раскрытой золотистой шкатулке лежало нечто, что могло шептать, говорить, а иногда и смеяться, и даже петь. Детектив перенес шкатулку на гримерный столик.

Фабиан помедлил, потом сунул руку внутрь куклы. Крович терпеливо ждал, переминаясь с ноги на ногу. Наконец губы куклы шевельнулись, глаза открылись и стали осмысленными.

Им не пришлось ждать долго.

– Первое письмо пришло месяц назад.

– Нет!

– Первое письмо пришло месяц назад.

– Нет! Нет!

– В письме было написано следующее: «Рябушинская, родилась в 1914 году, умерла в 1934-м. Снова родилась в 1935 году». Мистер Окхэм работал жонглером. Много-много лет назад он выступал в той же программе, что Фабиан и Милашка Уильям. И вот он вспомнил, что прежде куклы существовала женщина.

– Нет, это неправда!

– Да, – сказал голос.

Губы Фабиана дрожали. Детектив молчал. Фабиан загнанно озирался, словно искал в стенах потайную дверь, через которую можно ускользнуть от ответа. Он даже привстал в кресле и жалобно произнес: «Пожалуйста…»

– Окхэм угрожал рассказать про нас всему миру.

Крович видел, как кукла задрожала, как заходили ходуном ее губки, как глаза Фабиана выкатились из орбит, а взгляд остановился, и мускулы шеи судорожно дергались, пытаясь удержать шепот.

– Я… я была в комнате, когда пришел мистер Окхэм. Я лежала в своей шкатулке и слушала и все слышала. Я все знаю. – На несколько мгновений голос стал нечленоразделен. Затем былая внятность вернулась. – Мистер Окхэм угрожал разбить меня на куски, сжечь дотла, если Джон не заплатит ему тысячу долларов. Потом что-то очень тяжелое вдруг упало. И вскрик. Должно быть, мистер Окхэм при падении ударился затылком о пол. Я слышала, как Джон вскрикнул и потом разразился ругательствами. Слышала, как он всхлипывает. Такой прерывистый звук, будто кого-то душат.

– Ты ничего не слышала! Ты глухая и слепая! Ты всего-навсего деревяшка! – заорал Фабиан.

– Но я слышу!.. – возразила она. И тут же осеклась и замолчала, словно кто-то закрыл ее рот ладонью.

Фабиан вскочил и замер с куклой на руке. Ее губы двигались в бессильном беззвучии.

С четвертой попытки она заговорила снова:

– Затем всхлипы утихли. Я слышала, как Джон тащит тело мистера Окхэма вниз по лестнице в подвальную гримерную, которую не используют уже много лет. Вниз, вниз, вниз, прочь, прочь, прочь… Я слышала!

Крович резко шагнул назад, словно до этого с любопытством смотрел фильм, но теперь герои на экране вдруг выросли в гигантов и спрыгнули в зал. Он был напуган их размерами и реальностью. Казалось, они раздавят его одной только своей безусловной осязаемостью.

Словно невидимый киномеханик прибавил звука, и кукла вдруг завопила. Крович видел, как Фабиан оскалил зубы, как задергалось его лицо – он что-то шептал с перекошенным ртом, потом его глаза закатились, веки бессильно закрылись.

Прежде едва слышный и мягкий голос превратился в злое верещание.

– Я не для этого создана. Я так жить не могу. Теперь у нас нет будущего. Все будут знать о нас. Все-все. Сразу после того, как ты убил его, я лежала в своей шкатулке и спала. Но во сне я все поняла. Мы оба знаем, мы оба сразу же поняли, что пришли наши последние дни, последние часы. Ибо я могла сносить твою слабость, твою частую ложь, но жить с существом, способным на убийство, – нет, не могу. Я не способна жить с этим. Как мне жить с подобным знанием?

Фабиан держал куклу в снопе солнечного света, проникавшего через окошко гримерной. Она смотрела ему в глаза пустым взглядом. Его рука дрожала, а вместе с ней и марионетка. Ее рот то раскрывался, то открывался. И снова судорожно раскрывался-открывался. Опять и опять. Молча.

В растерянности Фабиан поднес пальцы свободной руки к своим губам. Ему не верилось. Его глаза потускнели. Он напоминал заблудившегося в городе человека, который пытается вспомнить номер определенного дома, отыскать нужное окно или желанный огонек в окне. Фабиан потерянно озирался, глядя то на стены, то на Кровича, то на куклу, то на свою свободную руку, пальцы которой снова и снова ложились на его горло, ощупывали его, потом испуганно взлетали чуть выше, к губам. Он прислушивался.

Далеко-далеко, в сотне миль отсюда, одна-единственная волна накатилась на берег и, пенясь, прошелестела по песку. А по-над ней тенью пронеслась чайка – беззвучно, с недвижно распростертыми крыльями.

– Она покинула меня. Ее больше нет. Она сбежала. Я не могу найти ее. Не могу найти, не могу. Послушайте, помогите мне! Вы поможете мне разыскать ее? Помогите мне найти ее! Пожалуйста, помогите мне найти ее!

Рябушинская обвисла, как тряпка, на его пальцах. Фабиан рассеянно опустил руку; кукла соскользнула вниз, бесшумно шлепнулась на холодный пол и осталась лежать там – глаза закрыты, губы сжаты.

Фабиан даже не оглянулся на нее, когда Крович выводил его из комнаты.

Нищий с моста О’Коннела

– Болван, – проронил я. – В этом весь я.

– Почему же? – удивленно спросила жена. – К чему это ты?

Я призадумался, высунувшись из окна нашего гостиничного номера на третьем этаже. Где-то внизу на дублинской улице промелькнул мужской силуэт, его лицо блеснуло в свете одинокого фонаря.

– Это он, – процедил я сквозь зубы. – Позавчера…

Позавчера, прогуливаясь возле отеля, я услышал, как кто-то прошипел на меня из соседнего переулка:

– Сэр! Это не фунт изюма! Сэр!

Я превратился в тень. Этот дохляк что-то вещал своим замогильным голосом:

– Мне тут работенку подкинули, в Белфасте, не хватает фунта на билет!

Я колебался.

– Работенка как раз по мне! – продолжал он резво. – Платят хорошо! Я… Я перешлю вам долг по почте! Просто скажите мне свое имя и номер отеля.

Он видел, что я турист. Было слишком поздно, его обещание вернуть долг меня тронуло. Фунтовая купюра прошуршала в моей руке, свободно отделяясь от остальных в пачке.

Человек бегло рыскнул глазами, словно ночной ястреб.

– А будь у меня два фунта, хватило бы и на еду в дороге!

Я расправил две купюры.

– Три фунта, и я смогу взять с собой жену, не оставлять же ее здесь совсем одну!

Я перелистнул три купюры.

– Ох, черт! – воскликнул он. – Пять, какие-то жалкие пять фунтов, и в этом скотском городе у нас будет свой номер в отеле, и я в кои-то веки смогу найти работу!

Вдруг он начал исполнять какой-то победный танец, едва не взмывая над землей: одна нога здесь, другая там, взмахивая и прихлопывая руками, моргая глазами, расплываясь в ухмылке и цокая языком.

– Господи, спасибо! Благослови вас, сэр!

Он убежал с моими пяти фунтами у себя в кармане.

Я уже почти был в отеле, когда вдруг осознал, что, несмотря на все его клятвы, он не записал мое имя.

– Черт! – вскричал я тогда.

– Черт! – прокричал я сейчас, стоя у окна. Моя жена была позади меня. А все потому, что приятель, прохаживающийся под окнами нашего отеля, уже два дня как должен был быть в Белфасте.

– А, я его знаю, – сказала жена. – Он подходил ко мне сегодня днем, просил дать денег на поезд до Голуэя.

– И ты дала?

– Нет, – обронила она.

Затем случилось самое худшее: демон в самом конце тротуара поднял голову и бросил свой взгляд на нас и, черт меня дери, махнул нам рукой. Я едва не помахал ему в ответ. Мои губы расползлись в кривой усмешке.

– Даже не хочется выходить из отеля, – проронил я.

– Холод собачий, согласна.

Жена накинула пальто.

– Нет, – ответил я. – Дело не в холоде, а в них.

Мы снова выглянули в окно.

В ранних сумерках мощеной улицы Дублина вечерний ветер развевал ламповую сажу от Тринити-колледжа до парка Сант-Стивенс-Грин. По ту сторону кондитерской, в тенях, словно мумифицированные, недвижно замерли два человека. На углу уединенно стоял незнакомец; его руки, глубоко спрятанные в карманы, нащупывали укрытые от людского взора кости, а покрытая инеем борода напоминала намордник. Дальше по улице у подъезда громоздился ворох газет: стоит лишь пройти мимо, как он всколыхнется, будто всполошившаяся стая мышей, и пожелает вам хорошего вечера. Внизу, у входа в отель, мертвенно бледной тепличной розой застыло подобие женщины с загадочным пакетом в руках.

– А, побирахи, – буркнула жена.

– Нет, не просто «побирахи», – ответил я, – а люди на улицах, которые почему-то ими стали.

– Прямо как в фильмах: «И все они стояли во мраке ночи, поджидая героя».

– Герой, – ответил я. – Это я, черт возьми.

Жена покосилась на меня.

– А ты их не боишься?

– Да нет. Дьявол. Самое страшное – та нищенка с пакетом в руках. Она стихийное бедствие, ей-богу. Штурмует своей нищетой. Что касается остальных – в общем, для меня это теперь что-то вроде большой шахматной партии. Сколько мы уже в Дублине, восемь недель? Так вот, уже восемь недель я торчу здесь со своей печатной машинкой, невольно наблюдая за ними – неважно, работаю или отдыхаю. К слову, я даже обедаю с ними в одно время – забегаю в кондитерскую либо в книжную лавку, в театр «Олимпия». Если правильно подобрать время, то можно обойтись без милостыни или выгуливания их до местной парикмахерской или столовой. Я знаю все потайные выходы в этом отеле.

– Боже, – проговорила жена, – ты похож на одержимого.

– Так и есть, но больше всего я одержим этим попрошайкой на мосту О’Коннела!

– Которым из них?

– Которым, действительно? Он вызывает изумление и вселяет ужас. Я люблю и ненавижу его. Увидеть его – значит не поверить собственным глазам. Пошли.

Кабина лифта, словно призрак, вот уже сотню лет блуждающий по ветхой шахте, тотчас устремилась вверх, волоча за собой тягостные цепи и устрашающие тросы. Дверь распахнулась с громким выдохом. Кабина издала глухой звук, словно ей наступили на живот. Торжественно рассеивая тоску и печаль, призрак потянул нас обратно к земле, погружаясь на дно шахты. По пути моя жена выпалила:

– Если б ты сделал лицо кирпичом, ни один нищий не пристал бы.

– Мое лицо, – объяснял я терпеливо, – это мое лицо. Оно сделано из висконского яблока в тесте и сарсапарели из Мэна. «Добр к собакам», – написано у меня на лбу черным по белому. Как только улицы пустеют, наступает мой звездный час, и я выхожу навстречу выползающим из канализационных люков шаромыгам, стройно шагающим в протестном марше по всей округе.

– Если, – продолжала жена, – если б ты только мог научиться смотреть сквозь них, делая вид, что не замечаешь, научиться подавлять их своим взглядом. – Она задумчиво смотрела на меня. – Хочешь, покажу, как с ними обращаться?

– Хорошо, показывай! Мы на месте!

Я широко распахнул дверь лифта, и мы, миновав лобби Королевского Гибернийского отеля, прищурились во мраке черной, как сажа, ночи.

– Во имя всего святого, – прошептал я. – Вот они, повылазили, глаза горят. Уже чуют запах яблочного пирога.

– Встретимся у книжной лавки через пару минут, – ответила жена. – Смотри.

– Подожди! – вскричал я, но она уже выскочила в дверь, спустилась по лестнице и выбежала на тротуар.

Я наблюдал, размазав нос по оконному стеклу.

Нищие, стягиваясь со всех сторон отеля, ринулись в направлении моей жены. Их глаза светились в темноте.

Моя жена спокойно смотрела на них некоторое время.

Нищие мешкали, со скрипом передвигая ноги. Их тела застыли. Губы сплющились. Глаза потухли. Головы поникли.

Подул ветер.

Цоканье женских каблуков, словно дробь маленького тамбурина, стало затихать, пока совсем не сошло на нет.

Из винного подвала доносились музыка и смех. Я подумал: может, спуститься вниз и пропустить по маленькой? А затем, набравшись храбрости…

К черту, подумал я и широко распахнул дверь.

Такое чувство, что кто-то со всей силы ударил в монгольский бронзовый гонг непомерных размеров.

Мне казалось, я слышал, как кто-то очень громко втягивал воздух в легкие.

Потом я услышал, как кто-то, высекая искры, шлифовал обувную кожу кремниевой галькой. Набежали нищие, под их подбитыми гвоздями ботинками светлячки облепляли кирпичную кладку. Нищие махали руками. Раскрытые в улыбках рты напоминали старые фортепиано.

В самом конце улицы, в книжном магазине, меня ждала жена. Она стояла, повернувшись спиной. Но третий глаз, что зиял на ее затылке, наверняка мог запечатлеть картину: индейцы встречают Колумба, святой Франциск посреди своих друзей-белок с пакетом орехов в руках. В это ужасающее мгновение я чувствовал себя Папой Римским на балконе собора Святого Петра, в душевных терзаниях возвышающимся над многоголосой толпой. Едва я спустился вниз по лестнице, как на меня насела какая-то женщина, толкая прямо в лицо распеленатый сверточек.

– Ах, взгляните на бедную малютку! – рыдала она.

Я посмотрел на ребенка.

Ребенок смотрел мне в ответ.

Господь всемогущий, неужто показалось или маленькое смышленое создание мне и впрямь подмигнуло?

Крыша едет, подумал я; младенец спал. Она напоила его бражкой, чтобы тот не замерз и оставался на виду.

Мои руки, мои монеты расплывались в толпе нищих.

– Слава богу!

– Дитя благодарит вас, сэр!

– Ах, конечно, благодарит. Нас осталось так мало!

Я прорывался сквозь них напролом, не останавливаясь. Признав поражение, я мог бы волочить ноги весь оставшийся путь, держа за зубами, словно пластилин, остатки решимости, но нет, я продолжал прорываться, вопрошая себя: ребенок же не настоящий, так? Бутафория? Нет. Я часто слышал, как он плачет. Черт бы ее побрал, мне казалось, она щиплет его всякий раз, как на пороге появится Окимого, штат Айова. «Циник!» – кричал внутренний голос. «Нет, трус», – отвечал я.

Моя жена, не оборачиваясь, увидела меня в витрине книжной лавки и кивнула головой.

Я стоял, переводя дыхание, и вдумчиво вглядывался в свое отражение: глаза солнечного лета, открытые оживленные губы.

– Давай, говори уже, – вздохнул я. – Я не умею держать лицо.

– Мне нравится, как ты держишь свое лицо. – Она взяла меня за руку. – Хотела бы я уметь так же.

Я обернулся, в то время как один из попрошаек удалялся во мраке ветреной ночи с моими шиллингами.

– «Нас осталось так мало», – промолвил я вслух. – Что он имел в виду под этим?

– «Нас осталось так мало». – Жена вперила взор в темноту. – Он тебе это сказал?

– Да, есть над чем задуматься. Кого нас? Где осталось?

Улица уже опустела. Начинал моросить дождь.

– Ладно, – сказал я наконец, – пойдем, я покажу куда большую загадку – человека, который пробуждает во мне странную необузданную ярость, затем усмиряет ее, утешая сердце. Разгадай его секрет, и тебе откроются тайны всех нищих в целом мире.

– На мост О’Коннела? – спросила жена.

– Именно так, – ответил я.

Мы продолжали идти по застланной легкой дымкой сырой улице.

На полдороге к мосту, пока мы разглядывали в витрине изысканный ирландский хрусталь, какая-то женщина с покрытой шалью головой дернула меня за локоть.

– Погибает! – рыдала женщина. – Моя бедная сестра. Рак. Врач говорит, что она не протянет и месяца! А мне семью надо кормить! Ах, боже, если бы у вас нашлась хотя бы монетка!

Жена с усилием сжала мою ладонь.

Я смотрел на нищенку, преисполненный внутренних противоречий. Половина меня думала: «Ей нужна всего лишь монетка», а другая выражала несогласие: «Какая хитрая, знает: чем меньше попросишь, тем больше дадут!» Я ненавидел себя за эту нерешительность. У меня перехватило дыхание:

– Вы…

– Что я, сэр?

– Мне почему-то кажется, что я тебя уже видел – возле отеля, с пеленатым младенцем в руках!

– Я устала! Устала молить о помощи своей полумертвой сестре!

Припрятала где-то ребенка, нацепила серую шаль вместо зеленой и пустилась бежать к нам наперерез окольными путями.

– Рак… – На ее звонарне был только один колокол, но она знала, как в него ударить. – Рак…

Моя жена решила взять быка за рога:

– Прошу прощения, но не вас ли мы только что видели возле отеля?

Мы с нищенкой были потрясены таким вопиющим непокорством. Это недопустимо!

Лицо женщины скривилось в морщинах. Я всмотрелся в него, и клянусь Богом, это было совсем другое лицо. Я не мог не восхититься своей женой. Она знала, чувствовала, научилась всему тому, что знают, чувствуют и учатся актеры: когда ты пристаешь и навязываешься, надрывая горло, неистово дерзишь в нужный момент, ты – один персонаж; но стоит только сникнуть, подкосить колени, сморщить губы и, сощурившись, жалостливо скрючиться – совсем другой. Одна и та же женщина – да, но выражение лица и роль? Совершенно очевидно, что нет.

Она решила нанести мне финальный удар ниже пояса.

– Рак.

Я вздрогнул.

Произошла короткая перепалка, что-то вроде размолвки с одной женщиной и помолвки с другой. Жена выпустила мою руку, когда нищенка, нащупав в кармане деньги, выхватила их и, словно на роликах, со свистом унеслась прочь, радостно всхлипывая.

– Господи! – Изумленный, я смотрел ей вслед.

– Определенно изучала Станиславского. В одной его книге говорится, что, прищурившись одним глазом и отдернув губу в сторону, можно стать практически неузнаваемым. Интересно, хватит ли у нее смелости снова объявиться возле отеля, когда мы вернемся?

– Интересно, – отвечала жена, – когда мой муж наконец прекратит восхищаться такой второсортной актерской игрой театра Эбби и научится мыслить критически?

– А что, если это правда? Все до последнего слова? Что, если она жила с этим так долго, что выплакала все глаза и теперь вынуждена притворяться для того, чтобы просто выжить? Что, если так?

– Это не может быть правдой, – медленно молвила жена. – Я просто отказываюсь в это верить.

Где-то в дымящей как труба темноте все еще отдаленно гудел колокол.

– Ну-ка, – продолжала жена, – разве не здесь мы должны свернуть к мосту О’Коннела?

– Все верно.

За то долгое время, пока мы шли под дождем, за поворотом, скорее всего, опустело.

Перед нами расстилался вымощенный авгитом мост, названный в честь великого О’Коннела. Под ним река Лиффи волнами раскатывала холодные сточные воды, а из соседнего квартала доносилось еле слышное пение. Вихрь воспоминаний закрутил меня и отбросил обратно в декабрь.

– Рождество, – прошептал я тихо, – лучшая пора в Дублине.

Для нищеплетов, хотел сказать я, но воздержался.

За неделю до Рождества улицы Дублина изобилуют сбитыми в стайки воронят детьми под присмотром учителей или монахинь. Они толпятся в дверных проемах, выглядывают из холлов кинотеатров, толкаются в переулках. «Да пошлет вам радость Бог», – читаешь по их губам, а в глазах: «Это случилось в ясную полночь»; бубны у них в руках, а их хрупкие шеи изящно обрамлены воротничком из снежинок. В такие дублинские ночи пение доносится отовсюду, и не было ни вечера, когда мы с женой, прогуливаясь по Графтон-стрит, не слышали бы то, как дети напевали «Там, в яслях» толпившимся у входа в кинотеатр или «Украсьте зал» перед пабом «Четыре провинции». В общем итоге, только за одну ночь рождественской поры в Дублине мы насчитали полсотни оркестров из католических женских школ и мужских общественных школ. Они, словно умелые ткачи, плели кружева из песен, тонкими нитями пронося их по морозному воздуху из одного конца города в другой. Сродни прогулке в снегопад: ни укрыться, ни спрятаться от них было невозможно. «Милые попрошайки», – ласково называл я их: если хочешь пройти – плати денежку, а взамен получай песенку и иди себе спокойно.

Следуя их примеру, даже самые облезлые нищие Дублина мыли свои руки, штопали сопревшие улыбки и брали на время банджо или покупали скрипку. Одно время они собирались для того, чтобы петь в четыре голоса. Как можно молчать, когда полгорода пело, а другая половина, задрав ноги над благозвучной рекой, с радостью платила втридорога, чтобы услышать очередной припев?

Стало быть, Рождество было лучшим временем для всех; справедливо, что нищие пели мимо нот, но хотя бы раз в год им было чем себя занять, извольте радоваться.

Но Рождество закончилось, одетые в цвета лакрицы детишки разбежались по своим птичникам, а городские нищие замолкли и, радуясь наступившей тишине, вернулись к беззаботному существованию. Все, кроме нищих с моста О’Коннела, которые на протяжении всего года, в массе своей, за словом в карман не лезли.

– Им не чуждо собственное достоинство, – размышлял я, ведя под руку жену. – Вот один, прямо за углом, бренчит на гитаре, а рядом – скрипач. А вон там, клянусь Богом, в самом центре моста!

– Это тот, кого мы ищем?

– Это он. С гармоникой в руках. Не бойся, можешь смотреть. Кажется, можно.

– Что значит «кажется»? Он что, слепой?

Слова жены резали слух, будто она сказала нечто недобропорядочное.

Над выстланным серым камнем Дублином, серой гранитной набережной, серыми лавообразными приливами реки ненавязчиво моросил дождь.

– Вот в чем беда, – сказал я наконец, – я сам не знаю.

И мы оба стали мимолетом рассматривать человека, стоящего в самом центре моста О’Коннела.

Он был невысокого роста, некое подобие кривобокой скульптуры, уворованной с какого-нибудь сельского сада; его одежда, как и одежда большинства ирландцев, исстирана дождем и снегом, его посеревшие волосы иссушены коптящими ветрами, грубая щетина сажей покрывала впалые щеки, из низко посаженных ушей непослушно торчали гнездящиеся волосы, на багровом лице проступал румянец от промозглых зим и пойла местных закусочных: он слишком долго стоял, обвеваемый пронизывающими ветрами, и слишком много пил – этакое подспорье от лютого холода. Никто не знал, что скрывалось за темными очками, прикрывающими его глаза. Несколько недель назад мне стало чудиться, что он рыскает глазами в мою сторону, словно проклиная мою преступную прыть, либо осязая то, как я совестливо проскальзывал мимо. Меня сковывал страх, что когда-нибудь, проходя мимо, я сдерну с его носа очки. Но больше всего я страшился наткнуться на бездну, споткнуться о ее край и в зловещем вое кануть туда вместе с остатками рассудка. Лучше не знать, что зияет за покрытыми копотью стеклами: око циветты или межзвездное пространство.

Но была и еще более веская причина, по которой я не мог оставить старика в покое.

И в дождь, и в снег, и в ветер – целых два месяца я наблюдал за тем, как он стоял на мосту с непокрытой головой.

Пожалуй, это единственный человек во всем Дублине, который и в ливень, и в морось мог уединенно стоять часами под открытым небом; вода заливала его уши, взлохмачивая пепельно-рыжие пряди волос, раскатывая их по всему черепу, и, стекая тонким ручейком по бровям, струилась по угольно-черным фасеточным стеклам его очков, спускаясь по покрытому жемчужными каплями носу.

Дождевая вода лилась вниз по его впалым щекам, уголкам рта и подбородку, словно по каменному изваянию горгульи.

Она, будто из водопроводного крана, хлестала непрерывным потоком и, стекая с его острого подбородка, заливала его твидовый шарф и пиджак цвета паровоза.

– А почему он без убора? – сказал я внезапно.

– Как почему, может быть, у него его нет, – ответила жена.

– Должен быть.

– Давай потише.

– Он должен быть у него, – неслышно проговорил я.

– Может, у него нет денег.

– Никто не может быть настолько бедным, даже в Дублине. У всех есть хотя бы шляпа!

– Что ж, может, у него куча неоплаченных счетов или кто-то из родственников болен.

– Но как можно неделями, месяцами стоять под дождем, не моргнув и не дрогнув, уму непостижимо. – Я покачал головой. – На ум приходит только одно: это какая-то уловка. Да, так и есть. Как и у всех остальных попрошаек, для него это способ надавить на жалость, заставить тебя почувствовать себя таким же ничтожным, как и он сам, чтобы, проходя мимо него, ты подала ему вдвойне больше.

– Поди, уже жалеешь о том, что сказал, – подумала жена.

– Да, так и есть. – Льющий стеной ливень насквозь промочил мой головной убор так, что вода стекала с носа. – Боже милосердный, в чем же разгадка?

– Почему бы тебе не спросить его об этом?

– Ни за что. – Этого я боялся еще сильнее.

Пока нищий с непокрытой головой стоял под холодным дождем, случилось то, чего меньше всего можно было ожидать. Какое-то мгновение, когда мы на некотором расстоянии перешептывались с женой, он молчал как рыба. Но вдруг, словно оживотворенный дождем, он изо всех сил сжал гармонику. Ее меха сдвигались и растягивались в змееподобном движении, выдавливая словно в астматическом приступе череду нот, которые являли собой увертюру к тому, что последовало после.

Нищий открыл рот и начал петь.

Мелодичный ясный баритон зазвенел над мостом О’Коннела, спокойно и уверенно растекаясь в изящном звучании. Певец искусно владел голосом, в котором не было ни дрожи, ни изъяна. Он просто открывал рот, а все потайные дверцы его тела влекли за собой. Он не просто пел, а скорее распахивал перед нами душу.

– Ой, – проронила жена, – как красиво.

– Красиво, – кивнул я головой.

Мы слушали то, как иронично воспевал он славный город Дублин, где всю зиму подряд льют дожди, а в месяц выпадает до двенадцати дюймов осадков, а следом про ясную, как бокал белого вина, милую душечку Кейтлин, Макушлу и прочих утомленных жизнью парней и девушек. Он воспевал озера, холмы, места былой славы, нынешние невзгоды, вдыхая в них жизнь красками вечной молодости и по-весеннему моросящих дождей. А если он вообще дышал, то, наверное, ушами – насколько отлаженным был такт, настолько размеренно слова распускались, словно бутоны цветов, в унисон звенящим бубенчикам.

– Как же так, – тоскливо вопросила жена, – его место на сцене.

– Может, когда-то и был.

– Эх, он слишком хорош, чтобы стоять здесь вот так вот.

– Я часто подумывал об этом.

Жена копошилась в своей сумочке. Я выглядывал из-за ее плеча в сторону поющего старика: дождь поливал его непокрытую голову, потоками петляя по лощеным волосам, теребя мочки его ушей. Жена открыла свою сумочку.

А затем со мной приключился акт небывалого непокорства. Прежде чем моя жена успела подойти к нему, я схватил ее за локоть и повел к противоположной стороне моста. Недолго сопротивляясь, она, сердито посмотрев на меня, все же поддалась.

Пока мы шли по берегу Лиффи, старик снова запел – мы часто слышали эту песню, будучи в Ирландии. Оглянувшись назад, я видел его: он стоял с гордо поднятой головой и открытым ртом, отражая черными, как смоль, очками капли дождя, и непринужденно запевал своим ярким голосом:

Я возрадуюсь смерти твоей, старикан,

Я во сне тебя вижу в гробу, старикан,

Я возрадуюсь смерти твоей, старикан,

Я во сне тебя вижу в гробу, старикан,

Я возрадуюсь смерти твоей, старикан,

С венком на висках ты лежишь, старикан,

Подмастерье в мужья я возьму…

Только потом, кидая взгляд в прошлое, осознаешь, что пока ты был занят всеми остальными насущными делами – неважно, работал ли над статьей о какой-либо местной достопримечательности в своем просевшем от дождя отеле, приглашал жену в ресторан, бродил по музеям – твое внимание было приковано к тому, что творилось по ту сторону улиц, и к тем, кто влачил жалкое существование, ожидая не угощений, а подаяния.

Кому сдались эти нищие? Кто будет заморачиваться в попытках узреть их, узнать или понять? Но глаза все видят, а внутренний голос истиной отдается в сознании, но мы, оказавшись меж двух огней, словно сито пропускаем сквозь себя то, что претворяют в действительность органы чувств.

В моей необъяснимой привязанности к нищим не было однозначности. Я убегал от них, а потом шел навстречу. Слушал их, но не слышал. То думал о них, то выбрасывал из головы.

«Нас так мало осталось!»

В один прекрасный момент мне показалось, что гротескное каменное изваяние, ежедневно принимающее душ под звуки ирландской оперы, было зрячим. Немногим спустя его голова начинала походить на купол дьявольской башни.

Однажды днем я обнаружил, что топчусь возле витрины магазина неподалеку от моста О’Коннела, заглядываясь на ворох добротных плотных ирландских кепок из твида. Мне не нужна была еще одна кепка, в моем чемодане их было предостаточно. Несмотря на это я все же раскошелился на теплую, элегантную, цвета каштана кепку и все вертел ее в руках в каком-то необъяснимом трансе.

– Сэр, – окликнул меня продавец. – Эта кепка седьмого размера. Я бы предположил, что у вас семь с половиной.

– Как раз подойдет. – Я запихнул кепку в карман.

– Давайте я дам вам пакет, сэр.

– Не надо! – Раскрасневшись, я в нерешительности выбежал на улицу.

Мелкий дождь моросил над мостом. Все, что мне нужно, – это подойти ближе. Оказавшись посреди моста, я не застал своего певца. Его место заняли пожилые мужчина и женщина, вращавшие рукоять огромной шарманки, которая с треском и хрипением кофемолки, битком набитой стеклом и камнем, испускала не мелодию, а заунывное утробное эхо раздутых железных внутренностей.

Я ждал, пока подобие мелодии не стихнет. Вспотевшей рукой я сжимал свою новую твидовую кепку, пока сверлящая слух шарманка, выпрашивая мелочь, выстукивала мелодию.

Пожилая пара была явно вне себя от происходящего: «Чтоб черти тебя унесли!» – читалось в их бледных, внушающих ужас лицах и огненно-красных от дождя глазах. «Давай, плати нам! Слушай! Но никакой песни ты не получишь! Сочинишь свою!» – словно немые, кричали они с закрытыми ртами. Стоя на месте нищего певца с непокрытой головой, я призадумался: почему бы им не вычесть одну пятидесятую из ежемесячного заработка и не заплатить за настройку? Будь я на их месте, я был бы рад слышать что-то мелодичное, по крайней мере для себя! Крутили бы шарманку, но нет. Само собой разумеется, что попрошайничать им не по душе, и я не могу их в этом винить: кто захочет платить за уже услышанный мотив?

Насколько не похожи они были на моего головолосого друга!

Друга?

Моргнув в изумлении, я шагнул вперед и утвердительно кивнул головой.

– Прошу прощения. А человек с гармоникой…

Старушка остановила шарманку и свирепо уставилась на меня.

– А?

– Человек с непокрытой головой под дождем.

– А, этот! – рявкнула она.

– Его сегодня здесь нет?

– А вы его видите? – вскрикнула старуха.

Она вновь принялась крутить ручку дьявольской машины.

Я бросил монетку в консервную жестянку.

Старушка покосилась на меня, словно я туда плюнул.

Я бросил еще одну монетку. Она остановила шарманку.

– Вы не знаете, где он может быть? – спросил я.

– Прихворнул. Слег. Чертова простуда! Мы слышали, как он уходил, все кашлял по дороге.

– Вы не знаете, где он живет?

– Нет!

– Вы знаете его имя?

– Однако, да кто ж его знает!

Я бесцельно стоял и рассматривал новую кепку, думая об одиноком нищем где-то там, в трущобах города.

Пожилая пара вполглаза наблюдала за мной.

Я положил в жестянку последний шиллинг.

– С ним все будет в порядке, – обратился я к кому-то, но не к ним, а, скорее всего, к себе.

Старуха с усилием потянула за ручку: в чудовищных глубинах шарманки судорожно затрепыхались падающие стекла и металлические обломки.

– Мелодия, – проговорил я, оторопев. – Что это?

– Уши прочисть! – крякнула старуха. – Это государственный гимн! Может, хоть кепку снимешь?

Я показал ей новую кепку.

Она испепеляла меня взглядом:

– Которая на голове!

– Ой. – Покраснев, я снял свою старую кепку.

Теперь у меня было по кепке в каждой руке.

Старуха крутила шарманку. Играла «музыка». Дождь стучал по бровям, ресницам и губам.

На противоположной стороне моста я остановился, оказавшись перед дилеммой: какую из кепок надеть на насквозь промокшую голову?

В течение следующей недели я часто пересекал мост, встречая только пожилую пару с демоническим устройством в руках либо вообще никого.

В последний день нашей поездки моя жена начала собирать чемодан, складывая новую твидовую кепку со всеми остальными вместе.

– Спасибо, не надо. – Я забрал у нее кепку. – Давай оставим ее здесь, на каминной полке.

В ту ночь управляющий отеля принес в наш номер бутылку бренди в знак прощания. Беседа была долгой и душевной, становилось поздно, огонь в камине переливался яркими красками, словно колышимая ветром львиная грива, пышная и живая, бренди золотистыми потоками растекался по стенкам бокалов, и воцарившаяся на миг тишина невесомыми пушинками оседала за высокими окнами.

С бокалом в руке управляющий какое-то время наблюдал за непрерывным кружевом, затем опустил взор на освещенную луной мостовую и еле слышно проронил:

– «Нас осталось так мало».

Я мельком взглянул на жену, а она – на меня.

Управляющий, уловив нашу переглядку, спросил:

– Так вы его знаете? Это он вам сказал?

– Да. Но что означает эта фраза?

Управляющий смотрел на застывшие в тенях улиц темные силуэты, потягивая бренди.

– Когда-то я думал, что он был участником конфликта в Ольстере и что от ирландской республиканской армии осталась лишь горстка. Однако нет. Может быть, он имел в виду, что в богатых странах мира нищенствующих становится ничтожно мало. Но, опять же, нет. Вероятно, быть может, он имел в виду то, что людям чуждо сострадание, что они теряют свою человечность и способность узреть, постичь то, почему одни просят милостыню, а другие подают ее. Все чем-то заняты, вертятся словно белки в колесе, и никому нет дела до остальных. Но полагаю, что все это чепуха и вздор, нытье и сантименты.

Он полуобернулся.

– Значит, вы слышали «нас осталось так мало», не так ли?

Мы кивнули.

– И видели женщину с младенцем?

– Да, – ответил я.

– И мужчину, которому нужен билет до Корка?

– Белфаста, – обронил я.

– Голуэя, – буркнула жена.

Управляющий, выразив печаль улыбкой, снова повернулся к окну.

– А пожилую чету, играющую на расстроенной шарманке?

– Она хоть когда-то была настроена?

– Нет, сколько помню себя.

Лицо управляющего облачилось в тень.

– Вам знаком нищий с моста О’Коннела?

– Это который? – спросил я.

Я прекрасно знал, о ком шла речь, поглядывая на кепку там, на каминной полке.

– Читали сегодняшнюю прессу? – поинтересовался управляющий.

– Нет.

– Вот здесь есть заметка, на нижней половине пятой страницы, «Айриш Таймс». Похоже, ему все надоело, и он бросил свою концертину с моста прямо в Лиффи, а после прыгнул следом.

Значит, он был там вчера! А я упустил его.

– Бедняга! – Управляющий смеялся с гулким придыханием. – Какая ужасная нелепая смерть. Это чертово концертино. На дух не переношу их, а вы? Хрипя, как старая больная кошка, падает вниз, унося за собой бедолагу. Я смеюсь, и мне стыдно. Что ж. Тело не могут найти. Все еще ищут.

– Боже! – вскрикнул я, поднимаясь на ноги. – Проклятие!

Управляющий внимательно наблюдал за мной, удивленный моей озабоченностью.

– Здесь нет вашей вины.

– Есть! Я ни гроша ему не дал, никогда, ни разу! А вы?

– По правде говоря, нет.

– Вы куда хуже меня! – возмущенно восклицал я. – Я видел, как вы шлялись по городу, швыряя милостыню и в хвост и в гриву. Но почему, почему не ему?

– Полагаю, мне казалось, что он немного переусердствовал.

– Еще бы! – Теперь я тоже стоял у окна, глядя на улицу сквозь оседающий хлопьями снег. – Мне казалось, его обнаженная голова была уловкой, чтобы растрогать меня. Черт, со временем все начинает казаться каким-то трюком! Зимними вечерами, мокнущий под дождем, я шел по мосту, слушая его бросающее в дрожь пение, и дико ненавидел его. Хотел бы я знать, сколько еще людей испытывало то же, что и я. И ни гроша в его чашке, ничего взамен. А я причесал его под одну гребенку с остальными. Но, возможно, он был одним из тех неподдельных нищих, обычным новоиспеченным бедняком, никогда прежде не просившим милостыню, волей судьбы выброшенным на остылые зимние улицы, заложив последнее тряпье. И вот он стоит, один, под проливным дождем с непокрытой головой.

Падающий снег обратился в метель, занося фонарные столбы и изваяния в тенях под ними.

– Как вы вообще их различаете? – спросил я управляющего. – Как угадать, кто настоящий, а кто нет?

– Дело в том, – неслышно проговорил он, – что никак. Между ними нет никакой разницы. Кто-то варится в этом дольше остальных и уже неплохо набил руку, забыв о том, как все когда-то начиналось. В субботу у них была еда. В воскресенье она кончалась. В понедельник они просили денег в долг. Во вторник клянчили первую спичку. В четверг – сигарету. А спустя несколько пятниц они, бог знает как, оказались неподалеку от места под названием «Королевский Гибернианский отель». Они не могли объяснить, что случилось и почему. Одно не вызывает сомнений: они висят на краю обрыва, цепляясь ногтями за каменный выступ. Бедолага, кто-то, должно быть, топнул ногой о его ухватившиеся за край моста пальцы рук, и он, сорвавшись вниз, сыграл в ящик. И что все это значит? Подавить их своим взглядом или отвести глаза в сторону у вас все равно не получится. От них не сбежать, не скрыться. Протягивать руку с подаянием это, пожалуй, все, что вы можете делать. Установите границы – и кто-то обидится. Теперь я жалею, что всякий раз, проходя мимо слепого певца, не давал ему ни шиллинга. Что ж. Можно попытаться утешить себя в надежде, что не деньги загнали его в гроб, а что-то другое. Семья или прошлое. Мы никогда не узнаем. В газете нет ни имени, ничего.

Беззвучно падающий снег застилал все поле зрения. Где-то внизу томились темные фигуры. Было нелегко рассмотреть то, как снег, бережно облицовывая их плечи, спины, шапки и платки, делал их похожими не то на овец, не то на волков.

Спустя мгновение, спускаясь вниз в облюбованном призраками ночном подъемнике, я обнаружил, что держу в руке свою ненадеванную твидовую кепку. Без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, я вышел навстречу ночи. Я отдал кепку первому попавшемуся человеку, так и не узнав, подошла ли она мне. Все деньги, что были у меня с собой, тотчас разошлись по карманам.

Наконец меня оставили в покое, и я, дрожа от холода, ненароком поднял взор. Я стоял замерев, занесенный метелью, ловя ресницами пушинки в тихом свисте гонимого ветром ослепляющего снега. Я видел высокие окна отеля, огни, тени.

«И каково там, наверху? – думал я. – Горят ли камины? Теплотой ли дыхания согрет воздух? Кто все эти люди? Они что-то пьют? Они счастливы?

Они вообще знают, что я ЗДЕСЬ?»

Смерть и старая дева

В далекой-далекой стране за дремучими лесами на самом краю света жила-была Старушка, и было ей девяносто лет. Она жила за закрытыми дверями и никогда не открывала их: ветер ли, дождь ли стучали, воробьи ли ударяли своими клювиками по крыше или мальчишки с полными ведрами гремящих раков проходили мимо ее дома. А если бы вы поскреблись в ее ставни, то услышали бы:

– Проваливай, Смерть!

– Я не смерть, – скажете вы.

Но она крикнет в ответ:

– Смерть, я знаю, это ты пришла сегодня под видом молодой девчонки! Но я-то вижу кости под твоими веснушками!

Кто угодно мог постучать, но Старушка говорила всегда одно и то же:

– Я вижу тебя, Смерть! Ты пришла под видом точильщика! Но дверь закрыта на все замки! Я заклеила все трещины, залепила все замочные скважины, заделала воздуховод, затянула окна тряпьем и отключила электричество, так что ты не сможешь проскользнуть со сквозняком! И телефона у меня тоже нет, поэтому ты не позвонишь мне темной ночью. И еще мои уши забиты ватой, так что я не услышу твой ответ. Проваливай, Смерть!

Вот так про нее говорили. А те мальчишки, которые не верили в эти сплетни, сами могли проверить – они кидали на крышу камешки, и тогда в ответ раздавалось:

– Проваливай, ты, черная с белым лицом!

Следуя такой тактике, Старушка могла бы жить вечно. Смерть бы ее не достала. Ведь все старые микробы в ее доме должны были заскучать и пойти спать. А новые микробы, которые появляются на планете каждую неделю или десять дней, если верить газетам, не смогли бы пробраться сквозь седум душистый, руту пахучую, темный табак и клещевину, растущие возле каждой двери.

– Она нас всех переживет, – говорили в городе.

– Я всех их переживу, – говорила Старушка, сидя одна в темной комнате и раскладывая пасьянс.

Шли годы, никто уже не стучал в ее дверь: ни мальчик, ни девочка, ни бродяга, ни путешественник. Дважды в год семидесятилетний продавец из бакалейной лавки приносил к ее дому пакеты с разной мелочовкой, от птичьего корма до молочного бисквита, упакованные в яркую бумагу с желтыми львами и красными чертятами, и отступал в гущу леса, который начинался у самого порога.

Продукты могли простоять там неделю, нагреваясь на солнце и охлаждаясь под светом луны – отличный способ борьбы с микробами. А потом в одно утро все исчезало.

Старушка продолжала ждать. И делала она это очень хорошо: закрыв глаза и скрестив на груди руки, она прислушивалась, она всегда была начеку.

Поэтому для нее не стало сюрпризом, когда 7 августа, на девяносто первом году ее жизни, на пороге дома появился молодой загорелый мужчина.

Он был одет в белоснежный костюм такой белизны, какой бывает только снег, шурша соскальзывающий, словно простыни, с зимних крыш, чтобы укрыть спящую землю.

Он проделал большой путь пешком, но выглядел вполне свеженьким и чистеньким. У него не было палки, на которую можно опираться, и не было шляпы, укрывающей голову от солнечных лучей. И он ни капельки не вспотел. Но самое главное, что он принес с собой только одну вещь – маленькую бутылочку с ярко-зеленой жидкостью внутри. Засмотревшись на этот зеленый цвет, он почувствовал, что оказался у дома Старушки, и поднял на него глаза.

Он не прикоснулся к ее двери, а стал медленно обходить ее дом, чтобы она смогла почувствовать его присутствие. Затем он позволил Старушке поймать свой проникающий взгляд.

– О, – вскрикнула она, очнувшись с полным ртом недожеванного хрустящего печенья. – Это ты! Я знаю, в чьем обличье ты пришла!

– В чьем же?

– Молодого мужчины с лицом будто сладкая солнечная дыня. Но у тебя нет тени! Почему это?

– Люди боятся теней, поэтому я оставил ее под деревом.

– Мне все видно, даже смотреть для этого не нужно!

– Ого, так у тебя есть Дар, – сказал он восторженно.

– Да уж, этот дар поможет мне оставаться внутри, а тебе – снаружи!

Молодой мужчина прошептал еле слышно:

– Я легко могу справиться с тобой.

Но она услышала и сказала в ответ:

– Ты проиграешь. Ты проиграешь.

– А я люблю выигрывать. Вот эту бутылочку я оставлю у тебя на пороге.

Даже через стены было слышно, как быстро бьется ее сердце.

– Стой! Что в ней? Я имею право знать, что за шутку ты оставляешь на моей собственности!

– Хм…

– Говори давай!

– В бутылочке – первая ночь и первый день твоего совершеннолетия.

– Что?! Что?! Что?!

– Ты все прекрасно слышала.

– Ночь, когда мне исполнилось восемнадцать лет… и день?

– Ага, именно.

– В бутылочке?

Он поднял бутылочку повыше, и можно было видеть, что по форме она напоминает молодое женское тело. Она заключала в себе свет всего мира и излучала тепло и зеленое свечение, будто уголек, горящий внутри тигрового глаза. Жидкость внутри то была спокойна, то вдруг приходила в движение и начинала бурлить.

– Я не верю тебе! – закричала Старушка.

– Я оставлю это здесь и пойду. Когда меня не будет, то просто попробуй чайную ложечку того, что в бутылочке. И ты все поймешь.

– Это яд!

– Нет.

– Ты обещаешь мне? Поклянись честью матери!

– У меня нет матери.

– Чем клянешься?

– Собой!

– Это убьет меня! Вот чего ты добиваешься!

– Наоборот, это воскресит тебя!

– Но я живая!

Молодой человек улыбнулся, глядя на ее дом: «Ты уверена?»

– Погоди! Позволь я сама спрошу себя: живая ли я? Действительно? Или все-таки не жила все эти годы?

– День и ночь, когда ты стала совершеннолетней, – повторил молодой человек. – Подумай об этом.

– Это было так давно!

Что-то серое, точно мышь, пошевелилось за заколоченным, словно гроб, окном.

– Это вернет тебя в те времена.

Эликсир засиял на солнце будто сок, выжатый из летней травы. Казалось, он был горячим и спокойным, будто зеленое солнце, и вдруг становился, как море, диким и бурлящим.

– Это был хороший день и хороший год в твоей жизни.

– Хороший год… – пробубнила Старушка.

– Потрясающий год! Год, когда у тебя был вкус к жизни. Только один глоток, и ты сможешь почувствовать его снова. Почему нет? А?

Он поднимал бутылочку все выше и выше, пока вдруг она не превратилась в телескоп, направленный в давно минувшие времена. В зелено-желтое прошлое – такое, как этот день, в котором молодой человек крутит прошлое в своих спокойных пальцах. Он стал наклонять склянку в разные стороны, и солнечные зайчики запрыгали по ставням, словно по серым клавишам беззвучного пианино. Будто заколдованные, они проникали сквозь створки и вот уже выхватывали из темноты губы, нос, глаз. Глаз спрятался, но, любопытный, все-таки вынырнул к свету. Наконец, поймав то, что хотел, молодой человек зафиксировал солнечного зайчика так, чтобы зеленый свет прошлого проходил сквозь ставни дряхлого дома в самое сердце Старухи. Он слышал, как она дышит, как пытается подавить и страх, и восторг.

– Нет, нет, нет, ты меня не обманешь! – пробулькала она, будто из-под воды утопающий, который не может выплыть из ленивой волны. – Проваливай, ты, скрывающаяся под этой плотью! Ты, которая нацепила эту маску! Ты, говорящая голосом из далекого прошлого! Плевать, чьим голосом! Моя доска Уиджи здесь, и она подсказывает мне, кто ты на самом деле и что ты предлагаешь!

– Я предлагаю только один день твоей юной жизни.

– Нет, ты хочешь впихнуть мне что-то другое.

– Нет, себя же я не могу продать.

– Если я выйду, ты схватишь меня и запрячешь на шесть футов под землю. Я дурачила тебя, оттягивала этот момент годами. А сейчас ты хнычешь, а сама строишь хитрые планы. Но ты меня не проведешь!

– Если ты выйдешь за дверь, я просто поцелую твою руку, юная леди.

– Не называй меня так, я давно не юная!

– Я называю тебя так, потому что ты можешь ею быть уже через час.

– Через час… – прошептала Старуха.

– Сколько лет прошло с тех пор, как ты последний раз гуляла по лесу?

– Что было, то прошло и быльем поросло. Я не помню.

– Юная леди, сегодня такой чудесный солнечный день. Взгляни, какой гобелен вышили золотые пчелы в зеленом храме леса. Вот в дупле мед, который течет словно огненная река. Сбрось свои туфли, ты можешь ходить по дикой мяте, утопая в ней. Дикие цветы словно облака желтых бабочек опустились на поля. Воздух под деревьями словно глоток родниковой воды. Прекрасный летний день, такой же, как всегда.

– Но я-то старая, такая же, как всегда.

– Вовсе нет! Послушай! Вот мое лучшее предложение тебе – договор между тобой, мной и этим августовским днем.

– Что за предложение? Какая мне с этого выгода?

– Двадцать четыре длинных сладких летних часа. После того как мы пройдем через этот лес, вдоволь наедимся ягод и меда, мы отправимся в город и купим тебе самое красивое белое платье и сядем на поезд.

– Поезд!

– Ага, поезд в центр города, всего один час езды. Там мы поужинаем и потом будем танцевать всю ночь. Я куплю тебе две пары туфель, они пригодятся тебе, одну ты сносишь за ночь.

– Но у меня болят кости…

– Ты будешь бегать лучше, чем ходить, танцевать лучше, чем бегать! Мы будем смотреть на падающие звезды и встречать пылающий рассвет. В лучах восходящего солнца мы будем бродить по берегу озера. А потом в ресторане съедим самый большой завтрак в мире и будем жариться на пляже, словно два окорочка на гриле. После обеда с огромной коробкой конфет в руках мы поедем обратно, будем смеяться, обсыпанные, словно молодожены, голубыми, зелеными, оранжевыми конфетти из компостера. Мы пройдем через город, ни на кого не глядя, и потащимся обратно через сладко пахнущий сумеречный лес.

– Ну вот. Все закончилось, хотя даже не началось, – пробормотала Старуха. – А тебе-то зачем все это надо?

– Зачем-зачем… Я хочу заняться с тобой любовью, – нежно улыбаясь, ответил мужчина.

Она фыркнула:

– Я никогда не спала ни с одним мужчиной!

– Так ты старая дева, что ли?

– И горжусь этим!

Мужчина вздохнул, качая головой:

– Так, значит, это правда. Ты действительно старая дева.

В ответ ничего не последовало, и он прислушался. Тихо, словно бы повернули тугой вентиль на секретном кране и древний водопровод мало-помалу заработал спустя сотни лет, Старушка заплакала.

– Почему ты плачешь?

– Я не знаю.

Ее рыдания наконец утихли, и он услышал, как она раскачивается в своем кресле, будто в колыбели, постепенно успокаиваясь.

– Старушка, – прошептал он.

– Не называй меня так!

– Ладно. Кларинда!

– Откуда ты знаешь мое имя? Никто уже не помнит его!

– Кларинда, почему ты прячешься в этом доме так много лет?

– Я не помню. Ах да. Я боялась.

– Чего?

– Странно все это. Первую половину жизни я боялась жизни, вторую половину – смерти. Постоянно боялась. Эй! Скажи мне правду! А что будет потом, после того как пройдут эти двадцать четыре часа, после озера и после того, как поезд привезет нас обратно и мы вернемся домой… ты будешь заниматься со мной любовью?

– Десять тысяч миллионов лет, – ответил он.

– Ого, это действительно долго, – сказала она тихим голосом. – Действительно долго. Что же это за сделка такая, а? Ты дашь мне 24 часа молодости, а я – десять тысяч миллионов лет своего драгоценного времени.

– Не забывай, это и мое время тоже. Я никогда тебя не покину.

– И ты будешь любить меня?

– Угу.

– Как же знакомо звучит твой голос.

– Ну так взгляни же на меня.

Он увидел, как сквозь распечатанную замочную скважину на него уставился глаз. Он улыбнулся подсолнухам в поле и подсолнуху в небе.

– Я наполовину слепа, но не может же это быть Уилли Винчестер?!

Он ничего не ответил.

– Но, Уилли, тебе не дашь и двадцати лет, хотя прошло больше семидесяти.

Он поставил бутылочку перед дверью и отошел к лесу.

– А ты можешь… Ты можешь сделать меня такой же молодой? – сказала она, заикаясь.

Он кивнул.

– Ах, Уилли, Уилли, неужели это ты?

Она ждала, глядя на него, такого спокойного, счастливого, молодого, на волосах и щеках которого горело солнце.

Прошла минута.

– Ну? – спросил он.

– Подожди! Дай мне подумать! – закричала она.

Он ощущал, как там, внутри дома, она сидит и перебирает свои воспоминания, словно просеивает сквозь сито, и от них не остается ничего, кроме пыли и пепла. Он чувствовал всю пустоту этих воспоминаний, которые сгорали, оставляя за собой только горстку пепла.

«Пустыня и ни одного оазиса», – подумал он.

Она вздрогнула.

– Ну? – спросил он снова.

– Странно, – пробубнила она, – сейчас мне кажется, что двадцать четыре часа стоят десяти тысяч миллионов лет. Это справедливая и хорошая сделка.

– Да, это так, Кларинда.

Засовы задвигались, замки загремели, дверь с треском открылась. Ее рука быстро схватила бутылочку и утащила внутрь.

Прошла минута.

А потом, словно пистолетные выстрелы, послышались быстрые шаги. Задняя дверь распахнулась. Сначала с верхних окон посыпались ставни, потом с нижних. Из окон повалила пыль. А потом в открытую парадную дверь вылетела пустая бутылочка и разбилась о камень.

Птичкой выпорхнула она на крыльцо. Солнечные лучи пронизывали ее, и она вся светилась, словно освещенная прожекторами актриса. Затем она спустилась вниз и схватила его за руку.

Мальчишка на улице остановился, уставившись на нее, и когда побежал дальше, то продолжал оборачиваться.

– Чего он на меня уставился? Я красивая?

– Очень!

– Мне нужно взглянуть в зеркало!

– Нет, тебе не нужно.

– Все в городе увидят, какая я красивая? Или мне так кажется, а ты мне подыгрываешь?

– Ты есть сама красота.

– Да, я чувствую, что я красивая! Сегодня ночью каждый мужчина захочет танцевать со мной? А они будут соревноваться за это?

– Будут, конечно, будут!

И они пошли по дорожке под жужжание пчел и шепот листьев, вдруг она остановилась и посмотрела на его светящееся лицо.

– Уилли, Уилли, а когда мы вернемся обратно, ты же не обидишь меня?

Он посмотрел ей в глаза и провел ладонью по щеке.

– Нет, я не обижу тебя, – нежно ответил он.

– Я верю тебе, Уилли, верю.

И они побежали по дорожке и быстро скрылись из виду. От них остались только пыль, распахнутая парадная дверь, открытые окна. Теперь солнечный свет мог проникать туда вместе с птицами, которые будут вить гнезда и выращивать своих птенцов. Лепестки летних цветов, словно свадебный дождь, будут засыпать комнаты и пустующую кровать. И летний ветер принесет в дом особый аромат, аромат Начала или первого часа сразу после Начала, когда мир только появился и впереди только радость и никакой старости.

Где-то в лесу слышно, как прыгают кролики, словно бьются молодые сердца.

А вдали загудел поезд и стал набирать ход, все быстрее и быстрее, в сторону города.

Стая воронов

Он вышел из автобуса на Вашингтон-сквер и прошел полквартала в обратном направлении, довольный тем, что все-таки решился и приехал в Нью-Йорк. Нынче из всех знакомых в городе ему хотелось навестить лишь чету Пирсонов, Пола и Элен. Однако он оставил их «на десерт», сознавая, что они понадобятся ему как успокоительное после нескольких дней, насыщенных деловыми встречами с уймой чудаков, невротиков и неудачников. Пирсоны чинно пожмут ему руку, окружат дружеской атмосферой и найдут верные слова, дабы разгладить морщины на его лбу. Их вечерняя встреча будет шумной, долгой и замечательно счастливой, после чего он направится к себе в Огайо и на протяжении первых дней будет вспоминать Нью-Йорк с добрым чувством – исключительно благодаря этой забавной семейной паре, которая предоставляет ему прохладный оазис посреди знойной пустыни паники и неуверенности.

Элен Пирсон поджидала гостя возле лифта на четвертом этаже многоквартирного дома.

– Здравствуйте, Уильямс, здравствуйте! – звонко приветствовала она его. – Как приятно видеть вас снова! Заходите! Пол должен быть с минуты на минуту: заработался у себя в офисе. Сегодня у нас на ужин цыпленок каччьяторе. Надеюсь, Уильямс, вы любите цыпленка, приготовленного на итальянский манер, «по-охотничьи»? Очень надеюсь, что любите. Как поживают супруга и детишки? Присаживайтесь, снимайте пальто, снимайте очки, вы без очков еще симпатичнее. Душновато сегодня, да? Желаете выпить?

Пока журчала эта речь и Элен вела его в просторную гостиную с высоким потолком, подгоняя дружескими тычками в спину и обильно жестикулируя, он уловил слабый запах одеколона из ее рта. Боже правый, да она никак пьяна и полоскала рот одеколоном, чтобы скрыть это!

Уильямс пристально уставился на хозяйку дома.

– Вижу, тут мартини, – сказал он. – Не откажусь от стаканчика. Но не больше. Вы же знаете – пьяница я никудышный.

– Знаю-знаю, дорогой. Пол обещал быть дома к шести, а сейчас пять тридцать. Уильямс, мы так польщены тем, что вы зашли, так польщены, что вы решили провести время с нами – после того как мы не виделись целых три года.

– Как вам не стыдно так говорить!

– Нет, Уильямс, я серьезно! – сказала она.

Язык у нее чуточку заплетался, бросалась в глаза также излишняя выверенность жестов. У него было ощущение, что он ошибся дверью или зашел с визитом к малолюбимой тетушке или едва знакомому человеку. Надо думать, у Элен выдался на редкость тяжелый день – а у кого их не бывает?

– Пожалуй, и я чуть-чуть выпью, – добавила она. – По правде говоря, я недавно уже выпила один стаканчик.

В один стаканчик он поверил. Такой эффект от одной порции означает, что она пьет давно, много и регулярно – быть может, с тех самых пор, как они виделись в последний раз. Если пить день за днем…

Он уже видел, и не раз, что случалось с его друзьями, у которых появлялась такая привычка: только что были трезвыми, а минуту спустя, после одного-единственного глотка алкоголя, почти мертвецки пьяны – это все то мартини, выпитое за последние триста дней и поселившееся в крови, радостно бросается навстречу новой подружке. Вполне вероятно, что еще десять минут назад Элен была абсолютно трезвой. Теперь же она с трудом держала веки открытыми, а язык путался под ногами каждого слова, которое пыталось выйти из ее рта.

– Нет, Уильямс, я серьезно! – повторила она.

Прежде, помнится, она никогда не называла его просто Уильямс – всегда добавляла «мистер».

– Уильямс, мы крайне польщены тем, что вы дали себе труд посетить Пола и меня. Господи, у вас такие успехи за последние три года, вы сделали такой рывок в своей карьере, у вас прекрасная репутация, и теперь вам больше не нужно писать тексты для утренних телевизионных шоу Пола – для вас покончено с этой чертовой дребеденью.

– Почему же «чертова дребедень»? Вполне добротный материал. Пол – отличный продюсер, и я писал для него неплохие вещи.

– А я говорю, дребедень! Вы же настоящий писатель, теперь вы шишка в литературе, больше не надо сочинять ерунду за чистые гроши! Ну и как оно вам – быть преуспевающим романистом, у всех на устах, и иметь кучу денег в банке? Вот погодите, сейчас придет Пол – он весь прямо изождался вас. – Волны ее медленной речи захлестывали его. – Нет, ну вы просто душка, что навестили нас!

– Я обязан Полу буквально всем, – сказал Уильямс, отвлекаясь от собственных невеселых мыслей. – Я начинал в его шоу в тысяча девятьсот пятьдесят первом, когда мне исполнился двадцать один год. Платили десять долларов за страницу…

– Стало быть, сейчас вам тридцать один. Господи, еще совсем молодой петушок! – сказала Элен. – Уильямс, а сколько мне, по-вашему? Давайте-давайте, попробуйте угадать. Ну, сколько мне?

– О-о, я, право, не знаю, – сказал он и покраснел.

– Нет, давайте угадайте-ка, сколько мне лет?

«Миллион, – подумал он, – вам внезапно исполнился миллион лет. Но Пол-то должен быть в порядке. Вот он скоро придет, и с ним-то уж непременно все в порядке. Любопытно, узнает ли он вас, Элен, когда войдет в квартиру».

– Увы, я не мастак угадывать возраст.

«Ваше тело, – думалось ему дальше, – состоит из нью-йоркских старых булыжников – в вас столько невидимой смолы, и асфальта, и трещин от непогод! В вашем выдохе – сто процентов окиси углерода. Ваши глаза – истерической неоновой синевы, а губы как багровая неоновая реклама. Ваше лицо – цвета побелочной извести, какой красят каменные фасады, подпуская по ним здесь и там лишь немного зеленого и голубого. Вены горла вашего, виски ваши и запястья похожи на нью-йоркские крохотные скверики: там больше всякого мрамора и гранита, дорожек и тропок, чем собственно травы и неба, – вот и в вас больше всякого…»

– Валяйте, Уильямс, угадывайте, сколько мне лет?

– Тридцать шесть?

Она почти неприлично взвизгнула, и он решил, что переборщил с дипломатией.

– Тридцать шесть?! – прокричала она, хлопая себя по коленям. – Тридцать шесть! Дорогой мой, вы не можете говорить это серьезно! Вы шутите! Господи! Конечно же нет. Мои тридцать шесть были ровнехонько десять лет назад.

– Мы прежде как-то не заводили разговоров о возрасте, – запротестовал он.

– Ах, вы милый невинный младенец! – сказала Элен. – Прежде это не было важно. Но вы и не представляете, какую важность это может приобрести – поначалу совсем незаметно для вас. Господи, вы так молоды, Уильямс! Вы хотя бы понимаете, до чего вы молоды?!

– Более-менее понимаю, – сказал он, потупившись.

– Дитя, прелестное дитя, – не унималась Элен. – Обязательно скажу Полу, когда он придет. Тридцать шесть – ну вы и дали! Но ведь я и впрямь не выгляжу на сорок – и уж тем более на сорок шесть. Ведь правда, дорогой?

Никогда раньше она не задавала подобных вопросов, подумалось ему. А человек сохраняет вечную молодость лишь до тех пор, пока не начинает задавать окружающим подобные вопросы.

– А Полу исполняется всего сорок. Завтра день рождения.

– Жаль, что я не знал об этом.

– Забудьте. Он терпеть не может подарки. Он скрывает от всех, когда у него день рождения, и обидится, если вы ему что-либо подарите. С прошлого года мы перестали устраивать для него шумные дни рождения. В последний раз он схватил пирог и вышвырнул в вентиляционную трубу – прямо с горящими свечами.

Элен осеклась, будто поймала себя на том, что сказала лишнее. Некоторое время они сидели в неловком молчании.

– Пол вот-вот придет с работы, – наконец произнесла она. – Еще выпьете? Вы так и не рассказали, каково быть знаменитостью. Вы всегда были такой совестливый. Мы с Полом частенько говорили друг другу: его девиз – качество. Вы не могли бы писать плохо, даже если бы очень постарались. Мы так гордимся вами. Мы с Полом всем говорим, что вы наш друг. Буквально всем и каждому.

– Как странно, – промолвил Уильямс. – Как странно устроено все в мире. Когда мне был двадцать один год, я норовил всем побыстрее сообщить, что я знаком с вами. Я был так горд этим знакомством. Я так волновался, когда впервые встретился с Полом после того, как он купил мой первый сценарий, и я…

Зазвонил звонок, Элен подхватилась открыть дверь, оставив Уильямса наедине с его стаканом. Он пережевывал в уме свои последние слова: не прозвучали ли они слишком снисходительно – как будто теперь он уже не горд повстречаться с Полом. Ничего такого он не имел в виду. Ладно, все придет в норму, когда шумно ввалится дружище Пол. С Полом всегда все в норме.

В прихожей раздался шум голосов, и вскоре Элен ввела в гостиную женщину лет этак пятидесяти с хвостиком. По молодой упругости ее походки можно было угадать, что морщины и седина у этой женщины явно преждевременные.

– Надеюсь, вы не против, Уильямс, совсем забыла вас предупредить, надеюсь, вы не против, это миссис Мирс, она живет на нашем этаже. Я сказала ей, что вы будете ужинать у нас, что вы приехали на несколько дней обсудить новую книгу со своим издателем, и ей так захотелось увидеть вас, она прочитала все ваши рассказы, Уильямс, и ей так нравится все, что вы пишете. Миссис Мирс, позвольте вам представить мистера Уильямса.

Женщина кивнула.

– Я и сама когда-то мечтала стать писательницей, – сказала она. – И как раз сейчас работаю над книгой.

Обе женщины сели. Уильямс ощутил улыбку на своем лице, как что-то отдельное от себя – вроде тех восковых клыков, которые мальчишки надевают на зубы, чтобы выглядеть вампирами. И очень скоро он ощутил, что его улыбка постепенно тает – словно воск фальшивых зубов.

– Вам случалось продавать плоды своей литературной работы, миссис Мирс?

– Нет, однако я не отчаиваюсь, – с вежливой улыбкой ответила гостья. – Правда, в последнее время жизнь слегка осложнилась.

– Видите ли, – сказала Элен, нагнувшись поближе к Уильямсу, – две недели назад скончался ее сын.

– Мне искренне жаль, – смущенно отреагировал Уильямс.

– Да нет, ничего ужасного, ему так даже лучше, бедному мальчику. Он был примерно вашего возраста – около тридцати.

– И что случилось? – машинально спросил Уильямс.

– Бедняжка весил слишком много – двести восемьдесят фунтов, и его приятели не переставали потешаться над ним. Он мечтал стать художником. И даже продал по случаю несколько картин. Но люди насмехались над ним из-за его веса, и вот шесть месяцев назад он сел на диету. И перед смертью, в начале этого месяца, весил только девяносто три фунта.

– Господи, – сказал Уильямс, – какой кошмар!

– Он сидел на диете – и никакими усилиями его нельзя было сдвинуть с нее. Что бы я ни говорила, он стоял на своем. Сидел безвылазно в своей комнате на этой проклятой диете и все худел и худел – до того, что в гробу его попросту никто не узнал. Мне кажется, в последние дни своей жизни он был счастлив как никогда. Ведь для бедного мальчика это был своего рода триумф – такая победа над собой!

Уильямс допил мартини. Чаша мрачных нью-йоркских впечатлений, копившихся на протяжении нескольких дней, теперь явно переполнилась. Казалось, темные воды смыкаются над ним. После своего приезда в Нью-Йорк он столько дел переделал, столько всего перевидал, столько пережил и с таким количеством людей успел пообщаться – и все за какую-то неделю… Он свято верил, что вечер в доме Пирсонов вернет его в божеский вид, а вместо этого…

– Ой-ой-ой! До чего же вы красивый молодой человек! – сказала миссис Мирс. – Элен, отчего ты не предупредила меня, что молодой человек такой хорошенький? – Она повернулась к своей приятельнице с выражением почти серьезного упрека.

– Ха! Я-то думала, что ты и сама знаешь.

– Ах, в жизни он еще обаятельнее, чем на фотографиях! Намного обаятельнее. Представьте, – продолжала щебетать миссис Мирс, – в одну из недель своего диетования мой Ричард был невероятно на вас похож. Две капли воды! Да, это длилось почти целую неделю!

В памяти Уильямса тем временем вдруг всплыло, как накануне он забежал в кинотеатр, где беспрерывно крутили журналы новостей. Забежал дать себе роздых между бесконечными посещениями редакций газет и журналов, а также всех и всяческих радиостанций. На экране он увидел мужчину, который собирался спрыгнуть с моста Джорджа Вашингтона; полицейские пытались уговорить его отказаться от своей затеи. Потом показали другого самоубийцу, где-то в другом городе. Он стоял на карнизе гостиницы, а толпа внизу улюлюкала и подзуживала его прыгнуть. Уильямс опрометью кинулся вон из кинотеатра. Когда он выскочил на ярко освещенную улицу, под палящее солнце, окружающее показалось чересчур реальным, чересчур грубым – как это всегда случается, когда в одно мгновение выпадаешь из мира грез в мир существ из плоти и крови.

– Да-а, вы кр-р-ра-а-савец, молодой человек! – с упоением повторила миссис Мирс.

– Кстати, пока не забыла, – сказала Элен. – Здесь наш сын Том.

Ну да, Том! Уильямс видел Тома однажды, много-много лет назад, когда парнишка забежал домой с улицы на время, достаточное для неспешной беседы. Светлая голова, цепкий ум, воспитанный и хорошо начитанный. Словом, Том из тех сыновей, которыми можно гордиться.

– Теперь ему семнадцать, – сообщила Элен. – Он в своей комнате. Вы не против, если я приглашу его сюда? Знаете ли, мальчик угодил в немного неприятную историю. Вообще-то он хороший парень. Мы для него ничего не жалели. А он связался с какой-то бандой в районе Вашингтон-сквер, обычное хулиганье. Они ограбили магазин, и Тома схватила полиция. Это было месяца два назад. Господи, сколько волнений, сколько хлопот!.. Но теперь, слава богу, все уладилось. Ведь Том хороший парень. Да что я вам говорю – вы и сами знаете, Уильямс. Ведь правда?

Она налила себе еще мартини.

– Замечательный мальчик, – сказал Уильямс и стрельнул взглядом в сторону ее стакана.

– Нынешняя молодежь, понимаете ли. Город вроде нашего – не место для подростков.

– Я насмотрелся на то, что творится на улицах.

– Ужас, не правда ли? А что мы можем сделать? Кстати, Уильямс, у нас с Полом для вас сюрприз: мы покупаем дом в деревне. Вы только подумайте, после стольких лет, после всего пережитого Пол наконец-то бросает свое телевидение – да-да, на полном серьезе бросает, – и мы переезжаем. Разве не прекрасно? Он намеревается заняться сочинительством. Да, Уильямс, совсем как вы! Мы обоснуемся в Коннектикуте, в одном милом городке. Там Пол по-настоящему отдохнет. Там у него будет реальный шанс написать что-нибудь такое… Как вы думаете, Уильямс, у него есть способности? Вам не кажется, что из него получится вполне симпатичный писатель?

– Разумеется! – сказал Уильямс. – Разумеется, получится.

– Так вот, с идиотской работой на телевидении покончено, и мы перебираемся в деревню.

– И как скоро?

– Где-то в августе. Возможно, придется отложить до сентября. Но не позже первого января.

«О да, конечно! – подумал Уильямс, и настроение у него резко поднялось. – Это все изменит! Им нужно только уехать из этого города, убраться поскорее отсюда. За столько лет работы Пол должен был скопить кругленькую сумму. Только бы они уехали! Только бы она позволила мужу сделать это!»

Он посмотрел на Элен. Какое сияющее лицо. Правда, это сияние сознательно включено, оставлено на лице и поддерживается напряжением определенных мышц – что-то вроде жиденького света электрической лампочки в комнате, после того как на небе погас настоящий источник света.

– Ваша задумка просто замечательная! – сказал Уильямс.

– Уильямс, вы и вправду верите в то, что у нас получится? Действительно получится? И вы на полном серьезе говорите, что Пол потрясающий писатель?

– На полном. Вам нужно только попробовать.

– В крайнем случае Пола всегда возьмут обратно на телевидение.

– Несомненно.

– Так что на этот раз мы обязательно поступим, как задумано. Уедем из города, заберем с собой Тома – сельская атмосфера будет полезна для мальчика, да и для всех нас. Больше никаких пьянок, никаких вечеринок до утра. Полный покой и работа за пишущей машинкой – десять толстых пачек чистой бумаги для Пола. Ведь вы согласны с тем, что он чертовски хороший писатель, не правда ли, Уильямс?

– Вы же знаете мое мнение!

– Мистер Уильямс, – сказала миссис Мирс, – расскажите, пожалуйста, как вы стали писателем.

– В детстве обожал читать. А в двенадцать начал ежедневно писать, чем и занимаюсь по сей день. – Говоря это, он нервничал. Ему бы хотелось сосредоточиться и вспомнить, как это действительно началось. – Я просто не отступал. Каждый день по тысяче слов.

– Пол точно такой же, – поспешно вставила Элен.

– Ах, вы, наверное, гребете деньги лопатой, – сказала миссис Мирс.

В этот момент все трое услышали щелчок замка входной двери.

Уильямс невольно вскочил со своего места и облегченно заулыбался. Улыбка не сходила с его лица, пока он шел навстречу Полу. Улыбка оставалась у него на губах, когда он увидел высокую фигуру и остался доволен его внешним видом. Да, на Пола было приятно посмотреть, и Уильямс, весь просияв, устремился к другу с протянутой рукой: «Пол!»

Пол несколько располнел за время, пока они не виделись. Цвет лица кирпичный, слегка выпуклые и немного воспаленные глаза ненормально светятся, изо рта попахивает виски. Пол схватил руку Уильямса и принялся энергично трясти ее.

– Уильямс, черт возьми! Рад видеть тебя, дружище! Ты все-таки не побрезговал нами, заглянул. Как же здорово опять свидеться, разрази меня гром! Ну как ты? Знаменитость! Ах ты господи, надо выпить. Элен, сделай-ка на всю компанию. Добрый вечер, Мирс. Да что вы, сидите, сидите, ради бога.

– Нет-нет, я пошла. Не хочу мешать, – сказала миссис Мирс, направляясь в прихожую. – Спасибо, что позволили мне зайти. До свидания, мистер Уильямс.

– Уильямс, черт этакий! Как же здорово быть опять вместе. Элен успела сказать тебе о наших планах уехать прочь из города?

– Она сказала…

– Да-да, мы на самом деле убираемся из этого дерьмового города. Лето на носу. Прочь из проклятого офиса. За десять лет на телевидении я прочитал в эфир миллион слов всяческой ерунды. Не думаешь ли ты, Уильямс, что мне самое время свалить отсюда? Или, по-твоему, мне надо было сделать это много-много лет назад? Нас ждет Коннектикут! Тебе еще налить? Тома уже видел? Элен, Том у себя в комнате? Тащи его сюда, пусть поболтает с Уильямсом. Слушай, Уильямс, до чего же мы рады тебя видеть! Я уже всем раструбил, что ты придешь к нам в гости. С кем из наших ты виделся в Нью-Йорке?

– Вчера пересекся с Рейнольдсом.

– Рейнольдс… Редактор «Юнайтед фичерс»? Как он поживает? Много ходит на люди?

– Изредка.

– Элен, ты слышала про него? Просидел в своей квартире безвылазно двенадцать месяцев. Ну, ты должна помнить Рейнольдса! Отличный парень. Вот только армейская жизнь его слегка покорежила. С головой что-то. Весь последний год не смел высунуться на улицу – боится кого-нибудь пришить.

– Не знаю, – сказал Уильямс, – вчера он преспокойно вышел из своей квартиры и проводил меня до автобусной остановки.

– Грандиозно! Большой подвиг с его стороны. Искренне рад. А ты уже слышал про Банкса? На прошлой неделе погиб в автомобильной катастрофе на Род-Айленде.

– Не может быть!

– Еще как может, сэр. Да, чертова жизнь. Лучше парня в мире не бывало. Первоклассный фотограф и работал в самых солидных журналах. Действительно талантливый и к тому же молодой – дьявольски молодой. Надрался и врезался в другую машину по дороге домой. Проклятые автомобили, прости господи!

Уильямсу вдруг почудилось, что в душной гостиной мечется большая стая черных воронов. Ведь это же больше не Пол. Это просто муж незнакомой женщины, которая в какой-то момент из трех прошедших лет переехала в эту квартиру после отъезда настоящих Пирсонов. Куда уехали настоящие Пирсоны, никто не ведает. И совершенно бессмысленно спрашивать сидящего перед ним человека, куда подевался Пирсон, потому что настоящий Пирсон наверняка никому не сообщил, куда он исчезает.

– Уильямс, ты, кажется, знаком с моим сыном, не правда ли? Элен, найди-ка Тома, и пусть он идет сюда!

Сын был приведен – семнадцатилетний молчаливый паренек. Алкоголь начал действовать на Уильямса, да и теперь он стоял с новым стаканом.

– Это наш Том, Уильямс, наш взрослый мальчик Том.

– Ты должен помнить Тома.

– Ведь ты помнишь Уильямса, Том? Ведь ты помнишь!

– Скажи «здравствуйте», Том.

– Том – замечательный парень. А вы как его находите, Уильямс?

Блистая пьяной искрой в глазах, Пирсоны говорили дуэтом, не умолкая, суетливой скороговоркой, невзирая на некоторую алкогольную одеревенелость языков. Все время вперед, марш, марш, и слова бежали наперегонки.

Элен проворно высыпала очередную фразу:

– Том, поделись с мистером Уильямсом дюжиной жаргонных слов. Писателям это всегда интересно.

Упрямое молчание.

– Том набрался их, как собака блох, – щебетала дальше Элен. – Но, в сущности, он правильный мальчик, просто у него хорошая память. Ну-ка, Том, выдай мистеру Уильямсу что-нибудь на бандитском. Давай же, Том, не робей!

Опять глухая оборона молчанием. Долговязый Том переминался с ноги на ногу, впившись взглядом в ковер.

– Давай же, Том, все ждут.

– Ах, Элен, оставь его в покое.

– Но почему же, Пол? Я просто подумала, что Уильямсу будет весьма интересно услышать бандитскую речь. Ты же умеешь, Том! Ну и поделись!

– Не хочет так не хочет, – сказал Пол.

Молчание и на это.

– Пойдем-ка, Уильямс, на кухню, – предложил Пол. – Дай вот только возьму себе еще стакан. – Высокий и грузный, он увлек гостя за собой.

Стены в кухне слегка покачивались. Пол вцепился в локоть Уильямса, долго жал ему руку и во время разговора наклонялся совсем близко к нему – и тогда Уильямс видел, что у Пирсона лицо заплаканного поросенка.

– Уильямс, скажи по совести: у меня получится? Если я махну на все рукой и сяду писать. У меня классная идея для романа. – Говоря, он похлопывал Уильямса по локтю. Сперва легонько, потом все сильнее и сильнее. – Как тебе мой план, Уильямс?

Уильямс попытался отшагнуть на безопасное расстояние, но не тут-то было: одной рукой Пол цепко держал гостя, а кулаком другой в такт своей речи дубасил его по локтю.

– Согласись, это будет здорово – снова начать писать! Творить, иметь свободное время и вдобавок сбросить лишний жирок.

– Только не угробь себя диетой, как сын миссис Мирс.

– Он был придурком!

Теперь кулак Пола остановился, зато вторая рука принялась с силой мять локоть гостя. За долгие годы дружбы они крайне редко касались друг друга – рукопожатие было едва ли не единственным телесным контактом. Однако теперь Пол то и дело трогал его: хлопал, щипал, пихал.

– Видит бог, далеко от города у меня будет уйма времени для работы, – говорил Пол, похлопывая Уильямса то по плечу, то по спине. – Там я сброшу весь накопившийся груз. Знал бы ты, как мы тут проводим чертовы уик-энды! Уговариваем вместе с Элен бутылку-две виски. Выбраться из города на выходные такая морока – пробки на дорогах, в пригородах толпы народа. Поэтому мы торчим в городе и надираемся, вот и весь наш отдых. Но когда мы окажемся на природе, с этим будет покончено. Уильямс, не взглянешь ли на мою рукопись?

– Ах, Пол, куда ты торопишься! – вмешалась появившаяся на пороге Элен.

– Не надо, Элен! Ведь Уильямс не против. Ты ведь не против, Уильямс?

«Я не против, – подумал Уильямс, – но меня воротит. Я боюсь, но перебьюсь… Будь я уверен, что где-нибудь в его романе я найду прежнего Пола – трезвого, искрометного собеседника, отличного режиссера, внутренне свободного человека, уверенного в себе, способного на быстрые решения, обладающего хорошим вкусом и умением критиковать с толком и прямодушно и вместе с тем тактично, – а самое главное: если я найду в его повествовании хорошего друга прежних времен, почти боготворимого, если я найду там этого Пола – о, тогда я готов проглотить любой самый пухлый том за одну секунду. Но что-то слабо верится в такое счастье. А встретиться на бумаге с новым, незнакомым Полом – нет уж, увольте. Никогда! Ах, Пол, Пол, – текли дальше мысли Уильямса, – разве ты не понимаешь, старина, разве до тебя не доходит, что никогда вы с Элен не выберетесь из города – никогда, никогда!»

– Дьявол! – воскликнул Пол. – Уильямс, как тебе наш Нью-Йорк? Не по вкусу, да? Как ты выразился однажды: город-неврастеник. А по сути ничем не хуже какого-нибудь богом забытого Сиу-Сити или Кеноши. Просто здесь встречаешься с большим числом людей за тот же отрезок времени – вот и вся разница. Ну а как тебе на заоблачных высотах славы? Ты нынче такая величина!..

Теперь наперебой безостановочно говорили оба – и муж, и жена. Они пьянели на глазах, их речь утрачивала членораздельность, слова возвращались, тыкались не в свои предложения, перебегали группами из фразы в фразу, кружились в гипнотическом хороводе – бла-бла, бла-бла, бла-бла…

– Уильямс, – говорила Элен.

– Уильямс, – вторил Пол.

– Мы точно уезжаем, – это она.

– Уильямс, чтоб тебя разорвало, я так тебя люблю! Скажи мне, отчего я тебя так люблю, мерзавец ты этакий! – это он. И со смехом опять – хлобысь по правому плечу.

– А где Том?..

– …Горд тобой!

Окружающие вещи стали подергиваться туманом. Одуряющая духота. Правая рука, исколоченная до синяков, висела плетью.

– …С другой стороны, так трудно оставить прежнюю работу. Они ведь платят мне чертову уйму денег…

Пол повис на Уильямсе, вцепившись пальцами в сорочку у него на груди. Уильямс ощутил, как пуговицы выскальзывают из петель. Пол был в таком раже, что казалось, вот-вот двинет гостя кулаком по лицу. Нижняя челюсть Пола угрожающе выдвинулась, а от его прерывистого дыхания, такого близкого, очки Уильямса запотели.

– Я горжусь тобой, Уильямс! Я души в тебе не чаю.

Пол горячечно тискал его руку, хлопал по плечу, рвал сорочку, трепал по щеке. В процессе братских объятий очки Уильямса слетели и упали на линолеум.

– Ах, черт, прости, Уильямс! Прости, дружище!

– Пустяки. Забудем.

Уильямс проворно поднял свои очки. Правое стекло разбилось – дурацкий рисунок трещин наподобие паучьей сети. Уильямс надел очки, и его правый глаз увидел, как в тумане, дюжину Полов, которые суетливо блеяли испуганные извинения.

Уильямс помалкивал.

– Ах, Пол, вечно ты такой неуклюжий! – проверещала Элен.

Вдруг разом зазвонили телефон и дверной звонок, и Пирсоны говорили разом, а Том куда-то давно пропал, и Уильямс думал с трезвой ясностью: «Нет, меня не вырвет, я могу сдержаться, но мне сейчас надо в ванную комнату, а вот там меня действительно вырвет».

Ничего не говоря и ни перед кем не извиняясь, среди звонков, говора и вскриков, всей этой перепуганной суеты утрированной дружбы, он двинулся вперед как сомнамбула, задыхаясь от зноя и продираясь, как ему показалось, через толпу людей. Закрыв за собой дверь ванной, он рухнул перед унитазом на колени, словно для молитвы, и поднял крышку.

Его вырвало – раз, другой, третий. С закрытыми глазами, из которых текли слезы, Уильямс продолжал склоняться над унитазом, не зная, что с ним: он задыхается или плачет? Если плачет, то почему? От боли или от горя? Или это попросту алкоголь выдавливает влагу из глаз? Все в той же позе молящегося он слушал, как вода шумит по белому фаянсу и по трубам устремляется в море.

Снаружи голоса:

– С вами все в порядке?..

– Ты в норме, старик? Уильямс, с тобой все о’кей?

Уильямс нащупал бумажник в кармане пиджака, вынул его, убедился, что обратный билет там, вернул бумажник на место и любовно прижал его правой рукой. Затем встал, тщательно ополоснул рот, вытерся и посмотрел на себя в зеркале. Странный мужчина в очках с одной линзой в сеточке трещин.

Когда он шагнул к двери и положил ладонь на бронзовую ручку, готовый выйти, глаза его невольно закрылись, его качнуло, и было полное ощущение, что весит он всего лишь девяносто три фунта.

Лучший из возможных миров

Двое мужчин молча сидели на скамьях в поезде, катившем сквозь декабрьский сумрак от одного полустанка в сельской местности к другому. Когда состав тронулся после двенадцатой остановки, старший из попутчиков негромко буркнул:

– Придурок! Ох, придурок!

– Простите? – сказал тот, что помоложе, и взглянул на своего визави поверх развернутого номера «Таймс».

Старший мрачно мотнул головой:

– Вы обратили внимание на того дурня? Вскочил как ужаленный и – шасть за той дамочкой, от которой так и разит «Шанелью»!

– А-а, за этой дамочкой… – Казалось, молодой человек пребывал в некоторой растерянности: рассмеяться ему или рассердиться. – Как-то раз я сам соскочил с поезда вслед за нею.

Мужчина в возрасте фыркнул и прищурился:

– Да и я тоже. Пять лет назад.

Молодой человек уставился на попутчика с таким выражением лица, будто только что обрел друга в самом невероятном месте.

– А признайтесь… с вами случилось то же самое, когда вы… когда вы дошли до края платформы?

– Возможно. Хотите еще что-то сказать?

– Ну… Я был футах в двадцати от нее и быстро догонял – и тут вдруг к станции подкатывает автомобиль с ее мужем и кучей детишек! Хлоп – и она уже в машине. Мне осталась от нее только улыбка в воздухе – как от Чеширского кота. Словом, она уехала, а до следующего поезда полчаса. Продрог до самых костей. Видит бог, это меня кое-чему научило.

– Ничему-то оно вас не научило! – сухо возразил мужчина в возрасте. – Кобели. Глупые кобели. Все мы и каждый из нас – вы, я и любой другой в штанах. Придурки с безусловными рефлексами, как у лабораторной лягушки: кольни тут – и дернется там.

– Мой дед говаривал: мужская доля в том, что широк в плечах, а в мозгах узок.

– Мудрый человек. С мужчинами все понятно. А вот что вы думаете об этой дамочке?

– Об этой женщине? Ну, она хочет оставаться в хорошей форме. Очевидно, у нее кровь веселее бежит по жилам, когда она снова и снова убеждается, что способна невинно пострелять глазами и любой самец покорно спрыгнет за ней с поезда – в ночь и холод. Неплохо устроилась, надо сказать, – создала себе лучший из всех возможных миров. Муж, детишки… Плюс сознание, что она та еще штучка и может пять раз в неделю проехаться на поезде с неизменным результатом, который, в сущности, никому не вредит – уж ей-то точно. А если приглядеться – ничего в ней особенного. Внешность так себе. Правда, этот аромат…

– Вздор, – отрезал мужчина в возрасте. – Это ничего не объясняет. Все сводится к одному: она особь женского пола. Все женщины – женского пола, а все мужчины – грязные козлы. Пока вы не согласитесь с этим базовым фактом, так и будете до старости гадать, какие из ваших рецепторов повели вас за женщиной – обонятельные, зрительные или еще какие. А если подойти с умом, то знание себя может хоть немного пособить в сомнительной ситуации. Но даже среди тех, кто понимает все важные и неоспоримые грубые истины, весьма немногие сохраняют жизненное равновесие. Спросите человека, счастлив ли он. А он незамедлительно подумает, что его спрашивают: удовлетворен ли он. Полное удовлетворение – вот райское блаженство в сознании большинства людей. Я знавал лишь одного человека, который действительно обрел лучший из всех возможных миров, говоря вашими словами.

– Вот так так! – оживленно воскликнул молодой человек, и его глаза загорелись. – Очень бы хотелось послушать о вашем знакомом!

– Надеюсь, у меня хватит времени на рассказ. Так вот, этот человек – самый счастливый кобель, самый беспечный жеребец с сотворения мира. Имеет подружек всех возрастов и мастей, так сказать, в широком ассортименте и в любом количестве. Но вместе с тем – никаких угрызений совести, никакого самоедства и ни малейшего чувства вины. А по ночам нет чтобы ворочаться без сна и кусать себе локти от раскаяния – спит себе как ангелочек.

– Невероятно! – вклинился молодой человек. – Вы знаете, так просто не бывает… чтоб и желудок набить, и запора не получить!

– Он умудрялся, умудряется и будет умудряться! Ни разу не дрогнул, ни разу не ощутил приступа моральной дурноты после ночи самых отчаянных интимных приключений! Преуспевающий бизнесмен, имеет квартиру в лучшем районе Нью-Йорка – на таком этаже, что уличное движение не беспокоит. А на выходные он выбирается в свой загородный домик в Бакс-Каунти – у чистой речушки и в окружении ферм, за обитательницами которых он исправно охотится. Но сам я встретил его впервые именно в Нью-Йорке. Он только что женился, и я попал к нему на ужин. Молодая жена оказалась роскошной женщиной. Снежно-белые руки, сочные губы, ниже талии все подобающе широко, а выше – подобающе пышно. Рог чувственного изобилия, бочонок моченых яблок, с которым сладко коротать самую лютую зиму, – вот какие сравнения лезли в голову, когда я смотрел на новобрачную.

Похоже, ее муж ощущал примерно то же, потому как, проходя мимо, он всякий раз легонько щипал свою суженую за зад. И вот, когда в полночь я прощался с ними в прихожей, я едва-едва удержался от того, чтобы не хлопнуть ее по аппетитному крупу, как знаток – чистокровную кобылку. Уже и руку занес. Истинно благовоспитанный человек просто не мог не отдать должное этой части ее тела. Когда я ввалился в лифт, меня качало – и я хохотал.

– Эко мастерски вы описали! – тяжело дыша, возбужденно произнес молодой человек.

– Пописываю рекламные проспекты, – сообщил его собеседник. – Но продолжим. С этим Смитом – назовем его так – я встретился опять недели через две. По чистой случайности я был приглашен приятелем на загородную вечеринку в Бакс-Каунти. Приезжаю туда – и как вы думаете, в чей дом? В дом того самого Смита! И в центре гостиной стоит черноволосая итальянская красавица, этакая гибкая пантера, трепещущая ночь, облитая лунным светом, вся загар и румянец, охра и умбра и прочие краски благодатной плодоносной осени. В гомоне голосов я не расслышал ее имени. А чуть позже застаю ее в одной из комнат вместе со Смитом – и он жмет ее, как спелую и сочную октябрьскую виноградную гроздь, вобравшую в себя все летнее солнце. Ах ты кретин несчастный, подумал я. Ах ты счастливчик чертов. Жена в городе, любовница в пригороде. У этого типчика не один виноградник, и с каждого он снимает урожай – ну и все такое. Короче, снимаю шляпу. Однако смотреть дольше мне на этот праздник давки винограда совсем не хотелось, и я незаметненько ретировался с порога.

– От ваших рассказов дыхание спирает, – сказал молодой человек и попытался опустить окно.

– Да не перебивайте! – огрызнулся мужчина в возрасте. – На чем, бишь, я остановился?

– Как виноград по осени давят.

– Ах да! Так вот, когда гости на той вечеринке разошлись по группкам, я таки узнал имя итальянской красавицы. Миссис Смит!

– Стало быть, он снова женился?

– Едва ли. Двух недель маловато на развод и брак. Хоть я и был предельно ошарашен, но соображал быстро. У Смита не иначе как два круга друзей. Одни знают только его городскую жену. Другие – только эту любовницу, которую он называет своей супругой. Смит слишком умен, чтобы позволить себе двоеженство. Иного ответа у меня не было. Загадка, да и только.

– Продолжайте, продолжайте! – с лихорадочным интересом воскликнул молодой попутчик.

– Поздно вечером после вечеринки на станцию меня отвозил сам Смит. Веселый и на взводе. По дороге он вдруг спросил: «Ну и как вам мои жены?»

«Ж-жены? – ахнул я. – Во множественном числе?!»

«Во множественном, черт побери! У меня их было штук двадцать за последние три года – и одна другой лучше! Да-да, двадцать. Можете сами пересчитать. Вот, глядите».

Тут мы как раз остановились возле станции, и он вынимает из кармана пухлый фотоальбомчик. Протягивает мне этот альбом, смотрит на мое вытянувшееся лицо и говорит со смехом: «Это не то, что вы подумали. Я не Синяя Борода, и на моем чердаке не хранятся среди разного хлама скелеты моих бывших жен. Смотрите!»

Я пролистнул альбом. И женщины задвигались, как фигурки в мультфильме. Блондинки-брюнетки-рыжие-красотки-дурнушки-простушки-сложнушки, а некоторые – полная экзотика. У одних взгляд умудренных фурий, у других вид домашних лапочек. Некоторые хмурятся, а некоторые улыбаются.

Пробежался я по лицам – эффект гипнотический. А потом меня вдруг как ударило: есть во всех этих лицах что-то общее. Ничего не понимаю.

«Слушайте, Смит, – пробормотал я, – для стольких жен нужно иметь уйму денег».

«Про уйму денег – это вы пальцем в небо. Вы получше приглядитесь».

Я снова пролистал альбом. Теперь медленно. И тут до меня дошло.

«Стало быть, – сказал я, – та миссис Смит, красавица итальянка, которую я видел давеча, она-то и есть единственная миссис Смит. Но ее же я видел две недели назад в вашей нью-йоркской квартире. И нью-йоркская миссис Смит тоже является единственной миссис Смит. Логично предположить, что существуют не две женщины, а только одна».

«Совершенно верно!» – вскричал Смит, довольный моими дедуктивными способностями.

«Бред собачий!» – возмутился я.

«Ошибаетесь! – горячо возразил Смит. – Моя жена – настоящее чудо. Когда мы познакомились, она была одной из лучших актрис – хоть и не на Бродвее, но в достойном театре. Истинный эгоист, я потребовал под угрозой разрыва, чтобы она оставила сцену. Безумие страсти уже несло нас по кочкам, и вот львица подмостков, хлопнув дверью, покидает театр навсегда, ибо любовь превратила ее в домашнюю кошечку. Шесть месяцев после свадьбы прошли как в угаре – что-то вроде непрерывного землетрясения. Ну а потом – ведь я, как ни крути, по природе своей мерзавец – начал я поглядывать на других женщин: мелькает-то их кругом много!..

Жена, конечно, заметила, что я закосил глазом. Тем временем и я заметил кое-что – с какой тоской она посматривает на театральные афиши. По утрам застаю ее в слезах с «Нью-Йорк таймс», открытой на странице, где помещены рецензии на вчерашние премьеры. Черт побери! Каким же образом могут благополучно сосуществовать два столь одержимых карьериста: она – профессиональная актриса, я – профессиональный бабник! И оба стремимся в своем деле к совершенству!

В один прекрасный вечер, – продолжал Смит, – я заприметил на улице весьма аппетитную цыпочку. И почти в то же мгновение ветер взметнул обрывок театральной афиши и облепил им щиколотку идущей рядом жены. Эти два события, проигранные случаем в течение одной секунды, были как удар молнии, который расщепляет скалу и открывает путь водам подземного источника. Жена судорожно вцепилась в мой локоть. Разве не была она актрисой? Она ведь актриса! Так, стало быть, ей и карты в руки!

Словом, она приказала мне убраться из дому на сутки, а сама занялась какими-то спешными и грандиозными приготовлениями. Когда на следующий вечер я в сумерках вернулся в нашу квартиру, жены и след простыл. Однако в гостиной меня ожидала незнакомая темноволосая мексиканка. Она представилась подругой моей жены… и не мешкая, со всей латинской страстью накинулась на меня, да так, что у меня ребра затрещали. Можно ли устоять, когда тебе с таким пылом кусают уши!

Но тут меня вдруг охватило подозрение. Освобождаюсь я из ее объятий и говорю: «Погоди-ка, а ты, часом, не… да ведь это же моя женушка!»

И ну оба хохотать. Да так, что на пол повалились.

Все правильно – это была моя законная супруга. Только с другим макияжем, с другой прической и другим цветом волос. Она изменила осанку и поработала над голосом.

«Ах ты моя актриса!» – восхитился я.

«Твоя актриса – в театре одного зрителя! – со смехом подтвердила жена. – Только скажи, какую женщину ты хочешь, – и я стану ею. Хочешь Кармен? Изволь, буду Кармен. Хочешь валькирию Брунгильду? Без проблем. Я скрупулезно изучу образ, войду в него и сыграю кого угодно. А когда тебе надоест, я создам новую героиню. Я записалась в танцевальную академию. Меня научат сидеть и стоять на разный манер. Я освою тысячу разных походок. Я возобновлю уроки театральной речи и овладею сотней разных голосов. Я изучу восточные единоборства, я буду брать уроки хороших манер для особ королевской крови…»

«Боже правый! – вскричал я. – А что я смогу дать тебе взамен?»

«Это!» – ответила она и со смехом повалила на постель.

Одним словом, – продолжил Смит, – с тех пор я прожил десятки жизней и побывал в шкуре десятков мужчин! Бесчисленные фантазии явились мне в осязаемом облике женщин всех цветов, всех статей, всех темпераментов. Моя жена в нашей квартире обрела сцену, а во мне – благодарную публику. И тем самым исполнилось ее желание стать величайшей актрисой во всей стране.

Скажете, один человек не публика? Ошибаетесь! Один такой зритель, как я, стоит тысяч – такой взыскательный, такой капризный, с изменчивым вкусом и с бесконечным умением искренне восторгаться. К тому же моя ненасытная потребность в разнообразии великолепно совпадает с ее гениальной способностью быть разнообразной. Таким образом, я как бы на коротком поводке и одновременно совершенно свободен, я верен жене – и изменяю ей на каждом шагу. Любя ее, я люблю через нее всех остальных женщин. Дружище, разве это не самый прекрасный из существующих миров? Разве можно создать себе мир прекраснее моего?»

На некоторое время в купе поезда воцарилось молчание.

Поезд погромыхивал, спеша через декабрьские сумерки.

История была рассказана, оба собеседника, молодой и постарше, разом задумались.

Наконец молодой человек возбужденно сглотнул и восторженно закивал.

– Ваш друг Смит разрешил-таки проблему! – воскликнул он. – Это уж точно.

– Да, разрешил.

В молодом человеке, похоже, происходила некая внутренняя борьба, которая закончилась тем, что он улыбнулся и сказал:

– У меня тоже есть интересный друг. В похожей ситуации… но с ним совсем иначе. Позвольте мне называть его Куиллан.

– Пожалуйста, – сказал мужчина постарше. – Только будьте кратки. Скоро моя остановка.

– Однажды вечером я увидел Куиллана в баре с одной рыжеволосой красоткой, – торопливо начал молодой человек. – До того хороша, что толпа расступалась перед ней, как воды перед Моисеем. «Какая женщина, – подумал я, – от одного взгляда на нее бурлит кровь и голова идет кругом!» Неделей позже я увидел Куиллана в Гринвиче. Рядом с ним была приземистая бесцветная толстушка, судя по всему, его ровесница, тоже года тридцать два или тридцать три, но из тех дамочек, что блекнут исключительно рано. Англичане про таких говорят «мордоворот». Носастая коротышка с короткими ногами, одежда мешком, никакого марафета, тиха как мышка – повисла у Куиллана на руке и семенит молчком.

«Ха-ха-ха! – подумал я. – Вот его женушка-простушка, готовая целовать землю, по которой ходит муж, зато по вечерам он прогуливается с невероятной рыжеволосой красоткой, похожей на андроида, сделанного на заказ». Да, подумалось мне, в жизни много и грустного, и досадного. И я пошел дальше своей дорогой.

Проходит месяц. Опять встречаю Куиллана. Он как раз собирался нырнуть в темный зев Мак-Дугал-стрит, но тут заметил меня.

«Ах ты господи! – тихонько вскрикнул он, и на лбу у него выступила испарина. – Только не выдавай меня, умоляю! Жена не должна узнать!»

Когда я собирался торжественно поклясться, что буду нем как могила, из окна сверху Куиллана окликнул женский голос.

Я поднял глаза, и челюсть у меня отвисла.

В окне я увидел ту невзрачную, рано поблекшую коротышку!

И тут я сложил два и два и понял, что к чему. Та ослепительно прекрасная рыжеволосая красавица была его жена! Мастерица танцевать, петь, живая и умная собеседница с уверенным громким голосом – тысячерукая богиня Шива, способная украсить спальню короля… И несмотря на все это, как ни странно, она утомляла.

Два дня в неделю мой друг Куиллан снимал эту комнатку в сомнительном квартале. Там он мог посидеть в тишине и покое со своей серой бессловесной мышкой, прогуляться по плохо освещенным улочкам с домашней, уютной бабенкой без претензий.

Я в растерянности переводил взгляд с Куиллана на его любовницу и обратно. Потом меня окатила волна сочувствия и понимания. Я горячо пожал ему руку и сказал: «Чтоб мне сдохнуть, если я хоть слово!..»

В последний раз я видел Куиллана с его подругой в кафе. Они мирно сидели за столиком и жевали сэндвичи, молча ласково поглядывая друг на друга. Если хорошенько подумать, он тоже создал себе особый мир, и тоже наилучший из возможных.

Вагон слегка тряхнуло: после гудка поезд стал притормаживать. Оба мужчины разом встали, потом замерли и с удивлением уставились друг на друга. И одновременно спросили:

– Как, вы разве здесь выходите?

Оба утвердительно кивнули и улыбнулись.

Когда поезд остановился, они молча спустились на перрон, в зябкий декабрьский вечер. С чувством обменялись прощальным рукопожатием.

– Ну, передавайте привет мистеру Смиту.

– А вы – мистеру Куиллану.

Почти одновременно из противоположных концов платформы раздались два автомобильных гудка. С одной стороны стояла машина с ослепительно красивой женщиной. И с другой стояла машина с ослепительно красивой женщиной. Попутчики поглядели сперва налево, потом направо.

И оба направились в разные концы платформы – каждый к своей женщине. Шагов через десять бывшие попутчики замедлили шаг и оглянулись – тому и другому с озорным любопытством школьника хотелось еще раз взглянуть на даму, поджидавшую недавнего собеседника.

«Хотел бы я знать, – подумал мужчина в возрасте, – кто она ему…»

«Занятно бы узнать, – подумал молодой человек, – кем приходится ему та женщина…»

Но мешкать дольше было неудобно. Оба ускорили шаг. Вскоре два пистолетных выстрела захлопнутых дверей завершили сцену.

Машины уехали. Платформа опустела. И холодный декабрь проворно закрыл ее снежным занавесом.

Последняя работа Хуана Диаса

Захлопнув дощатую дверь с такой силой, что свеча потухла, Филомена с плачущими детьми оказалась в темноте. Теперь глаза видели лишь то, что было за окном, – глинобитные дома по бокам мощеной улицы, по которой поднимался на холм могильщик. На плече он нес лопату, и медовый отблеск луны на мгновение вспыхнул на ее стали, когда могильщик повернул на кладбище и пропал из виду.

– Мамасита, что случилось? – Филипе, старшенький, дергал ее за юбку. Тот странный черный человек не промолвил и слова – просто стоял на крыльце с лопатой на плече, медленно тряс головой и ждал, пока мама не захлопнула дверь. – Мамасита!

– Это могильщик. – Дрожащими руками Филомена зажгла свечу. – У нас нет денег платить за место на кладбище. Твоего отца выроют из могилы и поместят в катакомбы, где он будет стоять рядом с другими мумиями, прикрученный к стене проводом, как и все прочие.

– Ах нет, мамочка!

– Да. – Филомена прижала детей к себе. – Так случится, если мы не уплатим. Так случится.

– Я убью могильщика! – крикнул Филипе.

– Это его работа. Если умрет этот, на его место придет другой, с тем же требованием. А если Бог приберет и того, то явится третий.

Они разом задумались об этом человеке, который живет и копошится на кладбищенском холме, вознесенный над всеми, и сторожит катакомбы и загадочную землю, обладающую странным свойством: закопанные в нее люди со временем иссыхают, словно цветы в пустыне, их кожа становится твердой, как на туфлях, так что по упругой и полой мумии хоть палкой колоти – барабан. Эти мумии, коричневые, будто сигары, могут сохраняться вечно, столбами приставленные к стенам подземных пещер. Когда Филомена и ее дети подумали об этом привычном, к которому привыкнуть нельзя, им стало холодно среди лета, и каждая косточка их тела беззвучно взвыла от ужаса.

Какое-то время мать и дети молчащей группой стояли посреди комнаты, неистово прижимаясь друг к другу. Потом мать сказала:

– Пойдем со мной, Филипе.

Она распахнула дверь и вышла вместе с Филипе на крыльцо. Облитые лунным светом, оба застыли, напряженно прислушиваясь к ночи, будто ожидали услышать далекий звяк лопаты, которая железным зубом кусает землю, выгрызает куски глины и срубает давно укоренившиеся цветы. Однако под звездным небом царила ненарушимая тишина.

– А прочие марш в постель! – велела Филомена, оглянувшись на дом.

Теперь она закрыла дверь так осторожно, что пламя свечи в комнате лишь слабо дрогнуло.

Булыжная мостовая, превращенная лунным светом в серебристую реку, взбегала мимо зеленых участков и маленьких магазинчиков туда, где и днем, и вечером тикали привычные для местных жителей часы смерти: это пилил, строгал и постукивал молотком гробовщик, как неутомимая пчела, собирающая нектар на могилах.

Запыхавшийся Филипе едва поспевал за быстро шагавшей матерью. Ее поношенная юбка рядом с его ухом быстро-быстро шепотом жаловалась на нищету. Наконец они подошли к зданию муниципалитета.

Мужчина, сидевший за небольшим, заваленным бумагами столом в плохо освещенной комнатушке, встретил ее удивленным взглядом.

– Филомена, кузина!

Коротко пожав протянутую руку, она сказала:

– Рикардо, ты должен помочь мне.

– Если Господь не помешает. Я весь внимание.

– Они… – Словно горький камень лежал у нее во рту. Она попробовала от него избавиться: – Сегодня ночью они выкапывают Хуана.

Рикардо даже привскочил со стула, но потом бессильно опустился обратно. Глаза его, полыхнув гневным огнем, тут же потускнели.

– Если Господь позволит, так люди помешают. Неужели пролетел целый год со дня смерти Хуана? Неужели пора вносить плату за клочок кладбищенской земли? – После этих горячих восклицаний он вывернул ладони перед кузиной и тихо сказал: – Увы, Филомена, денег у меня нет.

– Но ты же можешь переговорить с могильщиком. Ты как-никак полицейский.

– Филомена, Филомена, дальше края могилы закону хода нет.

– Лишь бы он дал мне десять недель отсрочки, только десять. Сейчас лето на исходе, и скоро День всех усопших. Я справлюсь, я все в доме распродам, я достану деньги для него. Рикардо, ради всего святого, замолви за меня словечко!

И лишь теперь, когда не стало возможности больше удерживать в себе лютый холод, от которого вот-вот заледенеет все в душе, она дала себе волю, закрыла лицо руками и зарыдала. И Рикардо понял, что теперь время открыто проявить свои чувства, и тоже разрыдался, между всхлипами горестно повторяя имя кузины.

Потом он взял себя в руки и встал, надевая на голову старую, заношенную и засаленную форменную фуражку.

– Ладно. Я говорю «да». Я пойду к катакомбам и плюну в черную дыру входа. Однако не жди ответа, Филомена. Мне ответит разве что эхо. Веди меня.

Кладбище располагалось на горе – выше церкви, выше всех городских зданий и выше всех окрестных холмов. Оттуда были видны как на ладони и городок, и окрестные поля.

Пройдя через широкие чугунные ворота, Рикардо, Филомена и ее сынишка шли какое-то время между могилами, пока не увидели широкую спину могильщика. Тот проворно махал лопатой и уже изрядно углубился в землю. Не потрудившись оглянуться, он все же точно угадал, кто пришел, потому что негромко спросил:

– Рикардо Альбанес, начальник полиции?

– Прекратите копать! – сказал Рикардо.

Лопата ходила вверх-вниз как ни в чем не бывало.

– Завтра похороны, начальник. Эта могила должна быть свободна к утру, чтобы принять нового покойника.

– В городе никто не умер.

– Кто-нибудь постоянно умирает. Всегда нужно иметь могилу наготове, чтобы не прогадать. Два месяца я жду денег от Филомены. Я, как видите, человек терпеливый.

– Останьтесь им еще немного. – Рикардо просительно коснулся плеча согнутого над лопатой могильщика.

– Начальник полиции! – фыркнул могильщик, на время прервался и выпрямился. – Здесь моя страна, страна мертвых. Которые тут у меня живут, ни словечка мне не говорят. И от пришлых я указок не терплю. Я деспот здешней страны и правлю железной рукой, а помощники мои верные – кирка да лопата. Не люблю, когда живые приходят сюда чесать языком и тревожить покой моих подданных. Разве я таскаюсь в ваш начальничий дом, чтоб учить вас делать свое дело? Так-то вот. Спокойной, значит, ночи. – И, поплевав на руки, он опять взялся за лопату.

– Неужели ни Господь, взирающий с небес, ни эта женщина с малолетним отроком не помешают вам осквернить останки мужа и отца, нашедшего в этой могиле свой вечный покой?

– Покой не свой и не вечный. А только от меня в аренду полученный. – Лопата взлетела особенно высоко и блеснула в лунном свете. – Я не приглашал мать и сына глядеть на это прискорбное зрелище. И вот что я тебе скажу, Рикардо. Какой ты ни начальник, а рано или поздно и ты помрешь. И хоронить тебя буду я. Заруби себе это на носу: в землю тебя спрячу я. И окажешься ты в полной моей воле. А уж тогда, тогда…

– Что тогда? – заорал Рикардо. – Ты мне, пес поганый, угрожать смеешь? Да я тебя по стенке размажу, в землю закопаю!

– Копать – мое ремесло, – спокойно возразил могильщик, по-прежнему ритмично работая лопатой. – Спокойной ночи сеньору, сеньоре и маленькому сеньору.

Когда троица добралась до крыльца глинобитного домика Филомены, Рикардо остановился, пригладил волосы кузины на виске и запричитал:

– Ах, Филомена. Ах господи.

– Все, что мог, ты сделал. Спасибо и на том.

– Жуткий человек. Могильная крыса! Какой только мерзости он не сотворит с моим телом, когда я умру! Может закопать меня в могиле головой вниз или подвесить за волосы в дальнем углу катакомб, где никто меня не найдет и никто за меня не заступится. Он жиреет от сознания, что рано или поздно все перейдем под его власть… Спокойной ночи, Филомена. А впрочем, какое тут, к черту, спокойствие! Ночь хуже некуда.

Рикардо побрел обратно к муниципалитету.

А Филомена зашла в дом и, оказавшись снова среди своих многочисленных детишек и наедине со своим горем, рухнула на стул и поникла, уронив голову на колени.

Назавтра днем, когда Филипе под палящим солнцем возвращался домой, его настигла толпа вопящих однокашников. Он вдруг оказался внутри хохочущего круга.

– Филипе-дурипе, а мы видели сегодня твоего папашу!

– Но где же мы его видели? – дурашливо спрашивали одни.

– В катакомбах! – отвечали другие.

– Какой же он у тебя ленивый! Стоит себе и в ус не дует.

– Он у тебя лодырь!

– И молчун! Слова не вытянуть из этого Хуана Диаса!

Филипе так и затрясло от обиды, и горячие слезы заструились из круглых от горя глаз.

Услышав на улице его режущий ухо рев, Филомена в отчаянии прислонилась к прохладной стене. Волны горестных воспоминаний накатывали на ее истерзанную душу.

В последний месяц жизни, на глазах угасая, непрестанно кашляя и по ночам купаясь в собственном поту, Хуан лежал на соломенном матрасе, глядел в потолок и все шептал:

– Какой я после этого мужчина, если жена и дети у меня голодают! И что за жалкая смерть – в постели!

– Помолчи, – говорила она, кладя прохладную руку на его раскаленные губы.

Но и под ее пальцами губы продолжали свое:

– Что хорошего ты видела за годы жизни со мной? Только голод да болезни. А теперь вот и это. Видит бог, ты прекрасная женщина, а я покидаю тебя, не оставив денег даже на собственные похороны!

А однажды ночью он скрипнул зубами – раз, другой – и вдруг впервые за недели болезни расплакался. Плакал он долго. А когда выплакался, на него снизошло что-то вроде благостного удовлетворения, будто он получил некий знак свыше. Хуан взял руки жены в свои и с горячечной быстротой заговорил, клянясь ей страшными клятвами с исступлением кающегося в церкви отпетого убийцы:

– Филомена, послушай! Я останусь с тобой. Пусть я не смог сделать тебя счастливой и защитить при жизни, я стану оберегать тебя после смерти. Пусть я не смог прокормить тебя, будучи живым, – мертвым я стану приносить тебе пищу. Пусть живым я был беднее церковной мыши – после смерти это изменится. Я верю, я знаю, что так будет. Эта вера пришла ко мне только что, я выплакал ее у Бога. Поверь мне. После смерти я буду трудиться и многое совершу. Не бойся. Поцелуй за меня маленьких. Ах, Филомена, Филомена.

Он сделал долгий глубокий вдох, словно пловец перед погружением в теплую речную воду. И вот так, набрав в легкие побольше воздуха, тихо нырнул в вечность.

Филомена и дети напрасно ждали его выдоха. То, что лежало на соломенном матрасе, было как фальшивое восковое яблоко. И было дико прикасаться к нему, такому неживому. Как странно восковое яблоко зубам, так странен был теперь Хуан Диас всем человеческим чувствам.

Его забрали прочь и положили в утробу сухой земли, словно в исполинскую пасть, которая быстро высосала из него все жизненные соки – оставила только сухую оболочку, похожую на пергамент, и превратила тело в мумию, столь же легкую, что и плевелы, осенью отделяемые ветром от пшеницы.

С тех самых пор Филомена снова и снова ломала голову над тем, как ей в одиночку прокормить ораву детей – теперь, когда Хуан медленно превращается в коричневый сверток пергамента, лежа в деревянном ящике на серебристой парче. Как сделать так, чтоб дети не захирели, чтоб на их губы вернулась улыбка, а на щечки – румянец?

Хохот ребят, глумившихся над Филипе, вернул ее к действительности.

В квадрате окна Филомена видела, как по склону далекого холма взбирается вереница пестро раскрашенных автобусов с туристами из Соединенных Штатов. Любопытные янки платят по одному песо за то, чтобы черный человек с лопатой, кладбищенский деспот, провел их по катакомбам и показал расставленные вдоль стен иссохшие мумии, в которые сухая песчаная почва и жаркий ветер превращают всех здешних покойников.

Пока Филомена провожала взглядом автобусы с янки, ей вдруг послышался горячечный шепот Хуана: «Я выплакал себе эту веру. После смерти я буду трудиться. Я больше не буду нищим. Верь мне, Филомена!» Будто не память вернула эти слова, а вдруг явился невидимый призрак Хуана, чтобы напомнить их. Филомена покачнулась от ужаса. Ей чуть не стало дурно, однако в тот же момент в ее сознании мелькнула идея – такая неожиданная и дикая, что сердце так и запрыгало в груди.

– Филипе! – внезапно позвала она сына.

Филипе вырвался из круга дразнящих его детей, забежал в дом и захлопнул за собой дверь.

– Ты меня звала, мамасита?

– Да, ниньо, нам надо поговорить. Во имя всех святых, нам надо поговорить.

Филомена чувствовала, что ее лицо за минуту постарело лет на десять, потому что на тысячу лет только что постарела ее душа. С великим трудом она вытолкнула из горла то, что обязана была сказать:

– Ниньо, сегодня ночью мы тайно спустимся в катакомбы.

– А нож мы с собой возьмем? – ничуть не испугавшись, спросил Филипе. И с хищной улыбкой добавил: – Мы прикончим черного человека!

– Нет-нет, Филипе. Слушай меня внимательно, мой мальчик.

И она рассказала о том, что им предстоит.

Через несколько часов заблаговестили к вечерне. Со всех сторон послышался звон колоколов, а затем донеслось пение хоров. Через открытые двери церквей звуки вечерней службы разносились по всей округе. Там и здесь можно было видеть вереницу детей со свечами в руках, совершающих крестный ход. За священниками несли большие медные колокола, на звуки которых сбегались полаять бездомные псы.

Пустынное кладбище белело в первых сумерках многочисленными надгробиями из белого мрамора. Гравий предательски скрипел под ногами. Торопясь за своими чернильно-черными тенями, Филомена и Филипе пугливо оглядывались по сторонам, кляня безоблачное небо и слишком яркую луну. Однако никто не крикнул им: «Стой, кто идет?» Могильщик, как они видели из своего укрытия, ушел вниз по холму на вечерню.

– Быстрее, Филипе, – шепнула Филомена, – замок!

Под дужку висячего замка они просунули, уперев в полотно деревянной двери, железный ломик и как следует вместе налегли на него. Полетели щепки, но замок не поддался. Мать и сын повторили попытку и налегли на ломик что было мочи – замок тенькнул и развалился надвое, так что они по инерции едва не упали на землю. Тяжелая дверь со скрипом распахнулась, отворив жуткую темень и неслыханную тишину. Там, внизу, был лабиринт пещер.

Филомена распрямила плечи, глотнула побольше воздуха и сказала:

– Ну, с Богом.

И первой шагнула вперед.

По разным углам глинобитного домика Филомены Диас мерно сопели во сне ее дети. Ночь принесла отрадную прохладу.

Как вдруг все детские глаза разом испуганно открылись.

Сперва раздался звук шагов по булыжнику совсем рядом с крыльцом. Потом осторожно распахнулась дверь. В дверном проеме возникли силуэты трех человек – двух взрослых и ребенка. Старшая девочка поспешно чиркнула спичкой, чтобы зажечь свечу.

– Нет! – раздался голос Филомены.

Она проворно схватила детскую руку и задула огонек. Потом вернулась к двери и закрыла ее. Комната погрузилась в темноту. И в этой темноте дети услышали усталый голос матери:

– Не надо зажигать свечу. Ваш папа вернулся домой.

В полночь раздался оглушительный стук в дверь. Кто-то колотил, не боясь разбудить соседей.

Филомена встала открыть.

За дверью стоял могильщик, который тут же принялся орать:

– Ах ты стерва! Грабительница проклятая! Воровка чертова!

За его спиной переминался Рикардо – жалкий, сгорбленный, как столетний старик.

– Кузина, позволь нам зайти, – сказал он. – Этот наш друг…

– Я тебе не друг! И я никому не друг! – кричал могильщик. – Замок сломан, труп украли. По тому, кого украли, нетрудно узнать, кто вор. Дело полиции – забрать вора. Арестуйте ее! – И он нетерпеливо дернул начальника полиции за рукав.

– Не торопитесь вы так, – сказал Рикардо, сбрасывая руку могильщика со своего локтя. – Можно нам войти?

– Ну-ка, ну-ка! – приговаривал могильщик, порываясь прошмыгнуть в комнату мимо хозяйки. – Ага! Видите! – и он указал на дальнюю стену.

Но Рикардо смотрел не в глубину комнаты, а исключительно в глаза кузине.

– Что скажешь, Филомена? – тихо спросил он.

Лицо Филомены было лицом человека, который изнуряюще долго шел по темному туннелю и вот наконец приблизился к его концу, где начинает брезжить свет. Ее глаза были готовы выдержать встречу с любым взглядом. И ее губы знали, что говорить. Ужас был пережит и ушел. И оставил ей то, что должно стать светом в конце туннеля. Теперь у нее есть то, что они с ее прекрасным мужественным мальчиком принесли с вершины горы. Отныне все дурное будет обходить ее жизнь стороной. И эта убежденность прочитывалась даже в позе Филомены, когда она объявила начальнику полиции:

– Мумии в нашем доме нет.

– Верю, кузина, – сказал Рикардо. – Однако… – Он смущенно откашлялся и наконец позволил себе заглянуть в едва освещенную лунным светом комнату. – А что это там у стены?

– Чтобы отметить Праздник всех усопших, – сказала Филомена, даже не оглянувшись в сторону, куда показывал Рикардо, – я взяла бумагу, клейстер и проволоку и сделала игрушку – мумию в натуральную величину.

– Да ты что? Неужели ты это сделала? Подумать только! В натуральную величину!

– Врет! Врет! – прокричал могильщик, пританцовывая от злости.

– С вашего позволения, – сказал Рикардо и прошел через комнату к загадочному предмету у стены. Посветив фонариком, полицейский поцокал языком. – Так-так, так-так.

Филомена стояла на пороге и мечтательно смотрела на звездное небо.

– Я придумала замечательное применение этой самоделке.

– А именно? – насторожился могильщик.

– В итоге у нас будут деньги. Вы разве против того, чтобы мои дети были сыты?

Но Рикардо ее не слушал. Он стоял, покачивая головой, и почесывал подбородок, таращась на исполненный молчания высокий кокон, прислоненный к стене.

– Игрушка, – сказал Рикардо. – Игрушечной смерти таких размеров я еще никогда не видал. Скелеты в окнах аптек, картонные гробы в натуральную величину с конфетами в виде черепов – такое видал. Но подобное! Снимаю перед тобой шляпу, Филомена!

– Чего тут шляпу-то снимать! – взвыл могильщик. – Разуйте глаза! Это никакая не игрушка! Это же мое краденое добро!

– Готова ли ты присягнуть, Филомена, что ты говоришь правду? – торжественно спросил Рикардо, не обращая внимания на беснования могильщика. Полицейский протянул руку и осторожно постучал пальцем по ржаво-красной груди фигуры. «Бум-бум» – отозвалась та, словно натянутая кожа барабана. – Итак, ты клянешься, что это сделано из папье-маше?

– Именем Пресвятой Девы Богородицы клянусь.

– Что ж, – сказал Рикардо, довольно фыркнул и рассмеялся. – Если такая набожная женщина, как Филомена, клянется именем Пресвятой Девы Богородицы – вопросов больше нет. Расследование закончено. В суд обращаться нет нужды. Да и пустое это дело – недели и месяцы понадобятся на выяснение того, что это за штуковина такая и действительно ли она искусно сотворена из крашенного под ржавчину папье-маше.

– Недели и месяцы? Доказывать? – Могильщик медленно повернулся на триста шестьдесят градусов, словно приглядывался к этой темной комнатенке, в тесных границах которой мир сошел с ума. – Эта «игрушка» – моя собственность!

– Сделанное мной принадлежит только мне, – отозвалась Филомена с порога, переводя взгляд с неба на окрестные холмы. И вдруг добавила, по-прежнему во власти нового безмятежного покоя: – А если это и впрямь не игрушка, если это сам Хуан Диас вернулся домой – то кто возразит против того, что Хуан Диас принадлежит прежде всего Господу?

– Кто же против этого возразит! – горячо подхватил Рикардо.

Могильщик попытался. Но не успел он и дюжины слов сказать, как Филомена его перебила:

– А кому он принадлежит во вторую очередь? Перед лицом Господа, перед алтарем Господа и в церкви Господа разве не поклялся Хуан Диас в самый торжественный день своей жизни принадлежать мне до скончания своих дней?

– «До скончания своих дней»? Вот ты и попалась, женщина! – сказал могильщик. – Дни-то его все вышли. Нынче он мой!

– Итак, – продолжала спокойно Филомена, – если предположить, что эта кукла не кукла, а действительно Хуан Диас, то он, во-первых, собственность Господа; во-вторых, собственность Филомены Диас. А коли вы, правитель страны мертвых, предъявляете свои права на него, так и на это у меня есть ответ: вы же изгнали его со своей земли – вы прогнали арендатора! Но раз он вам так люб, что вы желаете получить его обратно, извольте внести за него арендную плату.

Правитель страны мертвых был настолько сражен ее логикой, что не сразу нашелся с ответом. Поэтому инициативу перехватил Рикардо:

– Господин могильщик, я сиживал в судах и слышал споры законников – как они копаются в тонкостях, приводят доводы «за» и доводы «против» и поворачивают дышло закона то туда, то сюда, и все это судоговорение длится месяцы и годы. И когда данное дело попадет в суд, тамошним крючкотворам будет о чем поговорить: они притянут сюда и законы о движимом и недвижимом имуществе, и право на кустарное производство; они будут молотить языками и про Господа, и про Филомену, и про ее голодных детишек, и про отсутствие совести у некоторых могилороев. Такую тень на плетень наведут, что в суд не находишься, а многосложное могильное дело будет хиреть из-за непрестанных отлучек. Учитывая вышесказанное, готовы ли вы годами тягаться в суде с этой женщиной?

– Готов! – решительно заявил могильщик. Хотя в его позе уже не было прежней решительности.

– Милейший, – сказал Рикардо, – я намотал на ус ваш вчерашний совет и теперь возвращаю его вам: я не лезу в ваши дела с мертвыми, но и вы не лезьте в мои дела с живыми. Ваша юрисдикция кончается за могильными воротами. А по эту сторону ворот – моя вотчина, мои граждане, будь они говорливы или немы, будто покойники. Итак…

Рикардо еще раз постучал пальцем по полой груди прислоненной к стене фигуры. В ответ раздалось что-то вроде биения сердца. Могильщик суеверно перекрестился.

– Вот мой официальный приговор: это не мумия, а кукла. И мы теряем тут понапрасну время. А стало быть, возвращайтесь, гражданин могильщик, в свои владения! Спокойной ночи, Филомена. Спокойной ночи, детишки!

– А с этим что? – упрямо спросил могильщик, показывая на прислоненную к стене фигуру.

– Вам-то какое дело? – сказал Рикардо. – Эта штуковина остается здесь. Хотите судиться – подавайте жалобу. Только эта кукла останется до окончания процесса здесь. Хоть у нее и есть ноги, она никуда не убежит. Спокойной ночи всем.

Полицейский вытолкал могильщика наружу, вышел сам и закрыл дверь. Филомена не имела возможности его поблагодарить.

Она затеплила свечу и поставила ее у ног мумии, похожей на огромный початок кукурузы. «Теперь это наша святыня, – подумала Филомена, – и перед ней должна гореть неугасимая свеча».

– Не бойтесь, дети, – ласково сказала она, – спите. По кроваткам!

Филипе и остальные дети легли, а потом и сама Филомена устроилась на соломенном тюфяке под тонким одеялом. Свеча продолжала гореть. Прежде чем уснуть, Филомена радостно думала о новом будущем, о веренице более счастливых дней. «Утром я пойду встречать автобусы янки на дороге и расскажу им о моем домике. И когда они придут сюда, у двери будет надпись «Вход – 30 сентаво». И туристы валом повалят сюда, потому что мы находимся в долине – в начале пути к кладбищу на холме. Мой дом будет первым на маршруте туристов, и они будут полны нерастраченного любопытства». Мало-помалу с помощью туристов она наберет денег на ремонт крыши, а потом запасется большими мешками кукурузной муки, сможет покупать детям мандарины и прочие вкусные вещи. Если все сложится, как она задумала, то в один прекрасный день они сумеют выбраться в Мехико или даже переехать туда, потому что там хорошие большие школы.

И все это счастье благодаря тому, что Хуан Диас вернулся домой, думала Филомена. Он здесь и ждет тех, кто придет посмотреть на него. «У его ног я поставлю миску, куда добросердечные туристы смогут бросать монетки, и после смерти Хуан Диас станет зарабатывать куда больше, чем при жизни, когда он трудился до седьмого пота за сущие гроши».

Хуан. Она открыла глаза и посмотрела вверх. Дети успокаивающе-ровно дышали во сне. «Хуан, видишь ли ты наших милых малышей? Знаешь ли ты, что происходит? И понимаешь ли ты меня? И простишь ли ты меня?»

Пламя свечи задрожало.

Филомена закрыла глаза. Ей представилась улыбка Хуана Диаса. Была ли это та улыбка, которую смерть начертала на его лице, или это была новая улыбка, которую Филомена дала ему или придумала для него, – как знать? Достаточно того, что Филомена чувствовала всю эту ночь, как он стоит у стены, высокий и одинокий, гордясь за свою большую семью и охраняя ее покой.

Собака залаяла где-то далеко в безымянном городе.

Но ее лай услышал только могильщик, который ворочался без сна в домике за кладбищенской оградой.

Туда, где чикагская бездна

Под бесцветными апрельскими небесами, подгоняемый ветерком, что напоминал о зиме, старик прошаркал в пустынный полуденный парк. Его медлительные ступни окутывали бинты в никотиновых пятнах. Губы, скрытые в бороде, длинной и седой, под стать взъерошенным космам, казалось, все время подрагивали, изрекая откровения.

Вот он озирается по сторонам, словно потерял множество вещей среди развалин – беззубого городского горизонта. Ничего не обнаружив, он проковылял до ближайшей скамейки, где в одиночестве сидела женщина. Присмотревшись, он кивнул и сел на дальнем конце, не оглядываясь на нее.

Зажмурившись, шевеля ртом, старик просидел три минуты и клевал носом, словно выстукивал в воздухе некое слово. Как только слово было отчеканено, он открыл рот и вымолвил чистым внятным голосом:

– Кофе.

Женщина вздрогнула и сжалась в комок.

Шершавые пальцы старика закрутились-завертелись, изображая пантомиму на невидимых коленях.

– Повернуть ключ! Ярко-красная банка с желтыми буквами! Сжатый воздух. Шшшш! Вакуумная упаковка. Сссс! По-змеиному!

Женщина мотнула головой, как от пощечины, и в ужасе уставилась на язык старикана.

– Аромат, благоухание, запах. Насыщенные, темные, изумительные бразильские зерна, свежемолотые!

Она вскочила, вздрогнув, словно подстреленная, и стала удаляться шаткой походкой.

Старик широко раскрыл глаза:

– Нет! Я…

Но она бросилась наутек – ее и след простыл.

Старик вздохнул и отправился прогуливаться по парку, пока не нашел скамейку, на которой сидел молодой человек, поглощенный завертыванием сухой травы в квадратик папиросной бумаги. Едва ли не священнодействуя, он дрожащими тонкими пальцами бережно разравнивал траву, скатывая в трубочку, поднес к губам и отрешенно раскурил. Откинулся назад, вожделенно зажмурился, наслаждаясь горьковатым воздухом во рту и в легких.

Старик, понаблюдав за клубами дыма на полуденном ветру, изрек:

– «Честерфилдз».

Молодой человек вцепился в колени.

– «Ралейз», – сказал старик. – «Лаки-страйкс».

Молодой человек вытаращился на него.

– «Кент». «Кул». «Мальборо», – говорил старик, не глядя на него. – Так они назывались. Белые, красные, оранжевые пачки, зеленые, как трава, небесно-голубые, чистого золота, с красным глянцевым пояском по верху, потянешь за него – хрустящий целлофан слезает, и синяя акцизная марка…

– Заткнись! – рявкнул молодой человек.

– Их покупали в закусочных, в кафе, в метро…

– Заткнись!

– Полегче, – сказал старик. – Просто дымок навел меня на размышления…

– А ты не размышляй! – Молодой человек так резко дернулся, что труха из доморощенной сигареты высыпалась ему на брюки. – Вот видишь, что ты натворил!

– Сожалею. День выдался таким дружеским.

– Я тебе не друг!

– Теперь мы все друзья, иначе зачем жить?

– Друзья! – фыркнул молодой человек, хватаясь за ошметки травы и бумагу. – Может, в 1970 году и были «друзья», а теперь…

– В 1970-м. Вы, наверное, тогда были ребенком. Тогда еще существовали шоколадные батончики в ярко-желтой обертке. «Беби Руфь». «Кларк» в оранжевой бумажке. «Милкивей»… проглоти вселенную со звездами, кометами и метеорами. Здорово.

– Ничего не здорово. – Молодой человек резко встал. – Что с тобой стряслось?

– Вспоминаю лаймы и лимоны, вот что со мной стряслось. А помнишь апельсины?

– Черта с два. Апельсины. Будь они прокляты. Ты зовешь меня лжецом? Ты хочешь, чтобы мне стало не по себе? Ты что, спятил? Законов не знаешь? Ты понимаешь, что я могу тебя сдать?

– Знаю, знаю, – сказал старик, пожимая плечами. – Погода меня обманула. Захотелось сравнивать…

– Сравнивать слухи, так это называется в полиции, в специальной полиции, слухи, шкодник, ублюдок чертов!

Он схватил старика за лацканы, которые тут же отодрались, тогда он сграбастал его покрепче и заорал ему в лицо:

– Вот как сейчас вышибу тебе мозги. Давно я никого не бил. Я…

Он оттолкнул старика. И тут ему пришло в голову стукнуть старика. Стукнув, он решил припечатать его кулаком, после чего стало проще бить в полную силу, и на него градом посыпались тумаки; старик стоял словно застигнутый врасплох грозой и градом, защищаясь лишь пальцами от молодчика, который колошматил его по щекам, плечам, лбу, подбородку, и вопил: «Сигареты!», стонал: «Сладости!», орал: «Курево!», кричал: «Конфеты!», пока старик не рухнул, катаясь по земле и дрожа. Нападавший перестал избивать старика и заплакал. Услышав это, старик сжался от боли, оторвал пальцы от разбитого рта и открыл глаза, изумленно глядя на обидчика. Молодой человек рыдал.

– Прошу, – умолял старик.

Молодой человек зарыдал пуще прежнего, из глаз брызнули слезы.

– Не плачь, – сказал старик. – Не вечно же нам голодать. Мы отстроим свои города. Послушай, я не хотел, чтобы ты заплакал, а только – задумался. Куда мы катимся? Чем занимаемся? Чего мы добились? Ты бил не меня. Ты бил что-то другое, а я попался под руку. Смотри, я сажусь. Я в порядке.

Молодой человек перестал плакать и уставился вниз, на старика, который пытался изобразить улыбку окровавленным ртом.

– Ты… тебя нельзя оставлять на воле, – сказал молодой человек, – чтобы ты донимал людей. Я сейчас приведу кого-нибудь, чтобы тебя забрали!

– Стой! – старик с трудом встал. – Нет!

Но молодой человек заорал и очертя голову выбежал из парка.

Скорчившись в одиночестве, старик ощупал свои косточки, обнаружил один свой зуб среди гравия и печально поднял.

– Дурак, – произнес некий голос.

Старик поднял глаза.

Худощавый мужчина лет сорока стоял неподалеку, подпирая дерево и разглядывая его не без любопытства тусклыми усталыми глазами на вытянутой физиономии.

– Дурак, – повторил он.

Старик ахнул.

– Вы стояли там все это время и ничего не предприняли?

– Что? Драться с одним дураком, чтобы спасти другого? Ну уж нет. – Незнакомец помог ему встать и отряхнуться. – Я дерусь, когда выгодно. Ну же, идем ко мне домой.

Старик снова ахнул.

– Зачем?

– Юнец скоро вернется с полицией. Я не хочу, чтобы вас умыкнули. Вы слишком ценный товар. Я слышал про вас и уже давно разыскиваю. Бог ты мой, и когда я вас нахожу, вы – опять за старое. Что вы сказали этому парню, что он так взбесился?

– Я рассказывал ему про апельсины и лимоны, сладости и сигареты. Только я собрался подробно описывать заводные игрушки, вересковые трубки и спиночесалки, как он обрушился на меня.

– Я почти не осуждаю его. Одна моя половина тоже захотела бы стукнуть вас. Ладно, а теперь пошевеливайтесь. Сирена! Бежим!

И они быстро вышли из парка с противоположной стороны.

* * *

Он пил домашнее вино, потому что оно давалось ему легче всего. С едой можно подождать, пока голод не пересилит боль в разбитом рту. Он потягивал вино и кивал.

– Хорошо, премного благодарен, хорошо.

Незнакомец, который поспешно вывел его из парка, сидел напротив за шатким столом в гостиной, а тем временем его жена ставила зазубренные и чиненые тарелки на потертую скатерть.

– А как случилась эта потасовка? – наконец спросил муж.

При этих словах жена чуть не выронила тарелку.

– Спокойствие, – сказал муж. – Никто за нами не гнался. Продолжайте, старина, рассказывайте, почему вы ведете себя как святой, которому не терпится принять мученичество? Вам известно, что вы знаменитость? Все про вас слышали. Многим хотелось бы с вами встретиться. И мне, в первую очередь, хочется знать, что вас на это вдохновляет? Ну-с?

Но старик был заворожен овощами на выщербленной тарелке. Двадцать шесть – нет, двадцать восемь горошин! Он подвел невероятный итог! Он безмолвно склонился над неимоверными овощами, словно богомолец над бусинками четок. Двадцать восемь славных зеленых горошин и искривленный график из нескольких недоваренных спагетти в придачу – свидетельство удачи в делах. Но из-под кривых линий пасты проступали трещины в тарелке, которые свидетельствовали о том, что долгие годы дела шли из рук вон плохо. Словно внушительный и непостижимый ястреб, неизвестно как рухнувший на холодную квартиру, старикан взгромоздился над пищей, пересчитывая горошины под взорами хозяев-самаритян, и наконец заговорил:

– Эти двадцать восемь горошин напоминают мне один фильм из моего детства. Некий комедиант – вам знакомо это слово? – смешной человек встречается в доме ночью с сумасшедшим и…

Муж и жена хмыкнули.

– Нет, я еще не дошел до смешного места, простите, – извинился старик. – Сумасшедший усаживает комедианта за пустой стол – ни ножей, ни вилок, ни еды. И кричит: «Кушать подано!» Опасаясь за свою жизнь, комедиант, притворяясь, будто перед ним еда, восклицает: «Замечательно!» Делая вид, будто пережевывает стейк, овощи и десерт, откусывает пустоту: «Изысканно!» Глотает воздух: «Божественно!» Гм… теперь можете смеяться.

Но супруги притихли, уткнувшись в скудную снедь на тарелках.

Старик, покачав головой, продолжал.

– Комедиант, желая впечатлить сумасшедшего, восклицает: «А персики в бренди! Просто превосходны!» – «Персики? – возопил сумасшедший, вытаскивая пистолет. – Я не подавал никаких персиков! Да ты сбрендил!» – и стреляет комедианту в спину!

Воцарилось молчание, в котором старик взял первую горошину и взвесил ее прелестную массу на гнутой жестяной вилке. Он собирался было отправить ее в рот, как вдруг…

Раздался резкий стук в дверь.

– Спецполиция! – гаркнул голос.

Молча, но дрожащими руками жена убрала лишнюю тарелку.

Муж спокойно встал, чтобы подвести старика к стене, в которой, зашипев, отворилась панель, и он вступил внутрь. Панель, прошипев, затворилась, и он остался во тьме невидимкой, когда распахнулась дверь в квартиру. Возбужденно забормотали голоса. Старик представил себе, как спецполисмен в униформе цвета синей полуночи, с пистолетом наготове входит и видит убогую мебель, голые стены, гулкий линолеумный пол, окна без стекол, забитые картоном – весь этот тонкий маслянистый налет цивилизации, оставшийся на пустынном берегу после того, как отхлынула приливная волна войны.

– Я разыскиваю старика, – раздался усталый голос представителя власти за стенкой. «Странно, – подумал старик, – даже глас закона нынче звучит устало». – Залатанная одежда… – «А у кого не залатанная», – подумал старик. – Грязный. Лет восьмидесяти… – «А кто не грязный? Кто не старый?» – воскликнул он про себя. – В случае его выдачи будете вознаграждены недельным пайком, – посулил голос полицейского. – В придачу десять банок овощей, пять банок супа в качестве премии.

«Настоящие жестяные банки с яркими печатными ярлыками», – думал старик. Банки сверкали, как метеоры, летящие в черноте над его веками. Какая замечательная награда! Не десять тысяч долларов, не двадцать тысяч долларов, нет-нет, а пять невероятных банок настоящего, а не суррогатного супа и десяток – ты только посчитай! – десяток блестящих банок цирковой расцветки с экзотическими овощами: стручковая фасоль, солнечно-желтая кукуруза! Ты только подумай! Подумай!

Воцарилось долгое молчание, в котором старику почти показалось, что он слышит урчание желудков, мечтающих во сне о трапезах куда более изысканных, чем комки старых иллюзий, ставших ночными кошмарами, политики, скисшей за долгие сумерки после Дня Уничтожения.

– Суп. Овощи, – повторил полицейский голос в последний раз. – Пятнадцать банок, цельными кусками!

Дверь захлопнулась.

Сапоги прогромыхали прочь из бедного жилища, чтобы постучаться в гробовые крышки дверей, за которыми находились другие души, оживающие, словно Лазарь, чтобы прокричали про пестрые банки и настоящие супы. Громыхание утихло. Хлопнула последняя дверь.

И наконец скрытая панель, прошуршав, поднялась. Муж и жена старались не смотреть на него, когда он выбирался наружу. Он знал, почему, и хотел коснуться их локтей.

– Даже я, – сказал он мягко, – даже я испытал соблазн сдаться самому, чтобы затребовать награду и поесть супу.

Но они все равно не смотрели на него.

– Почему? – вопрошал он. – Почему вы не выдали меня? Почему?

Муж, словно вдруг вспомнив, кивнул жене. Она подошла к двери нерешительно, муж нетерпеливо кивнул снова, и она вышла бесшумно, словно лоскут паутины. Они слышали, как она шуршит в коридоре, скребется в двери, которые открывались с оханием и бормотанием.

– Что у нее на уме? Что у вас на уме? – спросил старик.

– Скоро узнаете. Садитесь. Доедайте свой обед, – велел муж. – Скажите, почему вам, глупцу, надо делать из нас дураков, которые вас выискивают, чтобы привести сюда?

– Почему? – старик сел. Он медленно жевал, беря по одной горошине с тарелки, которую ему возвратили. – Да, я глупец. Но как началась моя глупость? Давным-давно я посмотрел на разрушенный мир, диктатуры, усохшие государства и нации и спросил себя: «Что я могу с этим поделать?» Я, немощный старикашка, ну что? Восстановить разрушенное? Ха! Но как-то ночью, в полудреме у меня в голове прозвучала старая грампластинка. Две сестры по имени Дункан пели песню «Воспоминания» из моего детства: «Я то и дело вспоминаю, милый, ты тоже постарайся вспоминать». Я пел эту песню, и она стала не песней, а образом жизни. Что я мог предложить миру, погрязшему в забвении? Мою память! Какая от этого польза? Мерило для сравнения. Рассказывая молодым, как все когда-то было, глядя на наши утраты, я обнаружил, что чем больше я вспоминал, тем больше вспоминалось! В зависимости от того, с кем за компанию я вспоминал, я вспоминал искусственные цветы, дисковые телефоны, холодильники, дудочки-казу (вы когда-нибудь играли на казу?), наперстки, велосипедные зажимы, не велосипеды, а велосипедные зажимы! Правда, странно и непостижимо? Салфеточки на спинках кресел. Слыхали про такие? Не важно. Однажды один человек попросил меня вспомнить приборную доску «Кадиллака». Я вспомнил. И рассказал ему во всех подробностях. Он слушал. И слезы катились в три ручья. Слезы счастья или печали? Не знаю. Я только вспоминаю. Не литературу, нет. У меня никогда не хватало памяти на стихи и пьесы, все улетучивалось и пропадало. В сущности, я – свалка посредственности, лучшего бесполезного хромированного барахла, что побывало в употреблении гоночной цивилизации, которая свалилась со скалы. Так что я предлагаю сверкающую мишуру, вожделенные хронометры и нелепые механизмы бесконечного потока роботов и их свихнувшихся владельцев. Но все же цивилизация так или иначе должна вернуться на свой курс. Те, кто способны предложить тончайшую мотыльковую поэзию, пусть предлагают. Те, кто умеют ткать и делать сачки для мотыльков, пусть ткут и делают. Мой дар мельче и того и другого и, наверное, достоин презрения на долгом пути, восходящем к старой и глупой вершине. Но я должен воображать себя стоящим. Ибо люди снова будут искать вещи, неважно, глупые или нет, о которых они мечтают. И тогда я ужалю их полумертвые желания уксусно-комариными воспоминаниями. Тогда они, может, снова запустят пинками Большие Часы – то есть город, страну и весь мир. Пусть один возжелает вина, другой – мягкого кресла, третий – планера с перепончатыми крыльями, чтобы парить на мартовских ветрах и строить большие электроптеродактили, дабы оседлать ветры посильнее, с большим числом людей. Кто-то пожелает нелепых рождественских елок, и кто-то расторопно отправляется на их вырубку. Сложите все вместе, катите на колесах-желаниях, на колесах с изъянами, а я, тут как тут, их подмажу маслом. О, когда-то я бы возмущался: «Лучшим может быть лишь лучшее, истина в качестве!» Но розы растут на кровяной муке. Чтобы превосходное блистало, нужна посредственность. Значит, я должен быть самой лучшей посредственностью, бросая вызов тем, кто говорит: сгинь-пропади, ложись на дно, валяйся в пыли, пусть твоя могила зарастет колючками. Я должен защищать бродячие племена дикарей и овцечеловеков, пасущихся на отдаленных пастбищах, за которыми охотятся волчьи стаи феодальных баронов-землевладельцев, благоденствующих на вершинах немногих небоскребов и накапливающих забытые продукты питания. Вот этих злодеев я буду убивать открывалкой и штопором, давить призраками «Бьюиков», «Киссель-каров» и «Мунов» и хлестать лакричными плетками, пока они не возопят о незаслуженной пощаде. Способен ли я на все это? Но можно хотя бы попытаться.

С этими словами старик выудил последнюю горошину, пока его хозяин-самаритянин просто смотрел на него немного изумленным взглядом, а поодаль, по дому началось движение жильцов, раздавался стук, двери отворялись и захлопывались, перед дверью этой квартиры собрались люди. Вот тогда муж и сказал:

– А вы недоумевали, почему мы вас не выдали? Слышите, что происходит снаружи?

– Похоже, все жильцы дома.

– Все до единого. Старик. Старый дуралей, вы помните… кинотеатры, скорее даже, кино для автомобилистов?

Старик улыбнулся:

– А вы?

– Почти. Послушайте, сейчас, сегодня, если вам так уж хочется повалять дурака, порисковать, так лучше это делать по-крупному, одним мощным ударом. Зачем напрягать свое дыхание ради одного, двоих или даже троих, когда…

Муж отворил дверь и кивнул стоящим снаружи. Молча, по одному и парами, жильцы дома стали заходить в квартиру, словно в синагогу или церковь, либо храм, известный под названием кинотеатра или кино для автомобилистов. Наступал поздний час, солнце в небе закатывалось, и вскоре, в ранние вечерние часы, в сумерках, в комнате воцарится тьма. И при одном светильнике зазвучит голос старика, а они будут слушать, держась за руки, и все станет как в стародавние времена на балконе в темноте, или в машине в темноте, и только воспоминания, слова о попкорне и слова, обозначающие жвачку, сладкие напитки и конфеты, но слова, все-таки слова…

И пока люди входили и усаживались на пол, а старик смотрел, не веря, что это он призвал их сюда, сам того не желая, муж сказал:

– Так все же лучше, чем подвергать себя опасностям на улице?

– Да. Странно. Я ненавижу боль. Ненавижу битье и погони. Но мой язык шевелится. Я должен слушать, что он говорит. И все же так, конечно, лучше.

– Хорошо. – Муж вложил ему в ладонь красный билет. – Через час после того, как вы закончите… вот, это билет от моего друга в Управлении транспорта. Каждую неделю страну пересекает один поезд. Каждую неделю я получаю билет для какого-нибудь недоумка, которому я хочу помочь. На этой неделе – вам.

Старик прочитал место назначения на сложенной красной бумаге:

– Чикагская Бездна, – и добавил: – Бездна еще существует?

– На следующий год, в это время озеро Мичиган может прорваться через последнюю преграду и создать новое озеро в котловине, на месте которой когда-то был город. Вокруг котловины теплится какая-никакая жизнь, и каждый месяц на запад отправляется поезд. Как только вы отсюда уедете, не останавливайтесь, забудьте, что встречались с нами и что знаете нас. Я дам вам списочек людей, подобных нам. Пусть пройдет много времени, разыщите их там на пустошах. Но ради всего святого, на воле дайте себе зарок на год. Держите свой замечательный рот на замке. А вот… – Муж протянул ему желтую карточку. – Мой знакомый зубной врач. Пусть вставит вам новые зубы, которые будут обнажаться лишь во время еды.

Услышав это, несколько человек рассмеялись, и старик беззвучно засмеялся; собрались десятки людей, было поздно, и супруги захлопнули дверь, и встали возле нее, повернувшись в ожидании последнего раза, когда старику дозволялось раскрыть рот.

Старик встал.

Его слушатели притихли.

* * *

Ржавый грохочущий поезд прибыл в полночь на станцию, неожиданно занесенную снегом. Под нещадной метелью немытые пассажиры толпились, втискиваясь в древние салон-вагоны, протащив старика по коридору в пустое помещение, некогда служившее туалетом. Вскоре на полу слежалась плотная масса из шестнадцати человек, которые извивались и ерзали в темноте, пытаясь уснуть.

Поезд устремился навстречу белой пустыне.

Старик думал: «Тихо, помалкивай, нет, не разговаривай, не шевелись, берегись, хватит!» Его раскачивало, встряхивало, бросало из стороны в сторону; он был прижат к стене, сидя на корточках. Только он и еще кто-то не лежали на полу этого жуткого купе ночных кошмаров. В паре футов также сидел, стукаясь о стенку, восьмилетний мальчик с болезненно бледными, впалыми щеками. Он не спал, глаза блестели; казалось, он смотрит – да нет, он смотрел – он смотрел на рот старика. Мальчик глазел на него, потому что иначе не мог. Поезд гудел, ревел, завывал и мчался враскачку.

Прошло полчаса громыхающей ночной гонки под занавешенной снегом луной, а рот старика был сжат, словно заколочен гвоздями. Проходит час – рот по-прежнему намертво стиснут. Еще час – и мышцы щек дают слабину. Еще через час он разомкнул губы, чтобы облизать. Мальчик бодрствовал. Мальчик видел. Мальчик ждал. Снаружи поезд буравил толщу безмолвия, принесенную ночным ветром. Раскисшие пассажиры беспробудно спали в немом ужасе, а мальчик смотрел, не отрываясь, и, наконец, старик слегка подался вперед.

– Шшш. Мальчик. Как тебя зовут?

– Джозеф.

Поезд-монстр качнулся и закряхтел во сне, пробиваясь сквозь вечную тьму навстречу невообразимому утру.

– Джозеф… – Глаза старика подобрели и засверкали, он посмаковал это слово, подался вперед. Лицо преобразила бледная красота. Глаза расширились до такой степени, что показались незрячими. Он уставился на нечто далекое и скрытое. Он слегка прокашлялся. – А-а…

Поезд взревел, описывая дугу. Пассажиров тряхнуло в заснеженном сне.

– Ну, Джозеф, – прошептал старик, всплеснув руками. – Когда-то, давным-давно…

Спринтерский забег до гимна

– Тут и сомневаться нечего: Дун быстрее всех.

– К черту Дуна!

– У него молниеносная реакция, мощный рывок под уклон, до шляпы не успеешь дотянуться, его уже и след простыл.

– Все равно Хулихан лучше.

– Лучше, как бы не так. Спорим, вот сейчас?

Я стоял у дальнего конца стойки бара на Графтон-стрит, прислушиваясь к пению теноров, мучениям гармошек, аргументам, рыщущим в дыму в поисках возражений. Паб назывался «Четыре провинции», и время для Дублина было позднее. Возникла реальная опасность, что все разом позакрывается, захлопнется, замолчит: пивные краны, аккордеоны, фортепьянные крышки, солисты, трио, квартеты, пабы, кондитерские и кинотеатры. Огромная волна, словно в Судный день, выплеснет пол-Дублина под тусклый свет фонарей, где все обнаружат свою ущербность в зеркалах на автоматах с жевательной резинкой. Ошеломленные, лишенные духовной и физической опоры, эти души побродят, пошатываясь, словно прихлопнутая моль, потом заковыляют домой.

А пока я вслушивался в спор, жар которого, если не свет, доходил до меня за полсотни шагов.

– Дун!

– Хулихан!

Затем самый низкорослый на дальнем конце бара обернулся и, узрев любопытство на моем чересчур открытом лице, крикнул:

– Вы, конечно, американец! И никак не возьмете в толк, о чем мы тут шумим? Моя внешность внушает вам доверие? Сыграете на тотализаторе по моей подсказке на состязаниях большого местного значения? Если ответ «Да», присоединяйтесь!

Я прогулялся со своим «гиннессом» из конца в конец «Четырех провинций», чтобы присоединиться к крикливым мужчинам в то время, как скрипач прекратил истязание мелодии, а пианист поспешил ретироваться, уводя своих хористов.

– Я Тималти! – Коротышка взял меня за руку.

– Дуглас, – представился я. – Пишу для кино.

– Фильмы! – воскликнули все.

– Фильмы, – скромно признался я.

– Вот это удача! Даже не верится! – Тималти стиснул мою руку еще крепче. – Лучшего рефери не сыскать, игрока тоже! Спорт уважаете? Вам знакомы кроссы, четыре по сто и прочая беготня?

– Я побывал на двух Олимпийских играх.

– Не только кино, еще и международные соревнования! – разинул рот Тималти. – Вы редкий человек. А что вам известно про всеирландское первенство по десятиборью в кинотеатрах?

– Что это за соревнования?

– В самом деле! Хулихан!

Вперед протиснулся улыбчивый типчик еще ниже ростом, припрятывая губную гармошку.

– Хулихан – это я. Лучший спринтер до гимна во всей Ирландии!

– Какой спринтер? – спросил я.

– Д-о г-и-м-н-а, – чеканно, по буквам, произнес Хулихан. – Гимна. Спринтер. Самый быстрый.

– Раз вы приехали в Дублин, – встрял Тималти, – вы были в кино?

– Вчера вечером, – сказал я, – сходил на фильм с Кларком Гейблом. Позавчера – на старый, с Чарльзом Лафтоном…

– Довольно! Вы заядлый киноман, как все ирландцы. Если бы не кинотеатры и пабы, бедные и безработные шлялись бы по улицам вместо того, чтобы выпивать, мы бы давно вытащили затычку и этот остров давно бы пошел ко дну. Итак, – он хлопнул в ладоши, – какая отличительная черта нашей породы бросается вам в глаза каждый вечер после фильма?

– После фильма? – задумался я. – Постойте! Неужели национальный гимн?

– Так, ребята? – закричал Тималти.

– Именно! – сказали все хором.

– Десятки лет, каждый божий вечер, после каждого фильма оркестр громыхает гимном во имя Ирландии, – запричитал Тималти. – Можно подумать, все соскучились по этой жути. И что происходит потом?

– Ну, – сказал я, входя во вкус, – если ты мужчина, то пытаешься вырваться из кинотеатра за те несколько бесценных мгновений между концом фильма и началом гимна.

– Точно!

– Угостим янки выпивкой!

– В конце концов, – сказал я мимоходом, – я в Дублине четыре месяца. Гимн начинает блекнуть. Я не хотел никого обидеть, – добавил я поспешно.

– Никто и не обиделся! – сказал Тималти. – И ни один из нас – патриотов и ветеранов ИРА, переживших восстание и влюбленных в свою страну, – на вас не обидится. Если слушать одно и то же десять тыщ раз подряд, чувства притупляются. Так вот, как вы правильно заметили, за эти три-четыре богоданных секунды все здравомыслящие зрители бегут к выходу как угорелые. А самый лучший из всех…

– Дун, – сказал я. – А может, Хулихан. Ваши спринтеры до гимна!

Все заулыбались мне, а я им в ответ.

Все так загордились моей догадливостью, что я угостил всех «гиннессом».

Облизав пену с губ, мы благожелательно посмотрели друг на друга.

– И вот, – севшим от волнения голосом, прищурившись, сказал Тималти, – в этот самый момент, в каких-то ста ярдах отсюда, в уютном полумраке кинотеатра на Графтон-стрит, в середине четвертого ряда у бокового прохода сидит…

– Дун, – сказал я.

– Этот парень внушает мне ужас, – проговорил Хулихан, приподняв кепку.

– Дун, – Тималти сглотнул слюну, – именно он. Дун еще не видел этого фильма: Дину Дурбин показывают по просьбе кинозрителей. А на часах уже…

Все посмотрели на стенные часы.

– Десять! – гаркнула толпа.

– И всего через пятнадцать минут зрители разойдутся.

– И что же? – спросил я.

– А то, – сказал Тималти. – А то, что… если мы отправим туда Хулихана показать, какой он быстроногий и проворный, то Дун с готовностью примет вызов.

– Он же не пошел в кино, чтобы пробежать спринтерскую дистанцию до гимна?

– Бог ты мой, нет, конечно. Он пошел ради пения Дины Дурбин. Дун здесь подрабатывает тапером. Но если он вдруг заметит, что пришел Хулихан, то сразу смекнет, что к чему, ведь его поздний приход и место прямо напротив Дуна сразу бросятся в глаза. Они поприветствуют друг друга и будут сидеть, слушая прекрасную музыку, пока на экране не замаячит слово «КОНЕЦ».

– Конечно, – сказал Хулихан, приплясывая на цыпочках и разминая локти. – Вот я ему задам!

Тималти посмотрел на меня в упор.

– Мистер Дуглас, я заметил ваше недоверие. Подробности состязания изумили вас. Вы думаете, как это у взрослых людей хватает времени на такое? Чего у ирландцев в избытке, так это времени. То, что у вас в стране кажется незначительным, становится значительным у нас, когда нет работы. Нам не доводилось видеть слона, но мы знаем, что нет крупнее твари на Земле, чем козявка под микроскопом. Так что, хотя спринт до гимна и не перешагнул за рубежи нашей страны, это благородный вид спорта, стоит лишь им заняться. Позвольте теперь огласить правила!

– Во-первых, – резонно сказал Хулихан, – спросите у этого господина, захочет ли он делать ставки после того, что узнал?

Все уставились на меня, дабы убедиться, что их доводы были не напрасны.

– Да, – сказал я.

Присутствующие согласились, что я поступаю более чем человечно.

– Итак, по порядку, – сказал Тималти. – Это Фогарти, главный наблюдатель за выходом. Нолан и Кланнери – судьи-надзиратели в проходах. Кланси – хронометрист. И зрители: О’Нил, Баннион, братья Келли – всех не перечесть. Идем!

Мне показалось, будто меня закрутила-завертела чудовищная снегоуборочная машина, ощетинившись скребками и щетками. Веселая ватага повлекла меня вниз по улице, к мириадам подмигивающих огоньков, манивших нас в кинотеатр. Тималти суетливо выкрикивал основные сведения:

– Очень многое зависит от типа кинотеатра, конечно!

– Конечно! – проорал я в ответ.

– Есть вольнодумные, щедрые кинотеатры с широкими проходами и выходами и еще более просторными туалетами. В некоторых столько фарфора, что собственного эха можно испугаться. А есть жадные кинотеатры-мышеловки: проходы узкие – пока живот не подберешь, не протиснешься, коленками стукаешься о спинки кресел, а когда идешь в туалет, что в кондитерской через дорогу, выйти в дверь можно только боком. Каждый кинотеатр придирчиво оценивается до, во время и после спринта, учитываются все обстоятельства. Потом время, показанное бегуном, признается хорошим или бесславным, в зависимости от того, пришлось ли ему продираться сквозь мужчин и женщин, или только мужчин, или в основном женщин, но хуже всего пробираться через детей на утренних сеансах. Есть искушение косить их, как траву, укладывая рядком, налево и направо, поэтому мы с этим покончили – теперь только по вечерам, в кинотеатре «Графтон»!

Болельщики остановились. Огни кинотеатра вспыхивали в их глазах и на щеках.

– Идеальный кинозал, – сказал Фогарти.

– Почему? – спросил я.

– Проходы не широкие и не узкие, выходы удобные, дверные петли смазаны, зрители сознательные, не лишены состязательного духа, посторонятся, если спринтер, не жалея сил, слишком ретиво продирается по проходу.

Меня вдруг осенило.

– А… шансы бегунов вы уравниваете?

– Обязательно! Иногда меняем выходы, если старые слишком хорошо знакомы. Или же одного одеваем в летнее пальто, другого – в зимнее. Или сажаем одного в шестой ряд, а другого в третий. И если один шибко быстроногий, мы отягчаем его самой известной обузой…

– Выпивкой? – спросил я.

– А чем же еще? Вот скоростного Дуна нужно уравновесить дважды. Нолан! – Тималти протянул фляжку. – Сбегай в зал, чтобы Дун сделал два глотка, и побольше.

Нолан убежал.

Тималти объяснил:

– Хулихан сегодня вечером уже отметился во всех Четырех Провинциях паба и нагрузился сполна. Теперь они уравновешены!

– Хулихан, заходи, – велел Фогарти. – Пусть наши ставки тебя не смущают. И чтобы мы увидели, как ты вылетаешь из этого выхода через пять минут – с победой, первым!

– Сверим часы, – сказал Кланси.

– Сверь мою задницу, – предложил Тималти. – Кроме грязных запястий, у нас ничего нет. Только у тебя есть часы, Кланси. Хулихан, вперед!

Хулихан пожал всем руки, словно перед кругосветным путешествием. И, помахав, исчез во тьме кинотеатра.

В тот же миг оттуда выскочил Нолан с высоко поднятой полупустой фляжкой.

– Дун уравнялся!

– Отлично! Кланнери, пойди проверь, сидят ли они на противоположных концах четвертого ряда, как договаривались, что кепки надеты, пальто застегнуты наполовину, шарфы обмотаны правильно. И доложи.

Кланнери скрылся во мраке.

– А как же билетеры? – полюбопытствовал я.

– Внутри, смотрят фильм, – ответил Тималти. – Трудно же все время быть на ногах. Мешать не станут.

– Уже десять тринадцать, – объявил Кланси. – Через две минуты…

– Начнется отсчет времени? – спросил я.

– Ты – мировой парень, – признал Тималти.

Выбежал Кланнери:

– Готово! Сидят на своих местах, все как надо!

– Почти конец! Как финал фильма, так музыка буйствует.

– Громче некуда, – согласился Кланнери. – Актриса поет, а за спиной у нее хор с целым оркестром. Пойду завтра посмотрю весь фильм целиком. Замечательный.

– В самом деле? – сказали все и Кланси в том числе.

– А что за мелодия?

– Далась тебе мелодия! – сказал Тималти. – Минута осталась, а ты про мелодию! Делайте ставки. Кто на Дуна? Кто на Хулихана?

Все загалдели, принялись передавать туда и сюда мелочь, главным образом шиллинги.

Я протянул четыре шиллинга.

– На Дуна, – сказал я.

– Ты же не видел его в деле?

– Темная лошадка, – прошептал я.

– Золотые слова! – Тималти вертелся как юла. – Кланнери, Нолан – в зал, судьями в проходах! Зорко следите, чтобы никто не вскочил раньше, чем покажется «конец фильма».

Кланнери с Ноланом убежали, счастливые, как мальчишки.

– А теперь откройте проход. Мистер Дуглас – со мной!

Все разбежались, чтобы построиться в живой коридор между двумя закрытыми входами-выходами.

– Фогарти, прижмись ухом к двери!

Фогарти так и сделал. Его глаза округлились.

– Музыка чересчур громкая!

Один из братьев Келли толкнул в бок другого:

– Уже скоро. Кому суждено умереть, сейчас умрет. Кто выживет, склоняется над ним.

– Еще громче! – объявил Фогарти, прильнув к двери и крутя пальцами, словно настраивал радиоприемник. – Ага! Теперь точно громогласное «та-та-та-та» перед «концом фильма».

– Они сорвались с мест! – пробормотал я.

– Стоять! – скомандовал Тималти.

Мы все уставились на дверь.

– Гимн!

– Смирно!

Мы вытянулись в струнку. Некоторые козырнули, отдавая честь.

Но все по-прежнему смотрели на дверь.

– Слышу топот, – сказал Фогарти.

– Кто бы это ни был, он взял хороший старт до гимна…

Дверь с грохотом распахнулась.

Появился Хулихан, сияющий улыбкой запыхавшегося победителя.

– Хулихан! – воскликнули выигравшие.

– Дун! – взвыли проигравшие. – Где Дун?

Действительно, Хулихан пришел первым, а его соперник пропал.

Толпа расползалась по улице.

– А если этот болван выбежал не в ту дверь?

Мы ждали. Зрители вскоре разошлись.

Первым в опустевший вестибюль вошел Тималти.

– Дун? – позвал он.

Молчание.

– А может, он там?

Кто-то распахнул дверь мужского туалета:

– Дун?

Никакого отклика.

– А если он сломал ногу и лежит на спуске в проходе и корчится от боли?

– Ну, конечно!

Все гурьбой понеслись сначала в одну сторону, потом шарахнулась и бросились в другую, к внутренней двери, влетели в зал и побежали вниз по проходу, а я – за ними по пятам.

– Дун!

Здесь нас дожидались Кланнери и Нолан. Они молча, кивком указали вниз. Я дважды подпрыгнул, пытаясь разглядеть что-нибудь за головами. В огромном зале было темно. Я ничего не увидел.

– Дун!

Наконец, мы все сгрудились в проходе у четвертого ряда. Я слышал их испуганные возгласы, видя то же, что они.

Дун все еще сидел в четвертом ряду у прохода, скрестив руки и закрыв глаза.

Умер?

Ничего подобного.

Ему на щеку капнула слеза, крупная, блестящая и прекрасная. Вторая слеза, еще крупнее и не менее сверкающая, покатилась из другого глаза. Подбородок увлажнился. Видно было, что плачет он уже давно.

Мы его обступили и склонились над ним, заглядывая в лицо.

– Дун, ты, часом, не заболел?

– Плохие новости?

– Боже мой! – всхлипнул Дун. И замотал головой, чтобы обрести дар речи.

– Боже, – наконец выдавил он, – поистине, она поет, как ангел.

– Ангел?

– Там, – кивнул Дун.

Все повернулись, уставившись на погасший серебристый экран.

– Ты про Дину Дурбин?

Дун всхлипнул:

– Вернулся сладкий голос моей покойной бабушки…

– Бабушкин зад! – вскинулся на него Тималти. – Когда это у нее был такой голос!

– Кому знать, как не мне? – Дун высморкался и приложил к глазам платок.

– Что же, из-за этой девицы Дурбин ты отказался от забега?

– Так и есть! – воскликнул Дун. – Именно! Выскакивать из зала после такого пения – кощунство. Все равно что прыгать по алтарю во время венчания или вальсировать на похоронах.

– Ты же мог нас предупредить, что состязания отменяются! – грозно посмотрел Тималти.

– Каким образом? Пение овладело мною словно божественный недуг. Та ее финальная песня, «Прекрасный остров Иннисфри», скажи, Кланнери?

– Что еще она пела? – спросил Фогарти.

– Что еще она пела?! – возопил Тималти. – Мы только что лишились из-за него половины дневного заработка, а тебя интересует, что еще она там пела! Черт!

– Деньги вращают Землю, – согласился сидевший в кресле Дун, – зато музыка уменьшает трение.

– Что здесь происходит? – раздался сверху чей-то голос.

С балкона, попыхивая сигаретой, свесился человек.

– Вы чего расшумелись?

– Это киномеханик, – прошептал Тималти и громко сказал: – Привет, дружище Фил! Это же мы. Команда! У нас тут небольшая проблема, Фил, этическая, если не сказать – эстетическая. Мы вот подумали: а что, если ты еще разок прокрутишь нам гимн?

– Еще разок?

Послышался ропот выигравших, началась толкотня.

– Мудрая мысль, – сказал Дун.

– Угу, – съехидничал Тималти. – А то непреодолимая сила сковала Дуна по рукам и ногам.

– Заезженная лента тысяча девятьсот тридцать седьмого года вдавила его в кресло, – сказал Фогарти.

– Если все честь по чести… – Тут Тималти возвел свой просветленный взгляд к небесам. – Фил, старина, а последняя часть фильма с Диной Дурбин еще у тебя?

– Ну, не в женском же туалете, – ответил Фил, не расставаясь с сигаретой.

– Каков остряк! Фил, может, прокрутишь нам «конец фильма»?

– Вы все этого хотите? – прокричал Фил.

Наступил тягостный момент нерешительности. Но уже сама идея повторного забега была слишком заманчива, чтобы от нее отказаться, хотя на кону стояли уже выигранные деньги. Все медленно закивали.

– Тогда я тоже с вами, – крикнул сверху киномеханик. – Ставлю шиллинг на Хулихана!

Выигравшие засмеялись и заулюлюкали в предвкушении новой удачи. Хулихан картинно помахал рукой. Проигравшие повернулись к своему бегуну.

– Слышишь, как над тобой издеваются, Дун! Парень, очнись!

– Только она запоет, заткни уши!

– По местам стоять! – Тималти протискивался сквозь толпу.

– А как же без зрителей, – сказал Хулихан. – Без них нет препятствий, нет истинного соревнования.

– А что, – огляделся Фогарти, – пусть все мы и будем зрителями.

– Прекрасно!

Все просияли и расселись по креслам.

– Можно сделать еще лучше, – заявил Тималти, – почему бы нам не разбиться на команды! Дун и Хулихан, конечно, главные, но за каждого болельщика Дуна или Хулихана, который выберется из зала до гимна, начисляется дополнительное очко. Идет?

– Идет! – закричали все.

– Извините, – сказал я. – Нет судьи снаружи.

Все посмотрели на меня.

– А-а, – сказал Тималти. – Ладно. Нолан – на выход!

И Нолан, чертыхаясь, поплелся по проходу.

Фил высунулся из аппаратной:

– Эй, вы, олухи, там, внизу, готовы?

– А девица с гимном?

И свет погас.

Я оказался рядом с Дуном, который зашептал, как в горячке:

– Растолкай меня, не давай красотам оторвать меня от реальности, ладно?

– Помолчи! – сказал кто-то. – Начинается таинство.

И действительно, то было таинство пения, творчества и жизни, если хотите. С экрана, отмеченного печатью времени, запела девушка.

– Не подведи нас, Дун, – прошептал я.

– Что? – ответил он. И, улыбаясь, кивнул на экран: – Ты только глянь, какая прелесть! Слышишь?

– Дун, у нас пари, – сказал я. – Приготовься.

– Ладно, – пробурчал он. – Дай размяться. А, черт, только не это!

– Что такое?

– Мне и в голову не приходило. Совсем отнялась. Правая нога. Пощупай. Нет, без толку. Омертвела!

– Онемела? – забеспокоился я.

– Онемела, омертвела, какая, к черту, разница. Мне крышка! Послушай, ты должен бежать вместо меня! Вот шарф и кепка!

– Твоя кепка?..

– Когда выиграешь, всем ее покажешь и мы расскажем, что ты побежал из-за моей дурацкой ноги!

Я натянул кепку и повязал шарф.

– Но как же так… – возмутился я.

– Ты справишься! Запомни: пока не появится «КОНЕЦ»! Песня почти допета. Ты в напряжении?

– Еще бы!

– Побеждает слепая страсть, сынок. Лети очертя голову. Если кого-нибудь собьешь, не оглядывайся. На старт! – Дун поджал ноги, чтобы я смог выбраться. – Песня кончается. Они целуются…

– Конец фильма! – крикнул я.

И выскочил в проход.

Я понесся вверх по уклону. «Первый! – подумал я. – Впереди никого! Не может быть! Дверь!»

Я толкнул дверь, и грянул гимн.

Влетаю в вестибюль. Самое страшное позади!

«Победил! – думал я, сам себе не веря. – Я стою, увенчанный кепкой и шарфом Дуна, словно лаврами триумфатора. Победил! Я принес выигрыш всей команде!»

А кто пришел вторым, третьим, четвертым?

Я смотрел на дверь, пока она не захлопнулась.

Тут только я услышал крики из зала.

Боже мой! Сразу шестеро ломились не в ту дверь, кто-то споткнулся, упал. Остальные – на него. А как еще объяснить, что я – первый и единственный? Там в эту секунду развернулась настоящая потасовка, обе команды вцепились друг в друга мертвой хваткой, кто в полный рост, кто, растянувшись на полу, в креслах и под креслами. Вот что там сейчас творится!

Мне хотелось закричать: «Я победил!», чтобы драка прекратилась.

Я распахнул двери настежь.

Вперился в черную бездну зала, где все застыло в неподвижности.

Подошел Нолан и выглянул из-за моего плеча.

– Полюбуйся на ирландцев, – сказал он, кивая. – Служение музам они ставят выше спринта.

Но что за крики раздались во тьме?

– Еще! Снова! Последнюю песню! Фил!

– Не шевелитесь. Я на верху блаженства. Дун, как же ты был прав!

Нолан миновал меня и уселся в кресло.

Я долго стоял, глядя на ряды, где сидели команды спринтеров, не шелохнувшись, смахивая слезы.

– Фил, дружище! – крикнул Тималти откуда-то с передних рядов.

– Готово! – прокричал в ответ Фил.

– И на этот раз, – добавил Тималти, – без гимна.

Аплодисменты.

Погасли тусклые огни. Экран засветился, как огромный теплый очаг.

Я оглянулся и посмотрел на ослепительный, здравый, трезвый мир Графтон-стрит, на паб «Четыре провинции», гостиницы, магазины, прохожих-полуночников. И засомневался.

Затем под музыку «Прекрасного острова Иннисфри» я стянул кепку и шарф, запрятал свои лавры под кресло и медленно, с вожделением, безо всякой суеты и спешки тихо погрузился в кресло…

Примечания

1

Шарль Пеги́ (Charles Péguy), 1873–1914, французский поэт, драматург, публицист, эссеист и редактор.

2

Скольжение плаща над головой атакующего быка. Прием назван в честь св. Вероники. В католической традиции Вероника, согласно средневековому преданию, отерла своей накидкой лицо Иисуса Христа во время Крестного пути на Голгофу.

3

Евангелие от Иоанна (11:43): «Лазарь, иди вон!» Воскрешенный Лазарь выходит из могилы-пещеры к жизни. В стихотворении обратное: при жизни труп воскресает к смерти.

4

Строка из поэмы Самюэля Тейлора Кольриджа (1772–1834) «Кубла-Хан, или Видение во сне» (1816).

Content

Рэй Брэдбери
Механизмы радости

Механизмы радости

Тот, кто ждет

Tyrannosaurus Rex

Каникулы

Юный барабанщик из Шайлоу

Ребятки! Выращивайте гигантские грибы у себя в подвалах!

Почти конец света

Быть может, мы должны уйти

Вот ты и дома, моряк

El Dia de Muerte

Иллюстрированная женщина

Кое-кто живет как Лазарь

Хитроумного замысла чудо

Именно так умерла Рябушинская

Нищий с моста О’Коннела

Смерть и старая дева

Стая воронов

Лучший из возможных миров

Последняя работа Хуана Диаса

Туда, где чикагская бездна

Спринтерский забег до гимна

Примечания