Слон меча и магии

Рыбки и революция

Борис Крамар

Такая общая власть, которая была бы способна защищать людей от вторжения чужеземцев и от несправедливостей, причиняемых друг другу, и, таким образом, доставить им ту безопасность, при которой они могли бы кормиться от трудов рук своих и от плодов земли и жить в довольстве, может быть воздвигнута только одним путём, а именно путём сосредоточения всей власти и силы в одном человеке или в собрании людей, которое большинством голосов могло бы свести все воли граждан в единую волю.

Томас Гоббс. Левиафан

За окном Цистерны лежит бескрайнее звёздное небо. Мириады огоньков.

Лисситы мне рассказывали, что звёзды – это глаза наблюдающих за нами богов. Люди все самые страшные и стыдные дела стараются делать в темноте, но от наших создателей и покровителей нам не спрятаться. Падающие звёзды – боги, которым в происходящее хочется вмешаться. Звёзды затухающие – боги, которым представление надоедает.

С Цистерной всё наоборот. Глаза привыкают, иллюзия рассеивается, и ты понимаешь, что на самом деле внутри не просто мерцающие огоньки. Это рыбки. Сотни тысяч аллерских радужных аретт. У каждой на плавнике – по блестящей латунной кнопке. Кажется, эти насильно приколотые украшения их совсем не беспокоят. Ирма считает, что боль в плавниках они не чувствуют.

Это мы – их боги. По словам Ирмы, они не способны осознать наше присутствие.

Ирма Рётэс, создательница Левиафана, сейчас стоит позади меня. На стене перед ней – резная доска. Доску изготовила я; я назвала её Скрижалью, но вместо букв на ней сложные узоры. Сейчас пальцы Ирмы резво бегают по этим узорам, вбивают в них композицию.

Композиции ей пишет мой брат, Годдри. Он стоит рядом со мной. Мы пялимся в окошко. Рыбки неспешно плавают туда-сюда. Косяк кажется мне раздробленным на множество разрозненных стаек. В Цистерне они чувствуют себя в безопасности. Там никто и никогда не рыбачит. Там нет хищников.

Кроме тех, что создаёт Рётэс.

Я бросаю взгляд на Годдри. Он не отрывает глаз от рыб; они его пленили, он ими зачарован. Мне приходится осторожно потрепать его за плечо. В тусклом свете масляных ламп я вижу на его впалых щеках блестящие дорожки слёз. Сердце сжимается. Он плачет часто, по поводу и без, такой уж он, хрупкий, и с годами мне на его слёзы смотреть легче не становится.

– Ты готов?

Он кивает в ответ, потом делает шаг назад, ещё один, разворачивается и быстро взбегает вверх по лестнице. Проводив его взглядом, я подхожу к Рётэс. У неё на лбу блестят капельки пота. Она одной рукой водит по медным линиям, второй – достаёт шарик рилума и закидывает его в рот. Её зрачки расширяются. Я облизываюсь: тоже хочется.

На столе перед ней лежат шесть листов бумаги; они исписаны убористым почерком лорда Адафи, начальника дворцовой стражи. Описаниям сопутствуют схемы: обведённые кругами имена, сплетённые волнистыми стрелками в сложную сеть. Рядом с некоторыми стоят восклицательные знаки. Поверх доклада Адафи Рётэс развернула свиток, на котором Годдри начертал композицию. Вертикальные линии, простенькие символы, акценты, апострофы. Рётэс и Годдри выдумали целый язык. Мне он не понятен, но он предназначен не для меня.

Медь под пальцами Рётэс начинает светиться. Теперь мир в окошке Цистерны вновь походит на звёздное небо, потому что кнопки в плавниках аретт тоже светятся и с лёгкостью затмевают блеск рыбьей чешуи. Дух захватывает. Но движение бесчисленных огней пока остаётся случайным. Рётэс ещё не закончила.

Я оставляю её одну и поднимаюсь вслед за Годдри на второй этаж. Он, перегнувшись через перила, смотрит в Цистерну. Отсюда вид открывается на другое окно – оно сделано в верхней части резервуара, и оно гораздо больше иллюминатора внизу. Сквозь это окно Годдри видна львиная доля косяка.

Мне на ум приходят другие сравнения. Рой светляков, вспугнутый проезжающим через поле ночью всадником. Золотая пыль в просеиваемом старателем песке. Блёстки в туши, которой лисситские женщины красят себе щёки.

А кнопки в плавниках светятся всё ярче. Годдри отходит вдруг от перил, встаёт рядом со своей огромной деревянной доской и берёт в руки кусок угля. Затаив дыхание, я продолжаю наблюдать. Мы так долго к этому шли…

* * *

Никогда раньше не видела зал для аудиенций настолько полным. За столом нет ни одного свободного кресла, придворные расположились двумя длинными рядами. Во главе стола, прямо напротив нас, сидит Принц. Стол на том конце сужается, а пол там слегка приподнят, из-за чего кажется, что наш правитель как бы дальше и выше нас.

Присутствует в зале и ещё один важный человек: он расположился в углу, в тени, и одет он в простенький серый халат. Посол из Лисса. В последнее время все самые важные решения принимаются в его присутствии.

На благородном лбу Принца залегла глубокая морщина. Он хмур: меня это радует, потому что он хмурится только тогда, когда размышляет о чём-то всерьёз.

– Госпожа Рётэс, – говорит он. – Простите меня; мои учителя не слишком много времени уделяли натуралистике и алхимии. Мне сложно поверить, что рыбы способны вам что-то рассказать.

Рётэс подобна натянутой тетиве. Она отвечает так бойко, словно пытается Принца словами расстрелять.

– Ваше Высочество, вы правы. Рыбы глупы. Дело не в самих рыбах. Речь идёт о сложнейшем поведении, которое они способны демонстрировать. Поведение отражает отточенные веками базовые способы коллективно реагировать на опасность. Я думаю, что с тем же успехом я могла бы использовать пчёл или муравьёв.

– И почему же вы используете не их?

– Муравьи слишком малы и деликатны. И я очень чувствительна к пчелиным укусам.

Он смеётся.

– Повторите, пожалуйста, что именно делают рыбы?

– Залог безопасности аллерской аретты – быть среди себе подобных. Большие группы аретт демонстрируют очень сложное и слаженное поведение. Стаи аретт реагируют на опасность, как единый организм. Поодиночке они глупы, слабы, ничтожны; вместе они превращаются в нечто большее. Суть моего открытия, Ваше Высочество, в том, что это «большее» способно гораздо быстрее человека просчитывать различные варианты поведения с целью выбрать наилучший механизм для выживания.

– И тем не менее эти рыбы погибают от хищников и попадаются в сети. Не так ли?

– Конечно. Потому что условия, в которых они находятся, не идеальны. Рыбы не обладают всей необходимой информацией, и у них крайне ограниченный арсенал реакций.

– То есть, госпожа Рётэс, вам понятны мои сомнения.

Рётэс кусает губу. У неё щёки горят. Перенервничала. Боится, что теперь что-то не так скажет, боится, что он уже отказал, забыла, как хотела всё это объяснить.

– Ваше Высочество, – слышу я собственный голос. – Разрешите.

– Разрешаю, госпожа Янтарная.

– Ваше Высочество, вы, конечно же, правы.

(Он любит такое слышать, особенно – от женщин.)

– Постарайтесь, однако, забыть о рыбах. Рыбы – инструмент. Поведение, которое они демонстрируют, может быть использовано в целях, которые самих рыб не касаются. Рыбы выступают фишками, нанизанными на струны самых больших в мире счётов. Всё, что им нужно, – вопрос и информация, на основе которой они должны дать ответ.

Рётэс врезается обратно в разговор.

– Мы можем дать им эту информацию, – говорит она. – Мы можем перевести на понятный им язык интересующие нас задачи…

– Я видел приложенный вами список.

– Нас не интересует мнение отдельных аретт. Нас интересует холодная, отточенная веками воля к жизни, которая связывает их вместе и диктует им поведение в случае опасности. Между рыбами в стае словно возникает невидимая связь. Вот что нам нужно.

Её голос опять окреп.

– Мы нашли способ подчинить эту волю себе. Мы нашли…

– Ян-нааа, – перебивает её плаксивым тоном Годдри. Я протягиваю руку, сжимаю ободряюще его плечо. Он закусывает губу: глубоко, до крови. На нас все смотрят. Рётэс еле заметно кивает.

– Я прошу вас простить моего брата, достопочтимые, – говорю я. – Он гениален, но болен.

– Идея Левиафана принадлежит мне, – продолжает Рётэс. – Но это брат госпожи Янтарной вдохнул в неё жизнь. Без него у меня годы ушли бы на расшифровку ответов…

– Не переживайте, дамы, – кивает Принц. – Позвольте мне немного подумать.

Он быстро оглядывается на лиссита в углу. В зале на миг воцаряется тишина; её нарушает только сопение некоторых из советников Его Высочества. В будущем я буду возвращаться к этому моменту в мыслях: между Принцем и послом в тот момент проскользнуло невербальное согласие.

– Вы нашли способ научить стаи аллерских аретт решать задачи, которые людям не под силу. Так?

– Так, – кивает Рётэс.

– Почему не под силу?

– Левиафан беспристрастен: он даже не знает, о чём идёт речь в задачах, которые мы ему даём. Мы моделируем проблему, переводим её на понятный ему язык, он даёт нам ответ. Предсказывает итоги, вычленяет несоответствия. Более того, он огромен и может на любую проблему взглянуть целиком. Ваше Высочество, о таком инструменте веками мечтали алхимики и натуралисты…

– И шефы государственной разведки, – вставляю я.

– Мы всегда стремимся понять мир, систематизировать его. Левиафан проверяет системы на прочность.

– И этот язык, на котором вы с ним говорите, – это язык страха.

– Да. То, на что аретты привыкли коллективно реагировать. Опасность.

– Вы верите, что можете смоделировать любую проблему. Что он, соответственно, любую проблему может решить.

– Да, – яро кивнула Рётэс. – Любую.

– Приложенные вами записи – единственное доказательство?

– Мы готовы провести любые тесты, что вы потребуете.

– Таким образом, ключевой вопрос сегодня… в том, что вы хотите сделать его больше.

– Да. Тогда он станет быстрее. Эффективнее. Сможет решать проблемы государственного масштаба.

– Например?

Она глубоко вздыхает.

– Два года назад госпожа Янтарная, – она кивает мне, – подавила самый яростный и страшный мятеж в истории Аллеры. С того самого дня лорд Адафи, – отвешивает она поклон лорду, – старательно выявляет целую сеть предателей, шпионов и прочих врагов в наших рядах. Если собрать всю информацию лорда Адафи, выложить её в виде схемы, передать её Левиафану – он скажет, к кому следует приглядеться и куда ещё ведут ниточки.

– Госпожа Янтарная, вы с ней согласны?

Мне вдруг сильно захотелось рилума.

Действительно. Уже два года прошло со смерти Марва. Когда-то я пообещала, что каждый, кто тогда вышел на улицы с жёлтыми знамёнами «свободной Аллеры», будет висеть. Странно, что в итоге выполнение моего обещания берёт на себя Ирма Рётэс со своей чешуйчатой ордой.

– Да. – Киваю.

– Как любопытно, – хмыкает Принц. – Очень любопытно. А что по поводу рилумного вопроса?

Вот оно. Я ждала этого. Уже почти час тут болтаем, и всё шло к этому моменту. Есть только одна проблема, которую Принц без нашего Левиафана действительно не в состоянии решить. Только одна проблема, которая для нашего славного города реально имеет значение. Только одна проблема, в которой заинтересован устроившийся в тени лисситский посол. Я гадаю, о чём он сейчас думает.

– Рилумного вопроса, – повторяет Рётэс. Я пинаю её в лодыжку под столом.

– Я так понимаю, вы сами начали употреблять рилум в ходе вашей работы. Я даже помню, как лично подписал на это разрешение.

– Да. Он нужен мне для передачи модели Левиафану.

– Тогда, несомненно, вы понимаете, что мы желаем нарастить его добычу.

Лиссит в углу скрещивает руки на груди с еле слышным шорохом. На миг взгляды всех присутствующих фокусируются на нём. Он молчит. Я думаю о рилуме; рот наполняется слюной. Думаю о мощи, курсирующей по моим венам. Думаю о чёрном, дымном небе Аллеры, о кашляющих детях, о воде, которая жжёт кожу.

Как странно, что в округе вообще остались ещё водоёмы, в которых можно найти аллерских аретт.

– Но мне говорят, что воздух становится всё хуже и что, якобы, мы рискуем что-то там обрушить, – говорит Принц. – И что новые шахты открывать нельзя. Более того, надо закрыть старые. Ирма Рётэс, может ли ваш Левиафан решить такую проблему?

– Да, – говорит она. – Да. Только он и может.

– Как?

– Он скажет, где рыть, чтобы ничего не обрушить, – с ходу выдаёт она. Рётэс ничего не знает о разработке рилума, но её вера в её детище непоколебима. – Он скажет, как соблюсти баланс… в воздухе… чтобы не сделать воздух хуже. Он проверит предсказания ваших советников. Отринет ложные. Поддержит верные.

Принц медленно кивает.

– Мы с Годдри рады будем заняться такой проблемой.

– Прекрасно, – говорит принц. – Хорошо.

Вдоль стола пробегает коллективный выдох.

– Вы даёте…

– Рабочих, деньги, ресурсы, стражу. Всё, что пожелаете. Хорошая работа, госпожа Рётэс. Надеюсь, вы откроете в истории Аллеры новую страницу.

– Конечно, – зачарованно говорит она. – Благодарю вас, Ваше Высочество.

Она победила. На выходе из зала мы трое тесно и долго обнимаемся. Годдри радостно мычит. Он обкусал себе ногти до мяса; я нежно оборачиваю его руку платком.

* * *

Рилумную проблему Принц всё-таки оставил на потом, решив нас сначала проверить на вещах попроще. Сегодня мы ищем для Адафи прорехи в его паутине теней.

Кнопки в плавниках уже не просто сверкают, они сияют, словно раскалённые добела, и вдруг это спокойное звёздное небо приходит в движение; сотни тысяч рыб в едином порыве сливаются в горящий поток. Невозможно себе представить, что ещё секунду назад там вообще были отдельные аретты. Есть только стая. Косяк. Левиафан Рётэс. Она бы меня скромно поправила, мол, без Годдри всё это невозможно, но идея и воплощение её в жизнь – её заслуги. Мой брат – переводчик.

И сейчас его костлявая рука приходит в движение; на светлой доске появляются первые угольные росчерки. Он делает заметки на каком-то своём, сокращённом варианте аллерима, в котором схем и иероглифов больше, чем слов. Горящий поток продолжает метаться в Цистерне из стороны в сторону.

Ирма встаёт рядом со мной. Подошвы её тканых тапочек почти не производят шума. К вспотевшему лицу прилипло несколько выбившихся из-под полосатого платка прядей волос. Мы созерцаем танец косяка. Я думаю о волшебстве. О том, что, пусть я и могущественнее её в сотни раз, мне такой красоты не создать никогда. Я вообще не из тех волшебниц, кто что-то создаёт.

У неё слегка трясутся руки.

– Очередной рубеж, – шепчет она.

Я киваю. Они впервые смогли перевести на язык Левиафана что-то настолько сложное. Всё начинается с информации; в данном случае им её предоставил лорд Адафи, заведующий дворцовой стражей. Они превращают информацию в лишённую лишних деталей модель: имена заменяются на номера, передвижения и действия – на типовые уравнения. Так люди – и всё, что люди Адафи на этих людей собирают, – превращаются в точки, двигающиеся по схематичной карте Аллеры с чёткими временными интервалами. Это – модель.

Модель Годдри переводит на язык угроз. Превращает её в систематичный, сложный ужас, который ареттам понятен и на который аретты должны отреагировать. Опасность нереальна, но они все в неё верят: Рётэс передаёт её через кнопки в плавниках. И тогда Левиафан отвечает. Левиафан соображает, как защититься от зубастых барракуд, аллигаторов, птиц.

Защищаясь, он решает проблему. Всё, что остаётся, – интерпретировать танец. На это пока способен только Годдри.

Мы с Рётэс ещё несколько минут наблюдаем за мечущимся косяком. Пара десятков огоньков из него выпадает; они тонут, гаснут, словно падающие звёзды. А потом, в один судьбоносный миг, Левиафан успокаивается и меркнет; косяк разлетается вновь на крошечные группы. Мы поворачиваемся к Годдри. Доска вся исписана; он стоит там с заметно уменьшившимся куском угля и пялится мимо нас на Цистерну.

– Получилось, Годдри? – спрашивает Ирма.

Он кивает.

* * *

На следующий день нам приходит весточка от лорда Адафи. Рётэс и Годдри с помощью Левиафана выявили среди подозреваемых сразу дюжину шпионов. Ему стоило только слегка надавить – и все признались.

Весточка написана сухим языком, но восхищение читается между строк. Левиафан нашёл последовательности, несовпадения, противоречия, о которых никто из его людей никогда бы не подумал. Адафи сожалеет, что не замолвил за нас Принцу словечко. «Я рад, что вы справились своими силами, и приложу все усилия для того, чтобы Ирма Рётэс, Годдри и их детище и впредь получали все необходимые им для успешной работы ресурсы…»

Такие обещания от людей вроде Адафи многого стоят. Рётэс, правда, недовольно пробурчала, что она, мол, не для этого Левиафана создавала. Она словно забыла, как выпрашивала у Принца деньги и людей. Обещаниями Рётэс ради своих целей сыпать горазда. А теперь плюётся: всё-то у неё было ради большой и чистой науки, а не политических игр.

Но я ей на это не указываю. Рассвирепеет. Бурчать она горазда, но от задачек Адафи и Принца она отказаться не посмеет. Судьба её детища – в их руках. Та многотысячная стая украшенных металлическими кнопками рыб, что населяет Цистерну, – результат почти десяти лет экспериментов.

Я волей-неволей к Левиафану тоже тесно привязана. Через брата. В сливках аллерского общества Годдри никогда не было места; его терпели только из-за меня. В работе с Левиафаном он обрёл смысл жизни. Мне теперь больно даже вспоминать о его жизни до того, как в неё ворвалась Ирма Рётэс со своими рыбами. Там – четыре стены, которые я повелела смягчить толстыми атласными коврами. Там – неразборчивые крики, беспричинный плач, боязнь света, музыки, людей. Мама с папой никогда не хотели признавать, что Годдри вообще существует. Это я нашла ему место. Можно сказать, вырезала это место, пробила для него путь.

Записку Адафи я читаю, стоя на балконе. Убрав смятый листок в карман, я осторожно отцепляю маску и немедленно морщусь: воздух сегодня кажется особенно едким. Мне хочется рилума, но свою норму на сегодня я уже проглотила. Решаю покурить, чтобы заглушить желание. Трубочки с драколистом мне доставляют из Лисса; они, скорее всего, приходят в тех же сундуках, в которых Принц получает золото. Я зажигаю трубочку щелчком пальцев, отчего тоска по рилуму только усиливается. От раструба поднимается тоненькая струйка дыма. В моём поле зрения она вьётся по соседству с гораздо более плотной и густой близняшкой. Я смотрю на север, и там, окружённая трущобами, стоит Шестнадцатая Рилумная Шахта; это из её плавилен поднимается жирный чёрный дым. Он не вьётся завитками, не клубится, нет, он настолько плотен, что словно бы льётся снизу вверх масляным потоком, течёт, пока не достигает небес, где впадает в непроглядный потолок туч.

Я смотрю на Шестнадцатую Рилумную, на окружающие её стены, на горы отработанной руды. Курево кажется мне пресным, и я роняю трубочку в бездну за перилами. Я думаю о людях, которые корпят там, у печей и плавилен. Думаю об их семьях, которые никогда не видят солнца. Думаю об «аллерском кашле». Все эти мысли мне очень хочется отогнать куда-то вглубь, куда-то за цветастый занавес витиеватых речей Принца. Но я не могу. Годы, когда я могла просто закрывать на всё глаза, остались в далёком прошлом. Теперь я просто глотаю рилум, практикую своё искусство и наблюдаю.

У меня с Шестнадцатой особая связь. Она открылась два года назад. Тогда люди вышли на улицы – с камнями, с топорами, молотками, кольями, скалками, всем, что попалось им под руки. Они покрасили свои тряпичные маски (на настоящие, вроде моей, Принц денег для народа не выделяет) в жёлтый цвет и выступили против открытия шахты. Марв, мой муж, командовал городской стражей. Он посчитал своей обязанностью лично встать между стражей Аллеры и бунтовщиками, чтобы попытаться предотвратить кровопролитие и заставить людей разойтись по домам. Но он просчитался.

В чём бы его план ни заключался (а на этот счёт мне рассказывали разное), нужных слов он не нашёл. Ему разбили голову пущенным из пращи камнем.

До конца дня много чего ещё произошло. Стража не справлялась. Принц приказал придворным чародеям подавить мятеж. Только один из нас воспротивился; его лишили статуса, рилума и изгнали из Аллеры. Остальные послушались. Одна пошла гораздо дальше других.

Госпожа Янтарная обожралась рилума, вышла в город и ударила по населению магией, которую училась применять против внешних угроз. Госпожа Янтарная – вот та плеть, которой Его Высочество осадил восставших. В тот день я была бурей; я хлестала их градинами размером с голубиное яйцо, заливала потоками кипящей воды, сбивала с ног порывами обжигающего ветра. Я играла с воздухом и звуком; била их по ушам, пока те не начинали кровоточить. Я раз за разом сминала их ряды. Сносила баррикады. Взрывала камни, которыми они пытались в меня бросаться, и осколки резали им пальцы и выбивали глаза.

Я победила. Город стоит, порядок непоколебим, Шестнадцатая, а за ней и Семнадцатая с Восемнадцатой начали вносить свою лепту в обогащение нашей казны и очернение нашего неба. Что изменилось? Принц стал чаще читать с трибун свои речи.

«Рилум – кровь нашего города, основа нашего процветания, залог нашей мощи; блеск нашего золота и дым наших печей одинаково хорошо виден и с запада, и с востока, и с севера, и с юга… Вы славите меня, как героя Аллеры, но истинные герои – в шахтах, это люди из железа, люди, которые проливают пот и кровь ради нашего с вами будущего…»

Я знаю, что в это не стоит вслушиваться. Но мне всё равно очень хочется каждому его слову кивать. Рилум – не просто залог мощи Аллеры; он – залог моей мощи, моей власти, моего богатства. Я выбрала сторону задолго до того, как раздавила революцию; я выбрала её в тот день, когда впервые положила в рот тёмно-зелёный шарик волшебной соли.

Я непроста вспоминаю мятеж. В письме Адафи моё внимание привлекают следующие строки:

«Госпожа Янтарная, результаты, полученные Ирмой Рётэс, выявили также пару источников, утверждающих, что в трущобах под нашими ногами опять распространяются вредные идеи. Кажется, урока, который вы преподали врагам Аллеры два года назад, было недостаточно. Мы ожидаем, что подстрекатели опять надоумят мирное население Аллеры вступить в конфронтацию с силами Его Высочества. Я уже запросил разрешение на стратегический запас рилума, который в случае необходимости будет Вам предоставлен».

Меня тошнит от слов, которыми он пользуется. Или, может, от самой себя.

«Я просто мстила за Марва».

Но с тех пор я столько раз уже успела подумать о том, что он возненавидел бы меня, увидев, что я в тот день учинила.

Шестнадцатая Рилумная всё дымит. Окружающие её белые стены возвышаются неприступными монолитами над косыми домишками черни. Она стоит на самой богатой из разрабатываемых нами жил. Но рилума в округе Аллеры как грязи. Дайте Принцу волю – и он бы приказал увеличить число шахт в десять раз. Но шахтёры качают головами: говорят, нельзя, начнутся осадки, оползни, Аллера провалится. Другие смотрят в небеса и морщатся; сейчас уже сложно отрицать, что рилумный дым никуда не уходит, он собирается в густые тучи и остаётся над нами висеть непроницаемой пеленой, пока его не разгоняет удачно подувший ветер. Третьи жалуются, что колодцы портятся один за другим. Неужто мы не можем нарастить производство? Неужто предел достигнут?

А если есть какой-то путь, при котором и люди будут здоровы и счастливы, и рилума мы сможем производить в три раза больше? Мне так хочется верить, что Левиафан этот путь и впрямь найдёт.

И путь этот станет моим искуплением.

* * *

Каждый день Левиафану скармливают новые проблемы. От Принца пока не поступает ничего. Вероятно, выжидает, проверяет, насколько детище Рётэс на самом деле достойно доверия. Придворные аристократы, советники Принца, министры – от этих нет отбоя. Многие благородные лорды и леди желают знать, с кем им изменяют их супруги, и приносят списки из всех возможных кандидатов; некоторым Левиафан указывает сразу на несколько имён, некоторых – успокаивает. Людей беспокоит, кто из их слуг и подчинённых может за ними следить в пользу других придворных; по сравнению с задачей лорда Адафи их подозрения – детские игры, и Годдри их на язык рыбьего ужаса переводит в считаные минуты. Особенно смешными историями Рётэс делится со мной. Мы обе живём во дворце; я переехала сюда по приглашению Принца после смерти мужа, она – безопасности ради после начала работы над Левиафаном. Мы регулярно уединяемся по вечерам в чайной и приказываем принести нам бутылочку вентисского красного.

– У мужика отвратительная кожа, – говорит она, – просто всё лицо в чирьях. Он вбил себе в голову, что это какой-то знак от богов, и пытался нас уговорить это проверить. Право, мне хочется попросить Принца дать нам право накладывать вето на определённые просьбы. Я не понимаю, почему мой проект должен служить мелким капризам придворных, которые для Аллеры сделали в сотни раз меньше, чем я.

Она сильно изменилась в последние недели. Внешне – похудела, осунулась, слегка высохла. Это рилум на неё так действует. Без него она неспособна говорить с Левиафаном через Скрижаль. Но при этом глаза у неё теперь беспрестанно горят, и голос окреп, и гордости в ней теперь столько, что самому Принцу впору было бы занять немного. Но я прощаю ей эту слабость; у неё есть на неё право.

(Хорошо, что Годдри рилум не требуется. Я бы не позволила.)

– Как Левиафан может разобраться в его чирьях?

– Ну, мужик думал, там есть какой-то узор, который никто не видит.

– И что, вам реально пришлось это сделать?

– Да. Годдри, кстати, понравилось эту проблему переводить. Но самое смешное, что смысл в итоге был. Видишь ли, нам с Годдри пришлось изобразить карту его лица для Левиафана.

– Мне кажется, я никогда не пойму, как вы это изображаете.

– Практически всё можно свести к последовательности простых сигналов, Яна. Мы показываем им акул, крокодилов, барракуд – животных, на которых они реагируют по-разному. Мы создаём в их умах местность. Карта превращается в заросли водорослей…

– Не суть важно. В чём была польза?

– В том, что до сих пор нам не приходилось детально рисовать им местность. А теперь пришлось. И нам, скорее всего, придётся поступить так же, когда мы будем создавать модель для проблемы Принца.

– Ха!

Я делаю глоток вина.

– Мне начинает казаться, что он передумал.

– Надеюсь, что нет, – улыбается Рётэс. – Думаю, что и ты тоже.

Я смеюсь. Она права.

* * *

Он не передумал.

Мы опять сидим в Красной зале. На сей раз советники Принца отсутствуют – все, кроме лисситского посла, который по своему обыкновению расположился в углу.

Сшитые в толстенький манускрипт документы Принц вручает ей лично. Рётэс зачарованно их перелистывает. Я сижу рядом, барабаню нетерпеливо пальцами по набалдашникам подлокотников кресла. Годдри взял в руки старенькую карту Аллеры и уже чертит что-то на чистом листе бумаги; ему недавно подарили свинцовый карандаш, и он его очень любит. Он полностью проигнорировал Принца, но тот на такие вещи не обижается. Ещё в зале присутствует глава канцелярии Принца, который, судя по мешкам под глазами, над этими документами всю ночь сидел.

– Госпожа Рётэс, хотелось бы услышать ваше мнение, – говорит Принц. Ему не сидится, он расхаживает взад-вперёд по зале. Резкий контраст с послом в углу.

– Нам придётся очень хорошо подумать, Ваше Высочество, – отвечает Рётэс.

– Но вы справитесь.

– Бесспорно, Ваше Высочество. Мы можем это смоделировать. Левиафан даст ответ. Но нам может потребоваться несколько попыток.

– Сколько вы хотите времени?

– Хотя бы месяц, Ваше Высочество.

– Мы дадим вам три, – раздаётся из угла поразительно высокий, резкий голос. Рётэс вздрагивает. Я никогда раньше не слышала посла. – Но ответ должен быть надёжным.

Принц кивает. Мне кажется, на миг его лицо искажается в злой гримасе. Гордость, что ли, задета?

Рётэс улыбается.

– Вы очень щедры, – говорит она. – Я гарантирую вам ответ в течение трёх месяцев. Как видите, мой партнёр уже занят.

– Вижу!

Принц подходит вплотную к Годдри. Он смотрит на схему, над которой мой брат работает, и качает головой.

– Я подозреваю, что рилумный вопрос сложнее, чем все остальные, – говорит он.

– Намного, – подтверждает Рётэс. – Здесь, по сути, сразу две проблемы. Первая – о рилуме, его добыче, инженерных задачах. Вторая – о людях. Как найти компромисс. Как создать стабильную систему. Углублять ли существующие шахты, сколько рыть новых, где, кого переселять, куда, куда сливать отходы…

Она мечтательно прикрывает глаза.

– Ваше Высочество, выражаю своё восхищение: здесь много поразительной информации. Например, тут есть исследования мастера Брига о воздухе. Яна, оказывается, на Семнадцатой Рилумной у него есть возможность собирать дым в колбы; он потом проверяет его воздействие на крысах… Я и не подозревала, что этим кто-то вообще занимается.

– Да, мы всегда рады предоставить средства талантливым умам, – отмахивается Принц. – Так расскажите же мне, как к этому подойти? Как вы будете это решать?

Посол опять подаёт голос:

– Как вы найдёте способ приумножать богатство и мощь вашего города, не залив при этом его улицы кровью строптивой черни?

Она морщится. Я протягиваю руку, касаюсь доверительно лежащей на столе ладони. У Рётэс руки грубее моих; она гораздо больше ими работает. Она нервно облизывает губы, потом, наконец, отвечает:

– Ваше Высочество, милорд, мы рассмотрим разные подходы. У нас две проблемы, две стороны одной медали. Есть немало характеристик… цифр… которые для двух проблем являются общими. Мы можем создать как одну цельную картину, так и две относительно простых, но тесно связанных друг с другом. Нужно удостовериться, что они дают один результат вне зависимости от формулировки.

Несколькими резкими движениями она собирает разбросанные на столе бумаги обратно в одну цельную стопку.

– Ваше Высочество, разрешите приступить?

Они с послом переглядываются и синхронно кивают. Рётэс и Годдри собирают документы и уходят; руководитель Канцелярии следует за ними. Я немного задерживаюсь.

– Госпожа Янтарная, – наклоняет Принц голову, – вы всё ещё в них верите?

– Всецело, Ваше Высочество.

– Янтарная, – это посол. – Вы должны знать, что, если вы когда-нибудь пожелаете сменить род деятельности, для вас открыты возможности в войсках Империи Лисс.

Мне с трудом удаётся сохранить спокойствие.

– Благодарю вас, милорд. Но я служу при дворе Принца.

– Сейчас решать ничего не будем, – говорит Принц. – Но имейте это в виду. Может, и впрямь настанет день, когда для поддержания порядка в Аллере больше не нужно будет ваше постоянное присутствие.

* * *

Когда Рётэс и Годдри берутся за что-то новое, за ними всегда очень интересно наблюдать. Они успели научиться работе с Левиафаном: они с ареттами уже давно на ты. Они освоили инструменты, которые в последние десять лет создали. Они знают, что делают. Но каждая новая задача для них – новое испытание, неизведанная территория, предел, который необходимо преодолеть. Они с утра до ночи сидят за рабочим столом, пишут, чертят, общаются вполголоса, и я даже завидую Рётэс, потому что она с моим братом способна поддерживать диалог гораздо лучше меня.

Я наблюдаю за ними и думаю о том, что у них всё получится. И меня это злит. Я нахожу причины отсутствовать.

Моё участие в проекте с самого начала было минимальным: я просто помогла Рётэс сесть на рилум и начать управлять силой, которую он в человеке открывает. Ей никогда не стать настоящей волшебницей: она слишком поздно начала его принимать. Но обретённых ею умений хватает на связь с Левиафаном через Скрижаль и латунные кнопки. Теперь, когда колёса проекта Ирмы Рётэс прочно встали в предназначенную для них колею, когда ей вручили, наконец, самую большую и важную задачу, мне рядом с Левиафаном делать нечего. Моя польза ограничивается моим авторитетом.

Я часто выхожу покурить на тот самый балкон, с которого открывается вид на Шестнадцатую Рилумную. Выхожу анализировать свою злость. Копаться в себе.

Выдыхаю дым и думаю о том, что улицы полнятся людьми, страдающими хроническим кашлем. Дворец стоит на холме, воздух здесь чище, а Принц к тому же на всех придворных закупает в Лиссе тяжёлые резные маски. Нас убеждают, что они не пропускают внутрь «тяжёлые эфиры», но вечный запах города я даже в маске всегда чувствую.

Пускаю кольца, закручиваю их в спиральки, провожаю взглядом; на фоне нашего чёрного неба они быстро исчезают. Думаю. Почему я злюсь?

Тогда, два года назад, Аллера подошла к красной черте. И загорелась. Народный гнев с одной стороны, высокомерная ярость Принца – с другой; и обе стороны кричали людям напротив «да как вы смеете?». Пламя и кровь, камень и железо, вездесущая медь и, конечно, рилум; адская алхимическая смесь. Марв попытался их примирить. Он верил, что стража должна защищать людей, попытался защитить их от самих себя, проиграл. По крайней мере, именно в таком духе Принц вещал потом с трибун.

Думаю, на самом деле Марв защищал чернь от тех, кто готов был их за рилум начать убивать. От лисситов. От солдат. От меня.

Рилумные шахты продолжают открываться, лисситы продолжают рилум вывозить, богатство, о котором Принц так много говорит, по-прежнему существует только где-то в ценных бумагах и в спрятанных сундуках; в народе тихо зреет новый мятеж. Они – как плод, кожура которого вот-вот лопнет под набухшей плотью. И что тогда?

Тогда – раздави их, Янтарная, сокруши, ты ведь на моей стороне, моя власть – твоя власть. Послужи мне опять шипастой плетью.

Но, конечно, тут случилась Ирма Рётэс со своим волшебным ответчиком на все вопросы. Дай мне информацию, я дам тебе решение. Послужу тебе, Высочество, только позволь мне жить мечтой. Рыбки расскажут, как ты должен и народ умаслить, и лисситов обрадовать. Напишут тебе удобный рецепт. И ты можешь довольно погладить свой мужественный подбородок и провозгласить себя мирным, мудрым правителем.

Вот оно. Мне не нравится, что Принц – жулик. Он даже не пытался искать мирный выход: возможность подвернулась сама. Но плеть-то знает, что ухоженная рука ни на секунду не выпускала её рукояти.

Докуриваю, разворачиваюсь, выхожу в свои покои. Почти одновременно с этим в дверях появляется посыльный из Цистерны.

– Госпожа Янтарная, – кланяется он. – Госпожа Рётэс просит вас срочно прибыть в Цистерну. Передаёт, что ей нужна ваша помощь.

* * *

– Ну что? Что не так?

Лёгкая дрожь в голосе Рётэс выдаёт охватившую её панику. Я пробегаюсь пальцами по Скрижали, тщательно имитируя деятельность. Я никак не могу ей помочь, но я должна хотя бы сделать вид.

– Насколько я могу судить, со Скрижалью всё в порядке, – изрекаю наконец, с важным видом почёсывая затылок. – Но я чувствую, что энергии ты попыталась через неё прогнать очень много…

(Ничего такого я не чувствую. Магия работает не так. Но Ирма, подобно многим алхимикам, понятия не имеет, как работают те инструменты, которые она сама не создавала.)

– …что неудивительно. Вы связали Рилумную Проблему в одну огромную модель?

– Да, да, – кивает она. – Я почти пятнадцать минут передавала её Левиафану.

– И что? Ощущала себя нормально от начала и до конца?

– Да, Яна. Да!

– Сколько ты приняла рилума?

– Полшарика утром. Как обычно. Ты думаешь, теперь этого не хватает?

– Я бы не делала поспешных выводов, – качаю головой. – Ирма, со Скрижалью и рилумом всё в порядке. Ты уверена, что ошибка не в модели?

– Вопрос не в этом, – нетерпеливо качает она головой. – На ошибочную модель Левиафан всё равно обязан ответить.

– А он вообще никак не отреагировал?

– Вообще никак. Он как будто нас не услышал.

– А кнопки светились?

– Да.

– Значит, всё работало правильно, – сообщаю я, пожимая плечами.

– Этого не может быть, – упрямо возражает Ирма.

Мы ещё с минуту препираемся и приходим в конце концов к тому, что ей следует попробовать принять утром побольше рилума. Я оставляю её одну и поднимаюсь на второй этаж, к Годдри. По пути я с трудом подавляю улыбку. Может, судьба меня услышала. Принц сухим из воды всё-таки не выйдет. Хочешь не хочешь, а, когда опять дойдём до точки кипения, ударить плетью придётся и, будь уверен, кровь на рукава попадёт, пусть даже это и Янтарная на улицах крушит неблагодарный народ…

Но, едва взглянув на Годдри, за эти свои мысли я испытываю жгучий стыд. Он сидит у перил, вцепившись в стойки руками и прижавшись к ним лицом: словно узник в клетке. Он смотрит в основное окно Цистерны, разглядывает мириады неспешных, тусклых огоньков. У него подрагивают плечи. Я опускаюсь рядом с ним на колени, приобнимаю, позволяю ему уткнуться в своё плечо. Совсем как в детстве.

Пусть оно всё-таки сработает. Пусть он вечно сможет работать с Левиафаном. До того, как стайки рыбок Ирмы ворвались многоцветной стаей в его жизнь, Годдри жил в темноте. Ему нельзя туда возвращаться.

* * *

Рётэс получает разрешение на увеличенную норму рилума. Принц их подписывает лично. В тот же день он подписал и кое-что ещё. Я прихожу в Цистерну; в потайном кармане плаща у меня лежит скрученный в тугой свиток приказ. Он жжёт мне кожу.

Они взъерошены, взбудоражены, глаза у них красные; у Годдри искусаны ногти, у Рётэс – губы. Они чертят, скрипят по бумаге свинцовыми карандашами, пишут, шелестят листками. Перерабатывают модель, придумывают новые вопросы, излагают выданную им Канцелярией информацию на новый лад. Рётэс не хочет этого вслух признавать, но ошибка должна быть в том, что они Левиафану сообщили. Не вижу другого объяснения. Они что-то напутали. Может, рыбы успели в этом процессе поумнеть и просто отказались проблему решать.

Может, они поумнеют настолько, что осознают себя как нечто большее – не просто волшебного ответчика, не просто олицетворение деревянных счётов… Какой была бы первая их мысль? Попытались бы они найти способ сбежать из Цистерны? Я размышляю над этим, наблюдая за учёными, и мну в пальцах свиток с подписью Принца; даже не знаю, когда я успела его вынуть.

Надо признаться. Надо сказать.

– Рётэс.

Она отрывает глаза от бумаг. Я маню её. Годдри не замечает. Ему не нужно знать; ему, в общем-то, будет всё равно.

Ирма встаёт, разминает ноги, приближается ко мне. Я взмахиваю свитком.

– Принц назначил меня куратором вашей работы.

Она всё мгновенно понимает.

– Вот оно как. Ты думаешь, он так быстро потерял в нас веру?

– Нет. Я думаю, он перестраховывается. – Я пожимаю плечами. – До сих пор вы не ошибались. И, мне кажется, на него сильно давят лисситы.

Рётэс кивает.

– А я-то думаю, чего это ты с утра тут сидишь. Ну, Яна, лучше ты, чем кто-то из Канцелярии.

Мне тоже хочется верить, что так лучше.

Они большую часть дня работают над правками, потом Рётэс идёт к Скрижали, а Годдри – к своей доске, и вскоре в служащем рыбам домом резервуаре загораются знакомые огни. Я смотрю в окно Цистерны, задержав дыхание. Жду. Но рыбы не пускаются в свой сложный танец. Им не страшно.

Если им не страшно – значит, Рётэс и Годдри опять всё неправильно перевели на их странный язык угроз. Не вижу другого объяснения. Сложная попалась проблема.

– Придётся переработать с самого начала, – ломающимся голосом объявляет Рётэс. – И надо бы поговорить с Канцелярией. Может, они ошиблись.

Не думаю. Если в Канцелярии и впрямь кто-то ошибся, Принц их отправит на эшафот. И они там прекрасно об этом знают. Но я только улыбаюсь, киваю, произношу дежурные воодушевляющие фразы. Им нужна моя поддержка.

* * *

Неделя пролетает незаметно. Потом – ещё одна. И ещё.

Рётэс и Годдри помаленьку превращаются в призраков. Они не останавливаются. Принц ясно даёт им понять, что у них нет права на перерыв, пока не будет получен результат. Мне каждый вечер нужно отправлять ему отчёты, в которых я вовсю выгораживаю Ирму и брата. Он должен понимать, что я их буду защищать. Но ему от меня нужна не правда. Людьми вроде Принца и Адафи никогда не движет наивная любовь к правде.

Ими движет страх. В некотором роде они – как те же рыбы. Я гадаю, что будет, если в Цистерну посадить много-много людей с медными кнопками во лбах. Научимся ли мы реагировать на угрозы вместе, как стая, как косяк?

А ведь это забавная мысль.

Что же произошло два года назад? Как они вышли на улицы? Как их марш начался и где бы он закончился, не встань я у них на пути?

Принц и Адафи тогда так и не нашли подстрекателей. Не обнаружили лидеров. Их враг остаётся безликим.

Чаще всего эти мысли приходят ко мне на балконе, когда я курю и разглядываю город. Мне он с каждым днём кажется всё чернее, страшнее, беднее. Трубы изрыгают всё больше дыма.

До меня доползают слухи. Адафи предлагает акции устрашения. Другие советники – наоборот, демонстративные подачки. Принц всех успокаивает: Ирма Рётэс вот-вот предложит решение. Исправит ошибки прошлого. Нет таких проблем, с которыми её Левиафан не справится. А то, что решения до сих пор нет, так это объяснить легко: она просто очень ответственно ко всему подходит.

* * *

На пятьдесят пятый день решения всё ещё нет. Вечером, когда Рётэс и Годдри сдаются наконец и готовятся поймать хотя бы несколько часов сна, я спрашиваю Ирму:

– Может, он просто слишком глуп?

– Что?

– Может, тебе не хватает рыб? Вся суть Цистерны – от маленьких стаек ты перешла к тысячам. Может, тебе нужно больше?

– Нет, – отмахивается она. – Нет. Если бы вопрос был в скорости, мы бы всё равно увидели реакцию. Нет, Яна, мы не испытываем недостатка в ареттах… Они просто отказываются меня понимать. Не знаю, почему…

Совсем скоро они уже мечутся на своих койках: они в последние несколько недель в Цистерну переселились.

Возвращаюсь во дворец, тоже думаю лечь. Но мне не спится. Я выхожу на балкон в одной ночнушке. Смотрю на город, в котором выросла, которому клялась в верности. Смотрю на дома и вспоминаю, как легко их было сминать. Смотрю на улицы, вижу толпы, которые мановением руки валила наземь.

Толпа – удивительное явление. Я только сейчас понимаю, что в действиях толпы организации и взаимного понимания было куда больше, чем есть у Принца и его клики. Эта мысль для меня становится открытием. В ней даже порядка больше; да, они крушили, рвали, метали, но у них была цель, и они в едином порыве поднялись, чтобы её достичь.

(А что Принц? Больше, больше, больше. Меняй зелёное на золотое.)

Они отреагировали на угрозу. Они посчитали, что у них нет другого выхода. Они станцевали жаркий боевой танец. Их тактика оказалась проигрышной; они не знали, что на камни и палки Принц ответит янтарным пламенем.

Адафи думает, что они вот-вот восстанут вновь. Мне сложно в это поверить. Они ведь знают, что против них выйду я. Они знают, что им по – прежнему нечем мне ответить.

* * *

На сто второй день у Принца кончается терпение. Мне приходит новый приказ. Я читаю его один раз, второй, третий; мне кажется, на глаза вот-вот навернутся слёзы, но они остаются сухими. В Цистерну я прихожу с комком в горле.

Рётэс выглядит ужасно. Она сидит на полу у своего рабочего стола, спиной привалившись к его ножке. На меня она бросает один убитый взгляд.

– Ничего не получается, Яна, – стонет она. – Я не понимаю.

Молча шествую к её столу. Осматриваю кипы бумаг.

– Попробуй ещё раз, – роняю я.

– Что?

– Ещё раз, Ирма. Я хочу увидеть.

– Почему?

– Принц не очень доволен.

Она прикрывает на миг глаза. С лестницы доносятся шаги. Годдри. Он выглядит немногим лучше. Волосы торчат во все стороны, одна рука в крови; не знаю, как он поранился, и с трудом подавляю желание сейчас же к нему подбежать и поухаживать за ним.

Но сейчас на кону стоит кое-что поважнее.

– Пожалуйста, – говорю я. – Попробуйте ещё раз.

– Он не даст ответа. Яна… я думаю, что, может, решение…

– Я знаю, – я обрываю её взмахом руки. Она нервно сглатывает.

– Но если я ему это скажу, Яна, он же убьёт меня. Он же убьёт Левиафана!

– Тебя – вряд ли, – качаю головой. – Левиафана – да.

Рётэс начинает плакать.

– Пожалуйста, Рётэс. Я должна это увидеть.

Она со стоном поднимается на ноги. Годдри убегает обратно наверх: до него дошло только то, что они опять открывают с Левиафаном связь. Пальцы Ирмы падают на Скрижаль. Мало-помалу кнопки в плавниках начинают сиять. Свет набирает силу.

Достигает предела.

Они практически неподвижны. Им всё равно.

– Мы не можем до них достучаться, – шепчет Рётэс свою мантру. – Они отказываются понимать. Может, нужно больше аретт…

Ей очень сильно хочется поверить в эту очевидную ложь. Знаю, каждое моё слово для неё – как ушат холодной воды. Но я не останавливаюсь. Продолжаю рубить правду.

– Нет. Он всё понимает.

– Нет, нет…

Я кладу руку на окошко, наклоняюсь вперёд, почти прижимаюсь лицом к стеклу. По ту сторону проплывает несколько рыбёшек. Стеклянные глаза смотрят на меня с полнейшим безразличием.

– Он всё понимает.

– Понимает?..

– Я вижу два варианта, – шепчу я, а с другой стороны несколько рыб бьются мордочками об окно, и мне кажется, что они меня тоже слушают. – Может, решения просто не существует. А может, оно есть, но он не собирается его тебе открывать. Подумай, Ирма. Я уверена, в твоей модели Принц – индивид, народ – просто серия цифр. Сколько там людей, чего они требуют, сколько умирает, сколько рождается. Твой Левиафан, – киваю я рыбам, – увидел в них себя. Наверное, эта опасность существовала всегда. Чем больше проблемы, которые мы решаем, тем выше вероятность, что мы увидим в них себя. Как в зеркале…

Она подпирает бока руками.

– Да что ты в этом понимаешь, Яна? Это просто рыбы…

– Я знаю, что я права. Теперь остынь и слушай меня.

Набираю воздуха в лёгкие.

– Если ты хочешь его сохранить – если ты хочешь выжить – поправь модель, которую всё это время пыталась ему скормить. Выброси из неё лисситов. Выброси Принца с его запросами. Оставь людей. Оставь рилум и всё по его добыче, но включи всё, что когда-либо от меня слышала о том, как я училась его принимать. Это первое. И второе. Собери всех своих работников и подмастерьев, которым доверяешь, и запрись в Цистерне. Никого не впускай, пока я не вернусь.

Одного у Ирмы Рётэс не отнять: соображает она быстро. Она кивает мне. Возможно, какая-то её часть рада, что кто-то берёт на себя ответственность, кто-то принимает решения. Она находит в себе силы спросить:

– Когда ты вернёшься?

– Не знаю.

Со второго этажа на меня смотрит Годдри. Я улыбаюсь ему.

– Если задержусь, позаботься о моём брате.

Она некоторое время молчит. Я достаю из кармана атласный мешочек; внутри стучат друг о друга рилумные шарики. Закидываю один в рот. Горько. Это вкус власти.

Я покидаю Цистерну широким, уверенным шагом.

* * *

К дворцу я иду узенькими аллерскими улочками. Маску я сняла. Я дышу отравленным воздухом города, слушаю его голоса, под ногами у меня чавкает его грязь, и отовсюду на меня смотрят его глаза. Кто-то смотрит с укором, кто-то – с ненавистью, кто-то – с непониманием. Госпожа Янтарная снизошла к смертным!

А во мне бушует рилум, и мысли мои снова витают в том страшном дне двухлетней давности. Кто-то бросает в Марва камень. Всё начинается не с камня и не им заканчивается, но он – кульминация, потому что это он даёт людям сигнал. Это он говорит: пора. Это он призывает к порядку, потому что порядок – в общности, в народной воле, в едином порыве. Камень – символ.

Его омывает кровь моего мужа. Жертва на алтаре революции.

Марв пытался их помирить. Пытался их остановить. Пытался стать мостом между мирами, трещина между которыми слишком разрослась.

Предаю ли я его память? Я позволю ему самому об этом судить. Если два года назад всё ещё можно было исправить, то сейчас – нет. Об этом позаботилась я, Янтарная, когда стала плетью Принца. Может, когда впервые начала принимать рилум.

Впереди над крышами маячат башенки дворца. Я ускоряю шаг. Каждое лицо, что я вижу, врезается мне в память. Надеюсь, чутьё не подвело Адафи. Я чувствую их волю к жизни, я чувствую, что пламя ещё не до конца угасло, что они готовы опять восстать.

Принц считает, что им для нового восстания нужен лидер.

Но это не так. Сейчас им, как ареттам Ирмы, нужна угроза. И она уже здесь, она постоянно висит у них над головами. Гремучая смесь из ядовитого рилумного дыма и золота Лисса.

Теперь кто-то просто должен бросить камень.

Рилум поёт в моих ушах и жилах. Я разбегаюсь, и каждый мой шаг поднимает тучи пыли; мне кажется, я расту, возношусь. Энергия бурлит во мне и вокруг меня, выплёскивается наружу янтарным гало. Стражники не знают, открывать ли мне ворота или нет; они не успевают принять решение, и я попросту пробиваю их насквозь.

Я – падающая звезда. Ударяюсь о дворец, и всё вокруг тонет в яркой вспышке. Мир трещит по швам. Целая секция дворца валится вовнутрь. Ревёт разгорающееся пламя, кричат люди, большинство бежит от меня, кто-то – ко мне, звенят колокола, и посреди всего этого стою я, Янтарная. Стою и жду. Принца, лисситскую гвардию, других придворных магов – жду их всех, со всеми готова встретиться. У меня для них послание. За моей спиной рождается новый Левиафан Аллеры, и я – вестница его.

Барон любит тебя

L. Zengrim

Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.

– Сними руки, хорёк, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.

Я послушно отдёрнул ладони от печки. Тёмные отпечатки пальцев на белой глине сразу поблёкли от жара. Как если бы печь хотела поскорее избавиться от моих следов. Я сжал зубы.

– Отчего же твои ладошки потны, хорёк? – раздался позади хриплый смех, ввинчиваясь под самые рёбра. – Мараешь печь, кормилицу нашу?

В горле пересохло, стало саднить.

– Они сами, – выдавил я. – Очаг же свят, как свято таборянство.

– Таборянин, если умысла злого не имеет, руками не потеет, – сделался чугунным голос отца. – Мокрые руки случаются у воров, зрадников и трусов. Украл чего? Предать свой табор решился?

– Ни в коем разе, – сглотнул я. Сглотнул не потому, что виновен, а оттого, что знаю каждое слово наперёд.

– Так боишься меня, что ли? – хмыкнуло сзади.

Боюсь, боюсь, заложный подери! Как же до чёртиков боюсь. Не впервой, уже проходили – но снова холодела спина, и вновь мокли ладони. Молвят, привыкнуть можно к чему угодно, но боль – другое дело. Подчас ожидание боли, знакомой по дурному опыту, только усиливает её.

И никакой привычки к ней нет.

– Молчишь? – выдохнул отец, хрустнув то ли шеей, то ли запястьем. – Ну молчи. Рот твой меня не боится, стало быть, раз правды не раскрывает. Да вот ладошки – что псина в течку. Сдают тебя с потрохами, хорёк… Но ответь-ка: кем прихожусь тебе?

Я опешил, услышав новый вопрос, что доселе не звучал перед печью.

– Батькой, – растерянно выпалил я.

Звякнули заклёпки отцовского пояса. Истерично скрипнули половицы под тяжёлыми сапогами.

– Нет-нет, ссыкливое ты отродье, – в нос дало куревом; меня замутило, – барон я тебе, а не батька. И если таборянин духом слаб, то кому его поучать, как не барону? Ты сразу родился сломленным, хорёк. Жалким. Но твой барон выправит тебя – ведь таков его долг перед табором. Вышколит, вышкурит, выдернет из этой обёртки настоящего мужчину. Даю тебе слово барона, слово Саула.

Я что есть мочи вжал кулаки в печное зерцало. Хотелось просочиться сквозь глину и кирпич, закопаться в угли, чтоб никто не нашёл… Или – хотя бы – устоять на ногах.

– Ничего-ничего, хорёк, – голос Саула стал обманчиво-мягким, – всем ведомо, что страх лечится любовью.

Рассекая воздух, свистнула нагайка.

– А барон любит тебя!

* * *

Гуляй-град неумолимо брёл по Глушотскому редколесью. Выворачивал стволы гранитными лапами, буравил холмы тяжеловесным кованым брюхом – но продолжал брести. С грохотом, скрежетом. Голова его, вырубленная в камне наподобие старческой, бесшумно кричала, раззявив закопчённый рот. Горб же, колючий от труб, дымом пачкал рассветное солнце, а окна рвали лес какофонией звуков.

Кузни гремели молотами, казармы – оружием и таборянской бранью, а нижние клети, где помещался скот, озверело мычали. Только горнило, средоточие пленённых душ, трудилось молча: с кротким рокотом томились в нём бесы, двигая гранит и раскаляя кузни. И лишь изредка, как бы взбрыкивая, озлобленные бесы поддавали жару чрезмерно. Тогда оживал на мгновение гранитный старческий лик, и рот, чёрный от сажи, скалился пламенем. Поднимался над лесом вороний грай.

Птичьи крики заставили вздрогнуть, и я зашипел от боли. Куртка из зобровой кожи, грубо сшитая и ещё не разношенная, скоблила лопатки при каждом резком движении. А спина ещё сочилась сукровицей, и та, подсыхая, клеем липла к рубахе.

Но двигаться приходилось: табор жаждал урожая. И все как один бодро сбирались на скорую жатву, осматривая сталь и чернёный доспех. Жёны, одетые в цветастые туники, заплетали мужьям боевые косы, что змеями сползали с затылков. Молодым таборянам помогали матери и сёстры.

Моей жене и сёстрам повезло – их не существовало. Матери повезло меньше: та умерла при родах.

Сбираясь сам, я еле успевал. И только-только подвязал к перчатке щит-крыло, когда появился отец.

Саул вошёл на плац-палубу, и таборяне зароптали. Барон был одет в рубиновый кунтуш, подвязанный клёпаным поясом. У бедра неизменно покоилась нагайка, от одного вида которой зудит моя спина.

– Ну что, уроды, готовы потоптать южаков? – гаркнул Саул в угольную с проседью бороду.

Таборяне взорвались гомоном, потрясая кулаками.

Барон одобрительно тряхнул головой, и блестящая, с аршин длиной коса свесилась с его бритого черепа. Саул обвёл таборян колючим взглядом, и я потупил взор, чтобы не встретиться своими глазами с его – такими же чёрными.

– Глушота нашептала, что южаки не шибко нас уважают, – продолжал барон, – крадутся по нашей земле, как шелудивые мыши. Думают, табор не видит дальше своего носа. Думают, здесь можно затеряться, слиться с Глушотой…

Таборяне засвистели, обнажая зубы.

Барон поднял ладонь, и толпа смолкла. Ладонь у отца жёлтая, мозолистая и – как всегда – на зависть сухая.

– Но южаки забыли, что табор – это и есть Глушота. И слиться с ней можно единожды, – отец оскалился, – удобрив наши леса. Костями и кровью!

– Костями и кровью! – вторили лужёные глотки таборян.

– Костями и кровью, – терялся мой голос в общем хоре.

Довольный собой, Саул тыкнул пальцем куда-то в скопище рубак.

– Нир! – позвал он. – Поведешь уродов в бой. Сегодня ты асавул.

Чёрная масса таборян расступилась. Нир, сухой и узловатый, что старая рогатина, по привычке пригладил вислые усы.

– Ну и ну, барон. Уж думал, не попросишь, – ответил он равнодушно.

По толпе прошёл смех. Нира поздравляли, но тот оставался скуп на слова.

– Сталбыть, барон, не уважишь нас своим участием? – донеслось откуда-то с краю. Это козье блеянье я бы узнал из тысячи.

– А что, Цирон, – фыркнул отец, – тебя на коленки посадить? Страшно без барона рубиться?

Цирон сплюнул в пальцы и вытер о брюхо. Он обрюзг и зарос, что медведь в спячку. Мало того, что головы не брил, так ещё и взбрыкивал напоказ. Из зависти он вскипал или ради авторитета, но барон его не трогал.

Ведь четверть всего табора приходилась Цирону роднёй.

– Я-то знаю, где таборянину самое место, барон. Так-то знаю! – прихрамывая, Цирон вышел вперёд. – В сече ему место, так-то. А кто отсиживается на палубе, тот нежный становится. Как молочный южак, так-то.

Толпа стала бурлить, зазвучала пёстрая брань. Цирон со злорадной усмешкой приложился к бурдюку.

Говорили, он кормил своего зобра дурман-грибами, а потом пил его мочу. Так якобы проходила боль в увечном колене.

– Молчать! – гаркнул Саул, изменившись в лице. – Приберегите ругань для южаков, сукины дети. Их хаять надо, а не друг друга. А кто забылся, тот своё получит. Даю слово барона.

Цирон весь побагровел, но перечить не решился. Его толстая мохнатая лапа судорожно сжала бурдюк.

– А непослушных барон прощает, – вдруг улыбнулся отец. – Спесь простительна, коли налегаешь на поганки!

Плац-палуба взорвалась хохотом, и свисты недовольных захлебнулись в этой волне. Сквернословя себе под нос, Цирон растолкал таборян и скрылся. Отец же что-то оживлённо объяснял Ниру, тыча в кусок пергамента.

До меня ему дела не было. К счастью.

* * *

Когда Гуляй-град с чудовищным грохотом встал, вспахав землю гранитной бородой, из чрева его повалили таборяне. Всадники хлестали наподобие крови – только мглистой, живой, что меняла направление, загибалась кольцами и тут же рассыпалась на брызги, чтобы вновь слиться в единый поток.

Бородатые, в чёрной коже и с чёрными же крыльями. Жестокие дикари с развевающимися на ветру косами – вот кошмар всех людей на юге. Но ещё страшнее, когда дикаря несут пять берковцев плоти, курчавого меха и обитых сталью рогов.

Пять берковцев чистой злобы с кумачовыми глазами. И таковы все зобры. Даже мой ничем не примечательный Храпун.

Впереди на своём буланом, седеющем старике гнал асавул Нир. Даже сгорбившись в седле, он казался очень худым. Отчего-то не делали его толще ни зобровая куртка, ни широкие кожаные крылья, укрывавшие тело от лопаток до запястий.

– Илай, дери тебя Пра-бог! – звонко вскричал Нир, склонив голову; седая коса захлопала по крылу. – Уводи правый бок свары, назначаю тебя асбашем!

Рыжекосый Илай поравнялся с Ниром – на рыжем же зобре, молодом и резвом. На плече у Илая отдыхал увесистый клевец.

– Почём Пра поминаешь, асавул? – пророкотал асбаш Илай, заглушая топот сотен копыт. – Слышу! Куда гнать?

– Чрез перелесок! – Нир махнул вправо. – До реки и по течению!

– Знатно, знатно! – только и ответил Илай. Высоко подняв клевец над головой, он очертил им полукруг в воздухе. Вскоре рыже-буро-чёрная масса зобров и их наездников раскололась надвое, и правый фланг отстал. Умчался в сухой сосняк на западе и затих.

– Цирон, Пра-божий ты выкидыш! – вдруг снова завопил Нир.

У меня свело живот, когда солнце закрыл вороной зобр Цирона. Чудовищный зобр. Гигант среди зобров.

– Звал, старик? – проблеял лохматый Цирон.

Я ненавидел его. Даже сейчас с нездоровым удовольствием я представлял, как в его тучную спину врезается южаково копье. Как он неуклюже валится с зобра. Как копыта вслед топочущих превращают его тело в кусок фарша…

– Будешь асбашем, – ответил Нир. – Уводи левый бок!

Я ненавидел его не за то, какой он таборянин. Не за то, что перечит отцу или не бреет голову…

– Давно бы, так-то! – Цирон на ходу отпил из бурдюка, обливаясь и плюясь.

– Встретимся на тракте! – вскричал Нир.

Махнув булавой над патлатой башкой, асбаш Цирон увёл левый фланг. Нас осталось около тридцати, а его ватага отдалялась быстро. Но даже когда он превратился в маленькую чёрную точку – не больше мухи – я всё ещё желал ему подохнуть.

Сегодня, завтра, в следующем году – не важно.

Но лучше всё-таки сегодня.

Была у меня раньше подруга. Михаль. Озорная девица с большущими тёмными глазами. Как у совы.

Все таборяне, как мальчики, так и девочки, растут вместе. Так и мы с Михаль росли вместе: в одно время учились объезжать зобров, выделывать шкуры и охотиться в лесах Глушоты. Мы стали близки. Ближе, чем с другими таборянами.

Ближе, чем с отцом, – подавно.

Быть может, это и злило его? Или его ненависть ко мне не имеет под собой почвы? Я не знаю.

Но когда мы с Михаль решили стать ближе… Ближе, чем просто друзья… Отец нам не дал.

Я помню, как он привёл меня на нижние палубы, в зобровый хлев. Специально выбрал момент, когда животные паслись за Гуляй-градом. Там было грязно – до рези в носу воняло силосом и навозом. Тростник на полу был нечищеный – настолько, что лип к сапогам.

– Зачем мы здесь, барон? – спросил тогда я, привыкая к темноте. В каком-то стойле мычал напуганный зобрёнок.

– Не догадываешься, значит, хорёк? – отец улыбнулся так паскудно, как умеет только он.

Он провел меня в стойло, откуда раздавалось мычание. Театральным жестом отомкнул дверцу…

Меня затошнило.

В куче душного сена копалось огромное нечто. Розовое, мохнатое, оно пыхтело и будто жаждало зарыться в несвежий стог, разбрасывая в стороны какие-то рваные тряпки. Тогда отец подбавил в фонаре огня – и я оцепенел.

На сене блестело заплаканное лицо Михаль. С заткнутым тряпкой ртом, с кожей белее молока.

Она лежала мертвецом, боясь пошевелиться, но взгляд её был прикован ко мне. В совиных глазах не мелькнуло ни мольбы о помощи, ни какого-то подсознательного стыда. Осталась лишь ошеломляющая пустота.

– Так-то, паря! – закряхтело большое мохнатое нечто. – Посмотри, как трахаются таборяне!

И это был Цирон. Потный, волосатый с ног до головы подонок, который выбрал в жёны Михаль.

Отец тогда сказал, что это урок. Что привязанность к женщине – слабость. Но я…

– Хорёк! – крик асавула выдернул меня из омута воспоминаний. – Гляди по сторонам!

Обломанный сук чиркнул по куртке, и пришлось пригнуться. Перейдя на рысь, ватага асавула вошла под полог леса. Под копытами хрустели сосновые ветви, замшелые камни разлетались в стороны. Зобры фыркали, но упрямо пёрли через сосняк, взбираясь по песчаной насыпи.

– Гото-о-овсь! – протяжно заорал Нир.

Впереди забрезжил свет, и зобр асавула сиганул вперёд. Исчез за насыпью. Вслед за ним исчезали другие таборяне – один за другим прыгали в небытие. За холмом слышался шум сечи.

– Давай, вперёд, – прошептал я Храпуну, вынимая из седельной сумки сулицу с трёхгранным наконечником. – Ну!

Когда Храпун оттолкнулся от насыпи, солнце на миг ослепило меня. А следом тряхануло о землю так, что я чуть было не выронил сулицу. Впереди бушевал бой, навязанный Ниром.

На тракте рядком встали фургоны, запряжённые ишаками, – не меньше дюжины. А около них, теснимые разномастными шкурами зобров и чёрными крыльями таборян, толклись южаки. В сверкающей стали, с броскими значками и ярко-синими плюмажами на заострённых касках, они виделись чем-то игрушечным. Чем-то, что никак не годится для доброй сечи.

Справа, в голове южаковского каравана, поднимался столб густого дыма. Там бесновалась ватага Илая. Чёрное натекало на синее, обнимало, перемешивало и натекало с новой силой. Слева же раздался зубодробительный треск. Верно, Цирон со своими парнями обрушился на южаков тыл. Наступил синим на хвост, отрезав путь к бегству.

Битва разлилась на три стычки. Разделяй и снимай урожай – вот удел таборян.

Я ударил пяткой в бок Храпуну. Зобр с рёвом влетел в прогал между таборянами и оказался в самой гуще. Один южак попал под копыта и сразу сгинул. Другой встретился с толстым лбом Храпуна и, пролетев пару саженей, глухо отзвенел по фургону.

Вокруг была каша: таборяне бились верхом, давили и секли пеших южаков. Те вопили и отступали, пытаясь сохранить строй меж повозок. Они кололи копьями, тыкали длинными клинками куда придётся, взводили арбалеты… Краем глаза я заметил серебряную косу Нира. Он спрыгнул на землю и грациозно, как цапель, крутился среди южаков, размахивая заговорённым мечом. Гибкий, словно плеть, он изгибался как мечу было не положено: ходил волнами, струился по воздуху, огибая щиты. Нир часто-часто звенел о нагрудники и каски, но порой и тракт пачкал.

Горячей южаковой кровью.

Но Нир был в меньшинстве. Подняв Храпуна на дыбы, я замахнулся. Сулица коротко ухнула. Какой-то усатый южак – аж с кучей перьев на макушке – выронил клинок. Удивлённо уставившись на конец древка, торчащий в паху, он рухнул под ноги асавулу. И больше не поднялся.

Южаки дрогнули, попятились – и старик достал второго кряду, полоснув по ногам.

Новую сулицу я метнул вслепую – в ту же стайку южаков, скучковавшихся, как замёрзшие воробушки. Попал или нет, я не заметил. Остатки нашей ватаги, что только спустились с насыпи, с грохотом врубились в их ярко-синее пятно. Пятно ответило воплями, щедрыми брызгами, стонами и затем бульканьем. Пока его не домололи в костную муку, смешав с песком.

– Брысь из сшибки, хорёк! – рыкнул на меня сосед-таборянин. Решив было возразить, я скоро передумал, когда обух его топора чуть не вмазал мне по виску.

Я крутанул Храпуна, и зобр выбился на открытое пространство. Склонившись за третьей сулицей, я вдруг покачнулся. Что-то, сравнимое с ударом дубины, жахнуло по плечу и теперь не давало распрямиться.

Неловко изогнувшись, я разглядел блестящий наконечник, торчащий под мышкой. А за крылом – голубое оперение арбалетного бельта.

– Пся крев! – выругался я, обламывая наконечник. Под курткой становилось мокро и горячо.

Я завертел головой, прикрываясь крылом как щитом, но так и не разобрался, откуда прилетел бельт. Пока не увидел синий росчерк, промелькнувший прямо перед носом. Наискось, в какой-то пяди от холки Храпуна.

С крыши фургона спрыгнул силуэт. Белый с синим.

– Не уйдешь, – сплюнул я и развернул зобра. Пальцы нащупали на поясе кистень.

Храпун бодро прорысил по тракту и с наскоку вклинился между фургонами. Полетели щепки, у самого уха заржал ишак. Тот самый южачишко взвизгнул и, оборвав поводья ишака, шмыгнул за угол.

Он петлял между фургонами, что-то верещал, но не тут-то было.

Я настиг его через три повозки. Погнал Храпуна по дороге, а сам обежал с борта и у другого фургона…

«Звяк – хрясь – звяк», – отозвался мой кистень, попав в мягкое. Южак закружился на пятке, будто в нелепом танце. Плюхнулся в песок неуклюже. Задёргался, захрипел. Песок окрасился в славные цвета мести. Синие перья на смятой каске стали пурпурными.

Щёки горели, а сердце так и лопалось от возбуждения. Приятное чувство! Я перевернул южака на спину носком сапога.

– Тьфу! Мозгляк вшивый, – поморщился я. Мальчишка был сильно младше моих лет. Волос что стружка, а подбородок гладкий, точно у девки. И только под носом, где стало красно от крови, что-то пушилось.

Слабая добыча. Даже голову забрать постыдно.

Отец опять поставит к печи.

Итого полторы головы. Усач с сулицей в паху и мальчишка с пробитым черепом. Две с половиной головы, если бросок наугад кого-то задел…

Но Пра-бог требует больше голов.

* * *

В хвосте каравана я встретил лишь досаду.

Ватага Цирона давно разобралась с южаками и теперь лениво добивала раненых.

Зря, выходит, потратил время, затыкая паклей раненое плечо.

– Остался кто? – как бы мимоходом спросил я у таборянина, сидевшего возле трупа.

– Из южаков-то? – уточнил тот, примеряясь, где рассечь шейные позвонки. – Не-а, всех забили. Разве что в колымаге той.

Не отвлекаясь, он ткнул в сторону последнего фургона. Возле того полукругом столпились таборяне, а сам фургон скрипел и раскачивался. Он отличался от других. Лазурный кузов с золотистыми узорами, бесполезные фигурки на покатой крыше… Перед резными ко́злами валялись ишаки. Три или четыре туши – только по ногам считать. По ним, окоченевшим в странной позе, точно валуном прокатили.

Храпун подо мной встревоженно засопел.

Я вздрогнул, приметив зобра-переростка Цирона. Вороное отродье приткнулось к нарядному кузову, тяжело дыша. Окосевшими глазами зобр бессмысленно блуждал по песку, а из ноздрей и пасти капало багровым.

«Дурман-грибы, – подумал я. – Переел и расшибся, бедная тварь».

Но если зобр здесь, то…

– А это у нас кто, а?! – проблеяло в толпе. Кишки мои скомкались от неприятного предчувствия. Но Цирон обращался не ко мне. Пришпорив Храпуна, я медленно двинулся к колымаге, и таборяне расступились, чтобы не напороться на рога.

В тот же момент Цирон, перемазанный кровью, дёрнул на себя дверцу фургона. Та каркнула, плюнула стеклом из оконца да повисла на одной петле. Цирон захохотал и сунул лапищу внутрь, а когда хотел выдернуть обратно…

– Сын грязной собаки! – закудахтала старуха, вцепившись Цирону в лицо. – Не позволю! Людоеды!

Асбаш зашипел и ударил кулаком женщине под грудь. Та раскрыла сморщенный рот и обмякла.

– Стерва, – процедил Цирон, выбросив старуху как какой-то мусор.

В кулаке его алел нож.

– Тётушка Дита! – внезапный визг резанул по ушам.

Но старуха так и осталась лежать у колёс, маленькая и жалкая в пышном ворохе юбок.

– Да-да, сучка, – Цирон слизал кровь с лезвия ножа; щёки и лоб были исцарапаны, – теперь твоя очередь.

Он одним рывком выволок из колымаги что-то неведомое. Я было подумал, что это пуховое облако. Сразу затем – что большой лебедь. Но всмотревшись, расширил глаза.

Это была девка. С волосами цвета мёда. С кожей, как впервые белённая печь.

Тонкое, невесомое создание. Живое украшение – лучше двух с половиной добытых голов. Даже сотни голов!

– Какая ты у нас невинная, прям-таки молочная, – Цирон осклабился. – Сейчас мы тебя исправим, так-то!

Асбаш схватил девку за локоны и рывком поднял на ноги. Та закричала.

– Нет, нет! – крик сменился плачем. – Не надо! Мой дядя заплатит…

– Тс-с-с, – Цирон сжал ей губы пальцами, да так, что лицо её исказилось до неузнаваемости, – таборянам золото ни к чему! Дашь что другое, так-то?

И тогда я увидел её глаза. Огромные. Больше, чем у Михаль. Похожие на два янтарных диска – и ещё не пустые.

В отличие от Михаль.

– Асбаш, – вставил я, подъезжая ближе, – что ты делаешь с добычей барона?

Цирон резко сорвал с девчонки платье, оставив её в исподнем. По щекам её крупными ручьями потекли слёзы.

– Кто это у нас тут клювик разинул? – проскрежетал асбаш. – Хорёк! Никак вякалка выросла?

– Барон получает всю добычу, асбаш, – пропустил я его укол. – И только барону её делить меж равными.

– Да ну? – он глухо рассмеялся. – Дык я только попробую, стоит ли добыча делёжки. Неужто Саул огорчится, если я подготовлю ему девочку?

Таборяне из ватаги молчали, обступив нас кольцом. Видимо, они никак не могли решить, что сейчас главнее: правда боевого командира или правда барона, которого здесь нет. Чтобы придать словам веса, я подвел Храпуна вплотную к асбашу.

– Отпусти добычу, – в груди застучало, когда он оказался так близко. От ненависти вперемешку с тревогой. – Или я…

– Или что? Расскажешь папочке? – Цирон уронил девку на колени лицом ко мне. – Отпущу-отпущу… Только сперва покажу тебе, хорёк… Снова покажу, как трахаются таборяне!

В голове помутилось, и взор застила пелена. В ушах мычал испуганный зобрёнок. Кричала Михаль. Ревела девка с янтарными глазами. Михаль с глазами пустыми.

Я оттолкнулся от седла и приземлился с тошнотворным хрустом.

Сапогом о колено Цирона.

Асбаш взревел обожжённым медведем, оттолкнув девчонку. Припал на больную ногу, взревел ещё… И снял с пояса булаву.

– Я тебя проучу! – он разгрыз свой бурдюк зубами, сделал жадный глоток. – Ноги переломаю!

Асбаш рубанул булавой по земле – и выбил вмятину с голову младенца. Мне снова свело живот.

Сжав кистень в мокрой ладони, я пожалел о своей горячности.

Цирон бросился вперёд, невзирая на боль. Я увернулся – и литое навершие булавы разнесло колымаге борт.

Асбаш прихрамывал, но плотный полукруг таборян не давал разминуться. Кистень приходилось вращать над макушкой, а не у плеча, как я привык. А Цирону было плевать: глаза его стали от грибов рубиновыми, точно кунтуш отца. Расцарапанное лицо, грива свалявшихся волос, косматая борода.

Если таборяне вселяют ужас в южаков, то асбаш Цирон вселял ужас в меня.

Я ударил кистенём сверху вниз, но асбаш отбил колючий шар крылом. И нипочём!

– А теперь я! – зыкнул он и взмахнул плашмя.

Я отскочил вновь – и прогадал. Крыло задело за дверцу фургона, отчего я потерял целый миг.

И ровно его одного хватило, чтобы булава окончила бой.

Мне чудилось, я летел по воздуху много секунд. А когда упал навзничь, весь мой мир сжался до звезды, пылающей в боку. Тело наивного хорька скукожилось до парочки рёбер, разбитых в щебёнку. Раскалённую щебёнку, жгущую до потери сознания.

– А это было быстро, так-то? – Цирон торжествовал.

В глазах плыло, в ушах гудело. Единственные звуки моего нового крошечного мирка – этот безумный гуд и блеяние асбаша.

– Сначала я ноги тебе хотел переломать, ведь батенька твой барон как-никак. Просто проучить, как в тот раз с Михалкой, – Цирон, ухмыляясь, закинул булаву на плечо. – Но я передумал. Исколочу тебя до полусмерти, так-то. Чтоб лежал ничком да срал в портки, пока не сдохнешь.

Асбаш поднял булаву высоко-высоко. Так, что навершие затмило солнце.

– К бесу тебя и твоего батьку, хорёк, – Цирон стал неожиданно спокоен. Как сырая могила. – Курва твой Саул, и законы его курвины.

Вдруг Цирон выпучил глаза и покачнулся. Булава выпала из лапищи, вонзившись в песок у моего уха.

Асбаш повернулся медленно, как замороженный, – и я увидел, как вместе с ним повернулось и копьё, вбитое меж лопаток.

– Так-то… – выдавил он, но договорить не успел. Гибкий меч Нира, скачущего верхом, отсёк асбашу голову.

Уродливой лохматой птицей она спикировала наземь. И не успело тучное тело поднять пыль, я услышал холодный голос асавула:

– Барон любит тебя, Цирон.

* * *

Хата мерно покачивалась в такт шагам Гуляй-града. Прибитая к полу мебель едва-едва поскрипывала, сидела прочно. Только звякали фонари на зобровом жиру да плескалась вода в кадке.

– Вот так сыпь и обматывай, – шептало кротко. – Больше ничего не надобно. Мы Пра-богом избраны: у таборян всё скорее заживает, чем у южаков. Но решишь схитрить – высечем до крови.

Я распахнул веки и увидел самую нелепую картину в своей жизни. Надо мной нависли две девицы: одна с глазами тёмными, точно глубокий колодец, другая – глядящая янтарём. Одну я знал давно, но воспоминания о ней комом оседали в горле. Другая казалась незнакомой, но разве так бывает в таборе?

– Очнулся. Я же говорила, – отрешённо отметила Михаль, привстав с лавки подле моей постели. На ней было простое бурое платье и чёрный капюшон с длинным шлыком – вдовья одежда. – Как твоя плоть, хорёк?

– Ломит в груди, – честно признался я и вдруг опешил. – Цирон…

– Растаскан волками по Глушоте, как и велит закон, – сухо ответила Михаль. – А я, как велит закон, должна оплакивать своего мужа. Но ты поправишься скоро.

– Храни тебя Пра, Михаль, – я посмотрел на неё со смесью благодарности и стыда, но скоро отвёл взгляд.

– Я ни при чем, хорёк, – она улыбнулась, но в этой улыбке не было ничего. – Благодари Нира, что оказался рядом, а особенно – барона. Это он выбирает, кого наказывать, а кого одаривать.

– Одаривать? – я замялся.

– Ты, верно, ослеп, раз добычу не видишь, – Михаль толкнула незнакомку в плечо, и та взвизгнула, чудом не упав.

В больном сознании что-то отозвалось на этот визг, под ложечкой засосало. Я вдруг вспомнил то ли пуховое облако, то ли лебедя. И почувствовал, что только последний мозгляк не узнал бы эти медовые локоны и кожу белее печи. Я покосился на девку и обозвал себя дважды мозгляком.

Нет, печь ей в подмётки не годилась, как бы нова ни была.

– И… – я потерялся, закашлялся. – Что мне с ней делать?

– Мне почём знать? – Михаль пожала плечами. – Барон наградил тебя за честный делёж, вот ты и решай. Хочешь – сделай из неё портниху. Или посади на цепь, как забавного цуцика. Думаю, на цуцика она очень похожа – такая же милая, но бесполезная.

– Да как ты… – южачка задохнулась от возмущения, и губы её сжались в тонкую нить.

– А надоест – утопи в кадке, – невозмутимо закончила Михаль. – Лишний рот всегда лишний.

Южачка расширила глаза и побледнела пуще прежнего. Теперь и молоко покажется жёлтым на её фоне.

– Разберусь, – нехотя ответил я.

– Разберёшься, – кивнула Михаль и вышла.

Оставшись наедине, мы с южачкой минуту глядели друг на друга. Я в её янтарные глаза затравленного зверя, а она – в мои чёрные таборянские. Её переодели в простецкую шерстяную тунику до колен, в какие рядили лежачих стариков.

– Ты меня убьёшь? – всхлипнув, выдала она.

– А надо?

– То есть не убьёшь? – она утёрла нос каким-то малюсеньким платком. Чудна́я.

– Пока не решил, – я сел в кровати и поморщился. Рёбра были туго стянуты полосками зобровой кожи. – Но будешь мешаться, выброшу в окно.

– Врёшь, – янтарь её недобро сверкнул. – Мужчина не может поднять на женщину руку. Только если он не палач и так не решило Панское собрание, разумеется. А собрание созывают только при условии…

– Ты несёшь бред, – нахмурился я. – В таборе ничего такого нет и не было. Хочешь жить в таборе – живи по законам табора.

– Дикарь! – она недовольно сложила платочек уголком и посмотрела на меня свысока. – Да будет тебе известно, что пан Казимир приходится мне дядей. И когда меня не найдут на тракте, когда он поймет, где я… Он сам явится меня спасать! И приведёт сюда тысячу драбличей, понял?

– И мы их растопчем, – пообещал я. – Слава Пра-богу, что наслал на ваши города Коневал. И все ваши кони издохли. А те, что не издохли, сделались такими слабыми на хребет, что и мозгляка не поднимут! – меня взяла такая гордость за Пра, словно я сам раздувал моровые ветры по его указке. – Один таборянин стоит сотни южаков.

– А вот придёт дядя Казимир, тогда и посмотрим.

– Пусть приходит, – фыркнул я. – А то чего ж южаки целый век Глушоту по границе обходят?

– Дикарь, – выплюнула она. Уже не так уверенно.

– Южачка, – съязвил я.

Девчонка зыркнула в сторону – туда, где в стол был воткнут тесак для разделки мяса.

– А если я тебя убью? – сощурилась она.

– Ну… Тебе натянут ошейник и потащат на цепи за Гуляй-градом, – я усмехнулся. – Наутро от таких только цепь и остаётся. Глушота забирает.

Южачка замолчала, потупила взор и спросила, глядя в никуда:

– И на сколько я здесь?

– Навсегда, – без сомнений ответил я.

Я услышал, как протекает крыша – капли медленно, одна за другой срывались с потолка и тихо стучали об пол. Неужели в Глушоте дождь?

– На-всег-да, – по слогам произнесла южачка, будто пробуя это слово на вкус.

«Кап, кап, кап», – стучала вода.

Стекая по белым, почти молочным щекам, разбивалась о скамью. Солёная южная вода.

* * *

Весна выдалась щедрой на дичь. Лоси развелись в изобилии и выедали даже зобровы пастбища. Волки же укочевали на север, не рискуя драть сохатых, заматеревших в гон.

Даже отец пребывал в приподнятом настроении. Он ставил меня к печи реже обычного, что радовало и меня, и мою настрадавшуюся спину. Но я не обманывался: должно произойти чудо, чтобы я перестал быть для него всего-навсего «хорьком».

А Глушота в чудеса не верит.

В одну из первых недель южачка спросила меня, не утерпев:

– Как тебя всё-таки зовут?

– Хорёк, – просто ответил я, нарезая шмат вяленой зобрятины. Уже и забылся другой ответ, который возможно дать.

Девчонка отложила мою куртку, которую подшивала, и закатила янтарные глаза. Латала доспех она всё так же неумело, как и доселе. Зато больше не пугалась опухших пальцев и длиннющей зобровой иглы.

– Не устаю поражаться твоей прозаичности, – она цокнула языком. – Не могут тебя звать «хорьком». Барона вашего зовут Саулом, Нира – Ниром. Даже эта девушка, от которой у меня мурашки по коже, – поёжилась южачка, – зовётся Михалью. А ты просто лесная крыска какая-то.

– Деды говорят, хорь может прогрызть дыру в спящем зобре и выесть его за три ночи, – я пытался убедить не столько девчонку, сколько себя самого.

– Фу, гадость какая. Но разве возможна такая кондиция, чтобы человеку – пусть и такому дикарю, как ты, – не дали при рождении порядочного имени?

– Не твоё дело, – огрызнулся я. – У самой-то, поди, порядочное имя?

Она сложила руки, красные от шитья, на коленях и самодовольно выпрямилась. Янтарные глаза сделались карими под вуалью густых, странно-тёмных ресниц.

– Констансия, – гордо проскандировала южачка. – Так звали мою бабушку, а она кровь от крови пана Леха, который, смею заверить…

– Дурацкое имя, – отмахнулся я, жуя кусок зобра. – Больно длинное.

Южачка вскочила на ноги, забыв про куртку, что валялась теперь на полу.

– Не моя вина, – воскликнула она, задрав маленький подбородок, – что твой интеллект настолько примитивен, раз ты не в силах запомнить такое дли-и-инню-у-ущее имя!

– «Коста» подойдет лучше, – я прикинул наспех. – Не таборянское, но и не нудное.

– Тупое, дикарское имя.

– Вот и будешь Костой, – я прыснул, проглотив кусок. – Тебе подходит.

– Не буду.

– Тогда останешься южачкой.

– Ладно, буду Костой, – передразнила она меня, вновь закатив глаза, – но только при условии, что ты назовёшь мне своё имя. Настоящее.

Попялившись на кривые ломти зобрятины, вышедшие из-под ножа, я наконец сдался.

– Брегель.

Она взглянула меня смертельно серьёзно, задумчиво сжав губы. Чтобы потом взорваться пронзительным хихиканьем. Смеялась она так же, как и делала всё прочее, – по-южакски чудно́. Крепко зажмурившись и с вечным оскалом безупречных зубов.

– Нет, – отдышалась она, – «хорёк» действительно звучит в тысячу раз лучше!

– Шельма, – пробормотал я под нос.

– И ты ещё моё имя дурацким называл!

* * *

Середина лета. Зной пришел так же неожиданно, как и ночные грозы. Днём зобры изнывали от жары, ленились, плохо нагуливали жир. А в сумерках, измученные громом, ломали стойла на хлев-палубе. Молнии дырявили Глушоту, а она скрипела горящими соснами, курилась торфяниками, чем бередила дичь и лесных бесов.

Пастбища полыхали, и отец сделался гневливым.

Он повел Гуляй-град на север – вслед за волками. И волки были тому несказанно рады. Охочие до зобрятины, они сходили с ума. Покушались на всадников, получали отпор и покушались сызнова.

Послав меня и парочку таборян на волчий промысел, барон никак не ожидал, что мы вернёмся с пустыми крюками. Но страшно было другое. Мы недосчитались одного таборёнка, ещё безбородого, но охочего до жатвы.

«На южаков не взяли, – бравурничал он, – так я столько серых хвостов добуду, что в грядущий раз точно возьмёте».

Таборянская живучесть сыграла с ним плохую шутку. Когда паря нашёлся, волки жрали его заживо. Придушить не придушили, но горло продырявили. Оттого его крик был не громче сквозняка, гулявшего в хате. Израненный, с выпущенными кишками, он до сих пор возникает перед глазами, стоит лечь спать.

Кричит, но не кричит. Разевает рот рыбой, выброшенной на берег.

Мне тогда сильно досталось от отца. Печь пришлось белить сызнова.

– Почему он так тебя ранит?! – возмущалась Коста, обрабатывая мою рваную спину. – Ты же ни в чём не виноват! Такое случается, вам просто не повезло…

– Нет никакого везения, – я крепко сжал зубы, когда девушка коснулась спины тряпицей. – Таборянин рассчитывает только на себя и на табор. Тот малый, должно, рассчитывал на нас, а мы его подвели.

– Как будто побои что-то изменят, – Коста фыркнула, и её теплое дыхание щекотнуло мне по шее. – Да не вертись ты! А вообще, думаю, барон к тебе слишком строг.

– Тише! – шикнул я. – Не дай Пра, услышит кто.

– Хорошо, хорошо, – прохладная мазь приятно успокаивала раны. – Я о том, что за эти… месяцы, – она тяжело вздохнула, – я поняла, что ты самый недикарский дикарь. Можешь себе представить? Только бы состричь эту безвкусную косу…

– Не смей! – резко обернулся я. Коса, сплетённая в тугой жгут, хлестнула Косте по лицу – да так, что та откинулась на кровать.

– Я пошутила вообще-то, – она потёрла порозовевшую щёку. – Но ты тоже мог бы меня похвалить. Например, «милая Коста, у тебя лучше всех получается обходиться с моей спиной! Михаль тебе и в подмётки не годится!»

– Она-то здесь при чём?

– Да ни при чём, – Коста скрестила руки на груди. Шерстяная туника задралась, обнажив острые белые коленки. – Просто зачем ей приходить, когда я и сама могу? К тому же она… Жуткая, – у девчонки порозовела и другая щека, и она стыдливо отвела взгляд. – И нисколечко я не ревную, если ты так подумал.

– Рев-ну-ю, – по слогам повторил я новое слово. – А как это?

Коста – как умела только она – закатила глаза, обиженно поджав губы:

– Идиот неотёсанный.

* * *

Наступил священный день моего народа, праздник всех таборян – Лита. День, когда солнце достигает своего апогея и светит так долго и жарко, как может лишь единожды в году. Но таборяне не славят солнце, ведь солнце жжёт кожу и слепит глаза, испепеляет пастбища зобров и валит пастухов, одуревших от зноя.

Потому таборяне славят Литу – день, когда солнце начинает слабеть и рождается Тьма.

Когда самый долгий день года подходит к концу и ненавистное светило клонится за горизонт… Тогда таборяне со всей Глушоты собираются вместе. Девять Великих Таборов и куча таборков помладше сбредаются к нашей единственной святыне, как ползучие гады на запах падали.

Мы не паломники, не святые старцы, грызущие просфоры по скитам.

Тем, кто родился в таборе, нет нужды молиться, а исповедь для нас – просто смешное слово.

Но Лита – ночь дьявольская. Ночь волшбы и жертвоприношений.

Ночь, когда можно всё. Блуд, дурман, грызня до крови.

Колоссальные костры, сложенные из целых деревьев, жарили небо, поднимаясь к самой луне. Гуляй-грады застыли в торжественных позах, а в гранитном их хороводе сиял Палес. Титанический столб, мерцающий зелёным пламенем, был засыпан на треть черепами – волков, лосей, зобров, южаков. Вся убитая добыча подносилась ему – как последнему воплощению Пра-бога на земле.

Таборяне всей Глушоты отдавались Лите. А Лита благоволила им самой славной ночью в году – ночью без запретов.

Когда я однажды рассказал Косте, почему Михаль такая, девчонка стала самая не своя. Постоянно тревожилась почём зря, а бывало, просыпалась ночью в холодном поту. Она уверяла меня, что всё в порядке. Что виновата скверная погода… Но я-то понимал.

Она боялась повторить судьбу Михаль.

А отец никогда не обещал обратного.

– Брегель, – прошептала она. – Мне здесь некомфортно.

Мы сидели у малого костра, вокруг которого – как и всюду – галдели и пьянствовали таборяне. Таборяне Саула и прочих восьми баронов.

– Давай позже.

– Чего, хорёк? – мимо, пошатываясь, проплясал рыжекосый Илай в обнимку с молодой таборянкой. – Не даёт тебе твоя южачка отпраздновать? Коли в тягость, можем поменяться!

Таборянка игриво подмигнула мне, высунув в разрез платья крепкое бедро.

– Не меняюсь, – покачал я головой.

– Эх, – Илай цокнул языком, – скучный ты!

– Может, всё-таки найдем место потише? – взмолилась Коста, подняв на меня янтарные глаза, переливающиеся в отблесках пламени. Отказать было невозможно.

– Бес с тобой, – я сдался.

Я снял свой нарядный, цвета спелой вишни кунтуш и постелил средь зарослей шиповника. Коста села, вытянув стройные ноги, и похлопала ладонью рядом.

– Присаживайся же.

Я послушался, но Коста отчего-то закатила глаза.

– Что не так?

– Ты ужасно необходительный! Даже для дикаря, – она вздохнула. – Хочешь, чтобы я замёрзла?

– Могу развести костёр. Это быстро.

Я привстал с кунтуша, но Коста потянула меня за рукав рубахи, и я сел как получилось. Вплотную к ней.

– Вот же болван! – рассмеялась она и положила голову мне на плечо, так и не отпустив рукава. Медовые локоны рассыпались по моей груди.

– Ты когда-нибудь думал, что это судьба? – неожиданно спросила она. – Одному богу известно, где бы я была, не окажись ты тогда… Там. Я же могла быть на месте тётушки Диты, но ты не дал, – она обернула ко мне лицо, неестественно белое, неправдиво чистое. С маленьким подбородком и крошечной горбинкой на носу, что совсем его не портила. А даже… Украшала, что ли. – Почему ты не дал?

– По закону табора… – начал я.

– А ещё? – перебила Коста.

– Ну, – я запнулся, – мне подумалось, что ты самое необычное, что я видел в жизни. Такая… Ненастоящая. Не из этого мира. Как снег летом.

– Продолжайте, пан дикарь, – она хихикнула, скрестив самые необычно-красивые ноги на свете.

– Я тогда понял, что если не прекращу это, не остановлю Цирона, – я посмотрел на луну, словно она могла отсыпать мне нужных слов, – то до конца дней себя не прощу. Нельзя портить такие чудеса. Ведь, может, другого такого и за всю жизнь более не встретишь.

Коста приподнялась на локте и заглянула мне прямо в глаза. Мне стало волнительно.

– Глупо звучит, знаю, – попытался я защититься.

– Какой же ты… – она обхватила меня за шею, и я поплыл мыслями.

Я даже не поверил, что это её губы прикасаются к моим. Разве может существовать нечто такое мягкое? Точно пуховое облако, только лучше. Я словно весь обратился в этот момент. Моё тело ощущалось только там, где меня обнимала Коста. Моё лицо жило лишь там, где касалось её лица. И единственный запах, что волновал мой таборянский нюх, – запах костра, смешанный с полынью и чем-то ещё. Чем-то таким, чем пахла она одна.

– Что бы ни говорил твой отец, – она прервалась, заковывая меня в жидкий янтарь своих глаз, – бог, наш бог создал нас равными. Но истинно равными мы становимся, только найдя себя.

Я взял её за талию и притянул к себе.

– И я, кто бы мог подумать, – улыбнулась Коста, – кажется, нашла себя только что.

– В таборе?

– Отнюдь. Всего-то целуя одного дикаря.

Мои щёки вспыхнули, но тепло внутри быстро сошло на нет.

– Только вот отец не даст тебе быть моей женой.

– Потому что я лишь «добыча», да?

Я уткнул взгляд в кунтуш.

– Для меня ты не просто добыча.

Коста резко встала и отряхнулась.

– Даже прачки на меня косо смотрят, когда я хожу стирать, – она отвернулась. – А они просто бабы, Брегель! Я хочу быть равной тебе, равной всем вокруг, а не какой-то вещью.

– Я…

– Молчи! – она сжала кулаки. – Твой отец убивает тебя из месяца в месяц. Зовёт тебя кличкой, как животное. Тебя здесь ровней не считают. А я считаю. Так чего ты всё-таки хочешь?

– Нет ни единого места, где можно жить так, – повысил я голос. – Предлагаешь в глушь убежать?!

– Не в глушь, – глянула она искоса, – но на юг.

– Невозможно, – вскочил я.

Коста лёгким движением разулась.

– Так ли? – тихо и нерешительно спросила она, обращаясь ко мне и к себе сразу.

– Подумай ещё, – вдруг обернулась она.

Шерстяная рубашка сползла по её телу к щиколоткам, обнажая безупречные изгибы. Она оказалась белой всюду – от пяток до длинной шеи. Только мёд волос и янтарь – как золотые мазки на печи. Делали её ещё более особенной.

Коста перешагнула рубаху как ненужный скарб. Шагнула навстречу.

– А я помогу тебе выбрать.

Но выбор был сделан за меня.

* * *

Гуляй-град двинулся обратно на юг – вслед за кочёвкой диких зобров. И я решил, что пора.

Осень была в разгаре, и Глушота плакала навзрыд. В эту ночь – прекрасную ночь! – даже звёзд не видать; небо заволокло тучами. На хлев-палубе было сыро и душно – от дождя снаружи и горячего дыхания зобров внутри.

– Хорёк, – сонно позвал с лавки Меров, потирая слипшиеся веки. – Ты, что ли? Никак южачка с простыней согнала?

– Точно так, Меров, – обманчиво-лениво потянулся я. – Не спится мне, вот и пришёл Храпуна проведать.

– Счастливый ты, – зевнул взлохмаченный таборянин, но прикладываться на лавку не стал. – Так уж и не спится, что ли?

– Ни капельки, – я настойчиво делал вид, что не понимаю, к чему он клонит.

– Тогда, – Меров поправил бороду, сплюснутую лавкой, – айда сменишь меня, хорёк? Видит Пра-бог – в долгу не останусь!

Я с минуту поколебался напускно.

– Ай, бес с тобой! – махнул я рукой. – Но чтоб утром здесь был, лады?

– Не обижу, – обрадовался Меров и тут же кинулся хлопать меня по плечу. – Славный ты малый!

«Прости, Меров, – мысленно извинился я, – и спи крепко».

Только-только таборянин хлопнул дверью, я наспех оседлал Храпуна и вернулся за Костой. Тёмными закоулками я провел её, укутанную в мой нарядный кунтуш и плащ, в самый низ Гуляй-града. Мы крались «как шелудивые мыши», ползли ужами и сливались с тенями. Не брезговали ни ржавыми лестницами, ни собачьими лазами. Коста держалась молодцом. Когда труба с огненной водой обожгла ей щиколотку, она только чуть-чуть всхлипнула – и только.

– Когда мы выберемся, тебе больше никогда не будет больно, – серьёзно прошептал я, подсадив её в седло. И вновь поразился, какая она лёгкая и хрупкая. Как молодой колосок.

– Я верю, Брегель, – шепнула она в ответ. И почему-то печально улыбнулась.

Поднатужившись, я крутанул ворот. Брюхо Гуляй-града пронзительно заскрипело, и ветер ворвался в хлев через разверзшийся люк. Потянуло свежестью.

Я резво вскочил на спину Храпуну, тот засопел. Коста горячечно прижалась ко мне, обхватила намертво аккуратными тонкими руками.

– Держись, – бросил я ей. – Путь неблизкий.

* * *

Половину дороги мы преодолели без происшествий. Гуляй-град так и спал, а дождь подчищал за нами следы. Осенние слёзы Глушоты мазали отпечатки копыт, прибивали к земле забористый запах Храпуна.

Когда тот самый сосняк растаял позади и мы пересекли тракт, Коста задрожала.

– Замёрзла? – спросил я, силясь перекричать дождь и топот.

– Нет, – голос, ставший родным, дрожал, – просто не могу поверить, что это правда.

– Верить рано, – обрубил я, но тут же смягчился. – Вот дойдём до реки, будет можно. Там до южаковой границы рукой подать.

– Поскорей бы, – она уткнулась лицом мне в спину. – Погоди… Слышишь?

Воздух рвался и шипел. Я посмотрел назад, и глаз мой нервически дёрнулся.

Старческая голова Гуляй-града изрыгала пламя, возвышаясь над лесом. Живой город медленно разворачивался в нашу сторону.

– Он же нас не догонит? – запереживала Коста. – Не догонит же?!

– Он не догонит, – я прикусил губу, – а вот они – да.

В чаще затрубил боевой рожок. Затем другой, третий. Рёв чьего-то зобра донёсся из глуши, стократно отразившись от сосен.

Я пришпорил Храпуна, и он перешёл в галоп.

Только Глушота знала ответ, сколько мы так неслись. Без оглядки, без разбора. Кустарник царапал лицо, вода заливала глаза – но то были мелочи. Коста, кажется, вся окаменела. Её объятия превратились в узкий пояс, бывший мне не по размеру.

Впереди зашумела вода, и не успел я смахнуть капель с век, как Храпун прыгнул.

Мелководная речка, только-только набиравшая силу, вспенилась и забурлила под плюснами зобра.

Но, взобравшись по крутому берегу, Храпун засипел. Он вымотался от бесконечного бега, и то было ясно. Нет, Храпун, только не сейчас, нужно лишь подождать.

Вновь загудели рожки – уже совсем рядом. Меня пробрал озноб.

– Смотри! – белый палец Косты казался призрачным в ночной мгле. – Огни!

Там, куда указывала Коста, светился лагерь южаков. Похожий на болотные кочки осоки, он будто сам собой вырос здесь, посреди просторного луга. Лагерные шатры даже в свете далёких факелов выглядели неоправданно пёстрыми.

– Ау-у-у-у! – что есть силы воскликнула Коста, и высокий девичий крик пронзил вязкий шум дождя. – Помоги-и-ите!

– Молчи, дура! – рявкнул я. – Мы как на ладони.

От лагеря отделилась кучка светлячков и стала скоро сокращать расстояние. Южаков десять, не меньше, мчались к нам на свежих ишаках.

Вблизи просвистел арбалетный бельт. Храпун опасливо замычал.

– Не стреляйте! – взвизгнула Коста, спрятавшись за меня. Я положил руку на кистень.

Южаки обступили нас, но сохраняли дистанцию. Такую, чтобы не достали зобровы рога.

– Назовитесь! – звучно потребовал один из них, с самым пухлым плюмажем. Другие всадники, с грустно поникшими перьями, наставили арбалеты.

– Это я, Констансия! – девчонка скинула плащ, порывисто спрыгнула наземь. Ноги её от долгой езды затекли, и она плюхнулась в самую грязь.

– Коста…

– Панна Констансия! – пухлый плюмаж поднял факел и остолбенел. – Не верю своим глазам!

– Я тоже! – она разразилась плачем. – Тоже!

– Но как… Откуда?! – растерялся главный южак.

– Потом, пан ротмистр, – она с трудом поднялась, приткнулась к его стремени, всё ещё плача. – Дайте своей панне забраться!

Ротмистр оживился и послушно подал девчонке руку. Та уселась позади него, обхватив руками.

Как доселе обхватила меня. Меня заколотило от нового, незнакомого чувства.

Должно быть, то была ревность.

– Какого беса, – только и нашёлся я.

Ротмистр взялся за ножны. Прочие южаки зашуршали арбалетами.

– Панове, – обратилась Коста к ним, – дайте нам объясниться.

Южаки замерли в боевой готовности.

– Что тут объяснять?! – вспыхнул я. – Живо пересядь обратно!

Коста улыбнулась. Той же странно-печальной улыбкой, что и на хлев-палубе.

– Дальше наши пути расходятся, Брегель, – вздохнула она. В её глазах была… Радость? – Мы слишком разные, чтобы существовать душа в душу. Я вернусь домой, где мне место, а ты… Ты останешься в таборе, где место тебе.

Уши отказывались принимать её слова. Мысли путались, сердце сжал чей-то колючий кулак.

– Нет! – я оскалился хорьком, вырванным из норы. – Ты сама говорила, что твой бог создал нас равными!

– Я врала, – просто и честно ответила панна Констансия, совсем не смутившись. – Сейчас тебе, наверное, жутко больно. Но это пройдёт. Когда-нибудь ты простишь меня, ведь я поступила единственно верным спо…

– Чёрта с два! Всё не может быть так! Не лги, что между нами нет связи!

– А её и нет, – Констансия закатила глаза. – Таких, как твой отец, нельзя пускать в цивилизованный мир. Такие дикари не могут жить в мире. Они только разрушают.

Я начал терять терпение. Ладони потели кипятком.

– Да при чём здесь Саул! Я не он!

– Пока нет, – панна поджала губы, что я совсем недавно целовал, – но скоро им станешь.

Я как заворожённый смотрел на Косту, шептавшую что-то ротмистру на ухо. Тот взмахнул рукой.

Звякнула скоба арбалета – краткий присвист – грудь обожгло. Чудилось, стальной шершень ужалил меня под ребро, а жало прошло насквозь, да так и осталось внутри. Я покачнулся и рухнул в самую грязь, рыча от боли.

– За панну Диту, ублюдок, – выплюнул ротмистр.

Ишаки зачавкали по жиже, и чавканье это становилось всё тише и тише. Из груди торчало жёсткое тёмно-синее оперение.

А я лежал на спине и смотрел в чёрное, щедрое на слёзы небо. Казалось, оно плачет по мне. Точно мать, которой я не знал, умывала моё горящее, поцарапанное лицо. Я не кричал, не корчился от боли, не порывался встать. Храпун торопил меня, тыкаясь мордой в сапог, но я продолжал лежать.

Торопиться было некуда.

Для меня во всём мире осталось только это скорбное небо.

Ночь лопнула гудом таборянского рожка.

– Вставай, хорёк, – прозвучал гробовой голос где-то над, – пора домой.

* * *

Печь нашей хаты горяча, но не горячее отцовского гнева.

– Сними руки, хорёк, – строго прогудел отец. Голос его шершав и низок, будто весь в нагаре.

Я отнял ладони от печки. На ней, начисто выбеленной, не осталось ни единого тёмного пятнышка.

– Вот это да, сынок, – хрипло хмыкнул отец. – Наконец-то ты стал таборянином.

Ты сразу родилась сломленной, Коста. Жалкой южачкой.

Но я выправлю тебя – ведь таков мой долг перед самим собой. Не важно где, не важно как, но я выслежу тебя и сделаю равной себе.

Вышколю, вышкурю, выдерну из этой хрупкой белокожей обёртки настоящие чувства. Даю тебе слово баронова сына, слово Брегеля.

«Ничего-ничего, Коста, – выкипая от ненависти, подумал я, – всем ведомо, что ложь лечится любовью».

А Брегель любит тебя.

Вкус железа

София Анх

Цветы! Цветы! Цветы!

Встают на пути – красные, синие, жёлтые – кучами, букетами, взрывами! Лезут под колёса, раскачиваются на ветру, склоняются над иссиня-серым полотном асфальта. Салюты из медоносов (сурепка цветёт в этом году очень обильно) – и клумбы, настоящие реки золотых соцветий вдоль прямого, как стрела, шоссе. А ещё дальше – голубые озёра незабудок, белоснежные облака цветущих яблонь, кровавые кляксы диких тюльпанов.

Ирка глубоко вздохнула. А трава…

Ей захотелось раскинуть руки. Велосипед увеличивал скорость, ветер путался в волосах и в спицах колёс, а в ушах выводил величественную мелодию. Дорога ухнула в овраг, противоположный склон большого холма встал перед глазами почти вертикально. Ирке казалось, что она летит прямо в шёлковое, изумрудное море, в мягкий океан, где жирные, наполненные влагой стебли трутся друг о друга, будто самые настоящие волны.

Она засмеялась, подставив лицо прохладному ветру. Колёса вращались всё быстрее, дорога вильнула, делая у деревенского пруда изящный поворот. Ирка легко вписалась в него, перейдя на встречку. По этому шоссе редко ездили, и риска не было совершенно никакого.

Она лети-и-и-ит!..

Не хотелось давить на тормоза, не хотелось лишаться этого чувства – волшебного ощущения полёта. Ветер поймал её в свои объятия, наполненные медовым ароматом.

Всё-таки чудо, как на солнце благоухает какая-то сурепка! И чудо, что Ирка вообще видит солнце и может радоваться зелёному травяному морю. А от обычного зрелища лиловой тучи её сердце переполняет дикий восторг.

Счастье.

Счастье полное, безоговорочное, когда ты – небо, и ты же – куст ежевики, тонкий стебелёк незабудки и маленький заросший пруд на окраине заброшенной деревни. Ты – всё на свете, и всё на свете – ты.

Ирка глубоко вздохнула, она чувствовала себя батарейкой, наполненной до отказа. И вот сквозь неё уже растёт трава, а она до самого краешка затоплена тёплым майским солнцем…

Господи! Хорошо-то как!

Велосипед, начавший по инерции взбираться на противоположный склон, наконец остановился. Ирка обернулась. Полотно дороги, заросшее по краям золотыми букетами, убегало вверх – туда, откуда она только что спустилась. Здорово! Всё-таки шоссе – это здорово! Зря мама говорит без надобности на асфальт не соваться.

Она развернулась, съехала вниз и снова остановилась – на этот раз на берегу пруда.

Нудно, противно, даже как-то тревожно чесалась левая рука. Неужели опять? Но почему?.. На солнце перегрелась? Слишком бодрую активность развила?

Ирка положила велосипед в траву и, перебежав поскорее в тень большой ивы, решилась, наконец, посмотреть на свою руку.

Ну да, так и есть! Чуть выше запястья кожу уже разъедали мрачные зеленоватые пятна. Абзац!

Ирка поднесла руку к лицу, брезгливо принюхалась. Пахло погребом – запущенным сырым погребом и грибами. Пока ещё ничего, запах не такой… настойчивый. От матери вот пахнет по-другому, она вся давно такими пятнами заросла. Потому и сил у неё нету. А у Ирки есть ещё силы. Только раньше она бродила при свете дня – и ничего. А теперь вот спустилась с горки – и уже пятна во всю руку!

Она вздохнула, склонилась над чёрным зеркалом пруда. Здесь, у дороги, бобры построили плотину. Вода с грозным рёвом уходила в бетонную трубу, но перед этим кружилась в глубоком омуте. Низкий берег, поросший осокой и лютиками, внезапно обрывался, и, если бы Ирка вздумала искупаться, она сразу провалилась бы по пояс, через шаг – по плечи, а потом и вовсе бы ушла на дно с головой.

Осторожно, будто хрустальную, она опустила в пруд левую руку.

Эх, хорошо! Холодная вода слегка пощипывала, колола кожу невидимыми иголочками. Пока Ирка не очень взрослая, поэтому вода способна её подлечить. Подержишь вот так руку – и пятна исчезают, пусть и ненадолго. Мать говорит, по молодости у неё тоже так было. А потом вода и вовсе перестала помогать…

Ирка прикрыла глаза. Сонно бурчали в камышах лягушки, пел зябличка где-то совсем рядом – в кустах, скакали по веткам бойкие синицы. «Петя пил? Петя пил?» – отчётливо высвистывала одна. А другая, из самого сердца тенистой ивы, отвечала: «Выпили! Выпили!»

Ирка вздохнула. Хорошо, она ещё и видит, и слышит птиц. Животных вот уже не замечает, только иногда находит в лесу их следы. Когда взрослеешь, всё именно так и происходит: сначала пропадают звери, потом – птицы, земноводные, ящерицы, насекомые. А под конец перестаёшь видеть солнце. Единственное, что ты способна ощутить, – только его губительный жар.

Плюх!..

Внезапный звук заставил Ирку насторожиться. Лягушки почтительно замолчали, синицы вспорхнули суетливой стайкой, зяблик оборвал так и не оконченную трель.

Холодея, Ирка посмотрела на воду.

Её поверхность вспучилась, словно оттуда, снизу, поднимался гигантский пузырь. Он всё надувался огромным тёмным куполом, а Ирка сидела, не шевелясь, и смотрела, как медленно всплывает со дна омута большое рыхлое тело. И вот уже из воды вылезает приплюснутая, заросшая тиной, похожая на лягушачью, голова.

– Добрый день! – вежливо сказала Ирка.

Голова с трудом разлепила сонные веки. Огромные, бессмысленные, как у рыбы, глаза разглядывали её настороженно и враждебно. Хозяин здешнего омута не отличался добродушием, но Ирка к этому привыкла. К её роду-племени такое отношение было чуть чаще, чем всегда.

– Простите, – извинилась она. – Мне нужно воспользоваться вашей водой. У меня пятна…

И она показала владыке пруда трупные пятна на руке, которые, кстати, уже начали бледнеть и покрываться шелушащейся коростой.

– Чьих будешь? – после длинной паузы спросил водяной.

Голос у него был глухой, будто поднимался с самого дна. Звуки получались округлыми, словно пузыри. Владыка пруда всё ещё смотрел настороженно, но ледяной его взгляд немного потеплел. По крайней мере, у Ирки появилось такое чувство.

Она рассказала, что они недавно переехали сюда вместе с матерью и сестрой. Почему? Ну, жизнь такая – нехорошая, в городе совсем покоя не стало, поэтому приходится мотаться по полям да весям. А здесь здорово: тихо, привольно. Насчет охоты дедушка водяной пусть не волнуется – еда у них с собой есть. Немного, правда, но они будут вежливо себя вести, лишний раз никому тропку не перейдут. Зачем внимание зазря привлекать?

– Только вас – ырок – тут на нашу голову и не хватало! – недовольно пробулькал водяной.

Вокруг плоской «жабьей» головы надулся пузырь. Робко квакнула, одобряя мысль повелителя, какая-то лягушка.

– А мы тихонечко, – заверила его Ирка. – Мы никого, никогошеньки не потревожим!

– Не потревожат они… – повторил хозяин пруда. В заросшей тиной бороде грозно клокотало, будто там закипал чайник. – А что ж ты, коли ырка, под светом-то ходишь? Мать с сестрой – понятно, в логове хоронятся. Но ты-то почему средь бела дня?

– Так я же это… ещё не взрослая.

Ирка виновато улыбнулась. Ух, как она ненавидела себя сейчас за это! Какого чёрта она пытается оправдаться?

– Вот повзрослею чуть-чуть и…

Она вытащила руку из холодной воды. Нет, не хочет она взрослеть! Стать такой, как мать или сестра, вечно прятаться, думать только об одном… И ни прогулок тебе, ни света солнца, ни велосипеда.

Пятно совсем побледнело, стало едва различимым. Ирка очень боялась, что ничего не выйдет и рука продолжит гнить, начнёт болеть, а потом отвалится в самый неподходящий момент. Слишком много перед глазами подобных примеров.

– Повзрослеет она! – буркнул водяной. – Аккуратнее там в деревне. Чужие разгуливают, будто у себя. Не деревня – проходной двор!

Ирка задержалась на берегу, глядя, как медленно и величественно погружается на дно пруда заросшая тиной голова. Потом вернулась к обочине, поставила на колёса свой велосипед и пошла с ним по едва заметной, скользкой от недавнего дождика тропинке.

Весенний лес гремел. Он полнился птичьими голосами, каждая пичужка старалась изо всех сил. Ирка вбирала всё в себя, как губка, – и цветущий мох, и шершавую кору деревьев, и облако там, над пригорком, больше похожее на гору взбитых сливок. Она миновала целую рощицу из груш – молоденькие, но уже одичавшие деревца стояли все в цвету. Тяжёлые подвенечные кружева клонили к самой земле тонкие ветви.

«Я жива, – подумала Ирка. – Я жива и живу, несмотря ни на что».

Она отвела со своего пути усыпанную цветами ветвь. Перед ней был старый, разрушенный дом. Крыша его поросла мохом и давно обвалилась, печная труба ещё держалась, но из неё торчала лихая, неведомо как попавшая туда берёза. Дом стоял здесь день за днём, год за годом, лишённый жизни, но жизнью тут всё-таки пахло. И не просто пахло – прямо-таки разило.

Ирка остановилась и тут же бесшумно отступила в тень. Ноздри её возбуждённо раздувались. У крыльца, повернувшись к ней спиной, топтался человек. Это от него шёл такой запах: запах разогретой кожи, пота, речного ила, – вон, сапоги все в грязи! И тонко-тонко, почти неощутимо – запах железа – бегающей по жилам крови.

Человек замер. Само собой, почувствовал её. Они всегда чувствуют, когда она смотрит. Ирка затаилась, пытаясь слиться с тенью, раствориться в лесной глуши. Она хранила гробовое молчание, но сердце, бешено колотившееся в груди, стучало так, что, казалось, стук этот разносится на весь лес.

– Эй! – сказал человек. – Кто здесь?

Он обернулся. Парень. Молодой ещё, только начал бриться – на подбородке хорошо заметны порезы. Ирка поспешно отвела взгляд. Стоит ей встретиться с ним глазами – и участь парня будет предрешена.

– Эй!

Он щурился, вглядываясь во мрак. Тщетно. Если ырка – порождение ночи – не захочет, чтобы её увидели, её и не увидят. Разве только Охотники. Да и это не точно.

– Здесь кто-то есть?

Голос парня звучал уже не так уверенно. Он попятился к своей палатке, которую поставил во дворе дома возле кустов сирени. Палатка была накрыта зелёным тентом, от любопытных взоров её заслоняли мощные листья лопуха.

Кто он – турист? Но зачем туристу заброшенная деревня?

Ирка бесшумно отступила в чащу. Ни одна травинка не дрогнула на её пути. Ни одна ветка не покачнулась.

* * *

До вечера она колесила вокруг деревни, наматывая по просёлкам круги. Рука побаливала, хотя пятен не было видно. Ирка упорно крутила педали.

Не помогало. Незнакомец не шёл у неё из головы.

Что он здесь делает? Зачем явился? А если – не дай Бог! – узнает мать?

Когда в густом подлеске запели первые вечерние соловьи, Ирка повернула к дому.

Смеркалось. Над разрушенной деревней и особенно над поверхностью пруда уже вовсю танцевали Огоньки. Ещё робкие, весенние, не набравшие силы, они уже пытались кружиться. Молодняк разучивал летний танец, все эти сложные пируэты и па. В июле он постарается привлечь внимание более старших товарищей, а потом построит вместе с ними гнездо где-нибудь на дне заброшенного колодца или в гнилой коряге.

Людям эти танцы видеть опасно, людей они только сводят с ума, заставляют плутать даже там, где, казалось бы, заблудиться невозможно. Ирка сразу подумала про туриста и понадеялась, что тот сидит сейчас у себя в палатке, забрался в спальник и вслушивается в лесные звуки. Или под одеяло… Или что там у него?

Она прибавила шаг. Лес жил своей жизнью, своими потребностями, своей тайной. Вот громко плещется и бормочет у ручья болотный чёрт, перекладывает стебли кувшинок с места на место и считает, считает нечто, ведомое лишь ему. Хохочут, как одержимые, в чаще кикиморы, настигая друг дружку ради всякого весеннего непотребства. Ухают стриги на кладбище у дороги, и там же, среди старых могил, с аппетитом хрустит костями какой-то ненормальный вурдалак.

Ирка передёрнула плечами, села на корточки, сгребла пальцами правой руки тропинку. Скользкая, будто змея, та попыталась вывернуться, но Ирка крепко держала её за влажный, пахнущий прелыми листьями загривок. Вот так, надо переставить дорожку, завязать узлом, иначе вурдалака со следа не собьёшь.

Она молча принудила тропинку развернуться. С легким шуршанием та скользнула в заросли и нехотя поползла по новому маршруту. Ну вот, теперь вурдалаку ни за что не учуять их дом!

Ирка представила, как он ползёт по дорожке, обнюхивая каждый камешек, как лижет землю, на которой виднеются её следы. Фу! Эти долбанутые весенние вурладаки – просто наказание какое-то! Почему-то именно в мае им неплохо сносит кукушку, они начинают шариться по кладбищам и тревожить мертвецов. Только где трупный запах почуют – сразу тут как тут. Попробуй выгони его потом!

Она двинулась дальше, волоча велосипед через кусты. А вот и их дом. В зарослях ворчит, ворочаясь с боку на бок, Одноглазый. Ирка увидела его ночным зрением: заросшее мохом и хвойными иголками жирное тело. Глаз у него давно ослеп и почти не видит, зато нюх обостряется с наступлением темноты.

Почуяв её, Одноглазый шумно задышал. Ирка ускорила шаг: если Одноглазому будет надо, от него вряд ли уйдешь. Привяжется, как банный лист, на то он и Сторож. Сразу же, как они перебрались сюда, мать заключила с ним договор. И теперь и ночи не проходит, чтобы она не предостерегала Ирку: «Не буди Сторожа. Пускай его тихо спит».

– Спи-спи, не волнуйся. Это всего лишь я, – шепнула она в темноту.

* * *

– Явилась не запылилась?

Мать уже накрывала на стол. Худая, как жердь, – дряблая старая кожа только ради приличия прикрывает кости. Острые скулы, острый, как лезвие лопаты, подбородок. Глаза – тёмные, внимательные, настороженные. Огромные, почти как сами глазницы.

Ирке всегда было жалко мать – ту постепенно и мучительно доедала старость. Особенно теперь, когда заготовок почти не осталось, нормальной еды, считай, нет, поэтому и сил взять негде. Это Ирке хорошо, она молодая. Или её сестра – Капа – та постарше, но всё равно выглядит довольно бодро. А вот мать уже едва шевелится. Без еды ей никак нельзя, всё-таки триста лет! А чем ты старше, тем усиленнее тебе нужно питаться.

– Иди, садись к столу!

Ирка села. Капа придвинула ей миску – обычная тушёнка с гречкой. «Мала ещё, – любила повторять мать, – не усвоится взрослая еда. Вот как начнёшь трупными пятнами покрываться…»

Ирка украдкой взглянула на свою руку. Озёрная вода пока помогала, но скоро и она окажется бесполезной. Эффективно лечить трупные пятна сможет лишь одно…

– Жрать хочу! – заныла Капа, уныло глядя в свою полупустую миску. – Что мы все, как неживые? Жраааать!

И она принялась в знак протеста стучать ложкой по столу.

Ирка не винила её. Капа, хоть и молода, а трупных пятен у неё выше крыши. И они только множатся, особенно если она с вечера не поест. А ещё нога отваливается и потому болит, так что даже днём Капа не может спать. Лежит на своей кровати и стонет. Примотала кое-как ногу тряпками, ну а толку-то? Всё равно та держится на честном слове. Не гнётся, не слушается. Так и таскает её за собой Капа, как уже не нужную, но дорогую сердцу вещь.

Ирка вздохнула. Может, нога и приросла бы на место, если бы Капа начала нормально питаться. Но заготовок мало – всего лишь две трёхлитровые банки. Да и те – сплошные отходы: кожа, волосы, кости. Всё это перемолото в кашицу, есть кое-как можно, но энергии даёт мало. Так, побаловаться разве что. Для нормального ужина – это на охоту идти надо. А какой сейчас из Капы охотник – с её-то ногой?

– Одноглазый говорит, будто бы человек по деревне бродит? – спросила мать.

– Человек?!

Капа едва не поперхнулась ужином. Шумно втянула в себя воздух – нос у неё почти не дышал – и повторила с проникновенным трепетом:

– Человек… Господи! Человечишко…

Мать отвесила ей подзатыльник, чтобы привести в чувство.

– Дура! И далеко ты уйдёшь с такой ногой? Даже не мечтай!

– А Ирка на что?

Ирка вздрогнула. Мать исподлобья смотрела на неё, точнее, разглядывала Иркину руку. И конечно же, от её внимательного взгляда не укрылось малюсенькое – с прозеленью – пятно…

* * *

Небо хмурилось. Оно казалось бесконечным, и беда, которая пришла в Иркину жизнь, тоже была непомерно огромной. Безбрежной, как море. Дремучей, как чаща. Страшная, непреодолимая беда.

Утром, как только мать и Капа заснули, Ирка не сразу вышла из дома. Сначала она помыла оставленную с вечера посуду, подмела комнаты. Мать никогда этим не занималась, ведь уборка – дело исключительно живых. Если ты мёртв, зачем убираться?

Но вот теперь и Ирке нужно учиться быть мёртвой.

Она до крови прикусила губу. Привычного вкуса крови не ощущалось. Вместо него давно был вкус тухлятины, ведь её кровь просто гнила в жилах, точно так же, как у матери и у Капы. Теперь её тело тоже будет нуждаться в пополнении теплом, силой, жизнью. С каждым днём эти процессы – мучительные процессы взросления – будут только ускоряться, а последствия ощущаться всё острее.

Ирка шумно выдохнула. Смахнула с подбородка тёмную, некрасивую каплю.

«Пора тебе взрослеть, доча…»

Когда-нибудь этот день придёт, знала она. Когда-нибудь он приходит в жизнь любой ырки. Приходит необходимость, приходит зависимость, приходит будущее неумолимой поступью рока.

«Посмотри: мы с Капой разваливаемся, а у тебя – преимущество, ты всё ещё можешь гулять при свете дня».

И вот она крадётся по лесу, сжимая в кулаки холодные, будто лёд, пальцы.

«Вот тебе ритуальный нож, он не ведает пощады. Он убьёт всё что угодно».

Тяжёлый нож оттягивает пояс, костяная рукоять постукивает о пряжку, ножны при каждом шаге больно колотятся о бедро.

«Доча! Помни: ты единственная наша надежда».

Она – надежда… И от этого никуда не деться.

Ирка подняла голову. Облака над лесом клубились, будто мысли.

А турист ведь сидит в своей палатке и ничего, ничегошеньки не знает. Молодой парень. Живой. Только недавно начал бриться…

Она остановилась так резко, что сама испугалась. В траве, спрятанное, заботливо укрытое листом, прямо под ногами висело гнездо. Три крошечных птенца разевали свои жёлтые клювы, тянули вверх тонкие шеи.

Ирку передёрнуло. Ещё бы немного, и она…

Сжав зубы, она осторожно обошла гнездо и на всякий пожарный передвинула тропинку – не дай Бог лешие своротят или раздавит какой-нибудь вурдалак. Что за ненормальная птица свила гнездо прямо на дороге? Хотя, может, это Ирка и виновата: двигала вчера тропинки, чтобы замести следы, вот дорожка и сместилась к гнезду?

Вообще, дичь какая-то! Птичек ей, видишь ли, жалко! А там, в деревне, ни в чём не повинный турист…

Ирка всхлипнула, скосила глаза на нож.

Ничего тут не поделаешь. Она вздохнула.

…Утром нога у Капы всё-таки отвалилась. Когда Ирка зашла пожелать сестре спокойного сна, нога уже валялась на полу, стыдливо прикрытая какой-то тряпкой.

Капа смотрела волком. «Ой! – воскликнула Ирка. – Как же ты теперь?»

«“Как”, “как”, – передразнила её Капа. – Печень нужна! С кровью, понимаешь? А маман всё сожрала уже месяц назад. Жрёт как не в себя, стерва проклятая! То, что дочерям тоже как бы питаться надо, – конечно, это не в счёт».

«Но ведь она старая…» – робко попробовала возразить Ирка.

«А я безногая теперь! – разозлилась Капа. – Мне кровь вообще-то нужна! Иначе обратно не прирастёт».

Ирка подавила мучительный спазм, шагнула в лес, вытирая рукавом сопли. Ничего не поделаешь, Капа права. И мать права тоже – надо же когда-нибудь взрослеть…

Путешествие до дома с палаткой заняло у неё полчаса. Погода портилась. Солнце скрылось под стать Иркиному настроению, низкое небо набрякло дождём. Он всё копился и копился и, наконец, не выдержал и обрушился на лес. Холодный весенний душ поливал пышные травы, из жирной, размокшей земли лезли черви, спасаясь из затопленных норок. «Когда-то и я должна была стать червями», – подумала Ирка и внутренне содрогнулась.

Дождевые капли с дробным стуком били в листья. Лопухи стояли впереди могучей, несокрушимой стеной.

Ирка сжалась, втянула голову в плечи, ужом скользнула в эти мокрые, глухие заросли.

А вот и палатка. Намокший зелёный тент…

Ирка сжала в ладони костяную рукоять ритуального ножа. «Зря я это делаю, – подумала она с тоской. – Я же ничего такого не умею. На охоту никогда ещё не ходила, и вообще, в первый раз на охоту ходят со взрослыми! А я одна. Господи, ну как я это буду?.. Достало, не хочу! Эх, помыть бы голову…»

Она пригнулась, прислушиваясь, что делает турист. Тишина. Только шум дождя и дробный стук капель по натянутой ткани тента.

Ирка повела плечами, стряхивая мокрые волосы, которые, будто нарочно, сковывали все её движения. Неясной тенью скользнула в палатку…

Никого. Только аккуратно свёрнутый спальник. Брошенный, будто и вовсе ненужный, рюкзак.

Ирка принюхалась. Из рюкзака шёл тонкий-тонкий запах. Она сразу узнала его, это был запах чеснока. Дрожащими руками Ирка распустила завязки, щёлкнула пластмассовая застёжка.

Сначала она даже разочаровалась. Ничего особенного: пара сменных футболок, джинсы, пакет с трусами.

Грязными? Фу! Ирка поморщилась. Внезапно её рука наткнулась на что-то, она ощутила резкий холод металла подушечками пальцев. Дрожа, то и дело сглатывая подступающую к горлу тошноту, Ирка вытащила из рюкзака крест. Небольшой, железный – он как раз помещался в ладони.

Фу, блин!

Ирка отбросила его подальше, словно ядовитую змею. Сверкая, крест шмякнулся на пол палатки. Ирка замерла, подспудно ожидая, что он вот-вот обидится, взлетит в воздух, а потом накажет – вонзится в неё… Ну или как-то иначе нападёт.

Но крест лежал, время бежало, секунды текли, как вода в стремительной реке, через которую можно переправиться только раз в жизни. Ирка сидела неподвижно. И крест лежал неподвижно тоже.

Зачем он здесь?

Крест и чеснок. Зачем это всё какому-то туристу?

Она вздрогнула, страшная догадка навалилась на неё. Охотник! Только Охотники таскаются везде с крестами! Так вот кто этот парень! Охотник, пришедший в лес, чтобы выкурить мать, Капу и саму Ирку из дома! Тот единственный, кого они боятся больше всего на свете! Тот, от которого они давно бегут. Не от этого конкретно, конечно, – Охотников в мире много. Только они и защищают от нечисти весь род людской.

Ирка глубоко вздохнула, вытерла с лица крупные капли пота. Дождь кончился – внезапно, будто выключили кран. В палатке сразу стало светлее – в лес заглянуло робкое солнце.

Она попятилась. Как же тут душно! Скорее… ей нужен воздух…

– Эй!

Ирка уже выбралась наружу. И тут на плечо ей легла тяжёлая рука.

Она завизжала, обернулась, отскочила прочь – и их взгляды встретились. Охотник был совсем рядом, от него, как и вчера, остро пахло жизнью. Так пахнет весной оттаявшая земля – теплом и светом; так пахнет в жару лесное болото – псиной и металлом. У Ирки даже голова закружилась, внезапно она увидела тоненькую жилку у него на шее, почти угадала губами её невнятное трепетание…

– Замри!!!

Она выкрикнула это от страха, чисто рефлекторно. Охотник подчинился. А куда он денется? Взгляд ырки – смертелен, поэтому и приказание – непреложно. Правда, Охотники – более выносливые существа. Встретившись взглядом с ыркой, живут чуть дольше, чем обычные люди, поэтому и приказам подчиняются гораздо хуже. Мать говорит, волю Охотника тоже можно парализовать. Правда, длится этот эффект очень недолго.

Ну и пусть! Хватит, чтобы размахнуться и ударить его ножом.

Ирка прерывисто вздохнула, выхватила сверкающее лезвие. Парень смотрел на него – и совсем ничего не мог сделать. И Ирка тоже ничего поделать не могла.

Она сглотнула. Нет, она справится! Обязана справиться, потому что Охотник – угроза их существованию. Он должен умереть. Его надо пронзить ножом, ведь только после удара ритуальным кинжалом человеческое мясо пригодно в пищу. Поэтому она сделает это. Капе нужно лекарство, матери – еда…

В ветвях робко чирикнула какая-то пичужка. Невольно Ирка бросила туда взгляд. Маленькая птичка – комок перьев на тонких прыгучих ножках. Ничтожный сгусток крови, крохотное сердечко…

Ирка содрогнулась: никогда раньше ничего подобного она даже не думала про птиц! А сейчас – пожалуйста! Что-то менялось в ней, вот в этот самый миг – и менялось необратимо. Стоит хоть раз в жизни пролить кровь – и мир вокруг тоже наполнится кровью.

Ирка прерывисто вздохнула. Рука, занесённая для удара, мелко дрожала.

«Пролей кровь – и ничего больше не будет», – подумала она. Даже не подумала, а услышала, будто шепнул кто-то. Не будет ярких весенних цветов, солнца и маленьких желторотых птенцов в гнезде. Не будет дороги, велосипеда, ветра в лицо. Стоит тебе ударить человека ножом – и всё закончится. Ты повзрослеешь окончательно.

Ирка беззвучно застонала. Нет! Неужели ей тоже придётся вот так – во мраке? И думать только о том, кого бы сожрать? Жизнь – за жизнь, кровь – за кровь, и только бы не разваливаться по частям?..

– Ты хочешь жить?

Она растерянно моргнула, отступила на шаг. Ну конечно, пока она решалась, оцепенение покинуло Охотника! Тот заговорил с ней – значит, вернул себе контроль над телом.

– Ты ведь хочешь этого, – повторил он.

Охотник не спрашивал – утверждал.

Ирка сглотнула.

Жить? Хочет ли она жить? Конечно, хочет – до помешательства, до остервенения! Если бы могла, она бы ела, грызла, будто кость, это короткое слово!

Жить!

Однако сил у неё хватило только на то, чтобы невнятно кивнуть.

– Да, – сказал он. – Вижу. Опусти нож.

Молча она подчинилась. Точнее, рука сама упала – обессиленно, вдоль тела.

«Нет времени!» – пискнула в ветвях черёмухи чёрная птичка с красной грудкой. Ирка хорошо знала её, она пела только весной, утром и вечером, и вот запела и теперь. «Нет времени! Нет времени!» – предупреждала пичужка, склёвывая какую-то мошкару.

Ирка всхлипнула. Разжала пальцы. Ритуальный нож вывалился из рук и сразу, будто только и ждал этого, затерялся где-то в молодых лопухах.

– Я не хочу… убивать…

Охотник вытащил из-за пояса рацию. Ирка следила за ним, как во сне. Вот он включает её, жмёт пальцем на крохотную, алую – вызывающе-алую – кнопку…

– Первый, первый! Всё в порядке! Я её нашел.

И тут же тоном пониже:

– Можем вытаскивать, не инициирована. В лесу опасно. Следите за гнездом.

– Кто у вас Сторож? – спросил он, повернувшись к Ирке.

Та лишь беспомощно молчала. Просто стояла, тупо разглядывая белые звёздочки ясколки в сытой лесной траве. По одному из листьев ползла божья коровка – как капля крови. Такая же яркая и красная, но при этом – живая.

Охотник повторил свой вопрос.

– О… Одноглазый… – пролепетала Ирка.

– Лихо? Вот блин!

Охотник нахмурился, отогнул рукав, посмотрел на часы. В чаще послышалось тяжёлое сопение. Колыхнулась ветка ели, встревоженно застрекотали сороки.

Ирка подняла глаза. Она пока ещё не видела, но уже чувствовала, как напрягся лес, как тревожно зашелестел ветер, царапая верхушки деревьев. И вот в лесной полутьме уже возится, грузно ворочаясь, заскорузлое жирное тело.

Лихо просыпается, когда чувствует угрозу. Лихо ни за что не отстанет, если его разбудить.

– Бежим!

Она схватила Охотника за руку. Надо срочно уходить! Пока Одноглазый окончательно не проснулся.

Охотник метнулся в палатку, схватил свой рюкзак. И они побежали…

* * *

Они неслись сквозь лес, и ей казалось, что пальцы ног отчаянно цепляются за землю – только бы не упасть!

Лес хранил глубокое молчание. Клубились между верхушками елей тучи, нудно и тонко, на пределе слышимости, звенели комары. Первый весенний комариный сбор – скоро они поднимутся из папоротников и будут донимать всё живое.

– Стой!

Тропинка неуклюже вильнула. Охотник, бежавший впереди, резко остановился. Ирка чуть не налетела на него.

– Вот же сволочь!

Впереди, на мокрой грязи, отчётливо проступали гигантские трёхпалые следы, словно здесь топталась большая, неуклюжая птица. Через несколько шагов тропинка сужалась, терялась в тёмной лесной чаще.

Ирка прислушалась. Да, так и есть. Одноглазый залёг в засаду, поэтому лес такой тихий. Ни птица не вскрикнет, ни шмель не прожужжит. Только комарьё и звенит. Этим всегда всё по фигу.

– Он там!

Чаща впереди шевельнулась. Тёмная махина ели оказалась жирным, заросшим иголками боком. Медленно зажёгся посреди широкой приплюснутой морды глаз.

Ирка почувствовала, что холодеет. Ничто в лесу не укроется от такого глаза. Никому не спрятаться и от острого нюха – Лихо чует свою жертву и в физическом, и в тонком пространстве. Можно сказать, в обоих мирах сразу.

От страха Ирка схватила Охотника за руку – и тут же опомнилась, отшатнулась.

Сторож тупо разглядывал тропинку, заросли ежевики, намокшие кусты.

– Оно у вас слепое, что ли? – догадался Охотник.

Ирка кивнула. Осторожно они отступали, пока Лихо близоруко щурилось, втягивая своим чёрным рылом воздух.

– Всё… – прошептала Ирка. – Теперь не отвяжется.

– Бежим!

Они повернулись и снова побежали. Перешли на другую тропинку, предыдущую Ирка завязала смертельным узлом. Это могло остановить кого угодно – лешего, вурдалака, человека, – заставить плутать в лесу месяцами. Но она прекрасно знала: Одноглазого это не удержит. Не такое оно – Лихо, – чтобы вестись на её уловки. Ну, может, притормозит хотя бы на время?

Охотник помогал ей, разбрасывая по тропинке чеснок. «Хотя что ему чеснок? – приговаривал он. – Как мёртвому – припарка».

– Ты можешь заставить тропинку вывести нас к шоссе?

– Куда? – переспросила Ирка.

Охотник повторил. В его глазах пряталась жизнь, отражались яркими искорками весенние лучи солнца. Ирка могла бы помочь матери и Капе, могла бы добыть им еды – и тогда эти искорки потухли бы навсегда.

– У меня там машина. Если вырвемся, оно не догонит. Оно не может отходить далеко от гнезда.

– Машина? – тупо переспросила Ирка.

Она отступила на шаг. Нет, она не хочет уезжать! Это значит оставить лес, оставить родственников, всё знакомое и ставшее давно привычным.

Охотник посмотрел на неё, как на ненормальную.

– Я не понял. Ты хочешь жить? Или хочешь, чтобы оно тебя настигло?

Ирка закусила губу. А ведь он прав! Тухлый, противный вкус собственной крови отрезвил её. Моментально представились и тройные челюсти, и бездонный рот Одноглазого – прямо в брюхе. А уж это-то брюхо способно переварить кого угодно!

Охотник нахмурился, отогнул рукав, посмотрел на часы.

– Нам надо к шоссе. У нас очень мало времени.

Ирка покорно склонилась над узкой, наверное, звериной тропкой. Та почему-то плохо слушалась, брыкалась так, что постоянно выпадала из пальцев. Наконец её удалось принудить развернуться в сторону дороги.

– Скорее! – приказал Охотник. – Не отставай!

Они снова побежали. Путь оказался неожиданно длинным. Сначала тропинка отправила их к ручью, который вытекал из пруда, – пришлось спуститься в овраг. Там было грязно. Ирка промокла и извозилась, как хрюшка, окрапивилась и прокляла жирных, надоедливых комаров. А когда они всё-таки выбрались из оврага, ожидая уже скорой победы – вот же пруд, значит, дальше шоссе! – перед ними снова непроходимой стеной встала густая лесная чаща.

– Что-то тут не так, – нахмурился Охотник.

Он выглядел вымотанным, выжатым как лимон. На лбу его блестели крупные капли пота. Ирка заметила, что он то и дело посматривает на часы.

– Ага, – согласилась она. – Тропинка вела нас прямо к дороге, а теперь…

Охотник нахмурился, кивнул в лесной сумрак:

– А привела к нему.

Ирка посмотрела в лес, и в груди у неё всё оборвалось. Тьма впереди, опутанная ветвями, укрытая листьями, лениво шевельнулась.

Одноглазый!

До её слуха донеслось глухое ворчание. Охотник услышал его тоже.

– Назад!

Лихо надвигалось на них, будто грозовая туча, – набухало. Ирка подумала, что Сторож сильно разгневан – буквально на глазах он становился всё больше.

– Он тоже умеет управлять тропинками, – догадался Охотник. – Твоя мать ведь заключила с ним договор, так?

Ирка несмело кивнула.

Охотник прищурился. На его лицо легла густая, сумрачная тень.

– Одним из условий могла быть передача своих природных умений. Теперь ему даже не надо гоняться за нами. Любая тропинка, любая дорожка, весь этот лес, вся эта земля только тем и будут заниматься, что вести нас прямо к нему в лапы. Вы рехнулись, – добавил он, – если дали Лиху такую власть.

– Что же нам делать? – дрожа, спросила Ирка.

– Нужно к палатке. Давай за мной. Обратно – в темпе!

* * *

– Ищи!

Ирка не сразу сообразила, что искать. Лихо окружало разрушенный дом. Теперь оно разрослось до небывалых размеров, напрягало мускулы, пробовало свою силу. Из чащи, полной треска, шороха и предсмертного ужаса, бежали все, кто только мог, улетали, бросая гнезда, перепуганные лесные птицы. Вот метнулся тусклый на свету Огонёк – его трухлявое убежище разлетелось вдребезги, раздавленное гигантской трёхпалой лапой.

– Нож!

Охотник кинулся на землю, лихорадочно ощупывая её, путаясь пальцами в траве. Вокруг слышался визг и трубный рёв – это во все лопатки, кто куда, удирали кикиморы и вурдалаки.

– Нож!

Ирка наконец-то поняла замысел Охотника. Её нож – тот, что дала мать.

Он где-то здесь, в лопухах, в жирной, пригнувшейся от страха траве. Ритуальный кинжал ырок, способный убить всё что угодно!

– Вот!

Костяная рукоять будто сама легла ей в ладонь. Ирка схватила кинжал, протянула Охотнику, сдуру – лезвием вперёд. Он выхватил нож из её рук, даже не обратив на это внимания.

Лихо уже было совсем близко, надвигалось на них из лесной чащи. Теперь уверенное: жертвам некуда деваться. Жертвы безвольны и загнаны в угол, оно всосёт их, вберёт в себя, как паук, растворяя мягкие ткани. Пока оно будет обедать, они будут жить. Конечно, они станут кричать, корчиться, может быть, попробуют драться. Лихо ухмыльнулось и придвинулось ещё ближе. Как же долго оно терпело! Предсмертные муки жертвы – истинное наслаждение. Как же сейчас ему хочется…

Жра-а-а-ать!

– Отойди, – смахнув с лица пот, велел Охотник.

Он ринулся Сторожу навстречу – с кинжалом, занесённым для удара. «Осторожнее! – хотела закричать Ирка. – Не надо! Тот, кто убьёт Лихо, сам станет Лихом!..»

Она не успела. Охотник размахнулся и всадил лезвие кинжала… в землю. По самую рукоять.

Ирка перевела дух. Охотник знал! Он не превратится в Одноглазого, иначе бы ей не спастись. Ведь Одноглазых стало бы вдвое больше.

Лихо остановилось. Ритуальный кинжал торчал в сырой земле. Особый нож ырок, способный убить всё что угодно. И власть лесного Лиха над тропинками, положенную ему по договору, он убивал тоже.

– Веди нас!.. – тяжело дыша, сказал Охотник.

Вот теперь они могли сбежать. Вот теперь они были свободны.

* * *

Машина стояла возле пруда, припаркованная на обочине в зарослях так, что не сразу и разглядишь. Не успела Ирка захлопнуть дверь, как Охотник вдарил по газам. Взревев, как осатаневший вурдалак, старенькая «Нива» бодро рванула вверх по склону.

Ирка обернулась. Одноглазый теперь только чуял их, тропинки его больше не слушались, поэтому он шёл через чащу напролом. Там, позади, раскачивались верхушки молодых сосенок. Лихо ревело от ярости. Вот на шоссе позади машины рухнула могучая берёза…

– Нет. Не догонит.

Охотник покачал головой. Он волновался – так сильно сжал руками руль, что костяшки его пальцев побелели.

– Ага. Отстал, – согласилась Ирка.

Они перевели дух. Шоссе убегало прочь. Монотонно, в боковом зеркале, разматывалась позади серо-синяя бесконечная лента дороги.

– Как так вышло, что ты себя убила? – спросил Охотник после длинной паузы.

Ирка пожала плечами. Неприличные вопросы он задаёт. На такое сразу и не ответишь.

– Ыркой иначе не стать, – продолжал он. – Но самоубийство – это как-то не про тебя. Не похоже.

– Да? – удивилась она. – Почему?

– Ты слишком бесстрашно разгуливаешь под солнцем. Самоубийцы сразу прячутся, ведь они приходят в смерть именно потому, что уже внутренне мертвы. Но ты всё ещё любишь прежнюю жизнь, правда?

Ирка помолчала, вспоминая и велосипед, и лес, полный птичьих трелей, и свой восторг от каждой секунды, наполненной солнечным светом, от каждой травинки…

– Ну… просто тупо получилось, – наконец призналась она. – Мы как бы снимали фильм. Для фестиваля, на любительскую камеру. И по сценарию я должна была выстрелить себе в подбородок. Револьвер был настоящий, но в нём не было патронов. Я сама проверяла. Нет, не смотрите на меня так! Я три раза проверила. Он был не заряжен совершенно точно!

– Но выстрелил?

– Ага.

– Убила себя, – подытожил Охотник, – но делать этого не хотела.

Она не ответила. По её лицу пробежала гримаса затаённой боли.

– Бывает, – после паузы примирительно сказал он.

Ирка бросила на него настороженный взгляд. Охотник порылся в кармане куртки, выудил оттуда и протянул ей небольшой пузырёк. Как будто флакончик из-под духов. Там, загадочно серебрясь, плескалась тёмная, рубиновая жидкость.

– Пей.

– Что это? – удивилась Ирка.

– Твои непрожитые годы. Время, которого ты лишилась. Выпьешь – и снова станешь живой.

– Живой? – повторила она, как эхо.

Охотник кивнул. В который раз посмотрел на часы.

– Видишь ли, они хорошо устроились, эти старые ырки. Молодняка у них теперь мало, а новеньких надо откуда-то брать. Вот они и сговариваются с разным сбродом. Ищут жертву, наводят морок, чтобы та сама себя убила. В итоге семья получает новую ырку – молодую, свежую… Способную охотиться для них даже днём.

– Господи… – пробормотала Ирка.

Охотник согласно хмыкнул.

– Вот и я о том же: хорошо устроились. Тебе ещё крупно повезло: мы тебя нашли, пока ты никого не убила. Не всем так везёт, на самом деле. Воткни ты в меня нож – и инициация была бы завершена.

Ирка молчала, тупо глядя на пузырёк. Охотник улыбнулся:

– Не бойся. Теперь ты снова сможешь жить. Пей.

– А вы?

Голос её дрогнул. Очень хотелось сказать ему: «Ты», но у Ирки не хватало духу.

Охотник неопределённо пожал плечами.

– А что я?

– Но мы ведь смотрели друг на друга! Глаза в глаза! И я всё-таки, пусть и не до конца, но ырка!

– А я Охотник, – напомнил он, глядя перед собой на шоссе. – Думаешь, у нас на этот случай не предусмотрено никаких защитных механизмов?

– Как это?

– Придётся умереть, – объяснил он, – тут ничего не поделаешь. Но это не страшно, мне всё равно в этом году планово перерождаться. Видишь часы?

И он продемонстрировал ей циферблат своих наручных часов. Ирка нахмурилась: ну и ну! Вместо цифр – какие-то слова. Что написано, не разберёшь – шрифт мелкий. Зато слово, царившее над всем – там, где полагается быть цифре «двенадцать», – сразу бросилось ей в глаза.

Ирка вздрогнула. «Без двух минут Смерть», – показывали тонкие золотые стрелки.

– Вот и я о том. Водить умеешь?

Она отрицательно покачала головой.

– Ну ладно, ничего страшного, – успокоил её Охотник. – Я сейчас заклятье наложу, чтобы машина доехала, куда надо. Только оно не очень-то стабильное, поэтому ты лучше ничего не трогай. А то разрушится и тебе самой придётся рулить.

– А как я узнаю, что вы?..

Она хотела спросить: «Как я узнаю вас, когда вы переродитесь?» Но не успела. Потом она будет ругать себя за это. И долго не сможет себе этого простить.

Охотник не ответил. Руки, сжимавшие руль, внезапно расслабились и упали вдоль тела. Ирка смотрела на него, смотрела на смерть человека, который только что вытащил её из такой же пропасти. Из запертой ловушки. Из Запределья.

Но ему самому уже никто не сможет помочь.

Пока не сможет. Зато потом он воскреснет.

Ирка тяжело вздохнула, отвернулась и стала смотреть в окно.

«Нива» летела сквозь облака. Жизнь вновь распахивалась перед ней в сиянии мельчайших капелек тумана, в яркой весенней зелени, в чарующей пустоте заброшенного шоссе. Жизнь, которую Ирка почти потеряла, а теперь снова обрела – нет, обретала прямо сейчас. Только вот стоила она очень дорого.

«Когда ты переродишься, – подумала Ирка, – я тебя найду».

Она открыла флакон. Рубиновая жидкость не имела запаха, но вкус был очень знакомый: солоноватый, с металлическими нотками. Вкус железа, вкус жизни, вкус крови.

Машина увеличила скорость. Мимо проносились полосы тумана – земля отдавала назад влагу после дождя. Точь-в-точь облака, точь-в-точь небо. Ещё немного – и звёзды!

«Я лечу-у-у-у-у!» – подумала Ирка и закрыла глаза…

Границы неопределённости

Ян Келлер

– Какая-то она ненастоящая, – еле слышно проговорил Роберт. – Как кукла.

Лиля шикнула на мужа и покосилась на маму девочки – не услышала ли. Хотя, признаться честно, подобная мысль прочно укоренилась в её голове, едва они вошли в комнату. Комната тоже была ненастоящая, не детская, не подростковая, не жилая. В ней пахло неестественной чистотой и стерильностью, словно воздух законсервировали. Виниловые обои, белые в серый рубчик, натяжной потолок с холодными белыми светильниками, светлый ламинат, белая немногочисленная мебель – кровать, письменный стол, платяной шкаф, пара табуреток. Ничего лишнего, ничего, что намекало бы на то, что здесь кто-то живёт. Декорации в театре теней. И она, Мила, такая маленькая и тонкая для своих шестнадцати лет, словно шарнирная кукла.

Мама Милы просила подождать, пока закончится занятие. Лиля смотрела на двух подростков и не представляла, как кукла может научиться чему-то у человека. Зря. Потому что всё было наоборот. Мальчик, сидящий рядом с Милой, на вид лет тринадцати, тупо пялился в тетрадку, глядя за ловкими движениями шариковой ручки, зажатой тонкими пальцами. Мила глядела сквозь плотную завесу тёмных волос и не замечала ничего вокруг.

– Дискриминант меньше ноля, значит уравнение имеет два комплексных корня, – пояснила она, отложив наконец ручку.

Мальчик пригладил чёлку и растерянно посмотрел на своего юного репетитора.

– Мы такого не проходили… Вроде.

Руки-шарниры упали со стола на колени, пальцы на ощупь потянули ручку выдвижного ящика и нырнули внутрь. Мила вытащила ежедневник в переплёте из искусственной коричневой кожи, спешно отыскала нужную страницу, провела по строчкам, потом перевела взгляд на мальчика, выглянув из тёмного убежища волос.

– Точно. Ты же в восьмом классе. Тогда уравнение не имеет действительных корней.

Мила аккуратно перечеркнула две последние строчки.

– Да? Класс, спасибо!

Мальчик схватил тетрадку и пулей метнулся в коридор. Роберт пробормотал раздражённое «наконец-то» и хотел было войти в комнату, но Лиля его остановила.

– Подожди, нас же просили без приглашения не входить.

Девочка-кукла объясняла разницу между фразой «не имеет корней» и «не имеет действительных корней». Хорошо так объясняла, с чувством, с толком, с расстановкой. Возможно, из неё бы вышел замечательный учитель. Если бы она не общалась с пустым местом. Если бы она была нормальной.

Мама Милы проводила мальчика и вернулась в комнату. Подошла к дочери справа и тихо обратилась:

– Мила, к тебе пришли. Помнишь, ты записывала вчера?

Девочка кивнула и пролистала ежедневник до нужной страницы, провела пальцем по строке.

– Роберт и Лилия Фриц-лер, – старательно произнесла она.

Лилю аж передёрнуло. Свою фамилию она по телефону не называла.

– Мы договорились, что ты их послушаешь и подумаешь, как им можно помочь. Ты не устала? Ты готова?

Девочка кивнула и перевела взгляд на Лилю и её мужа.

– Я слушаю.

Она держала ручку вертикально, почти касаясь страницы ежедневника. Роберт снисходительно фыркнул.

– Говорил же – шарлатанка, ничего не знает и не умеет.

Лиля гневно ткнула мужа в бок.

– Мы хотели посоветоваться с тобой по поводу нашего сына. Он… – глядя на эту куклу, не хотелось признавать, что Даня выглядит со стороны ещё хуже. – В последнее время он совсем не разговаривает и… ну… Равнодушен.

Девочка старательно вывела что-то в ежедневнике, обвела, подчеркнула.

– Данил с двумя «и». Такое имя тоже бывает? Я не встречала.

Лиля чуть не задохнулась. Роберт говорил, что она наверняка шарлатанка и актрисулька, но откуда, откуда эта девочка может знать то, что знает?

– Можно мне взглянуть на то, что ты написала? – Лилина шея, затёкшая после долгой езды в машине, вытянулась так сильно, что даже позвонки хрустнули.

– Зачем? – встрепенулась девочка. – Я назвала неправильное имя? Если с одной, то я исправлю. Мне эта вторая «и» тоже показалась странной.

Ручка зависла над листком.

– Всё правильно, – поспешила успокоить её Лиля. – Просто… Мне интересно, что ты ещё написала. Про нас.

– А, – Мила моментально потеряла интерес к разговору и протянула ежедневник. – Там почти ничего нет. Пока. Посмотрю на Дани-и-ла – напишу больше.

– У неё вся жизнь в ежедневнике, – доверительно пояснила мама девочки, пока Лиля разглядывала разворот. – Это помогает держать под контролем магию.

– Магию, – фыркнул Роберт. – Да она же просто…

– Выйди, – резко оборвала его Мила. – Бесишь.

– Подожди меня на улице, ладно? – перехватила инициативу Лиля.

Роберт демонстративно вытащил сигареты и, зажав одну в зубах, вышел.

Лиля вздохнула. Может, он прав, может, стоило дать ещё один шанс традиционной медицине. Или обратиться к дипломированным магам-практикам. Но это всё не то. Бесконечные таблетки, зелья, заговоры – и никакой гарантии, что станет хоть немного лучше. Или есть ещё экзорцизм… С гарантиями «или избавится от скверны, или отправится на Небеса».

В ежедневнике было аккуратно записано расписание:

9:00–14:00 – школа. Не забыть забыть физ-ру. Не люблю бегать.

18:30 – Миша, сосед сверху, 8 кл., дискриминант.

19:00 – Роберт и Лилия (Фрицлер). Поговорить о болезни.

Между школой и Мишей вклинилась наспех выполненная запись «14:10 – однокл. пригласили в парк. Неожиданно. Не пойду», ниже последней строки было размашисто выведено, обведено и подчёркнуто «Дани(и?)л».

Лиля удержалась от желания пролистнуть назад и вернула ежедневник хозяйке. Девочка вновь раскрыла нужную страницу и занесла над ней ручку, словно химик, готовящийся отмерять дозу вещества для получения реакции. Может, магия так и работает – извне просачиваются слова, проходят через её сознание и превращаются в тетрадные заметки? Лиля не понимала, оттого не могла полностью поверить. Маги были для неё чем-то недосягаемым и неочевидным. Как расшифровка кардиограммы или квантовая физика. Однако если по обоим пунктам ничто не мешало устранить пробелы в знаниях, то, как только речь заходила о магии, все причастные, словно сговорившись, отделывались общими фразами и ссылались на всяческие гримуары и околомагические труды, подлинность которых вызывала сомнение.

– Как появляются маги? – осторожно спросила Лиля. – Можешь рассказать?

С глухим стуком захлопнулся ежедневник. Мила потёрла большим пальцем кончик указательного и впилась ногтем в воздух, на кончике замерцала точка цвета аквамарина.

– Есть много теорий, но никто точно не скажет, с чего всё начиналось и как происходило на самом деле, – в голосе явственно считывались учительские интонации; Лиля подивилась изменениям: только недавно Мила сыпала короткими фразами, а теперь стала как будто взрослее, мудрее, говорила легко и не задумываясь. – Я расскажу тебе то, что знаю, но это лишь верхушка айсберга – то, что я вижу и понимаю. И могу показать.

Палец медленно двинулся вправо, аквамариновая точка растянулась в прямую.

– Магия – она как вирус. Многие вирусы живут в организме человека, но до поры до времени спят. Они активируются, когда иммунитет ослаблен. С магией то же самое. Мы живём с ней, и она не причиняет неудобств, пока что-то не случится, – аквамариновая линия тревожно пульсировала, завораживала, притягивала, отталкивала. Гипнотизировала. – Это – царапина на поверхности нашего мира – тот самый удар по иммунитету извне. Один выстоит, другого свалит. Царапины появляются от слов и действий – случайных или, как сейчас, намеренных.

Лиля вдруг осознала, что неправильно дышит – медленнее, чем обычно, неритмично, поверхностно, и заставила себя вдохнуть поглубже. Словно собиралась нырять в аквамариновую воду.

– Магия – это болезнь?

Мила сковырнула конец линии, аквамариновый цвет расслоился, словно горная порода, на зелёный и синий, с редкими вкраплениями жёлтого. Трава и небо, по которым рассыпались цветы и звёзды. Зрелище было настолько восхитительное, что Лиля подалась вперёд, но тут же отшатнулась, потому что на мгновение все звёзды и цветы сбросили обманчивое очарование и превратились в горящие голодным блеском глаза. Волки в овечьей шкуре, сладкоголосые сирены, блуждающие огни…

– Магия – это часть нас. Но это также и болезнь, которая может открыть врата другим болезням, более серьёзным, – резким щелчком по воздуху Мила свернула линию обратно в точку и отправила в небытие. – Вот что я знаю.

Когда линия исчезла, дышать стало легче. Образы и навеваемые ими ощущения уходили не так охотно. Лиля физически ощущала, как её иммунитет сопротивляется последствиям образования царапины. Мила раскрыла ежедневник в случайном месте и, не глядя, расчеркала весь разворот.

– Мой сын тоже болен?

– Посмотрим, – девочка примерилась к развороту и принялась жирными линиями процарапывать границы рисунка. Закорючки и штрихи оформлялись в русалку, тянущую руки за верхний край листа, прямо к Лиле. Сначала показалось жутковато, но едва Мила отложила ручку и ежедневник, по телу разлилось спокойствие и лёгкость.

– Как ты собираешься его лечить?

– Буду возводить рамки. Это… – Мила задумалась и принялась листать ежедневник. – Купирование. Странное какое слово… Я буду искать лазейки для вирусов и закрывать их. Если продолжать аналогию с медициной, то экзорцисты прописывают антибиотики, которые бьют и по магии, и по человеку, другие маги проводят симптоматическое лечение, забывая о первопричине. Я буду… – Мила нервно заскребла ногтями по обложке ежедневника. – Нет, не могу подобрать аналогию… купировать развитие болезни и укреплять иммунитет Дани-и-ла, чтобы он смог сам справляться, чтобы болезнь не прогрессировала, а, наоборот, отступала.

– Мы зовём его Даня.

– А я буду звать Дани-и-лом. Это тоже рамки.

Стало только сложнее и запутаннее, но этих малых знаний хватило для того, чтобы Лиля поверила девочке.

В машине не разговаривали. Роберт попытался завести свою любимую песню про шарлатанство, но, наткнувшись на полный решительности взгляд жены, вскоре успокоился. Мила замерла на заднем сиденье, глядя в окно и зажав в руках ежедневник. Сейчас, в широком белом платье-рубашке в тонкую чёрную полоску, она напоминала уже не шарнирную куклу, а какую-нибудь девчачью Барби – замершая красота, не совсем человеческая, но и не до конца игрушечная.

Лиля, как ни старалась, не могла отвести взгляд. Если лечение пройдёт успешно, Даня будет таким же. Немножко неестественным, шарнирным, немногословным. Но это ничего, к этому можно привыкнуть. В конце концов, он сможет говорить, сможет выражать свои эмоции не только бесконечным постукиванием пальцев по любой подвернувшейся поверхности.

Если лечение пройдёт успешно…

– Мне здесь не нравится, – заявила Мила, едва бросив взгляд в сторону комнаты Дани.

Лиля была солидарна с девочкой. В комнате сына непрерывно что-то щёлкало, тикало, звенело, трещало, вперемешку с музыкой и голосами чтецов аудиокниг или ведущих видеообзоров. Долго находиться там было невозможно, но Даню это успокаивало. Теперь Лиля подумала, что, вероятно, звуки служили защитой от прогрессирующей болезни. Пытались замедлить её распространение.

– Я ухожу, – и она действительно собралась уходить.

Роберт язвительно рассмеялся, а Лиля перехватила Милу за запястье. Испугалась, что оставит синяк – такой тонкой оказалась кожа под рубашкой, – но не отпустила. Девочка резко обернулась и с силой тряхнула рукой. Ещё и ещё, пока не освободилась.

– Меня нельзя трогать без предупреждения, – процедила она, яростно растирая запястье.

– Прости, прости, пожалуйста, – зашептала Лиля, пряча руки, словно это они были виновны в случившемся. – Не уходи сейчас, пожалуйста, хотя бы посмотри на него.

Мила нахмурилась от резкого смеха, донёсшегося из-за двери. Опять Даня смотрит обзоры, точнее, не смотрит, просто включает на фоне.

– Я зайду. Но когда выйду – заберу себе одну вещь из этой комнаты.

Роберт открыл было рот, чтобы отпустить какую-нибудь остроту, но девочка пресекла его попытку:

– Это нужно не мне. Ему.

Лиля вошла в комнату вместе с Милой. По сравнению с полупустой комнатой девочки здесь был настоящий склад всевозможных вещей. Звучащих вещей. Тяжёлая, забитая под завязку комната – осознала Лиля только сейчас.

Мила даже шага вглубь комнаты не сделала, шумно вдохнула и почти прокричала:

– Привет, Дани-ил! Я – Мила!

Ответной реакции не последовало. У девочки задёргалось верхнее левое веко, она яростно поскребла его ногтями, потом встрепенулась и раскрыла ежедневник на пустом развороте.

– Я буду говорить, а ты – отвечать! Если всё хорошо – ничего не делай! Если нет – постучи по столу!

В последнее время Даня только и мог что посредством стука выражать своё недовольство. Иногда казалось, что от стука трясётся мебель, но на самом деле – совсем не казалось, особенно после разбитого сервиза и упавшей с края стола вазы. В зале, не в Даниной шумной комнате, из которой он предпочитал не выходить без надобности.

– Тебе нравится, как я произношу твоё имя? Дани-ил.

Он быстро-быстро застучал по подлокотнику. Мила почесала дёргающееся веко ручкой, едва не расцарапавшись колпачком, и зачеркала в ежедневнике. Преодолевая дрожь, очертила хаотичные линии, превратила их в протянутую руку, нервно ухватила с тумбочки громко тикающие часы и выбежала прочь.

– Шарлатанка, – небрежно бросил ей вслед Роберт.

* * *

Лиля ждала прогресса, но его не было.

Мила приходила к ним вечером по будням. Неприязненно морщилась, заходя в Данину комнату. Каждый раз повторяла те же слова, что и в первый раз. Каждый раз спрашивала Даню о всяком-разном. Он стучал пальцами и больше ничего. Каляки и загогулины в ежедневнике принимали формы привычного. Мила, нервно потирающая дёргающееся веко и дрожащая с головы до ног, хватала очередную шумную вещь и молча уходила. Роберт словно мимоходом, но очень громко замечал, что такими темпами девчонка перетаскает из их квартиры все вещи.

С каждым днём Лиля всё больше задумывалась – уж не стала ли она жертвой ловкого трюка, гипноза, и с каждым днём всё больше боялась ответов.

В понедельник Мила тихо спросила, нравятся ли Дане тихие звуки, а Даня громко ответил. Короткое «нет», от которого Лиля чуть не расплакалась.

– А очень тихие звуки? – голос Милы едва угадывался за окружающим шумом.

– Нет, – с нажимом, ещё громче повторил Даня и застучал пальцами по столу.

На развороте возникла очередная каляка-маляка, скованная рамками обыденного, – что-то вроде граммофона.

– Значит, любишь громкие звуки? – уже обычным голосом продолжила Мила. Глаз начинал подрагивать, но она не уходила. – Почему?

– От них не… – Даня с трудом сглотнул и едва не закашлялся. – Не больно.

– Понятно, – кивнула девочка, подошла к компьютерному столу и с силой щёлкнула на пробел. Видео замерло, комната давно не была такой тихой. – Не включай при мне больше.

– Нет, – пальцы хотели было выразить недовольство стуком, но вместо этого плотно сцепились на запястье девочки.

– Мне не нравится. Отпусти, – Мила яростно зачесала кожу чуть выше места, где её ухватил Даня, потом переключилась на дёргающийся глаз, всхлипнула и чуть не заплакала.

– Мне тоже не нравится, – выдавил Даня, отбивая пальцами свободной руки по компьютерному столу. – Включи.

Лиля переводила встревоженный взгляд с одного подростка на другого, не в состоянии вмешаться. То, что происходило, было выше её понимания.

Мила кое-как попала по нужной клавише, и только когда из динамиков вновь полился звук, Даня разжал руку. Девочка рванула назад, едва не споткнулась о стул и, оказавшись на безопасном расстоянии, энергично заскребла запястье.

– Я заберу с собой вещь. Какую ты мне отдашь?

Даня задумался, потом махнул в сторону настольного вентилятора. Мила рванула провод и выскользнула из комнаты. Лиля заметила, что на запястье девочки проступили розовые бороздки и крошечные капельки крови. Даня стучал пальцами и хмурился.

– Лилия, мне нужно с тобой поговорить, – послышался голос Милы из-за двери.

Лиля вышла. Девочка протягивала ей листок, вырванный из ежедневника.

– Здесь список. О чём можно с ним говорить.

Лиля внимательно прочитала: «Даниил», «мама», «папа», «каникулы», «музыка», «весна», «громкие звуки», «тихие звуки». Всё, о чём они говорили на мимолётных сеансах.

– Я не понимаю. Здесь же почти всё, что ему не нравится.

– Я возвела рамки. Купировала. Здесь больше не просочится, – пояснила Мила. – Но всё равно следи. Говори. Убирай звуки, если он разрешит. Теперь будет легче.

Остаток вечера Лиля проговорила с сыном. Он был немногословен и утомлён, но всё же отвечал на вопросы и даже сам что-то рассказывал. Изредка стучал, но это уже было не выражение недовольства, а нечто вроде средства защиты. Как Мила защищала себя от прикосновений и шума, когда чесала глаз или руки.

Диалог шёл хорошо, пока случайно не сместился за пределы списка тем.

– Мы за тебя переживали, я и папа. Уже не знали, к кому обращаться. Врачи, маги, экзорцисты – на всех отложили деньги…

Даня сжал губы в тонкую линию и застучал по столу. Комнату тряхнуло, словно старый лифт, достигший нужного этажа; с тумбочки соскочил метроном, беспомощно застучал маятником об пол.

– Извини. Отдыхай, Данечка.

Лиля, глотая слёзы не то радости, не то страха, подошла к тумбочке и вернула метроном на место.

– Заберёшь? Она просила забирать.

– Не сегодня. Отдыхай.

Лиля ждала завтрашнего вечера как чуда.

* * *

Роберт перестал называть Милу шарлатанкой на следующий день и вообще вёл себя тише воды ниже травы. Ещё через день Лиля решила, что улыбаться – как раз то, чего ей давно не хватало.

Царапины на руках Милы зажили через неделю. Ещё через неделю Даня разрешил выключать видео, но только во время лечения. Через месяц Мила вручила ему коробку с фломастерами и попросила выбрать цвет.

– Твой цвет. Понимаешь?

Она сидела напротив него, по другую сторону письменного стола, совершенно спокойная, даже вроде довольная. Даня вытянул синий.

– Теперь, если что-то не нравится, – бей не пальцами, а фломастером по бумаге. Готов продолжать?

Даня кивнул. Губы дрогнули, словно он попытался улыбнуться. Девочка улыбнулась в ответ. Лиля тоже улыбнулась, глядя на них. Никакая Мила не кукла – обычная старшеклассница, немного застенчивая, в гостях у одноклассника, ещё более застенчивого. Так это выглядело со стороны. В это можно было поверить. И это могло стать правдой. Но как же долго… Сколько таких дней им всем ещё предстоит пережить? Перестучать, перерисовать. Сейчас Даня выдерживал не одну процедуру, но всё равно дело шло слишком медленно.

– Дружба, – тихо проговорила Мила.

Даня моментально застучал левой рукой, но девочка, задержав дыхание, накрыла его руку своей и прижала к столешнице. Несколько секунд они молча сопротивлялись друг другу, а потом Даня застучал правой рукой, синие точки разбежались по альбомному листу. Стук прекратился, Даня с тревогой посмотрел на полчище точек.

– Теперь огради, – Мила отпустила его левую руку и энергично зачесала подёргивающийся уголок губ.

– Не терзай лицо.

Она нехотя послушалась. Даня прочертил несколько уверенных линий на бумаге. Тревога ушла с его лица, расправив небольшую морщинку, которая образовалась над бровями за последние полгода. Изрисованный лист перекинулся через пружину.

– Рукопожатие, – девочка подкрепила слова действием.

Даня, лишённый возможности стучать левой рукой, вновь застучал фломастером по листу. Очертил сам, без напоминания. Мила осторожно высвободила руку, занесла ногти над кожей, опустила, едва царапнув.

– Молодец. Похвала.

Даня спохватился, что не успел перевернуть альбом, лихорадочно откинул лист, едва не вырвав, застучал новый рисунок.

– Не устал?

Он покачал головой и отключил музыку на мобильном. Лиля почти кожей чувствовала тишину, воцарившуюся в комнате. Только большие настенные часы еле слышно обозначали ход секундной стрелки. Даня зашелестел листом, выжидающе посмотрел на Милу.

– Влюблённость.

Ещё картина.

– Поцелуй.

Ещё картина. Даня задумался, украдкой глянул на маму, перелистнул страницу в альбоме.

– Поцелуй, – повторил он и, перегнувшись через стол, мягко, всего на мгновение соприкоснулся губами с Милой.

Две картины – в альбоме синим фломастером и на развороте ежедневника ручкой. Едва ли не соскребая кожу, Мила выпорхнула из комнаты. Обуреваемая противоположными чувствами, Лиля проследовала за ней.

– Всё хорошо?

Мила застыла на корточках, с незавязанными шнурками в руках.

– Уже хорошо. Такой границы у меня не было. Извини. Я приду завтра. Хотя…

Она встала, забыв о шнурках.

– Шнурки, – вздохнула Лиля. – Не забудь завязать, а то упадёшь.

– Говори с ним почаще. Теперь, когда он сам может прочерчивать рамки, всё будет хорошо, – Мила всё же наклонилась зашнуроваться и закончила очень тихо, не поднимая глаз: – Я больше не нужна.

– Нужна, – Лиля наконец определилась со своими чувствами. – Приходи, Мила. Можно я тебя обниму?

– Можно, – не поднимая головы, после тихого вздоха.

Лиля осторожно присела рядом и обхватила её за плечи.

– Приходи, хорошо?

Девочка дважды кивнула, после чего ушла.

Лиля вернулась в комнату сына. Стучал метроном, отмеряя такт, а Даня неспешно наигрывал на гитаре «В пещере горного короля». По темпу немного проседало, но звучало в целом неплохо, учитывая, что последний раз он всерьёз брался за инструмент года два назад.

– Она обиделась?

– Нет.

– А ты?

– Тоже нет. Удивилась только. Дань, можно я загляну в альбом?

Он кивнул.

На «дружбе» – весы, на «рукопожатии», что логично, рука. «Похвалу» Лиля случайно перелистнула, ну да ладно, её интересовало другое. «Влюблённость» – лёгкая и тонкая, словно у шарнирной куклы, фигура, вокруг которой кружатся осенние листья. «Поцелуй» – глаза в глаза, одни – большие, женские, другие чуть прищуренные, с небольшой морщинкой над плохо прорисованными бровями.

Лиля долго смотрела на последний рисунок.

– Даня?

– М?

– Счастье, – произнесла она и улыбнулась, протягивая сыну альбом.

* * *

На другой день Милу как подменили. Она молчала в ответ на приветствия, вообще словно не замечала людей вокруг. Спросила только, удалось ли порисовать без неё, потом коротко кивнула, даже не дождавшись ответа, и уселась напротив Дани.

– Сегодня не самая лучшая часть, – бегло предупредила она. – Страх.

Даня рассыпал точки в альбоме, а Мила внимательно смотрела за процессом. «Страх» обратился приоткрытой дверью, «обман» – конфетой на вытянутой руке, «насилие» – отогнутой с одного края линейкой.

– Зачем? – не выдержала Лиля. Только сейчас она остро почувствовала, что всё это выглядело как препарирование души.

Мила не обернулась.

– Я пытаюсь найти причину, из-за которой появилась царапина. Это всегда больно и неприятно. Жертва.

Комната вздрогнула. По спине Лили пробежал холодок, сердце опасливо, но в то же время безумно-радостно дрогнуло. Словно по воздуху прошла аквамариновая рябь, едва заметная. Так мелькает пейзаж за окном машины, несущейся по трассе на огромной скорости.

Лиля видела, как точки заполнили почти всё пространство листа. Мила напряжённо скребла ногтями столешницу и ждала, когда Даня прочертит границы. Едва он закрыл фломастер, девочка царапнула поверхность стола, подскочила и выбежала из комнаты.

– Мила! – крикнул вдогонку ей Даня. – Мила, нет!

Безрезультатно. Альбом в спешке упал на пол, из зала раздался крик Роберта. Даня громко выругался и метнулся в соседнюю комнату. Лиля не могла понять, что нарисовано, – лист перечёркнут несколько раз длинными горизонтальными полосами, но остро ощущала, что причина всему кроется там. Ближе… Рука утопающего, высовывающаяся из моря, наполненного десятками глаз, а рядом, но отвернувшись, – Роберт. И царапины, по всему листу не просто линии, а царапины.

На осознание ушло слишком много времени – из зала доносились крики и голоса. Лиля сделала шаг, но тут же покачнулась и едва не упала. Это пол тряхнуло или у неё просто ноги подкашиваются?

В зале ей предстала не самая приятная картина. Роберт прижался к стене, пряча лицо и непрерывно отмахиваясь, Мила стояла неподалёку. Ногти процарапывали воздух, высекали аквамарин, разделяли на пласты синего и зелёного, прокладывали путь существам, угадывавшимся по жёлтым парам безумных глаз. Болезнь, открывающая дорогу более страшным болезням.

– Мила, не надо, – упрашивал её Даня. Одной рукой он тянулся к ней, другой стучал по стене.

– Убери! Убери их!

– Не буду. Ты ведь сам их позвал? Сам принёс сына в жертву, потому что желал силы и власти, но без риска для себя? Магия – это болезнь. Пора бы тебе познакомиться с ней поближе.

– Мила, прекрати. Пожалуйста.

Руки Дани отстукивали по стене, комнату потряхивало, по дверному косяку поползла трещина. Да они же поубивают друг друга! Лиля едва ли не бегом вернулась в комнату. Где же, да где же… От громкого стука, прозвучавшего в зале, она вскрикнула и побежала обратно, зажав в одной руке ежедневник с ручкой, а в другой – синий фломастер.

Оказалось, из-за Даниной магии рухнула дверь. Аквамариновые полосы Милы дрожали, крошились и рассыпались на три цвета, жёлтые точки стали размером с монету, расширяли царапины до серьёзных ран. Лиля подсунула больным лекарство и, хрипя от нервного напряжения, прошептала:

– Справедливость.

У Милы среди каракуль в ежедневнике проступил меч, вогнанный в землю. Царапины, повинуясь её воле, затянулись. За неимением альбома Даня изрисовал обои. По одну сторону нарисованной двери – Роберт с вещами, по другую – Даня с мамой. Лиля плакала, зажав губы ладонью.

– Уходи. Забирай вещи и уходи.

Роберт, отмахиваясь от остатков аквамариновых царапин и неразборчиво бормоча, скрылся в спальне. Загремели вешалки.

– Закончим на позитивной ноте, да, дорогие мои? – Лиля их очень любила. Боялась, но любила. Она долго не могла найти ту самую позитивную ноту, наблюдая, как пальцы Милы беспокойно скребли то кожу на руках, то щёки, то обивку дивана, пока Даня не взял её руку в свою. – Спасение.

Через несколько секунд на стене красовался рисунок альбома с фломастером.

Чужая шкура

Всеволод Старолесьев

Мариус Хорнол привалился плечом к стене. Он едва одолел половину пути, а тело уже отказывалось повиноваться и на движения отзывалось болью.

Железные иглы впивались в суставы, мышцы казались растянутыми и слабыми, а кровь обжигала вены. Даже зубы ныли, настолько сурова оказалась плата за неуёмное по юности любопытство.

Мариус утёр пот с бледного лица, заросшего смоляной щетиной, и побрёл дальше, придерживаясь за холодную стену пальцами.

Определённо, замок стал орудием пыток, и пытал он самого кастеляна. Добравшись до галереи, ведущей от башни к обеденному залу, Мариус едва переставлял ноги. Взор его затуманился, и богатое убранство просторного помещения казалось затянутым плёнкой жира. С каждым днём переходы давались всё хуже. Какой прок от гор тёсаного камня, лестничных завитков, просторных залов и крытых переходов между башнями, если хозяин не способен даже пройтись по ним? Проще жить в срубе с чернью. Но Мариус был забит в замок, как в колодки.

Он в очередной раз утвердился во мнении, что поступил верно, спалив письмо с вызовом в Костяное Ложе. Ни один мастер, засевший в Костяном Ложе, не стоил ни долгой дороги к ним, ни ответа, который требовали от Мариуса. Да, он нарушал статут о запрете алхимии. Да, об этом стало известно – какая-то крыса продала его интерес рыхлым задницам, полирующим скамейки в Ложе. Но что с того? Свора, наложившая лапу на тайные знания, не имела здесь власти, а снять с должности кастеляна мог лишь король. С них станется подослать убийцу или очернить неугодного – мастера знамениты подковёрной вознёй, но сделать это в подобной глуши непросто.

Мастера греются в лучах Балирейского солнца. Едят фрукты и пьют вина, им привозят перепёлок, мёд, сладкие ягоды и белый хлеб. И все эти змеи, облачённые в шёлковые мантии, не делают и четверти того, что взвалил на плечи Мариуса Хорнола король.

Он посмотрел сквозь бойницу на обмёрзший Хрустальный Пик. Даже отсюда можно разглядеть завихрения снега, которые учинял неуёмный ветер. Мир вокруг замка оброс льдом, казался обманчиво хрупким, но под сверкающей скорлупой скрывался серый гранит. Скорбное место, утопающее в бедах. Поддерживать жизнь тут – искусство, и кастелян неплохо справлялся.

Замок – тридцать футов промёрзшего камня и трухлявого леса, – как гнилая корона венчал мёртвую голову ущелья Моут. Взирал с высоты на раскисшие от дождей курганы зверолюдей и редкие пятна деревушек вдали. Люди там выскабливали из жадной земли злаковые и растили мясные клубни, чтобы не опухнуть с голоду самим и прокормить гарнизон.

Король и его лорды называли ущелье первым и главным препятствием на пути тех, кто отрёкся от человеческого начала и принял чёрное пламя Зверя. На деле это была едва ли не тюрьма для всех, кого по каким-либо печальным причинам забросила сюда судьба. Кто мог, давно покинул стены и окрестности замка Орна-Моут, оставив его отверженным. Потомки земледельцев, свезённых сюда полтысячи лет назад, держались за могилы отцов и клочки возделанной почвы. А Мориса Хорнола держала королевская воля.

Его имя и должность прозвучали в пустом обеденном зале, словно хрустнула переломленная ветвь. Эхо простуженного голоса герольда ещё металось между стенами, когда Морис тяжело опустился в кресло.

В нишах стояли мрачные стражники в чёрных набивных доспехах, покрытых шитьём – два шпиля замка Орна-Моут на плечах и медный королевский ястреб на табардах. Флейтист и девка с бубном и двумя барабанчиками у пояса ожидали приказа, деля ячменную похлёбку и ржаные лепёшки.

Гостьи пока не было. Девица не рассчитывала оскорбить опозданием кастеляна, это он приковылял раньше назначенного срока.

Боль, притуплённая микстурами, отступала, чтобы затаиться в кончиках пальцев, в шее, под рёбрами, уснуть в крови. Мариус носил её долгие годы, она разрасталась, будто сорная трава, отбирая у него власть над собственным телом.

Со скуки Мариус вынул из рукава сложенный вчетверо листок. На пергаменте застыл чуть смазанный рисунок. Он был разделён на четыре неровные части узорной вязью.

Годы Затмения – так называли это мрачное событие летописцы.

На первой картинке измождённый человек склонял голову возле обомшелого костяка, напоминающего бурелом вековых дубов. Плоть Зверя давно истлела, но в костях зиждились искры чёрного пламени. Художник умело передал ужас, который внушали останки чудовища, повелевавшего древними людьми.

На второй мужчина, извлёкший чёрное пламя, разделил его с соратниками. Один сохранил людские черты и будто пытался удержать в себе, обхватившись за плечи. Второй раболепно согнулся в поклоне, вытянув длинные руки с огромными ладонями. Третий покрылся звериным мехом, лицо его стало чем-то средним между медвежьей мордой и поросячьим рылом, он глядел в сторону густых лесов. Четвёртый обернулся косматой тварью, возвышающейся над тремя собратьями и ревущей в небеса мерзкие проклятия, ярость и злоба переполняли его.

На третьей, самой масштабной, закованные в железо воины сошлись в битве со зверолюдьми. Мечи секли тугую плоть, когти рвали кольчуги и прокалывали пластины доспехов. Тела людей и нелюдей громоздились, как холмы, вокруг сражавшихся.

На последнем рисунке человек в доспехах из красной стали и короноподобном шлеме поднимал меч, указывая остриём на Хрустальный Пик. Ущелье Моута, ещё не перекрытое замком, было залито солнечным светом. Тут художник солгал. Балирейское солнце здесь не светило. За ущельем простиралась тьма, в которой мерцали огоньки пламени Зверя.

Художник упустил ещё кое-что – между второй и третьей картинками неплохо смотрелись бы головы Посольства Зверя. Древний король приказал казнить носителей чёрного пламени, нарушив все мирные обычаи. Вялая попытка договориться стала поводом для долгой резни. Стоило показать, из чьих костей возвели то самое Ложе, которое полируют шёлком разожравшиеся мастера. Но людям такая правда не по вкусу, без неё проще ненавидеть.

Рисунок был выполнен искусно, но Мариус Хорнол заинтересовался представлением по иной причине.

В Орна-Моут заезжали менестрели и балаганы. Веселили чернь, что жила в Юбке – нагромождении срубов и каменных домов, крытых дёрном и сланцем, тянущихся от подножия замка к курганам. Кастелян охотно платил артистам, но при этом сам никогда не захаживал на выступления. Тем удивительнее было получить подобное приглашение. На его обороте сияла чернильная надпись, что представление раскроет тайну чёрного пламени Зверя и поведает историю былых лет. Труппа называлась Майенарда, и это имя кое-что значило для того, кто покусился на собственность Ложа.

Его размышления прервал хрустящий голос герольда. Пожалуй, подумал Мариус, стоит поделиться микстурами с беднягой, а то каркает, как ворона.

– Адара из труппы Майенарда!

Дверь в зал распахнулась, на пороге появилась высокая девица лет двадцати. Рост говорил об её знатном происхождении, но знатных лицедеев не бывает. Платье, не самое изысканное, но идеально подогнанное по фигуре и расшитое по лифу серебряной лозой, казалось частью театрального костюма. Медные волосы, во время представления накрученные на узорный обруч, были убраны в толстую косу. Гостья выглядела старше, чем ему помнилось.

Она поклонилась Мариусу и уселась в кресло. Плечи у девицы были широкими, а руки жилистыми и крепкими.

– Мне стыдно, что заставила вас ждать, милорд, – голос у гостьи был низким, красивым и жарким. Стыд, о котором она говорила, окрасил чистые щёки румянцем.

– Это всего лишь время, – спокойно и холодно ответил Мариус. Он нарочно пришёл пораньше, чтобы сразу поставить гостью в уязвимое положение. Теперь она до конца вечера будет чувствовать себя виноватой.

Молодой прислужник, затянутый в парчу, словно из воздуха появился возле стола. Наполнил кубки Мариусу и гостье.

– Эти бутыли редко добираются до нас. Многие считают, что даже вино теряет здесь солнце и сладость, но это враньё.

Адара приложилась к кубку и улыбнулась, показав ряд неровных, но белых зубов.

– Приятно, когда ложь вскрывается вот так. Вино потрясающее, милорд.

Мариус кивнул и жестом велел музыкантам играть. Ему нравилось, как музыка наполняла зал. Нравилось, как горели алым щёки гостьи. Да, он был кастеляном, владетелем и голосом короля в захолустном крае, и мало кто мог ослушаться его приказа в порученных правителем землях. Ничего не стоило повелеть привести девицу в его опочивальню, задрать юбку и спустить горячее семя на её мягкие ягодицы. Но это скучно. Никакой игры, а игра – половина удовольствия. Кроме того, знак труппы Майенарда обещал нечто большее, чем мимолётное наслаждение. В замке и окрестностях хватало женщин, он мог взять любую, но никто из них не хранил по-настоящему опасных секретов.

– Обязан сказать, – он дождался, пока Адара покончит с толчённой в меду тыквой, перемешанной с острым сыром, – что очарован талантом вашей труппы. Балаганщики и знатные менестрели меня не интересуют, но то, что вы делаете на сцене, впечатляет. Готов поклясться, что мечи короля и его рыцарей вправду резали плоть и кости зверолюдей. А костюмы чудовищ… до сих пор чувствую неприятный холодок, когда вспоминаю про них.

– Богатая похвала, милорд.

Мариус не стал её исправлять. Пусть называет его не по статусу, это пустяки. Он, по сути, и был лордом, хотя власть над Орна-Моут и близлежащими землями приносила лишь головную боль.

– Говорят, вас всего семеро, но на сцену будто выходило больше дюжины лицедеев.

– Шестеро, милорд! Мы трудимся, чтобы соответствовать новым образам. Зрители, даже самые неприхотливые, видят фальшь, её не спрятать за румянами и цветными тряпками. Лишь упорная работа позволяет перевоплощаться по-настоящему.

Мариус подумал, что недурно перепроверить или заменить осведомителей. Те обычно не подводили и в донесении уверяли, что в труппе всё же семеро человек. По крайней мере, столько их было на представлении в Гориновом порту. Там выступление произвело фурор. Лорд Дарон, смотрящий за переправой к порубежным землям, раскошелился на три выступления Майенарда за неделю.

Описания, которые давали осведомители, говорили о том, что лицедеи перевоплощались не только на сцене, но и после представлений. Это было чудом, о котором уже знали в Костяном Ложе, и, пока трижды проклятые мастера не наложили лапы на тайну театралов, Мариус хотел вытрясти из труппы все секреты.

– Расскажите о себе, милорд? – проворковала Адара. – Вы личность известная в королевстве. Вас описывают статным воином, крепким и жёстким, как здешние скалы. О красоте, к сожалению, умалчивают.

Она снова улыбнулась, сочетая детское стеснение с охотничьей игрой умудрённой опытом женщины.

– Сверим правду с ложью, это будет интересно. Что говорят обо мне в лордствах?

– Что вы королевского рода.

– Ложь.

– Вы изучали… тайные ремёсла, милорд.

– Правда.

Изучал. Ещё в детстве, когда семья Мариуса еле дышала под долгами и соседскими набегами, разорявшими и без того бедные земли. Он, будучи гордым носителем крови рода Хорнол, не останавливался ни перед чем, чтобы защитить земли отца. Юный дурак даже прикоснулся к искре чёрного пламени Зверя, за что сегодня платил невыносимой болью. Вначале искал оружие и знания, после, обжёгшись, – лекарство. Это изувечило его, но помогло понять тех людей, что возвращались к первому божеству тёмных веков.

Адара отпила вина, задержав взгляд на медной чаше и подносах с угощением.

– Вы спасли жизнь королю.

– Правда.

– Поразив клинком и копьём дюжину заговорщиков.

– Ложь.

Он никогда не носил меча. И уж подавно не касался оружия, отличающего рыцаря от вольного всадника, – копья. В те годы Мариус орудовал ложкой, продав своё больное тело короне в поисках достойной, быстрой смерти. Но кто скажет, что дегустатор не способен защитить правителя, тот трижды слеп и глуп. Особенно если дегустатор искушён в интригах, алхимии и втихую проверяет кушанья зачарованными изумрудами. Не потому, что любит короля, а чтобы изучать яды. А их через кухни проходило немало, и не все предназначались правителю.

– Значит, замок вы завоевали не мечом, милорд?

– О таких битвах легенд не слагают. И, как я узнал, монаршая благодарность тоже немного отличается.

Рыцарей награждают замками и богатыми землями. Даруют право на династические браки, осыпают золотом. И рыцари уважают короля и лордов, а не проклинают, желая смерти всякий раз, перетаскивая пропитанное болью тело со ступеньки на ступеньку.

Мариус Хорнол ненавидел короля, которого спас, за то, что тот закрывал глаза на стычки мелких землевладельцев. Ненавидел Ложе, которое воровало тайные знания и лишало кастеляна Орна-Моут возможности излечиться. Ненавидел лордов за напыщенность и сытую жизнь под солнцем. Ненавидел чернь. Снег. Ветер. Чёрное пламя Зверя. Ненависть, как и боль, наполняла его с головы до пят. Уйдёт боль – уйдёт ненависть. Так он думал и продолжал искать то единственное лекарство, что излечит тело и разум.

– Теперь несколько вопросов задам я.

Адара посмотрела на него смелее, чем раньше. Глаза поблёскивали, но этого было мало. Две-три чарки, и дева размякнет. Чувство вины за опоздание, хмель, доверительные отношения после открытой беседы – всё это сделает её податливой, он возьмёт куда больше, чем может дать жена или наложница.

– Увы, милорд, моя жизнь проста и не впечатлит человека вашего положения.

– Люди живут одну жизнь, лицедеи – сотню. Я с собой не могу справиться, вы же примеряли множество личин. Как не затеряться среди них?

Лесть – хорошее оружие, им можно уколоть и лорда, и нищего.

– Среди лицедеев ценят умение потерять себя. Смею вас заверить, наша труппа давным-давно погребена под ворохом платьев и горами грима. Найти достойный образ, сделать его живым, своим, показать людям – вот наша главная цель. Зачем оставаться собой, если можно быть кем угодно?

– Значит, вы всегда в поисках?

– Чем лучше познаешь того, чью личину хочешь примерить, тем достовернее получается образ. Ваш, например, кажется мне крайне интересным.

* * *

Адара ещё спала, когда Мариус поднялся с кровати и дрожащей рукой откупорил один из своих бутыльков. Микстура холодила горло и живот, вышибая пот.

Он чувствовал себя вымотанным – дева вбила его в кровать этой ночью, кастелян старался не уступать гостье ни в чём и теперь расплачивался болью.

Мариус Хорнол влез в кальсоны и простой серый камзол, лишённый вышивки и гербов. Погляделся в зеркало – никто и не скажет, что перед ним стоит владетель ущелья Моут.

Ночью Адара шептала ему, что мало понять личность, нужно понять и голос тела. Стоило бы взять пару уроков, чтобы поменять походку и привычные жесты… Но для этого сгодятся любые другие актеры. В этом улье его интересовал совсем иной мёд.

Кастелян открыл шкатулку и вынул свиток. Провёл бумагой по обнажённому плечу актрисы. Та открыла глаза и послала ему улыбку.

– Милорд привык просыпаться рано?

– Не по своей воле. Прочти.

Она развернула лист и прикипела взглядом к строчкам. Внизу, где обрывалась вязь, на сургуче застыл гербовый оттиск Костяной Ложи.

Мариус помнил содержимое наизусть. Все обвинения, что вменялись труппе Майенарда.

– Проклятие, – нервно прошептала Адара, сжав письмо. – Мы думали, у нас больше времени…

– От Ложа ничего не утаишь и не укроешься даже в такой глуши, как Моут. Мне это не понаслышке известно.

Она встала, не потрудившись прикрыть грудь и белый гладкий живот, ещё не знавший родовых растяжек.

– Вы нас арестуете? – В глазах вспыхнули огоньки страха.

– Это было бы разумно. Сдав тех, кто нарушает алхимический статут, я поставил бы себя добрым другом Ложа. А щит, которым наградил меня король, позволил усидеть в промёрзшем замке. Я ненавижу это место, каждый пучок травы, каждый камень Орна-Моут, но жизнь без возможностей, которые даёт власть, ещё хуже. Кровельный сланец и кирпич, производство которого я наладил, приносят мне достаточно денег, чтобы заводить друзей даже в далёких землях и продолжать поиски того, что мне по-настоящему необходимо.

Она прильнула к нему, заскользила ладонями по камзолу.

– Я буду вашей столько раз, сколько вы пожелаете! Сделаю всё, о чём попросите. Только… только дайте им уйти. Прошу! Умоляю! Станьте моим рыцарем. Нашим рыцарем! Проявите милосердие.

Мариус отодвинул от себя Адару и усадил на кровать. Пожалуй, он мог бы взять её снова, но боль ещё не унялась. Да и корысть его простиралась куда дальше девичьего тела.

– Вчера ты казалась мне умнее.

– Милорд? Я не понимаю…

– Алхимия, дорогая гостья. Всё, что удерживает меня здесь, это алхимия. Запретная, опасная. Заниматься ею в пределах королевства не получится – убийцы Ложа быстро от меня избавятся, а вот в глуши им делать нечего. Майенарда здесь по той же причине, полагаю? Не отрицай, я знаю, что за слухи ходили о твоей труппе. И письмо Ложа читал – их разослали всем лордам королевства.

– Значит, и нашу свободу вы во что-то оценили, милорд?

– Я спрячу Майенарда от мастеров и подсыльных убийц. Здесь это несложно сделать. Но не советую торговаться.

Адара медленно кивнула. На её блестящем от слёз лице застыло выражение страха, паники, беззащитности, и Мариус, чувствуя, как ноют чресла, снова пожалел, что его тело не позволит взять гостью прямо сейчас.

– Проводи меня в вашу мастерскую. Ни один грим не изменит человека так, как меняетесь вы. Кровь, уродства, отсечённые конечности – всё это отнюдь не лицедейский талант, и мне нужна правда. Мы выйдем позади замка и тайно спустимся в Юбку.

Под северной башней их ожидал молчаливый грум по имени Фог. Мариус выкупил его в одной из деревень у семьи земледельцев. Парень был нем с рождения, грамоту не знал и покидал северную башню лишь сопровождая кастеляна. Отличный спутник для тайных вылазок.

Фог заседлал двух кобыл для гостьи и кастеляна, а себе вывел серого мерина.

– Он меня пугает, милорд, – Адара оглянулась на грума. Тот, в грубошёрстной одежде и толстом плаще, напоминал мешок, натянутый на камень. Спутанные волосы лежали на плечах и лбу влажными прядями, а водянистые глаза будто смотрели в потроха мира, не замечая ни снега, ни ветра, ни узкой горной тропки, по которой ступал поджарый мерин. Но сегодня раз за разом утыкался взглядом в девушку и вздрагивал. – Нельзя ли отослать его обратно?

– На границе с землями Зверя простак последний, кого стоит бояться, – Мариус усмехнулся. Фог был глуп, но верен и силён, как вепрь. Его дубина раскроила не один череп – в Юбке всегда хватало грабителей и драчунов. – Он не оскорбит тебя ни словом, ни делом. Да и никому не расскажет, что видел.

Юбка встретила их шумом и горьким дегтярным запахом. Из кривых труб гончарных цехов валил дым, лошади копытами ломали застывшую буграми грязь и ледяную слюду на узких улочках.

Чернь разгружала с возов валежник, толклась у кособокой таверны, гомонила и шумела. Чумазые дети гоняли кур и гусей по дворам. Дома то липли друг к другу, то расступались, образуя тупики и закоулки. Порой мимо проносились всадники с гербами Орна-Моут на дублетах, люди с корзинами за плечами тащили живность и рыбу к мясникам.

– На нас смотрят, милорд, – Адара держалась в седле неуверенно, но с некоторой грацией, свойственной знатным дамам. Она пришпорила кобылу, и дальше они с Мариусом поехали стремя в стремя. – Вы не боитесь слухов?

– Они видят людей из замка, не более, – спокойно ответил кастелян. – Им некогда разглядывать лица, достаточно одежды.

Фургоны Майенарда стояли на площади. Лишь она в Юбке была замощена булыжником, остальные улицы в лучшем случае посыпали щебнем или толчёным кирпичом. Над площадью поднималось холодное приземистое строение, бывшее некогда первой вотчиной стражей ущелья. В ту пору носители чёрного пламени ещё пытались вторгнуться в земли короля, и Острог Моута задерживал их раз за разом. Тела убитых сжигали, а кости закапывали глубоко в холмах, прозванных впоследствии курганами зверолюдей.

Сцену, на которой выступали двумя днями ранее лицедеи, уже разобрали и развели фургоны, служащие её основой, в стороны. Майенарда квартировали в Остроге, получив три холодные комнаты и доступ к скрытому в недрах укрепления колодцу.

– Фог, привяжи лошадей и заходи. Мне спокойнее, когда ты рядом.

Мариус выбрался из седла и помог спуститься Адаре. Девушка была отнюдь не лёгкой, и от натуги в спине кастеляна поселилась боль.

Грум мрачно таращился на кастеляна и девушку.

– Оглох? – Мариус дал парню затрещину. – Эта девушка не для тебя, так что подбери слюни и делай, что велено.

Промычав что-то невнятное, Фог поспешно завёл кобыл и мерина под дощатый скат и принялся неловко накручивать поводья на коновязь. Возле седла на его скакуне висела дубина, окованная медными кольцами, и простак поскорее схватил её и примостил на поясе.

– Прошу, – Мариус отворил дверь и пропустил Адару вперёд.

Летом он отправлял гарнизонных солдат в Острог Моута, здесь было прохладно и просторно. Зимой же они квартировали у жителей Юбки, потому что старое строение невозможно было отопить. Кажется, в левом крыле местные хранили бочки с мочёными клубнями и квашеной капустой. Из правого же пахло ароматными маслами и чем-то едким, летучим, отчего ноздри Мариуса запекло.

– Клео! – позвала Адара, входя в мрачную комнату, пол которой был завален тюфяками.

Мариус вошёл следом и огляделся. Здесь и вправду оказалось пять человек. Три женщины и два мужика. Одни что-то шили, другие сидели за столом и разглядывали старую дорожную карту. Сундуки стояли вдоль стен. Громадные, пузатые, окованные железом.

– Клео, это милорд Мариус Хорнол.

Плешивый мужичок, зачёсывающий остатки волос наверх, встал из-за стола и вытер руки о пёструю рубаху.

– Снова рад приветствовать, милорд кастелян! – голос у него был медовым, глубоким и сильным, совершенно неподходящим пухлому лицу. – Надеюсь, наша Адара скрасила вам вечер?

– Мы славно провели время, благодарю. Но я хочу ещё. И день принесёт нам всем куда больше радости.

Мариус уселся в старое скрипучее кресло и сложил руки на коленях.

– Покажи им письмо, Адара.

Девушка сунула изрядно помятую бумажку Клео. Тот, едва закончив читать, тут же передал её остальным Майенарда.

– Повезло, – хмыкнула белокурая девушка. Пожалуй, она была милее Адары, но ниже и крепче. – Мы почти управились.

– Повезло, – согласился Клео. – Опоздай мы хоть ненадолго, и всё закончилось бы в Гориновом порту.

Адара прошла к одному из сундуков и открыла крышку. Разделась, будто взгляды её не смущали, и бросила одежду комом на пол.

– Значит, слишком много везучих собралось в этой комнате, – Мариус усмехнулся. – Вы нашли защитника, я – знания.

– Стало быть, вы уже сторговались? – Клео покосился на Адару.

– Милорд нашу свободу уравнял с нашими тайнами.

В комнату вошёл Фог. Он мрачно осмотрелся и вдруг положил тяжёлую, заросшую густым чёрным волосом ладонь на плечо Мариусу. Тот быстро скинул руку грума.

– Знай своё место! – Кастелян оглянулся.

Лицо простака покрывал пот. Широкая грудь часто вздымалась, из-за покусанных губ вырвалось мычание.

– Ну, стало быть, расплатимся поскорее, – Клео потёр ладони. – Мне не терпится съехать из этих руин. Как тебе замок?

– Рухлядь, – Адара так и стояла возле сундука, не торопясь одеться. – Ни сада, ни горячих ванн.

Мариус переводил удивлённый взгляд с одного лица на другое.

– Я не заикался про замок.

– Само собой, – ответила Адара, – щедрость у вас не в чести. Как и жалость, сочувствие и простая доброта. Лорд есть лорд, как его ни назови. Уж кому-кому, а вам, Мариус Хорнол, должно быть хорошо известно, как тяжело жить под надзором Ложа. Уж кто-кто, а вы должны понять нас лучше других. Но – всё туда же. И ноги перед ним раздвинь, и ртом ублажай, а потом ещё и тайну отдай.

– Это в порядке вещей для них, дружище, – Клео усмехнулся.

– Чего? Дружище?

Фог за спиной снова замычал и уцепился за ворот камзола Мариуса. Кастелян едва со стула не рухнул, но и противиться не стал. То, что происходило сейчас, явно было чужой игрой. Не его. Не по его правилам.

– Корысть? Жалость? – прорычал он, ощущая железную хватку на плече. – Я был милостив и бескорыстен, насколько вообще могу быть таковым. Один мой приказ – и ваши головы поднимут на копьях. Вороны выклюют ваши глаза, а тела сгниют в сорных кучах. Я был недостаточно добр? Тогда буду достаточно зол и жесток.

Адара приложила ладонь между грудями.

– Это мы всё уже видели. И злобу, и жестокость. Для начала рассчитаемся. Хотели знать тайну маскарада, милорд?

Она вжала ладонь ещё сильнее, и плоть будто разомкнулась. Кожа вместе с мясом слезла с плеч, оставив тягучую слизь на белых костях. Теперь возле сундука стояло окровавленное нечто. Тощее, не имеющее черт лица и особенностей женского и мужского тела. Оно развело руки в стороны и медленно повернулось, давая Мариусу увидеть всё.

Потом вытащило из сундука ещё одну шкуру и ловко накинуло на себя. Минуло мгновение, и перед Мариусом стоял широкоплечий обнажённый юнец.

– Первая правда. Нравится? – он проговорил голосом Адары. Потом продолжил ломающимся мужским баритоном: – Прости, забыл выйти из образа.

Позади хлопнула дверь. Фог протяжно замычал.

Мариус обернулся, чтобы встретиться взглядом с белокурой девицей. Её угрюмое лицо не сулило ничего хорошего.

– Бей, Фог!

Здоровяк налетел на неё, охаживая дубиной. Актриса попыталась закрыться от ударов, но кости предплечий раскололись, а после и лицо превратилось в месиво.

Сам Мариус поднял меч и кинулся на Клео. Старик перевернул стол, закрывшись от удара, но второй мужчина спрятаться не успел. Пусть кастелян и не был рыцарем, но бою его обучали в замке. Он уколол актёра в бедро, рубанул вскользь по спине…

Боль вспыхнула, на мгновение лишив зрения. Проклятье! Как не вовремя!

Пока Мариус пятился, мимо него пронёсся разъярённый грум. Он кинулся на оставшихся на ногах Майенарда…

Когда кастелян проморгался, здоровяк уже лежал на полу и смотрел в потолок остекленевшими глазами. Ему свернули шею, как цыплёнку.

– Я… – прорычал Мариус, отступая к стене, чтобы защитить спину, – всех вас перебью, выродки.

– Увы, – ответил Клео, отряхнув руки от слюней и кровавой пены изо рта грума, – это лишь слова.

– Погляди на вторую тайну, милорд, – проговорил вновь голосом Адары юнец. Он указывал на зарубленного лицедея.

Тот медленно вставал, хотя даже укол в бедро должен был прикончить его быстро.

Адара указала на дверь.

Женщина, изломанная дубиной Фога, шевелилась, как оживающая кукла. С хрустом вправлялись кости, проломленный череп перестал натягивать кожу острыми краями.

– Не может быть, – прошептал Мариус. – Кто вы?

– Те, – прошептала ожившая девушка, – у кого хватило ума измениться, но не переть грудью на ваши замки и остроги.

– Мы взяли у Зверя вместо когтей и клыков нечто иное, милорд, – Адара выставила перед собой ладони и развела в стороны, показывая на сундуки и распорки с платьями и костюмами. – Искусство, как оказалось, завоёвывает королевства куда лучше. Вот и ещё одна правда: нас было семеро на переправе лорда Дарона. Один, познавший правителя глубже других, остался там. В шкуре лорда. Теперь и Орна-Моут будет нашим, а после придёт время клыка и когтя, а не искусства и лжи.

Его повалили на пол. Меч заплясал на половицах, и с тем же успехом мог бы плясать перед королевским троном за тысячи лиг отсюда. Не достать. Не дотянуться…

– Вы были во мне, милорд Мариус, – послышался голос Адары. – Вам понравилось? Что ж, теперь я буду в вас. И вы не умрёте, нет. Вы будете чувствовать и понимать, а я продолжу изучать вас изнутри. Мы ведь не хотим, чтобы возникли подозрения? А когда дорога на столицу будет открыта, перестанем прятаться за шкурами лордов и сделаем из них знамёна.

Сила, пришедшая из тёмных веков, оплела его. Жуткие чары превратили плоть в жидкий кисель.

Мариус не потерял сознание, даже когда из него вытащили первые кости. Видел их в руках чудовищ, которых породило чёрное пламя Зверя. Видел, как жир и кровь капают с его содранной кожи. Чувствовал, как выламывают рёбра и ломают череп.

И всё, о чём думал, была лишь смутная благодарность боли, что терзала его, словно подготавливая, долгие годы.

Голос Адары звучал отовсюду, и спрятаться от него было негде.

– Ты покинешь столь ненавистный тебе край, милорд, чтобы болтаться рядом с королём над столицей.

Реверсивная кровь

Роман Борисевич

Сегодняшний клиент – высокий короткостриженый парень в мешковатой толстовке – являлся типичным искателем «правильных решений». Игнат понял это в тот момент, когда поздоровался с ним за руку и взглянул в опухшие глаза, полные робкой надежды. Большинство клиентов салона пытались найти в будущем тот самый момент «X», когда у них появится возможность направить жизнь в русло мифического благополучия. И никто не хотел слышать, что в лабиринте судьбы – бесчисленное число развилок, которые растворяются, стоит обладателю их увидеть. Единственное, что неизменно, – это прошлое, и именно там, считал Игнат, стоит искать ответы.

– Вы в первый раз будет пользоваться «Глазом», э-э… Михаил? – спросил он, подсмотрев имя в паспорте клиента.

– Да, – с готовностью кивнул Михаил. – Но я ознакомился с процедурой… – Он протянул через стол пластиковую пробирку с кровью.

Игнат вежливо улыбнулся, но его руки не сдвинулись с клавиатуры.

– Тогда вам должно быть известно, что оплата всегда вперёд. Специфика оказываемых услуг, надеюсь, вы понимаете.

– А есть какие-нибудь гарантии? – замялся Михаил. – Сумма-то немаленькая.

– Гарантии того, что вы увидите желаемое? Никаких, – спокойно объяснил Игнат. – Но в будущее мы точно заглянем… если немного поторопимся. Вы готовы?

Короткий кивок Михаила послужил сигналом к началу отработанной процедуры. Игнат торопливо заполнил личную карточку клиента, проверил поступление средств на счёт и лишь тогда, предварительно натянув латексные перчатки, взял пробирку с кровью из длинных бледных пальцев.

– У вас с собой нет каких-либо магических артефактов? – спросил он.

– Что?.. – растерялся Михаил. – Нет.

– Тогда следуйте за мной.

Дверь, расположенная за столом Игната, вела в комнату с «Глазом». За порогом их встретила кромешная темнота. Это настолько смутило Михаила, что он застыл на пороге. Игнат терпеливо подождал, когда на полу зажгутся два ряда белых огоньков, и негромко подсказал:

– Ступайте по дорожке.

Михаил испуганно обернулся на него, но быстро собрался с духом и пошёл между рядами светодиодных лампочек. Он ступал так осторожно, словно за пределами дорожки находился обрыв. Когда Михаил приблизился к дальней стене (о чём известил датчик давления), включилась уже подсветка «Глаза». На полукруглом каркасе устройства одна за другой зажигались белые лампочки, без какого-либо порядка, что должно было только усилить мистический эффект. Вся эта процедура сильно затягивала сеанс, что порядком раздражало Игната, но владелец салона считал, что лишняя «магия» не повредит.

Наконец все лампочки загорелись. Затем на секунду они ярко вспыхнули, чтобы клиент оценил всё великолепие «Глаза»: овальную поверхность из полированного серебра и обрамляющую её объёмную рамку, покрытую кусочками обычного зеркала. Эти осколки были расположены таким образом, чтобы свет, который они отражали под разными углами, не попадал на «зрачок». Множество прозрачных трубок одним концом крепились к объёмной рамке «Глаза», а другой – к металлическому каркасу, который заключал всё устройство на стене в полукруг.

Сбоку от установки располагалась панель управления. Игнат активировал систему и вылил кровь из пробирки в вакуумный приёмник.

– Это ваша кровь?

– Д-да, – ответил Михаил и судорожно кивнул в сторону «Глаза». – Как… как это работает?

– Сердце каждого человека уникально, – объяснил Игнат, запуская процесс синхронизации. – Частота сокращений, количество перекачиваемой крови и самое важное – электромагнитные сигналы, вызываемые работой сердца, разнятся у всех людей. Не сильно, но достаточно, чтобы отличать в пространстве отпечаток одного сердца от другого. Специалисты называют их сигнатурами.

– Мой дядя работал в полиции, – перебил его Михаил. – Он рассказывал, что иногда они привлекали Магический контроль для поиска преступников.

– Магический контроль… – задумчиво повторил Игнат. – Всё верно, они иногда отслеживают перемещения людей по сигнатуре сердца. Но это устройство, – он указал на «Глаз», – куда сложнее. Мы берём венозную кровь – субстанцию, которая прошла путь от сердца к конечностям и приобрела… назовём это «памятью», и смешиваем её с конденсатом времени. Этот коктейль «Глаз» синхронизирует с полотном времени и… вот, сами посмотрите.

Из металлического каркаса в прозрачные трубки начала поступать ярко-красная жидкость, которая зловеще светилась в полумраке комнаты. Она медленно растекалась по сосудам, вырисовывая сложный узор на стене, не имевший опять же никакого практического значения.

Когда красная жидкость в трубках достигла объёмной рамки, серебряное зеркало озарилось внутренним светом и в нём появилось отражение Михаила, стоящего напротив с открытым ртом.

– Подойдите ближе, – попросил Игнат, с трудом сдерживая смех. Он снял перчатки и опустил ладони в чаши управления, заполненные чистым конденсатом времени – неестественно серой и очень вязкой жидкостью. – Какой временной промежуток вас интересует?

– Э-э… а сколько попыток у меня есть?

– У вас есть примерно двадцать минут, пока кровь не растворится в конденсате.

– Изначально я думал начать с другого, – пробормотал Михаил, – но вспомнил, что через две недели итоговая аттестация в университете. Я готовлюсь, конечно, но…

Немалые усилия потребовались Игнату, чтобы не закатить глаза.

– …всё равно хочу узнать, какой билет мне попадётся, – добавил Михаил твёрдым голосом.

– Вы переоцениваете «Глаз», – терпеливо объяснил Игнат. – В некоторых случаях погрешность составляет годы, а уж промежуток в несколько часов… Ладно, я попытаюсь.

Немного пошарив пальцами в чашах с конденсатом, Игнат нащупал нечто, похожее на тёплый шнурок – нить времени, – и начал легонько тянуть его на себя. Зеркальная поверхность «зрачка» покрылась небольшой рябью, будто со стороны подул лёгкий ветерок.

– Две недели, да? Тогда хватит, я думаю, – пробормотал Игнат.

Стоило ему перестать тянуть нить на себя, как в зеркале начало проявляться нечёткое, будто нарисованное крупной кистью, изображение. Проступили ряды полупустых парт в огромной аудитории, которые вскоре сменились на очертания двустворчатой двери. Они увидели, как в будущем Михаил выйдет из аудитории в просторный коридор и на широкой ладони раскроет зачётку в красном переплете. В графе оценка будет стоять «отлично».

Вскоре к нему подойдет длинноволосый парень в голубой рубашке и по-приятельски похлопает его по плечу.

– Это Макс, наш староста… – взволнованно произнёс Михаил. – Получается, это я?! Мои глаза и… моя зачётка?

– Всё верно, – улыбнулся Игнат и почувствовал, что нить в пальцах начала понемногу натягиваться.

– В зеркале отражается то, что я увижу в будущем? – Михаил всё ещё не мог поверить. – Значит, я всё-таки сдам этот экзамен?

– Если не прекратите свою подготовку.

Вряд ли Михаил услышал его последние слова, заворожённо наблюдая, как в будущем спустится по широким ступенькам и направится в университетский парк. Через две недели трава и листва деревьев будут такого восхитительного зелёного цвета, какой можно наблюдать только в начале лета. А особенности передачи изображения «Глазом» делали кадры из парка похожими на серию акварелей.

Внезапно у Игната мелькнула мысль съездить в родное поместье под Новгородом, где ещё больше зелёных лугов и лиственных лесов. В последнее время во снах он частенько посещал те места, особенно храм Кассандры. Однако в реальности Игнат вряд ли станет дома желанным гостем. От тяжёлых мыслей его отвлекло жжение в пальцах: нить времени стала совсем горячей и пыталась вырваться из рук.

В будущем Михаил ещё несколько минут просидит на скамейке в парке, пока на него не набросится огромный лабрадор. Изображение в зеркале замелькало, и на пару мгновений стало темно. Михаил заворожённо наблюдал, как он откроет глаза, зажмуренные в испуге, и увидит перед собой невысокую девушку в коротких джинсовых шортах. Игнат прочитал по губам, что хозяйка лабрадора начнёт горячо извиняться, а потом – видимо, после слов Михаила – улыбнётся.

В следующий миг изображение пропало – нить времени вырвалась из рук Игната и вернулась в полотно, постоянно находящееся в движении.

– Что случилось? – возмущённо воскликнул Михаил, повернувшись к нему.

– Рассинхронизация, – коротко ответил Игнат.

– Мы можем опять туда вернуться?

– Вы действительно этого хотите? У вас осталось совсем немного времени.

Его личные «посетители» также вскоре будут здесь. Вчера Игнат использовал «Глаз» на себе и в серебряном зеркале увидел, что они не пересекутся в салоне с Михаилом. И теперь ему нужно вовремя выпроводить клиента, чтобы настоящее не разошлось с предсказанным.

– Вы правы, конечно, – наконец пробормотал Михаил. – Я засмотрелся, а ещё столько всего… Покажите, что будет со мной через пять лет.

На этот раз Игнат тянул волокно времени дольше, и требовало это куда больших усилий. Наконец в зеркале появились очертания огромного многолюдного офиса. В будущем Михаил будет неотрывно смотреть на экран монитора и пролистывать огромные таблицы с цифрами. Пару минут ничего не происходило, а потом волокно времени вновь вырвалось: чем глубже забираешься в будущее, тем сложнее удержать конкретный момент.

– Десять лет, – мрачным тоном попросил Михаил.

Тот же офис. Тот же экран с таблицами. Через десять лет Михаил займет место у огромного окна, а его взгляд куда чаще будет обращаться на заснеженный город, чем на бесконечные ряды цифр.

Когда нить вернулась в полотно и изображение пропало, Михаил не произнёс ни слова. Игнат попытался вновь попасть в тот период, и на этот раз они увидели крошечную кухню, явно холостяцкую, и небольшой кремовый торт с горящими свечами. Михаил из будущего некоторое время будет неподвижно смотреть на торт, а потом задует огни. В этот момент изображение в серебряном зеркале угасло.

– Хватит, – тихо попросил Михаил. – Я всё понял.

Игнат вытащил руки из чаш с конденсатом времени и тщательно их вымыл в раковине. Затем запустил процесс очистки «Глаза» и направился к выходу. Однако Михаил не сдвинулся с места.

– Так всё и будет? – В его глазах сквозило отчаяние. – Это меня ожидает?

– Это наиболее вероятный исход на вашем текущем пути. – Заученная фраза с готовностью сорвалась с губ Игната. – Но не единственный. Не стоит слишком серьёзно относиться к тому, что вы сейчас увидели.

– Только не работа в офисе, – простонал Михаил, следуя за ним по дорожке из светящихся огоньков. – Я знаю, о чём говорю, ведь мой отец работает клерком. Пару дней назад мне назначили просмотр в молодёжную команду города. Я так надеялся стать профессиональным баскетболистом! Почему же всё так сложилось?

– Ещё ничего не сложилось.

Игнат едва сдерживал раздражение: если Михаил пересечётся с «гостями» в салоне, то будущее может измениться. А он этого совсем не хотел. Пришлось немного поторопить клиента:

– Вы что-то ещё хотели спросить?

– Вообще-то да, – поднял голову Михаил. – Возможно ли найти в будущем причину, почему я всё-таки так поступил? Почему я не стал баскетболистом?

Наконец-то! Главный вопрос, за которым Михаил пришёл на сеанс и который должен был прозвучать ещё перед серебряным зеркалом, наконец задан.

– Небольшая вероятность есть, – деликатно ответил Игнат, запирая дверь в помещение с «Глазом», – но я не думаю, что вам стоит…

– Вы не понимаете, я должен! – горячо сказал Михаил. – Это мой единственный шанс избежать всего этого! Я приду завтра.

– Как скажете, – сдался Игнат. – А сейчас прошу меня извинить, с минуты на минуту придут другие клиенты.

Они пожали друг другу руки, и Михаил наконец покинул салон. После сеанса его будущее действительно прояснилось. Теперь Игнат знал, что Михаил не придёт ни завтра, ни в ближайшем будущем. Выходить из автобуса можно только после его полной остановки, а иначе спешка может обернуться сломанной ногой.

Едва Игнат успел вернуться за свой рабочий стол, как в дверь постучали. Не дожидаясь приглашения, в салон зашли двое: женщина лет тридцати с серебристыми волосами, собранными в хвост, и смуглый мужчина с дредами. Оба держали в руках характерные белые дипломаты.

– Можно войти?

– Вы уже вошли, – проворчал Игнат.

– Агент Синицына, – представилась женщина и указала на напарника. – Агент Мансури.

Игнат с любопытством взглянул на иностранца. Последний раз настоящего «ищейку» он встречал ещё в детстве, когда к ним в поместье приезжали гости из мадридского клана. Невысокий испанец тогда не знал, куда деться от его бесконечных вопросов, но отказать наследнику клана не посмел. Глаза «ищейки», способные видеть оставляемые сердцами отпечатки, были скрыты солнцезащитными очками. Агент Мансури коротко кивнул, когда Синицына произнесла его имя.

– Чем могу помочь агентам Магического контроля? Если насчёт лицензии на деятельность, то мы пока работаем по временной…

– Это не насчёт лицензии, – отрезала Синицына. – Мы по другому вопросу. Сегодня утром кто-то ограбил Хранилище.

– Ничего себе! – вырвалось у Игната. – Не думал, что это возможно.

В Хранилище помещали все запрещённые магические артефакты и особо секретные материалы. За три века существования ещё никто не смог его ограбить. До сегодняшнего дня.

– Никто не думал. Вы что-то знаете об этом?

– Нет.

– Тогда почему сигнатура сердца грабителя привела нас сюда? – поинтересовалась Синицына с неприятной ухмылкой. В этот момент Мансури рукой, увешанной золотыми перстнями, молча указал в его сторону.

– Сюда? – удивился Игнат. – Не может быть! Я ничего не крал! Императором клянусь.

– Не надо им клясться, он ещё слишком молод для этого.

– Тогда регентом?

– Такой клятве я не поверю, – отрезала Синицына, не оценив его шутку. – И я не обвиняла вас в краже.

– It's not your signature, – старательно выговаривая слова, произнёс Мансури. (Это не ваша сигнатура (англ.). – Прим. автора).

– Тогда это мог быть один из клиентов, – задумчиво сказал Игнат. – Но только зачем кому-то после ограбления идти в салон? Сегодня было четыре клиента, и в будущем никого из них…

– He could have come yesterday… or earlier. (Он мог прийти вчера… или раньше (англ.). – Прим. автора).

– Или грабитель мог заявиться не на сеанс, а к вам лично, – добавила Синицына. – Например, отдать украденное.

– Вы же не серьёзно? – застонал Игнат. – Именно в салоне? Кто же так делает?

– Камер у вас тут нет, я полагаю?

– Конечно, нет, в таких заведениях это исключено.

Синицына осмотрела небольшую приёмную с акварельными портретами на фоне серых стен и уставилась на дверь комнаты с «Глазом».

– Звоните владельцу, – приказала она, – пусть приедет и присутствует при обыске. Также нам нужны данные о всех клиентах за последнюю… неделю, – закончила она после одобрительного кивка Мансури. – А вы поедете с нами.

– На каком основании?

– Меня настораживает, что вы так и не спросили, что украли, – заметила Синицына.

– И что же? – вяло спросил Игнат.

– Реверсивную кровь.

Так и не успев набрать номер владельца, Игнат выронил телефон и удивлённо посмотрел на агента.

– Теперь понятно, почему вы меня подозреваете, – криво усмехнулся он. – Кто-то покусился на прошлое.

– Рада, что мы поняли друг друга, – сказала Синицына. – Протяните руку, господин Милославский.

В её руках появился спиралевидный медный браслет – устройство сдерживания. Она выглядела расслабленной, но приняла стойку, как для боксёрского поединка. А её коллега сделал несколько шагов ему за спину.

– Не боитесь прикасаться ко мне? – с вызовом спросил Игнат.

– Мне прекрасно известно, что вы утратили способность видеть будущее. – Синицына грубо дёрнула его за кисть и надела на запястье браслет, который тут же впился спиралью в кожу. – Иначе вас бы не выперли из клана.

* * *

После тщательного обыска в салоне Синицыной пришлось смириться, что реверсивной крови там нет. От этого настроение агента ещё ухудшилось, и она в комнате для допросов заставила Игната поминутно вспоминать, чем он занимался в последние несколько дней.

– …в обед заказал пиццу, пеперони… Нет! Обманываю ведь – это была салями! Вечно их путаю… – с притворным смущением добавил он. – Потом пришёл последний клиент…

– Хватит! Мы теряем время, – отрезала Синицына. – Я всё равно вам не верю.

– Тогда зачем я три часа?.. – возмутился Игнат.

– Если бы вы согласились на проверку Песком истинных эмоций…

– Я готов. Мне нечего скрывать.

– Серьёзно? – удивилась Синицына. – А что насчёт сканирования мозга…

– Да как вы вообще посмели такое предложить? – раздался у Игната за спиной дрожащий от ярости женский голос. – Глава клана будет вне себя.

Прошло уже несколько лет с тех пор, как он в последний раз слышал этот мелодичный голос. Повелительных интонаций стало куда больше, но знакомая манера резко выделять отдельные согласные в речи заставила Игната покрыться мурашками.

Он постарался унять бешено стучащее сердце и нерешительно обернулся. В дверях стояла высокая девушка с длинными вьющимися волосами пшеничного цвета.

– Ирина.

– Привет, кузен, – холодно улыбнулась она.

Игнат с трудом отвёл взгляд от лица Ирины и только сейчас заметил, насколько по-взрослому она выглядела: ярко-красная рубашка, кожаные облегающие штаны и… осенние сапоги на высоком каблуке. Девушка, которую он когда-то знал, ненавидела подобную одежду. За четыре года много изменилось.

– Эффектно выглядишь, – хрипло сказал Игнат.

Ирина сжала губы, словно хотела рассмеяться, но в последний момент сдержалась. Вместо этого наследница клана Милославских подошла к столу, за которым сидели Игнат и Синицына, и швырнула на него кашемировое пальто.

– Что вы себе позволяете? – возмутилась агент, поднимаясь на ноги.

– Нет, это что ВЫ себе позволяете? – спокойно парировала Ирина. – Задержали члена… семьи по смехотворному обвинению, а главу клана даже не известили.

– Смехотворному? Украдена реверсивная кровь! И он, – Синицына обвинительно ткнула пальцем в сторону Игната, – один из тех немногих, кто знает, как её использовать.

– Это не делает его обвиняемым. Вы же ничего не нашли в салоне, не так ли?

– Не нашли. Но мы вот-вот получим ордер на обыск квартиры…

– Не получите, – стальным голосом пообещала Ирина.

Синицына побагровела.

– Господин Милославский официально не состоит в клане, и я не обязана…

– Это. Не. Имеет. Значения, – процедила Ирина и угрожающе медленно сделала шаг к Синицыной. Женщина с серебристыми волосами и девушка с кудрями схлестнулись взглядами. Они были примерно одного роста, но Милославская казалась куда выше: в её пользу выступали положение в обществе и умопомрачительные каблуки. – Есть договорённость. И ты её нарушила. Решила выслужиться, да?

Синицына, может, и хотела сказать что-то в ответ, но Ирина была слишком близко, и это нервировало агента. Она не могла отвести взгляд от затянутых в бархатные перчатки рук соперницы. Одно прикосновение – и её будущее будет открыто наследнице клана Милославских – сильнейших провидцев в Империи.

– Ирина, хватит, – миролюбиво сказал Игнат. – Мы с госпожой Синицыной уже сошлись на Песке истинных эмоций.

Девушка недоверчиво посмотрела на него и покачала головой:

– Никакого Песка. И дело уже не только в тебе, Игнат. Она превысила полномочия и нанесла оскорбление всему клану.

– Ты преувеличиваешь.

– Ничуть. Если бы ты остался, то понял, – тихо добавила Ирина и, схватив пальто со стола, повернулась к Синицыной:

– А нам предстоит разговор с вашим начальством.

Вскоре Игнат остался в комнате для допросов один. Не считая лёгкого аромата имбиря, который оставила после себя Ирина. Это совершенно сбило его с толку. Не могли же это быть те самые духи, которые он подарил ей на выпускной, когда они виделись в последний раз?

На какое-то время – с момента появления Ирины на пороге – он и думать забыл про салон, про реверсивную кровь и даже про мать с братом, годовщина гибели которых была пару недель назад. И то, каким образом он отреагировал на появление кузины – прямо как в юности, – только усилило возникшее чувство стыда. Когда в комнату допросов пришёл незнакомый агент и сказал, что он может идти, Игнат немедленно забрал свои вещи и торопливо покинул здание Магического контроля.

* * *

Ночью ему опять снились запретные сны. Но в этот раз они уже не были подростками: он ещё больше вырос, а она начала носить каблуки. Как и сотни раз до этого, Игнат в своих грёзах перенёсся в храм Кассандры, находящийся в уединённом уголке родового поместья Милославских. Вместо летних шорт на Ирине облегающие кожаные штаны. Стоило ей увидеть его, как на губах появилась озорная улыбка… Ирина опять сумела сбежать со званого обеда, на котором она, как новая наследница клана, должна присутствовать.

После того как выяснилось, что его старший брат, Игорь, родился без способностей к предвидению, обязанность присутствовать на подобных мероприятиях легла на Игната. В детстве он не понимал, как сильно всё изменило это открытие. К его матери и так весьма прохладно относились в клане из-за её «неодарённости», а тут ещё первенец оказался без семейных способностей. Нападки прадеда Игната и главы клана – Феликса Милославского – становились всё яростнее, а его отец то ли не мог, то ли не захотел вступиться за жену. Воспоминания тех лет порядком размылись, но чувство несправедливости, пылающее в сердце юного наследника, осталось с ним до сих пор. А потом случилась автокатастрофа, в которой выжил только сидящий за рулём отец.

Трагедия шокировала Игната, он замкнулся глубоко в себе. Через некоторое время выяснилось, что и он больше не мог видеть будущее. Лучшие целители Империи, которых приглашал его прадед, после тщательных обследований лишь разводили руками и списывали всё на сильное потрясение.

Слухи о том, что наследник Милославских утратил способности, начали просачиваться за пределы поместья. Игнат никогда не видел прадеда в такой ярости и старался чаще попадаться ему на глаза, чтобы служить ходячим напоминанием о последствиях его отвратительного поведения. Их противостояние длилось до того момента, пока Феликс не привёз в поместье следующего наследника поколения «I» – Ирину.

Игнат честно старался, но так и не смог возненавидеть эту светловолосую девушку с испуганным взглядом, которая пришла на смену им с братом. Ведомый изначально лишь сочувствием, он подружился с ней и познакомил с местными порядками. Затем обстоятельства сложились таким образом, что следующие несколько лет они были единственными подростками в поместье, и это не могло пройти бесследно.

Во сне они вновь стояли перед каменной статуей Кассандры, их ладони, поднятые, словно для клятвы, почти соприкасались. От такой близости у Игната сердце выпрыгивало из груди, он чувствовал на лице такое же частое, как у него, тёплое дыхание Ирины. Но прикосновения в клане Милославских были под строгим запретом. Только глава клана мог прикасаться к другим членам семьи, из этого даже сделали целый обряд на совершеннолетие.

Игнат настолько сосредоточился на ритме своего сердца, что не заметил, как изменилась обстановка. Теперь он сидел в полумраке на заднем сиденье автомобиля, а впереди ссорились родители. Глазами Игоря он видел их активную жестикуляцию, рыдания матери и то, как она вцепилась в рукав пиджака отца. Неожиданно Хенрик резко высвободил руку и с размаху дал ей пощёчину. Игнат отстегнул ремень безопасности и бросился впёред, но отец что-то выкрикнул и резко вывернул руль…

Любой светлый сон в итоге оборачивается кошмаром, хотя в реальности всё случилось наоборот. И этот цикл непрерывен. Во сне Игнат вновь почувствовал аромат духов с имбирём и мысленно вернулся в храм Кассандры.

* * *

Смесь из крови и конденсата времени добралась по трубкам до «Глаза» – поверхность серебряного зеркала вздрогнула и потемнела, но изображение так и не появилось.

– Что это значит? – спросил единственный на этот день клиент – невысокий, болезненно худой мужчина с редкими волосами на узком черепе. Его тонкие пальцы покрывали магические татуировки, одна из которых была совсем свежей.

– У того, кому принадлежит эта кровь, нет будущего, – спокойно ответил Игнат, запуская процесс очистки «Глаза». – Этот человек либо мёртв, либо скоро умрёт. Предполагаю, что кровь принадлежит вам, Виктор.

Мужчина улыбнулся.

– Прошу меня извинить, я должен был проверить, что вы не шарлатан. Мне кажется, я имел на это право, учитывая плату.

– Безусловно, – кивнул Игнат.

– Кровь действительно принадлежала мне… и да, я неизлечимо болен. Многочисленные обряды, в которых я из-за специфики своей деятельности принимал участие, сильно подорвали моё здоровье.

– Очень жаль.

– Не стоит жалеть о такой ничтожной жизни, – отмахнулся Виктор. – Несмотря на то, что я был лучшим и делал потрясающие вещи… Теперь я понимаю, что не сделал ничего хорошего для других, приносил лишь страдания. Кто сейчас вспомнит меня добрым словом?

Мыслями Игнат сейчас находился с родителями в машине где-то на дороге до поместья Милославских, но сумел найти правильные слова:

– Ваша дочь.

– Она необъективна, слишком мала и слишком меня любит, чтобы осудить мои поступки, – покачал головой Виктор и отвернулся, чтобы скрыть заблестевшие глаза. – Однажды она узнает про всё, а меня уже не будет рядом, чтобы попросить прощения… Моя малышка останется совсем одна. Я не увижу, как она окончит школу, как получит диплом, как будет нянчить своих детей…

Виктор повернулся к Игнату, теперь не скрывая слёз, прочертивших дорожки на его сером лице. Именно так выглядело истинное раскаяние. Если завтра, когда Виктор явится с повинной в Магический контроль, он будет не менее убедителен, то появятся неплохие шансы на снисхождение. Конечно, придётся ещё активно сотрудничать со следствием.

– Увидите, – пообещал Игнат. – Именно за этим мы здесь, не так ли?

– Да-да, – встрепенулся Виктор, утирая рукавом слёзы. – Начнём.

Ещё никогда Игнат так сильно не погружался в чью-то жизнь. Он загружал пробирку за пробиркой в «Глаз», и несколько часов подряд они ныряли в будущее дочери Виктора. Школьные парты сменяли университетские скамьи, мужские профили вытесняли размытые лица подруг. Лет через пятнадцать ландшафты Петербурга сменятся на живописную дорогу к морю среди пальм. Ещё через несколько лет – экран ноутбука, а поверх него удивительно красивый закат, словно списанный с полотна Куинджи.

Взгляд в будущее уже более чем на двадцать лет можно сравнить с прыжками перед сплошным забором во весь рост: есть только пара мгновений, чтобы увидеть сокрытое. Спустя бесчисленное число попыток Виктор всё же увидел лица своих двух внучек, а рядом с ними и свою повзрослевшую дочь – лет через тридцать они будут разглядывать себя в большом зеркале во всю стену.

– Редкий случай, – тихо заметил Игнат, посмотрев на рыдающего перед «Глазом» Виктора. – Я всего лишь во второй раз выловил момент, когда обладатель крови смотрится в зеркало. Вам повезло.

Как ни старался он удержать момент дольше, уже через несколько секунд нить времени вновь вырвалась из рук.

– Повезло?.. – прохрипел Виктор, утирая слёзы, – ещё вчера я бы не согласился с вами, но сейчас… У моей дочери всё будет замечательно, и это единственное, что имеет значение. Напоследок я хочу увидеть ещё один момент её глазами.

– Не стоит, – предупредил Игнат, догадавшись, о чём идет речь. – Зачем вам это?

– Хочу взглянуть на своё наследие.

Игнат вздохнул, но спорить не стал. Ещё при первом знакомстве он понял, что жить Виктору осталось примерно месяца полтора, поэтому сейчас с лёгкостью отыскал нужный момент. Всё казалось каким-то огромным: металлическая ограда кладбища, большая насыпь свежей земли и люди вокруг в траурных одеждах. Четверо мужчин опускали красный гроб в могилу. Полными слёз глазами маленькой дочери Виктора они увидели, что попрощаться с усопшим придут лишь несколько размытых силуэтов, не считая бывшей жены и работников кладбища.

– Так вот какова ценность моих деяний? – криво усмехнулся Виктор. – Только сейчас я понимаю, что всё это не стоило ни единой её слезинки…

Игнат промолчал, его больше интересовали силуэты двух людей, которые будут стоять чуть в стороне от других и держаться за руки.

– Думаю, стоит на этом закончить, – пробормотал Виктор, поворачиваясь к нему. – Знаете, зачем мне вообще понадобился этот сеанс? С тех пор как меня выпустили из тюрьмы, жена ни разу не позволила мне увидеться с дочерью. Она не смягчилась даже когда узнала о том, сколько мне осталось. Меня всегда восхищал её характер, сейчас же… Мне остаётся лишь вспоминать те редкие моменты, которые я провёл с дочерью.

– Истина в прошлом, – согласился Игнат.

Виктор кивнул и направился к выходу напрямик, напрочь игнорируя дорожку из огоньков на полу. На пороге комнаты он остановился.

– Спасибо за всё, Игнат. Я исполню наш договор, можете не переживать.

– Я знаю.

– Конечно, – понимающе улыбнулся Виктор и покинул салон.

С грустью посмотрев на закрывшуюся за ним дверь, Игнат запустил руку в карман пиджака и осторожно извлёк старую пыльную склянку с реверсивной кровью. Он вытер её от пыли и поднёс к полосе солнечного света. Внешне реверсивная кровь мало чем отличалась от обычной. Разве что была чуть более вязкой, но это легко объяснялось тем, что её обладатель умер почти два века назад. Умер, будучи младенцем девяноста двух лет от роду.

В крайне редких случаях в работе времени возникают сбои – жрецы называют их особенностями, – и отдельная нить вплетается в полотно обратной последовательностью. Существует мнение, что это вовсе не ошибки, а ответная реакция на определённые действия людей. Как бы там ни было, раз в несколько столетий рождается ребёнок, для которого время течёт наоборот: он рождается глубоким стариком и молодеет с той же скоростью, с какой другие стареют.

В древние времена таких детей считали то воплощениями демонов, то реинкарнациями богов – в зависимости от культуры, – и часто приносили в жертву. У тех, кто всё-таки сумел дожить до полового созревания, пробуждался уникальный дар: прикоснувшись к определённому человеку, они могли увидеть его прошлое. Каждую мысль в любую секунду времени.

Для людей с реверсивной кровью не существовало тайн.

И они расплачивались за это сполна. Приходилось либо жить в изгнании, либо скрывать свои способности и, соответственно, постоянно переезжать. Только после создания Магического контроля ситуация изменилась: обладателей реверсивной крови сразу после рождения помещали в карантин и вживляли блокаторы способностей. После этого ребёнок-старик возвращался к родителям или отправлялся в приют.

Однако на этом проблемы не закончились. Вскоре после изобретения «Глаза» кто-то в качестве эксперимента использовал смесь из своей и реверсивной крови и таким образом заглянул в собственное прошлое. Магическому контролю пришлось вмешаться вновь. На этот раз был издан запрет на любые магические манипуляции с прошлым, а запасы реверсивной крови заперли в Хранилище, где они и оставались нетронутыми до вчерашнего дня.

Игнат заворожённо смотрел на то, как кровь переливается в склянке и поблёскивает в лучах солнца. Он не мог поверить, что через несколько минут узнает правду…

– Всё-таки это был ты, – раздался у него за спиной удивлённый голос Ирины.

– Рад тебя видеть, Рина, – обернувшись, спокойно произнёс Игнат. – Объясни, пожалуйста, как ты умудряешься ходить бесшумно на таких каблуках? Это просто невероятно.

Ирина никак не отреагировала на его шутку, она с недоумением смотрела на склянку в его руке.

– Я… я не понимаю, зачем тогда было соглашаться на Песок истинных эмоций?

– Потому что я невиновен, – улыбнулся Игнат. – Я не крал реверсивную кровь, никогда не приближался к Хранилищу… и вообще сейчас впервые вижу эту склянку. Это плата клиента. Вы с ним немного разминулись.

– Ты хочешь сказать, что не планировал всё это? – Ирина подозрительно прищурила глаза. – И кровь попала к тебе совершенно случайно? Как же тогда на тебя вышли агенты Магического контроля?

Удобно устроившись в рабочем кресле, Игнат сделал оборот и вновь посмотрел на Ирину. Сегодня она красной рубашке предпочла тёплый на вид бордовый свитер, но кожаные штаны и сапоги на высоком каблуке остались прежними.

– Пару дней назад ко мне в салон заявился мужчина. Он хотел провести несколько сеансов подряд, но денег на это у него не было.

– И ты попросил взамен украсть реверсивную кровь? – предположила Ирина.

– Не угадала, – покачал головой Игнат. – Я просто сказал, что без оплаты о сеансе и речи быть не может. Он ушёл, и в следующий раз я увидел его уже сегодня. Виктор – так его зовут – предложил реверсивную кровь вместо денег. Я согласился… с некоторыми условиями.

– И теперь ты, как сознательный подданный Империи, передашь кровь Магическому контролю, верно?

– В этом нет необходимости, – возразил Игнат. – Завтра утром Виктор сам явится в Магический контроль и признается Синицыной, что это он украл реверсивную кровь. Сигнатура его сердца, а также репутация лучшего в Империи вора антиквариата убедят её в этом. Виктор также расскажет, что сегодня утром вломился в салон, вскрыл эту комнату, – он указал на дверь позади Ирины, – и попытался воспользоваться «Глазом». Хотел напоследок – он смертельно болен, к твоему сведению, – ещё раз пережить трогательные моменты с дочерью.

С мрачным выражением лица Ирина выслушала его, после чего несколько минут молчала. Затем подняла на него глаза:

– Знаешь, Игнат, всё это очень удивительно.

– Что именно? – с готовностью отреагировал он и поднялся на ноги, будучи не в силах усидеть на месте.

– Реверсивная кровь по невероятному стечению обстоятельств попала к тебе. Именно к тебе, а не в любой другой салон.

– Это лучший салон в городе.

– Благодаря тебе, не так ли? – лукаво улыбнулась Ирина. – Даже до нашего поместья дошли слухи, что ты с удивительной точностью управляешь «Глазом».

– К чему ты клонишь?

– Также ты поразительно подробно описал завтрашние действия… как его там?.. Виктора, верно?

Ирина вплотную приблизилась к Игнату и внимательно следила за тем, как он реагирует на каждое её слово.

– Всё это не может быть совпадением, – продолжила она. – Я думаю, что способность видеть будущее при тебе. Но для меня куда важнее другое: дар вернулся к тебе… или же он никогда не пропадал?

Игнат промолчал, и это оказалось красноречивее любых слов.

– Ты сволочь! – внезапно закричала Ирина и ударила его кулаком в плечо. – Трус несчастный! Сначала не захотел быть наследником, а потом бросил меня!

Боевые искусства никогда не были сильной стороной Ирины, но Игнат уже понял, что за эти годы многое изменилось. Её удар, хоть и практически без замаха, едва не сбил его с ног.

– Дело не в тебе, Рина, – Игнат старался сохранять спокойствие, – я просто не мог вернуться туда. Не мог больше смотреть в лицо человеку, убившему мою мать и брата.

– А как же я? – спросила Ирина с дрожащими губами. – Почему ты не остался ради меня? Разве не ты клялся мне в любви?

У Игната разрывалось сердце не только от её несчастного вида, но и от напоминания о своём самом постыдном поступке. Он отошёл к окну и с трудом проговорил:

– Это был юношеский эгоистичный порыв, я не имел права…

– У тебя были все права: я ведь ответила тебе взаимностью. Неужели ты забыл?

– Тогда всё слишком далеко зашло. – Чтобы не растерять остатки самообладания, Игнат всё ещё не решался повернуться к девушке. – Моё присутствие в поместье ограничивало тебя.

– Это бред.

– Ты слишком увлеклась… деструктивными отношениями и не видела иных вариантов.

– Игнат… – Ирина подошла сзади и прижалась к его спине. Он почувствовал запах имбирных духов, тёплое дыхание на шее и отреагировал на это целой волной мурашек. – Я не видела других вариантов, потому что не хотела… И если ты ещё раз назовешь нашу связь деструктивной, я ударю тебя уже по-настоящему. Ты был для меня всем… и сейчас тоже. – Она помедлила. – Что ты хочешь сделать с реверсивной кровью?

Всё ещё не оборачиваясь, Игнат ответил:

– Я хочу узнать, виновен отец в той аварии или нет.

Сквозь ткань пиджака он почувствовал, как Ирина вцепилась пальцами ему в спину.

– У тебя есть кровь Игоря, – догадалась она.

– Семейная забава Милославских, – кивнул он и достал из другого кармана серебряный кулон со стеклянным сердечком, наполненным красной жидкостью.

– Тебе это не нужно, Игнат.

– Мне много лет не даёт покоя эта авария, – возразил Игнат. – Почему отец выжил, а мама и Игорь нет? Не слишком ли удачное стечение обстоятельств? Их обоих презирали в клане за отсутствие способностей.

– Это ужасно, Игнат! – возмутилась Ирина. – Как ты мог подумать такое про своего отца?

– Самое ужасное, что после аварии все – даже отец! – делали вид, будто ничего ужасного не произошло. Всего лишь смерть парочки неодарённых.

– Поэтому ты симулировал пропажу дара? – догадалась Ирина.

– Я хотел отомстить отцу, Феликсу и всему клану за то, как они относились к ним. Хотел ударить по самому больному. Ведь без дара я для них всё равно что мёртв. Теперь ты понимаешь?

– Понимаю… – прошептала Ирина и утёрла слёзы рукавом свитера.

– Спасибо, – с облегчением выдохнул Игнат.

Он направился к комнате с «Глазом», однако Ирина его опередила и демонстративно встала перед дверью, скрестив руки на груди.

– …однако я не позволю тебе совершить ошибку.

– Не глупи, Рина, уйди с дороги.

Девушка упрямо покачала головой.

– Рина!

Не успел он приблизиться к ней, как Ирина резко стянула с себя свитер, оставшись в одном красном бюстгальтере и чёрных бархатных перчатках до локтей.

– Ты что… что делаешь? – ошарашенно застыл на месте Игнат.

– Если попробуешь силой меня отодвинуть, то мы непременно прикоснёмся друг к другу, – заявила она. – Последствия ты знаешь. Тебе придётся выслушать меня.

Игнат в ярости протянул к ней руки, но пальцы застыли в паре дюймов от обнажённых плеч. Он облокотился о дверь, положив ладони по обе стороны от головы Ирины.

– Рина, – вкрадчиво произнёс он, – я просто загляну в прошлое глазами Игоря и узнаю правду. Мне нужно знать.

Даже в одном бюстгальтере Ирина умудрялась выглядеть серьёзно.

– Чтобы отомстить?

– Нет.

– В прошлом ты не найдёшь ответов, милый. – Она ласково провела ладонью, обтянутой перчаткой, по ёжику волос Игната. – Их стоит искать в настоящем.

– В настоящем у меня ничего нет.

– У тебя есть я… и моё сердце, которое я отдала тебе уже давно. Ты не особо бережно к нему относился, – пристыдила его Ирина, – но я ни о чём не жалею.

– Прости, – прошептал Игнат.

– Ещё у тебя есть отец. Помнишь, ты говорил, что он женился на твоей маме против воли Феликса?

– Это так, наш общий предок был в ярости.

Они синхронно улыбнулись, вспомнив частые вспышки гнева прадеда.

– Тогда почему ты так и не поговорил с ним за эти годы? – продолжила Ирина. – Тогда ты бы знал, как Хенрик винит себя за случившееся. Зачем тревожить прошлое, если можно просто поговорить с отцом?

– Уже много лет он избегает меня, – возразил Игнат.

– Потому что ему стыдно перед тобой. Пойми же. И перед ними… Хенрик ведь так и не женился повторно, хотя Феликс многие годы настаивает на этом.

Каким-то образом произнесённые вслух слова стали правдой. Ирина с лёгкостью озвучила то, что Игнат давно чувствовал, но боялся принять. Ведь ненавидеть так легко: твоя правота незыблема, гнев праведен, а отвратительное поведение полностью обоснованно.

– Это ваша общая боль, – прошептала Ирина, – и только вместе вы сумеете заглушить её.

Сознавая её правоту, Игнат молча поднял свитер с пола и протянул его Ирине. Пока она одевалась, он выложил на стол склянку с реверсивной кровью и кулон с кровью брата и уселся в кресло. Подошла Ирина и обняла его за плечи.

– О чём ты думаешь? – поинтересовалась она после нескольких минут молчания.

– О том, какая ты всё же умница, – ответил Игнат. – А я совершенно ослеп, когда пожал руку Виктора и увидел в будущем возможность заполучить реверсивную кровь. Хотя нет… я много лет веду себя, как дурак.

– Это точно, – хихикнула Ирина. – Значит, ты отказался от идеи заглянуть в прошлое и отдашь реверсивную кровь Магическому контролю?

– Мне действительно стоит поговорить с отцом, давно уже стоило, а насчёт реверсивной крови… у меня есть вариант получше.

– Виктор? – мгновенно догадалась девушка.

– Спустя столько лет мы ещё думаем одинаково, – улыбнулся Игнат. – Да, пусть Виктор ещё раз переживёт эти моменты с дочерью. Это ведь лучше подвалов Хранилища, как ты думаешь?

Ирина чуть отстранилась и посмотрела Игнату в лицо.

– С каких пор тебя интересует моё мнение?

– Отныне.

– И навсегда?

– Ты погоди планировать любовь до гроба. – Против воли Игнат улыбался, глядя на Ирину. – Не забывай про Феликса. Один раз прадед позволил своему отпрыску жениться по любви, но не думаю, что он ещё раз поступится своими принципами.

– Ах, да, я же тебе не рассказала! – воскликнула Ирина, выпрямляясь во весь рост. – Три года назад, во время обряда совершеннолетия…

– В своё время я благополучно его избежал, – не без гордости заявил Игнат.

– Это не делает тебе чести, – строго произнесла наследница клана Милославских. – Специально для бегущих от ответственности напомню, что глава клана по традиции прикасается к посвящаемому и тем самым заглядывает в его ближайшее будущее.

– Меня всегда смущала эта часть церемонии. Так что же Феликс увидел у тебя?

– Я не знаю, – с улыбкой качнула головой Ирина. – Но перед тем, как я вчера отправилась в Петербург, он намекнул, что в моём будущем есть некто, кого мне следует привести с собой.

Игнат демонстративно задумался, глядя на склянку с реверсивной кровью.

– И кто этот счастливчик?

– Игнат, ты невыносим!

– Прости-прости, так ты полагаешь, это было благословение?

– Мне всё равно, – серьёзно ответила Ирина. – Феликс не управляет моей жизнью, а свой выбор я сделала много лет назад.

Она потянула Игната за полы пиджака, заставив его подняться за ноги. Затем отошла на шаг назад, стянула перчатку с левой руки и медленно подняла бледную ладонь, как когда-то перед статуей Кассандры. Никогда ещё второй шанс не выглядел так привлекательно, внезапно подумал Игнат. Медленно сократив расстояние между ними, он поднёс свою ладонь к ладони Ирины. Она улыбнулась и выжидающе наклонила голову.

Игнату было достаточно просто стоять рядом и вдыхать запах имбирных духов, но он понимал, что время пришло. Они и так потеряли много времени из-за его глупости.

Его сердце забилось с новой силой, когда он впервые в жизни коснулся своей возлюбленной. Ирина вздрогнула, когда их пальцы медленно, неопытными движениями переплелись.

Игнат посмотрел на её покрасневшее лицо и закрыл глаза. Различные образы нахлынули непрерывным потоком, но сквозь поток времени он вновь и вновь видел своё лицо. И он не сомневался, что Ирина сейчас тоже видит своё.

Легенда о Пражском давителе

Евгения Кинер и Артём Виноградов

Как любой англичанин, Джеймс Эштон любил встретить утро с чашечкой горячего чая. Стоя у окна, он помешивал ложкой крепко заваренный напиток и любовался серым облачным небом, грозящим вот-вот пролиться дождём.

«Какая чудесная погода, – думал он, – прямо как дома! Не хватает только тумана».

Погода казалась ещё приятнее оттого, что на улицу Джеймс не собирался, а, напротив, надеялся отправиться спать. Всю ночь он трудился над подвижностью механической руки, подгонял шестерёнки, настраивал чёткость движений и силу захвата. Получилось недурно, теперь можно и отдохнуть. Ещё раз вдохнув сырой пражский воздух, Джеймс закрыл окно и направился в сторону спальни.

Вдруг снизу раздался громкий стук. Кто-то настойчиво колотил во входную дверь. Настроение у Джеймса резко испортилось. Ну кто там с утра? Торговцы? Кредиторы? Скривившись и резко почувствовав себя уставшим, он направился открывать. Толкнув дверь, англичанин приготовился возмутиться, но, увидев перед собой мужчину в строгом чёрном пальто, удивлённо застыл. Кажется, он где-то его уже встречал – военная выправка, короткие чёрные волосы, лёгкая улыбка, внимательный взгляд.

– Инспектор Леос Марек, – представился посетитель.

Он тоже успел оглядеть Джеймса, одетого в домашний халат, перемазанный машинным маслом, оценил всклокоченную причёску и на миг задержал взгляд на чайной чашке, которую англичанин всё ещё держал в руке. Затем он преувеличенно мило улыбнулся и приподнял шляпу.

– Мистер Джеймс Эштон? Изобретатель? Позволите войти?

Англичанин кивнул.

Продолжая улыбаться, инспектор проследовал мимо него внутрь. Оглядев гостиную, в которой явно давно не прибирались, он выбрал наименее засыпанное бумагами кресло, осторожно скинул их на пол и, удобно расположившись на сиденье, молча уставился на хозяина.

Всё ещё недоумевающий Джеймс перебрал в уме долги, жалобы на ночной шум, странный запах из мастерской… Наконец он решил спросить:

– А чем, собственно, обязан?

Леос вздохнул.

– Ну да, никто никогда не признается сам… Ещё скажите, что вы не в курсе того, что сейчас происходит в городе?

– Нет, – помотал головой Джеймс. – И, честно говоря, мне вообще нет до этого никакого дела. Лишь бы никто не мешал работать.

Он вспомнил, почему ему пришлось покинуть Лондон и уехать как можно дальше. Ответ был прост – его достали. После нескольких удачных изобретений он стал знаменит. Соседи бесконечно жаловались на грохот, пытаясь выманить денег. Журналисты шныряли под окнами, выясняя, над чем он работает. Учёные без предупреждения являлись, чтобы дать парочку советов. А письма? Гневные, полные мрачных пророчеств, что его летательные аппараты будут падать людям на голову. Или восторженные – такие чаще приходили от молодых людей, просившихся в испытатели, или девушек, желавших замуж. Однажды после особенно напряжённого дня, когда Джеймс из-за всеобщего внимания ни разу не смог вернуться к работе, он собрал небольшой чемодан и отправился на вокзал. Направление выбрал наугад – выпала Прага. Не так плохо. Здесь ему понравилось, и до сегодняшнего дня его делами никто не интересовался.

– Так что? Скажете, вы совершенно ни о чём не слышали? – отвлек от размышлений голос инспектора. – А что насчёт убийства женщин?

Джеймс постарался припомнить. Что-то такое ему рассказывала приходящая кухарка за вчерашним ужином. Но он особо не вникал, нужно было продумать механизм передвижения конечностей в нужном ритме, отладить равновесие…

– Да, – недовольно бросил он, – что-то слышал. Какой-то маньяк убивает шлюх. При чём тут я?

– При том, – вздохнул Леос. – Вы англичанин, а как всем известно, Джек-Потрошитель появился именно у вас. Ночью вы занимаетесь черт-те чем, уж точно не спите. Грохот стоит на весь квартал! И третье, самое главное, – способ убийства. Маньяка не зря прозвали Пражским давителем. Они раскатаны, вдавлены в брусчатку, словно их били огромным камнем или тяжёлой плитой.

– И вы подозреваете в этом меня?! – взревел Джеймс. – Да вы в своём уме?

Инспектор, нисколько не смутившись, продолжил:

– Я не говорю, что вы сами, своими руками, убили их. Такое не под силу обычным людям. Но ходят слухи, что вы создаёте механического человека. И говорят, он весьма большой. Кто знает, как вы решили его испытать.

Англичанин задохнулся от возмущения, растрёпанные рыжие волосы встали дыбом, кожа покраснела.

– Я всю жизнь пытаюсь создавать вещи, способные хоть как-то облегчить людям существование! Мой механизм? Да он даже не готов!

– Нужно же мне проверить, – невозмутимо пожал плечами Леос. – Разрешите взглянуть?

– Да, – сдался изобретатель. – Идём.

Они прошли в заднюю часть дома, представлявшую собой огромную мастерскую. Раньше здесь было несколько комнат, но перегородки снесли, даже не потрудившись скрыть штукатуркой кирпичную кладку. В углу стояла небольшая плавильня, которая сейчас не работала, на стенах висели странные инструменты, чертежи и модели. Леос снял одну модель, не обращая внимания на скривившегося англичанина, и внимательно осмотрел.

– Самолёт с паровым двигателем! Тот самый, что вы изобрели в Англии! Рад, что увидел его хотя бы таким маленьким.

Джеймс отобрал модель, повесил обратно и повёл инспектора в центр мастерской. Там, прикрытое грязной парусиной, возвышалось нечто большое. Стянув ткань, англичанин обернулся к Леосу, следя за реакцией.

– Вот. Это прототип. Один местный художник предложил мне называть такие машины роботами. Но этому, как первому, я дам личное имя. Когда закончу.

Леос Марек был восхищён. Перед ним стоял огромный паровой монстр. Крупное начищенное до блеска медное тело, напоминающее бочку. Массивные ноги-колонны. Широкие плечи и руки циркового силача. Маленькая голова с красными глазами-лампочками, слегка обозначенным носом и пока что безвольно отвисшей челюстью. Но даже полицейскому было понятно – робот не готов. Из открытого живота торчали несоединённые металлические трубки, одна нога держалась на подпорке в ожидании сварки. Руки безвольно висели на плечевых шарнирах. Механизм из гибких металлических тросов, который в будущем станет подчиняться паровому двигателю, лежал у ног механического человека. Его ещё предстояло установить.

Но инспектор всё равно внимательно осмотрел металлического монстра – нет ли грязи на ногах, не измазаны ли кровью руки?

Ничего не обнаружив, он вновь широко улыбнулся изобретателю.

– Удивительно! – восхитился он, кивнув на механизм. – Я должен был проверить, и претензий к вам у меня нет. Надеюсь, это правда единственный? Не окажется потом, что какое-то другое ваше произведение сбрендило, сбежало и давит на улицах женщин?

Джеймс так мрачно посмотрел на него, что инспектор опять засмеялся:

– Всё, понял, не смею больше задерживать.

Они направились к выходу, и тут в дверь снова кто-то замолотил.

Джеймс, предчувствуя недоброе, обречённо пошёл открывать. В комнату ввалился запыхавшийся мальчишка и что-то залепетал, обращаясь к Леосу.

– Медленнее! – остановил он мальчика. – Это наш курьер, – объяснил он англичанину.

– Нашли ещё одну… расплющенную… недалеко от моста… – пытаясь отдышаться, выплёвывал слова мальчик.

– Ясно, иди, – он раздражённо толкнул мальчика к выходу. – Это уже серьёзно. Четвёртый труп. Никаких зацепок. Идея с вашим роботом была неплоха, но придумана уже из отчаяния.

Джеймсу стало стыдно. Всё это время он думал только о том, как бы выставить полицейского за дверь. А он всего-то и хочет найти убийцу.

«Эх, – вздохнул он, – а сам-то я считаю, что делаю жизнь людей лучше? Стараюсь для их блага?»

– В Англии мне доводилось читать книгу одного сыщика. Он много пишет о методах дедукции, изучении улик. Я даже хотел попробовать помочь местным полицейским из Скотланд-Ярда. Они только посмеялись, а зря! Но, может, вы позволите… И я смогу чем-то помочь здесь? Хотя бы осмотреть место преступления?

Леос иронично поглядел на него и покачал головой.

– Спасибо, но сильно сомневаюсь. Никто из экспертов не справился, а уж вы… Позвольте откланяться, до Карлова моста далеко. Мне нужно поспешить и поймать экипаж.

Джеймс хитро улыбнулся.

– Вы ведь наверняка слышали о моём паровом автомобиле?

* * *

Через несколько минут они мчались по узким улочкам, едва успевая маневрировать на резких поворотах. Бледный инспектор Марек изо всех сил держался правой рукой за сиденье, а левой придавливал к голове шляпу. Джеймс в кожаном шлеме и круглых очках всю дорогу радостно улыбался, заставляя полицейского сомневаться в его вменяемости. Автомобиль трясло на брусчатке, и, хотя скорость была не такой уж высокой, Леос зарёкся даже близко подходить к этой чудовищной повозке.

Зато до нужного места они добрались невероятно быстро. Их приезд произвёл настоящий фурор у группы полицейских и собравшихся зевак. Некоторые, особенно смелые, обступили машину, удивлённо осматривая рычаги и медные трубки.

Инспектор, пошатываясь, вылез из автомобиля и направился сквозь толпу в сторону группы полицейских. Джеймс, не получив официального запрета, решил пойти следом. Сначала он увидел красную лужу, размазанную по брусчатке так, будто что-то таскали здесь взад и вперёд, пытаясь равномерно закрасить серые камни. А потом увидел, «что» именно таскали. На обочине дороги лежала куча грязных тряпок. Бурых изодранных тряпок. Но в этой мешанине он вдруг заметил волосы, когда-то светло-русые, сейчас испачканные и слипшиеся. С другой стороны виднелось что-то белое – обломанные кости голени, торчащие из оторвавшейся ноги. Джеймс медленно подошёл. Тело на земле едва угадывалось, настолько оно потеряло форму, словно его перемололи с вещами. Смятое лицо скрывали кровь и грязь, череп раскололся. Изобретатель опустил глаза, но зря – увидел красивую белую женскую руку, чистую и совсем не пострадавшую.

Его замутило, на дрожащих ногах он двинулся к своему автомобилю. А он ещё и хотел помочь? Это не люди, они не могли такого сделать. Какой уж там Джек-Потрошитель, тут резвился сам дьявол.

Инспектор Марек между тем переговорил с полицейскими, послушал причитания медика. На тело он смотрел не более минуты, для него тут уже не было ничего нового. Немного дольше он задержался, осматривая окрестности, что-то сверяя и чертя в блокноте. Закончив, он направился к Джеймсу. Тот, всё ещё бледный, стоял подле своего автомобиля, глубоко погружённый в пережитый ужас.

При появлении Леоса он вздрогнул. Тот заметил, как переменилось настроение изобретателя, и смущённо улыбнулся.

– А я предупреждал, не стоило вам сюда ехать.

– Это… Это ужасно! – взорвался вдруг англичанин. – Просто немыслимо! И что вы собираетесь делать? Нужно немедленно остановить…

Инспектор закатил глаза.

– По-вашему, мы до сих пор ничего делали? Да мы чего только не делали! Я даже к вам притащился, хотя это была совсем уж нелепая версия…

Джеймс покраснел.

– Да, конечно… – промямлил он. – Но что же дальше, если у вас совсем нет зацепок?

Марек пожал плечами.

– Возможно, придётся ловить на «живца». Но с этим сложно. Городские проститутки сейчас так напуганы, что не хотят даже слушать. Да и отношения у меня с ними не очень. Мы пытались нарядить в платье одного из курьеров, но убийца на это не купился. Так и не пришёл.

Изобретатель задумчиво уставился на камни мостовой. На лице его отразилось сомнение, борьба, но потом он всё-таки решился.

– Возможно, у меня есть одна знакомая… – медленно начал Джеймс. – Не знаю, захочет ли она. Но мы обязаны попробовать, это нужно прекратить!

– Нет, ввязывать в эти дела женщин я не стану. Она может испугаться в нужный момент. К тому же не каждая подойдет в качестве наживки.

Джеймс хмыкнул.

– Она уж точно не испугается. И никого лучше, чтобы исполнить эту роль, я ещё не встречал. Пойдем и спросим прямо сейчас. Скоро полдень? Надеюсь, она в это время ещё не спит.

* * *

Катаржина Влачек в Праге считалась знаменитостью. Правда, только в определённых кругах. Когда-то она была обыкновенной милой девушкой, служившей младшей горничной в одном из поместий недалеко от города. Всё изменилось, когда она попала под поезд. Врачам удалось спасти её от смерти, но левую ногу пришлось ампутировать выше колена. Жизнь её на этом бы кончилась – кому нужна такая служанка? Но девушке изготовили новую конечность, и не грубую деревянную подпорку, а изящный механический протез, резной и украшенный гравировкой. В месте служанки ей всё равно отказали, посчитав «слишком странной». И она оказалась на улице. А чем там может промышлять молодая девушка, известно всем. Надежд на будущее у неё не было, кому она понравится с этой ногой? Однако нашлись ценители и такой красоты. Не многочисленные, но весьма состоятельные. Вскоре Катаржина открыла собственное заведение – «Терновник и Роза», а сама встречалась лишь с несколькими особенными клиентами. Она могла бы этого не делать, денег теперь хватало, но считала себя обязанной, а чувство долга у неё было развито очень сильно. К ней и вёл сейчас инспектора Джеймс, ведь ему Катаржина тоже задолжала. Когда-то именно он изготовил ей механическую ногу.

Полицейский, естественно, догадался, куда они едут. Но ему приходилось слышать о характере Катаржины, и потому он предвидел большие трудности. Заведение располагалось на маленькой улочке между старых каменных домов, куда случайно не забредёшь. Над тяжёлой красной дверью, окованной полосами меди, был искусно нарисован чёрный терновник, перекрещенный с красной розой.

Джеймс постучал, и в двери открылось маленькое смотровое окошечко, в котором появились глаза охранника. Тяжёлым взглядом он обвёл пришедших, остановив его на инспекторе.

– Всё нормально! Он со мной! У нас небольшое дело к мисс Влачек! – поспешил заверить его англичанин.

Охранник запыхтел, ему явно не хотелось пускать в заведение полицейского. Но Катаржина давным-давно дала понять, что Джеймс Эштон особенный и желанный гость в любое время. Дверь медленно открылась, огромный лысый здоровяк ещё раз внимательно оглядел пришедших и, заставив инспектора сдать оружие, пропустил гостей внутрь.

Леос раньше здесь никогда не бывал. Он попытался пройти вперёд, туда, где в широком дверном проёме, прикрытом только полупрозрачной тканью, двигались соблазнительные силуэты. Пахло цветами и дымом, где-то далеко слышались тихая музыка и плеск воды. Но охранник грубо толкнул его в сторону боковой лестницы, указывая наверх. Джеймс уже поднимался по ней, и полицейский двинулся следом, несколько раз оглянувшись в сторону загадочного зала, усиленно пытаясь скрыть интерес.

Лестница привела их к маленькой двери, Джеймс постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл.

Леос поморгал, привыкая к освещению. Даа… Не так он представлял себе будуар знаменитой красавицы. Тёмная маленькая комната была загромождена шкафами с книгами, возле мутного окна стоял большой стол из красного дерева, заваленный бумагами, письмами и грязными чашками. Выходит, Катаржина умела писать и читать. Инспектор хмыкнул: редкое явление для женщины её профессии. Хотя, не записывая, дела вести не так-то просто.

Он подошёл к столу и из любопытства взял одну из бумаг. Счёт за розовую воду, устрицы и…

– Пришли проверить, что сегодня в меню, инспектор? – раздался язвительный голос.

Леос оглянулся и покраснел, откуда-то из смежной комнаты появилась хозяйка и стояла, насмешливо поглядывая на гостей. Длинные тёмные волосы собраны в тяжёлый узел, бордовое платье перетягивалось на талии тугим корсетом, красиво приподнимавшим грудь. Высокий разрез на юбке открывал взору специально выставленную знаменитую механическую ногу. Она и вправду казалась произведением искусства, ювелирным украшением. Очевидно, с тех пор, как у Катаржины появились деньги, над внешним видом ноги продолжали работать.

– Я… Просто… – неуверенно вымолвил Леос. Обычно спокойный и уверенный, сейчас он вдруг отчего-то потерялся. Она появилась слишком внезапно и к тому же оказалась совсем не такой, какой ему представлялась.

Катаржина сделала строгое лицо и покачала головой, глаза у неё при этом были хитрыми-прехитрыми.

Джеймс тем временем в ожидании хозяйки успел расположиться в кресле с какой-то книгой. Чтение всегда спасало его от любых тревог и сейчас было единственным, что могло отвлечь его от ужаса последних часов.

Заметив, что они уже не одни, англичанин захлопнул толстый том и удивлённо пробормотал:

– Этот роман вышел всего месяц назад! Когда только тебе его перевели? Да и зачем их столько?

Катаржина отобрала книгу.

– Ты каждый раз возмущаешься, что я трачу на это огромные деньги, но французские книжки нужны мне и для работы.

Инспектор опять покраснел. Он явно был здесь не в своей тарелке.

– Мы пришли по делу… – попытался он перевести разговор в рабочее русло.

– Охотно верю, – вздохнула Катаржина. – Джеймс сюда всегда приходит только по делу, а жаль… – Она выразительно посмотрела на англичанина, но тот ничего не заметил.

– Так что у вас? – поинтересовалась она у инспектора.

– Ну я… Мы подумали… Что… тут такое дело… – забормотал Леос.

– Кэт, там нужна приманка, чтоб поймать Пражского давителя, – невозмутимо произнёс англичанин, рассматривая очередную книгу. – Может, отпустишь с нами одну из девушек?

Глаза Катаржины стали круглыми, она поглядела на своих гостей как на сумасшедших и, кажется, с трудом удержалась, чтобы не кинуть в них чем-нибудь. Несколько минут она ошеломлённо молчала, а потом возмущение перелилось через край, и она заорала:

– Да вы рехнулись? Вы собрались уводить у меня девушек, чтобы их давили на мостовой? Чем занята наша полиция? А ты, Джеймс, какого чёрта ты приходишь ко мне с такими просьбами? Этот бездельник тебя подговорил? – она бросила испепеляющий взгляд на инспектора. Тот то бледнел, то краснел и больше всего мечтал сбежать отсюда подальше.

Джеймс, словно обороняясь, поднял руки:

– Постой, Кэт, успокойся! За девушкой будут хорошо следить, ни на минуту одну не оставят! Но ты же сама понимаешь, нужно как-то прекратить то, что творится.

– Да плевать мне, чего там творится! – продолжала возмущаться Катаржина. – Пусть там давят кого угодно, за своих девушек отвечаю я!

– Ну как хочешь, – печально произнёс англичанин, – тогда мы пошли. Извини, что отвлёк от дел.

Он встал и принялся потерянно оглядываться в поисках шляпы, забыв, что приехал сюда в шлеме, а его оставил в своём паровом экипаже.

– Я чего-нибудь всё равно придумаю, – пробормотал он, виновато глядя на Леоса.

– Сядь! – вдруг выкрикнула Катаржина. – Терпеть не могу, когда ты такой!

Она принялась яростно расхаживать из стороны в сторону, громко топая каблуками и бросая злобные взгляды на инспектора. Наконец остановившись, сложила руки на талии и, отбивая каждое слово пяткой, произнесла:

– Значит, так. Никаких девушек вы не получите. Приманкой буду я.

* * *

Осенние сумерки опускались на город очень рано. Сырой воздух быстро становился ледяным, изо рта с дыханием вылетали облачка пара. Стоя под низкой аркой, Джеймс кутался в тонкое пальто, но ветер с реки пронизывал насквозь. Леос приказал ему стоять здесь, а сам пошёл проверять полицейских, занявших оговорённые ранее посты наблюдения. Небо совсем потемнело, редкие прохожие спешили добраться до своих домов. Их одинокие длинные тени, мелькающие в свете фонарей, смотрелись зловеще. В последнее время никто на улице не задерживался, не было гуляющих вдоль реки парочек, весёлых студентов, даже пьяницы куда-то подевались.

Кто-то тронул Джеймса за плечо, от неожиданности он подпрыгнул. За спиной у него оказался инспектор Марек, довольный, что ему удалось напугать англичанина.

– Вы уверены, что хотите остаться? – спросил он уже в десятый раз. – У нас тут всё оцеплено, около двадцати человек полицейских…

– Да хватит уже, – раздражённо выкрикнул англичанин. – Повторяю ещё раз. Я втравил в это дело Кэт, и я её тут не оставлю.

– Ну как хотите, – пожал плечами Леос. – Мисс Катаржина скоро должна появиться. А я, пожалуй, побуду тут с вами.

В темноте арки увидеть их было невозможно, зато вся набережная просматривалась отлично даже в свете тусклых фонарей. Сейчас она оставалась совершенно пустой. Стояла такая тишина, что плеск воды во Влтаве казался громким. Джеймсу показалось, что время тянется невероятно медленно. С реки сильнее потянуло сыростью, и пополз серый туман.

– Этого ещё не хватало, – морщась, прошипел Леос.

Внезапно на набережную выехал экипаж. Медленно-медленно он двинулся вдоль реки и остановился неподалёку, высадив пассажирку.

– Кэт! – шепнул Джеймс.

Это и впрямь была хозяйка «Терновника и Розы». Она переоделась – длинное ярко-малиновое платье, шляпка с серым пером и серебристая меховая накидка. В таком наряде не заметить её было невозможно.

Видя, как её одинокая фигурка, чуть прихрамывая, прогуливается вдоль по улице, Джеймсу вдруг стало страшно.

«Зачем я только это придумал? Знал ведь, что она не откажет! Точно знал! А теперь она там одна, такая маленькая, и ведь даже убежать не сможет…».

Через час англичанин начал успокаиваться. Время шло, а на набережной не появилось ни одного человека.

«Слава Богу, он не пришёл, – радовался Джеймс. – Повторить это завтра я Кэт, конечно, не разрешу».

Инспектор Леос, напротив, начал беспокоиться. Виной этому был туман. Он становился гуще, клубился над рекой и уже стал просачиваться сквозь изгородь на брусчатку набережной. Конец улицы тонул в мутной пелене и, хоть Катаржина не отходила далеко, беспокойство его нарастало.

«Ещё полчаса, и нужно уходить. Убийства и раньше случались не каждый день, а скоро мы всё равно ничего не сможем увидеть».

Он опять взглянул в конец улицы, который уже потерялся в тумане, и вдруг замер. Там, полускрытый серым дымом, стоял человек. Нет… Не человек! Кто-то огромный! Гораздо выше и шире обычного мужчины. Внезапно дунувший ветер немного развеял туман, и инспектор рассмотрел его лучше. Монстр стоял неподвижно, словно неживой. Широкие плечи, бочкообразное тело, ноги-колонны, массивные руки. Он казался грубо вырезанным из камня, и даже цвет существа был какой-то серо-бурый, он почти сливался с мостовой и стенами домов. Темнота делала его невидимым, несмотря на огромные размеры. Катаржина его и не заметила. Она продолжала прогуливаться по брусчатке, поплотнее кутаясь в манто, видно было, что ей всё надоело.

Внезапно глаза существа зажглись ярко-красными огнями. Оно двинулось вперёд, но не тихо, как подкрадывалось, а быстрыми скачками. Земля под ногами задрожала, монстр явно был очень тяжёлым. Катаржина наконец увидела его и завизжала. Джеймс выскочил из-под арки и кинулся к ней, Леос бросился следом. Из своих укрытий выбегали полицейские, они окружили монстра на расстоянии около двадцати шагов и приготовили оружие, но что делать дальше, не знали. Никто не ожидал увидеть такое чудовище.

Существо крутилось, загнанное в кольцо, но взгляд его ни на минуту не выпускал Катаржину. Джеймс между тем быстрее повёл её в сторону домов, подальше отсюда. Монстр понял, что сейчас цель уйдёт. Внутри чудовища что-то загудело, раздался глухой рык, и прямо сквозь полицейских монстр кинулся за девушкой. Его пытались остановить, стреляя из пистолетов, но пули оставляли лишь царапины. В два прыжка он настиг Кэт, опрокинув и наступив по дороге на одного из полицейских, бедняга пару раз дёрнулся и затих. Массивная нога раздавила ему грудь.

Катаржина впала в ступор от ужаса и готова была потерять сознание, англичанин практически тащил её. Существо подошло к ним вплотную, Джеймс пытался загородить девушку, но монстр легко отбросил его в сторону. Пролетев несколько метров, изобретатель ударился головой и дальнейшего уже не видел, потому что потерял сознание.

Монстр занёс ногу над девушкой и уже готовился растоптать её, но полицейские во главе с Леосом вновь атаковали его. Оружие опять не нанесло серьёзного вреда, лишь вывело чудовище из себя. Раскидав несколько человек, он снова бросился к девушке, но теперь не попытался её раздавить, а схватил, закинул на плечо и тяжёлой поступью кинулся по улице.

– За ним! Не упустите! – закричал инспектор.

Несколько человек бросились выполнять его приказ, но существо двигалось слишком быстро, и вскоре они отстали.

Леос распорядился сейчас же отправить группы на поиски следов монстра и Катаржины. А сам подошёл к всё ещё лежащему на брусчатке изобретателю и изо всей силы пнул его.

Джеймс слабо зашевелился. Голова гудела, в глазах всё плыло. Он непонимающе огляделся по сторонам, увидел инспектора, и в этот момент тот пнул его ещё раз.

– Подонок! – зло выкрикнул полицейский. – Извращенец! Псих!

– Что? – непонимающе уставился на него англичанин, пытаясь встать. – За что?!

– Это же ваш чёртов робот! Не тот, что в мастерской, но похожий! Вы меня обманули, разыграли тут комедию, подставили Катаржину. Зачем? Она считала вас другом!

– Какой ещё робот? Вы рехнулись? – ошарашенно уставился на него Джеймс. Но в голове опять возник образ чудовища. Действительно, монстр отдалённо напоминал его механического человека, схожие формы, размер… Существо явно искусственное, взять хотя бы, как он двигается. Но кто мог построить такое? Ведь его робот ещё даже не собран, до конца не решена проблема равновесия, памяти. Кто-то украл чертежи. И превзошёл его. Немыслимо.

– Нет, – замотал головой Джеймс, – никому не под силу собрать такое.

– Если только он не ваш, они же похожи как братья! Скажете, случайность?

– Ничего не понимаю… – пробормотал изобретатель.

– Зато мне всё понятно! – резко выкрикнул полицейский. – Арестовать его!

Ошарашенного Джеймса увели. А Леос с группой полицейских отправился на поиски. Следов на брусчатке не оставалось, но можно было прочесать прилегающие мелкие улицы, покрытые липкой грязью, куда-то ведь монстр свернул с набережной, не исчез же в реке.

Больше всего он боялся увидеть Катаржину. Такой, как те девушки… Но сколько они ни искали, никаких следов не обнаружилось. Все окна были потушены, повсюду – в маленьких лачугах, в зажиточных домах – не горело ни огонька.

Впрочем, одно окно всё-таки светилось.

Но это была синагога, туда соваться не следовало. Да и вообще, стоило полиции приблизиться к еврейскому кварталу, как их тут же обвиняли в разжигании конфликтов, излишней подозрительности и предвзятости. Управление закидывали жалобами, припоминали еврейские погромы и прочие грехи.

Потому меньше всего Леосу хотелось заходить в синагогу. Но она находилась как раз на пути монстра. Возможно, свет зажгли потому, что заметили его? Стоило узнать.

Инспектор отпустил полицейских, являться сюда толпой уж точно не стоило, а сам неохотно направился к входу. Двухэтажное здание хоть и казалось очень старым, но совсем не выглядело потрёпанным. Белый камень облицовки был начисто отмыт и оттого, казалось, слегка светился в темноте. Это выглядело жутко, а напротив ещё и располагалось кладбище. Могилы здесь громоздились одна на другой. Из-за нехватки места покойников хоронили в несколько слоёв.

Мучительно вспоминая, можно ли не еврею заходить в синагогу, или он нарушит какие-нибудь правила, Леос остановился у порога. И вдруг услышал крик. Голос был женский, напуганный. Он раздавался издалека, откуда-то с задней части здания. Обежав синагогу, инспектор заметил небольшую каменную пристройку. Леос заметался в темноте в поисках входа, наконец-то нашёл дверь, которая была не заперта. За ней оказался длинный неосвещённый спуск, конец которого терялся в темноте. Новый крик подтолкнул полицейского вперёд, и он пошёл вниз, поскальзываясь на сырых ступеньках.

Почти на ощупь он отыскал внизу дверь, тоже открытую, толкнул тяжёлое холодное дерево, хорошо, хоть ничего не заскрипело, и заглянул внутрь. В глубине подвала горело несколько свечей. Они плохо освещали помещение, создавали длинные подёргивающиеся тени, ещё больше мешая рассмотреть, что происходит. Сначала Леос увидел старого раввина, как же его звали? Симон бен Бецалель. Старик был чем-то раздражён, кричал, размахивал кулаками. Длинная борода взлетала вверх, чёрное одеяние раскачивалось на тощем теле, делая его похожим на привидение.

– Ты притащил шлюху! Сюда! В священное место! Я просил тебя разделаться с ними, а не приносить в синагогу, – он бессильно потряс кулаками.

И Леос увидел, к кому тот обращался. В углу комнаты, скрытый тенью, стоял тот самый монстр. В руках он держал бесчувственно обвисшее тело Катаржины.

Инспектор отодвинулся обратно за дверь, сердце бешено колотилось, мозг лихорадочно старался придумать, что же теперь делать. Если идти за помощью, Катаржина наверняка погибнет. Но справиться с таким чудовищем в одиночку он точно не сможет. Всё решил крик вновь пришедшей в себя девушки.

– Ой-ой, – закрыл лицо руками раввин, – да замолчишь же ты, наконец? Унеси её как можно дальше отсюда и прикончи.

Монстр двинулся к выходу, и в это время Леос, стоявший за дверью, выскочил вперёд. Он действовал инстинктивно, реально оценивая, что, скорее всего, теперь ему тоже не уйти. Но оставить Катаржину одну…

Инспектор поднял пистолет и прицелился в раввина.

– Отпусти её! Или я выстрелю в твоего хозяина!

– Положи её, – спокойно сказал Бецалель. – Инспектор? Не ожидал…

Монстр разжал руки, и Катаржина тяжело, как мешок, рухнула вниз.

Леос подавил желание броситься к ней и продолжал удерживать раввина на мушке. Тот, глядя ему в глаза, засмеялся.

– И таки чего вы ждете? Пристрелите старого человека, спасёте шлюху? Станете героем этого гнилого города? Так давайте, но хотел бы я посмотреть, как мой голем спляшет на вашей глупой голове.

– Голем? – удивлённо уставился на монстра инспектор. – Не робот?

Огромное существо неподвижно нависало над ним, в свете свечей его серовато-бурые бока казались красными, глаза сияли.

Леос загляделся лишь на секунду, но в этот момент раввин опрокинул маленький столик, на котором стояли свечи. Наступила полная темнота. Инспектор выстрелил туда, где секунду назад стоял старый еврей. Но там уже никого не было. Леос бросился на звук, но что-то тяжёлое, твёрдое как камень с размаху опустилось прямо ему на голову.

Очнулся Леос от того, что что-то кололо его в бок. Он встряхнул головой и обнаружил, что сидит связанный, привалившись к чему-то мягкому. Повернувшись, он понял, что мягкой была Катаржина. Они оказались привязаны спина к спине одной верёвкой.

Увидев, что инспектор пришёл в себя, она вновь уколола его ногтем в бок и тихо зашипела:

– Всё мне отдавил!

Раввин Симон бен Бецалель, склонившийся над вновь установленным столом, тоже заметил, что инспектор пришёл в себя.

Он приблизился к ним, присел рядом и грустно посмотрел на Леоса.

– И чего с вами делать? – задумчиво протянул он. – Вырывание скверны – это одно. Но убийство полицейского… Мне нужно ещё подумать.

Раввин подошел к голему, подставил табуретку и, забравшись на неё, запустил руку чудовищу в рот. Порывшись там, он вытащил маленький свиток с короткой надписью из четырёх букв. Глаза существа потухли, тело обвисло и застыло, превратившись в глиняную статую.

– Отдохни пока, – раввин похлопал его по гладкому боку, – работы ещё много.

Он задул свечи и вышел из подвала.

Леос и Катаржина остались в полной темноте.

* * *

Тем временем Джеймс сидел в полицейском участке. Из уважения его не кинули в камеру со всяким сбродом, а заперли одного.

Откуда-то доносились пьяные песни, воняло мочой, кто-то отчаянно ругался и требовал немедленно выпустить его отсюда. Всего этого Джеймс не слышал и не чувствовал. Он сидел на сыром соломенном матрасе, машинально расковыривая в нём дыру, и мучительно пытался придумать, как же отсюда выбраться. Время от времени он вскакивал и тоже принимался кричать, требуя освободить его или хотя бы предъявить обоснованное обвинение.

«Кэт, – мысленно обращался он к подруге, – ты только не сдавайся. Я выберусь, я что-нибудь придумаю! Ооо, где там этот Леос!»

Неподалёку послышались голоса, кто-то стоял возле его камеры. Изобретатель снова вскочил и попытался выглянуть. Двое патрульных спорили о том, куда определить очередного пьяницу. Он уже почти не опирался на ноги и грозил вот-вот рухнуть на пол или окончательно повиснуть на руках полицейских.

– Одно место, – пыхтя, произнёс один. – Но там этот… друг инспектора.

– Но он сам его туда и посадил!

– Да? И чего ради?

– Говорят, из-за девицы. Хозяйки «Терновника и розы»!

Второй полицейский удивлённо щёлкнул языком.

– Ого! Но всё же не думаю, что он будет доволен, если мы закинем туда же вот его…

Они согласно покивали.

– Вся полиция сейчас вокруг еврейского квартала, там что-то происходит. Леос исчез вместе с той шлюхой. А нам что же делать? Может, выпустим этого? На вид он почтенный гражданин. Состоятельный. Проблемы потом…

Сердце Джеймса бешено застучало. Предложить им денег? Нет, ещё посчитают в чём-то виноватым.

– Позвольте? – он обратился к патрульным. – Мы с инспектором Мареком действительно немного повздорили. Но я уверен, что он бы уже выпустил меня, если бы не был так занят. Вы же знаете, что найти меня просто, да я и сам вернусь, если на то будет воля Леоса.

Полицейские с надеждой уставились на англичанина. Они уже порядком устали.

– Нууу… Раз он здесь, значит, девица досталась инспектору? Выходит, злиться он не будет, – рассудил наконец один.

Джеймс согласно закивал.

Ключ повернулся в замке, железная дверь со скрипом отворилась, и внутрь рухнуло тело нового заключённого.

Англичанин аккуратно переступил через него и, стараясь не бежать слишком резво, чтоб не внушать подозрений, направился к выходу.

Но за воротами он, сам не веря, что его выпустили вот так просто, помчался быстро, как мог.

«Пропали и Катаржина, и Леос. Еврейский квартал… Другой робот! Кажется, у меня только один выход. И совсем-совсем нет времени».

* * *

Тёмный подвал. Ни одного огонька. Сколько времени прошло? Леос пытался считать, но сбился.

«Мне всё ещё не хочется есть или пить, значит не много?»

Зато хотелось спать. Но стоило ему задремать и расслабиться, как в бок тут же впивался острый ноготь Катаржины.

Сначала она напевала, потом, не замолкая ни на минуту, шёпотом рассказывала смешные истории, наверное, чтоб подбодрить себя, а может, даже и его. Потом устала, разозлилась и перешла к обсуждению того, что сделает с Бецалелем, Джеймсом и инспектором, когда выберется отсюда. Леос не спорил и даже соглашался. Ему нравилась её уверенность в том, что они всё-таки выберутся. Она вообще ему нравилась, в чём он смог признаться себе только сейчас, перед смертью. Смелая, умная, интересная. Не женщина его круга. Но всё же…

– Жаль, мы не встретились раньше, – вздохнул он.

– Не знала, что вам нравятся такие, как я, – Кэт приподняла свою механическую ногу.

– При чём тут это? – вздохнул Леос. – Ты красивая.

Она вздрогнула и замолчала. Больше он не услышал от неё ни слова.

Чёрная громада голема возвышалась в углу, неподвижная и безжизненная.

«Пусть там и остаётся, – думал Леос. – Нас найдут. Должны».

По лестнице раздались шаркающие шаги. Дверь скрипнула, и, держа в руках одну-единственную свечку, в комнату зашёл раввин.

Он сел за стол и печально уставился на инспектора. Лицо в дрожащем свете свечи казалось лицом древней статуи.

– Я оттягивал неизбежное. Но не вам останавливать меня. Не сейчас.

– Зачем? Для чего это вам?

Старик молча смотрел в глаза инспектора. Огонь свечки плясал в его зрачках.

– Они портят всё, до чего дотрагиваются. Эти женщины. Грязные, порочные. Они, как болезнь, заражают и убивают. Они растоптали жизнь моего сына. Я отвечаю им тем же.

Катаржина вздрогнула, попыталась развернуться и посмотреть на старика.

– Сына? – удивлённо переспросил Леос.

– Кажется, я его знаю, – зашептала Кэт на ухо инспектору. – Его сын – скрипач Якуб. Говорят, он как раз родом из еврейского квартала. Потрясающий музыкант! Лучше его я не слышала. Скрипка в его руках казалась голосом, пела как женщина. Он жил и выступал в заведении у Карлова моста. Недавно он погиб. Пьяный упал в реку.

Старик, расслышавший её слова, с ненавистью посмотрел на Катаржину.

– Казалась голосом? Пела как женщина? В его руках она могла говорить голосом Бога, но на что он променял его? Он должен был стать раввином, но сбежал со шлюхой. Но вы не знаете, каким он был. Мой мальчик. И что вы с ним сделали?

Леос пытался найти слова, но знал, что поглощённый своим горем старик всё равно к нему не прислушается.

«Лишь бы Катаржина смолчала», – молился он.

Но Кэт уже напряглась и ёрзала, пытаясь развернуться лицом к раввину. Тот вдруг встал.

– Впрочем, больше этого ни с кем не произойдет, – он вложил свиток в рот голему. Красные глаза того засветились. – Убей их.

«Убей их», – голос раввина застучал в голове инспектора в такт тяжёлым шагам вновь очнувшегося монстра. – Вот и всё. Неужели правда конец?

Он нашарил руку Кэт, сжал её. Пальцы слегка дрожали. Монстр завис над ними.

– Прощай, Катаржина.

Она что-то ответила, но её голос утонул в грохоте и лязге металла. Сверху вдруг раздались тяжёлые удары по стенам, с потолка посыпались песок и мелкие камни. Скрежет металла по каменной лестнице, треск двери. Что это? Ещё один голем?

Стоп! Мысли Леоса пронзила внезапная догадка.

За стеной раздался крик.

– К чёрту двери!

Этот голос… Да, голос был знаком. Джеймс! Этот негодяй как-то выбрался из тюрьмы и привёл своего робота. Хотя какой он теперь негодяй? Инспектор обвинил англичанина зря.

Его размышлениям помешал очередной удар. В стену будто врезался огромный молот. Потом ещё один. Грохот рушившихся кирпичей отдавался в костях и барабанных перепонках. Несколько секунд тишины, словно затишье перед бурей, и потолок обвалился, засыпав подвал обломками и каменной крошкой. Особо крупный кусок упал рядом с инспектором, чуть не раздавив ему ногу. Он вскрикнул и уставился на того, кто устроил разгром.

Робот – тот самый, которого Леос видел в лаборатории англичанина, спрыгнул вниз и приземлился на массивные ноги-колонны, одна из которых была приварена чуть криво и явно наскоро. Из живота больше не торчали трубки, но панель готова была отвалиться. И только красные глаза горели ярко, будто пронизывая всех вокруг.

На плечах робота сидел Джеймс собственной персоной. Он был измазан грязью, одежда местами прогорела, видимо, во время сварки, но лицо светилось восторгом. Он соскочил на пол и метнулся к пленникам.

– Ты нас чуть не убил, – зашипел Леос, забыв даже про то, что голем всё ещё нависает над ним.

– Но не убил же! Не бойтесь, инспектор, я видел, где вы, – он показал рукой наверх, туда, где раньше было небольшое подвальное окошечко. – А теперь нужно уходить!

Инспектор уставился на Джеймса, не найдя слов, чтобы выразить степень очевидности и одновременно абсурдности этой мысли. Ему помогла Катаржина, сидящая спиной к мужчинам:

– Джеймс, нас тут, вообще-то, убивают!

– Ах, да! – изобретатель только что не хлопнул по лбу. – Займись им, Аттила!

Робот, до сих пор медленно осматривающий всё помещение, сконцентрировал свой взгляд на глиняном монстре. Тот уже успел занести руку над пленниками, но застыл при появлении посторонних, да так и стоял, не зная, что делать. А теперь он снова двинулся вперёд, но неизбежное остановил не робот, а раввин, прятавшийся где-то у дальней стены.

– Убей! Да не их, не их! Убей сначала большого!

Голем распрямился и повернулся к новому противнику. Секунду они стояли друг напротив друга, похожие, как братья, но столь разные по сути. Всего секунду. А потом оба вдруг одновременно рванулись вперёд, сшибившись в схватке.

Первым удар нанёс голем, обрушив огромный глиняный кулак на «лицо» Аттилы. В щеке образовалась вмятина, но на пол посыпалась глиняная крошка.

Не обращая внимания на бой тяжеловесов, будто каждый день спасал пленников, Джеймс склонился над Леосом и Катаржиной, достав из кармана многофункциональный нож.

– Моя собственная конструкция. Швейцарцы о таком и не мечтают.

Он вытащил было показать несколько лезвий, но девушка так посмотрела на него, что он тут же принялся резать верёвки. Всего несколько лёгких движений, и он снял верёвки сначала с Кэт, а потом и с инспектора.

– А вот теперь бежим.

Упрашивать их не пришлось. Пригнувшись к самому полу, они пробежали, проскользнув под рукой Аттилы, наносящего монстру страшный удар в челюсть.

Лестница, хоть и потрескалась, всё же сохранилась, поэтому наверх всем удалось выбраться беспрепятственно. Но дальше они остановились, глядя в провал, где продолжалась битва. Даже Катаржина застыла, заворожённо наблюдая за боем титанов. Джеймс подобрался к самому провалу, болея за своё детище. Леосу буквально силой пришлось оттащить его назад, провал расширялся, крупные камни то и дело падали вниз, грозя утянуть за собой всё здание.

Из подвала раздавались рычание, удары и лязг. Аттила и голем сцепились, как два борца, наклонившись друг к другу. Их красные глаза горели в полумраке. В какой-то момент робот присел, подхватил глиняного монстра и поднял над головой. Тот пытался вырваться, дёргал конечностями, как перевёрнутая черепаха. Робот швырнул монстра к потолку. Перекрытия затрещали, и часть из них рухнула, погребя под собой голема.

– Да, Аттила! Никакая магия не сравнится с достижениями нау…

Его прервал камень, разминувшийся с виском изобретателя буквально на миллиметр. Голем поднялся из кучи обломков, почти невредимый, а потом, подбадривая себя яростным криком, бросил застывшего и засчитавшего себе победу робота через всю улицу к стенам ратуши напротив, а сам выбрался следом.

– Бежим, Джеймс, бежим! – вскрикнула Катаржина, а потом заметила, что помимо них на улице уже собралось множество людей. Обитатели еврейского квартала выскакивали из домов, а с окраин уже подходили полицейские.

– Все назад!

Мало кто послушался. Попятились на пару шагов, обращая к небесам молитвы или проклятия. Кто-то вспоминал о конце света.

Тело Аттилы пробило окно и теперь лежало в холле ратуши, привалившись спиной к перилам лестницы. Его глаза несколько раз мигнули, но потом погасли. Уверенный, что их защитник уже не поднимется, Леос потянул за собой Джеймса, но тот остался стоять.

– Давай же. Давай! Аварийная перезагрузка!

Послышался тихий гул механизмов.

– Бегите, Леос! Я остаюсь.

– Ему ничем не помочь.

– Он сам себе поможет, но я должен видеть.

Глаза мигнули вновь, а потом загорелись, казалось, ещё ярче прежнего. Робот поднялся и, не дожидаясь нападения, зашагал по лестнице вверх. Голем двинулся следом, метнув в противника попавшие под руку скамьи. Казалось, битва окончательно переместилась в ратушу и исход до самого конца останется неизвестным, но вскоре гиганты появились на крыше. Они колотили друг друга по голове и торсу. Робот искрил, голем осыпался осколками глины.

Пытаясь поставить точку, монстр разбил огромные часы на башне ратуши и, отломив минутную стрелку, вонзил её в тело робота. Аттила подался назад, обрушив и без того хрупкую конструкцию башни. Но из последних сил он подался вперёд и толкнул голема с крыши, едва удержавшись на карнизе.

Голем распластался внизу, на мостовой. Его тело покрывали трещины, но оно всё ещё оставалось целым. Он попытался подняться, но сверху на него обрушился новый удар. Аттила подобрал тяжёлый металлический шпиль башни и метнул его вниз, как дротик или копьё. Меткость не подвела. Голем раскололся на несколько частей и рухнул в провал – туда, где начался бой, где под камнями умирал раввин, его хозяин. Полуразрушенные стены синагоги не выдержали и осыпались вниз, поднимая тучи пыли и погребая под собой монстра.

Катаржина воскликнула и бессознательно схватила за руку Леоса. Тот обнял её. Джеймс стоял недвижимо и мрачно смотрел наверх, где истекало густой тёмной жидкостью его творение.

– Это кровь?

«Нет, откуда там кровь», – сама себе ответила Катаржина.

Сверху послышался скрежет. Аттила вытащил из своего торса стрелку. Но это было последнее, на что он оказался способен. Искры посыпались сильнее, из-под корпуса повалил густой чёрный дым – загорелось масло. Джеймс зажмурился. И через несколько секунд раздался взрыв.

Пламя разлетелось по крыше, поджигая растёкшуюся лужу масла. Огонь опускался ниже, с треском пожирая старые деревянные перекрытия ратуши, перекидывался на соседние дома, гудел и метался в окнах. Дым заполнил улицы. Когда полицейские наконец смогли вывести толпу, огонь за ними пойти не смог, высокие каменные стены не позволяли ему разлететься по городу. Но весь квартал за ратушей превратился в печь.

Воздух пропах гарью, зола осела на улицах. Ещё неделю, едва дунув, ветер поднимал в воздух тучи пепла, заставляя его, медленно кружась, падать на землю чёрным снегом.

* * *

Джеймс посмотрел в окно. Дождь. Наконец-то. Хоть немного отмоет сажу, и, может, всё это забудется. Хотя скоро он будет далеко. Он снял с полки несколько книг и бросил в ящик. Но теперь он не просто скрывается от внимания, он трусливо бежит.

– Куда-то собираетесь?

Англичанин вздрогнул – у входа в мастерскую стоял инспектор Леос. Он скептически оглядывал раскиданные повсюду инструменты, рулоны чертежей, разобранные модели.

Джеймс указал на газету, прикреплённую к стене на самом видном месте.

Там карикатурно изображался злобно оскаленный робот, крушивший стены синагоги. А на спине его сидел весело хохочущий карлик, в котором можно было уловить явное сходство с изобретателем.

– Куда-нибудь далеко. А вот эти картинки придают мне решимости.

– Вас полностью оправдали. Мало кто знает, как всё было, отсюда все эти слухи и домыслы.

Джеймс печально покачал головой и поднял с пола макет головы Аттилы.

– Нет, я всё решил. Во-первых, я и правда отчасти виноват в пожаре. А во-вторых, этот робот – лучшее, что я когда-либо создавал. Но он настолько похож на голема, что я просто не могу, не хочу его повторять! К тому же я всегда мечтал отправиться изучать изобретения Леонардо. Говорят, и у него была попытка создать механического человека.

– Признаться, я… мы с Кэт тоже думаем уехать.

Джеймс удивлённо посмотрел на Леоса, тот покраснел.

– Она мне правда нравится, но здесь нам вместе и шагу не дают ступить.

Англичанин засмеялся.

– Выходит, «слухи и домыслы» пронимают и вас, инспектор? А что вы думаете о Флоренции?

Тем же вечером по засыпающим улицам Праги, гудя и выпуская пар на поворотах, промчался автомобиль. За рулём, всё в том же шлеме и круглых очках, сидел изобретатель. Рядом с ним, придерживая шляпку и радуясь ветру и скорости, расположилась Катаржина. Сзади, среди ящиков и коробок, изо всех сил держался за сиденье бледный инспектор Леос. Езда на автомобиле ему так и не полюбилась, и он уже который раз мысленно подсчитывал, сколько же им добираться до Италии.

* * *

По серой от пепла дороге шёл мальчик. От его жилища осталась груда камней, от соседних домов – лишь чёрные остовы. Здесь ему больше нечего делать. Но какая-то неведомая сила мешала ему уйти, заставляя раз за разом проходить по улицам квартала-призрака.

Там, где раньше стояла синагога, он вдруг остановился. Здание разрушилось полностью и почти всё ушло под землю. Но среди серых камней что-то блеснуло и заставило мальчика подойти ближе. Перегоревшие в огне глиняные черепки превратились в чёрное стекло и теперь блестели в тусклом свете как графит. Между ними лежало что-то белое. Мальчик сунул руку и вытащил тонкую трубочку пергаментного свитка, совершенно не тронутого пожаром.

Четыре буквы. Тетраграмматон. Он сжал свиток в кулаке.

И улыбнулся.

Игнус из племени воронов

Йана Бориз

Он никогда не видел собственного отражения. Наверное, в те времена ещё не изобрели зеркал, не полировали их, не дышали, наводя морок из жемчужного пара на серебряный обман. А до водной глади, призывно бликующей за крышами крайних домов селения, зовущей в неизвестность и обещающей свободу, он ни разу не доходил. Почему? Потому что тяжёлая цепь на ноге опасно бренчала, натягивалась, тянула назад.

– Маэстро, зачем мне эта цепь? – отважился спросить Игнус лет пять-шесть назад. Он точно не помнил, сколько ему в тот год исполнилось, но огромный нос уже горбатился на пол-лица, а нестриженая макушка доставала учителю до груди.

– Она убережет тебя, – маэстро погладил по затылку холодными жёсткими пальцами, пахнущими кислотой и птичьим помётом, – видишь, вороны кружат над деревней? Они – прорицатели и провидцы – ждут удобного момента, чтобы подхватить тебя и унести в свою стаю. А цепь удерживает моего мальчика.

– Маэстро, зачем воронам меня красть?

– Потому что ты один из них, такой же провидец. Но твой дар рукотворный. Я много лет потратил, чтобы изобрести эликсир, которым тебя потчевал с пелёнок. Скоро не ты один, скоро все люди смогут предвидеть будущее, и на земле станет больше справедливости и… меньше глупых ошибок.

– Маэстро, если все люди смогут предвидеть будущее, то что же станет со мной? – Игнус испугался. Он ничего не умел делать, кроме как нюхать огромным носом разные предметы и отвечать на продуманные, точные вопросы: выживет ли хозяин этого ножа, стоит ли выходить замуж за того, кто носит этот ремень, идти ли в дорогу с тем, у кого на ногах эти башмаки.

– Ты, мой мальчик, всегда будешь на голову выше остальных. Чтобы достичь твоих высот, детей надлежит готовить с младенчества, – учитель снял шляпу, вытер лоб, задумчиво сплёл седые локоны в косицу, – и это наступит когда-нибудь, мой мальчик, но нескоро… Нескоро.

Игнус хотел задать ещё один тревоживший вопрос: а доживёт ли до этого времени сам маэстро. Но не посмел. Он заглянул в усталые бледно-голубые, как будто выцветшие или выгоревшие от бесконечных экспериментов глаза, проглотил слова и ушёл. Скоро ужин, надо помечтать.

Сколько себя помнил, Игнус голодал. Еда доставалась маленькими порциями, всегда разная, и её приходилось искать. Перед обедом и ужином учитель заходил к нему, завязывал глаза плотной пованивавшей плесенью тряпицей, крутил, как непослушную юлу, на середине комнатки и ставил тарелку куда-нибудь в необычное, неожиданное для неё место. Под стол, на кровать, за окно. Часто еды и вовсе не предназначалось, только запах, съёжившийся под крышкой кастрюли, в которой пару минут назад булькали пара картофелин. Всё это служило во благо знаменитому Игнусовскому обонянию. Чем голоднее прорицатель, тем острее его нюх; чем острее нюх, тем зорче внутреннее око, тем дальше он заглядывал в судьбы просителей.

Жил он один, ни с кем не дружил. Комнатёнка в мансардном этаже, с покатым потолком и маленькими оконцами с двух сторон, не тянула на роскошные апартаменты, скорее – на воронье гнёздышко под крышей. Да он и сам был из рода воронов-прорицателей, по крайней мере, учитель утверждал, что нашёл маленького Игнуса именно в вороновом гнезде. Поэтому мальчику не досаждали их хриплые крики, шум веток под дождём, не пугало отсутствие карниза, обрыв в пустоту, как в полёт. Вороны часто захаживали в гости к своему выкормышу, стучали клювом по окну, требовательно заглядывали, проверяли, не обижают ли выкормыша в доме чудака-учёного. Чернокрылых маэстро уважал, верил, что они могут поделиться даром предвидения, угощал их, выкидывая через окно крохи со скудного стола. Но мальчику не дозволялось общаться с птицами напрямую, мало ли какие у них виды на своего. А кроме воронов за окном и учителя в жизнь маленького великого провидца никто не наведывался. Маэстро считал, что внешние эмоции могут губительно сказаться на редком, любовно выпестованном даре.

Игнус гордился своей избранностью, но скучал. Жаждущие предсказаний наведывались часто, но спрашивали все о чём-то суетном. Девушки – те только о свадьбах. Притаскивали платочек жениха или ремешок, да хоть шпору, и задавали один и тот же вопрос: будет ли брак долгим и богатым. Сначала они пробовали спрашивать про счастье, но Игнус не знал, что это такое. Веселье? Здоровые детки? Каждая ночь под одним одеялом? Поэтому остановились на долголетии и достатке. Перед посетительницами заходил маэстро и завязывал глаза, чтобы внешность вопрошающей не отвлекала от запаха. Умно. Поэтому Игнус не видел, хороша ли собой невеста, светятся ли ум и доброта в её глазах. Он не сопереживал, не домысливал, не дарил надежду: просто подсчитывал кур и года. Надоело.

Часто приходили те, у кого что-то украли. Эти наведывались по нескольку раз. Добудут вещичку у соседа и бегут к Игнусу, мол, не этот ли украл.

– Нет, не он, – прорицатель всегда отворачивал свой массивный нос от таких вещей, уж больно смрадный запах от них исходил. А может, не от вещей, а от тех, кто их приносил?

– А, спасибо, забегу на днях ещё разок, – запах разочарованно удалялся, чтобы через пару дней объявиться снова.

Один раз случилось настоящее происшествие: учителя посетил сам герцог. Он прискакал со свитой, звеня шпорами и сея вокруг дорогие ароматы. Конечно, Игнусу сразу завязали глаза. А жаль: так интересно было посмотреть на вельможу и его свиту.

– Скажи мне, Игнус из племени воронов, пойдёт ли на меня войной обладатель этого перстня? – голос герцога звучал хрипло, по-видимому, он волновался.

– Да, мой господин, пойдёт, но не в этом году… Нескоро.

– А, так нескоро! – гость обрадовался. – Тогда есть время подготовиться.

– Если позволит мой господин сказать… то времени не будет у вас. Я слышу запах скорой войны. Её развяжет один из тех, кто… кто приехал с вами, – Игнус не боялся, он говорил лишь то, что видел перед собой. А видел он сожжённые поля, трупы лошадей, старух, рыдающих над могилами у дороги. А из-за холма тянулся запах кельнской воды, которая вот-вот, совсем рядышком. Эта вода сидела на лошади, сейчас мирно жевавшей овёс под окном.

– Ты не шутишь? – герцог удивился.

В комнату вбежал учитель, обнял Игнуса, зашептал, спрашивая и уточняя. Потом он долго беседовал с герцогом, пил вино, а своему мальчику приносил то одну, то другую вещь, пока одна, наконец, не запахла скорой опасностью с нотками модной кельнской воды.

Герцог больше не приезжал, но его советник зачастил. Чаще всего вопросы касались войны и политики, подковёрных интриг или наследства, но иногда попадались и про титулованных женщин, про их склонности, про приданое. Это намного интереснее, чем про ворованных кур и поломанные плуги. Маэстро цвёл самодовольным тюльпаном. У него и без высокопоставленных визитёров звенело в карманах, за Игнусовы прорицания отлично платили. Но теперь, когда сам герцог прибег к услугам учёного, теперь будущее дразнило сказочным обогащением.

– Скоро, мой мальчик, у нас будет новый дом, настоящий дворец, и конюшня, – во дворе действительно шла работа: что-то тащили, мерили, прибегали и убегали суетливые приказчики, – а здесь останется лаборатория и… ты, моя находка, моя гордость, мой приз.

Игнус боялся оставаться без учителя, он считал себя творением, частичкой, одним умом и душой, плотью от плоти.

– Маэстро, а можно мне поехать жить с вами?

Сутулые плечи под шёлковой рубашкой замирали. Недоволен. Значит, нельзя. А вечером снова улыбка, повязка на глаза, горстка варёного пшена под подушкой, поздние посетители с глупыми вопросами про цены на лес, про дождь и тележные оси, звон монет в довольных пальцах учителя.

Но однажды телега будничной скуки съехала в кювет.

– Завтра, мой мальчик, к нам снова приедет господин советник, – учитель в тот вечер на удивление щедро покормил Игнуса и даже не особенно прятал еду, – он прибудет не один, с госпожой. Это… не простая девушка, это принцесса. Ей не надо ничего говорить, ты слышишь?

Конечно, Игнус всё слышал, но ничего не понимал:

– Как же так, учитель? А зачем она приедет? Ей же наверняка требуется предсказание. Как же я промолчу?

– А ты не молчи… Не молчи. Ты скажи, что жених этот неугодный судьбе, что… что он не любит её, будет изменять.

– Что значит не любит, учитель? Как это пахнет?

– Это не пахнет, это опасная вещь без запаха и вкуса. Берегись её, мой мальчик… А принцессе просто скажи: не любит.

– Ладно, учитель, скажу. Но вороны могут и разгневаться.

– Воронам нет дела до любви, мой мальчик. Тебя сделали не они, а я, только я, своими трудами, своими записями, своими бесконечными экспериментами. Не думай о воронах.

Игнус не мог не думать о воронах, потому что они пахли грозами и туманами, полынью и вереском, пахли пылью дорог, голубым светом ледяных вершин и ещё многим-многим таинственным, манким, недоступным. Для себя он называл это духом свободы, хотя сильнее всего их крылья пахли, конечно, заплесневевшими корками и помётом. Этот запах доносился из щелей вместе с леденящей кровь вьюгой, вползал вместе с инеем, капал сквозь крышу с каплями дождя. Игнус подолгу смотрел на них из окна, пока темнота не накрывала деревню, мечтал, что его чёрное одеяние с широкими рукавами-крыльями когда-нибудь превратится в оперение, что он отворит окно и полетит к своей стае дышать этим ароматом без дымного нагара и пота, тщательно замазанного приторными маслами.

Перед визитом принцессы ему, как всегда, завязали глаза. Дымчатая нежность кожи пришла, не касаясь лёгкими ступнями скрипучих половиц, приплыла отдельно от лавандовых духов, обрызгавших платье. Наверное, ей позволяли часто мыться.

– Добрый бедный мальчик, – тихий голос без причины пожалел его. Почему? Разве не все мечтают обрести волшебный дар предвидения, которым судьба и учитель наградили Игнуса? – Добрый бедный мальчик, скажи мне, будет ли моя судьба идти бок о бок с владельцем этого клинка?

– Нет, – Игнус поторопился, чтобы не увлечься новым запахом – запахом денег и гордости, – нет, он тебя не любит, принцесса.

– А что такое любовь?

– Это… этого я не знаю.

– А с кем буду счастлива я? – она подошла к нему вплотную, чтобы её запаха стало много, чтобы он окунулся всей закружившейся головой, чтобы говорил, задыхаясь и теряя занозистый пол под ногами.

– Ты, принцесса, будешь счастлива с тем, у кого разные глаза, – врать Игнус не мог, слишком много чистой кожи, слишком близко свежее мятное дыхание.

– Разные глаза? Почему?

– Не знаю, принцесса… Один глаз зелёный, другой – коричневый.

Хрустальный смех рассыпался по ступенькам. Ушла. Игнус вытер вспотевший лоб.

– Мальчик мой, – перед ним стоял учитель, – понюхай эту монету и скажи мне: будет ли счастливой её дарительница в… в этом доме?

Игнус зачем-то задержал дыхание, ему не хотелось ничего знать о той, кто сыплет монетами с портретом своего отца.

– Да, будет, маэстро.

– Благодарю тебя, мой мальчик, – бесцветные глаза учителя засияли, – когда принцесса станет моей женой, к нашим ногам склонится весь мир, – он потрепал ученика по испуганной макушке и вышел.

Игнус бросился ничком на лежанку. Как? Учитель решил променять его – своего драгоценного мальчика – на обручальное кольцо, тянущее вниз, как ненавистная цепь? Променять на неуклюжую возню в бархатном алькове? А как же бесценный дар? А как же человечество?

В ту ночь он не спал, сидел перед окном и звал воронов. Пусть кто-нибудь прилетит и расскажет ему о любви, о счастье, о даре прорицания. Что это: награда или проклятье? Если награда, почему неспокойно под чёрной накидкой с широченными рукавами-крыльями? Если наказание, почему ему завистливо кланяются все входящие в низенькую, покрашенную чёрным дверь с изображением жёлтого вороньего глаза посередине?

Ворон не прилетел; назавтра снова пришёл маэстро со счастливыми лучистыми глазами, похвалил, покормил, уходя, оставил леденец. Вкуснятина, о которой Игнус и мечтать не смел, но почему-то сытой радости в животе не прибавилось. Он не стал, как обычно, доедать крупу до последнего мазка раскисшей жижи, которую следовало тщательно отполировать кусочком ржаного хлеба. Четвертинку порции оставил, спрятал, завернув в бумажку. Уж что-то, а прятать еду за эти годы он здорово научился. Ночью, когда деревня улеглась спать со своими лошадьми и коровами, с обидами, грехами и нескончаемыми сомнениями, Игнус подошёл к окну и высунул наружу ладонь с угощением. Его губы беззвучно зашептали призыв к стае. «Вороны, вороны, вы древнее, вы мудрее! Я из вашего племени! Научите меня, подсветите путь. Я в вашей власти, я один из вас». Никто не прилетел. Босые ноги замёрзли, ночная прохлада не щадила отступников. Онемела рука, протянутая вверх, к щели в оконной раме, худенькая, неуверенная рука, до самого плеча вынырнувшая из огромного чёрного рукава. Повторяя раз за разом слова своей придуманной на лету, выпавшей из крыла-рукава мольбы, он слышал запах свободы, в который чародейски вплёлся аромат чистой кожи и надушенного лавандой платья. Утро застало его спящим на полу. Угощения в комнате больше не было.

В тот день над деревней разразился ливень, промочил старые улицы, несчастных крестьян с их заботами. Нечинёная крыша расплакалась; учитель досадливо крякнул:

– На сегодня отменю просителей, льёт тут. Но ничего, мой мальчик, скоро будет готов новый дом, и… – тут он осекся, ведь в новом доме не предполагалось места для Игнуса, – ну и эту крышу починим в конце концов, – маэстро довольно побренчал в кармане монетами, спрятал предназначавшийся прорицателю обед и ушёл.

Еда оказалась холодной, ложка стучала о красную глину, как шаги. Игнус перестал есть, задумался о прошлой ночи, о своей просьбе, оставшейся без ответа. Стук продолжался. Это не ложка! Это чёрный ворон сидел за окном и тарабанил крепким клювом по раме. Узник отбросил недоеденный обед, подбежал к окну. Ворон смотрел внимательно и серьёзно, не мигая и не отводя взгляд. Игнус знал, что окно не отворялось, и знал, почему: чтобы Вороны не прилетели за своим и не забрали главный приз долгих трудов маэстро – чудо-отрока с даром прорицателя. Но сегодня ему требовался дождь и собеседник, учитель в этом качестве уже наскучил. Он подобрал с полу тарелку и легонько ударил по стеклу. Напротив чёрного крыла поползла трещина, ещё один удар, и острый, смертельный кусок стекла оказался в руке, в комнате, а в окно залетел запах туч и спрятанного за ними солнца. Ворон что-то держал в клюве. Провидец протянул руку, в ладонь упал ключ. Зачем? Взгляд немного задержался на нём, потом оторвался и пополз ниже, к ноге, к закованной в цепь лодыжке. Широкий чёрный рукав на миг закрыл железный обруч, прошелестел крылом над цепью, и вот уже узник не чувствует её извечной тяжести. Нога обомлела и возликовала, а следом и всё его худенькое неизбалованное тело.

«Если учитель узнает, то убьёт», – пронеслось в голове, но запах мокрой листвы и прибитой пыли оказался слишком силён и могучим дыханием вытеснил полезные мысли. Рука сама собой вытащила остатки стекла из окошка. Ворон улетел на ветку и мок под дождём, чего-то ожидая. Игнус выбрался на крышу, подставил голову дождю – впервые в жизни. Капли пахли волшебством и непредсказуемостью. Казалось, нет другого пути, как развернуть рукава-крылья, взмахнуть ими и спланировать на мокрый пустой двор.

Худенькое, никогда не евшее досыта тело приземлилось, как птенчик, выпавший из гнезда. Больно, но ничего не сломано. Он встал на ноги, непривычно покачиваясь от лёгкости, не скреплённой цепью, и побежал. Деревня стелилась по оба крыла, в окнах светились камины и удивлённые лица, а он всё бежал, и бежал, и мечтал, и нюхал, и поражался многообразию. Окончательно выбившись из сил, Игнус упал на колени на берегу маленького озерца, что блестело за деревней. Ливень прекратился, ветер утих, водная гладь лежала первозданной простынёй в опочивальне древнего леса.

– Карр, – послышалось сзади.

Игнус обернулся. На ветке пышного дуба сидел мокрый ворон и смотрел не мигая. Беглец перевёл взгляд снова на озеро, посмотрел вниз, где легонько колыхалось его отражение. Из воды ему испуганно подмигнули разные глаза – один зелёный, а второй коричневый.

Зеркала зеркал

Александр Лепёхин

Лошадь выглядела ухоженной, дорогой.

Упряжь на лошади тоже сообщала о благосостоянии владельца – но не надсадным покриком зазывалы, приманивающего толпу на ярмарке, а уверенным, спокойным тоном бывалого солдата, которого наниматель спросил о цене. Возможно, в такой беседе всплыло бы даже, что удивительно встретить подобную роскошь в этих краях… Но это стало бы лукавством.

Трактир вырос у шумного перекрёстка, словно боровик после дождя, и в роли живительной влаги, конечно же, выступали деньги постояльцев. Совсем юный конюх, заводивший ценную кобылу в стойло, как раз подгадал момент и поймал кинутую владельцем лошади монетку. Кинуто, к слову, было метко: прямо в руки. Несмотря на худощавость и некоторую даже изящность фигуры, в препоясанном парой кинжалов путнике определённо угадывался боец.

Мальчишка-конюх, с рождения знавший лишь мётлы, щётки да лопаты, вздохнул украдкой: других, вон, с детства небось учат метать всё, что метается, и резать всем, что режет. Вот оно, отражение мечты настоящего мужчины! Он сунул монетку за пояс и повёл лошадь дальше к яслям. Будущий постоялец проводил конюха краем глаза и улыбнулся, словно угадал его мысли. Потом развернулся, почти незаметно посмотрел по сторонам и только после этого потянул тяжёлую дверь за ручку.

В зале оказалось довольно людно, но большинство либо сидели за столами и увлечённо сражались со снедью, либо шли по своим делам – в комнаты или из комнат. Сам трактирщик, темноволосый и улыбчивый, что выдавало в нём южную кровь, деловито командовал парой служанок, опираясь локтем на стойку. На гостя он взглянул мельком и продолжил свои дела, разумно рассудив, что мимо тот всё равно не пройдёт.

И не ошибся. Молодой парень с кинжалами неспешно прошествовал меж трапезничающих, аккуратно обогнул спешащую с блюдом в руках подавальщицу и тоже облокотился на столешницу – прямо напротив хозяина. На дерево легла узкая ладонь, из-под пальцев мягко блеснуло серебро.

– Комнату бы мне, добрый человек. На день-другой: дорога выдалась долгая, отдохнуть не помешает.

Голос звучал приятно: низкий, с какой-то даже хрипотцой. Слышались в нём, правда, не вполне родные нотки. Словно говорить именно так, именно в этом регистре обладатель голоса учился долго, прилежно, небесталанно – но именно учился.

– Можно и комнату, можно и на день-два! – Трактирщик подмигнул и крикнул в сторону: – Луиза! Подготовь пятую! La quinta stanza. Presto, presto! – потом вернулся к постояльцу и повёл рукой, будто извиняясь. – Родню из Милана перевёз, но на хохдойче они ещё слабо.

– А что, в Милане худо с работой? – между делом поинтересовался гость, пока хозяин что-то экспрессивно объяснял подбежавшей служанке на родном языке. Тот щёлкнул пальцами и поморщился, когда девушка скрылась за дверью.

– Ай, майстер, да и не сказать, чтобы… Ничего не имею против миланского герцога, да живёт он богато и счастливо… Но всё же здесь, в Германии, больше возможностей для предприимчивого человека. Больше шансов, которые можно ухватить.

– Спорить не стану, – ухмыльнулся парень и пошевелил монетой, всё ещё накрытой ладонью. – Король германский заботится о подданных – в том числе и о деловом климате в своих землях. Ведь, как известно, король делает державу, а короля – приближённые.

Эта простая и логичная, в общем, фраза чуть не сшибла улыбку с лица трактирщика. Но только лишь чуть: дёрнулись вниз уголки губ, стал глубже взгляд тёмных глаз, оливковая кожа посветлела на мгновение. Хозяин потёр указательным пальцем висок и выпятил нижнюю губу:

– Выходит, державу делают приближённые?

Гость кивнул и едва заметно повёл подбородком, словно указывая на всё ещё лежащую поверх столешницы руку. Ладонь приподнялась, и на пару мгновений поверх серебра мелькнула сталь: овальная бляха, тонкая гравировка, буквы и цифры. Шумный, но тут же прерванный выдох обозначил узнавание.

Пальцы шевельнулись ещё раз. Бляха легла обратной, гладко отполированной стороной, в которой каждому отразились глаза собеседника: тёмные и настороженные; светлые и сосредоточенные. Взгляды двоих пересеклись на стальном зеркале. Хозяин ещё раз потёр висок, сощурился – и снова заорал:

– Луиза!

* * *

Мальчишка-конюх успел расседлать дорогую лошадь, вычистить, напоить и помахать лопатой в стойле, когда с кухонного входа, ведущего на задний двор, выскользнула скромно одетая девица. Подобных ей по округе было пучок на грошик: тощая, плоская, невысокая; недлинные светлые волосы, упрятанные под чепец. Эта ещё и неловко тянула за накинутый поверх чепца платок, прикрывая левую щёку. Ясное дело: либо зуб застудила, либо… Конюх опёрся на лопату и пригляделся внимательнее.

Девица как раз бочком подкралась к бауэру, выхаживавшему вдоль пары гружёных телег. Точно бауэр, не купец: охраны нет, а пара мужиков, сидящих на передках, похожи на самого обозника, словно младшие братья или старшие сыновья. На шелест юбок тот развернулся и упёр кулаки в бока: солидный, знает цену себе и своему слову. Но со светловолосой заговорил по-простому, даже сочувственно. Что же он там такое углядел под платком…

В этот момент ветер зашумел в росших за трактиром вязах. Платок рвануло в сторону, и конюх поморщился – щека под некрашеным льном оказалась вся в язвах и коросте. Да, такую в отражении разглядывать вряд ли захочешь. Девица стушевалась окончательно и потупила перед бауэром взор. Жаль, могла бы быть почти хорошенькой…

Крестьяне переглянулись. Обозник вытянул руку и сочувственно, но всё же несколько опасливо похлопал светловолосую по плечу. Затем показал куда-то в сторону дороги, отогнул пару пальцев на сжатой в кулак ладони, изобразил поворот… Замер на мгновение, а потом махнул рукой и указал на заднюю планку одной из телег. Словно не веря, девица приоткрыла рот, потом опомнилась, полезла в заплечную торбу. Мягко и характерно звякнуло: медь, редкое серебро… Бауэр насупился и замотал из стороны в сторону аккуратно стриженной бородой. Ткнул пальцем в телегу ещё раз и что-то веско, коротко произнёс. Словно топором рубанул.

Густо краснея и пряча уязвлённую болезнью щёку обратно под платок, светловолосая просеменила к дальнему возу и аккуратно, стараясь занимать меньше места подле тюков и сумок, уселась. Через пару минут возница на передней телеге чмокнул губами, колёса скрипнули, и обоз выехал со двора.

А конюх всё стоял, смотрел на кусок дороги, видимый через открытые ворота, и думал о странном. О том, как именно чужая хворая девица оказалась на трактирной кухне. О том, что даже под коростой и платком лицо её показалось удивительно знакомым. О том, какой взгляд она кинула на стойла – и на него самого, обычного дворового мальчишку, выгребающего наружу конский навоз.

И как неожиданно ему, отразившемуся в светлых решительных глазах, подмигнула.

* * *

К вечеру тележные колёса доскрипели до деревни. Скрутившуюся дремотным воробышком девицу бауэр снова похлопал по плечу.

– Приехали. Дальше, звиняй, сама.

– А что… А куда? – светловолосая зевнула, отчаянно потянулась, сползая с досок, и чуть не потеряла свободно повязанный платок.

– Баб спроси, – улыбнулся обозник, поведя рукой в сторону недальнего колодца. – Они ходят, они знают. Мужчин старуха не пускает.

Сказано было и с ноткой обиды, и со страхом, и с облегчением – и всё это за напускным равнодушием. Что-то неожиданное вдруг мелькнуло в ответном взгляде хворой спутницы – понимание, ирония? Нет, чушь; показалось, вестимо. Ну откуда бы у забитой и задавленной собственной болезнью «серой мышки» взялись эдакие искры в глазах?

– Старуха? – переспросила «мышка», снова потупившись. Бауэр перестал вглядываться в её лицо, пытаясь уловить помстившееся, и снова махнул ладонью.

– Так зовут. Поди, поди, с бабами поговори. Я-то что, я так, слышал звон…

Светловолосая ещё раз зевнула, перекрестила рот, поклонилась низко и развернулась в сторону колодца. Там как раз намечался ежевечерний женский сбор, с жалобами на опостылевших мужей, устаревшими на месяц-другой новостями и острыми, словно швейные иглы, подколками в адрес друг дружки. Сплюнув, бауэр махнул одному из возниц, и телеги двинулись к дальнему двору.

Девицу заметили и замолчали. Смотрели настороженно, но когда углядели край щеки и коросту на нём – лица оттаяли, отмягчели. Раздался чей-то шёпот: «Эк бедолагу…»

Та не дошла пары шагов до колодца, стала, поклонилась вновь. Голос поначалу был тихий, слова разбирать выходило с трудом. Оно и понятно: незнакомые люди, чужое место. Ещё и с просьбой наверняка. Просить-то никто не любит.

– Мира вам. Может, подскажете? Мне говорили, здесь надо спрашивать…

– Мира и тебе, – стараясь убрать привычно-крикливые нотки из голоса, проговорила старшая из деревенских хозяек. – О чём спрашивать? Чего ищешь?

Поколебавшись, «мышка» стянула платок совсем. Пара голосов ахнули, кто-то отодвинулся. Говорившая первой женщина насупилась.

– Плохо, ох, плохо. Сочувствую тебе. Только вот лекаря у нас нет. В город бы, к докторам…

– Не помогли доктора, – прошелестело в ответ. Ахи умножились, кто-то в задних рядах принялся ёрзать, перетаптываться, яростно шептать да подмигивать друг дружке. Старшая обернулась, цыкнула, а после скрестила руки на обильной груди.

– Чем же мы…

– Обозник, который меня привёз, сказал спросить у вас про старуху, – собравшись с духом, выпалила девица. Шёпот затих, лица помрачнели.

– Трепло хуже бабы, – сквозь зубы процедила женщина, но потом вздохнула. – Верно сказал. Ох, не досталось бы ему… Да и нам. Старуха болтливых не любит.

Она отступила на шаг и вполголоса заговорила с прочими. Светловолосая понятливо опустила голову, но из-под бровей нет-нет да и мелькал внимательный взгляд – совсем не робкий и не забитый. Правда, остальным женщинам было не до того.

Наконец старшая хлопнула в ладоши, и тихий, но бурный гвалт пресёкся. Женщина развернулась к гостье и снова вздохнула.

– Хорошо. Я тебе покажу, откуда тропинка начинается. Но дальше…

– Сама, – перебила девица. Спохватилась, покраснела, отвела глаза в сторону. – Понимаю. Сама дойду, сама на себя любую вину возьму.

– Вину, может, и не придётся, – собеседница пожала плечами и поёжилась, хотя даже в накатывающей преднощной темноте было ещё тепло. – Вот плату старуха потребует. Она всегда требует. И хорошо, если деньгами…

В толпе закивали. Кто-то сплюнул с горькой обречённостью, кто-то отвернулся и поджал губы. Несколько рук дёрнулись было перекреститься… Но так и замерли на полпути. Глаза светловолосой на секунду сощурились: сердито, даже зло. Но она успела отвернуться, поэтому никто не уловил этой вспышки, никто не насторожился.

– А то, может, переночуешь? – предложила старшая. – Хотя к старухе и ходят обычно по тёмному часу, но ты ж с дороги…

– Благодарю, – снова поклонилась девица, но головой мотнула решительно. – В пути поспала, да и томить меня будет, что тут, в паре шагов… Не усну я, в общем.

Женщина посмотрела на неё с пониманием. Потом подхватила ведро, направилась к дальнему дому и бросила уже через плечо:

– Пойдём. Воду занесу, следом и тебя провожу.

Сумерки становились всё гуще, и никто не заметил, с какой радостью улыбнулась светловолосая. Если же и заметил – решил, что девушка имеет полное право. Жизнь с таким уродством – не жизнь.

А получить хотя бы намёк на шанс, хотя слабое его отражение в колодезной воде…

* * *

Различить тропку выходило сложно и днём. Ночью же она и вовсе терялась в густых, непроглядных человечьему взору тенях. Обычный путник вмиг бы сбился и ушёл плутать меж невысоких ёлок и ольховых куп.

Но светловолосая шла уверенно, ступая нешироко, но твёрдо. Её словно что-то вело – не то предощущение близкой цели, не то сама тропинка. Глаза девушки будто отражали неверный, опаловый свет народившегося месяца, посверкивали, словно лисьи. Да и выражение лица сменилось: стало сосредоточенным, цепким, чуть ли не хищным.

Когда за недальними соснами вдруг мелькнул тёплый огонек – верный признак человеческого жилья, – путница замерла. Медленно присела на корточки, не глядя повела правой рукой в траве на обочине. Из-под откинутых прошлогодних листьев вынырнул простой деревянный колышек. Месяц поднялся выше, с любопытством сел на разлапистую сосновую ветвь, и по колышку проступила резьба: чёрточки глаз, закорючка носа, приоткрытый рот. Левая ладонь тоже пошуршала в опаде, и с другой стороны тропинки обнаружился абсолютно такой же «страж». Светловолосая хмыкнула, зажмурилась покрепче, аккуратно переступила что-то невидимое и пошла дальше, в сторону огонька.

Её уже ждали. На невысоком, в пару ступеней, крыльце сидела женщина. Немолодая, за полвека, но назвать «старухой» хозяйку можно было только от избалованности. При виде гостьи она встала и убрала куда-то за пазуху бронзовое зеркальце, лежавшее на ладони.

– Дошла. Упрямая. Ночью, по лесу, не побоялась… Ну, пойдем в дом.

За парой дверей и короткой прихожей, отделявшей нутро дома от леса, открывалась одна большая комната. Вдоль стен висели полки с горшками и пузырьками, ниже торчали крючья с разным инструментом, тряпьём и связками лесных даров. Над пятнисто-багровым очагом тихо томился котелок с чем-то пахучим и травяным, на одном из окон перед открытыми ставнями стояла плошка со свечой. Светловолосая подняла брови.

– Ждала, ждала, – добродушно проворчала «старуха», снимая ёмкость с углей и разливая по кружкам парящий отвар. Аромат и закружил голову, и приободрил – будто не было ни тряской телеги, ни потайной тропинки через ночной лес. – Ты садись, пей. Потом расскажешь.

– Рассказывать… – задумчиво проговорила девушка, усаживаясь за стол, притулившийся прямо под окно со свечой. – Вы же и так всё видите.

Она стянула платок и повернулась щекой. Вернув котёл на очаг, хозяйка спокойно подошла ближе, наклонилась… А потом царапнула коросту ногтем. Крупные шелушинки осыпались на пол, в прорехе мелькнула здоровая загорелая кожа. Тихий смех смешался с паром от кружек.

– Ты ж не больная. Зачем выдумала? Зачем искала меня?

Неожиданно твёрдо и цепко взглянув в глаза собеседницы, светловолосая решительно потёрла щёку уже ненужным платком. «Струпья» и «язвы» затрещали, отваливаясь, зашелестели, усеивая пол. Смех стал ещё тише, «старуха» села на табурет возле стола и пододвинула кружку гостье.

– Пей давай. Я не тороплюсь, ночь длинная.

Девушка заглянула в кружку. Увидела своё отражение на маслянистой тёмной поверхности, отхлебнула, принюхалась к пару, отпила ещё. Кивнула, благодаря за угощение.

– Верно говорите, искала. Не лечения, конечно. Учиться хочу. Знать, понимать. Делать…

На последнем слове прозвучал нажим, и воздух будто слегка зазвенел – незаметно для тех, кому замечать и без надобности. Хозяйка нахмурилась, взяла гостью за руку, прислушалась к утихающему звону.

– Ах, вот оно что… То-то я смотрела, как ты по тропке моей идёшь, словно по ниточке, – она снова достала зеркальце и поиграла им в пальцах. – И ниссе тебя пропустили, хотя должны были попугать, дармоеды… Ну-ну, вреда бы не сделали. Это я так, приказала, чтоб любопытных гоняли.

– Приказали? – уточнила светловолосая. «Старуха» пожала плечами.

– Не просить же их. Хочешь чего-то – возьми. Ставишь задачу – требуй. Как в мифах наших предков Скади-охотница взяла бога Ньёрда в мужья, указав на него, так и мы, знающие лес и чтущие эту древнюю силу, должны против его воли ставить свою…

– А против людской? – девушка подалась вперёд и закусила губу. Глаза её сощурились, будто в нетерпении. Хозяйка медленно улыбнулась и с пониманием качнула головой.

– И против людской. Пей, пей. Буду тебя учить. Есть в тебе сила, есть и взгляд, есть и ум, что мужчины из зависти «женской хитростью» кличут… Правильно ты пришла…

Поднявшись с табурета, женщина отошла в дальний угол комнаты, зашелестела там пучками трав и низками сушёных ягод, забормотала себе под нос, не то вспоминая, что где висит, не то напевая старую детскую считалку. Пар от кружки поднимался тугими клубами, и постепенно стало казаться, что в появлении этих влажных комков пряного воздуха есть свой ритм, сплетённый с шуршанием и пением вдалеке. Навеянная отваром бодрость утекала через гудящие от усталости ступни, светловолосая клюнула носом, подпёрла лоб ладонью…

Внезапно стены и пол крутанулись, сменив друг друга, пламя свечи описало дугу и кануло за столешницу. В голове словно хлопнули пастушьим хлыстом, поднявшим горький, жаркий туман. Под рёбрами скрутило и резануло, ноги-руки ослабли и будто онемели. Девушка попыталась встать – и только теперь осознала, что лежит на полу, уронив табурет и себя.

«Старуха» подскочила одним движением, словно молоденькая, склонилась, захохотала густо, с мерзким жирком в голосе.

– Правильно пришла, говорю! Дрянь крещёная! Что, думала, не проверю, кто ты на самом деле и зачем припёрлась? Подстилка инквизиторская, на чернорясых пашешь!

В руке у «старухи» блеснул нож – тускло, ржаво. Светловолосая попыталась вытянуть ладонь навстречу, растопырить пальцы, сказать хоть что-нибудь. Но туман захлестнул горечью, боль в грудине стала больше целого мира, тот опрокинулся в неё…

И больше ничего не стало.

* * *

Она сидит на скамье возле стола. Стол другой: широкий, тёмного дуба, отполированный временем и десятками локтей. По другую сторону стоит человек в чёрно-белом доминиканском хабите: нестарый ещё, но с усталым, бесконечно усталым и бесконечно понимающим лицом. Человек молчит, смотрит на собственные пальцы. Там между подушечками так же устало и понимающе скользят бусины розария – из щепоти в щепоть.

На соседнюю стену облокотился другой человек – невысокий, худощавый мужчина в чёрном. Весь в чёрном: плотная кожаная куртка с длинными, до голеней, полами; сапоги, потёртые и попятнанные грязью; тонкой работы перчатки, скрывающие руки. Руки, кстати, сложены на груди. А губы сложены в ровную линию, блюдя хрупкий баланс. Это не улыбка; это не пренебрежение. Это ожидание.

Между столом и стеной мечется женщина в зелёном платье. Она грохочет подошвами по деревянному настилу пола, дёргает себя за рукава, теребит не убранные в причёску волосы. Светлые волосы. И черты лица у неё знакомые. Родные. Сейчас они искажены – там и страх, и смятение, и решительный отказ. И тоже понимание – неизбежное и нежеланное, но всё-таки понимание.

Чёрный мужчина поднимает руку в перчатке.

– Послушай…

– Нет, – обрывает женщина. – Не хочу слушать. Вы, инквизиторы, умеете говорить так, что не слушать нельзя. Потом собственные доводы кажутся… Пустыми. Глупыми.

– Значит, ты и сама всё видишь, – мягко вступает человек в хабите. – У нас просто нет иного выбора…

– У вас есть выбор, – останавливается зелёная и оборачивается к доминиканцу. – Поеду я. Раз уж ваши не смогли…

– Они смогли главное, – снова изрекает чёрный. Голос у него такой же ровный, как линия губ. – Они поняли, что круг закрыт от мужчин. И его не взломать грубой силой. Это как пытаться поймать мыло в кадке, полной воды, если у тебя нет ногтей.

– Это я уже слышала десяток раз, – женщина хмурится и притопывает под платьем. – И осознаю, зачем вам понадобилась помощь. Если ведьма действительно похищает детей…

– Не похищает, – чёрно-белый поправляет негромко, но к его голосу тянет прислушиваться. – Берёт в уплату за работу. И приносит кому-то тёмному в жертву. Какой-то из своих богинь… Но это лишь слухи. Агент в трактире – не следователь: он написал, о чём слышал. Надо проверить. И проверить так, чтобы не спугнуть.

– А так, чтобы не спугнуть, ты не умеешь, – мужчина в чёрном не ехидствует. Он сообщает факт. Зелёная вспыхивает, стискивает кулаки… И обмякает.

– Хочешь сказать, она умеет?

Палец вытягивается в сторону… В её сторону? Это она сама сидит там? Слушает, молчит? Ждёт чего-то? Да, ждёт. Томительно, тяжко, вязко. Словно в голове зачем-то туман, а под рёбрами горечь – как предчувствие. Как предощущение.

Теперь все смотрят на неё. Пора.

– Правда, мам. Я умею. Меня научили. И я сама не хочу, чтобы о таких, как я – как мы с тобой! – судили по таким, как та…

Она выразительно не договаривает. Чёрно-белый крестится и бормочет молитву. В его глазах смирение – и трудно-трудно, едва-едва уловимые искорки веселья. Это надо так ещё ухитриться: смеяться, не смеясь. Впрочем, остальные, кажется, чувствуют то же самое. И не скрывают своих чувств.

Зелёная подходит к чёрному. Берёт его за локти. Пристально вглядывается в изуродованное шрамами лицо. В самые глаза, которые, как известно, есть зеркало души. Неожиданно улыбается.

– Научили… Дочь инквизитора.

– Научили, – соглашается её собеседник. – Дочь ведьмы.

Они тихо смеются, и от этого звука вдруг становится… Правильно. Хорошо. Словно принято верное решение. Словно всё идет, как надо.

И уже от этого «надо» она приходит в себя.

* * *

Нож нависает где-то над грудиной – это первое, что она видит, когда веки медленно расходятся, словно тяжёлые створки ворот. Кажется, старая тварь нацелилась полакомиться ещё живым сердцем другой ведьмы. Ходят слухи, что это умножает собственную силу людоеда. Ходят слухи, что это не слухи.

Светловолосая незаметно прижимает ладони к животу – они и так сложены на нём, невольным защитным жестом. Боль и туман тут же напоминают о себе, властно садятся на плечи, ныряют в голову, оплетают пальцы. Но это тоже правильно. Вот сейчас, сейчас…

«Старуха», уже почти взрезавшая верхний край платья гостьи, вдруг замирает. В её голодном взгляде проскальзывает недоумение, она глубоко, со свистом втягивает воздух – и валится набок, рядом с девушкой. Та же, кашляя, дёргаясь в судорогах и скрипя зубами, на локтях отползает в сторону, морщится – и рывком встаёт.

– Как… – хрипит сзади. – Как?..

– Ибо сказано в Благой вести от Матфея, – этот голос тоже хриплый, но с каждым словом становится всё твёрже и увереннее: – «Кто ударит тебя в правую щёку твою, обрати к нему и другую». Вот, я и обратила. Отзеркалила.

– Что?.. – искреннее недоумение звучит почти жалко. Ответ станет милосердием – ведь справедливость уже восстановлена.

– В отваре ведь не было яда, верно? Изначально, конечно. Отрава родилась из соединения материи и мысли, из ритма, проницающего мироздание – там, где надо, и так, как потребно. А я… Что ж, я знала, куда иду. И к кому иду – тоже. Потому на всякий подобный случай поставила в себе зеркало, обращающее вред. Вы, «старухи», «знающие», «владеющие силой», очень любите причинять вред другим, считая себя вправе…

Переводя дыхание, девушка сжимает кулаки – и снова расслабляет. Её взвившийся было тон становится ровнее, вспышка злости уступает привычной иронии.

– Самым сложным стало зеркало спрятать, чтобы ты не заметила, не почуяла подвоха. Тогда я привязала его к воспоминаниям: сильным, чистым, важным – для дела и для меня. Как видишь, не прогадала: всё сработало.

Глаза хозяйки мутнеют, но она старается не опускать взора. Светловолосая охотно поясняет дальше – ей явно нужно выговориться:

– Зло – это зло. Меньшее, бо́льшее, среднее – всё едино, пропорции условны, а границы размыты. Я не святая отшельница, не только одно добро творила в жизни. Но если приходится сталкиваться со злом, я предпочитаю возвращать его туда, откуда оно пришло. Вот, держи. Оно всё твое.

– Дрянь… – губы женщины шевелятся уже с трудом, но на ругань сил хватает. – Продалась за индульгенцию. На своих науськали, сучкой Господней стала…

Девушка наклоняется, вырывает из слабеющих пальцев нож. Подняв помутневшие глаза, «старуха» затихает, сипя горлом. Сейчас она словно и вправду смотрится в собственное отражение. Потом шепчет:

– Ну, добей давай, не тяни…

Распрямившись, гостья вдыхает, выдыхает, а затем ступня, обутая в лёгкий дорожный сапожок, еле уловимой тенью проскальзывает по виску хозяйки. Та хлопается на доски: руки летят в стороны, глаза закатываются под брови. После ещё пары шумных вдохов девушка стягивает со «старухи» длинный узорный пояс и, перевернув тело на живот, принимается вязать руки локоть к локтю…

– «Добей», ага… Я тебя добью, а с меня потом Великий Инквизитор голову снимет и от библиотеки на месяц отлучит, – в деловитом бормотании слышна шутливая досада человека, сделавшего дело хорошо, но не идеально. – И так ошибок наворотила, на епитимью потянет. Ещё подозреваемую потерять? Спасибо, не надо. Лучше сдам живой, по описи, с приданым…

Лёгкий, едва уловимый румянец, которого так не хватало её щекам, возвращается с каждым словом, с каждой петлей, с каждым наклоном. Наконец, проверив узлы, светловолосая присаживается на поднятый табурет, смахивает пот рукавом и улыбается. Потом, словно вспомнив о чём-то, щёлкает пальцами. «Улики… – раздается недовольное ворчание. – Чуть не забыла с этой грымзой. Хорошо, отец не видит…»

Теперь девушка стоит посреди комнаты, прикрыв веки и приподняв ладони на уровень бёдер. Стоит мгновение, другое. Кивает, отходит к половичку в углу, откидывает его в сторону, тянет за кольцо деревянный люк в подпол. Спрыгивает в темноту.

Очаг догорает, потрескивая углями. Ему вторит сверчок, притаившийся в стене. В остальном доме тихо – особенно в подвале. Но не проходит и десятка минут, как оттуда раздаётся обильная, сдавленная ругань. Опираясь на локти, светловолосая выныривает наверх, вскакивает, перекатившись, и выбегает на улицу. Из-за дверей доносятся звуки, которые легко опознает любой студент, хоть раз веселившийся в дешёвой таверне и отведавший там скверного пива либо тухлой снеди. Утирая рот краем рукава, девушка возвращается, ровно смотрит на тело возле стола, а потом подходит и засаживает ещё один пинок – под дых. Тело дёргается, но в сознание не приходит.

– Жаль.

Тон гостьи спокоен. Она снова присаживается на табурет, развязывает поставленную под стол торбу и достаёт оттуда слегка неожиданные для небогатой крестьянки вещи: походную чернильницу, пару острых перьев, лист неплохой бумаги и томик с крестом на обложке.

А когда над лесным домиком небо начинает заниматься холодом бирюзы, к стоящей на крыльце светловолосой на вытянутую руку садится лесной вяхирь. Птица терпеливо моргает, пока к лапке аккуратно приматывают крохотный кожаный цилиндрик. Склёвывает небольшую горстку зёрен с той же ладони. И упархивает куда-то за сосны.

Девушка устраивается на крыльце и начинает ждать.

* * *

После того как странная девица уехала с обозом, вокруг трактира и в нём самом не происходило ничего интересного. Лошади в стойле появлялись и исчезали, навоз за ними не переводился, и в жизни мальчишки-конюха всё текло своим многотрудным чередом.

Лишь кобыла молодого постояльца упрямо занимала своё место. Хозяин её не показывался: видимо, ждал кого-то или чего-то, днюя и ночуя в комнате. Сталкиваться с такими уже доводилось. Обычно они приезжали, дожидались своего, уезжали. Почти молча, строго по делу. Были – и словно не были.

Но на этот раз вышло иначе. К исходу второго дня по тракту загрохотали копыта, и на двор влетел десяток всадников – все в чёрном, все неуловимо похожие на парня с кинжалами. Лошади у них оказались, по крайней мере, той же породы – уж конюх-то мог судить о подобном. Двое спрыгнули с сёдел, забежали в трактир и почти тут же выбежали обратно: один как был, другой со свёртком в руках. Копыта снова загрохотали, и от всадников осталась только пыль.

А ближе к ночи они вернулись. Со знакомой телегой, принадлежавшей когда-то обознику. И с тем самым постояльцем, который, как мнилось ранее, никуда всё это время не уходил и не уезжал. Молодой боец сидел на деревянном борту, скупо перебрасываясь репликами с парой строгих мужчин, устроившихся напротив. Он внимательно поглядывал по сторонам и периодически проверял что-то продолговатое, лежащее на дне повозки и укрытое мешковиной. Рядом на телеге стояли небольшие деревянные ящики, и на них всадники косились сочувственно – и в то же время недобро.

Трактирщик – удивительное дело – сам выбежал навстречу, захлопотал, отпер внешние створки погреба. Ящики и мешковину, под которой удалось рассмотреть формы человеческого тела, перетащили туда. Пара спешенных всадников осталась стоять у входа.

А худощавый парень, подтянув перевязь с кинжалами, внезапно уставился прямо в глаза неотрывно следившему за всей этой суетой конюху. Поправил тёмно-серый капюшон, из-под которого выбились не по-мужски длинные светлые волосы. Провёл кончиками пальцев по левой щеке…

И очень, очень знакомо подмигнул.

Поминки гнома Яза

Евгений Слоников

Сегодня Боги были милосердны. Ярко светило солнце, радуясь жизни. Ещё вчера оно находилось в плену тяжёлых фиолетовых туч. И бушевала такая гроза, что содрогались Мрачные Горы. Поговаривают даже, что с Дуба Вечности ураганным ветром сорвало несколько желудей. Но, скорее всего, это досужая болтовня пьяных кендеров, которым лишь бы языками почесать. Ливень побил урожай хоббитов, а моржи попрятались в норы.

Но это было вчера. Сегодня по лазурному небу плывут пушистые облака. Тёплый ветерок щекочет листики клёнов и нуров. Мнительная кукушка бездарно пытается петь что-то мрачное и угрюмое, не обращая внимания на других птиц. Течение Конона безмятежно и покойно. На берегу реки – хижина, в которой жил гном Яз.

– Вот объясни мне, дураку, – проговорил молодой лепрекон, размахивая кружкой с черничной настойкой так, что содержимое выплёскивалось, – как бывалый гном, который прошёл всю Войну с Великими Совами, гном, который оседлал Пегаса, гном, который одолел в бою Посланника, вот как он мог умереть от сердечного приступа?

– Грун, дружище, ну откуда я знаю? – ответил эльф, метко забрасывая колючки репейника в небольшое дупло корявого нура.

– Эйв, не морочь мне голову. Кто его самый близкий друг? – Грун приставил ладонь к бровям и, переигрывая, начал глазеть по сторонам, высматривая кого-то. – Что-то не вижу… Ах! Вот же он! Передо мной стоит!

– Ты прекрасно знаешь, что мы с ним поссорились. И я не видел Яза четыре недели. Я сопровождал экипаж принцессы Анюры в Заповедье. Я не знаю, что могло произойти за время моего отсутствия.

– И всё же нашёл Яза именно ты.

Эйв сурово посмотрел сверху вниз на собеседника, не понимая: это обвинение или что? Но пьяненький лепрекон смело выдержал испепеляющий взгляд. Он не обвинял. Он просто до сих пор не мог поверить в случившееся. По сердцу будто провели ржавой бритвой, и эта рана саднит.

– Да… – произнёс эльф, метнув в дупло очередную колючку. – Он лежал мёртвый на полу своей хижины.

– И что? Никаких следов боя? Ни грязи на полу? Ни нижнего женского белья?

– Какое ещё женское бельё? – оторопел Эйв.

– Ну… – замялся Грун. – Я слышал, тут шуруют коварные разбойницы… Они соблазняют мужчин, подсыпают в еду или питьё отраву и потом грабят…

– Язу двести с лишним лет! Какие могут быть разбойницы? И потом, он – гном. Они не занимаются всякими… всячинами с разбойницами.

– Ну… А если разбойница – гномиха?..

– Слушай, избавь меня от своих фантазий.

– Вот ты нашёл тело. И что дальше?

– Что дальше… Дальше я поскакал к Гарвальду. Мы вернулись. Он осмотрел Яза. Развёл руками. Сердечный приступ. С трудом, но нашли тебя. Ты оповестил её. Потом – похороны…

– И ты веришь этому друиду? Все знают, какой он шарлатан. Приторговывает запрещёнными зельями. Обманывает людей, гадая по пяткам. Я даже слышал, что якшается с кем-то из членов Грязного Синода. Вот он сейчас жарит поросёнка, и я клянусь Великим Триотом, что не стану есть! Мало ли чем он поперчил хрюшку.

– Ты? И не будешь есть?

– Ну если только хвостик… Но! Имей в виду. Пока ты там с принцессами прекрасными развлекался, между ним и Язом произошла распря.

– Он мне рассказал. Гарвальд попросил Яза припрятать в хижине какие-то корешки, но тот отказал. Но это же не повод для убийства старого друга.

– Вот же клюв кулика… – печально произнёс Грун, глядя на дно опустевшей кружки. – Черничиха кончилась. Тебе принести?

– Давай.

Пока лепрекон бегал за настойкой, Эйв продолжил срывать колючки с репейника и бросать их в дупло. Он вспоминал, как они с Язом рыбачили на Пепельном Острове. Яз тогда поймал трёхметрового пескаря, который чуть не сожрал самих рыбаков. Вспоминал, как они бились плечом к плечу со Старцами. Ни один Старец не покинул поле боя живым. Как отважный гном спас юного эльфа, когда Эйв выходил из бани и на него напал ядовитый морж. Гном даже в парилке не расставался с секирой… Теперь гнома Яза нет…

– На, держи.

Грун принёс выпивку, вручил кружку Эйву и с горящими глазами выпалил:

– А Амарита?

– Что Амарита?

– У вас же с ней были шуры-муры. Когда ты с ней последний раз разговаривал?

– Сегодня. На похоронах Яза.

– А она тебе рассказала, что тоже поругалась с ним недавно? По глазам вижу, что нет. Вы, эльфы, такие неразговорчивые…

– Это всё в прошлом. Она – Тёмный Эльф.

– Но это не мешало вам заниматься всякими всячинами, как ты выражаешься. Но суть не в этом. Амарита выкрала у фей Кувшинку Грёз. Язу это не понравилось. Он бушевал, как разъярённый василиск. И даже заявил, что видеть больше не хочет эльфийку, пока та не вернёт реликвию законным владельцам.

– Какое дело Язу до каких-то фейских цветочков?

– Думаю, дело не в цветочках… – задумался Грун. – Амарита в последнее время стала слишком часто воровать, тем самым подвергая себя опасности. Гном просто переживал за неё.

– И она его убила за это, да? – усмехнулся Эйв, кинув колючкой в лоб приятелю. – И вообще, с чего это ты вдруг такой подозрительный?

– Да потому что никто, кроме нас четверых, не знает об этой хижине! Никто не знает, где жил Яз!

– Немудрено. Только покусанный бешеным цербером будет кричать на каждом углу о своём местонахождении, когда собственный народ обвинил тебя в изнасиловании наследного принца. Пусть это и вздорная клевета.

– Так делай выводы.

– Я уже сделал. Гном погиб естественной смертью.

К друзьям подошёл Гарвальд.

– Что вы тут секретничаете? Идёмте в дом. Амарита накрыла стол. Поросёнок удался на славу. Во рту тает, будто крем.

– На кой мне крем, если должно быть мясо?.. – не слишком дружелюбно процедил Грун и пошёл в хижину.

– Что с ним? – спросил друид.

– Не знаю… – пожал плечами Эйв. – Может, влюбился безответно…

* * *

Жилище Яза не отличалось изяществом. Всего одна, но весьма просторная комната. Она же и кухня, и спальня. В небольшом камине висел котелок. На деревянной лежанке валялись игральные карты, курительная трубка и три шерстяных носка. В углу стоял массивный сундук.

Эйв знал, что, помимо разного барахла, там хранятся свитки с песнями. Да, старый Яз сочинял песни. В основном про любовь. «Меня сводит с ума твоя борода, О, прекрасная моя сталеварщица!..» Бывало, после сытного обеда и нескольких кружек крепкого эля гном даже исполнял свои шедевры.

В комнате было светло и уютно. Источником света, помимо окон, служили эльфийские лилии, растущие по всему потолку. Ни для кого не секрет, что гномы прекрасно видят в темноте, и Яз не нуждался в подобном цветильнике. Но Амарита настояла: «Пусть будет – и точка! Вдруг приду к тебе в гости ночью, а тут, как в пещере. И ногу сломаю, споткнувшись о табуретку». «Ты мне ещё птичек сюда запусти…» – ворчал Яз, но лилии оставил.

Аромат жаренного на вертеле поросёнка околдовывал и заставлял желудок сердито бурчать. Помимо кабанчика громоздкий стол украшала обширная лохань с очищенным варёным картофелем и пучками разнообразной свежей зелени. Да чего только не было на столе! И икра бесхвостого ската, и квашеная хвоя туасейры, и овощной салат с пряным маслом, и змеиные язычки. И даже сметана. Бочонки с пивом и огромная бутыль с черничихой находились подле стола. Имелось всё, чтобы достойно почтить память славного Яза.

* * *

Друзья пили терпкое пиво и ароматную черничиху. Закусывали всевозможными яствами, не жалея животов. И, конечно же, громко, наперебой, восхваляли великого Яза. Рассказывали о его подвигах. Каждый прекрасно знал мельчайшие подробности тех свершений отважного гнома, но внимал с такими восторженными глазами, будто впервые слышит эти истории.

Изрядно охмелев, товарищи припомнили и те былые времена, когда их дружба была крепче когтя дракона. Когда их ещё не разбросало по разным концам света. От Мрачных Гор до Сухого Моря. От Безлунных Топей до заснеженных равнин Нускуса. Никто из них не смог бы определённо ответить на сложный вопрос: почему всё изменилось? Ведь они были крепко сжатым кулаком! Почему этот кулак разжался?.. И лишь хижина старого Яза, который всем четверым был как отец родной, беспомощно объединяла когда-то неразлучных друзей.

Беспомощно – потому что объединения не случилось. Все время от времени навещали Яза, но поодиночке. А если даже пересекались, то кто-то мгновенно вспоминал о неотложных делах и покидал хижину. Возможно, изменились взгляды на жизнь. Возможно, интересы стали слишком разными. Возможно, так решили Боги, играя в свои замысловатые игры… Печалило это старого Яза.

– Слушай, Грун. Ты даже не притронулся к поросёнку, – немного обиженно произнёс Гарвальд. – Ты ведь всегда любил свинину. Тебя же от мяса за твои длинные уши не оттащишь!

– А вот про уши было грубо… – упрекнул Эйв, тихонько помахав деревянной ложкой в сторону друида.

– Барабы дыса кор барабьёба… – пробурчал Грун и допил пиво из кружки. Он сидел на высоком табурете. Яз смастерил его специально для лепрекона.

– Тут никто не знает лепреконский, Грун, – сказала Амарита. – Действительно, что с тобой?

– Я сказал, что не буду есть пищу, приготовленную прохиндеем.

– Это с чего вдруг я – прохиндей? – возмутился Гарвальд.

– А то ты не знаешь? Кто торгует запрещёнными зельями и корешками? Я? К кому недавно нагрянули с обыском из Гильдии Стражей? Да я убеждён, что ты и сам употребляешь подозрительные экстракты. А хижина Яза – такое замечательное место для хранения всякой гадости. Ведь о ней ни один бес не знает. Только сидящие за столом и, возможно, Боги.

– Да ты… – воскликнул в гневе друид, хватаясь за посох, но его остановила Амарита:

– Похоже, Груну черничиха ударила в голову. Не обращай внимания на него.

– Ну давай я обращу внимание на тебя, – лепрекон перевёл взгляд на эльфийку, – ты же не дурочка. Ты прекрасно знала, что Яз готов ради тебя пойти на всё. Даже выдать себя и пожертвовать жизнью, рассказав кому нужно о твоих проделках. И про Кувшинку Грёз, и про Парус Надежды, и про бабушку юной дриады. Зачем ты похитила бабушку? Яз не хотел мириться с твоими выходками.

– Ха-ха! Вот же клюв кулика! – засмеялся Эйв в голос. – А вот про бабушку мне интересно! Хотя я не слишком-то и удивлён.

– А ты вообще заткнись! – прошипела Амарита.

– И это говорит мне та, которая перешла на сторону Тёмных Эльфов в разгар междоусобной войны? Которая стала хилиархом и уничтожала всё на своём пути во главе войска?

– А ты не задавался вопросом, почему я перешла на другую сторону, а? Добропорядочный эльф? – Эльфы не краснеют, и Амарита – не исключение. Но она позеленела от злости. – Думаешь, я не знала о твоих шашнях с пастушкой единорогов? С кикиморой из Леса Заповедей? С этой Анюрой, чтоб её черти мучили?! И раз уж всех тут Грун подозревает в убийстве Яза, может, и ты поведаешь, почему рассорился с ним?

В хижине воцарилась тишина. Тихий голос Эйва её не разрушил. А влился в неё. Как ручеёк в озеро.

– Пусть об этом расскажет Грун. Он же всегда всё обо всех знает. Удивляюсь, почему до сих пор с ним Оракулы не консультируются, делая предсказания.

– Ну тут всё просто… – выдохнул лепрекон и влил в себя очередную кружку пива. – Эйв убил младшего брата Яза.

– Зяпа?! – ошарашенно воскликнули в один голос Гарвальд и Амарита.

– А что мне оставалось делать?! – гневно выпалил эльф. Он не собирался оправдываться. Скорей океан поглотит Полуостров Чёрных, чем он признает ошибкой то, что совершил. – Этот бородатый павиан выслеживал меня. Подсылал гурров-наёмников. Надеялся, что я приведу его к хижине гнома… Он предал родного брата! У гномов за такое выжигают глаза и отрубают левую ногу выше колена! А ему пообещали целый кряж в Рубиновых Горах, если мерзавец разыщет Яза! И да! Я убил его. И нисколько не жалею о содеянном. Порубил на кусочки и с наслаждением смотрел, как его гнилое мясо пожирают двуглавые стервятники. Я собственнолично рассказал Язу об убийстве брата. Прекрасно понимая, к каким последствиям это может привести. И прежде чем обвинять меня в чём-либо, задайтесь вопросом: зачем? Зачем мне убивать гнома?

– Чтобы Яз не убил тебя, – выдала Амарита с нескрываемой ненавистью. – О Боги! Какой же я была раньше бестолковой!

– Почему тогда он не прикончил меня в тот же миг, когда я поведал ему правду? – вот тут в голосе Эйва уже сквозили нотки оправдания.

– Так ты тогда убежал, – вставил как бы невзначай Грун.

– Ага! – подхватила эльфийка. – К своей принцессе-истеричке, от которой смердит самомнением на несколько лиг! Интересно, она знает, какая ты сволочь на самом деле? Какой ты потаскун и лжец.

– Да пошла ты в зад мантикоры, – беспечно ответил Эйв, присаливая картофелину.

– Так, друзья, выяснять любовные отношения будете потом, – прервал перепалку Гарвальд. – У меня есть вопрос к Груну. А то он тут чистенький сидит, ножками болтает. Ты не один такой, с кем Яз любил откровенничать. Когда помогал гному перестраивать свинарник, мне тоже кое-что было рассказано. Про тебя.

– И что же? – усмехнулся Грун. – Вот же клюв кулика! Опять кончилась. Налей, будь добр, – обратился он к Эйву, протягивая кружку.

Эльф исполнил просьбу.

– Угадайте, кто из присутствующих влез по замечательные лепреконские уши в долги? – спросил друид, глядя в глаза Груну. – Кто до последнего бурля профукал всё наследство усопших родителей, делая ставки на грифонских полётах? Кто проиграл в карты даже собственное жильё и теперь ночует на скотных дворах? За кем охотится шайка саблезубов, пытаясь вернуть должок?

– И при чём тут Яз? – пробурчал Грун, явно недовольный и униженный.

– Не строй из себя полоумного, – сказал друид, закинув в рот черешенку. – От фатального исхода тебя могло спасти лишь чудо. Или сокровища Яза. Ты же знаешь, что гном пустился в бега не с пустыми руками? – обратился Гарвальд к Эйву.

– Конечно, – ответил эльф. – Изумруды, сапфиры, алмазы… Я лично обменивал их на бурли и покупал всё то, что просил гном. Яз, конечно, отшельник, но ему нужно было и почитать что-то. И кифары у него ломались – только в путь. И одежду он сам шить не умел.

– И не приручал диких свиней. И эль не варил, – подхватила Амарита. – Я тоже знаю о сокровищах Яза.

– Все мы о них знаем, – погладив подбородок, сказал Гарвальд. – Только кому-то они спасли бы лепреконскую шкуру…

– Ты обожрался своими корешками, сучий пёс?! – вскричал Грун, спрыгнув с табурета. Теперь он был лишь на голову выше стола. – Зачем мне тогда убивать Яза, глупый друид? Как я узнаю, где спрятаны сокровища, если он мёртвый?

– Ты мог угрожать гному и довести его до сердечного приступа, – ответил Гарвальд.

– Я?! – лепрекон удивился так по-детски, что даже Амарита удивилась вместе с ним. – Я напугал Яза до смерти?! Великого воина, о котором будут слагать легенды? Ты точно обожрался корешками. Маклуба кло кусы эрода!

– Что ты сказал, гадёныш? Переведи, если осмелишься!

– Тварь ты, обгаженная скунсами!

Возможно, лепрекон увернулся бы от удара посохом. Возможно, и нет. Так или иначе, оружие друида обрушилось не на голову Груна, а на меч, выставленный Эйвом. Гарвальд изумлённо вскинул белёсые брови и с раздражением взглянул на защитника. Этой секундной заминки хватило лепрекону для того, чтобы резво вскочить на табурет, а затем и на стол. Он пнул голову поросёнка, метя в разозлённого торговца корешками, но поскользнулся на персике и неуклюже грохнулся на спину. Свиное рыло полетело не туда, куда нужно, а точнёхонько в миленькое личико Амариты.

Эльфийка заскрежетала зубами от ярости и метнула железную миску в поднимающегося лепрекона. Но тот увернулся с проворством мангуста, и посудина угодила в лоб Эйву.

– Это ты зря… – процедил он. Амарита же показала в ответ мизинец. А этот жест у эльфов является более чем оскорбительным. С грозным рыком Эйв перевернул тяжёлый стол набок. Теперь от предательницы его отделяли всего несколько шагов.

Грун успел не просто соскочить со стола, но и вытащить из-за спины ятаганы, разя в прыжке друида. Гарвальд блокировал удар, выставив обеими руками над головой посох, сделанный из ствола афапозии. А её древесина крепче любой стали. Даже эльфийской. Лишь гномы в своих горнилах могут творить чудеса со столь редким материалом. Яз, тогда ещё уважаемый среди сородичей гном, преподнёс другу в Ночь Посвящения бесценный подарок. И теперь Гарвальд с трудом отбивался от натиска рьяного коротышки, с которым когда-то сражался плечом к плечу и прекрасно знал, насколько лепрекон опасен в бою.

* * *

– Ты убивала моих друзей… – презрительно выговорил Эйв, обращаясь к Амарите, но не двигаясь с места. – А ведь они были и ТВОИМИ друзьями!

– Они перестали быть моими друзьями, когда начали ту Войну, – возразила эльфийка. – Твоя распрекрасная Анюра расколола эльфийский народ. И ты побежал спасать её! И не только спасать. А я ведь тебя любила… Но потом что-то лопнуло. И возненавидела и тебя, и Анюру, и всех на свете. Мне жаль, что мы не встретились на поле битвы. Предатель…

– Твоя мечта сбылась, – проговорил Эйв и бросился на эльфийку. Встреча мечей полыхнула искрами.

* * *

Грун отражал не все удары, когда друид перешёл в атаку. Пока соперник лупил по плечам, было терпимо. Но тычок в грудь сбил дыхание. И лепрекону пришлось отступить. Пользуясь моментом, Гарвальд нанёс смертоносный удар с размаху. Но это не размазать по полу крысу в погребе. Грун кувыркнулся в сторону, и посох лишь проломил доску.

«Из проруби да в огневище…» – подумал Грун, увидев над собой сверкание эльфийских мечей. Больше того! Ему самому пришлось отражать ятаганами удары ненавидящих друг друга эльфов! А Гарвальд, желая уничтожить дрянного лепрекона, ввязался в этот клубок.

* * *

Эльфы махали мечами. Друид – посохом. Лепрекон – ятаганами. Перестало существовать что-то важное. Перестало существовать даже блеклое отражение прежней дружбы. Перестало существовать всё. Поминки гнома Яза переросли в побоище…

Точка невозврата была пройдена. Все слова сказаны. Язвы вскрылись, а милосердие и человечность выжжены пламенем ненависти и злобы. Наверное, даже Боги не смогли бы остановить воинов, собственнолично явившись в хижину всем сонмом. Хотя смертные никогда и не были любимчиками Богов. Если те и наблюдали за этой отчаянной нелепой схваткой, то лишь из любопытства: кто же выйдет победителем? Им плевать на то, что бились некогда верные друзья. Для них смертные слишком глупы и эмоциональны. Если неразумные существа любят сами создавать себе проблемы, так зачем же вмешиваться? Это их выбор.

Эйву искренне и безжалостно хотелось снести голову эльфийке. Ещё утром, когда хоронили Яза, этого желания не было и в помине. Но именно сейчас он припомнил все свои ночные кошмары. Где он плывёт в лодке по узкой речушке, усердно работая вёслами, а берега завалены бесчисленным количеством тел. Павшими в боях сородичами. И очень многие погибли от руки проклятой предательницы.

Амарита ненавидела Эйва так же страстно, как когда-то любила. Он оскорбил её. Унизил. Разжевал, как спелую вишню, и выплюнул косточку в ведро с помоями. Она терпела. Она мирилась с его изменами. Но Анюра стала последней каплей, которая переполнила океан терпения. И он вышел из берегов, уничтожая всё, что казалось незыблемым, а на самом деле было миражами и враньём.

Грун бился за Яза. Во всяком случае, всеми силами пытался убедить себя в этом. Он не верил в причастность Эйва к смерти старого гнома, но двое других… Особенно поганый друид! С тех пор как он сбился с пути и стал промышлять всякой гадостью… Маска добродушного простачка сползла, обнажив коварную морду мерзкого и хитрого чудовища. Он потерял доверие. Он мог убить Яза. Даже сам гном что-то чувствовал, когда обратился к лепрекону со словами: «Присматривай за ним. Чую, наш друг может попасть в беду…»

Не то чтобы Гарвальд ненавидел Груна. Это не совсем точное выражение. Он просто понимал, что если сейчас не убьёт лепрекона, то в один «прекрасный» день лепрекон убьёт его. Этому упрямому коротышке не докажешь, что в жизни случается всякое. Казалось бы, именно лепрекон должен понимать это, как никто другой. Погрязший в долгах. Смотрящий на закат солнца, как в последний раз. Столкнувшийся со взводом проблем, а это не орки, которых можно порубить ятаганами. Ещё и Эйв защищает коротышку, что раздражает. Гарвальд убьёт и его, если потребуется. Потому что сам не хочет умирать…

* * *

Всё произошло мгновенно и глупо.

Посох Гарвальда обрушился на лепрекона и расшиб тому череп. Амарита, уклоняясь от меча Эйва, наткнулась горлом на ятаган Груна. Но всё же успела сделать выпад и пронзить сердце эльфа. Чей меч снёс с плеч голову друида…

Амарита ещё пыталась куда-то ползти, но умерла. Старые друзья знатно отметили поминки гнома Яза.

* * *

– Вот же клюв кулика… – прошептал старый гном, войдя в хижину. – Что ж ты, дурень, натворил?..

Яз смотрел на тела родных, и по морщинистым щекам потекли слёзы. За стенами хижины пели птицы и стрекотали кузнечики. Внутри царила мёртвая тишина. Лишь глухой ритмичный звук. Тч… тч… тч… Кровь капала с ножки перевёрнутого стола.

Гном подбежал к Амарите. Перевернул её на спину. Ужасная рана всё ещё кровоточила. Но прекрасная Амарита была мертва. И Эйв мёртв. Гном провёл ладонью по лицу эльфа, чтобы не видеть его скосившиеся глаза. Но не вышло. Веки не сомкнулись. И гном завопил. Опустошая себя и вновь наполняясь горьким чувством вины, которое разъедает.

И Грун мёртв.

– Ты же мальчишка ещё… Ты… Я тебе погремушки недавно мастерил… Колыбельные пел… Ты обещал сына назвать в честь меня… А Гарвальд?.. А где же?.. Вот она… Рядом со свиным рылом лежит… – гном рухнул на колени. Держа в руках голову друга, он ревел, как ребёнок, у которого отобрали и, беспощадно злорадствуя, на глазах разломали любимую игрушку. У гнома отобрали всё. Вырвали душу и вытрясли тело, как пыльную тряпку. Швырнули в угол и забыли.

Он сам себе вырвал душу, решив, что может сплотить друзей. Отстроить руины в прекрасный замок, величественный и неприступный. Раздуть дотлевающие угли в бушующее пламя, тепло которого могло согреть весь мир! Вновь сжать некогда могучий кулак, который безжизненно ослаб. Будто по запястью полоснули острейшим клинком с отравленным лезвием, перерубив вены. Яз видел лишь один способ, что мог бы воскресить казнённое прошлое. Умереть. Бездумно желая сплотить собственными похоронами развалившееся братство.

– Какой же я бестолковый старый глупец… Почему так? Боги, почему так? Будьте вы прокляты! Зачем вы существуете, если допускаете такое? А при чём тут Боги?.. – ответил Яз самому себе. – Я должен быть проклят. Я заварил это хлёбово. Я убил вас. И так всё держалось на соплях гоблина, но хоть как-то держалось. А теперь я сижу в луже крови тех, кого считал своими детьми. И это бесповоротно. Клюв кулика! Насколько нужно быть безмозглым, чтобы додуматься до такого?!

– Я был уверен, что моя смерть вас сплотит… Ненастоящая смерть. Снадобье Мёртвого Сна, прикарманенное перед бегством, не вредит здоровью. Но принявшего его не отличить от мертвеца. Гарвальд, ты, наверное, мог бы догадаться, но вряд ли слышал о столь редком зелье. Вы не могли не похоронить меня. Не почтить память. А как ещё собрать вас вместе, бестолочей?

Всё это Яз рассказывал мёртвым телам, пытаясь объяснить что-то. То, что не поддавалось объяснению. Он готовил эту речь для живых…

– Действие зелья длится недолго. А выбраться из могилы не составило труда. Хм, чтобы гном – и из-под земли не выбрался? По нежданному возвращению в хижину я был готов ко всему. К разъярённой брани, к полетевшим в старого подонка кружкам и даже к тумакам, отвешенным от всего сердца. Но я не был готов к этому… Что мне теперь делать?

Яз поставил опрокинутый табурет, сделанный для Груна. Влез на него и сорвал с потолка волшебно светящийся бутон лилии, любимый цветок Амариты. Слез. Поднял с пола кусочек мяса и съел. Только Гарвальд может так вкусно приготовить поросёнка. Подошёл к сундуку. Открыл его. Достал свиток. Эйв – единственный, кто любил его дурацкие стишки и терпел бездарное пение…

В этот миг старый Яз решил вернуться на Родину…

Шаг назад

Святослав Кириенко

28 октября

Андрей шагнул вперёд. Портал в стене позади него освещал бледной желтизной высокие ступени. Андрей инстинктивно обернулся, проверяя рюкзак. Тот был на своём привычном месте, а вот портал таял на глазах. Вскоре он погас, и кромешной тьме остался противостоять только белый луч фонарика.

Не теряя времени даром, Андрей пошёл вниз. Лестница была узкой и неудобной, но дёргающийся луч не выхватывал ни мусора, ни больших комков грязи. Скоро впереди возникла чёрная железная дверь. Ручки не было, и белый овал заметался по стенам, никогда не видевшим штукатурки. Он быстро выхватил маленькую панель с единственной серебристой кнопкой. Андрей нажал и стал ждать.

Он не торопился уходить, хотя ответа не было несколько минут. Те, кто внутри, вряд ли не узнали о появлении гостя. Скорее всего, его просто сканируют, причём без всякой техники, и снимают чары, защищающие проход. Дверь в конце концов отворилась, за ней оказался человек.

На улице он выглядел бы странным, но здесь других было не обнаружить. Ни одного кусочка голой кожи – по ней можно опознать человека. На руках – коричневые перчатки, в которые заправлены рукава выцветшей куртки. Мешковатые штаны точно так же заправлены в высокие сапоги. Голова обмотана несколькими пёстрыми платками, и это могло бы выглядеть комично, если бы не гротескные бесформенные серые очки. Казалось, это просто очень грязное стекло, и Андрей задавался вопросом, как в таких вообще можно видеть.

Встречающий отошёл в сторону, пропустив Андрея и закрыв за ним дверь. Катакомбы состояли из освещаемой широкой лампой под потолком единственной квадратной комнаты со стенами длиной около семи метров и высотой не больше двух, в которых тут и там блестели белые и красные кристаллы. Всё пространство, кроме пятачка перед дверью, было завалено какими-то устройствами. В спокойной обстановке Андрей мог бы опознать, как минимум, половину, но сейчас времени не было. В хламе копались двое людей, и он направился к ним.

Они соизволили отреагировать. Умельцы – так называли местных обитателей в народе – заковыляли к нему. Эти двое и тот, что встречал Андрея, образовали вокруг него треугольник и застыли. Андрей снял рюкзак, достал оттуда смятый бумажный лист и небольшую фотографию девушки с подписью «Инна Стрельцова». То и другое перекочевало в руки высокого мужчины в чёрном пальто, видимо, главного здесь. Он развернул листок и с минуту смотрел на него, затем передал вместе с фотографией помощнику и вытянул обе руки ладонями вверх.

Андрей понял намёк и снял рюкзак. Умелец получил многое: несколько амулетов, статуэтку южноамериканского божка, пару золотых слитков и десятка три кристаллов. Андрей расстался почти со всем, что имел при себе, но и не подумал остановиться, пока не отдал всё ценное. Этого должно было хватить, и этого хватило.

Главный Умелец кивнул, сложил новообретённое богатство прямо на пол, а сам направился к чудовищного вида громадине, стоявшей в углу логова. Она напоминала противотанковый ёж: несколько прямых кусков чёрного металла разной длины торчали во все стороны из небольшого шара. Едва Умельцы приблизились, центр засиял мягким голубым цветом. Изображение Инны положили сверху, и главный недвусмысленно указал на него Андрею. Пришлось прислонить пятерню к гладкой поверхности фото.

Проводник – вот кто он теперь. Инна слишком далеко, и без человека, знакомого с ней, повлиять на её судьбу невозможно. Что же, надо делать, что велят. Может, удастся ещё уйти отсюда.

Умельцы встали на разном расстоянии от Андрея, взяв в руки бесформенные фигуры, выполненные из розового стекла. Те засверкали разными цветами и стали изгибаться с треском, напоминающим противный звук ломающихся костей. Магия здесь творилась без слов. Ни один из Умельцев не рискнул бы нарушить конспирацию, желая усилить заклинание.

Андрея окутало странное чувство, будто его тело оказалось наполненным живым шевелящимся желе. Фотография впилась в пальцы, и из-под них потекла кровь. Боль не была сильной, но на подушечках точно не осталось живого места. «Ёж» испускал тонкие трубки голубого света, со всех сторон что-то трещало и искрилось. Андрей почувствовал, будто растекается по комнате, медленно и неотвратимо. Усилием воли ему удалось осознать, что он всё так же стоит на своём месте.

Некоторое время Андрею удавалось сохранять самообладание. Он уже почти не обращал внимания на боль в пальцах, но звуки творимой магии всё ещё отдавались в ушах. Потом перед глазами поплыло, но в тот же момент шар погас, и окровавленная фотография упала на пол. Вместе с ней рухнули двое обессиленных Умельцев. Андрей отнял онемевшие руки от аппарата и взглянул на главного, удержавшегося на ногах. Тот кивнул. Ритуал закончился.

Больше Андрей ничего сделать не успел. Невесть откуда сверкнула молния, и в центре комнаты возник ярко-синий шар. Умельцы с криками рванулись в разные стороны, будто это могло их спасти. Андрей остался стоять на месте. До взрыва оставалось две секунды.

29 октября

Засвистели шины отъезжающего такси.

Восемь. Андрей увидел знакомый номер. Под ногами зашуршали листья, чемодан запрыгал на корнях. Не дойдя до нужного подъезда пару десятков метров, Андрей взглянул на хрущёвку, стоявшую рядом, и ненадолго остановился.

В торце этого здания когда-то была дверь, ведущая в подвал. Теперь вместо неё зияла дыра. Андрей подошёл ближе и взглянул в провал. Крутая узкая лестница и стены, будто бы обожжённые, были черны, однако эта чернота отливала синевой. После обычного огня такого не бывает. Андрей грустно улыбнулся и продолжил путь.

Скоро он уже жал на знакомую кнопку звонка. Спустя секунду дверь открылась.

– Андрюха! – Коля стоял перед ним, улыбаясь из-за моржовых усов. – Задержался ты. Пробки были?

– В самый пик попал, – пожав Коле руку, Андрей шагнул в квартиру, едва не споткнувшись о валяющиеся ботинки. – Как ты?

– Да… – Коля махнул рукой. – Сам знаешь. Оставляй свой баул прям здесь, пошли лучше чай попьём. Я б водочки предложил, но я в ночную сегодня, так что побудем трезвенниками.

– У вас во дворе Умельцев накрыли? – спросил Андрей, пока друг яростно резал половину палки колбасы.

– Да. Долбанули вчера в одиннадцать вечера Синим Шаром. Пять лет ребята работали. Своё название оправдывали, чего уж. Говорят, телепортация у них была прекрасная.

– Я бы сейчас не рискнул таким заниматься, – нахмурился Андрей. – Раз уж Надзор может вот так прикончить: без суда, следствия и предупреждения.

– Ходили слухи, твоя матушка обладала чем-то эдаким, – подмигнул Коля. – Пространственно-временным.

– Если бы. Даже самой завалящей капсулки нет. Разве что хронокорректировщик, но тут ничего криминального, – Андрей взял из рук друга кружку и глотнул горячего чая. – Магического мне вообще завещали по мелочи. Больше сестре.

– Инне? Где она сейчас?

– В Андах, надо полагать. После похорон матери сразу туда рванула, даже не стала ждать вскрытия завещания. Своё она, конечно, получит, но потом, когда вернётся.

– В Андах? – Коля встревожился. – Что она там делает?

– Изучает историю чего-то там, а что такое?

– Да я только что видел новость, – Коля засуетился, достал телефон, открыл какой-то сайт и сунул под нос Андрею.

«Сегодня в 13:45 по московскому времени в районе горнодобывающего лагеря Саладильо сразу после взлёта потерпел крушение исследовательский вертолёт геологической экспедиции. На борту находился доцент геологического факультета МГУ Инна Стрельцова. О погибших и пострадавших информации нет. На связь с выжившими, если они и есть, выйти не удалось.

Последними словами, полученными из погибшего вертолёта, было сообщение:

„Мы падаем. Посадить вертолёт нет возможности“.

В течение нескольких часов на место крушения должна прибыть спасательная команда. Район труднодоступный, поэтому доступ СМИ к информации в первое время будет ограничен. Подробности уточняются».

– Быть не может, – замотал головой Андрей.

– Да ничего, – с показным оптимизмом сказал Коля. – Думаю, посадили как-нибудь, техника щас позволяет.

Он натянуто улыбнулся.

– Наверное, – Андрей вернул телефон другу. – Надо будет мониторить новости.

– Уже без меня, мне скоро уходить. Но ты это, как говорится, будь как дома. Я тебе оставлю вторые ключи, которые раньше Люськины были. А завтра уже побазарим нормально.

«Побазарим» означало «выпьем». У Андрея через два дня должен был закончиться ремонт, и он подозревал, что друг позвал его к себе на это время с единственной целью. Впрочем, сейчас это уже было неважно. Шестерёнки в голове вертелись с бешеной скоростью, и, когда входная дверь закрылась за другом, план уже был готов.

«Мы падаем. Посадить вертолёт нет возможности». Сестра говорила, что никто из их команды прикладной магией не владеет. Они разбились, Андрей был в этом уверен.

На тревогу времени не оставалось. Андрей извлёк из чемодана ноутбук и быстро нашёл нужную новость. Точное время последнего сообщения указано не было, и следом появились маленький белый кристалл и хронокорректор – похожее на старомодный секундомер круглое устройство. Единственным отличием были стрелки – каждая из них дублировалась второй такой же.

Зажав хронокорректор в правой руке, а кристалл – в левой, Андрей уставился на заметку и смотрел, не моргая. Боковым зрением он видел, как бешено крутятся стрелки. Они замедлили ход, когда глаза уже начинали болеть. Часовые стрелки остановились строго одна над другой, минутные тоже. Секундные подрагивали, отклоняясь друг от друга на пару делений, но этого было достаточно.

17:43,11. Хронокорректор самостоятельно подстроился под часовой пояс, где находился. Андрей взглянул на время. Начало десятого. Хорошо, он ещё успевает.

Золото, ещё недавно лежавшее в семейном сейфе, кристаллы и магические артефакты, впрочем, не очень сильные, теперь стали безделушками, немедленно отправившимися в рюкзак. Андрей даже вынул два камня из замков чемодана, прежде служившие защитой от воров. Вся имеющаяся наличность тоже уже не имела значения. Однако, подумав, Андрей выложил на стол несколько крупных купюр, добавив к ним вырванный из личного блокнота листок с наскоро набросанной запиской Коле.

На втором листке Андрей писал аккуратнее. Вертолёт уже упал. Попытаться предотвратить это – значит создать временную аномалию. Андрей не мог не признать, что Надзор не просто так убивает вторженцев в пространство-время. Стало быть, нужно изменить только одно событие.

«Перемещение этого человека в 17:43,11…» – магия Умельцев соответствовала времени, в котором творилась.

«…в безопасное место» – скорее всего, оно будет располагаться всего в нескольких десятках метров от точки падения вертолёта. Даже сами Умельцы не узнают, куда именно переместится Инна, но для заклинания этих слов должно быть достаточно. В нужный момент сестра телепортируется из падающего вертолёта, а потом её найдёт спасательная команда.

Оставалось ещё несколько вещей. Андрей достал из чемодана фонарик, а потом маленькую фотографию: Инна стояла на фоне университета, держа в руках крупный сиреневый камень. Андрей вздохнул, глядя на улыбку сестры, и решительно опустил фотографию в рюкзак. После он взял красный кристалл, поднёс его к дну чемодана и прошептал несколько слов. Обшивка разошлась, обнажив маленькую круглую коробочку. Андрей сунул её в карман джинсов, захлопнул чемодан, закрыл рюкзак и устремился к выходу, по дороге взглянув на часы. Десять вечера. Коля говорил, что Надзор накрыл Умельцев в одиннадцать.

Андрей спустился во двор и быстрым шагом дошёл до подвала. Лихорадочно оглянувшись, он нырнул в пустоту, обдавшую его еле видимым синим свечением, и зажёг фонарик. Белый свет ударил по глазам, и Андрей несколько раз моргнул, морщась от рези. Скоро боль утихла, и он двинулся дальше.

Пройдя десятка два ступенек, Андрей остановился и достал заветную коробочку. Лёгкое нажатие – и она открылась, показав крошечную продолговатую капсулу. Самый ценный и самый опасный предмет, оставленный ему матерью. Возможность вернуться на двадцать четыре часа назад. Прошептав несложное заклинание, Андрей с силой швырнул капсулу в стену.

Долю секунды темноту разрезал только луч фонарика, а затем появился портал. Он быстро расширялся, образуя вихрящийся ровный круг. Андрей бессознательно потрогал лямки рюкзака, собираясь с духом. Портал осветил жёлтым светом обожжённые синим огнём ступени и стены. Андрей шагнул вперёд.

Бритва

Черкасов Юрий «Grold»

Пока Мирон был в спячке, с городом что-то произошло. День и ночь бушевали молниями и громом сухие грозы. Ни капельки с неба, зато по улицам стлались клубы странного удушливого дыма, проникавшего в узкие круглые вентиляционные проёмы его жилища.

Он бы и дальше мужественно терпел это безобразие, но пришла пора собирать подношения.

– Неладно, неладно, – выбираясь наружу и прихватив футляр с драгоценной вещью, проворчал он. – Помощник пропал. Да и Гордей давно уже не показывается.

Дверца его жилища осталась приоткрытой на проветривание.

* * *

– Глазам не верю! А ну-ка, Света, Руслан, полезайте! – скомандовала женщина, пропустила вперёд детей и сама, пригнув голову, протиснулась внутрь.

По сравнению с узким входом помещение оказалось довольно просторным. Там располагались два топчана со стопками одеял, столик, несколько полок и табурет. На стенах висели цветные дерюжки, а под ногами коврик.

– Такое всё маленькое, – умилилась девочка. – Это сказочный домик?

– И теперь в нём немножко поживёт моя куколка, – через силу улыбнулась женщина.

Она прикинула, что, скорее всего, тут раньше хранился инвентарь. А потом предприимчивая семейная чета таджиков-дворников, чтобы не снимать квартиру, решила втихаря обосноваться здесь. Они уже сбежали, ясное дело. Или укрылись в подземной парковке. Удача, удача!..

Женщина приподнялась на цыпочки и упёрлась макушкой в потолок.

– Это хорошо, – пробормотала она, встряхнулась и зачастила: – Так, мне нужно уходить, пока светло, искать для нас безопасный выход из города. И помните, что в деревне Мироновка на улице Вишнёвой, дом пять, живёт ваша бабушка Катя.

– Ты же вернёшься, ма? – разволновался Руслан.

– Конечно! – воскликнула женщина. – Просто вокруг полно…

– Плохих бармалеев, – покосившись на сестрёнку, закончил мальчик.

– Да.

– А наш папа с ними воюет, – гордо вставила Света.

– Вот так сейчас нельзя говорить. И вообще, лучше помалкивайте.

– Когда? – Голос двенадцатилетнего мальчика дрогнул.

– Не знаю. Это… очень сложно. Ну, три-четыре дня максимум. Вы только никуда не выходите. Тут ещё долго будет спокойно. Еды маловато, уж постарайтесь растянуть. В этом пакете вода и свечки. Зажигайте их вечером. Руслан, будь осторожен со спичками! Смотри за сестрой, она такая непоседа. Что ещё? Ах, туалет! Кастрюльку возьмёте, а потом накроете крышкой. Всё, всё, я пошла, заприте дверь, – порывисто обняв детей, пролепетала женщина.

На улице она дала волю слезам, прочитала короткую молитву, запомнила номер дома, принялась внимательно изучать само строение с окрестностями, чтобы отложить в памяти ориентиры… и застыла.

Фасад был выложен светлой плиткой. И дверь тоже!

– Ручки и проёма для ключа нет, – озадаченно произнесла она. – Как же вы, сухопарые невысокие таджики, попадали внутрь?

Совсем близко раздалась стрельба. Выбросив странную загадку из головы, женщина стремглав бросилась прочь.

* * *

Подношений было более чем достаточно, да только ничего свежего никто принести не удосужился. У Мирона в загашнике и так скопилось много продуктов, но сам порядок, порядок нарушался!

– Придётся напомнить о себе, – разгребая пласты прежних даров, проворчал он.

Улов получился скромный: полбанки засахарившегося клубничного варенья, пачка раскрошившегося печенья и ранее забракованная упаковка из шести флаконов кислого йогурта – Мирон любил сладости и прекрасно умел оправдывать собственную жадность.

– С вареньем смешаю.

Он выбрался наружу уже под вечер и поглядел на дом. Ни в одном окошке не было света. И люди исчезли.

– Опять загрохотало. Всему виной сухие грозы! – убеждённо пробубнил Мирон и потащился к себе.

Дверь оказалась закрыта, а руки заняты, поэтому он прошёл сквозь неё.

* * *

– Проветрил, называется.

Мирон был страшно оскорблён. Мало того, что дети проникли в жилище без спроса, так ещё и не боятся! А уж он постарался напугать их. В лучших традициях. Ухал, двигал и ронял предметы, громко топал – никакой реакции. Спят, заняв его топчан. Безобразие!

– Свечки – хорошее подношение, – усевшись на табурет, признал он, подумал и добавил: – Но надо было сначала попросить разрешения.

Чтобы успокоиться, Мирон достал футляр, бережно вытащил из него драгоценную вещь и принялся полировать бархоткой. Это всегда помогало.

От монотонной работы его мысли пришли в благодушное состояние. Сухие грозы уже не так раздражали. Две маленькие фигурки на топчане трогательно, уютно сопели. Ему даже захотелось понюхать макушку девочки. Плюс приятно грело душу то, что прямо с утра жильцы получат урок.

– И верно. Слишком подолгу я сплю. Надо наказать… На этажах всегда пугаются, всегда. А незваные гости тоже пусть пока… Завтра, завтра…

Он клюнул носом раз, другой – и задремал.

* * *

– Извините, а как вы сюда попали? Дверь же заперта!

Мирон спросонок едва не грохнулся с табурета.

– Сквозь неё прошёл.

– Ух ты! А вы кто?

– Домовой.

– Да ладно?! – усомнился мальчик. – Домовые должны быть с бородами. Так в сказках пишут.

– То в сказках.

– Значит, не домовой.

– Почему это? – разгорячился Мирон.

– Потому что с бородами.

Мальчик сдержался и не высказался о росте домового, детском комбинезоне с вздутыми карманами, лакированных ботиночках, кругленьком животике, носе картошкой и смешном подбородке с ямочкой.

– А вот это видел? – Мирон показал ему своё сокровище – опасную бритву.

Перламутровая рукоятка легла в ладонь как влитая. Отточенным движением выскользнуло лезвие…

– Вы бреетесь?

– И что с того?

– Несолидно.

– Солидно.

– Почему именно здесь живёте?

– Потому… Э-эх…

Мирон сам был не рад, что вступил в глупую перепалку с незваным гостем, которого вместе с девочкой давно следовало выгнать взашей. Но воспоминания уже накатили.

…Целых четыре поколения он с помощником – хохликом Чернышом – служил домовым у добрых людей в хорошем старом доме. Макушки их детей пахли молоком, мёдом и тёплой безмятежностью. Правильно пахли. Хозяева порядок знали – кормили и поминали добром. За это Мирон с помощником отводили беды, хвори и боронили дом от дурного глаза. Шалили, конечно, не без этого. Для порядка. Во время затяжных летних ливней месили с хохликом грязь в конце огорода, а зимними ночами весело скатывались с покрытой снегом крыши. Но однажды хозяин принёс стальное блестящее сокровище… и Мирон потерял покой. Он заворожённо, с жадной завистью смотрел, как тот мастерски бреется. Желание завладеть драгоценностью засело внутри ядовитой занозой.

Время шло. В последнем поколении родители пережили детей. После смерти четвёртого хозяина домовой присвоил себе бритву. А когда понял, что натворил, оказалось поздно.

Обветшалый дом, как и вся деревня, пошёл под снос. На его месте вырыли огромный котлован для девяти этажей – ни одной щепки, ни одного гвоздя старого не осталось, но Мирон покинуть периметр не смог. Бритва привязала.

Он стал посмешищем для всех знакомых домовых. Одни благополучно переселились с прежними хозяевами, другие, намотав на руку хвосты хохликов, ушли подыскивать новые приюты.

Пока строители денно и нощно гнали этажи, Мирон втихаря устроил себе небольшое уютное убежище и снабдил его дверью. Для хохлика. Так как ни проходить сквозь препятствия, ни становиться невидимкой помощник не мог. Решение было серединка на половинку – под землёй ветвились сплошные трубы и коммуникации, а над головой девять этажей с массой незнакомого народа, который его не приглашал. Домового тяготило положение дел. Откровенно говоря, положение дел было безвыходным. Правда, немного смиряли с действительностью богатые коллективные подношения…

– Кстати, – опомнился он, – у меня образовалось одно дельце на этажах. А вы катитесь…

– Можно и я пойду? – неожиданно прервал его мальчик.

– Зачем это?

– Хочу с крыши глянуть, что творится в городе.

– Грозы там сухие, – отмахнулся он.

– Ошибаетесь.

Мирон насторожился.

– Пойдём.

Они выбрались наружу, и на этот раз домовой прикрыл дверь.

Зайдя в подъезд, мальчик сморщил нос и пробормотал:

– Жутко воняет из мусоропровода.

– Как ты назвал место?

Руслан повторил и развил тему:

– Давно не вывозят. Мусор скопился в специальном помещении и гниёт. Ну, жильцы выбрасывают в пакетах или вёдрами.

Видя недоумённое лицо домового, мальчик сделал движение, словно что-то переворачивает.

– Мусор. Ненужное, э-э-э… помои, значит?

– Да. У нас в доме тоже был такой. Три раза в неделю подъезжала специальная машина и увозила всё на свалку.

– Ах вы ж мерзавцы! – воскликнул Мирон. – Догоняй!

На площадке девятого этажа он иссяк. Привычный, хоть и корявый ход вещей дал трещину – все квартиры оказались пусты.

– Как тебя зовут? Руслан, ага. Я Мирон. Да, сквозь стены тоже могу. А сейчас мы поднимемся на крышу, и ты мне всё расскажешь.

* * *

Домовой хмуро разглядывал абсолютно ясное утреннее небо.

– На окраине у нас заброшенные штольни. Там когда-то добывали железную руду. Город начал разрастаться, и геологи решили проверить длину подземных выработок. Попутно собрали образцы породы и обнаружили небольшое месторождение страшно дефицитного и очень дорогого редкоземельного металла, который используется для производства полупроводников. До сих пор в мире было всего два места, где его добывали. Моментально оттуда налетели посланцы-эмиссары с намерением скупить всё, а это тонн пятьсот, но бизнесмены решили сами построить завод и выпускать полупроводники. Конкуренты сделали следующий ход – город наводнили экологи, «зелёные», биологи и юристы. Бизнес проявил стойкость, и однажды в один день интернет взорвался…

Руслан замолк и сглотнул – домовой выудил из кармана шоколадную конфету, ловко запихнул её в рот и щелчком отправил фантик в полёт.

– Рафкафуй дальфе. Токо поковоче.

– Все паблики запестрели сообщениями, что штольни – это скотомогильник и сибирская язва вырвалась наружу. В городе и близлежащих районах объявили жёсткий карантин. Вертолёты Международного Красного Креста курсировали круглосуточно. На дорогах выставили шлагбаумы и пикеты с ряжеными бармалеями в противочумных костюмах. Трудящимся, служащим и силовикам велели собраться на своих рабочих местах, здания заминировали и подорвали. Ювелирно сработали, гады. Патрули ходили по квартирам и всех сгоняли в подземные парковки и пустые ангары, типа они продезинфицированы. Непослушных расстреливали. Сафари устраивали. Но поверили в сибирскую язву не все. Группа смелых горожан захватила одного ряженого, и тот рассказал, что после кражи бармалеи хотят взорвать дамбу, чтобы затопить всю местность. Ну, концы в воду. Вертолёты привозили новых бармалеев, а обратно улетали гружённые мешками с драгоценным металлом. Но так продолжалось недолго – в игру вступили конкуренты. Позавчера, под видом «Врачей без границ», высадился десант других бармалеев, и завязался бой. В общем, – обстоятельно подытожил мальчик, – смельчаки удерживают дамбу, бармалеи воюют между собой…

– И у непослушных появился шанс улизнуть, – подхватил домовой.

– Ну да.

– У меня вы остановились, чтобы передохнуть и набраться сил перед новым броском, правда?

– Более-менее, – уклончиво ответил мальчик.

– Угу. А почему ты вражин и супостатов называешь бармалеями?

– Из-за сестры, Светы, чтоб не волновать. Ей пять лет. Сказка есть такая. Там Айболит, Лимпопо, собачка Авва, обезьянка, забыл, как звали, о, и Бармалей – он пират. Вот и выстроилась параллель…

– Болтун ты, – перекусив и бросив на ветер второй фантик, заявил Мирон.

– Это потому, что нет света. Телефон давно разрядился. Ещё неделю назад сидел бы в уголочке как мышка, помалкивал и шпилил… э-э-э, игрался в «Доту», – с горькой улыбкой пояснил Руслан.

– Угу. Куда это ты постоянно таращишься?

– На дамбу.

– А бармалеи где?

– Вот там и на той стороне, – указал направление мальчик. – Город-то наш на самом деле маленький. Тысяч пятьдесят.

– Значит, этот район прямо в треугольнике, и помощи ждать неоткуда, – проницательно отметил Мирон.

– Угу. Что скажете? – поинтересовался Руслан.

Домовой зевнул и глубокомысленно произнёс:

– Мир широк и жесток, но меня это не касается. Спускаемся.

– Сюда скоро тоже придут. Гляньте сами, вон на той стороне не осталось ни одного здания. Мы там жили, а потом в подвале сидели. Чудом удалось улизнуть, а через полчаса – бабах! – и не стало нашего дома. Слышите взрывы? Минируют и рушат все высокие здания вместе с людьми! – обиженно воскликнул мальчик.

– Ага. Значит, зря я грешил на сухие грозы.

Весь путь вниз прошёл в полном молчании. Если не считать подозрительного сопения Руслана.

Возле подъезда тёрся полосатый кот.

– Гордеюшка, иди на ручки, мой хороший, – позвал Мирон и уставился в его расширившиеся изумрудные глазищи. – Покажи, что видел. Угу, угу, ну, это тебе в дыму померещилось, ага. Кушать будешь, Гордей? Припас, припас баночку рыбных консервов.

Ловко извернувшись из рук домового, котяра презрительно фыркнул и, подняв хвост трубой, величественно удалился.

– С характером, – умилённо произнёс Мирон. – Не любит в гляделки играть.

Руслан тоже фыркнул.

* * *

Домовой не узнал своего жилища. Повсюду были разбросаны вещи, топчаны уставлены куклами и мягкими игрушками, скрывающий уборную и рукомойник фанерный щит отодвинут. Но больше всего возмутило то, что девочка посягнула на его припасы. Она ела засахарившееся клубничное варенье!

– Выметайся отсюда немедленно! Маленькая наглая белобрысая свинка!

– Свинкой меня называет только мама!

– Ах ты ж!.. Катитесь оба куда хотите!

– Мы уйдём вот когда, – заявила девочка, растопырила три измазанных вареньем пальца, потом добавила четвёртый, смутилась и спрятала руку за спину.

– Три или четыре. Почему это? – обескураженно спросил он.

– Не скажу.

Мирон перевёл беспомощный взгляд на мальчика.

– С характером, – пожал плечами тот.

Обернувшись невидимкой, домовой обиженно просидел в углу до конца дня и ревниво подсчитывал урон – минус кислые йогурты и пачка печенья! Безобразие!

Когда детвора заснула, он долго смотрел на девочку: ручки с перевязочками под щёчку, губки бантиком, светлые волосики разметались, – пока не решился понюхать её макушку. Она пахла молоком, мёдом и смутной тревогой. Последнюю гадость он, выводя пальцем специфические узоры на голове малютки, мягко извлёк и развеял. Макушка Руслана пахла иначе.

– Отец обороняет дамбу. Его словами говорил на крыше, – потихоньку считывая пульсирующий клубочек волнений и клочков кошмаров мальчика, пробормотал он. – Боится, что дом будет разрушен и мама их не отыщет. Ага, это она вас сюда привела и оставила. Три-четыре дня, угу, понятно. Ишь, партизан?! Что тут ещё? Мёртвые на улицах. Много. Забудь, забудь, забудь… Спи безмятежно.

Справившись с привычным и таким приятным делом, Мирон зажёг свечу, вытряхнул сокровище из футляра, выщелкнул лезвие и сделал несколько взмахов. За годы владения он довёл все действия до автоматизма. Хищно поблёскивающая бритва казалась продолжением руки.

– Хороша, ух!

Затем намутил мыльной пены, натёр помазком щетину на подбородке и несколькими скупыми движениями чисто побрился.

Масштаб катастрофы города его не тронул. Само естество домового этому противилось. Угроза этажам – это другое дело. Формально, пусть и без хозяина, они должны быть под его присмотром и защитой. Даже после ужасной истории с мусоропроводом. А за мальчиком и девочкой придёт мать и уведёт их. Просто нужно потерпеть… и опять же сохранить этажи.

Мирон встал перед вентиляционной отдушиной, набрал воздуха, задержал до звёздочек в глазах, надавил рукой чуть ниже груди так, что ёкнуло в потрохах, и выдул послание помощнику.

– Ты нужен, приходи!

Черныш объявился за час до рассвета, но входить отказался.

– Чужаков приветил. Не хочу.

* * *

Мирон всматривался в темноту улицы.

– Почему не показываешься?

Возле лавочки у ближнего подъезда шевельнулось маленькое чернильное пятно.

– Говори, зачем вызвал?

– Ты мой помощник, – напомнил домовой.

– Наша служба закончена, – глухо ответил Черныш. – Прими это и признай.

– Этажи стоят. Полюбуйся.

– И кто хозяин?

– Я о форме и периметре.

– Не лги себе. Ты же из спячек почти не вылезаешь.

Помощник кругом был прав. Но уж так сложилось.

– Чего мы как чужие издали разговариваем? Подойди ближе.

– Нет.

Мирона озарило:

– Тебя переманил другой домовой!

– Можно и так сказать.

– Кто? Где живёт?

– Неважно. Всё равно здесь скоро будет сплошная вода.

– Так ты знаешь?

– Это свобода, Мирон, свобода! Переступи черту, брось свою бритву, отвяжись от неё, задуши жадность и айда со мной. Здесь сейчас весело! Лови мой хвост – хватайся!

По асфальту хлестнуло. Домовой без колебаний сделал шаг назад.

– Мда, отбился ты совсем от рук. А всё потому, что к месту не привязан. Сегодня я в гляделки с Гордеем играл, так думал, обознался. Не поверил, – печально констатировал он. – Хоть морок на бармалеев навести можешь, чтоб этажи в упор не видели?

– Бармалеям? Ха-ха-ха. Не забывай, что ты нечисть, пусть даже и прослужил у хороших хозяев, – рассмеялся Черныш и исчез.

Мирон бросился к месту, где помощник только что стоял, и успел унюхать запах крови.

– Быть этого не может, – потрясённо прошептал он.

* * *

Света целеустремлённо довершала начатый вчера разгром. Руслан обиженно дулся. Мирон не отходил от вентиляционного проёма. Стрельба и взрывы приблизились. Сквозь дым группами и поодиночке пробегали похожие на бочонки от защиты и снаряжения бармалеи с цепкими равнодушными глазами. Шоколадные конфеты горчили. Временами срывался дождь. Неуютный день тянулся бесконечно.

Домовой сейчас особенно остро чувствовал безмолвные холодные бетонные соты над головой и, тоскуя, нырял в воспоминания.

…Знойными летними днями, когда хозяева и детвора возились в огороде, можно было послушать дом.

От ветерка ездили по багету кольца с пришитыми занавесками… Поскрипывала половица… Вздыхала мехами гармошка… Щёлкала рассохшаяся мебель… Деликатно тикали ходики… Под потолком монотонно жужжала попавшая в паутину муха… Редкие капли из рукомойника звонко разбивались в медном тазу… В древнем продавленном диване запоздало отстреливала пружина… На подоконнике в стеклянной банке сыто пускал пузыри хлебный квас… По крыльцу катилось упругое яблочко… Шуршала мышь… Притаившийся кот возил хвостом пыль… Пыхтела остывающая печь… На косых солнечных лучах-струнах из окна играли пылинки… С чердака доносились воркование голубей…

Забившись в уголок, они с Чернышом часами сидели, слушали пение дома и ёжились от восторга. Даже самые богатые и вкусные подношения меркли перед таким даром.

И больше такого счастья не повторится. Никогда-никогда не повторится. Дома нет. Есть мёртвая громада над головой, прекрасные воспоминания и опасная бритва…

По подъезду загремели шаги, и Мирон очнулся. Обернувшись к детворе, он приложил палец к губам и ушёл через стену.

По площадке четвёртого этажа две бочкообразные фигуры волокли вверх длинную железную тупоносую штуку, от которой мерзко пахло дымом. Домовой возник между ними.

– Вы бармалеи? – поинтересовался он.

– What? – ошарашенно переспросил один.

Воспользовавшись замешательством, Мирон молниеносно сделал два росчерка бритвой, и фигуры с перерезанными глотками мягко уселись на ступеньки.

– Вот и переступил я черту, – задумчиво произнёс он и не почувствовал ни малейших угрызений совести.

Тела, чтобы пролезли в мусоропровод, пришлось раздеть. Без залитой кровью амуниции и бронежилетов они оказались тщедушными. Тупоносая штука ухнула вниз свободно.

– Чисто, – оглядев себя и место бойни, удовлетворённо произнёс Мирон и скользнул сквозь стену.

В убежище неугомонная Света самозабвенно потрошила его тайник с разносолами.

– Звукоизоляция паршивая. Я всё слышал. Теперь и вы непослушный, – закрывая собой сестру, взволнованно пролепетал мальчик, – а значит, нам нужно держаться вместе.

Мирон призадумался. По сути, так и было. Только его жульническое непослушание уходило корнями глубоко в прошлое.

– Кушать очень хочется, – добавил Руслан.

– Ладно уж, – проворчал он.

Окаменевшую вяленую колбасу домовой нарезал на прозрачные дольки. Сыр с трещинами пришлось дробить кулаком. Следом на столе оказалась маленькая баночка маринованных корнишонов, жестянка шпрот, сардин и кулёк галет.

– Дашь знать, если бармалеи полезут на этажи, – велел мальчику и скрылся в подсобке.

Там он раздобыл упаковку сухого горючего, вскипятил небольшой чайник, сыпанул туда заварки, разлил по кружкам и добавил в каждую чуточку заветной сгущёнки.

Жадность помалкивала. Видимо, тоже осталась за пересечённой чертой.

– Налетай! – пригласил Руслана со Светой и убрал сардины. – Что-то я погорячился. Это Гордею.

Пока они ели, домовой несколько раз одёрнул себя, чтобы умильно не подпереть щёку – непослушные, во как! После сытной еды и горячего чая детвору сморил сон.

– В деревне Мироновка, на улице Вишнёвой, дом пять, живёт наша бабушка, – засыпая, пролепетала девочка.

– Мироновка, ишь ты, – заботливо обнюхав макушки, хмыкнул Мирон.

До утра он прирезал ещё трёх бармалеев, сбросил куда следует и запер мусоропровод с улицы на чуть поржавевший навесной замок.

Четыре дня прошло, но мать Руслана и Светы так и не появилась. Мирон волевым решением – очень небольшим, стоило признать, – продлил жданки ещё на такой же срок. Днём было сносно, а вот ночами ему приходилось вытаскивать из снов детворы всё более густую тревогу и задаваться очень неприятным, но логичным вопросом:

– А если мать не вернётся?

* * *

Как-то резко закончились продукты, и мальчику стоило больших трудов, чтобы разъяснить домовому, где их можно добыть.

– Чугунок? Надо же. Это вам точно лет сто. Не подходит. И из кастрюли на плите тоже. Миска для подношений, говорите? У вас нет хозяина, и подкармливать некому.

Мусоропровод был дискредитирован. Хотя последние годы других источников пополнения припасов и обновления гардероба Мирон попросту не знал.

– И где добыть еду? – теряя терпение, поинтересовался он.

– Есть магазины. Вот там сейчас можно взять всё что захочешь. Только полки, где плохо пахнет, надо обходить стороной. А на какое расстояние вы можете отлучиться? – спохватился мальчик.

Домовой прикинул длину огорода, позавидовал хохлику, который мог шастать где захочет, погладил футляр с бритвой и грустно выдавил:

– Метров пятьдесят, наверное.

– Этого хватит. Магазин на углу соседнего дома.

– Что принести-то?

– Чипсы, колу, конфеты, сухарики, орешки, йогурты. Очень полезная и нужная еда, – убеждённо заявил Руслан.

Света решительно поддержала старшего брата и дополнила заказ:

– Мармелад и чупа-чупс.

Неугомонная девочка обвыклась, прекратила разбойничать, постоянно наводила беспорядок, норовила ухватить Мирона за нос и просилась на ручки.

Он не возражал. Ну, почти.

* * *

На седьмой день активировались бармалеи. Они вычислили, где пропали их товарищи, и теперь постоянно табунами бегали по квартирам, хлопали дверьми, проводили обыски, а потом, срывая зло и недоумение, стреляли в окна из автоматов. Один бармалей сообразил сбить замок с мусороприёмной камеры и обнаружил десять трупов. Район плотно оцепили, но этажи не разрушали – бармалеям хотелось поймать неуловимого мстителя, перерезающего глотки их боевым товарищам. Замысел Мирона столкнуть лбами конкурентов потерпел фиаско. Все уничтоженные им бармалеи оказались из одного лагеря.

Домовой, пытаясь отвести угрозу от детей и увести по ложному следу, теперь невидимой молнией орудовал опасной бритвой на улице. Финт прошёл впустую – бармалеи оцепление снимать не торопились. Что напрягало. Дверь-то в убежище Мирон обложил плиткой с запасом, чтобы скрыть щели, но стоило раз-другой полоснуть очередью по фасаду, и секрет раскроется.

– Ловушка, ловушка, – скрежетал зубами домовой.

У него отросла бородища. Забава, драгоценность, острое сокровище теперь служило для другой цели. Это тоже была черта, которую он переступил.

В коротенькие периоды затиший дети заботливо ухаживали за ним.

– Дедушка Мирон, – заглядывая ему в глаза, просил Руслан, – не бросайте нас, пожалуйста.

– Дедушка, ишь ты.

У Светы от вкусной и полезной еды выпал передний молочный зуб. Она, поразмыслив, отдала его на хранение Мирону и в благодарность, чуть шепелявя, пересказывала сказки, которые помнила, но во всех главным героем самовольно сделала домового.

– Я Белоснеж? Это кошмар, – стонал он.

Через вентиляционный кругляш пролез кот Гордей и спустя каких-то пять минут, блаженно урча, стал своим в доску – детвора переключила всё внимание на него.

Мирон старался работать на улице так, чтобы не наследить, но однажды рука чуть дрогнула. Кровь бармалея брызнула на лицо. Густая, солёная, терпко пахнущая субстанция жгла, разъедала губы, что-то нашёптывала, сулила, манила… Мирон вдруг ощутил непреодолимое желание попробовать её на вкус.

Рядом, словно специально ждал этого момента, возник Черныш.

– Ну, давай же! – подбодрил он.

Домовой уставился в его тусклые, как будто подёрнутые плёнкой глаза. Затем разглядел слипшуюся шерсть, запачканный пятачок, длинный облезлый подрагивающий хвост, унюхал запах мертвечины и всё понял.

– Где прежний лощёный жизнерадостный проказник и шалопай, чертёнок Черныш? В кого ты превращаешься? Был нечистью, а хочешь стать нежитью? – возмутился он.

Хохлик отпрянул от него и убежал. Домовой отрешённо стоял до тех пор, пока не полил дождь. Он поднял лицо и выпятил нижнюю губу…

* * *

От бесконечной резни, бодрствования, волнения и бесполезной борьбы у Мирона прочистились мозги. Он всё чаще стал задавать себе вопрос: что дальше? Прежнее существование в подвале над этажами – это был сплошной самообман. Раньше он служил хозяину, боронил дом от напастей, а сейчас роли несколько поменялись. Дети нуждались в нём, и бросить их уже нельзя. Прикипел намертво. Бедовая девочка и деликатный мальчик – в его душе затеплилась жизнь и проклюнулась смутная надежда…

Прошёл десятый день. Он понимал, что мать Руслана и Светы уже не вернётся. Отец, впрочем, тоже. Сидеть здесь дальше бесполезно. Надо выводить сирот отсюда и… эскортировать к бабушке. Неужели хохлик под это дело не даст намотать хвост ему на руку?

Мирон решил немного прощупать почву.

– Руслан, – позвал он. – Тихо-тихо, сестру не разбуди. Скажи, ты бывал в Мироновке?

– Каждое лето.

– Дом у бабушки старый?

– Да. Скрипит, кряхтит…

– А сны тебе там плохие снились? – напряжённо поинтересовался у него.

– Когда как.

Мирон облегчённо выдохнул. Домового в доме нет!

– Кота бабушка держит?

– Собака, Пальма, на цепи во дворе. Старенькая уже.

– Печь есть? – на всякий случай уточнил.

– Ага. Старинная, с изразцами.

– Ну а мисочка слева от неё стояла, вспомни?

– Чего ей там делать?

– Ясно.

Домовой поразмыслил и задал последний немаловажный вопрос:

– К Мироновке случайно город не подступает?

– Да нет. Поля кругом, леса…

Той же ночью он встал у вентиляционного отверстия и выдувал послание Чернышу до тех пор, пока от ёканья не разболелись потроха.

Тот как в воду канул.

* * *

Темпераментная Света нуждалась в большом жизненном пространстве и активных перемещениях. Жадная до движения девочка сдала, забросила игрушки, впала в хнычущую апатию и перестала есть. Гордей заботливо убаюкивал её, но домовой был бессилен вычистить сны малютки.

Он сделал паузу и перестал выходить на охоту – бармалеи насторожились ещё больше. Ловушка захлопнулась окончательно. Одних детей выпустить нельзя, а без помощи хохлика ему далеко не уйти.

– Карантин – это сколько?

Руслан долго морщил лоб.

– Сорок дней.

Мирон вздрогнул. Убежище стало тюрьмой, и недалёк был час, когда превратится в могильную плиту. Для детей. Домовые не умирают, но это плохо утешало.

Мальчик сильно переживал. Паузу он воспринял как окончание борьбы и сдачу.

– Дедушка Мирон, не бросайте нас. Пойдёмте в Мироновку! Давайте вашу драгоценную бритву мы с собой унесём.

– Нет!!! Ни в коем случае.

– Что нужно, скажите?

– Хм. Свежие цветы разложить на пороге или повесить букетик сухих над входной дверью.

– Сделаем! Мы вас приглашаем, – радостно блеснул глазами мальчик. – Мало того, я стащу в магазине другую бритву. Как у папы, с тремя лезвиями. Безопасную.

– Безопасную? – потрясённо переспросил домовой.

– Да! И не бойтесь, если что. Когда вернутся папа и мама, мы им ничего не скажем. Они очень хорошие, и…

Мирон прервал мальчика. Две вещи, две вещи перевернули всё вверх тормашками. Сочетание «безопасная бритва» попросту не укладывалось в голове.

– Получается, ею тоже можно бриться? – уточнил он.

– Конечно. Борода вам, между прочим, не идёт.

– А раньше что говорил?

– То в сказках…

Домовой не стал развивать тему. Нужно было прояснить ещё одну вещь.

Сто лет назад он намотал хвост поводыря на руку и прошагал полземли, пока не нашёл подходящий дом и над дверью букетик сухих цветов. А теперь его приглашали сразу. По адресу. Это значит… это значит…

– Ты хочешь стать моим хозяином? – недоверчиво спросил он.

– Другом.

У Мирона закружилась голова.

* * *

Домовой решил уходить налегке. Пока он будет махать бритвой, чтобы пробить коридор, мальчику какое-то время наверняка придётся тащить сестру на себе.

Когда – вот был вопрос! Удобнее всего ночью или под утро, но бармалеи как раз в это время удваивали оцепление. Мирон тщательно изучил их рассредоточение и впал в уныние. Мышь не проскочит. Дисциплина железная. Стоят оловянными солдатиками на постах, не шелохнутся. Бесшумно укокошить минимум пятерых и улизнуть с детворой в безопасное место – это сплошной риск!

Нужно было срочно что-нибудь придумать, так как дела в городе подходили к финалу. Стрельба постепенно утихала. Изредка очень близко раздавались мощные взрывы – бармалеи, никуда не торопясь, ровняли город с землёй и уничтожали всех, даже гипотетических свидетелей их грандиозной аферы. Близился час, когда вода из разрушенной дамбы окончательно скроет следы.

Мирон постоянно торчал на улице: запоминал время смены караулов и прикидывал маршруты побега. Их осталось очень немного.

Домой не торопился. Там на него обиженно дулся Руслан. Мальчик никак не мог взять в толк, что невидимыми проносятся только неодушевлённые предметы. Еда, например. Возможности домового имеют границы.

– И погода установилась. Всё как на ладони видно, – глянув на яркие августовские звёзды и широкое бельмо луны, прошептал Мирон.

В этот момент за его спиной послышалось тихое бульканье и такой звук, словно опустили на землю мешок. Домовой обернулся.

– Черныш? Что ты?.. Как же…

У ног хохлика распластался труп бармалея из оцепления.

– Ну, здравствуй, Мирон.

– Почему не появлялся? Я тебя звал, звал… Ох, чем ты его? – похолодел домовой.

Черныш протянул к нему лапы. С неестественно длинных когтей капала кровь.

Перед глазами Мирона предстало видение.

…Маленький чертёнок пружинисто прыгает на спину бармалея, тянет его голову на себя, резко бросает и обеими лапами, выпустив страшные когти, слева и справа от кадыка рвёт тому глотку. А затем припадает к струе крови и блаженно пьёт, пьёт, пьёт…

– Что ты с собой сделал? – горестно простонал он.

– Как видишь.

– Возвращайся, а?! – упрямо мотнув головой, попросил Мирон. – Ты нужен. Нас пригласили в старый, полный звуков дом, и он нам обязательно споёт, помнишь, как раньше? Грязь месить летом на огороде будем, а зимой кататься с заснеженной крыши. Ну?! Мальчик и девочка. Они не хозяева – друзья. Это в Мироновке. Представь – Мирон и Мироновка!

– Поздно.

– Нет! Не всё потеряно! Я же чувствую, что ты ещё живой! Ох, прости, прости… Виноват, недоглядел…

– Помоги мне, – оборвал его хохлик, – избавь. Сил уже нет. Кусок не по себе откусил. Разрывает изнутри, жжёт… Не хочу нежитью шастать и кровь пить. Упокой. Доставай опасную бритву, пока не поздно, и режь. Только ты способен меня прикончить. А потом быстро выводи детей через этот переулок. Я всех бармалеев из оцепления зачистил…

– У тебя получилось? – изумился домовой.

– Я свободен. Ничего не держит, – сухо отрезал хохлик, помолчал и добавил: – Дамбу обойдёшь стороной. Там все местные мертвы. Завтра город будет затоплен.

В глазах Мирона закипели слёзы.

– И сам уходи с детворой, – продолжил Черныш. – Завидую. Повезло тебе. Спал, спал – и дождался. Останешься дальше доброй нечистью. А я не смог. Воля не для таких маленьких чертят, как я. Чего медлишь?

– Не могу.

– Хочешь, чтобы я хлебнул детской крови?

Мирон и не заметил, как опасная бритва оказалась в руке… Молниеносный взмах… Хохлик, словно предчувствуя направление, подставил тщедушную грудь… Сталь разрубила беднягу почти напополам…

– Знал же, чем меня пронять, – глядя на жалкий трупик Черныша, горько произнёс домовой.

* * *

Едва начались сборы, Света быстро пришла в себя и устроила полный разгром жилища. Мирон привёл детвору в магазин, откуда таскал для них полезную еду, и велел немножко подождать.

– Мне нужно закончить кое-какие дела, – сказал им и вернулся обратно.

Он встал посреди комнаты, вытащил из кармана бритву и, как мусор, недрогнувшей рукой швырнул в дальний угол.

– Кончено, – пробормотал и обвёл глазами помещение.

На топчане, чинно сложив хвост, сидел кот.

– Гордей, – с надеждой спросил он у него, – а ты пойдёшь со мной?

Тот таинственно таращил глазищи.

– Эх, характер! Понимаешь, детворе теперь без родителей туго придётся. Помогать надо… В новом доме кота нет, слышишь? Я буду ждать.

Голос Мирона дрогнул. Гордей спрыгнул, подошёл и мягко потёрся о его ногу.

– Я буду ждать, – повторил домовой и решительно вышел.

* * *

К восходу солнца им удалось беспрепятственно покинуть город. Руслан шёл слева, Света справа. Они держали за руки пустоту и оживлённо с ней переговаривались. Мирон в восторге от безопасной бритвы с тремя лезвиями позабыл снять невидимость.

За ними на почтительном расстоянии крался полосатый кот.

По законам эльфийского времени

Екатерина Кользун

В таверне было накурено. В клубах ароматного дыма носились шныри в кожаных противогазах с амфорами наперевес и подливали Золотистое Кубанское в чарки пограничников, не дожидаясь, пока кто-то из гостей громко позвонит в настольный колокол. Хозяин таверны, престарелый гоблин Кунжут, держал марку и обслуживал ВИП-гостей по высшему разряду. Недаром его заведение называлось «Атха-Шачалай», что по-гоблински значило «Бездонный Стакан».

Зазвучали ситары, и толпа молодых эльфов-лучников кинулась на танцпол, подсвеченный разноцветными фонариками. Выше фонарей крутился «Глаз Единорога» – огромный стальной перфорированный шар с запертым огнехвостом внутри. Существо бесновалось и вспыхивало разноцветными огнями, от чего пол и стены вокруг озарялись бегущими пятнами всех цветов радуги.

Молодые пограничники плясали, улюлюкали, целовали друг друга в щёки и стреляли в потолок из тугих луков. Капрал Мускат смотрел на свой отряд и тоже притопывал ногой в ритм, однако полностью отдаться празднику не получалось. Вроде и повод был – их гарнизон третий раз за неделю отбил атаку банды северных орков, завалив при этом атамана и весь командный состав. Это означало затишье на границе как минимум до следующей зимы, пока голодные дикари не осмелеют для новой атаки. Пляши да пей.

Беспокоило сурового воина отсутствие вестей от конвойной роты, которую он отправил встречать принцессу к перевалу Гималайских Кряжей. Прошло уже три для, когда конвоиры с гостьей должны были прибыть к границам Мужского Королевства.

Ни весточки. Ни голубка. Двое дозорных, отделив свои тонкие тела, по очереди сопровождали роту, но на подходе к Гималаям обе их астральные проекции исчезли. Геопатогенная зона стелилась широкой полосой по всему Кряжу, утончаясь лишь в одном месте. Там, где с древних времён находился перевал и единственный проход между Мужским и Женским эльфийскими королевствами. Души дозорных терялись и раньше – в высших мирах тоже жили хищные сущности. Бывало, тонкие тела теряли ориентиры в какой-нибудь блуждающей аномальной зоне, но потом возвращались через месяц или два. Но случалось это редко. Такая работа.

Лишённые душ физические тела через некоторое время впадали в летаргический сон, и их относили в специальные взрывозащитные бункеры. А потом на специальный кладбищенский полигон. Мускат вздрогнул, вспомнив, как в прошлом году тело его лучшего друга взорвалось через пять минут после ритуального погребения. Он тянул с похоронами до последнего. Всё надеялся, что душа Изюма вернётся. Капрал осушил бездонный стакан и вышел на улицу.

Небо полыхало зелёным огнём, взрывалось снопами искр. Духи неба сегодня тоже пировали, кидали разноцветные звёзды в небесный океан и наблюдали, как те сгорают в воздухе. Мускат прикрыл внутреннее веко, отсекая невидимый спектр. Если долго смотреть на зелёный огонь, то на следующий день слезятся глаза и голова раскалывается хуже, чем с похмелья. Мир вокруг стал привычно тёмно-синим, кое-где подсвеченный жёлтыми окнами домов. Люди готовились ко сну, но многие ещё бродили по главной улице с бутылками в руках и горланили свои песни. Многие шли парами – человеческий мужчина в обнимку с человеческой женщиной. Капрал мысленно вздохнул и пошёл в сторону пограничных ворот. Люди расступались перед рослым эльфом, уважительно кланяясь.

Мускат ловил на себе пристальные женские взгляды постоянно, он знал, что для человеческих самок эльфы были чем-то наподобие ангелов или богов. Иногда он перебрасывался парой слов с торговками на рынке. На этом общение с ними ограничивалось. Все отлично знали последствия таких отношений.

Несмотря на долгожительство и плодовитость эльфиек, раса Муската медленно вырождалась. Вот и принцесса Зира вступит в брак с королём Тамариндом не по любви, а по долгу перед будущими поколениями – капрал вздрогнул от мысли, что королю придётся прикоснуться к этому чудовищу – потом принцесса родит около сотни зародышей-грудничков, большая часть из которых окажется мальчиками. Девочек же отправят через Кряж к своим.

Возраст капрала уже перевалил за двести лет. Если он не найдёт себе суженую, что, конечно же, исключено, ещё лет через сто он станет опасен для окружающих и отправится в затворничество в монастырь на горном пике Чогори, в простонародье именуемом «Петарда».

До смены караула оставалось немного. Мускат поднялся на стену, по которой прохаживались пограничники. Делали они это на моторной памяти, автоматически проверяя глазами ближние подступы к стене – внизу в лунном свете серебрились рисовые поля вперемешку с фруктовыми садами, между которыми ютились редкие хижины крестьян. Тонкие же тела дозорных в это время несли вахту в астральном мире, определяя ауры существ за сотни миль до границы. Если бы принцесса с конвоем вышла из тени Гималайского Кряжа, её бы давно заметили и доложили капралу. Значит, его ждёт ещё одна бессонная ночь в ожидании. Мускат решил, если и к утру не будет вестей, засветло отправиться на встречу с лучшими воинами заставы.

Хотя часть сознания дозорного во время астральных полётов оставалась в теле и могла реагировать на приказы, по негласному правилу их никогда не отвлекали. Но Мускату почудилась в походке ближайшего пограничника странная обречённость. Слишком деревянные отрывистые движения, без присущей эльфам грации. И взгляд – пустые глаза смотрели сквозь бойницы стены, но не видели. Пустая оболочка, исполняющая последние данные разумом команды. Такое бывает, только если…

– Рядовой Шафран, приказываю вернуться обратно в тело! – Капрал приложил ладонь к бледному лбу дозорного и произнёс формулу призыва.

Тот лишь отстранился и застыл, не понимая, что делать дальше. Так бывает, только если душа эльфа внезапно исчезает из всех миров сразу. Мускат раскрыл внутренние веки – мир снова раскрасило зелёными всполохами. По всей длине стены ходили бездушные куклы, играющие роль дозорных.

Капрал выглянул сквозь бойницу. Свет пирующих богов озарял мирно спящие поля и сады. Слишком спокойно вокруг: ни резвящихся в траве мангустов, ни парящих сов. Мускат знал – опасность близко, надо было просто увидеть её. И он увидел. Тень прыгнула через ров между двумя полями и скрылась в подлеске, потом ещё одна, и ещё. Чёрные пятна мелькали между деревьями всё ближе и ближе.

– Помоги нам Варда, – прошептал капрал. Потом сложил ладони особым жестом и крикнул что есть мочи:

– ТРЕВОГА!

Десятикратно усиленный голос отражался от стен, заставляя вибрировать ночной воздух, селян – хорониться в погребах и свинарниках, а военных – выскакивать наружу, судорожно надевая ещё не остывшую от дневной стычки броню.

Тени двигались резвее, уже не таясь выскакивали на открытое пространство. Закутанные в чёрные сутаны, они бежали к гарнизону большими скачками. Мускат узнал их. Ночные феи. Всего три раза их рой подходил к границам королевства и все три раза отступал назад, оставляя после себя выжженную в прах, мёртвую землю. Но почему молчат дозорные? Они же следят не только за местностью, но и друг за другом. Погибни душа одного из них, об этом тут же стало бы известно всем. Феи не способны на такое колдовство. Тут должно быть что-то ещё.

Мысли пронеслись в голове со скоростью дикой лани, но и руки капрала не лежали без дела. Звонко запела тетива, посылая стрелу крутым навесом. Секунда – и одна из чёрных фей повалилась набок с торчащей из низко накинутого капюшона стрелой.

И это разозлило рой.

Атакующие прыгали вверх, расправляя полы сутан, превращая их в длинные крылья, открывая жилистые суставчатые лапы и толстые брюшки, покрытые чешуйками хитиновой брони. Ночные феи летели на приступ.

Одна из летящих в первой волне нападающих подогнула брюшко. Мускат схватил безвольно стоящего Шафрана за кирасу и потянул на себя. Он опоздал лишь на миг. Чёрная острая сосулька пробила шею, застряв между третьим и четвёртым позвонками.

Эльф успел сделать последний в жизни вдох. Сосулька таяла, перемешиваясь с кровью, пузырясь и растворяя кожу вместе с одеждой. Тело с висящей на боку головой осело на камни. Капрал замешкался на долю секунды и чуть было не погиб сам. Вторая сосулька врезалась в камень в том месте, где он только что стоял, разлетевшись на осколки. Кожа горела в нескольких местах от дьявольской шрапнели, а напавшая фея уже падала кувырком в заросли маиса, сражённая меткой стрелой лучника.

Рой приближался, яростно стрекоча крыльями. Капрал поднял на руки начавшее уже светиться безголовое тело Шафрана и швырнул за стену. Вспышка взрыва высветила несколько падающих насекомых. Дозорный отдал последний долг родине, после смерти унёс в жаркие бездны Нарака ещё парочку врагов.

Не обращая внимания на ожоги чёрной слизи, Мускат поливал стрелами нежить. Одна стрела – одна цель. Со двора уже летели сотни новых стрел – это дозорные бежали на подмогу. Ночные феи не могли похвастаться такой меткостью, но быстро соображали. Собравшись по двое – по трое, они поднимали в воздух телеги или настилы, используя их как щиты.

– Во имя Варды, заступницы добра! – на стену выскочил седовласый орк Кардамон, подняв посох к небу.

Гарнизонный маг произнёс заклинание, и с острия посоха сорвался солнечный зайчик. Мускат еле успел прикрыть оба века. Яркая шаровая молния неслась по дуге, разбрызгивая искры, заходя на фей с фланга. Она успела спалить три отряда, прикрытых щитами, и несколько одиночек, прежде чем, растеряв потенциал, взорвалась в воздухе с оглушительным грохотом.

Посох выпал из рук Кардамона. Из его груди торчала длинная чёрная сосулька, обломанная на конце. Мускат резко повернулся. Пока одни феи атаковали с воздуха, другие лезли по стенам. На каменные плиты прыгнуло трое насекомых.

Меткий выстрел, и одна фея схватилась лапами за торчащее из грудины древко. Во всю сторону брызнула чёрная слизь, шипя и пенясь на камнях. Остальные уродины тут же закутались в непробиваемые плащи-крылья и прыгнули вперёд, ощетинившись жалами.

– Ну что, вонючие плодожорки, решили отведать стальной баклажан?! – Мускат обнажил тальвар и кинулся врукопашную.

Бок пронзила чудовищная боль. Одна из фей вероломно напала сзади, воткнув ядовитое жало точно в печень. Капрал пошатнулся, но всё же успел в прыжке засадить клинок между крыльев одной из насекомых и провернуть до характерного хруста. Ноги подкосились, и эльф, сломав деревянные перила, полетел вниз.

Время словно замедлилось. Боги давали последний шанс на спасение. От яда в животе образовалась огромная дыра. Далеко внизу – двор, усыпанный мраморным крошевом. Так или иначе, он сделал всё, что мог. Мускат закрыл глаза и вышел из физического тела.

Душа провожала пустую оболочку до тех пор, пока та не ударилась головой о камни. Резкая боль пронзила тонкое тело бывшего капрала, оборвав последнюю связь с реальным миром.

Рядом с трупом приземлились две феи. Жадно щёлкая челюстями и озираясь, насекомые подошли ближе. Ночные феи питались ягодами, фруктами и нектаром, но во время роения не брезговали и человечиной, всасывая растворённый ферментами чёрного яда белковый коктейль. Тонкое тело Муската ничего не могло с этим поделать, в высших материях эльфам было даровано только смотреть. Мускат ждал. И наконец увидел свечение.

Чресла под боевой эльфийской юбкой покраснели, а потом загорелись ярким белым пламенем, просвечивая сквозь металлические чешуйки. При жизни капрал не знал женщин, и жизненный сок, накопленный за столетия, вырывался наружу. В реальности всё произошло за доли секунды, но в астральном мире время искажалось. Мускат видел, как отшатнулись в стороны феи, как медленно разворачивали крылья в воздух, когда покрытая узорной тканью стальная юбка задымилась от жара. Яйца сдетонировали почти одновременно. Сперва правое, потом левое.

Хоть эльфийских воинов люди за глаза называли содомитами, но у боевых юбок было особое предназначение, и многие понимали его только перед самой смертью. Во время взрыва хитро сплетённые чешуйки расцеплялись, нанося последний смертельный урон врагу.

Картечь из закалённого мифрила крошила слетевшуюся нежить в хорошо перемолотый фарш. Мускат мысленно ухмыльнулся. Последняя дань богу войны отдана, теперь можно и на небо. Но странное случилось: выходя в высшие миры, наверху, в бесконечной дали неба, можно было разглядеть радужное облако – Варду, богиню всех эльфов, принимающую души умерших в свои объятия и наделяющую душами новорождённых. Оно освещало путь заблудшим и помогало обездоленным. Выйдя в тонкий мир из живого тела, душа чувствовала, как её влечёт неведомой силой наверх, словно пузырёк воздуха со дна озера. И удерживала душу на дне лишь связь с живым телом. Теперь же связи не было, и Мускат готовился воспарить. Однако обычно безоблачное астральное небо заволокло низкими чёрными тучами.

Вдоль стены раздалось ещё несколько взрывов. Капрал увидел души своих соплеменников, вылетевшие из тел. Они также смотрели на небо. А туча опускалась всё ниже, выпуская впереди себя чёрные нити щупалец. Вот одно щупальце догнало тонкое тело одного из умерших эльфов и, присосавшись в районе мудлахары, поглотило её. Десятки новых щупалец хватали души, словно жадный гигантский паук. Хватали всех без разбору: и золотистые сверкающие коконы эльфов, и грибовидные алые ауры людей, и даже фиолетовые бесформенные сгустки погибших ночных фей. Вот почему дозорные не подняли тревогу. Их сознание поглотило чёрное нечто.

Пока Мускат размышлял, длинный отросток с воронкой на конце опустился рядом и повернул в его сторону. Маленькие ложноножки отделялись от воронки, цеплялись за окружающее пространство и подтягивали хобот всё ближе к душе капрала.

Мускат отшатнулся и пролетел сквозь стену на внешнюю сторону – щупальца были и здесь, хватали мечущиеся души убитых фей. Что за чертовщина! Стена почернела и задымилась, астральный кальмар проникал через физические предметы, преследуя добычу довольно быстро.

Капрал полетел над поверхностью, то и дело меняя направление, но щупальце неотвратимо приближалось. Вот что его ждёт – полное забвение. Ни райских кущ в облачном королевстве Варды, ни награды за славные подвиги. Он ведь даже не смог продлить свой род. Нет, всё должно закончиться не так! Или он не настоящий боевой эльф! Надо узнать, что это за существо, и вступить с ним в бой, но, чтобы разгадать тайну, надо выиграть немного времени.

А для этого укрыться в живом теле. Мудрецы говорили, что предки эльфов, космические странники, обитали лишь в тонких мирах, вселяясь в живых существ для веселья и игрищ. Когда однажды они вселились в молодых энергичных эльфов, им так понравилось в них, что странники остались в низшем мире навсегда. Со временем связь с тонкими мирами ослабла, но эльфы по-прежнему могли вселяться в другие тела. Но не во все.

Хобот-душесос стремительно приближался. Мускат оглядывался на лету, ища подходящее вместилище. Ночные феи слишком другие, их тела сопротивлялись, отторгали постороннюю сущность, долго в них не продержаться. Вот в подвале одной из хижин мелькнули человеческие ауры – трое спрятанных детишек, чьи взрослые, скорее всего, уже съедены ненасытными людоедами. Нет, вытолкнуть душу ребёнка на съедение чёрной туче – лучше уж собственная смерть. Мангусты, дрофы, шакалы, ужи, мелькающие между колосьев пшеницы, слишком малы и примитивны. Мускат почувствовал, как тонкое чёрное щупальце обвилось вокруг ноги. Он дёрнулся сильнее, но это была лишь агония. Ещё несколько секунд, и он исчезнет навсегда. Капрал чувствовал, что эта непроницаемая тьма и есть настоящая смерть.

Вот впереди мелькнула аура крупного животного. Слон! То, что нужно. Помолившись за упокой слонячьей души и попросив у неё прощения, Мускат со всего размаха вселился в тело гиганта, выбив тонкое тело хозяина наружу. В последний момент капрал успел увидеть, как преследующий его клубящийся отросток кинулся на новую жертву.

«Прости меня, божья тварь», – прошептал Мускат ещё раз уже губами слона и сотворил хоботом знак скорби. Чёрную сущность он уже не видел, как и остального мира, его застилала чёрная пелена. Помотав головой, Мускат понял, что это огромные уши закрыли глаза. Капрал усилием воли отвёл их назад, но лучше не стало. Контуры оплетённых лианами кипарисов слегка серебрились под светом звёзд. Слоны никогда не выделялись острым зрением, в отличие от слуха.

Вокруг всё ещё кипел бой, но стоны раненых бойцов и вялое стрекотание ночных фей говорили о том, что всё сводится вничью. Сразу после нападения самый опытный и быстрый астральный гонец Лукум Рахат должен был отправиться в полёт в центральный дворец государства с депешей и вернуться с ротой брахманов-колдунов. Но что если Лукум не сберёг свою душу от смертельной сущности? Оставалось надеяться, что гарнизон простоит до утра. Днём ночные феи такие же близорукие, как и слоны ночью. Солнечный свет заставляет их прятаться по норам или окукливаться в кронах деревьев – вдали от родного улья они уязвимы. С рассветом можно будет в шкуре слона побежать в столицу и сообщить о страшном враге.

План был отличный. Осталось разобраться, что это так мерзко воняет. Мускат вдохнул полный хобот влажного ночного воздуха и содрогнулся. Какой-то безумный бармен готовил коктейль из аммиака, помёта летучей собаки, прогнившего карри и тухлых павлиньих яиц. Смертельный аромат, в сто раз усиленный чувствительными рецепторами хобота, сводил с ума, но был смутно знаком. Редкие волоски встали на спине дыбом от воспоминания. Ещё юным двадцатилетним служкой он попал на эльфийскую свадьбу. Даже тогда это уже было редким событием и собирало весь город. За спинами взрослых было не рассмотреть, но запах, очень похожий мерзкий аромат, плыл по улице. Только тогда Мускат обратил внимание, что все эльфы стояли в сшитых из мочевых пузырей антилоп респираторах.

Капрал обернулся и напряг зрение, стараясь определить источник смрада.

На крепостной стене взорвался ещё один пограничник. Вспышка выхватила из кромешной тьмы бамбуковую клетку, стоящую на телеге. Внутри бесформенной массой лежало существо в розовом платье с золотыми оборками. Длинные волосатые руки, маленькие отвислые груди, толстые гнутые ноги с чёрными когтями и голова, напоминающая человеческую лишь тем, что на ней тоже было два глаза. На шишковатой залысине кадавра крепилась искусная диадема ручной работы гномов из далёкого царства Алтай. Знак высшей знати. Диадема, розовое платье и жуткая вонь – пазл в слоновьем мозгу сложился мгновенно. В клетке кемарила сама эльфийская королева. Принцесса Зира.

Принцесса выдохнула, обдав местность очередной отравленной волной. Вдобавок к естественному ужасному аромату у эльфиек была ещё и аллергия на мыло и воду. Но у Зиры, судя по кислым ноткам выхлопа, была аллергия и на зубной порошок.

Не выдержав, Мускат блеванул через хобот и бросился наутёк от чудовища, путаясь в толстых неповоротливых ногах. Вонь не отставала, и через пять ярдов стало понятно, почему. Повозка намертво крепилась к слону хомутом из валлийского ясеня. В отчаянии Мускат попытался взбрыкнуть, но с непривычки потерял равновесие и завалился набок. Поднять массивную тушу на ноги – тут нужно обладать определённым опытом, которого капрал не имел и потому просто замер, засунув хобот в ворох компоста. Потому что рядом раздался стрекот крыльев.

Ночная фея приземлилась рядом с головой. В сумерках покрытое коротким чёрным мехом тело врага сливалось с окружающей темнотой, но Мускат острым слухом огромных ушей чувствовал, как тварь шагнула вперёд, перебирая четырьмя нижними лапами, и наклонила голову. Сквозь вонь эльфийской принцессы прорвался медовый, чуть горчащий аромат насекомого. Привкуса людской крови не было. Охранник, который всего лишь стережёт повозку.

– Дружжжок, что ссс тобой? Зззаболел? – прошелестела фея, положив жилистую ладонь на лоб слона.

Говор насекомого был больше похож на шёпот, Мускат с трудом разбирал слова. В ответ слон замотал головой из стороны в сторону. Мол, всё нормально, просто оступился.

– Ты ссстранный. Вссставай. – Охранник подозрительно смотрел на него сквозь крупные глаза-фасетки. Рядом приземлились ещё две феи. В свете взрыва очередного павшего пограничника Мускат разглядел, что все трое вытащили жала. Неужели что-то подозревают?

Все трое насекомых схватились за хомут и стали тянуть вверх. Догадавшись, что охрана помогает ему подняться, Мускат кое-как встал на четвереньки. Но троица всё ещё оставалась рядом, о чём-то перешёптываясь. Ночные феи, как и все насекомые высших психологических организаций, обладали чувством роя, были способны на примитивном уровне воспринимать мысли других существ. Мускат внутренне собрался. Если твари почуяли неладное, его дела плохи.

Одна из фей шагнула к нему вплотную. Обострёнными чувствами слуха и обоняния капрал буквально видел, как она распахнула крылья, вытаскивая из-за пояса ядовитый кинжал.

– Угоссстись!

Мускат резко обвил хоботом лодыжку феи, поднял её в воздух и со всего размаха ударил о ствол ближайшего кипариса. Треск хитина, бульканье, очередная вспышка взрыва – всё слилось в одно мгновение, озарив страшную картину: тело феи с оторванной головой, напоротое на сук, истекало чёрной слизью, подёргивая конечностями, в одной из которых был зажат банан, а совсем не клинок. А ведь он действительно чувствовал запах банана, но проклятый смрад принцессы забил все рецепторы.

«Варда, помоги!»

Слишком поздно причитать. Хобот поднял с земли палое бревно и запустил в одного из насекомых. Есть пробитие. Придавленное тело ворочалось под тяжёлым стволом, пытаясь скинуть груз.

На этом преимущество внезапности закончилось. Главное – не дать взлететь последнему противнику. Мускат ринулся к фее, одновременно прикрывая ушами голову, чтобы не получить смертельный укол в глаз. Но фея его переиграла.

Резкая боль в колене заставила слона оступиться. Горький медовый вкус разлился в воздухе, перемешиваясь с металлическим запахом свежей крови. Сучья фея метнула жало точно в ногу. Проклятье, как больно! Сквозь ад смерти раздался насмешливый стрекот.

Слон из последних сил оттолкнулся от земли и прыгнул вслед за порождением тьмы. Чёртов хомут поглотил львиную долю энергии, но всё же капралу удалось хоботом зацепиться за заднюю толчковую ногу феи. Зря тварь хлопала крыльями, пытаясь поднять тушу в воздух, напрасно полосовала толстую шкуру ядовитым клинком. Удар о землю, резкий взмах огромной ногой – и тело мотылька-переростка затихло навсегда.

Копыто обжигали капли чёрной крови, передняя левая нога горела огнём, скорее всего от стопы уже осталась только почерневшая кость. Эльф в шкуре слона чувствовал каждую крупицу его боли. Он замотал ушами, пытаясь охладить рану, но помогало слабо. Его мучительная смерть стала всего лишь вопросом времени. Капрал слышал, как несколько фей, роящихся над гарнизоном, застрекотали сильнее и направились в его сторону. Что ж, значит, такова судьба. Но у него осталось ещё одно незаконченное дело.

С покалеченной ногой он не доберётся до столицы и за месяц. Однако твари уничтожили конвой, захватили принцессу, и теперь долг Муската – спасти Зиру, пусть даже ценой собственной души. Хотя был один крохотный шанс и самому остаться в живых. Сознание мгновенно прояснилось. Да, выход есть, но для начала надо избавиться от телеги.

Бешено хромая, Мускат дал задний ход и со всей дури въехал в столетнюю пихту. Клетка с громким треском развалилась, освобождая животное от груза. С трудом сдерживая рвотные позывы, капрал вытащил из обломков страхолюдину. Хобот неприятно лип к грязному телу, но всё же Мускату удалось ощупать поверхность принцессы на предмет повреждений.

В районе шеи он обнаружил, что искал. Если феи хотели сохранить добычу как можно дольше, они использовали выделения из специальных желёз, которыми парализовывали жертву, оставляя работать только вегетативные функции. Мускат сорвал тёплую влажную нашлёпку с основания черепа и отбросил в сторону. Конец хобота сразу же онемел, но оно было к лучшему – не нужно было завязывать его узлом, спасаясь от ядрёной вони.

Взвалив на спину принцессу, слон помчался на трёх ногах в направлении реки, сметая на пути ветхие хижины, сараи и заборы. Сперва он придерживал тело Зиры, но та надёжно приклеилась к крупу потным животом и к тому же рефлекторно обхватила болтающийся хомут длинными руками. Лишь её кривые зубы звонко клацали друг о друга при каждом прыжке, задавая бегству бодрый ритм.

Стрекот между тем приближался. Только бы успеть – в онемевший хобот уже вторгалась прохлада широкой реки. Деревья стали сильнее цепляться лианами, одна из которых чуть не скинула наездницу.

– Ээээ, где я! Охрана, охрана! – раздался со спины хриплый голос Зиры. – Куда ты тащишь меня, скотина ушастая!

Принцесса впилась зубами в загривок, но эта боль была лишь пустяком по сравнению с тем, что ожидало их впереди.

– Эй, остановись, животное! Погоди, что это за звук? Сука, ночные проститутки, как же они меня достали! Не останавливайся, животное, только вперёд!

Зира сразу оценила расстановку сил и вникла в ситуацию. Настоящая принцесса. Она пришпорила слона, впившись заскорузлыми когтями ступней в бока. Ушастый мустанг замотал головой, но поднажал ещё сильнее.

Внезапно лианы перестали хлестать по бокам. Слон с разбегу наступил на спящего крокодила, поскользнулся и с чудовищным всплеском съехал в муть реки. Зира орала что есть мочи до тех пор, пока вода не поглотила их целиком. Вся её кожа тут же начала свербеть и чесаться. Сразу же захотелось всплыть и бежать подальше от ядовитой жидкости, но тут над поверхностью мелькнули тени ночных фей.

Собрав волю в кулак, а воздух – в лёгкие, принцесса отдалась божьей воле и плыла по течению вместе со странным слоном, который, судя по всему, помог ей бежать. Обычно, из-за физиологических особенностей, эльфийских женщин сторонились все животные, кроме мух. Что ж, только бы дождаться солнца. Перед тем как погрузиться, Зира увидела долгожданное зарево промеж туч на востоке. Час-два, и феи отступят. Но пока что они кружили прямо над поверхностью, разгоняя волны.

Слон то и дело поднимал хобот над водой, чтобы хапнуть свежего кислорода, и тут же опускал обратно, чтобы летающие бестии не пронзили его ядовитыми жалами. Сама же принцесса хоть и сторонилась воды, но прошла подготовку у лучших королевских инструкторов и без проблем могла обходиться без кислорода до получаса.

Одна из фей барражировала над самой поверхностью. Она, почти касаясь крыльями воды, опустила голову, высматривая жертву в глубине, за что и поплатилась.

Перехватив хомут левой рукой, Зира резко подскочила вверх, схватила правой фею и затащила в глубину. Один резкий укус, и голова пошла на дно, а тело зависло позади, вяло перебирая лапками. Остальные особи тут же взлетели ввысь, бесполезно расстреливая воду ядовитыми гарпунами. Так-то лучше.

Эльфийки всегда славились своей силой и скоростью реакции. Если бы при нападении на конвой коварная фея не прилепила зелье сна на затылок, она бы легко справилась с атакой голыми руками. Странно, что эльфы-мужчины, сопровождающие отряд, так быстро отключились. Почему они не увидели в тонких мирах грозящую опасность и не предупредили? Почему не вернулись назад в свои тела? Зира почесала под мышкой, постепенно переходя на ногу. Чтобы хоть как-то облегчить зуд от аллергии, она попыталась отвлечься и размышлять о случившемся.

В отличие от статных и вечно витающих в облаках эльфов, эльфийки полагались на инстинкт и собственную силу. Души их не умели выходить из тел и путешествовать в другие миры. Вообще считалось, что душ у женщин и не было вовсе.

По древней легенде, до того как сойти на землю, космические странники не знали ни мужского, ни женского полов. Это были прекрасные создания, совершенные в своей форме. Когда же они вселились в эльфийский народ, то заняли только мужские тела. С тех пор только мужчины обладали душами, которые преобразили их тела в совершенные, какими были сами странники. Эльфийские женщины же остались такими, какими были много веков назад. Страшными, агрессивными и вонючими. Даже пострашнели ещё сильней. Зира грустно вздохнула.

Ей повезло родиться принцессой. Значит она, если всё же доберётся до дворца короля Тамаринда целой, сможет завести потомство. Бывало, женщины её расы оставались девственницами до старости. Когда же кончался последний цикл, эти несчастные превращались в просто отвратительных тварей (хотя, казалось бы, куда уж отвратительней), чьё смердящее дыхание начинало убивать на самом деле, а злость заставляла нападать на всё живое. Таких старух приходилось загонять в волчьи ямы и умерщвлять. Некоторые сбегали в Мёртвые Монгольские Пустоши. А из Пустошей не возвращался вообще никто.

Внезапно мерно плывущий слон принялся барахтаться и елозить из стороны в сторону. Принцесса подняла внутренние веки и увидела, как аллигатор уцепился за кровоточащую ногу животного, пытаясь оторвать от неё здоровенный кусок. С левого бока заходили ещё два крокодила, а в лоб к ним нёсся, расщерив гигантский провал пасти, голодный бегемот-трупоед. Его ярко-красное свечение теплокровного особенно выделялось на фоне еле заметных рептилий.

«Ах ты тварь!»

Зира нагнулась, схватила аллигатора за морду и разорвала пасть надвое. Поднырнула под слоновий живот, оттолкнулась от бока и прикончила ещё двоих, пробив длинными музыкальными пальцами глаза. Напоследок, вырвав атакующему бегемоту кадык, отправила его толчком ноги в стаю обезумевших от крови пираний.

Снова прижавшись к слону, эльфийка шлёпнула того по бедру, приказывая поднажать ещё больше. Слон отлично всё понял без слов, замолотив всеми тремя целыми ногами. Уши также работали в режиме плавников что есть мочи, добавляя скорости и взрывая воду снопами кавитационных пузырьков.

Наконец взошло солнце. Как только над водой исчезла последняя тень крылатых фей, парочка беглецов выбралась на берег. Слон, изъеденный чёрной слизью, изгрызенный крокодилами, еле стоял на ногах. Он повернулся к принцессе и тут же отскочил от неё ярдов на двадцать, а его мясистые губы совсем по-эльфийски произнесли слово «МАМА». Но Зира придала этому значение чуть позже. Сейчас она сняла платье и спешно выжимала воду с волос на груди и ногах. Кожа покраснела и покрылась надутыми полупрозрачными язвами, будто пенистый сидр.

Зира огляделась, пытаясь определить стороны света, и взгляд вновь остановился на слоне. Тот что есть силы тыкал хоботом то в неё, то в высокую гору, которая виднелась сквозь просветы в зарослях джунглей. По картографии у неё была пятёрка, и Зира без труда узнала гору Чогори, или Петарду, святилище мужских эльфов.

– Нам нужно туда?

Слон закивал головой и стал быстро топать относительно здоровой передней ногой.

– Поторопиться? Но зачем, феи в спячке, а нам лучше набраться сил перед дальним переходом.

Слон замотал головой и стал тыкать хоботом уже за спину принцессе. Та обернулась – выше течения реки, из-за горной цепи медленно наплывали грозовые тучи. Западный ветер крепчал. Пока здесь светит солнце, но через пару часов тучи скроют его, что даст насекомым ещё один шанс достать беглецов. Тучи не закрывают весь ультрафиолет, но достаточно поглощают, чтобы не причинять ночным феям сильного вреда. А если уж они захватят принцессу, её участь будет незавидна. Феи будут держать её в заложниках ради выкупа, параллельно подсовывая здоровых эльфийских самцов для спаривания. Детей феи издавна использовали в своих ульях как рабов. Рожать рабов на месте было намного дешевле, чем гнать их через полмира. Надо было торопиться. Странно, что слон так много знает.

Зира присмотрелась к ушастому. Ма-ма. Ей точно не показалось, что животное проревело это слово. Его испуг и его разумность означали лишь одно.

– Ты эльфийская душа, запертая в теле этого слона?

Ещё один кивок.

Это объяснило многое. А то, что душа до сих пор находится в постороннем теле, а не полетела в королевство или на гору за помощью, говорило о том, что в тонком мире ей тоже грозит опасность. Вот почему надо дойти хотя бы до храма на Петарде. Старцы смогут помочь.

Теперь уже кивнула Зира.

– Бежать сможешь?

Слон кивнул, но не очень уверенно. Было видно, что он голоден и ослаб от потери крови и борьбы с ядом, который продолжал разлагать его конечность. Но выхода не было.

Тут Зира спохватилась и стала нехотя натягивать мокрое платье на зудящие язвы. Не пристало королевской особе светить своими восемью грудями перед рядовым эльфом. Мельком поймав благодарный взгляд карих слоновьих глаз, принцесса прыгнула на нижний сук раскидистого баобаба.

Благодаря силе длинных рук она с лёгкостью перелетала с одного дерева на другое, попутно разоряя птичьи гнёзда на предмет раннего завтрака. Не забывала она и о бегущем позади слоне, скидывая ему грозди бананов и папайи.

Грозовой фронт настиг их у подножья горы. Слон елё плёлся по крутому каменистому склону, спотыкаясь и делая большие передышки. Несмотря на его протесты, Зира упёрлась в круп животному и толкала сзади что есть мочи. Шаг за шагом они шли к заветной цели в налетевшем сером тумане, а где-то в вышине уже раздавалось еле слышное горловое пение старцев.

На особо крутом подъёме слон вдруг оступился на плохо закреплённом валуне и вместе с камнем начал съезжать в пропасть, отчаянно хватаясь за чахлые кустики. А потом с диким рёвом сорвался вниз.

В последний момент Зира успела перехватить его за хобот, уцепившись второй рукой за выемку в базальтовой стене. Суставы затрещали от чудовищной нагрузки, из ушей закапала кровь. Зира даже не могла как следует вдохнуть. В налетевшей мгле над бездонной пропастью висел пятитонный слон, и лишь крепкий хобот и сильные руки эльфийской принцессы не позволяли ему рухнуть вниз.

Глаза слона молили: «Отпусти меня, иди к старцам, ты должна жить. Я умер ещё при атаке на гарнизон, дай мне уйти достойно, крича от страха».

– Ну уж нет… – прохрипела Зира, – ты один знаешь правду… соберись, тряпка!

Собрав последние силы, принцесса подтянула слона за хобот ближе к каменному уступу. Слон встал сперва передней ногой, сильно поранив ороговевшую стопу, потом уцепился задними. Эльфийская женщина и эльфийская душа боролись вместе за каждый дюйм высоты.

То, что слону удалось выбраться из смертельной ловушки, было настоящим чудом, но долго отдыхать скалолазам не довелось. Из мглы раздался приближающийся гул роя.

Похоже, в храме их ждали. Массивная дверь была приоткрыта. Из портала веяло благовониями и тайной. И смертью. Странный коктейль, от которого волосы на загривке принцессы встали дыбом. Она поёжилась и вновь упёрлась в круп слона, который, несмотря на всю ширину проёма, умудрился в нём застрять.

С третьего толчка бедолага завалился в прихожую. Зира заперла дверь на засов.

– Поднимайтесь, дети мои, – раздался властный голос со стороны лестницы.

Слон печально вздохнул и на полусогнутых стал медленно карабкаться по крутым ступеням. Зира шагала следом, несмотря на безумную усталость успевая осматривать убранство. Ни единой эльфийке не доводилось прежде бывать в мужском святилище. Именно тут заканчивали своё существование тела тех, кому посчастливилось дожить до старости. Тела приносили в жертву. Как именно, Зира не знала, но очень хотела посмотреть.

Парочка поднялась в просторный зал, очень похожий на безоблачное ночное небо. Потолок и стены были усыпаны огнями тысяч свечей. В пространстве плыл густой аромат лемонграсса, кориандра и эвкалипта. По стенам залы на возвышениях сидели в позе лотоса старцы. Статные, с гордыми профилями лиц и чёрными пронизывающими глазами. Эльфы, как крепкое вино, с годами становились только красивее. Присмотревшись, эльфийка поняла, что на самом деле светились не свечи, а старческие чресла под стальными юбками.

Как только Зира встала на последнюю ступень, мужчины пришли в движение, достали веера и стали обмахивать себя, стараясь отогнать богомерзкую вонь её феромонов. У жаровни, расположенной в дальнем углу, ещё один рельефный старец с идеально прямой спиной принялся совковой лопатой подкидывать в огонь сено из большой кучи. Когда всем немного полегчало, самый красивый из жрецов храма, с благородной сединой на висках, произнёс:

– Здравствуй, Зира, первый раз в наш храм вступает нога женщины. Нам придётся сжечь годовой запас благовоний, чтобы твой природный запах не погубил нас всех раньше времени, но речь идёт о существовании всей расы.

Чуть менее красивый старец продолжил:

– Твой сопровождающий, юный капрал Мускат, заключённый в тело животного, мог бы рассказать тебе о Чёрном Эгрегоре, который проник в наш мир и поедает тонкие тела эльфов, а вместе с ними и все прочие души в нашем мире. Но Мускат не может выйти из слонячьего тела, ибо тут же будет поглощён потусторонней сущностью. Эгрегор уже здесь, вокруг нас. Чистое зло, которое поднимает из ульев и пещер нечисть, заставляет их идти войной на людей, хоббитов, гномов, эльфов. Ему не нужна победа, ему нужна лишь смерть, освобождающая души от защитной оболочки. И ты, принцесса, сразишься с этим чудовищем.

Зира сглотнула. Теперь стало понятно, почему ночных фей было так много при первом нападении.

– Достопочтенные, это всё очень печально, но ведь у эльфиек нет душ. Для нас тонкие миры не существуют. Как я могу помочь, если даже не вижу врага?

– Всё у тебя есть, – ответил ещё один старец, похожий на ангела, – когда космические путешественники вселялись в тела эльфов, их души разделились надвое. Но женская часть почему-то никак себя не проявляла. Возможно, особенности психологии. Всё это со временем привело к сильным отличиям мужчин и женщин нашей расы и к её неминуемой деградации. Всё реже сородичи вступают в брак, всё меньше потомства. А с новой напастью мы обречены погибнуть в ближайшие месяцы. Но выход есть.

Тут бы любой догадался, куда клонят эти мудрецы. Зира сказала это вслух сама:

– Чтобы победить врага, женская и мужская души вновь должны объединиться?

На лице первого седого красавца появилась лёгкая улыбка, а чресла засветились ещё ярче.

– Ты права, о проницательная. Тонкое тело истинного космического странника сможет одолеть врага. Так сказано в пророчестве.

– А вот у меня ещё один вопрос возник: почему вы только сейчас стали об этом говорить, почему не предупредили короля?

Старцы улыбнулись вновь. Метал боевых юбок опасно покраснел от жара раскалённых яиц.

– Король в курсе, но произошло это слишком быстро, чтобы можно было подготовить достойных. По всей стране эльфийки и эльфы готовы совершить сакральный ритуал слияния душ. И вы с Мускатом также должны войти в армию света. Догадаешься, какой это ритуал?

Зира пожала плечами. И тогда главный старец, соединив большой и указательный пальцы в кольцо, просунул туда указательный палец другой руки в магическом символе плодородия.

Слон яростно завизжал, отшатнулся в сторону и несколько раз провёл хоботом себе по горлу, намекая, что лучше уж смерть!

Эльфийская же принцесса стояла с выпученными глазами, не в силах сформулировать мысль. Наконец она вымолвила:

– Старцы, похоже, вы забыли принять снадобье от маразма. То есть я и слон, мы должны, того? Вступить в акт?

Все дружно кивнули.

– Только на пике наслаждения тонкое тело эльфийки способно выйти из плотного тела. Плодом вашей с Мускатом любви станет рождение истинной цельной души космического странника. К счастью, ни один из нас не сможет совершить с тобой коитус. Наши тестикулы на пределе. Любой контакт с женщиной приведёт ко взрыву.

– Какой, на фиг, плод любви, отче, я этого слона впервые вижу! – закричала Зира. – Я со слоном, вы совсем сдурели?

– Таково пророчество.

– А вы, значит, будете сидеть и наблюдать за процессом?

– Нет, мы задержим нечисть, сколько сможем, чтобы вы могли спокойно совершить ритуал.

Стрекот тысяч крыльев уже доносился из высоких окон. Слон-Мускат подбежал к ближайшему. Он ничего не видел в окутавшей гору тьме, но феи были уже близко. На хобот слону легла изящная рука. Первый старец пожал его в прощальном жесте.

– Теперь всё зависит от вас, заверши пророчество и спаси свою расу.

Потом древний эльф обернулся и скомандовал сильным твёрдым голосом, в котором эхом раздавалась жажда битвы:

– Вперёд, братья! За великую Варду, за наш народ!

Разбежавшись, он прыгнул из окна прямо во тьму, гордо расправив плащ, превратившийся в лёгкий парашют. Секунда – и в темноте далеко внизу сверкнули вспышкой сверхновой эльфийские яйца. Ещё полсекунды – и объёмный взрыв вырвал из мрака десятки горящих тел насекомых.

Один за другим старцы прыгали вниз, исполняя свой последний долг. Воздух наполнился громом взрывов и светом тысяч пар миниатюрных сверхновых. Мускат никогда этого уже не узнает, но с тех пор гору Петарда все окрестили горой Фейерверк.

Слон повернулся к суженой. Зира стояла посреди зала, потасканная, сутулая, ладони рук безвольно лежали на полу, как у орангутанга в период тяжёлой депрессии. Собственно, изначально раса эльфов и была когда-то чем-то похожим на орангутангов. Так бы они и прыгали по деревьям, не зная бед, если бы не души странников.

Мускат подхромал к принцессе и легонько провёл кончиком хобота по её бургистой щеке, словно говоря, что он-то сам лично против, но пророчество есть пророчество.

Зира тяжело вздохнула и стала стягивать платье, зло бормоча под нос: «Если встречу извращенца, который это пророчество придумал, обязательно вырву ему кадык». Потом добавила вслух:

– Чур, я сверху.

Под сенью звёзд, под всполохи объёмных взрывов, два млекопитающих слились в едином ритуале.

Спустя восемнадцать минут и несколько коротких криков блаженства в храме, казалось, родилась ещё одна сверхновая. Душа Муската вышла из тела одновременно с душой Зиры.

При жизни Мускат насмотрелся на души своих красивых собратьев. Но душа женщины затмила их всех. Прошла вечность, а он всё любовался её серебристыми плавными линиями и прозрачными ореолами. Так бы и пропустил он всю битву, если бы Зира первой не подлетела к нему и не обняла.

Две души с громким треском слились в одну, разбрасывая в сторону отростки энергетических разрядов, превратившись в идеальную душу с идеальной формой.

Сияющий шар вылетел через крышу храма прямо под непроницаемое тело Эгрегора, распластавшего свои крылья от горизонта до горизонта и уже тянувшего вниз ненасытный чёрный отросток. Из шара вырвался тонкий белый луч, который срезал отросток у основания и пробил в черноте брешь, сквозь которую заглядывали звёзды дальних миров.

Со всего королевства поднимались в воздух яркие огни. Космических странников было мало, меньше сотни, но исходящая могучая энергия оставляла в воздухе мерцающие следы перегретой плазмы.

И враг отступил.

На табурете

Данила Катков

Стол бесконечен и стелется во все пределы, растекаясь до горизонта белыми, как потоки молока, волокнами прокрашенного, покрытого лаком дерева.

Счастье за таким сидеть. Особенно когда есть что на стол этот поставить. Но прежде другое.

Одежда стола начинается со скатерти. Белоснежной в былые времена, домотканой с вышивкой ещё в более ранние, пошлой глянцевитой – сегодня.

У бедноты один выход – клеёнка, одна возможность защитить то единственно ценное, что наполняет смыслом эти помещения с буфетами-амбарами, рукомойниками-жестянками, дуршлагами-висельниками, что обзываем по-особому. Выдерни стол – и нет ни столовой, ни кухни, ни обеденной.

Со столом комната обретает смысл совместного сакрального принятия пищи. Без него же бесполезным видится и очаг.

Не соберешься тесной компанией, если не определено тебе за столом место, не засмотришься на хлопающие лепестки пламени, не будет покоя, определённости в порядке вещей, задолбленном сызмальства в миллионы голов.

Да не в скатёрке дело. Кто постиг истинную природу вещей, кто далёк от вульгарной аляпистости, знает, что покров имеет значимость более для улучшения обстановки, способствуя хорошему настроению, а вместе с тем и правильному пищеварению, а вместе с тем сызнова благостному состоянию духа. Но держится всё не на ней. Одежда второстепенна.

Первичен даже не стол, но исполнение – союз природного материала и умения, явившийся продолжением того, как мастер понимает мир. Он видит стол в той форме, в какой его руки и подвластный инструмент сделают его тем, что мы без ошибки сможем называть столом. Другими словами, стол – воплощение самого мастера, облечённого в форму вещи.

Так что одежда стола – одежда человека. Но я в подобную дребедень не верю. Клеёнка нарядная, цветами да зверьём дивным расписанная на зависть соседям, таким же босякам, – на совок тебя да в яму выгребную!

А в том, что есть, завтрак, обед и ужин, заслуга исключительно моя.

И настрой присутствует. И кофейник на огне сипит. И прочего всего полно – от глубоких кастрюль до ванильных занавесок на окне, бантами подвязанных, до эмалевых горшков с фиалками – вотчины не в меру суетливой моей супружницы.

Всё новехонькое, всё блестит. А коли треснет – сохранять-беречь ни к чему.

Табурет только. Жёсткий, хромоногий. Сам на нём сижу – никого не допускаю. Неудобно, зато напоминание. Трезвит оно при необходимости, чтобы голова не кружилась, чтобы помнил, откуда вышел.

Отец мой, плотник, жил иною мерой, требуя того же от меня. Научал смотреть на дерево бережливо, работать без брака – с первого раза начисто, без отходов – любой брусок в дело у него шёл.

Одежду он носил льняную, кроя простого, зато чистую, новую. Всё, что зарабатывал, пускал снова в оборот – докупал износившийся инструмент, морилку, лаки. У всего была цена, но о ней не говорил, свято веруя в первичность мастерства над суетным. Работал до седьмого пота, потому и помер рано.

Перед смертью крепко горевал, что не перенял я ни дела, ни зрения его, сам по себе пробарахтался, да время ушло. Жизнь детская короткая, хотя счастливая. Спасибо, что такая была!

Свежей стружкой да комьями опилок на сыром полу – ими и пропахла.

Счастье же, оно от недомыслия, более от любови к создателю, внимания, что тратил он на моё наставление.

А табурет – поделка неумелая, зато моя – последняя попытка передать ремесло от мастера наследнику, да не пригодилось.

И ничего! Сижу за столом полнотел и доволен. Спины ни перед кем не гнул, не побирался, не батрачил. Брал, что по праву принадлежит. Праву умного и успешного.

А кто не смог, кто не сдюжил, – тот тля. Ни царь, ни бог в том не повинен, лишь сам он – бестолочь ленивая, полуграмотная.

Искусство жить освоил я со всем вниманием. Даже болею всласть.

Щипцы вгрызаются в рафинад. Кофе – лучшая посадочная площадка после терапевтической дозы армянского коньяка. Его-то и боится хворь, что напала на меня третьего дня.

Поначалу, от дурного самочувствия, но более от невозможности вести привычные дела, томился ожиданием. А ко вчерашнему вечеру вошёл во вкус – отдыхать принялся. Откопал спортивный ежегодник – листал, морщился, вычитывал фамилии игроков. Не вспомнив и половины лиц, бросил неперспективное занятие. Всё одно – суета.

«Как сразу сделаешь – так на всю жизнь!» – скрипит табурет, укоризненно кособочась подо мною, и прав он безмерно.

И всегда знал я это, потому и жизнь свою взрослую, не в пример отцу, иначе начал.

Простой истине следовал. Ссуд не брал, недвижимости в долг не покупал, покуда на приличное жилище не скопил. Не женился, доколе не свели знакомства и судьба, но знакомства в первую очередь, с семьёй ныне также покойного тестя – нефтяного промышленника.

В умении купить-продать, придержать-достать нет мне равного, но и в качестве знать меру – не рисковать, удовольствоваться малой прибылью. Оттого и нажил приличный капитал.

И табурет потому же берегу, что надёжнее советчика нет. Правильные мысли табурет мой излагает. Несколько раз в благодарность лаком покрывал. На уговоры выбросить не поддаюсь.

– А всё же победил! – вслух отвечаю я табурету, закусывая сдобью.

Говорю это более для самоуспокоения, потому как тревожно мне.

Беспокойство не явилось вдруг. Скреблось по задворкам души, всякий раз вовремя изгоняясь строгим моим сознанием, убеждённостью в правоте и уверенностью в предназначении. А как заболел – вынырнуло вновь, наползло откуда-то из глубины, обнажив неприглядную застиранность да кривую штопку – не след людям приличным показывать.

Из-за него теперь всё. Одно гнетёт – как долго продлится счастье моё?

И хмурюсь я, и коньяк горчит, а кофе кислит – натурально помои.

Когда же всё пошло наперекосяк? Когда перестал я довольствоваться своей мерой? А шагнуть за неё – беда, пропал человек.

Марит. От жара ли, от терапевтической дозы – распарило, сидеть тяжело.

Потею в тёплом дорогом халате с золочёными кистями.

Не это ли благость – никуда не спешить в будний день, но знать, что дело спорится? Не само собой, конечно, помнить след и про контроль, но неуклонно движет меня к процветанию.

А мыслишка копошится: не воруют ли? Управляющий, подручные, кладовщик – до последней воши все под подозрением.

Отчего так поступают? Богатства моего им не получить. А если отщипнёт дурак крошку, так не впрок оно пойдёт – промотает всё – опять нищий будет, потому как не может по-другому, нет у него к коммерции таланта, одна наглость – «Грабь награбленное!». Сохранять же и приумножать не умеет. Одно слово – мелюзга!

Топочет, бежит по столу таракан, к сахарнице подбирается. Жирный, довольный, но тоже мелюзга, козявка. И кто моё возьмет, как таракана этого прихлопну. Не с тем связались!

Ладонью оттесняю козявку от фарфоровой бабы.

– Не тронь! Моё!

Сахарница дивной формы. Работы мануфактурной целиком весь сервиз – именитой марки. Не хотелось бы поколоть.

Замахиваюсь ладонью.

– Жадина…

Кличет кто-то меня, будто с неба.

– Это кто здесь?! – озираюсь, вглядываюсь в темноту прихожей, но с кухни ничего не видать.

Жена воротилась? Да голос-то мужской был.

И опять:

– Плохо тебе… – Нет, не с неба – снизу откуда-то.

Аж дух перехватило. Это козявка, что ли, со мной заговорила?

Таракан замер и смотрит на меня хотя и снизу вверх, но не просительно, не вопросительно – скорее, факт констатирует о самочувствии моём. Стало быть, почти на равных себя определяет, раз справляться о здоровии в столь фамильярной форме изволит.

– Вы, любезный, могли бы и представиться.

А он усы бодро так приподымает:

– Можно подумать, ты со мной миндальничал. Сразу порешить задумал. И думал ли?

Как ответить ему? Какие слова подобрать?

Козявкин голос, вопреки тщедушности, низок, почти басист. В других обстоятельствах сей эпизод произвёл бы комическое впечатление.

Но тут речь о преднамеренном убийстве.

«Лучший способ урезонить оппонента – свести всё к шутке», – говорил профессор Чернавский. Известный в деловых кругах красноречец, экономист и полиглот читал лекцию при полном собрании на бирже. Полгода минуло с тех пор, а запомнилось! Уж он бы с этой тварью общий язык отыскал…

– А что мне думать про тебя? Дел невпроворот. Да прихворнул вот. А не надо расслабляться, коли по чужой амбар собрался.

– Долгонько он твоим будет?

И вновь издёвка! Спускать такого нельзя. Решаюсь на убийство.

– Эх, я тебя сейчас! – бодрюсь, а самому страшно.

Не тот он… не таракан совсем. И не взять его так.

– Обожди-ка, – таракан глядит на часы, что-то прикидывая в уме. – И четверти часа не пройдёт – закончится житьё твоё сладкое. Признают тебя мошенником и впоследствии банкротом.

Коньяк ершится, просится обратно горлом. Копившаяся подспудно тревога обретает совсем нелепые формы, подтверждая самые худшие опасения. Но это как посмотреть. С одного бока, откуда козявке смыслить в делах денежных? С другого – откуда у него часы?

Нацепив на нос очки, отдыхавшие до того на помятом ежегоднике, присматриваюсь к оппоненту.

В левой передней лапе, того, и впрямь золотишком поблёскивают часы, с цепочкой и брелоком, что само по себе вопиюще несправедливо! Вдобавок одежда не худшего качества – лимонный в полоску жилет и коричневый сюртук, что сослепу принял я за сложенные за спиною крылья.

Штанов не носит. Штаны таракану без надобности – гадить людям проще!

Засим страшные открытия мои не заканчиваются – у таракана лицо! Самое настоящее, почти человечье, к тому же выражает оно некое подобие презрения.

– Язык проглотил? Или общаться расхотел? Говорю же, через четверть часа следователь за тобой явится, да с полицейским и дворником в придачу, чтобы не учудил чего.

Снаружи всё холодеет, нутро же загорается гневным пламенем. Давлю его в себе, топчу сапогами, угрызаясь: «А если правда? Если выехали за мной?»

А козявка продолжает подтрунивать:

– Каморина помнишь? Судейку продажного. Взяли его. Как ногти рвать стали, он ваш сговор и выдал. Ну ничего, как тебе начнут рвать, ты тоже кой-чего расскажешь про грешки свои.

– Помилуй, за что же так жестоко? Я ж не убивец какой! Земля та, что я взял, в дело пошла. Казне налог плачу. А кто без греха? Кто на лапу сегодня не даёт? Без этого нет дороги. Любая задумка прахом обратится. Да и грех разве это?

– Знаешь, в чём беда твоя? Перестал ты с людьми знакомства водить. Всё, в понимании своём скудном, ровню ищешь. Давно ли у Пановских бывал? А у Федяшкина?

Откуда знает он их? Они ж вёрст за шесть по городу разбросаны!

А прав, зараза, не наведывался я к ним года три как, а к Федяшкину и все пять. Да о чём говорить с ними – нищета да водка?

Дети грязные. Придёшь, так оботрёшься, засалишься непременно. Но гонору-у! Всё о духовных исканиях да о материях высоких норовят. Притом деликатничают, о моих делах подробно не расспрашивают, ибо знают, что, один чёрт, ничего не разберут. Так, вскользь интересуются «об успехах».

Раньше общих тем поболе было: где мыло дешёвое варят, но чтобы не вонючее, или как сахару того же достать. Теперь же всё об искусстве да о политике. Об отражении второй в первом – а это самая злая история.

Рассудить, так каждого не ниже замминистра можно ставить. Пановских в МИД – они о международной обстановке пекутся. Федяшкина (тот всё про масонов заговоры) – в тайную канцелярию.

Так и сижу, их только и слушаю. Выпиваю крепко, иначе бред сей не переваришь. И надо-то лишь всего, чтобы он сквозь меня проскочил и быстрее наружу вылился с другими нечистотами. В себе же держать такое – здоровью вред один.

– У меня знакомцев и без них хватает. Зря печёшься, – отвечаю ему, прикидывая, наберётся ли в памяти хоть с пяток фамилий деловых партнёров, у кого хоть раз столовался за все годы с тех пор, как появились у меня деньги.

Таракан же вовсе не смущается, продолжает напирать:

– А на исповеди когда последний раз бывал?

– Ты и там ходишь?

– Шустрим понемногу.

– А почто тебе душа моя?

Нехорошо щурится, прикидывает, зачем душа ему православная.

– О грехах не беспокоишься?

– Да что ты заладил – грех да грех! Грехов, положим, не более других совершаю.

– Батюшка что тебе говорил? Человек рождён для любви и послушания. И где же любовь твоя? Послушание где?

Ёкнуло сердце. Среди людей любимых: супруги, похоть к которой с годами изрядно поугасла, сына – надежд моих наследника, есть ещё Дуняша – самая настоящая мне полюбовница.

Странно даже, что, когда о приятелях ближайших заговорили, я о ней не вспомнил, а сейчас как пронзило.

Истома из болящего сердца течёт по телу, притупляя нарвавшую повсеместно тревогу. Будто рядом Дуняша стоит – румяная, плотная телом, жадная до тела моего, до ласки грубой. Женился б, да ни происхождения у ней, ни капитала. Сердечная, но пустая трата времени.

– Так знай, – вырывает меня из забытья козявка, – всё, что делал ты, забудут вскоре после смерти твоей. Имя покроется позором. Сын умрёт, засохнет дерево, обрушится дом. А Дунька Грицкому достанется. У него денег пока много.

В голове мутится. С чего пророчит он? Кто попустил ему так со мной общаться? Кто вообще дозволил козявке говорить?

Стук в дверь. Троекратно.

Приподнимаюсь. Табурет в ответ скрипит:

– Вставай – подсоблю.

На нетвёрдых ногах, как бы не сверзнуться и головы не раскроить, лезу на него! Руки дрожат. Пляшущими пальцами вытягиваю из халата шнур с золотыми кистями.

В дверь барабанят сапогами и прикладами.

Перебрасываю шнур через крюк люстры, вяжу петлю. С первого раза не получается.

Таракан расплывается в жадной улыбке, одобрительно раскрывает рот, но речи нет, только писк. Противный, ужасный, нарастает, переплавляется в визг, сливается в крик сотен миллионов душ, живших когда-либо на планете, обрушивается на меня из бессчётного множества глоток. Души просят их спасти. Они в плену у этой жирной мерзкой твари…

Бесовское отродье!

Один я могу положить этому конец. Освободить их. Поступить праведно и заслужить прощение.

Я заношу ногу над столом. Комната опрокидывается, свет меркнет.

Боль пронзает скрюченное тело. Страшная сила гвоздит к полу.

Да не пол это, а бесконечно долгий белый стол.

Из переломанных рук моих и ног течёт непонятная, похожая на сок жижа.

Изувеченный табурет скрипит, умирая где-то внизу.

Великан стоит надо мною, злорадно улыбаясь украденной у меня улыбкой.

– И что же, с женой моей и сыном жить будешь?

– А что изменится? – гремит он. – Я не брезгливый. К Дуняше тоже заходить буду.

– А полиция?

– Откуплюсь, не впервой.

Многотонный кулачище опускается, размазывает, втирает меня в тёплые волокна живого, оструганного отцовскими руками дерева. Они пропускают меня насквозь. Через последний тонкий слой спину обжигает дыхание отворяющихся врат ада.

Ночь Самайна

Марат Рукшин

Старый Вяз напоминал усталого воина, ограждающего лес от опасности. Куполообразная крона могуче возвышалась над опушкой. Ветви скрипели под порывами солёного морского ветра. Замшелую кору необъятного ствола испещряли глубокие тёмные трещины. Толстые корни, как крюки, цепко впивались в землю.

Повсюду валялись остатки былых подношений. Глиняные кувшины с зерном и скисшим молоком, плошки с мёдом, огарки ритуальных свечей. На нижних ветвях болтались подвязки-кормушки для клестов и рябчиков. А прямо перед деревом лежал потемневший от времени камень. На нём были выбиты какие-то символы. Иффиш их значения не знал.

Давно стемнело. Он лёг на влажную, пахнущую мхом землю, у самых корней. Закрыл глаза. Из-за прибрежной древесной полосы отдалённо шумело море. Тяжёлые осенние волны ритмично накатывали на песчаную отмель. Над головой, уходя в небо, на ветру шелестела листва. Гудели ветви. В опавшем пологе шуршал мышонок. Хлопала крыльями сова.

Бессмысленные звуки, проникая друг в друга, рождали некую мелодию. Иффиш вслушивался в размытые куплеты, не умея понять их, разделить на фразы или слова, заглатывал, впитывал в себя, вбирал из воздуха и в то же время из ничего. Первобытный гимн, сутью напоминающий буги-вуги и рок-н-ролл – музыку, так же призванную вернуть человека к базовым ощущениям.

Он открыл глаза за мгновение до того, как желтеющий лист спланировал ему на лицо.

Мелодия изменилась. Источник ощущался со стороны моря, растекаясь оттуда вглубь суши. Частая поступь, шаги. Беспокойные, громкие вздохи. Всхрапы, фырканье.

Иффиш поднялся и стал пробираться в направлении звука.

Тяжёлые волны беспрерывно бежали на короткую песчаную отмель. Перед самым берегом они вырастали в пенистые россыпи. Ветер нёс металлический запах ракушек.

На мгновение показалось, что всё уже кончилось. Иффиш притаился за деревьями. И вдруг, рассекая волны, из воды на берег вынырнул конь. Брызги и капли, переливаясь в лунном свете, стекали с бирюзовой шкуры. В гриве запутались водоросли и песок. Животное было приземистее, нежели его исконно сухопутные родичи. Мускулистые ноги книзу утолщались, в ороговевшие крупные копыта будто вросли морские звёзды и кораллы. Гладкий, без волосяного покрова, хвост топорщился чем-то вроде плавника.

Конь осмотрелся, с шумом втянул прибрежный воздух и громко заржал. Со стороны полей донёсся ответный зов. Существо потрясло головой, вытряхивая комья мокрого песка, и умчалось прочь сквозь деревья. Затрещали ветки, охлёстывая его по бокам.

Заворожённый, Иффиш двинулся следом.

Луна к ночи засветила ярче, набралась сил. Ветер гнал по небу тонкие быстрые облака. Звёздный свет, проникающий сквозь них, казался прикрытым вуалью.

Иффиш вышел к первым кустам вереска и осоки. Изо рта шёл пар. Туман влажной ватой стелился по земле, складки его топорщились, норовили подняться. Где-то там слышались искажённый топот копыт и голоса лошадей. Они носились впотьмах, оставляя за собой рваный белый шлейф, как призраки. Гладкие бирюзовые шкуры отдалённо мерцали под луной.

Иффиш вошёл в туман. Он обволакивал, был сырой и солёный, как будто скакуны вынесли его с собой из морских глубин. Их сигналы – храпы, ржание – напоминали песни китов, расходящиеся под водой вслепую на огромные расстояния. Иффиш и сам почувствовал себя эхолокатором, пытающимся уловить послания. Могли бы они говорить о маленьких лошадках на голубом, перепачканном кровью носочке, лежащем у него в кармане?

Одно из существ пронеслось совсем рядом и, заприметив новую фигуру в тумане, притормозило. Иффиш смотрел, как вздымаются мускулы и с силой, жадно втягивают воздух широкие ноздри, будто боясь упустить что-то, не успеть вдохнуть достаточно. А конь в это время изучал его. Глаза были белые, как жемчужины, без зрачков – хотя, возможно, их просто скрывала роговая защитная плёнка. Скакун рыл могучим копытом землю, слегка склонил вперёд голову – будто приглашал прокатиться. Иффиш смахнул с глаз спутанные каштановые волосы и протянул руку к вытянутой морде.

Внезапно совсем рядом послышались частые быстрые шажки. На широкую спину существа цепко опустилось седло, а в высокое стремя уже вдевал ногу серолицый карлик.

– Тише, дорогой, тише, – причитал он и вмиг взобрался на коня верхом. – Не ерепенься.

Конь взбрыкнул, захрапел и во весь опор помчал по дуге сквозь туман. Карлик затрясся в седле, обхватил короткими ручонками его жилистую шею.

Иффиш поспешил за ними.

– Не бойся, милый, не переживай… – продолжал сюсюкать карлик, будто с ребёнком. – Я же с тобой ласково, ну!

Морской обитатель петлял по равнине, понемногу продвигаясь к древесной полосе. Иффиш же шёл напрямик. Он уловил, когда темп бега снизился. Скакун пошёл рысцой. Ускорив шаг, Иффиш практически нагнал сцепившуюся парочку у самого выхода из туманного полога.

– Вот так, родной, вот так, – словно убаюкивая, нараспев шептал карлик. – Я же говорил, что всё будет хорошо… – он гладил существо между плечами, в начале гривы. Скакун окончательно умерил шаг и остановился рядом с Иффишем.

Всадник наконец обратил на него внимание.

– Уж извини, друг. Не сердись, – примирительно сказал он. – Мне этот Эх-Ушкье крайне необходим. Да и, кроме того, при неумелом обращении он мог бы тебя…

Морской конь зарычал, перебивая наездника. Сипло, совсем не по-лошадиному. Лысый хвост поднялся, расправил плавники. Ноздри внимательно принюхались.

– Что такое, милый? – ласково уточнил карлик.

Эх-Ушкье посмотрел на огромную тяжесть моря, плещущуюся за деревьями. По его коже словно прошёл всполох света. Белые глазницы стали наливаться красными прожилками, копыта загрохотали по земле.

Скакун всхрапнул, а потом раззявил пасть и зашипел почти по-змеиному. Иффиш увидел ряды острых, окрашенных красным зубов. Во рту заклокотала пена, и Эх-Ушкье сорвался с места в направлении берега.

– Ох, мамочка, – взвизгнул наездник. – Только не это!

– Слезай с него быстрее! – крикнул Иффиш.

– Не могу! – пищал карлик. – Ой, Круг меня упаси, не могу…

Бирюзовая кожа существа словно сделалась липкой. Несчастный всадник тянул к себе пухлые ладошки, но они увязали в жидкой слизи, которой вдруг покрылась мерцающая шкура. Карлик кричал от боли, а Эх-Ушкье хищно шипел, громадными скачками сокращая расстояние до кромки воды.

Иффиш за ними не поспевал. Когда морское чудище выбралось на песчаную отмель, с треском продравшись сквозь деревья, он всё-таки решился полыхнуть огнём. Пламенный хлыст ударил Эх-Ушкье вдоль туловища. Чудище пошатнулось, сбилось с шага, истошно заревело. Запахло горелыми водорослями. Жар лизнул область шеи, слизь и кожа пошли пузырями. Карлик наконец-то отодрал от клейкой массы ладони и навзничь вывалился из седла. Рассыпая песок и поднимая тучи брызг, морская тварь метнулась под защиту волн. Среди накатывающей раз за разом массы воды были слышны полные ярости вопли.

Карлик шмякнулся с приличной высоты, но тут же, кряхтя, сел и принялся зарывать ободранные ладони во влажный песок.

– Ну и ну, приключилось ведь… – лепетал он.

– Обожгло? – уточнил Иффиш, подходя ближе.

– Ещё бы! Конечно, обожгло! Но уж лучше так, чем… – он кинул тяжёлый взгляд на свинцовое море и сглотнул комок в горле. – Это ты его? Огнём хлестанул, что плетью.

Иффиш кивнул. Было бессмысленно отпираться.

– Надо же! Суртурово племя. Здесь таких не встречали несколько сотен лет… – карлик будто о чём-то призадумался, но потом перебил себя: – Прошу прощения, всегда забываю о хороших манерах. Меня зовут Гейерт. Премного благодарен за спасение, незнакомец. Пусть самый печальный день твоего будущего будет не хуже самого счастливого дня прошлого!

Иффиш коротко представился и поблагодарил за пожелания.

– Кто это был? – спросил он.

– Эх-Ушкье? – Гейерт вытянул из песка ладони и попробовал сжать короткие пальцы. Серая кожа на внутренней стороне ободралась и кое-где пошла волдырями, но в целом он отделался куда легче, чем мог бы. – Это лучшие скакуны из тех, что мне известны. Выносливы, быстры, умны. Если договориться, понимают с полуслова. Э-э-э… Может, уйдем с берега, от греха подальше? Не хотелось бы наткнуться на голодного Наклави.

Гейерт поднялся. На ногах в полный рост он доставал Иффишу до груди кончиками всклокоченных, опалённых волос. Нос и подбородок у него почти сходились, образуя две дуги, меж которых располагался большой говорливый рот с тонкими губами. Лохматые брови заползали высоко ко лбу, путались с причёской. Но самое примечательное выяснилось с первыми шагами – ступни у карлика были развёрнуты в разные стороны. Правый носок привычно смотрел вперёд, а левый – уходил на 180 градусов за спину. Более того, левый коленный сустав тоже выгибался в противоположную сторону. Что, на удивление, практически не мешало Гейерту при ходьбе – уж очень ловко и пластично он подтягивал развёрнутую ногу вслед за ведущей, правой.

– Иногда, осенними ночами, – продолжал рассказывать карлик, пока они с Иффишем пробирались через просеку, выломанную Эх-Ушкье на обратном пути, – морские жеребцы выбираются побродить по суше. Тут-то их и можно сцапать. Всё бы ничего, да только стоит им почуять воду или увидеть её – дуреют. Тащат всадника в пучину, а потом раздирают его на куски и съедают всё, кроме печёнки. Так что, если б не ты, бултыхаться завтра поутру моей печёнке в морской пене.

Мелодия вокруг из музыки стала чем-то стихотворным. Поэмой, эддой.

– А ночь сегодня и вправду особенная, – заявил Гейерт, когда они вышли к границам полей. – Скоро начнётся тёмная часть года, канун месяца Самониос и праздника Самайн. Оттого вдвойне обидно, что я не смог совладать со скакуном… – он раздосадованно взглянул на перистые клочья тумана, в которых ещё мелькали другие Эх-Уишкье. – Ведь это был бы дивный подарок для моего господина, короля маахисов.

Вопрос, который Иффиш до сих почему-то не задал, отпал сам собой. Определенно, маахисы, или, вернее, те, кого называют маахисами, существовали.

– Ещё одного поймать я уже не в состоянии, – сокрушался Гейерт, проворно семеня ножками в направлении Старого Вяза. – Да и не подступятся они теперь к нам – не настолько самонадеянны, чтобы задираться на дитя Суртура…

Иффиша подмывало расспросить об этом «суртуровом племени», но он остерегался открывать, что практически ничего не знает о своём происхождении. Десять минут назад безобидная лошадь, которой он собирался коснуться, внезапно оказалась кровожадным хищником. Не хотелось тут же совершать похожую ошибку.

– Понимаешь, сегодня у нас важное событие. На Самайн соберутся гости, – пробираясь через заросли багульника, карлик скрылся в них с головой. – Будет большой пир… Прости, что-то я совсем отвлёкся, – они выбрались к лесной опушке, на которой, как рыцарь, высился Вяз. – Я ведь у тебя в долгу. Есть что-то, чем я мог бы услужить?

Иффиш с деланой ленцой достал из кармана осколок камня.

– А в горных породах вы разбираетесь? Нашёл тут случайно… Погляди-ка. Что можешь сказать? – он протянул осколок спутнику.

Гейерт повертел вещицу в руках, крякнул, зацепив кожу у лопнувшего волдыря, и поднёс камушек к глазам.

– Красная яшма, – утвердительно произнёс он. – Работа человеческих мастеров. Ничего выдающегося, но и ужасного тоже. Кабошонировать могли и поаккуратнее, а в целом – достойно. Хотя, конечно, знай изготовитель наших, могло выйти на порядок лучше.

– Частью чего это было раньше?

– Ну… Обычно люди делают из такого ожерелья или обереги. Реже – кольца с серьгами.

– А для ваших эта штука ценность представляет? – аккуратно уточнил Иффиш. – Могли бы за такое убить, например?

– Разве что коллекционный интерес, – пожал плечами Гейерт, возвращая осколок. – Да и то – людские поделки у нас скорее для смеха. Убивать из-за неё в здравом уме точно бы никто не стал.

– Спасибо, – поблагодарил Иффиш. – Слушай, а все эти подношения… – он махнул рукой на множество плошек, кувшинов, тарелок, разложенных вблизи и рядом с корнями Старого Вяза. – Я вижу, здесь взято далеко не всё.

– О-о, это очень забавная история, – усмехнулся Гейерт. – Постой, ты что, и вправду думаешь, мы всё это забираем? Да брось! – он громко хохотнул. – Люди отчего-то давным-давно решили, что у нас с ними соглашение, и верят в эту ерунду до сих пор. Тащат нам зёрна, молоко, сыр и ещё кучу всего, представляешь? Больше того, они всерьёз считают, что мы как-то способны влиять на успехи их урожаев, богатство, здоровье скотины и семьи… Иногда наивность племени Адама беспрецедентна. Зачем удобрять почву, снабжать её полезной органикой, когда можно год за годом выжимать из плодородного слоя все соки и просто носить подачки всемогущим лесным духам?

«Вполне в людском стиле», – внутренне согласился Иффиш.

– Не спорю, иногда очень приятно во время долгой лесной прогулки набрести на миску с мёдом, бережно оставленную на тропинке, – продолжал маахис. – И перекусить. Но чаще до «подарочков» первыми добираются жуки, муравьи или другие дикие звери. Подчас, конечно, мы и сами забираем что-то, но, опять же, скорее для смеха. Ведь, повторюсь, люди действительно в это верят. Хотя сейчас подношений, конечно, поубавилось. За ум, что ли, взялись…

Они поравнялись с лежащим подле Вяза камнем. Гейерт остановился.

– Мне пора спускаться, – пояснил он. – Празднество скоро начнется. И… мне по прежнему неудобно – я ведь достойно тебя не отблагодарил. Рассказ о яшме и услугой-то назвать сложно – так, консультация… В общем, я подумал – может, взять тебя с собой, вниз? Погуляем на Самайне, посмотришь царство маахисов. Людям там лучше не появляться, но, если забыть о внешности, ты и не совсем человек, верно? – Гейерт добродушно свёл кустистые брови.

Конечно, Иффиш ему не доверял. Но упускать такую возможность было бы глупо. Впрочем, как и демонстрировать мгновенное согласие.

– Тебя не накажут за то, что привёл чужака на столь важное событие? – для отвода глаз уточнил он.

– Не переживай, ты просто ещё не знаком с маахисским гостеприимством, – успокоил его карлик. – Да и, кроме того, дети Суртура нам не чужие. Ну что, стало быть, идём?

– Ладно, – нехотя махнул рукой Иффиш. – Давай попробуем.

– Отлично, – Гейерт с довольным видом потёр ладони и тут же скривился от боли. – Ах, чёрт! Пора бы уже запомнить…

Он подступился к камню и неслышно зашевелил губами. Выбитые на скале символы полыхнули алым, у основания Старого Вяза послышался тяжёлый скрип. Иффиш увидел, что часть могучих корней вырвалась из земли и, осыпаясь комьями, свернулась в спираль. Практически на том месте, где он недавно лежал, вслушиваясь в звуки природы, открылся туннель. Стены его на входе были окантованы гранитными плитами. На самих плитах различался тонкий барельеф. Вниз, во мрак, уходили резные ступени.

– Идём! – Гейерт энергично двинулся к проходу. – Нам следует поторопиться. Я хочу успеть к началу танцев.

Иффиш мгновение помедлил, глянул на затянувшееся облаками небо и ступил следом. Стоило сделать несколько шагов вниз, как скрип возобновился, и корни Вяза, словно гигантские змеи, стали, извиваясь, медленно клониться обратно к земле.

* * *

В детстве Иффишу снился сон – как он держит в руках яблоко, за которым долго и со страхом лазил на дерево. И в момент, когда он уже открывал рот, чтобы надкусить его, измазать в соке губы, яблоко рассыпалось в пепел.

Став чуть взрослее, Иффиш осознал, что когда-то, в самом начале, это был не сон.

Резные ступени быстро закончились, и дальше они с Гейертом спускались уже по наклонному земляному полу. Сквозь стены проходило слабое голубое сияние, достаточное для того, чтобы подстроиться под поворот и не налететь на корягу.

– С чего ты взял, что я дитя Суртура, а не обычный людской волшебник? – полюбопытствовал Иффиш.

– Ярмарочный фокусник или даже серьёзный колдун не могут создать огонь из ничего. Управлять уже имеющимся при определённых обстоятельствах, с кучей ограничений – да. А создавать самим – никогда. Племя Суртура – Рождённые в Огне – и есть само пламя. Им такое под силу.

Жителям деревни, нанявшим его, об этом, конечно, никто не рассказывал.

В туннеле было прохладно, двигалось легко. Через несколько метров Иффиш различил отдалённые голоса и музыку. Проход стал шире, стены и потолок ушли в стороны, а карлик внезапно куда-то пропал. Иффиш поначалу замер в замешательстве, но потом быстро увидел улыбающуюся фигуру вверх тормашками на потолке.

– Мы почти пришли, – заявил Гейерт, свисая вниз головой. Волосы не опали, одежда не оттопырилась – гравитация будто вовсе перестала на него распространяться. – Ох, сейчас увидишь… – и он вприпрыжку понёсся дальше, тогда как пыль с потолка исправно сыпалась Иффишу за шиворот.

Впереди стал виден ещё один обложенный гранитными плитами проём. Вслед за карликом, задорно убежавшим в него поверху, Иффиш вошёл внутрь.

Он попал в громадную ярко освещённую подземную пещеру. Она напоминала многоуровневый концертный зал или стадион. Прямо из потолка, раскидывая в стороны извилистые, кряжистые ветви, росло дерево размером с крепостную башню. Оно тянулось макушкой вниз, тогда как гигантские корни цеплялись за земную твердь наверху.

Исполинский ствол держал на себе тяжесть густой кроны. Жёсткие, резко очерченные листья источали свет. Некоторые ветви горели изумрудно-зелёным, другие – жёлтым с золотыми крапинками. Ближе к основанию появлялся медный цвет и лазурно-синий. У макушки листва с одной стороны блестела, как стекло, а на другой отливала вишнёво-алым, точно агат.

Ведь это и есть Старый Вяз, оставшийся на поверхности, дошло до Иффиша, – только отражённый наоборот.

Свечение образовывало своеобразный световой купол, внутри которого кипела жизнь. Вдоль стен громоздились многочисленные надстройки и этажи, основания которых были сплетены, судя по всему, из более тонких древесных корней, похожих на паутину. Между ними лежали лестницы, переходы и подвесные мосты. Там-сям мелькали проворные приземистые фигурки маахисов. Внизу, под кроной Вяза, лежала круглая, выложенная матовой брусчаткой площадь. Пахло здесь пряно и на удивление травянисто, как будто и не осень вовсе и уж точно не подземелье.

– Ну, что скажешь? – Гейерт шагнул к нему прямо со стены. При смене плоскости его туловище внезапно осуществило разворот по оси относительно таза на те же 180 градусов. Визуально почти ничего не изменилось, но Иффиш понял, что так маахис сменил ведущую ногу. Право оказалось слева, а лево – справа. Карлик, не дожидаясь ответа, потянул его за рукав. – Идём, кажется, они уже начали!

На площади был разложен костёр. Целая шайка мелких тварей вперемешку с маахисами выплясывала вокруг языков пламени какой-то сатанинский вальс. Существа напоминали сморщенных старух с деревянными пиками. На спинах у них трепетали крылышки. Чуть поодаль такие же мелкие музыканты лупили во всю дурь по струнам мини-бузук, свистели в вистлы и скакали, как сумашедшие, на здоровенном боуране. А ещё ревели что-то низкими злыми голосами.

Гейерт, не стесняясь, ворвался в самую гущу трясущихся тел, увлекая Иффиша за собой. Там они разъединились, и всё поглотила мелодия кейли, вытесняющая из головы прочие звуки. Иффиша подхватили и направили твёрдые, на ощупь как нагретые камни, ладони. Ритм был безумен – они то расходились в широкий круг, взявшись за руки, то распадались парами и перемешивались. Иффиш несколькими заходами повертел в пируэтах низкорослых маахисок, потом едва не впечатался в спину громадного косматого великана, от притопа которого дрожала земля. Рисунок в очередной раз изменился, танцоры выстроились в две шеренги и понеслись навстречу друг другу, словно в моше. Иффиш увернулся от захвата любвеобильной маахиски и поневоле нырнул в объятия симпатичной молоденькой девицы. Её длинные золотистые волосы светились и парили вокруг, будто в водоёме.

Хриплые голоса ухнули и заревели вдвое громче уже на понятном языке:

Выкинь из сердца смертные сны,

Кружатся листья, тени летят,

Волосы ветром относит назад,

Огненны очи, лица бледны.

Призрачной пляски неистов пыл,

Кто нас увидел, навек пропал:

Он позабудет, о чём мечтал,

Всё позабудет, чем прежде жил…

Когда твари наконец притормозили, Иффиш едва не оглох от наступившей тишины. Постепенно её заполнили голоса хохочущих маахисов и визги мелких музыкантов, пустивших меж собой по кругу деревянную чашу. Напиток был багровый, от него несло полынью и мятой.

– Расчешешь мне волосы, милый? – проворковала златокудрая девчонка, протягивая Иффишу зелёный костяной гребень, похожий на вырванный рыбий позвоночник.

Рядом показался Гейерт. Он взмок, тяжело дышал, но выглядел удовлетворённым.

– Гуляй отсюда! – махнул он ей. – Не на того напала!

Девушка недовольно фыркнула и поплыла дальше, шустро перебирая босыми ножками.

– Корриган, – объяснил карлик. – Иногда им очень хочется замуж за прекрасного мужчину. К отказам на поздней стадии относятся крайне болезненно. Поедим? Я страсть как проголодался, – он с улыбкой шепнул что-то проходящему мимо сородичу и вывел Иффиша из танцевального круга.

Неподалёку под навесом из сушеных трав располагалась стойка, за которой суетилась маахисская женщина, а чуть поодаль были постелены шкуры и расставлены низкие трапезные столы.

Пока Гейерт заказывал еду, Иффиш огляделся в более спокойной обстановке. Все маахисы были серокожи, будто обмазаны цементом. Но в остальном они, порой, сильно друг от друга отличались. У женщины, принимавшей заказ, например, один глаз был больше другого, и находились они не на одном уровне. Кто-то имел огромный, похожий на переспевшую тыкву лоб, у другого ноздри срастались с верхней губой, образуя новый неприятный орган. Несмотря на праздничную ночь, далеко не все из маахисов разделяли бодрый энтузиазм Гейерта и танцоров. Многие лица были угрюмы, отстранены. Иффиша не покидало ощущение, будто что-то не так, чего-то не хватает.

– Угощайся! – Гейерт бахнул на столик две деревянные тарелки с дымящимися ломтями мяса. – Пусть крыша никогда не упадёт на тебя и друзей твоих, собравшихся под ней за столом! – Он плюхнулся на меха и взял в руку двухвостую костяную вилку.

– Погоди-ка, – припомнил предупреждения Иффиш, посильно скрючившись рядом – столик был для него низковат. – Я слышал, людям нельзя ничего есть в подземном царстве маахисов. Иначе обратно им уже не выбраться.

– Ну так это ведь людей касается, – прочавкал Гейерт. – Тебе-то что бояться? Да и к тому же имеется в виду, скажем так, наша особая пища… А это простое мясо.

– Пожалуй, я всё-таки воздержусь, – упорствовал Иффиш. – Не сочти за оскорбление.

– Да какое там! – успокоил его карлик. – Мне больше достанется.

Пока тот с аппетитом запихивал в себя жаркое, Иффиш продолжил озираться. Маахисы свободно перемещались в любой плоскости, и теперь, приглядевшись, он заметил некоторые постройки и на сферических пещерных стенах, и даже на потолке. Сияние Старого Вяза затрудняло прямой обзор, но сквозь него всё же можно было различить вырезанные из скалы обелиски и каменные статуи.

Гейерт впился в последний, особо сочный ломоть мяса, и жирный сок закапал ему на воротник.

– Где тут платок? – пробурчал он и стал шарить свободной рукой в поясной сумке. Вместо платка выудилось приспособление на манер детской погремушки.

Иффиш протянул карлику тряпку, отлетевшую на другой край стола.

– Благодарю, – кивнул тот и тут же отдёрнул руку, болезненно вскрикнув.

– Опять волдыри задел?

– Нет… Ты с железом поаккуратнее! – маахис скривился.

Иффиш сообразил, что коснулся его металлическими пуговицами на манжете куртки.

– А что такого? – поинтересовался он.

– У нас аллергия на железо и другие металлы, если ты не знал, – Гейерт потёр ладонь с внешней стороны. На ней остался след, как от ожога.

Иффиш огляделся и понял, что, действительно, вокруг нет ни одной кованой цепи, гвоздя или ещё чего-то металлического происхождения. Посуда и столовые приборы – из дерева, глины и костей. Постройки на клиньях, подвязках и, возможно, какой-то местной магии. Удивительное дело. А ещё ему вспомнилось обручальное кольцо на пальце покойной женщины, перемещённое кем-то на другую руку.

– Ну что, – оправившись, бодро заявил между тем Гейерт. – Следующая остановка – королевский дворец?

* * *

«Дорогой Иффиш! Отчаяние – сырьё для радикальных изменений. Надеяться на спасение может только тот, кто сумел оставить в прошлом всё, во что он верил прежде», – когда-то писала ему, а позже и говорила лично Энна.

В том яблоке, истлевшем на ладони, мог бы жить червяк, бывало, размышлял он. Или целая семья червяков: папа-червь, мама-червь, детки-черви. Устраивали пикники по выходным в западном полушарии. Планировали отпуск на соседнюю яблоню. А потом всё закончилось.

Сумел ли ты оставить в прошлом действительно всё?

Дворцом назывались запутанные катакомбы, раскинувшиеся прямо под центральной площадью. Там, среди крестообразных дверных проёмов, в которые можно было войти одинаково из любой плоскости, Иффиш услышал детский плач. Гейерт трещал что-то насчёт барельефов, народов Сидхе и Туатхе Де Данаан и будто вовсе ничего не заметил. А Иффиша осенила мысль, казавшаяся теперь очевидной: до сих пор в городе маахисов ему не встретилось ни единого ребёнка-маахиса.

– Слышишь? – он попытался определить направление звука в высоких даже для человека гранитных коридорах. – Кто-то плачет.

– Что? – растерянно заозирался Гейерт. – Возможно… Какая разница? Погоди!

Иффиш уверенно зашагал в боковое ответвление и упёрся в небольшую комнатку. Периферическим зрением он видел, что, стоило сойти с маршрута, которым вёл карлик, дворцовая стража в каменных доспехах тут же последовала за ним.

– Брось, что ты делаешь? – возразил было Гейерт, но Иффиш распахнул дверь и совершенно внезапно оказался в детской.

Шесть маленьких кроваток стояли по три в ряд, в них кто-то копошился. Печальная женщина-маахис склонилась над одной, успокаивая то, что заливалось плачем.

– Это ещё кто такой? – она подняла глаза на дверь. – Стража!

В постельках лежали детки разного возраста и разной формы. Маленькие головки напоминали нагретые головы пластмассовых кукол – черты лиц смазывались, растекались, изменяя местоположение и размер. У одних малышей кожа принимала сероватый, бетонный оттенок. У других, помимо этого, в самом разгаре была деформация левой конечности – бедро, коленный сустав, икры, стопы – всё выворачивало в противоположную сторону. И только малышка в голубом носочке с лошадками выглядела относительно нормальной.

– Что за чертовщина? – Иффиш вопросительно посмотрел на Гейерта. – Вы действительно похищаете людей?

Воины маахисов, как акульи зубы, обступили их буквально со всех сторон – пол, стены и потолок ощетинились тёмными обсидиановыми клинками.

– Не похищаем, – раздражённо отмахнулся карлик, – а берём только тех, кого бессердечные, эгоистичные потомки Адама бросили умирать. Сегодня, например, выловили бедную девочку из реки. Думаешь, мы их сожрать хотим? Никто не причинит детям зла. Им дадут защиту, кров, заботу и вырастят, как своих. Тебе-то до этого что за дело?

– Вам не положено тут находиться, – заявил Иффишу маахис в украшенном янтарём панцире. – Прошу выйти в общий коридор.

– Секундочку, – попросил тот и обратился уже к маахисской няне: – Её мать, – он указал на Голубой Носочек, – убили сегодня днём. Ваша работа?

– Конечно, нет, – фыркнул Гейерт, не позволив женщине и рта раскрыть. – Погоди, а сам ты откуда об этом узнал?

– Меня наняли жители деревни, – пояснил Иффиш. – Разобраться в ситуации. Они страшно перетрухали, когда нашли в канун Дня всех святых труп с пробитой головой, у которого, помимо прочего, вся одежда оказалась вывернута наизнанку. Вполне в вашем стиле, не находишь? Думают, что подземные духи обозлились на них из-за оскудевших подношений.

– Да пусть эти подношения засунут себе… – огрызнулся Гейерт. – Маахисы без причин людей не убивают. Тем более женщин.

– В общий коридор, – настоятельно произнёс начальник стражи.

Иффиш прикинул, за сколько махов пламенных крыльев сможет выжечь весь этот карликовый десант. Прогноз с учётом полудюжины деток, находящихся в той же комнате, обрисовывался неутешительный. Даже если отойти подальше и пыхнуть там – какого-нибудь низкорослого вояку всё равно испепелит. Неоправданных жертв он не хотел.

– Уже иду, – нехотя согласился Иффиш. Две дюжины клинков синхронно двинулись вместе с ним и Гейертом, не выпуская из обсидиановой клетки.

В коридоре стража не остановилась и повела их дальше вглубь тоннелей.

– А сейчас-то что не так?

– Король Диармайд желает побеседовать с вами, – сообщил стражник. – Мы сопроводим вас до его покоев.

«Так вот в чём с самого начала было дело», – подумал Иффиш. Гейерт плёлся рядом, виновато опустив голову.

– Доволен? – шепнул ему Иффиш. – Поэтому сюда меня и заманил?

– Ты-то тоже, как выяснилось, не случайно в Самайн подле Старого Вяза околачивался, – прошипел карлик.

– Значит, для этого нужна «чудесная пища маахисов»? Обращать в себе подобных?

– У нас перестали рождаться дети, – помедлив, глухо произнес Гейерт. – Мы не знаем, проклятие это или просто годы точат наше племя, как море точит камни. За последние три десятка лет не появилось ни одного нового маахиса… естественным путем.

– Но выбора вы «найденышам», естественно, не даёте, – заметил Иффиш. – Чем жить нормальной жизнью наверху, лучше прозябать тут с вами под корягами?

– Они растворятся в мире людей, как морская пена на откате волны. А здесь каждый из них представляет ценность.

– Пришли, – перебил болтовню стражник и указал на красивую каменную дверь впереди. Вооружённая охрана дальше идти не собиралась.

Иффиш, не желая терять времени, толкнул дверную створку и вошёл, как он думал, в тронный зал. Гейерт не отставал.

Это действительно оказался зал, однако вовсе не тронный. Под высоким потолком на громадных цепях висели потемневшие от старости стальные обломки – когда-то они могли быть цельным кольцом, но сейчас время, или нечто иное, разделило их. Это были первые обработанные металлы, которые встретились Иффишу в подземном царстве. Из центра зала к ним обернулась фигура.

Король Диармайд был высок для маахиса, статен и твёрд во взгляде, как обломок базальта, и так же обчернён. Значительно темнее своих сородичей. Могучие угольные плечи покрывала шкура. На груди – ожерелье из костей.

– Какую награду ты желаешь? – осведомился он, обращаясь к Гейерту.

– Дитя, – коротко ответил тот.

Иффишу пришло в голову, что Эх-Ушкье мог быть вовсе не обычным подарком на праздник.

– Да будет так, – кивнул король.

Карлик поклонился и засеменил обратно к двери.

– Посмотри, – Иффиш достал из кармана окровавленную пару для голубого носка. – Её зовут Ана. Наверху у неё остался обезумевший от горя отец. Он бы тоже её любил, вернись малышка назад, как положено по чести.

Гейерт вышел, не оглядываясь и стыдливо вжимая голову в плечи.

Король Диармайд, напротив, шёл ровно и со статью. Приблизившись к Иффишу, он вынул из-за пояса иссохший деревянный стержень. Сверху к стержню крепился зазубренный камень. Рукоять украшали иглы и полоски кожи. Орудие напоминало нечто среднее между палицей и томагавком.

– Это подарил мне вождь поуни, когда ребёнком я гостил в одной далёкой западной стране, – сообщил Диармайд. – Он знал, что мы не любим сталь, и сделал его из обломка обсидиана, упругого ясеня и лопаточной кости своего отца. Повзрослев, я узнал, что той страны давно нет, а на её месте стоит другая. Как видишь, люди жестоки даже к себе подобным, что уж говорить о нас.

– Для чего я вам понадобился? – напрямик спросил Иффиш. Король маахисов с оружием наперевес потенциально выглядел угрожающе, но он не чувствовал от него опасности.

– Мы скоро исчезнем, дитя Суртура, – спокойно произнёс Диармайд. – Пройдёт сто или двести лет, и мы покинем подлунный мир. А когда человек вспомнит с тоской о тех, кого прогнал в небытие, леса, поля и реки уже навсегда отвернутся от него. Не по нашему веленью, нет. Не из мести. Но так будет. И тогда дети Адама оплачут нас и всех других, кого изгнали их ненасытность и безразличие. А потом им придётся оплакать самих себя.

Иффиш не мог отыскать отчаяния в спокойном и твёрдом, как камень, голосе короля маахисов, но каждое сказанное слово звенело в его голове, словно траурный марш.

– Что я могу сделать? – негромко уточнил он.

– Вряд ли с этим действительно что-то можно сделать. Однако многие маахисы, знакомые с легендами, верят в некую сказку. О том, что Круг Жизни способен вернуть нашему племени процветание и возможность продолжения рода, – он указал наверх.

Иффиш щелчком сотворил огненную искру и запустил её к потемневшим металлическим обломкам у потолка. В кусках руды были барельефы – изображения маахисов, великанов, крылатых музыкантов и ещё кучи всяких существ, Иффишу незнакомых. По контуру элементы кольца опоясывали росчерки, похожие на пламя. Цепи крепились к механизмам. Искра высветила в потолке прорезь – возможно, когда-то давно площадь под Старым Вязом раздвигалась, и кольцо поднимали из недр на всеобщее обозрение.

– Его следует перековать. Однако, если ты ещё не в курсе, ни один из наших народов в данный момент не способен прикасаться к дивному материалу, из которого изготовлен Круг. В отличие от детей Суртура.

А до Иффиша вдруг дошло ещё кое-что.

– Погодите, – он погасил искру. – Вы всё-таки всерьёз полагаете, что это может как-то помочь?

– Скажем так. Это наша последняя надежда. Возможно, ей не суждено исполниться в реальности. Но так она хотя бы станет отрадой для нашего угасающего племени.

– Тогда чем это лучше людских горшков у Старого Вяза? Урожаи ведь зависят не от них. Как и на продолжение рода не может влиять кусок переплавленного железа. Вам необходим новый генофонд, свежая кровь. Я не к тому, чтоб вместо воровства детей похищать и насиловать человеческих женщин. Но такая вера сделает из надежды яд.

– По-твоему, лучше вообще ни во что не верить, дитя Суртура? – тихо спросил Диармайд.

– Одна прелестная девушка говорила мне, – ответил Иффиш, – «отчаяние – сырьё для радикальных изменений». Она была той ещё лгуньей. Однако тем забавнее, что эти её слова оказались правдивы: надеяться на спасение может только тот, кто сумел оставить в прошлом всё, во что он верил прежде. В том числе и легенды.

* * *

Стража довела Иффиша до выхода из катакомб. Гейерт поджидал его под переливчатым сиянием Старого Вяза. Он держал на руках корзинку со спящей малышкой в голубом носочке.

– Ей дали отвар Лейр Ле Челле, – зачем-то пояснил он. – Снотворное.

– Король отпустил с миром, – так же без особых причин пожал плечами Иффиш. – Кажется, он понял, что я имел в виду.

– Прости меня, – произнёс карлик. – Мы с женой давно хотели ребёнка. И тут такая возможность – Самайн, Рождённый в Огне…

– Отныне ребёнок у вас есть.

– Я решил, что это неправильно, – неожиданно заявил Гейерт. – Несправедливо забирать её у родного отца, который тем более уже познал горе, потеряв жену. Это дитя мы вернём.

– Благородно, – хмыкнул Иффиш. – Но Круг я перековывать всё равно не стану. Да и к тому же я тут подумал: почему бы просто не договориться с людьми, если это для вас так важно?

– Племя Адама изменилось, – с некоторой горечью ответил карлик. – В прежние времена маахисы водили с ними дружбу, вдохновляли на творчество. Тогда человек ещё мог думать о лесах, реках и горах как о равных. Сейчас ни один из нас в здравом уме не доверит алчным детям Адама реликвию на манер Круга Жизни.

Они помолчали. Крылатые твари снова затянули песню у высокого костра. На этот раз музыка сделалась медленной. Первобытный гимн будто оплакивал утраченные союзы.

– Идём, – позвал Гейерт. – Раз я тебя сюда завёл, то мне же и выводить.

Ночь подходила к концу. Землю сковывала холодная предутренняя изморозь надвигающегося ноября.

Маахис тёмной фигурой стоял на краю гранитного прохода. Иффиш вышел в морозные сумерки. Ана тихо спала в корзинке.

– Здесь я тебя покину, – сказал на прощание Гейерт. – Спасибо за компанию и за то, что спас мне жизнь. Пусть Судьба держит тебя в своей ладони, но никогда не сжимает кулак слишком сильно.

– Танцы у вас что надо, – улыбнулся Иффиш.

– Если понадобится проход, встань на тот камень со знаками и трижды произнеси моё имя, – добавил карлик. – Я услышу.

Корни Старого Вяза над его головой снова потянулись к земле, укрывая дверь в подземную страну.

Несмотря на тревожные события, городок людей спал. В сумерках тускло светились лишь несколько окон. И чем наугад шарахаться со спящей малышкой в поисках дома мэра, Иффиш сразу направился к калитке с траурным венком. Йохан, отец Аны, должен был быть тут.

Он постучался. Внутри дома за мутными стёклами горел приглушённый свет. Наверное, Йохан места себе не находит от неизвестности.

– Отвалите на хрен, – грозно рыкнули из-за двери.

– Я по поводу дочки, – тихо сказал Иффиш.

Щеколда заскрипела, и на порог пролилась полоска света из прихожей.

– О господи! – взвизгнул через пару секунд Йохан, увидев ребёнка в маленькой корзине. Реакция была слегка заторможенной. Он выхватил люльку громадными ручищами. – Кто вы такой?

– Усталый путник, – пожал плечами Иффиш. Они с Йоханом до этого не пересекались. Пока городское правление договаривалось с ним, вдовец бродил по окрестностям с патрулём добровольцев. – Меня наняли для поисков.

– Да… слышал что-то, – с запинкой согласился тот. Голос его сделался пронзительным, немного лошадиным. – Проходите… Я вас хоть чаем напою.

Внутри крепко пахло табаком.

– Она спит? – отец наклонился к Ане, слушал мерное детское дыхание. – Как вы её нашли?

– Видимо, убийца сбросил бедняжку в ручей, – ответил Иффиш. – Повезло, что она не успела утонуть.

– Странно, – сощурился Йохан. – Мне казалось, люлька быстро пропитается водой и пойдёт ко дну… – Он положил малышку на кровать.

Иффишу бросились в глаза два набитых мешка на полу детской. Отец настолько не верил в возвращение дочери, что уже решил избавиться от её вещей?

Йохан махнул рукой:

– Пойдемте на кухню.

Они прошли ещё дальше вглубь дома. Йохан пропустил Иффиша вперёд себя и, войдя, взял со стола дымящуюся трубку.

– Не знаю, как вас и благодарить. Времена нынче трудные, голодные. Одна отрада, – он кивнул в сторону детской. – Хоть Ана жива.

– Вам стоить обогатить почву полезной органикой и поменьше таскать всяких кувшинов в лес, – заметил Иффиш. – Может, тогда и урожаи вернутся.

– Правильно! Я давно говорил, всё это хрень собачья, – излишне громко согласился Йохан. – Нет никаких духов, и нечего тратить время и ресурсы на их умасливание. Но тут все как помешались – маахисы то, маахисы се… Чушь несусветная.

Иффиш увидел коробки с бижутерией. Йохан, кажется, для чего-то решил устроить ревизию хоть сколько-нибудь ценных вещей.

– По-хорошему – давно бы вырубить уже весь лес да по морю его отправлять на продажу, – как заведённый, тарахтел тот. – А на освободившееся место – или новые посевы, а лучше фабрику современную. Вот тогда заживём.

Среди прочих коробок, заслонённое газетой, лежало красивое ожерелье, инкрустированное камешками красной яшмы. Точно той яшмы, осколок которой Иффиш обнаружил на месте преступления.

Йохан проследил его взгляд.

– Всё-таки отвалилось что-то, да? – разочарованно буркнул он.

– Чёрт возьми, чувак, – не менее разочарованно проворчал Иффиш в ответ, поняв, что к чему. – Я тут столько заливал про любящего отца…

– Даже хорошо, что это ты, чужеземец, – констатировал Йохан, закрывая могучим торсом выход из кухни. Иффиш понял, что он специально завёл его как можно глубже в дом. – Никто не станет искать, – он был на голову выше и значительно шире в плечах, чем худой птицеобразный путник, – оттого и говорил с полной уверенностью. – Облегчи задачу и не заставляй пытать – тебя кто по пути сюда видал?

– Разве что псина соседская, – спокойно пожал плечами Иффиш. – Все спят. А ты тогда расскажи, чего жену угрохал.

– Дурь несла всякую про маахисов, – процедил сквозь зубы Йохан, вытягивая из ящика для столовых приборов здоровенный разделочный нож. – Я ей это ожерелье на свадьбу дарил. Бог знает сколько за него горбатился, но денег собрал и подарил. А эта дура, представляешь, решила его маахисам на поклон отнести! Ожерелье, которое я кровью и потом зарабатывал, – лесным тварям из сказок! – Его глаза покраснели и налились прожилками. Высокий звонкий голос сделался шипящим. – Я как увидел, что ожерелья нет, сразу всё просёк. Поймал её у кедровника – вместе с Аной к Старому Вязу шла. Там и удавил сволочь.

– Ну конечно, – поморщился Иффиш. – Видно, ручонкам силы не хватило?

– Много ты понимаешь, – огрызнулся Йохан. – Как придушил, ну, думаю, теперь следы надо замести. Поблизости окрест никого. Раз все такие повернутые на маахисах – ну, так на них и свалим. Переодел змею, гляжу – в себя приходит. Тогда уж наверняка её камнем по башке успокоил, – он рассказывал с удовольствием. Ненависть, клокочущая в нём, требовала быть поведанной, услышанной. – А потом кто-то на подходе замаячил, я Ану в реку выкинул – и наутёк.

– Болван, – покачал головой Иффиш. – Подчас женщины жестоки. Но в этом случае мог бы просто развестись.

– Она это заслужила.

– Мне кажется, ты был в отчаянии. Оказался не в состоянии обеспечить семью. Они стали тебе в тягость. А повод и сам подвернулся. Поверь, мне известно, каково это – оправдывать ужасные поступки.

– Она это заслужила, – упорно повторил Йохан. – Да и какая разница? Кроме тебя, всё равно никто не узнает. Ну что, приступим? – Он затянулся из дымящей трубки и выставил нож на изготовку.

– Пожалуй, – согласился Иффиш и подмигнул. Уголёк в трубке вспыхнул, опалив Йохану лицо и волосы. С криком тот выронил оружие, а пламенный хлыст оплёл ему колени, прожигая штаны и кожу, и повалил на пол.

Сдавленно постанывая, Йохан отполз на четвереньках в угол комнаты. Запахло горелой плотью. На голове у него с тихим шипением тлели ожоги.

– Кто ты такой? – мямлил он, боясь оторвать взгляд от пола.

Иффиш медленными шагами сокращал расстояние.

– Прости, – безразлично сказал он. – Сегодня тебе придётся стать моей отдушиной. Почти так же, как жена с ребёнком стали твоей отдушиной жизненных неудач.

– Не подходи… – пискляво всхлипывал Йохан. – Не надо…

Иффиш прикинул, под каким углом он не зацепит с первого раза детскую, потом раздул тлеющие ожоги на черепушке Йохана и заставил его поднять взгляд.

– Пощади! – заверещал Йохан, дёргаясь, как муха, насаженная на нагретую иглу.

Иффиш распахнул крылья. Деревянные стены проломило, прожгло потолок, мебель разметало в тлеющие щепки. Чудовищная фигура, тёмная, как уголь, и раскалённая, испещрённая огненными росчерками, как вулканическое зарево, отразилась в беспомощных зрачках Йохана.

Дом вспыхнул, как июньский пух. Пламя голодно, жестоко пожирало его. Оно окрасило в алый предутренние сумерки. Сонные люди, услышав треск и буйство пожара, только выползали из домов и не успели увидеть, как огненная стена раздвигается, образуя коридор, в который уходит сутулый человек с корзиной в руках.

* * *

Серая мгла клочьями крыла поля и лес. Небо на востоке светлело. Иффиш торопливо брёл к Старому Вязу. Малышка в люльке зевала, понемногу приходя в себя.

Он не был уверен, что поступает правильно. Но также он знал, что людская деревня в кризисе, и лишний рот, отданный в чью-либо семью, станет в тягость. Обещанная награда сгорела вместе с родным домом Аны.

Когда Иффиш добрёл до основания Старого Вяза, девочка уже совсем раскапризничалась, плакала и просила внимания. Он взял корзинку двумя руками и, укачивая малышку, взгромоздился на каменную плиту. «Гейерт, Гейерт, Гейерт», – прозвучало почти как колыбельная.

Ночь Самайна истекала. На последних её крупицах, среди заиндевевшей листвы, из земли возник серокожий карлик с длиннющим носом и вытянутым, как крюк, подбородком. Он с удивлением воззрился на Иффиша и малышку.

– Отныне это дитя будет под опекой тебя, твоей семьи и твоего племени, – сказал Иффиш, протягивая ему корзинку. – Готов ли ты принять такую ответственность?

– Самхейм… – прошептал маахис. – Но почему? Почему ты передумал?

– Готов или нет? – повторил Иффиш.

– Да, – глухо ответил Гейерт и принял люльку короткими ручонками. – Ну будет, будет, – тут же зашептал он, успокаивая Ану. Его голос звучал мерно, как мелодия.

– Но у неё должен быть выбор, когда станет старше, – продолжал Иффиш. Иней таял на травяных стебельках вокруг и, кипя, испарялся. В рассветных лучах проступили очертания дымных крыльев. – Оставить в прошлом всё, во что она верит, или нет. А до того – никакой «истинной пищи маахисов». Я спас твою жизнь, и, раз уж вы так любите древние обычаи, она теперь принадлежит мне. Я заберу её без колебаний, если узнаю, что ты меня обманул, – угольные глаза впились в карлика.

– Я клянусь тебе, сын Суртура, – прошептал Гейерт, обливаясь потом. – У неё будет выбор.

Когда взошло холодное ноябрьское солнце, на том месте уже никого не было. Шумело море, Старый Вяз кряхтел ветвями. Камень подле него покрылся копотью и сажей. Трава вокруг камня иссохла и дымилась. А на запад, к горной гряде, вела тающая с рассветом цепочка человечьих следов.

Кое-что о маге

Михаил Рощин (aka HEADfield)

Короткая летняя ночь обманчиво затихла, но маг знал, что опасность была намного ближе, чем кажется.

Он всматривался в пламя костра, впитывая его тепло, слушая треск хвороста, а сам застыл в ожидании. Последняя стычка принесла облегчение – этой шайки преследователей больше не осталось. Одного даже удалось взять живьём.

«Вот он, вы только посмотрите на него. Кто он теперь, без своих приятелей. Лежит, связанный по рукам и ногам, и жалобно смотрит на меня».

Пленник действительно лежал поодаль, освещаемый всполохами тусклого пламени. Рот, залепленный кляпом, изредка мычал, а связанные за спиной руки вывернулись под странным углом. Вполне вероятно, маг немного перестарался и всё-таки вывихнул ему одно плечо.

«А и нечего было на меня нападать. Шёл я своей дорогой, никого не трогал. Хотя, возможно, это нападение не случайно».

Маг бросил в костёр ещё пару хворостин, потом направил указательный палец правой руки на огонь – тот вспыхнул с новой силой. Пламя взлетело высоко, отразившись в глазах пленника. Тот опять замычал, но теперь уже от страха. Никому не хочется попадать в плен к такому магу.

– Ну, ты ничего не хочешь мне рассказать?

Кляп, конечно, ограничивал возможности говорящего, но вынимать его было пока рано. Он недостаточно напуган и может просто привлечь ненужное внимание.

– Ты был в составе уже третьего отряда, который на меня нападает за последнюю неделю. Вы думали, что справитесь со мной?

Голос был угрожающе тих. Спокоен. Уверен в себе.

Пленник ещё что-то промычал и обмяк. Умоляюще посмотрел на противника.

– Хочешь поговорить?

Короткий кивок, сопроводившийся гримасой боли, – возможно, кроме вывиха, ещё и ключица сломана.

Маг нехотя поднялся на ноги, подошёл к пленнику и рывком поднял того в сидячее положение. Усадил к ближайшему бревну, оставив руки связанными. Взялся за кляп.

– Не смей кричать.

Дальше продолжать смысла не было. Пленник видел могущество мага и должен был понимать, насколько опасно его сердить. В конце концов, если случится что-то непредвиденное, очередную жертву можно будет взять и из следующего отряда. А в том, что он скоро появится, сомнений не было.

Маг выдернул кляп и вернулся на своё место у огня.

– Ну так расскажи, почему вы меня преследуете?

Пленник отплевался от волокон тряпки, продышался и только потом произнёс:

– Мы хотим тебе помочь.

– Ха. Ха, – произнёс маг с серьёзным выражением лица. – Кто решил, что мне нужна помощь?

– Нам дали приказ. Сказали, что ты опасен.

– Это и так понятно. Прошлые отряды, которые за мной посылали, прекрасно это ощутили на своей шкуре. Как ты знаешь, никто не выжил.

Пленник кивнул.

– Но ты опасен не только для врагов. Ты опасен для всего населения королевства и, возможно, даже ещё хуже.

Маг самодовольно улыбнулся. «Наконец они поняли мою настоящую силу».

– В таком случае почему бы вам не оставить меня в покое? Я иду туда, куда мне нужно. Никому не мешаю, кроме тех, кто на меня нападает.

Он задумался на минутку.

– А давай-ка ты будешь моим посланцем? Ты скажешь им, что я не хочу никому зла, а только лишь чтобы меня оставили в покое. Могу даже оставить тебя в живых! Прошлые послания в виде дюжины трупов почему-то не возымели успеха, так, может, один говорящий человек окажется эффективнее?

Пленник покачал головой.

– Они не остановятся. Ты слишком опасен. Тебя хотят уничтожить. А я знаю, как можно помочь.

Маг поднял брови.

– Помогать нужно тем, кто просит о помощи.

– Позволь хотя бы рассказать, в чём дело?

– Я прекрасно знаю, в чём дело! У меня есть власть. Кому-то это не нравится. Кто-то хочет получить меня в услужение или уничтожить! Знаю я таких…

Пленник покачал головой.

– Всё немного сложнее. Природа твоей власти опасна. Ты навредишь не только себе. Если пойдёт дальше, пострадают сотни невинных…

В кустах раздался шорох. Маг поднял руку, приказывая пленнику заткнуться. Потом тихонько встал, вытянув вперёд правую руку. Поводил ей из стороны в сторону, как слепец, изучающий незнакомое помещение. Закрыл глаза, весь превратился в ощущения. Пальцы его дрогнули, сжались в кулак. Он открыл глаза, довольно усмехнулся:

– Поймал.

Движение в кустах превратилось в яростное барахтанье, но не двигалось с места.

Маг исчез в темноте, в направлении нужных кустов, а через минуту вернулся с задушенным зайцем.

– Я думал, дичь будет крупнее.

Он ловко освежевал тушу, выпотрошил и нанизал на заострённую палку. Поместил над пламенем, в которое подбросил ещё пару хворостин.

– Ну, пока готовится ужин, расскажи, в чём дело. Ты, похоже, знаешь больше остальных. Если поведаешь достаточно, то я даже не буду съедать твою душу.

Пленник поёжился, опять поморщившись от боли в руке.

– Тебя нужно исцелить. Демон, что внутри тебя, требует всё больше душ и взамен даёт больше власти. Скоро может случиться так, что душ не останется. И тогда он выйдет на свободу.

– Как интересно. Новая история! Раньше мне все пленники говорили, что это я такой злодей. А оказывается, я ещё ничего, а это всё демон внутри. Очень занятно.

Маг направил указательный палец на тушку зайца. С кончика пальца сорвалось пламя, обдало один край. Мясо сразу потемнело, приобретая хорошо прожаренный вид.

– Это всё демон управляет? А мне кажется, что это моё желание. Демон же не будет питаться зайцами, верно?

– Он управляет тобой, но желания остаются человеческими. Голод в том числе.

После этих слов в животе у пленника довольно громко заурчало.

– Всем людям нужно есть. Так что это лишнее подтверждение, что я не демон.

Он снял запёкшуюся тушку с палки, разрезал пополам и бросил половину пленнику.

– Если не будешь пытаться сбежать – развяжу.

Пленник коротко кивнул.

Маг обошёл сзади, ножом разрезал верёвку, а потом, соблюдая дистанцию, вернулся на своё место.

Правая рука у пленника действительно была вывихнута, но он уже не обращал на это внимания. Вгрызался в жареное мясо, обсасывал косточки и даже забывал стереть жир с подбородка.

Через несколько минут, когда трапеза была окончена, пленник отбросил объедки в сторону и сыто вздохнул.

– Спасибо.

Маг слегка махнул рукой. «Не стоит».

– Ну так что ты мне теперь расскажешь?

– Нападения на тебя участились, верно?

Секундная пауза, после которой последовал короткий кивок.

– Как ты думаешь, почему?

– Явных причин нет. Полагаю, появился какой-то давний враг, о котором я забыл.

Пленник размеренно закивал, опустив глаза и, видимо, вызывая в памяти какие-то события.

– Этот твой враг уже давно с тобой, просто себя не проявлял. Ты ведь заметил, как возросли твои силы в последние месяцы.

Маг самодовольно улыбнулся, поднял правую руку.

– Я много практиковался. Освоил практически все пять стихий. Только воздух даётся мне тяжеловато – палец плохо слушается.

– Так вот. Твоя рука – это рука твоего врага.

Маг захохотал.

– Ну ты насмешил! Как же такое может быть?

– Вспомни. Ты ведь не всегда был магом. Ещё пять лет назад ты исправно трудился в поле, зарабатывая тяжёлый хлеб фермера…

– А потом меня вывели из себя вороны, клевавшие побеги, и я сжёг их вместе с пугалом, с которого они надо мной насмехались.

Пленник удовлетворённо кивнул.

– А не помнишь, появился ли голос у тебя в голове?

Маг нахмурился.

– Пожалуй, ты прав. Он и сказал мне, что и как следует делать. Оказалось, что у меня в каждом пальце правой руки кроется по целой стихии. Огонь – в указательном.

«Я просто подсказал тебе, как направить энергию».

Пленник присмотрелся, нахмурился.

– Он и сейчас говорит с тобой?

«Это просто внутренний голос».

– Это просто мой внутренний голос.

– Нет. Голос не появляется просто так. Ты помнишь хоть что-то до того случая с воронами?

Следующая минута прошла в молчании.

– Нет. Я ничего не могу вспомнить. Только какие-то обрывки из детства.

– Потому что демон пожрал все твои воспоминания. По-научному это называется амнезия.

Маг хмыкнул.

– А ты, оказывается, учёный? Что, и читать даже умеешь?

Пленник сдержанно кивнул.

– Я монах. И те, кого ты недавно уничтожил, тоже были монахами. В наших архивах сохранились записи, что лет двадцать назад пытались изгнать демона, но не смогли. И поэтому пришлось запечатать его в теле одного мальчика – безродного пастуха. Была надежда, что это поможет. Мы ошиблись.

– Пастуха?

«Не слушай его. Он всё придумывает».

В памяти почему-то всплыли холмы, солнце высоко в небе и точки белых барашков среди зелени. Запах шерсти и травы.

– Я что-то такое вспоминаю.

– Потом ты стал старше и ушёл работать в поле. Тогда-то демон и проснулся. Он завладел твоим разумом и правой рукой. Он тебя искушает.

«И ничего не искушаю. Я даю тебе силу!».

Маг рассмотрел свои пальцы. Пять стихий: власть над огнём, водой, землёй и воздухом. А большой палец давал свет.

«Вместо света ты можешь создавать тьму. Только нужно много сил. У тебя столько нет».

– Демону нужны силы. Нужны жертвы. Он проснулся и хочет власти.

Пленник замолчал. Он не двигался, ждал, пока сказанное отложится в голове у мага.

– Допустим, ты прав. Что будет дальше?

– Он будет убивать людей, чтобы накопить силу. Когда убьёт всех, то останется просто жить, пока твой срок жизни не подойдёт к концу. Только тогда он освободится.

– Ага! А вы, значит, хотели убить меня заранее, да?

Пленник покачал головой.

– Нет. Не убить. Для нас важна любая жизнь, и убивать хоть кого-то без крайней необходимости не следует. Даже этого несчастного зайца.

– Тем не менее, ты его ел так же, как и я.

– Если обратно не вернуть, то ничего не поделаешь. Не пропадать же мясу.

«Видишь, они тоже не идеальны».

Маг пристально посмотрел на пленника.

– Тогда что же вы хотели со мной сделать?

– Тебя и демона можно разделить. Тогда он станет слаб и не причинит вреда.

– Каким образом?

Пленник кивнул в сторону.

– Там есть средство. Особый нож. Он не вредит телу, но разделяет души. Ты, возможно, уже не будешь таким, как прежде, но ты будешь жить.

– Не буду таким, как прежде, – это как?

– Мир для тебя изменится. Магия пропадёт.

«Не слушай его. Он всё врет. Магия будет всегда!».

– Что за нож?

– Мы называем его гамма-нож. Он режет души, не повреждая тело. Если этого не сделать сейчас, уже через месяц будет поздно. Демон завладеет твоим телом и разумом, и тогда жизнь для тебя закончится.

– Ты недавно сказал, что демон будет жить дальше.

– Демон будет, а ты нет. Твоё существование станет страданием.

Маг вновь рассмеялся, но уже не так уверенно.

«Лучше будет убить его и стать ещё немного сильнее».

Рука дёрнулась.

«Как ты хочешь? Сжечь его? Или лишить дыхания, как предыдущих? Или, может, поглубже закопаем заживо?».

Рука дёрнулась ещё раз и начала подниматься. Подрагивая, словно не зная, как собой управлять. Пальцы поочередно сгибались и выпрямлялись. На кончике указательного вспыхивал огонёк, со среднего сочилась влага. Безымянный вызывал движение почвы, пока ещё незаметное глазу, но ощутимое сидящими на траве людьми.

– Видишь? – нарушил тишину пленник. – Ты уже с трудом можешь этим управлять.

Маг напрягся, усилием воли прекратил безумство стихий в пальцах и только после этого поднял глаза.

– Наверняка есть и другие средства, кроме этого твоего ножа.

Пленник пожал плечами. Левым как обычно, а правым – едва-едва, сказывалось вывихнутое плечо.

– Ты уже пробовал снадобья. Они не помогают. У тебя фармакорезистентная форма одержимости. Другого выхода нет.

«Он всё врёт! Не смей ему верить!».

– И где находится этот нож?

Пленник махнул в ту же сторону, но теперь уже здоровой рукой.

– Через час доберёмся.

* * *

Вскоре они уже были возле пещеры. Выбрались из леса и упёрлись в высокую скалу, прямо в которой темнел большой провал.

Маг толкнул перед собой пленника. Тот, всё ещё со связанными руками, но свободными ногами, медленно и спокойно двинулся внутрь.

На стенах горели факелы, как будто их только что зажгли – смолы было более чем достаточно, излишки сочились и падали горящими каплями на каменный пол. И чем глубже уходили путники, тем больше становилось света.

Наконец они добрались до конца пещеры. Маг настороженно двигался позади, выставив вперёд правую руку – своё верное, но, как оказалось, не совсем своё, оружие.

Пещера расширялась, образуя округлое утолщение, из которого по сторонам расходились несколько узких коридоров. В центре же располагался алтарь, над которым висело странное техническое сооружение из железных трубок и стеклянных линз.

– Это и есть твой нож? Не очень-то он похож.

Пленник кивнул.

– Он действует невидимыми лучами, рассекая тонкие струны души.

Маг обошёл конструкцию кругом, но ничего подозрительного не увидел. Наконец опустил руку. Не совсем уверенно и не совсем без усилий.

«Не смей ложиться на алтарь! Ты погибнешь!».

– Как это всё работает?

– Для начала нужно выпить сонное снадобье, а потом лечь. Ты уснёшь, а когда проснёшься – всё уже закончится.

Маг недоверчиво посмотрел на пленника.

– Ты думаешь, я могу просто так тебе довериться?

Пленник улыбнулся, поправил больную руку.

– Если бы мы хотели тебе навредить, то давно бы уже это сделали.

Из боковых коридоров вышли люди. Много людей, около дюжины. Они просто появились и остановились полукругом.

– Мы желаем тебе только добра. И хотим исцелить от демона, что завладел твоей душой.

«Они хотят убить нас обоих! Слышишь?!».

Пленник подошел ближе, вынул из маленького кармашка на поясе пузырёк.

– На, понюхай. Ты сам поймёшь, что здесь не яд, а настой сонных трав.

Маг откупорил склянку, осторожно принюхался.

– Я чувствую валериану, пустырник…

Он ещё раз втянул воздух.

– Ромашка… И ещё какой-то оттенок, не могу разобрать.

– Немножко химии. Крохотная доза флунитразепама.

– Не знаю такую траву.

Пленник улыбнулся.

– Тебе не стоит переживать.

Маг одним глотком опрокинул содержимое склянки. Пожевал губами, впитывая послевкусие, потом поднял глаза на пленника.

– Ложиться?

Короткий кивок.

«Ещё не поздно всё изменить! Ты можешь всех сжечь и сбежать! Мы и дальше будем поглощать души и становиться сильнее!».

– Ой, да заткнись ты уже, – пробурчал маг себе под нос и вскарабкался на алтарь. Улёгся лицом вверх и закрыл глаза.

Прежде чем провалиться в сон, он услышал обрывки фраз:

– Премедикация уже прошла. Вводите в наркоз, сейчас отцентрируем аппарат и начнём.

– А плечо он мне всё-таки вывихнул, когда мы собирались его фиксировать…

* * *

Он проснулся. Голова была ясной, без всяких голосов и прочих странностей. Где-то пикал монитор, в коридоре раздавались чьи-то далёкие шаги.

Открыл один глаз, осмотрелся.

Обычная больничная палата с белыми стенами, кафельным полом и большим окном, выходящим на обширный парк.

Он сомкнул глаз и открыл второй. Пещера никуда не делась. Стены с коптящими факелами были на месте, кровать превратилась в алтарь, а за углублением в стене тихо потрескивал огонь.

Двумя глазами смотреть было совершенно невозможно. Больничная палата из левого накладывалась на пещеру из правого. Стены, двери и окна располагались в одинаковых местах, но воспринимались совершенно иначе.

Левая рука функционировала как положено. Он откинул одеяло, сел на постели-алтаре и попробовал поднять правую руку. Она висела плетью, вялая и беспомощная, и лишь на кончиках пальцев мерцали остатки тех стихий, которые теперь уже были неподвластны.

Широкая дверь распахнулась.

Левый глаз увидел мужчину в белом халате, который уверенно вошёл в палату, правый же воспринял того самого пленника в оборванной одежде, что пытался изловить его посреди леса.

– Как вы себя чувствуете?

Маг пожал плечами. Теперь он уже не был магом и всё вспоминал.

– Нормально.

– За последние двое суток приступов у вас не было, даже несмотря на снижение дозы антиконвульсантов. Сама операция прошла хорошо. Мы разделили полушария путем рассечения мозолистого тела, и теперь ваша эпилепсия стала ограниченной. Приступы ещё могут развиваться в правой руке, но теперь сознание уже не будет утрачиваться, а дозу противосудорожных можно будет существенно снизить, если не отменить их вовсе. Галлюцинации, вероятнее всего, уже исчезли.

Маг сдержанно кивнул.

– Что-нибудь ещё вас беспокоит?

– Нет, больше ничего.

Пленник в белом халате улыбнулся и отметил что-то в своём планшете.

– Тогда советую немного отдохнуть. Эффект от операции начинает проявляться постепенно.

Маг вернулся на постель-алтарь, прикрыл глаза и попытался пошевелить правой рукой.

«Что, хочешь вернуть всё как было? Ну тогда придётся поработать. Готов?».

Один день в Подмосковии

Ева Я

Так крепко держат сумку с чем-то важным, решил Тимоха, развернулся и деловито пошёл вслед за мужчиной в костюме. Тот несколько раз обернулся, но неприметный Тимоха в поле его зрения не попал. Среднестатистическая внешность сильно помогала в его нечестном деле. Мужчина шёл к метро. В толпе спешащих и невнимательных москвичей стырить сумку несложно. Прямоугольная из светло-коричневой кожи сумка крепилась к ремешку карабином. Мужчина прижимал сумку рукой к бедру. Если бы она висела чуть выше, в районе талии или ближе к груди, шансов у Тимохи не было бы. На эскалаторе он держался через два человека – не слишком близко, чтобы вызвать тревогу, не слишком далеко, чтобы ненароком упустить. Кольцевая линия уже не была загруженной.

Это случилось быстро, резко и пару часов назад. Тимоха дёрнул сумку на себя, когда двери почти закрылись, и, как смазанный маслом, выскользнул из вагона. Состав, двигающийся в противоположном направлении, начинал мигать красным светом и медленно сдвигать двери. Тимоха в три прыжка пересёк платформу и оказался в отъезжающем вагоне. В погоне он не сомневался, поэтому выскочил на следующей станции и ещё примерно час менял ветки, избегал станций с полицейскими и собирался тусить в метро до полуночи. Натянув кепку пониже, он сел в последний вагон состава, идущего на конечную фиолетовой ветки, и занырнул в сумку. Улыбка испарилась. Ни денег, ни телефона, ни даже паспорта в коричневой сумке не было. Только плоская бутылка с чем-то тёмным, типа коньяка, без этикетки.

Тимоха открутил серебряную крышечку и понюхал. Отдавало чем-то ягодным и сладким. Домашний шмурдяк, решил Тимоха, и пригубил. Из середины вагона на него неодобрительно косилась старушка. Тимоха приподнял бутыль, намекая, что пьёт за её здоровье, и пригубил.

– Ох, пробирает! – выдохнул он и залпом опорожнил тару.

Бабка вытаращила глаза, перекрестилась и выскочила на следующей остановке. Тимоха медленно погрузился в сон. Он не услышал шагов проверяющей, махнувшей машинисту, что состав свободен и его можно гнать в депо, не заметил, как в вагоне стало темно, а двери с глухим щелчком заблокировались. Зато он почувствовал, когда его потрясли за плечо, а потом ущипнули. Сколько проспал, Тимоха не знал. Во времена его молодости, когда за поездку в тупик ещё не карали штрафом, Тимоха пару раз ночевал вот так, застряв в вагоне. Сейчас – другое дело. Как получилось, что его не заметили, он не понял. Видимо, всё-таки заметили, раз разбудили, подумал он и открыл глаза.

На него смотрели трое. В полумраке вагона Тимохе показалось, что два низких мужика похожи друг на друга, словно копии, а дама рядом с ними смотрит на Тимоху только одним глазом, второй косил в сторону. Готовясь наглостью и громкостью избежать штрафа, Тимоха сел ровно и прижал к себе сумку.

– Это не он, – безапелляционно сказал один мужик.

– Но в нём эликсир, – резонно отметила дама. – Я чувствую. Он его выпил.

– А где избранный? – глуповато раскрыл рот второй.

– Твою мать! – взревела Ведьма.

– Князь нас убьёт, – прошептал первый.

Пока они перекидывались репликами, Тимохины глаза успели свыкнуться с полумраком и разглядеть паникующую компашку. Мужики и вправду оказались одинаковыми, а дамочка, казалось, обладала авторитетом. Левый глаз у неё действительно косил, как будто хотел улизнуть с лица. Никто из них не походил на контролёра, машиниста или представителя власти. Да и разговоры велись крайне странные с мелькающими словами «эликсир», «избранный», «Князь» и «трындец».

– Отменять нельзя! – вскрикнула дамочка. – В следующий раз портал откроется через одиннадцать лет. И если думаете, что Князь согласиться ждать, то вот что я скажу: он выпотрошит нас, развесит наши кишки гирляндой и начнёт искать новых помощников, которые не потеряют избранного.

– Его надо найти, – пискнул один из близнецов.

– На кой чёрт он нам теперь сдался. Эликсир всё равно уже выпит вот этим, – второй указал на Тимоху.

– А сварить следующий уже не выйдет, – поддержала его женщина. – Сейчас или никогда, господа.

Господа и дама разом замолчали. Они осматривали Тимоху, которого обуяла нервозность. Он не привык к такому пристальному вниманию. До этого момента ему удавалось призраком шататься по московским улочкам, выгадывать зевак, вытаскивать у них из карманов и сумок ценности, обдуривать туристов, скрываться в скверах, переулках и прочих ландшафтных извилинах столицы. Теперь же на него светили рампами три пары глаз с недобрыми огоньками. Он еле сдерживал кислую отрыжку после загадочного напитка. Наконец воздух потребовал выхода, и отрыжка раскатистым эхом промчалась по вагону. Дама тяжело вздохнула.

– Плохо дело, – сказал близнец справа.

– Выбирать не приходится, – ответила дама. – Есть малюсенький шанс на успех, а если мы расскажем Князю правду, нам кранты.

– Граждане, а что, собственно, происходит? – спросил Тимоха.

Встать он не решился, но с отрыжкой из него вышла скованность. Он решительно не понимал, о чём трындит троица, но уловил две важные вещи: первое – трындят они о нём, и второе – у них явно на него какие-то планы.

– Происходит то, что ты, хмырь, одним махом похерил двенадцать лет подготовки к важному делу, – дама нависла над Тимохой. – А косяки нужно исправлять.

– Я вас не боюсь, – храбро сказал он и откинул на пол сумку, которую украл, как он уже понял, у некого избранного.

– А вот и боишься, – хихикнул правый близнец.

– Но не надо, – сказала дама.

Её голос стал сладким и мяукающим, как у человека, который решил обмануть собеседника. Тимоха все эти уловки знал и сам использовал, но в вагонном мраке и при соотношении сил три к одному это на него подействовало.

– Избранного мы готовили с восемнадцати лет, – вклинился второй близнец. – А этого, что ж получается, придётся всему за пару суток обучить? Мы пропали.

– Тебе лет сколько? – спросила Тимоху дама.

– Тридцать один.

– Князю скажешь – тридцать, если спросит.

– Какому Князю? Какой избранный? Какой эликсир? Вы тут все головами ударились? – запротестовал Тимоха.

Обстоятельства стали проясняться. Он сообразил, что находится в тупике метро, в закрытом вагоне в компании городских сумасшедших, а может, и наркоманов. Двое мелких мужиков явно на побегушках у женщины с косым глазом, значит, договариваться придётся с ней. Драться в тесном пространстве против троих, даже если двое мелкие, а третий и вовсе женщина, было глупо, бежать некуда.

– Надо ему объяснить.

– И приодеть, в таком виде к Князю нельзя.

– Уважаемый, как там тебя? – обратилась к Тимохе дама.

– Тимоха. Тимофей, – уточнил он, солидно кашлянув.

– Уважаемый Тимофей, вам выпала честь повлиять на ход истории и остаться в ней навсегда в качестве великого спасителя. Вам предстоит плечом к плечу стоять рядом с великим Князем Подмосковии в момент, когда справедливость восторжествует, а враги будут повержены. Взамен вы получите почести, бесчисленный запас золота, серебра и камней, а также возможность взять в жёны первую красавицу Подмосковии. Что скажете?

Не дождавшись ответа, дама подошла к задней двери вагона, прошептала что-то невнятное и протянула руку Тимохе. Он, как заговорённый, поднялся с нагретого места и вложил свою ладонь в её. Дверь не просто раскрылась, она с грохотом отлетела куда-то вверх, и он увидел перед собой не ржавые рельсы метро, а брусчатку, похожую на ту, что застилает Красную площадь, только не серую, а красную. Темнота с каждым робким шагом отступала, и перед ним раскрывался город.

* * *

Тимоха держал руки в карманах. Во-первых, не хотел ни к чему прикасаться. Во-вторых, пощипывал бедро через карман, вначале тихонько, а затем сдавил так, что на глазах выступили слёзы. Смахнув их, он понял, что подземный город никуда не делся. Широкая улочка кишела деловитыми горожанами, сновавшими туда-сюда, шедшими ему навстречу и обгонявшими сзади. Казалось, Тимоху никто не замечал.

Зато он, раскрыв рот, рассматривал каждого, на кого падал взгляд. Народец не походил на московский. Все были одеты как рисованные крестьяне из учебников истории: женщины – в ярких сарафанах и белых пышнорукавных сорочках, мужчины – в просторных рубашках, из-под которых выглядывали полосатые или клетчатые шаровары. Кое-кто подвязывал рубаху поясом с кисточками или пряжкой. Спортивный костюм неопределённого цвета выдавал в Тимохе иностранца.

– Где мы? – наконец спросил он, конкретно ни к кому не обращаясь.

– Подмосковия! – гордо ответил один из близнецов. – Не путать с Подмосковьем.

– Город под Москвой, – пояснила дама. – В прямом смысле.

Тимоха подался в сторону, присел на брусчатку и запричитал:

– Допился, с ума сошёл. Господи, спаси. Обещаю, не буду больше пить. И воровать не буду. Только дай мне очнуться, Господь великий, убереги раба своего…

Он не договорил, потому что вначале услышал резкий хлопок, а потом почувствовал, как загорелась левая щека. Вторая оплеуха пришлась по правой щеке. Дамочка снова замахнулась, но Тимоха склонил голову и прикрылся от удара.

– Дамочка, вы чего?

– Нашёл где молиться, – прошипела она. – Народ услышит, и такое начнётся. Не смей при Князе что-то такое отмочить!

– Не спятил ты, – уверил его близнец и плюхнулся рядом. – Просто слегка накосячил.

– Слегка? – зашипела дама. – Вначале он выдул эликсир, потом молитвы начал читать. Соберись, не то нам крышка. А сделаешь, как надо…

– Помню, помню. Золото, камни, девственницы, – Тимоха спародировал её говор.

– Девственниц никто не обещал, – поморщилась она. – Где я их в Подмосковии найду?

– Вы хоть толком объясните, чего вам от меня надо. И где я?

Дама присела на корточки и вкрадчиво прошептала, понимая, что Тимоха вымотался и готов к сотрудничеству:

– Всему своё время. А теперь ты веди его на Золотой базар, а мы с твоим братцем пойдём готовиться.

– Вставай давай, – близнец, которому поручили вести Тимоху на базар, грубо толкнул его.

Вдвоём они двинулись дальше по улице, пока не уткнулись в небольшую круглую площадь, с неё свернули в узкий переулок и через пару шагов оказались у блестящих ворот, за которыми шумела жизнь. По дороге Тимоха задал два вопроса. Первый был очевидным:

– А что мне делать-то предстоит?

– Вообще-то Ведьма Серого Огня не велела говорить, даже избранному. Он знал, что в ночь, когда взойдёт пурпурная луна, произойдёт что-то важное. Он при этом будет как бы главным, но подробностей ему знать было необязательно. А ты так и вовсе не избранный, а хмырь какой-то, эликсир украл и выдул его без разрешения. Так что не скажу. Вот придём к Князю, он, может, чего тебе и разъяснит. А может, и нет.

Тимоха задумался, обидеться ли ему на «хмыря», которым его нарекают уже во второй раз, но не стал. Он и правда выпил эликсир, не задумываясь, вдруг кому-то это пойло было нужнее. Тогда он спросил о другом:

– А почему она Ведьма Серого Огня?

– Ну, потому что у неё огонь серый, – резонно ответил близнец.

* * *

Ведьма Серого Огня и Сморчок Номер Два, как она величала второго близнеца, шли по переулку, где дома стояли так близко, что приходилось идти гуськом.

– Думаешь, получится облапошить Князя? – полушёпотом спросил Сморчок Номер Два.

– Цыц, никто не собирается его облапошивать. Вдруг выгорит дело. Тип-то он вроде ловкий. Тем более, избранный мне никогда не нравился, дёрганый какой-то. Да и вообще, с чего все решили, что именно он должен быть у портала?

– Так говорит Писание, – торжественно произнёс Сморчок.

– Писание не так говорит. Там всё расплывчато и это, как его? Абстрактно, вот.

– Но он годами готовился.

– Ой, да чего он там готовился, – отмахнулась Ведьма. – Ручкой взмах, ножкой топ. Я этого хмыря за три дня обучу.

– Хорошо бы, – вздохнул Сморчок. – Потому что до пурпурной луны и осталось ровно три дня.

– Не бухти!

Сморчок Номер Два притих, понимая, что Ведьма злится не на него, а на всю ситуацию разом. Князь в гневе был страшен и рубил сплеча. Провал будет стоить им жизней. Но не так страшно умереть, по мнению Сморчка, как остаться в Подмосковии с Князем до прихода следующей пурпурной луны. Вот где настоящая пытка. Он переключил мысли с негативного сценария на противоположный, в котором хмырь действительно справился, а Князь получил то, что желал. В этой фантазии Сморчок был правой рукой Князя, а что случилось с его братом, он не видел, а вот Тимоха нарисовался в воображении, хотя его туда никто не звал.

– А где мы золото достанем? И девственниц?

– Да что вы заладили со своими девственницами? Не будет их! И золота не будет. Сделал дело – и свободен, спасибо ещё скажет, что не прихлопнули на месте. А может, и прихлопнем.

До логова Ведьмы оставалось несколько поворотов и подъём по кирпичной лестнице на самый верх четырёхэтажного дома, путь, который они проделали в полной тишине, размышляя о том, как оказались в такой жопе, и о том, что надо было бежать из цепких лап Князя ещё давно.

* * *

Золотой базар звался золотым только из-за ворот, зато базаром был в полном смысле слова. Ряды лавок и киосков тянулись на метры вперёд, ответвлялись то вправо, то влево, и даже шли вторым ярусом, державшимся в нескольких метрах над землёй каким-то волшебным образом. Между рядами сновали посетители и торговцы всех мастей, размеров и цветов. Мелкие ребятишки тащили тачки, а толстые тётки толкали тележки и выкрикивали наименования из своего меню. О таких яствах Тимоха не слышал: серное мороженое, петушки из херувимского ладана, квас из пятничной соли, феевое молоко.

– Драконьи цигарки-то есть? – прохрипел мужик над Тимохиным ухом.

– Откуда, милок? – ответила ему торговка. – Я к ним уже полгода не хожу после антцидента таво. Да никто и не пойдёт тепереча, какой с ними бизнес, с иродами? Возьми вот бражки, соседка-русалка сама тину-индигу для неё выращивает.

– К бешеному псу твою тину-индигу, – сплюнул он. – Я после неё два дня заземлиться не могу.

Мужик был ростом метра два с половиной, одноглазым, совершенно лысым и в красно-чёрной тельняшке. Торговка же едва дотягивала Тимохе до пупка, а левая половина её лица была рябой, как после мощного ожога.

– Не стой, пошли, – потянул Тимоху Сморчок Номер Один. – И не смотри Мореземным пиратам в глаза, в глаз то есть. От порчи потом не отмоешься.

Они протискивались и маневрировали сквозь базарную толпу, врезаясь в нерасторопных или, наоборот, спешащих и выскакивающих словно из-под земли пешеходов. Тимоха мог поклясться, что заметил, как кто-то и правда появлялся из-под красной брусчатки.

Обитатели Золотого базара распознали в Тимохе чужака и почуяли, что можно нажиться. Его хватали за руки, тянули к палаткам и сулили такое, что он даже в самых дурманных снах не мог вообразить: зелья для полёта на короткие и средние дистанции, сапоги-невидимки, курительные трубки из пенисной кости единорога, многоразовый амулет на смерть врага из козлодойного мрамора, голого земляного крота в клетке, который точно знал, на какое число ставить в рулетке и в какой день покупать лотерейный билет.

– Точность девяносто девять и восемь процентов, – пристально глядя в глаза, сказал продавец крота, похожего на ощипанную индейку.

– А чо продаёшь? – спросил Сморчок. – Иди вон в гриффонное казино да делай ставки.

– Меня туда не пускают, – лукаво подмигнул продавец. – Обчистил их.

Продавец был лохмат в контраст своему товару, борода росла из квадратного подбородка клочками, а в ухе висела серьга, похожая на дублон. Тимоха наклонился, чтобы рассмотреть лысого крота. Крот смотрел на мир через прищуренные глаза с таким презрением, что Тимоха почувствовал себя недостойным владеть им. Сморчок потянул его вперёд, но уже через два шага новоиспечённый избранный попал в туман фиолетовой пыли. Она забилась в нос, залетела в рот и зудела в глазах.

– Приворотная пыль, – сказал сладкий голос. – Работает на представительниц любой расы: волчицы, русалки, феи, ведьмы.

Тимоха прокашлялся, протёр глаза и увидел, что Сморчок притормозил после слова «ведьмы», а торговка закусила нижнюю губу и приподняла бровь.

– Есть пробники.

На голову она повязала пёстрый платок, из-под которого завихрялись медные локоны, на шее висел кулон в виде взведённого лука со стрелой. Сморчок сделал шаг ей навстречу, и настал черёд Тимохи тянуть его прочь.

– Упырь, – услышал он в спину ругательство, только теперь её голос был грубым.

– Чёртовы фурии, – посетовал Сморчок. – Давно их гнать отсюда надо. Почти пришли.

Они свернули налево, опять налево, направо и упёрлись в зелёную дверь с надписью «Шаровары и балахоны от Балахонова и Шароварова». Сморчок толкнул дверь, Тимоха услышал трель колокольчиков. Неизвестно откуда раздался низкий баритон:

– Чем могу быть полезен?

– Вот этого одеть надо нормально, – Сморчок толкнул Тимоху в спину. – Только без ерунды, ему перед Князем кланяться.

– Перед Князем? – хором сказали два голоса.

Наконец Тимоха понял, откуда идёт звук. От стены за тёмным прилавком отделились две мужские тени. У них не было лиц, глаз и прочих опознавательных знаков, только силуэт с руками и цепкими пальцами. У одной откуда ни возьмись появилась измерительная лента. Тень приблизилась к Тимохе, тот отшатнулся.

– Новенький?

– Не ваше дело, – огрызнулся Сморчок. – Делайте, как надо, да побыстрей.

Тень слегка поклонилась и принялась шебуршать лентой вокруг Тимохи, который застыл истуканом. Не прошло и семи минут, как его облачили в кирпично-коричневые шаровары, белую просторную рубаху, зелёный кафтан с золотой оторочкой и золотым же поясом с бляхой. Бархатный кафтан на удивление казался невесомым. Сморчок порылся в кармане, достал несколько монет и положил на прилавок. Тень накрыла деньги, и те растворились.

– Приятной встречи с Князем, – насмешливым тоном попрощались тени.

– Что-то происходит, – сказала одна, когда Тимоха и Сморчок вышли.

– Однозначно, – согласилась вторая.

– Отправим за ними хвост?

– Нет, это служитель Ведьмы Серого Огня, она вычислит.

– Тогда пускаем слух по улицам, что в Подмосковии чужак, у которого дела с Князем. Паника никогда не бывает некстати, – и тени гаденько засмеялись.

* * *

Поднявшись под самую крышу, Тимоха и Сморчок Номер Один оказались в тёмном, заставленном всякой всячиной помещении. Справа от входа висела шторка, которую Тимоха отодвинул и увидел ещё одну комнату, служившую Ведьме спальней. Сама она сидела на крыше, куда вела винтовая лестница посреди комнаты.

– Не поднимайтесь, – крикнула она, затушила сигарету и спустилась. – Дела мы будем делать тут. Ты глянь, как будто родился в кафтане.

– Какие ещё дела?

– Предыдущего избранного мы готовили долго, – сказала Ведьма и обменялась взглядом со Сморчками. – Но ты у нас малый смышлёный, думаю, справишься.

Тимоха оценил комплимент и расправил плечи. Пока новый избранный шёл сюда, он успел свыкнуться с теперешним своим видом. В кафтане уже не с руки горбиться и шаркать. Тимоха обнаружил, что идти, заложив большие пальцы за золотой пояс, очень удобно. И даже обитатели Подмосковии смотрели на него по-другому. Никогда не любивший внимания Тимоха обнаружил, что это очень приятно, когда тебя замечают и отходят чуть в сторону, уступая дорогу. Он шёл по красной брусчатке, высоко задрав подбородок и глядя на всех из-под чуть опущенных век.

«Может, и вправду избранный», – подумал он.

– Чо ж не справиться, справлюсь, – сел он на трёхногий табурет у круглого стола и залихватски закинул ногу на ногу.

Ведьма Серого Огня подошла к камину, и в нём вспыхнуло оранжевое пламя, но через секунду там мерно колыхался серый огонь. Она присела напротив Тимохи, опёрлась локтями о стол и примостила голову на сложенных ладонях. Сморчки присели у стены.

– Предстоит тебе открыть портал для Князя. Но вначале – экскурс в историю.

– А потом я получу награду, – напомнил Тимоха.

Сверчок Номер Два хихикнул, но Тимоха этого не заметил.

– Конечно, получишь, – улыбнулась Ведьма. – В конце этой истории все получат по заслугам.

* * *

Если бы Тимоха не видел, как Ведьма отпирает дверь вагона, за которой оказывается целый город, не встречал одноглазого великана, не сжимался от щекотных прикосновений ползущей тени и не чувствовал тепло серого огня в камине, он ни за что бы не поверил в то, что ему поведали. Он бы решил, что это пересказ псевдоисторической книги, которая в магазине лежала бы на полке рядом с конспирологически-эзотерическими трактатами об инопланетянах, пассионариях и магических завихрениях. Он даже в ретроградный Меркурий и его мерзкое влияние не верил, а тут такое. Как-то он слышал от собутыльника теорию о рептилоидах, усевшихся на все главные политические кресла мира. Неубиваемым доводом стало то, что британскую королеву не просто так близкие зовут Лиз, ведь «лизард» с английского – «ящерица». Рассказ Ведьмы Серого Огня пару дней назад лёг бы в его голове на ту же полку, где лежит ящерица Лиз. Но в отражении, которое Тимоха ловил краем глаза в стекле окна, он видел себя в невесомом изумрудном кафтане, и это меняло его восприятие мира и себя.

Подмосковия существует без малого сто лет, и история её создания полна насилия и предательства. Она появилась в результате второго, а существует теперь с помощью первого. Но когда-то всё было не так.

– Люди поверхности дальше своего носа не видят. Верят в науку, хотя и не понимают, как она работает. Но если случается то, что не попадает в категорию «прогресса», они от этого открещиваются, мол, раз мы не можем объяснить, то этого нет. Ваши предки жили в гармонии со сверхъестественным. Ведьмы ходили рядом с крестьянками, оборотни охотились на коров, но они же помогали искать потерявшихся в лесу детей. Дамы танцевали на балах, а из зеркал за ними следили тени, выдумывая новые наряды и украшения, за которыми дамы потом посылали лакеев на Золотой базар. Он ведь был в центре Москвы, между прочим, почти на Красной площади. Наполеоновская зима тоже не на ровном месте наступила. Таёжные колдуны с весны готовились, приносили такие жертвы, что не каждый после смог восстановиться. Но этого в учебнике нет.

Тимоха чувствовал, что Ведьма заводится, а он съёживается, как будто под тяжестью вины. Она лежала на тех, кто затеял Революцию, а до неё Князь и его подданные столкнулись с соперником, которого не смогли побороть.

– Князь был близок к царю. И когда тому нужна была услуга нашего толка, он обращался к Князю. Так и повелось. Жили мы бок о бок, мирно, не без инцидентов, конечно, но дураков везде хватает. А потом один царь сменился другим, а у того появился свой проводник в наш мир. Никто его тут не любил, все чуяли, что он самозванец. Но людишки не имеют такого чутья, они падки на пошлые трюки. Самозванец потряс жиденькой бородой, свёл кустистые брови, и жена царя ему поверила. Он и на царевича специально недуг нагнал, чтобы потом лечить его и посильней к царской семье прилипнуть.

– Князь всё видел, предупреждал царя, что добром не кончится, что бородатого гнать надо, – вступил Сморчок Номер Два.

– Но самозванец оказался хитрей, Князя отодвинули, на его подданных стали коситься, загнали в подполье, вначале в переносном смысле, а потом и в физическом. Город этот отстроили, лишь бы нас с глаз долой. А потом Революция, царя и семьи не стало, самозванца ещё до этого из реки выловили. Всяких в его смерти винили, но мы-то знаем, что это дело рук Князя. Хотя он никогда не сознается, улыбнётся в усы и промолчит.

Новая власть ни во что не верила и решила, что в их молодой стране нет места волшебному. Свести со света нас у них силёнок не хватило, разбираться не стали, так и оставили под Москвой. А главное, сделали так, чтобы народ поскорее забыл про Подмосковию. И уж хранить секреты новая власть умела.

– И что, все эти русалки, феи и пираты согласились вот так жить?

– Там, наверху, смутно было, мы не стали вмешиваться. Князь приказал затаиться, посмотреть, кто победит, с тем потом и договариваться. Да только с нами никто говорить не собирался. Начали строить ветки с поездами, не простые, заколдованные, чтобы портал на поверхность запечатать. Сами бы они такую магию не сдюжили, Князь начал перебежчиков искать. Кого-то нашёл, кто-то ускользнул. Потом уже, в 50-х, соединили все ветки кольцом и запечатали выход навсегда. Даже у Князя сил не хватило печать снять. Пока не хватило, – улыбнулась Ведьма.

Много лет сидели жители Подмосковии под землёй, новое поколение другой жизни не знает. Но не Князь. Он затаил обиду и хочет вернуть то, что его.

– Память у людей поверхности короткая, они думают, что так всегда было. Это нам на руку. Раньше они помнили, в чём сила кольца, что оно закрывает портал. А потом забыли и начали строить ещё кольца, больше, шире. И не просекли, что новые кольца ослабляют главное, старое. И теперь Князю с помощью избранного должно хватить сил прорваться через портал и выпустить Подмосковию. Тогда-то мы и повеселимся.

– Это что ж, вы, ребята, Москву захватить хотите? – Тимоха почувствовал, как у него нагреваются уши.

– Почему же сразу захватить? Просто свободы хотим. Может, нам и не понравится там, на поверхности. Посмотрит Князь, плюнет и решит, что тут лучше.

– Но вряд ли, – хором сказали Сморчки.

Тимоха погрузился в мысли так глубоко, что непроизвольно сжал челюсть. От этого и с непривычки думать долго о сложном у него застучало в левом виске. Ведьма заметила, что новый избранный погрустнел, и насторожилась.

– А тому, кто поможет Князю, полагается самая щедрая из всех наград, – она встала и положила тонкую белую руку Тимохе на плечо. – Может, Князь первым помощником сделает. Неплохо было бы взирать на Красную площадь с высоты Кремля, а?

– Да уж, – он не смог сдержать восторженного вздоха. – Тогда и посмотрим, мама, кто неудачник и кому ничего в жизни не светит.

У Ведьмы запрыгали хитринки в глазах, она подмигнула Сморчкам. По её ухмылке они поняли, что она нащупала рычаг для манипуляции и сейчас бедные Тимохины уши будут обвешаны отборной лапшой о власти и могуществе. С предыдущим избранным было так же. Стоило ей заикнуться о том, что женщины любят победителей, как дурачок забросил надежду отучиться на физика и осваивать космос. Он был готов открывать любые порталы, лишь бы поцеловаться с девушкой. У Тимохи хоть цель была солидней – власть и богатства.

– А чо было в той бадяге, которую я выпил? – спросил Тимоха.

– Что внутри – неважно, – ответила Ведьма. – Главное – как действует эликсир. Он пробуждает силу, приумножает навыки и умения избранного. Ты, например, когда мы тебя нашли, был невидимым.

– Но вы же меня видели.

– Невидимым для людей, – пояснила Ведьма. – Никто из людей, значит, не сможет тебя увидеть. Это, думаю, очень кстати.

– И правда, мне всегда удавалось скрыться в толпе. Вот и ваш избранный не смог меня прижучить. Может, и с порталом выйдет.

Ведьма начала сытым голубем курлыкать о его великом будущем, когда серое пламя в камине вспыхнуло оранжевым, а потом сменилось на холодно-голубое. Из пляшущих язычков выглянуло недовольное усатое лицо, бликующее в неровных тканях огня.

– Ведьма, самозванец тебя дери, я три шкуры с тебя спущу! – зарычал голос из камина.

– Ваше Претемнейшество, – Ведьма чуть не задохнулась от трепета.

– Какая гнида разболтала на весь Золотой базар, что среди нас ходит избранный?

– Никак не могу знать, Ваше Претемнейшество! – Ведьма погрозила кулаком Сморчкам.

– По улицам уже ходят слухи, что мы что-то затеяли.

– Народ знает? – с ужасом спросила Ведьма.

– Ничего они не знают, – рявкнул голос. – Но волнуются. Пора начинать, пока ты окончательно всё не испортила. Избранный готов?

– Готов, Князь, и полон сил! Даже эликсир уже в нём.

Ведьма всё ещё смотрела на Сморчков, требуя объяснения. Сморчок Номер Два еле слышно прошептал: «Тени».

– Это хорошо, – Князь перешёл с рыка на обычный голос. – Тогда веди его ко мне. Пурпурная луна никого не ждёт.

– Она же через три дня, – растерялась Ведьма.

– А портал открывается на двадцать седьмой день, – с ухмылкой ответил Князь. – Не у одной тебя есть секреты. Точную дату я держал при себе, так и знал, что ты всем всё разболтаешь. Десять минут. Опоздаешь – пеняй на себя. Избранному я ничего не сделаю, пока он мне нужен, а вот ты…

– Десять минут, Князь, – перебила его Ведьма, не желая слушать до конца.

Огонь в камине снова стал спокойно-серым, зато лицо Ведьмы приняло тревожный зелёный оттенок. Сморчки, казалось, сморщились. Даже Тимоха сник.

– Чего теперь? – спросил он.

Ведьма кинулась в комнату, завешанную шторой, там что-то звякнуло, словно разбилось, с высоты повалились тяжести, то ли книги, то ли кирпичи. Она ругалась в голос, а затем выскочила из-за шторы с победоносным кличем и зажатой в руке бумажкой.

– Так, это заклинание, прочитай по дороге, чтобы не сбиться, когда будешь портал открывать.

– Но я же не знаю, как его открывать, – запаниковал Тимоха.

– Никто не знает! – закричала Ведьма. – Ты же слышал, он всё держит в секрете.

– Но того же вы готовили, – он прикрикнул на неё в ответ. – Чему-то обучали.

– Всякому разному, не знали, что именно пригодится.

Ведьма носилась по комнате и скидывала в огромную холщовую сумку банки, обрывки бумажек и амулеты.

– Князь скрывал, боялся предательства, а избранного сюда забрал заранее, чтобы следить, как бы с ним чего не случилось до открытия портала. Меня он назначил ответственной за его сохранность, и вот, – она развела руками. – А одиннадцать лет я не столько его готовила, сколько эликсир. Это главное, и он в тебе. Банка хранилась в секретном месте, и только человек с поверхности мог её достать. Он и достал. А кто уж там выпил, – она осмотрела Тимоху. – Ладно, чо уж там. Будем надеяться на лучшее и молиться всему, во что верим.

Тимоха не верил ни во что, кроме одного: важно оказаться в нужном месте в нужное время. Раньше ему это удавалось, но, кажется, произошёл сбой. Он развернул бумажку, которую ему всучила Ведьма, и прочитал текст, записанный столбиком:

Я вас узнал, о мой оракул,

Не по узорной пестроте

Сих неподписанных каракул,

Но по весёлой остроте,

Но по приветствиям лукавым,

Но по насмешливости злой

И по упрёкам… столь неправым,

И этой прелести живой.

С тоской невольной, с восхищеньем

Я перечитываю вас

И восклицаю с нетерпеньем:

Пора! в Москву, в Москву сейчас!

Здесь город чопорный, унылый,

Здесь речи – лёд, сердца – гранит;

Здесь нет ни ветрености милой,

Ни муз, ни Пресни, ни харит.

Под строчками стояла размашистая подпись: Сашка П.

– Это ж он, – изумился Тимоха. – При чём тут он?

– При всём, – ответила Ведьма. – Вперёд, ребята, отступать некуда. Вы слышали Князя, опаздывать нельзя.

* * *

Они мчались по красным мощёным улицам, задевая локтями то дома, то пешеходов. В голове Тимохи крутились сотни мыслей, и он никак не мог уцепиться хотя бы за одну. Вырисовывалась странная картина: подземный Князь, который помнит ещё царя, кучу лет сидит в Подмосковии и строит планы, как вернуться на поверхность. Каким-то ветром сюда заносит Тимоху, на которого теперь вся надежда. Ведьма, уж до чего она показалась Тимохе мудрой, и та не может гарантировать, что всё получится. Но Князь, видимо, настолько грозный, что другого пути нет. Бледным контуром вилось ощущение, что намерения Князя недобрые. От мероприятия сквозило чертовщиной и пакостью. Но Тимоха не привык ждать от жизни хорошего. Все свои три десятка лет он только и делал, что натыкался на неприятные события и таких же людей. Возможно, это его шанс зажить по-новому.

Они оказались у двухэтажного дома с башенками. Дом как дом, если бы не тяжеленная деревянная дверь с ручкой-кольцом и фасад, выкрашенный белоснежной краской. Ведьма постучала три раза, дверь раскрылась сама, их никто не встречал. Она поманила Тимоху за собой, а Сморчкам жестом приказала оставаться в сенях. На втором этаже они снова упёрлись в дверь, из-за которой раздалось:

– Заходи!

Зала с окнами по двум сторонам была пустой, не считая стула с высокой спинкой посередине. На нём восседал тот, в ком Тимоха распознал Князя. Ноги Князь закинул на обитую красным бархатом табуретку, брови сдвинул к переносице, губы поджал под усы. Он напомнил Тимохе деда, яростного коммуниста, критиковавшего всех, включая внука, за малейшие проступки. Когда дед помер, семья облегчённо вздохнула, но ощущала его незримое присутствие в квартире: бились вазы, падали картины и подгорали блины.

– Не таким я себе представлял избранного, – насупился Князь.

– Не таким я себе представлял Князя, – ответил Тимоха, окончательно осознавший свою значимость.

Ведьма раскрыла и закрыла рот, как рыба. Брови Князя поползли ещё ниже, а потом взлетели вверх, сделав выражение хмурого лица удивлённым. Потом по зале покатилось эхо громогласного хохота. Князь даже ударил себя по колену мощной ладонью. Ведьма захихикала. Князь поднялся с трона, подошёл к Тимохе и по-отечески хлопнул его по щеке. Вышло неласково.

– Давайте-ка на берегу договоримся, – сказал Тимоха, почувствовав расположение Князя. – Ведьма мне за портал золото, камни и жену-красавицу обещала. Это я всё возьму. Но мне бы и пост какой. Чем-то избранному надо заниматься, когда дело будет сделано.

Князь перевёл взгляд на Ведьму Серого Огня.

– Обещала, значит? Золото, жену и пост?

– И камни.

– И камни, – почесал Князь затылок. – Ладно, будь по-твоему. Только портал открой.

– Кстати, об этом. Тут я ничего не понял. Никто ничего не говорит. Чего делать-то?

Князь вернулся на трон, а позади Тимохи появились два стула. Он и Ведьма приняли это за приглашение сесть.

– Лазарский треугольник, – произнёс Князь. – Особое место. Три стороны, три угла, три станции. Там пересеклись три линии, запечатывающие портал.

Тимоха сразу догадался, о каком месте в Москве идёт речь, и оказался прав.

– Пушкинская, Чеховская, Тверская – три станции в одном месте. Это и есть Лазарский треугольник. Там всё и произойдёт, оттуда мы появимся, оттуда начнётся новый порядок.

Голос Князя стал утробным, словно он говорил, не раскрывая рта, словно вещал слушателям прямо в голову.

– Почти сто лет я ждал, когда сойдётся всё: расшатается кольцевая печать, взойдёт пурпурная луна и будет готов эликсир, – продолжил Князь. – Больше ждать я не намерен. Пора людям понять, на что они нас приговорили. Настал их черёд заселить Подмосковию, а нечисти – их слово, не наше, – ведьмам, упырям, русалкам, теням – пожить свободно.

– Ведьма мне рассказала, как было раньше, – несмело сказал Тимоха. – Когда все в мире и гармонии жили себе вместе и друг другу не мешали. Знаете, сколько сейчас в Москве разного народа живёт? Отовсюду понаехали, и ничего, всем места хватает. И подземным хватит.

– Поздно для гармонии, – обрубил его Князь. – Раньше о ней думать надо было, до того, как заточили нас, сделали вид, что нас нет. А мы есть, нас много. Мы – то прошлое, которое у нас отняли. И теперь мы станем их самым кошмарным будущим.

Князь перевёл взгляд на Тимоху, которому и от слов, и от взгляда поплохело.

– Какой-то ты бледный, избранный, – усмехнулся Князь. – Ступай, отдохни, скоро я тебя призову. Ведьма, пригляди за ним.

Ведьма трижды поклонилась, последний раз так, что чуть носом до земли не достала, и вытолкала не шедшего своим ходом Тимоху за дверь. Она увела его в соседнюю комнату, похожую на гостиничные покои XIX века.

– Ты что там такое нёс? – обрушилась она на него лавиной гнева. – Золото, пост, нашёл время!

– Самое время, потом он вылезет из портала – и поминай как звали, а тут – слово Князя, между прочим, получено.

– Хмырь, – выругалась Ведьма.

– Слушай, а если он такой могущественный и все его тут боятся, то как его вообще удалось загнать в Подмосковию? Ему ж никто не указ.

– Указ, не указ, а заклинания посильней него бывают.

– Это какие, к примеру?

– Да хоть вот то, что у тебя в кармане. Оно же как ключ, только не от двери, а от портала. Повернул в одну сторону – открылся замок, повернул в другую – закрылся. Пока до нас дошло, что то же самое заклятие, которое запечатало вход, работает на высвобождение, полвека прошло.

* * *

Он сразу понял, что портал выведет их к памятнику: стихотворение Пушкина и Лазарский треугольник не могли быть совпадением. Князь влетел в комнату, где сидели Тимоха и Ведьма, щёлкнул пальцами, и они оказались прямо на Пушкинской площади. Только смотрели они на неё как будто через мутное стекло. Люди ходили мимо и не замечали странную компанию. Уж зелёный кафтан точно бы привлёк внимание, решил Тимоха.

– Начинай! – закричал Князь и стукнул о плитку посохом с треугольным набалдашником.

Тимоха вытащил руку из кармана, которая закостенела от того, с какой силой он сжимал бумажку. Та намокла от нервного пота избранного, который в самую ответственную минуту осознал, что ничего, может, и не выйдет. Весь его план – пшик, фикция, а он – московский воришка, проживающий день за днём так, как будто завтра не наступит. Теперь в его руках будущее, причём не только его. Пару минут назад всё казалось простым и логичным: прочитать стихотворение, вновь почувствовав себя ребёнком у доски. Только теперь на кону не оценка в журнале, а судьба миллионов людей. Князь обернулся на замешкавшегося Тимоху и грозно обсмотрел его с ног до головы, потом его взгляд упёрся в статую Александра Сергеевича, важно и романтично наблюдающего за Тверским бульваром.

– Первым делом снесу этот чёртов памятник, – прорычал Князь.

Трепета перед Пушкиным или его творчеством Тимоха никогда не испытывал, но угроза полоснула по сердцу.

– А вторым? – подавил он нервный спазм глотки.

– Задушу вот эту тётку, – Князь кивнул в сторону женщины с букетом сирени. – А потом вот ту, а следом – того мужика.

Тимоха понял, что через портал вместе с Князем сейчас выпустит хаос, насилие и жажду мести, которые тот десятилетиями культивировал в своём сердце.

– Начинай, ирод! – повторил Князь.

И Тимоха начал. Он развернул бумажку и начал читать:

– …И восклицаю с нетерпеньем:

Пора! в Москву, в Москву сейчас!

Здесь город чопорный, унылый,

Здесь речи – лёд, сердца – гранит;

Здесь нет ни ветрености милой,

Ни муз, ни Пресни, ни харит.

Только сделал он это не в том порядке, в котором строки покоились на листке, а в обратном. Уже на строчке «Здесь город чопорный, унылый», которая прозвучала четвёртой, Князь раскусил его коварный план и попытался остановить Тимоху, но руки Князя ослабли, он не смог оторвать посох от плитки. Ноги не слушались. Заклятие, прочитанное снизу вверх, сковывало Князя. Как и сказала Ведьма, оно было ключом: повернул его в одну сторону – замок открылся, повернул в другую – закрылся. И Тимоха читал стих наоборот.

– Сволочь, – крикнула Ведьма, силы которой тоже иссякали.

Тимоха подумал, что Ведьме придётся несладко. Она упустила избранного и попыталась выдать за него какого-то хмыря. Ему даже стало её жалко, но совсем чуть-чуть.

– Я вас узнал, о мой оракул! – выкрикнул он последнюю строчку, которая на бумажке стояла первой.

* * *

Тверская опустела. Москва, может, и не спит никогда, но перед самым рассветом замедляется. Фонари погасли и не освещали Тимохину голову, на которой появилась седина. Он шагал и постоянно оборачивался. То ли ждал, что откуда-то выскочат Князь и Ведьма, то ли надеялся, что мраморный Александр Сергеевич ему одобрительно подмигнёт. Ни того, ни другого не произошло, и он свернул в Настасьинский переулок. Тимоха не ощущал себя ни избранным, ни героем, а думал, где бы разжиться нормальной одеждой и скинуть, наконец, с себя ненавистный зелёный кафтан. А ещё переживал, что так и остался невидимым для людей. Этого ему больше не хотелось.

Воронёнок

Екатерина Белугина

Праздновать Возрождение Солнца надлежало весело, шумно, чтобы светило, видя, как на земле ему рады, с каждым днём оставалось на несколько мгновений дольше.

Девушки, взявшись за руки, кружились вокруг костра. Их длинные одежды, украшенные вышивкой и лентами, взметали снежную пыль, отчего казалось, будто воздух вокруг искрился. Вне круга света стояли юноши, у каждого в руках глиняная лампа – светец. Пропитанные маслом кусочки ткани медленно тлели. Их отблеска хватало только чтобы осветить ладони и пояса. Полагалось, что девушкам этого достаточно. Узнать любимого ведь несложно и по поясу. Особенно если загодя повязать на него приметную ленту.

Рядом с живыми тешились духи. Они норовили коснуться девичьих кос, нежной кожи. Коснуться жизни. В заснеженной хвое, среди промерзших корней слышались шепотки и вздохи.

Рут стоял поодаль, в густой тени елей. Ему нравилось наблюдать со стороны. Казалось, стоит ему приблизиться – и веселье потухнет, как огонь, окружённый льдом.

Семейные и те, кто постарше, расположились у накрытых разной снедью столов. Отец беседовал со старейшинами. Женщины суетились, поднося новые порции угощений. Вокруг них смешливыми стайками носились дети.

Рут больше не жил в отцовской избе. Вернувшись с севера, он поселился у Лахти, старого ведуна. Слепой и немощный, тот был рад сильным рукам, а то обстоятельство, что новый жилец теперь может свернуть ему шею, начертав нужную руну, казалось, не смущало вовсе. Да Рут бы и сам никогда…

Старик слыл чудаком. Все давно привыкли к его шуточкам и безделушкам, которые тот таскал на каждое летнее торжище. Покупателей на всё это барахло не находилось, а за шуточки он пару раз в год получал взашей. Но с тех пор как у него поселился Рут, старика не трогали. Откуда у него все эти бесполезные сокровища, вроде резных камушков или перетянутого человеческой кожей бубна, никто не помнил. Рут однажды спросил, но старик забормотал что-то невразумительное и очень нудное. В тот вечер Рут быстро заснул.

Сам Лахти любил слушать рассказы о Полуночном крае. Вздыхал и морщился при упоминании тунов. А Рут снова и снова проживал двенадцать лет, которые провёл на службе. Впрочем, воспоминания поистёрлись, поблёкли. Остались умения, покорность и ненависть. Ярким пятном перед глазами стоял только один день. Самый первый, когда отец, нарядный и суетливый, выпихнул его вперёд. К тунам. Так уж издавна повелось. Есть хозяин, а есть раб.

Танец завершился, и девушки, хихикая, бросились к женихам. Рут вздохнул. Никто в его сторону даже не посмотрел. А чего бы им на него смотреть? Колдун, прихвостень тунов, крови родного дитятка не пожалеет, лишь бы угодить кровопийцам, так они думают. Если бы им только знать. Если бы только представить, как велика его ненависть. И как велик страх.

Он хотел было вернуться в пропахшую травами и старческим духом избу, но замер на месте.

Тепло сменилось холодом. Духи кинулись врассыпную, растаяли в ночном лесу. Свет звёзд заслонила крылатая тень. Сверху налетел порыв ледяного ветра, за ним ещё один. Пламя костра вспыхнуло и тут же погасло бесследно, угли покрылись тонкой корочкой инея. Темнота и жуткая, мертвенная тишина накрыли поляну. Люди в ужасе замерли, неспособные видеть и слышать.

Как он мог прозевать?

– Я не помешал? – раздался из темноты до боли знакомый голос. – Вижу, у вас праздник.

Когда тун произнёс эти первые слова, оцепенение спало. Рут коснулся руны на виске, и в глазах прояснилось. Теперь он различал замерших односельчан, линию деревьев и одинокую фигуру учителя, укутанную в плащ. Тун по-птичьи наклонил голову, тёмные глаза сновали по людским силуэтам. Рут знал наверняка, кого они выискивают.

Не мешкая, он вышел вперёд и поклонился.

Учитель не изменился. Разве что выглядел несколько измождённым. Худое вытянутое лицо, хищный взгляд чёрных глаз, кривая ухмылка, тихий, вкрадчивый голос. Гинор из Чёрного клана был сыном хозяина Полуночного края. Даже по меркам тунов он был чересчур заносчив и честолюбив, а ещё молод, тоже по меркам тунов, разумеется. Это последнее обстоятельство играло большую роль. Гинор не принимал в расчёт ни порядки, ни традиции. Учитель не брезговал человеческой кровью, порой упиваясь до озверения. Вседозволенность так крепко засела в изощрённом уме, что даже его отец негодовал. Впрочем, Гинора это нисколько не волновало.

Так вышло, что именно Рута он отобрал себе в ученики. Именно его избивал до полусмерти, морил голодом и заставлял колдовством убивать птиц, животных, а порой и людей.

– Здравствуй, братец-воронёнок. – Учитель протянул когтистую пятерню. Рут коснулся лбом холодной, как у мертвеца, кожи. Другой рукой тун повёл из-под плаща, предлагая остальным продолжить праздник. – Прошу вас, веселитесь.

Но никто не сдвинулся с места. Растерянность жителей была понятной. Туны в селения заболотных ми́рков наведывались редко, обычно давая приказы ученикам через обряд вызова. А появление поклонника богини смерти самолично, да ещё на празднике Возрождения Солнца – и вовсе дурной знак. Но Рут знал наверняка – светилу всё равно. По крайней мере, страну крылатых оборотней оно посещает так же регулярно.

Гинор, сутулясь, двинулся к столу. Рут шёл на полшага позади.

– Что привело тебя, учитель?

– Решил размяться. Тебя проведать. Как поживаешь? – Гинор обернулся и ощерился. Когда он говорил, мелькали острые зубья.

Рут не улыбнулся. Учитель всегда врал беззастенчиво и с удовольствием. Его интерес и мнимая забота уж точно не предвещали ничего хорошего.

– Не жалуюсь. Почему ты не послал вызов?

Ухмылка сползла с бледных губ.

– В Полуночном крае неспокойно, – медленно, тягуче начал он. – Этот Наури из Белого клана всюду обзавёлся шпионами. Так что я решил поговорить с глазу на глаз.

Белый клан гнездился на дальнем севере, там, где снег лежал даже летом, а в тёмной воде обитали огромные зубастые рыбины. Поговаривали, туны Белого клана пили кровь сородичей. Сложно было представить кого-то кровожаднее Гинора, но кто там разберёт этих тунов.

– Чем я могу быть полезен?

– Отправишься на полдень, за хребет.

Вот и перешли к делу.

– По зиме?

– Ждать я не могу. Столица Полуденного царства разрушена. Они там снова что-то не поделили с имперцами. В развалинах Рахе найдёшь одну… – он помолчал, подбирая слово, – словом, вещь. На юге её называют Искрой. Она нужна мне, воронёнок.

– А если её забрали южане?

– Отец говорил с Калмой. – Гинор остановился и глянул в упор. – Искра в Рахе.

По спине невольно пробежал холодок. Сколько же крови ушло на то, чтобы богиня смерти заговорила?

– Как она выглядит, эта Искра?

– Понятия не имею. Должно быть, это что-то яркое и горячее. – Он снова осклабился. – Сказать откровенно, я очень устал. Распорядись о ночлеге и еде. – Они как раз подошли к столу с угощениями. Гинор подцепил пальцами фазанью ногу, оглядел и скривился. – Надеюсь, ты не забыл мои предпочтения?

Рут окликнул старосту, приказал растопить баню и принести крови.

– Только смотри, чтобы не свернулась, – кинул на прощание учитель и устало зевнул. – Ну да ты знаешь.

* * *

На рассвете Гинор выглядел бодрым. Рут хорошо знал этот румянец на костистых скулах и багряный отблеск в глазах. Свежая кровь напитала тело, как вода засохшие корни. Рут всю ночь не мог уснуть, всё думал о том бедняге, у которого эту кровь выпустили. На поясе учителя висела только фляга. Оружия туны не носят. К чему оно им? Любой колдун, даже самый немощный, стократ опаснее закованного в латы реннера. Изо рта вырывался пар. Мороз к утру окреп, поскрипывал под сапогами снег.

Пара охотничьих ножей, лук и тул со стрелами, сушёные травы, завёрнутые в тряпицу полоски оленины – вот и весь нехитрый скарб. Да ещё лыжи. Раз учителю угодно, чтобы он шёл зиме вослед, без лыж не обойтись. При каждом шаге в спину врезался острый край шкатулки. Перед выходом её всучил Лахти. Сделанная из неизвестного зеленоватого камня, небольшая, с изящной резьбой, она притягивала взгляд. Но Рут сомневался, что она может пригодиться в путешествии.

– Для чего она?

Лахти вытащил из кармана ветхого плаща кроличью лапку, положил в шкатулку и прикрыл крышку.

– Для подношений богам. – Старик был очень доволен, лыбился беззубым ртом. Когда он снова открыл крышку, лапки внутри уже не было.

– Если будешь щедр, они вознаградят тебя удачей.

– Ты только что одарил богов сушёной кроличьей лапкой?

Лахти воодушевлённо закивал.

– Прямиком в Голубые поля. Бери давай. И тра́вы, тра́вы не забудь.

Скрюченные пучки и шкатулка оказались в заплечной сумке раньше, чем Рут успел качнуть головой.

У крайней избы толпился люд. Был там и отец. Смотрел он отстранённо, как на чужого. За широкой спиной маячила макушка новой жены, а по обе стороны стояли две девочки-погодки. Стало быть, сёстры. Но ни разу никто из них с Рутом не заговорил после его возвращения.

Завидев ученика, Гинор разулыбался, и Рут невольно сбился с шага.

– Я перенесу тебя через болота, – как ни в чём не бывало сказал учитель.

– В этом нет необходимости. – Лететь в лапах туна, словно мышь в совиных когтях, что за радость.

– Есть.

Их учили повиноваться, не спорить. Рут кивнул.

Плащ за спиной туна заколыхался, затрепетал, распался надвое. Ещё удар сердца – и позади Гинора распахнулись два огромных иссиня-чёрных крыла. Любой тун может обратиться за мгновение, но принц, как это часто бывало, решил потешить самолюбие. Его лицо взбугрилось и через миг стало плоским, как у филина. Зрачки разлились на всю поверхность глаз и стали походить на два клубящихся мглой омута. Длинные волосы растрепались по костистым плечам. Руки срослись с крыльями, и теперь тун стоял, завернувшись в мантию из чёрных перьев. Рут знал, что внутри скрывается искорёженное тело с тонкими птичьими костями. Куда девается одежда тунов – вот чего он не понимал до сих пор, но объяснял это врождённым колдовством.

Гинор широко раскинул руки-крылья, сгорбился и взлетел, заставляя отступить под ледяным ветром. Тут же обрушился сверху, схватился когтями за плечи парки и резко дёрнул вверх.

* * *

Под ними стелилось белое полотно, из которого местами торчали остовы берёз. Больше всего они походили на изглоданные морозом кости.

Обычный странник-мирк на то, чтобы преодолеть болота зимой, тратит четыре дня. Зимой-то не летом. Болото дремлет, укрытое снежным одеялом. Беда настаёт, когда оно просыпается, голодное, злое.

Тун управился до заката.

Когда на горизонте показалась тёмная полоса Данхаргского леса и за ней выбеленные пики Полуденных гор, Рут выдохнул с облегчением. Тело занемело, острые когти вспороли оленью парку, и каждый взмах крыльев отдавался в плечах резкой болью. Рут терпел. Истязать своего ученика Гинору за радость. Он не уставал повторять, что сила приходит через боль. Крайне сомнительно, чтобы учитель отведал эту мудрость на собственной шкуре. Быть может, тогда был бы милосерднее.

Ноги коснулись промёрзшей земли, подкосились, и Рут растянулся на жёстком снегу, стараясь не подмять под себя лыжи, примотанные за спиной.

Неподалёку припал на колени тун. Он мгновенно обратился и, шумно выдохнув, поднялся. Выносливые твари эти туны. Колдовство, которым Калма щедро одарила их с рождения, помогает восстанавливать силы в разы быстрее, чем человеку.

Лишь только ноги приняли прежнюю силу и перестали дрожать, Рут развёл костёр. Гинор уселся напротив.

– На рассвете я улечу, – хрипло сказал он. – А ты не взывай, пока не достанешь Искру. И вообще, старайся пользоваться колдовством как можно меньше.

– Почему?

Вместо ответа Гинор склонил голову набок и пристально посмотрел, как это всегда бывало перед неприятным разговором. В этом весь учитель – словно нарочно усложняет и без того трудную задачу. Рут отвёл глаза.

– Духи всё ещё говорят с тобой?

– Говорят.

– Когда доберёшься до Рахе, спросишь у кого-нибудь из них, где искать Искру. Уж духов-то там должно быть навалом. – Он коротко хохотнул.

– Это не всегда так просто. – Это никогда не просто. Почти всегда опасно. И редко вносит хоть какую-то ясность.

– Уверен, ты справишься. Ты ведь мой ученик. – Он особо выделил слово «мой». – Не подведи меня, воронёнок.

* * *

Гинор улетел, едва поблёкли звёзды на восточном горизонте. К своим словам он ничего не прибавил.

Рут не первый раз выполнял задания и по опыту знал: вопросы задавать бесполезно. Гинор назвал цель, а путь Рут должен увидеть сам. Скорее всего, учитель и сам не знал большего. Слова Калмы всегда туманны.

Между стволами медленно полз размытый серый отсвет. Небо затянуло облаками, дожидаться восхода солнца не имело смысла. Зимой на севере на него не стоит уповать. Придётся идти по темноте. Он пожевал оленины и нацепил лыжи. Снег под ними захрустел монотонно, успокаивающе. Однако с каждым шагом в груди нарастала тревога. Ещё ночью он заметил, что этот лес молчалив. Его родные чащи полнились звуками. То дятел застучит, то хрустнет ветка под широким копытом лося, то слышится говор тетеревов. А если по-особому прислушаться, то можно различить шепотки и вздохи. Это лесные духи тешатся, прячутся в корнях и кронах, ожидая черёд переродиться. Здесь ничего.

Чем глубже он заходил в лес, тем сильнее крепло его беспокойство. Запах влажной коры, гнилого мха и разложения оседал на языке горьковатой плёнкой.

Деревья росли тесно – не разбежаться. То и дело приходилось огибать очередной ствол. Редкий подлесок тоже иссох, даже с можжевельника осыпалась хвоя. Лес тревожил – неподвижный, мертвенный, чужой. Такое же чувство порой возникало на болотах, где каждый шаг мог вести в чёрную маслянистую топь. И кто знает, есть ли у неё глубина? Рут не раз слышал о Дыхании Калмы. Вот идёт человек по болоту и вроде верно ступает, но через миг падает замертво. А вокруг ползёт, извиваясь гадюкой, несносный смрад. И тот, кто вдохнёт его, уже не жилец.

Тишину по-прежнему нарушал только хруст снега под лыжами. Стих и он, когда Рут остановился рядом с высокой немолодой берёзой. Ствол её потемнел, кора в одном месте вспучилась, разбухла, словно изнутри рвался нарыв. Рут достал нож и слегка ковырнул это место. Что-то чёрное осталось на ноже, тонкой струйкой стекло по стволу. В ноздри заполз мерзкий запах разложения. Похожие наросты встречались на многих деревьях. Запах гнили нарастал с каждым днём. Если такое происходит с лесом, немудрено, что животные сбежали отсюда. Лес Данхарг считался владениями реннеров. Как они проглядели такое? Знать, всё-таки власть Полудня иссякла. Рут остановился и снова попробовал слушать. Ничего. Ни шепотков, ни вздохов.

На пятую ночёвку он остановился у подножия небольшого холма. Темнота не была для него серьёзной помехой. Руна, вырезанная на правом виске, позволяла без труда справиться с ней. Наломав веток для костра, он вытоптал полянку, затеплил пламя. Парку пришлось снять. Он бросил её на ворох сухих веток и уселся сверху, стараясь не обращать внимания на холод. Когда начнётся колдовство, он отступит, но лишь для того, чтобы накинуться с новой силой, как только потухнет руна. Натопил снега в берестяной чаше, нашарил в сумке узелок с травами и кинул щепотку в воду. Над лесом взвился пряный аромат, на время разогнав гнилостый смрад. Дав отвару настояться, Рут поднёс чашу ко рту и быстро выпил. По телу расходился обжигающий жар, к щекам прилила кровь. Он выпрямился, поджал под себя ноги и стал неотрывно смотреть на огонь. В лесу не осталось духов, но можно попробовать призвать их. Кто-нибудь да явится.

Рут закатал рукав рубахи. Под кожей сразу почувствовалось лёгкое жжение и зуд. В тусклом свете догорающих углей шрамы на предплечье были почти незаметны. Впрочем, он и на ощупь хорошо знал, где какая руна начертана. Гинор постарался, чтобы ученик запомнил всё как надо. Если Рут затягивал с ответом, учитель снова обводил лезвием искомую руну, часто по ещё не успевшей затянуться коже.

Достав нож, он сделал небольшой надрез на ладони. Кровь выступила охотно, будто её подталкивала голодная воля. Рут смочил палец и обвёл контур руны, дающей власть над духами. Линии отозвались бледным красноватым сиянием. Колдовство тунов, когда оно касалось смерти, всегда замешано на крови. Оно было самым действенным, но и самым опасным. Руны слушались хозяина до тех пор, пока у него было достаточно сил, чтобы держать их в узде. Но только лишь ослабить хватку – они медленно выжгут внутренности, превратив тело в пустую скорлупу.

Дыхание стало ровным. Он произнёс заклинание сначала медленно и тихо, потом громче, не прося уже, но приказывая. Рядом зашуршал снег. Это было необычно, но Рут не повернулся. Тот, кто явится, – в его власти.

Из сугроба выпорхнула птица. Сложно было сказать, какая именно. Может, сойка или кукушка. Перья почернели, слиплись от крови и слизи. На обезображенной голове вместо глаз зияли пустые иссохшие дыры. Птица, без сомнения, была мертва очень давно.

Птица парила над углями.

Удивление сменилось досадой. Он ожидал духа, а не восставшую плоть.

– Ну, раз уж пришла, – пробормотал он. Попробовать-то можно. – Что здесь случилось?

Ответ последовал незамедлительно.

– Бабушка сожрёт этот мир и нового не родит. Будет лишь то, что она отрыгнёт.

Рут поморщился. Голос у птицы визгливый, неприятный. Чёрная слизь колыхалась в глазницах, вытекала из остатков клюва вместе со словами.

Пока он раздумывал над вторым вопросом, голова птицы свесилась к груди, сплошное месиво из перьев, слизи и осколков костей.

– Что ей нужно?

В смоляных глазницах зажглись искры.

– Смотри.

И Рут увидел.

Лес. Живой, колышущийся. Посреди леса одинокая скала. Уродливая, изломанная, невозможная. Казалось, она постоянно двигается, изменяется, словно это был огромный пучок червей. Над изваянием сияли чистые Голубые поля. Ни единого облака.

Скала приближалась. Вернее, приближался Рут. И вот он стоит на вершине, а под ногами бугрится, извивается. Налетели огромные во́роны. Рут пригляделся и признал в них тунов. Они кружили вокруг, бросались на скалу, когтями вырывали куски. И Рут понял, что это и не скала вовсе. Он стоял на вершине башни из человеческих тел. Это они копошились под ногами. Бледные, синеватые, безглазые, с пропастями вместо ртов. Рядом кто-то забормотал. Старуха стояла у противоположного края. Из тени капюшона выглядывал дряблый рот и острый подбородок. Синюшные губы шептали страшные заклинания. Так продолжалось долго. Наконец она замолчала, принялась рыскать среди тел, принюхиваться.

Накатил страх. Да такой силы, что впору бы бежать сломя голову. Но вместо этого тело занемело. Почему-то не покидало ощущение, что ищет старуха именно его. В панике Рут заозирался.

Окружающий лес пропал, вместо него бесконечные силуэты. Большие и малые, хромые и статные, они вливались в основание башни и исчезали. Башня росла. Она стремилась ввысь. Она сочилась кровью. И там, куда попадала кровь, земля шла трещинами. Из их непроницаемой тьмы лезли странные существа. Некоторые походили на насекомых, только очень больших. Между тонкими лапками волочилось щетинистое брюхо. Другие сочетали черты разных животных и людей, это выглядело неправильно и жутко. Рут хотел отвернуться, но не мог. Вот волк с клыкастой кабаньей головой, вот огромный паук с головой женщины. Её длинные, испачканные землёй волосы закрывали лицо, и только мелькала оскаленная пасть с длинным змеиным языком. Вся эта нечисть карабкалась по телам вверх, попутно откусывая пальцы, ковыряя глазницы.

Запах горелых перьев врезался в ноздри, раздражал, дым заволок подножие башни. Рут открыл глаза. Угли шипели, то и дело вспыхивали слабые языки пламени. Мёртвая птица превратилась в чёрный сморщенный комок.

Холод настойчиво пробирался под рубашку. Руна погасла, пропало жжение. Рут кое-как поднялся, натянул парку. Подцепил веткой птицу и засунул в сугроб, из которого она вылезла. Мысли путались, так обычно и бывает после колдовства. Ну вот, опять ничего не понятно, но жутко до дрожи в коленях.

Тело действовало скорее по привычке. Он начертил прямо на снегу руну, которая не даст замёрзнуть, и ещё одну от непрошеных гостей, бросил сверху подстилку из сухих ветвей и завалился спать. Обдумать увиденное можно и после. А может, обдумывать и нечего. Дела Полудня не касаются ми́рков.

* * *

На седьмой рассвет пути через Данхарг начались предгорья. Под ногами всё чаще попадались камни, приходилось убирать лыжи за спину, чтобы не испортить. Рут сразу отметил, что деревья здесь не в пример здоровее. Попадались ели, ясени и вязы. Выше начинались заросли можжевельника, свежий аромат бодрил не хуже морозца. Рут шёл споро. Привычные запахи жизни приносили облегчение. Тревога отступала.

Ещё через пять дней холмистая местность резко сменилась равниной. Рут поначалу даже опешил, не хотелось выходить на открытое пространство. Стараясь держаться перелесков, он поспешил дальше. Выходило, он обогнул хребет Полуденных гор со стороны Реннерсгарда, и теперь нужно отыскать русло Беляны. Река приведёт его прямиком в Рахе.

Сложно было сказать, в какое время суток он вышел к деревне. С утра небо заволокло облаками. Горные пики исчезли из виду, словно накинули на могучие плечи пуховую шаль. Медленно, невесомо падал снег. Белой пеленой он укрывал и без того незнакомые, чуждые места. И снова эта тишина. Ни дуновения ветра, ни лая собак. Только скрипел снег под широкими лыжами.

Дома завалило снегом почти по самые окна. Словно изломанные окоченевшие пальцы, торчали коньки крыш. Сквозь сугробы топорщились выломанные перекрытия и заборы.

Ни звука. Рут старался не дышать. Сделать шаг в направлении домов казалось кощунством. Зачем тревожить старые кости?

Деревня расположилась по обе стороны широкого каменистого оврага. Подойдя к крутому берегу, он понял, что никакой это не овраг. Это русло. Река текла с гор и вполне могла быть той самой Беляной. Но как вышло, что такое мощное русло не сохранило даже ручейка?

Рут скинул лыжи. Аккуратно ступая по валунам, спустился. Ни шороха, ни тихого звона родника, снова ничего. Да что же случилось в Полуденном крае? Куда подевались животные и люди? Куда, в конце концов, девалась вода? Да, зимой реки затихают, нет того разгула, что бывает летом. Но чтобы совсем испариться?

Он сделал шаг, нога скользнула по камню, и что-то неприятно хрустнуло. Звук был похож на треск лопающейся ветки. Рут вытащил ногу, нагнулся и смахнул снег. Между двух валунов была зажата голова. Без глаз, без носа, вмятина на месте верхней челюсти, как раз там, куда он ненароком наступил. Обмороженная кожа плетьми повисла на скулах, просвечивала кость. Рут попятился. Снова хрустнуло. Пальцы провели по линиям руны на виске раньше, чем ошарашенный разум успел подумать: а надо ли? И он увидел их.

Русло реки было усыпано трупами. Искорёженные, поломанные тела, части тел, какая-то ветошь, конская голова, обломки досок и камни, камни…

Желудок болезненно сжался, на языке появился горький привкус. Стараясь ступать по камням, он кое-как выбрался из русла. Но лишь для того, чтобы вновь очутиться посреди бойни. Руна показала всё. Окоченевшие, изгрызенные тела в домах. Укрытые сугробами во дворах.

Совсем рядом с ним под снегом лежала собака. И без того худые бока ввалились, обнажив пожелтевшие рёбра. Шерсть слиплась и поистлела. От лап остались только жилы, оплетающие кости. Живя бок о бок с колдунами-оборотнями, можно привыкнуть ко многому. Но Рут никогда не видел столько мертвецов за один раз. Он опомнился, отменил руну и только тогда понял, что уже наступила ночь. Русло скрылось под серой маской камней и снега, храня свой жуткий секрет до весны.

Ночевать здесь означало обречь себя на безумие. Рут быстро надел лыжи и поспешил убраться как можно дальше. Он шёл в темноте, пока не обессилел. Тогда он забился в сугроб у корней одинокого дуба и сразу уснул, ничуть не заботясь, что одним мертвецом в округе может стать больше.

* * *

На третий рассвет после деревушки перед ним раздалось широченное поле. С одной стороны его огораживало русло Беляны, а с другой – длинный отливающий красным холм. Вдалеке виднелись горы. Запах тлена, не отпускавший измученный нюх ни на миг, здесь только усилился. Рут возблагодарил Солнце, что ему довелось побывать в этом месте зимой, когда холод хоть немного притупил смрад. Что будет здесь весной? Вспомнились слова дохлой птицы и страшные твари из видения, ползущие на запах мертвечины.

Холм действительно был красным. Высоченный, пологий с одного края, с севера он обрывался отвесной стеной. Его склоны вдоль были исчерчены ржавыми полосами, словно следами удара бича. Сверху холм присыпал снег, виднелись несколько глыб. Он напоминал огромного медведя, загнанного охотниками и истекающего кровью.

Земля у подножия бугрилась. Снег как мог укрыл место битвы, но Руту не нужно было призывать руну, чтобы видеть. Вся равнина, насколько хватало глаз, щетинилась обрубками копий и стрел.

Рут стоял на возвышенности, в тени редких берёз, не решаясь сделать шаг. Недалеко в землю была воткнута палка с грязной, изорванной тряпкой. Рут приблизился и кончиками пальцев развернул полотно. На выцветшем сером фоне просматривался силуэт птицы, похожей на сокола. Одно крыло было изрезано ровными прямыми полосами. Торговцы-ми́рки часто упоминали, что таким рисунком реннеры украшали паруса своих кораблей и воинские щиты. Рут не был воином, в сражениях не участвовал, но мог предположить, что в роще стоял отряд реннеров. Атаковать отсюда удобно и на север, и на юг. Он отпустил тряпицу, и ветер, гуляющий между стволов, тут же вцепился в неё. Гордая птица трепыхалась, силясь взлететь, но только ширились рваные полосы. В конце концов крыло оторвалось, и ветер погнал обрывок по полю. Рут быстро потерял его из виду. Зато, проследив вглядом его путь, Рут наткнулся на одинокую фигуру, бредущую возле холма. Сначал он подумал, что это призрак, так отвык он от живых. Но уж слишком высоким и мохнатым выглядело существо. Рут дотронулся до руны на виске.

По долине рыскал великан. Он нагибался, рассматривал тела, нюхал. Один раз выломал у покойника ногу и засунул её в огромный мешок на плече. Рут боялся пошевелиться, хотя знал, что великаны видят очень плохо, но имеют прекрасный нюх. Он окинул взглядом равнину и нашёл ещё три белые фигуры среди мертвецов. У каждого за спиной висел такой же кожаный мешок. Их шкура побелела, как у зимнего зайца, и заметить их на снегу было непросто.

Русло реки звало дальше на север, но проскользнуть мимо великанов незамеченным вряд ли удастся. Он решил дождаться темноты. Так себе план, но ничего другого Рут придумать не смог. Эх, были бы крылья, как у туна. Но он вспомнил предостережение Гинора, и его суть обрела подобие смысла. Великаны и туны издревле друг друга на дух не переносят. Великан чует полуночное колдовство так же явно, как волк чует запах тухлого мяса в лесу. Поэтому с рунами стоит быть осторожнее, а если использовать, то самые простые и слабые. Получается, Гинор знал, что в Рахе ныне обитают великаны, и ничего не сказал. Как это на него похоже.

В ожидании темноты он расположился в глубине рощи. Проглотил несколько горстей снега и зажевал их олениной. Славно было бы изловить чего-нибудь посытнее. Да хотя бы и белку. Но, вспомнив опустевший Данхарг, только вздохнул. От бездействия и тревоги он так и не смог заснуть, подкрадывался к кромке деревьев и пересчитывал великанов. Их по-прежнему было четверо, мешки раздулись и свесились почти до колен. Когда наконец стемнело, они развели костёр прямо посреди усеянного трупами поля и жадно обдирали с мертвечины тряпьё.

Идти решил без лыж – их след слишком заметен. Он укрыл их ветками и забросал сверху снегом. Если повезёт, сюда он ещё вернётся. Ну а если нет, лыжи уж точно не пригодятся мертвецу. Он постоял ещё какое-то время, наблюдая за костром великанов, а потом перевёл взгляд туда, где длинной серой змеёй вилась Беляна.

Идти по руслу было сложно и неуютно. Под ногами хрустела галька. Или трещали старые кости. Под снегом не разобрать. Он крадучись пробирался под укрытием темноты и крутого берега до тех пор, пока утренние сумерки не погасили звёзды. А когда взглянул вверх, забыл, что следует таиться. Так и застыл, вскинув брови.

Рут никогда не видел городов. Ми́рки жили в селениях с деревянными избами, туны в гнёздах, которые устраивали в тоннелях внутри скал. Рут вылез из русла и пялился как истукан. Ветер колючими пальцами вцепился в лицо. Он гонял снежную пыль меж разбитых арок, полных теней, вихрился в высоких крышах – хозяин, к которому неожиданно нагрянули гости, спешил укрыть уродство разрушений. Здесь пахло мокрым камнем, промёрзшей глиной. А ещё колдовством.

Казалось, здесь рушились скалы. Повсюду огромные глыбы белого камня, в некоторых угадывались очертания лиц и частей тела. Рут старался держаться русла и не забывал посматривать по сторонам, но то, что он видел вокруг, ошеломляло. Пару раз ловил себя за разглядыванием какого-нибудь диковинного строения. Появись в такой миг великан, он мог бы спокойно подойти, принюхаться и не спеша открутить голову. Город примыкал к скалистой горе, расползался по склонам. Выше было и вовсе нечто непостижимое, белоснежное, мерцающее в тусклом мареве рассвета. Словно длань ледника улеглась на груди каменного великана.

Первый луч вынырнул из-за восточных отрогов и скользнул по острым конусам белоснежных башен. Впрочем, даже отсюда были видны чёрные подтёки на белых стенах, острые останцы на месте разрушенных зданий. Из города, казалось, выскребли жизнь, вместо этого наполнив её грязью и камнями.

Город прорезали трещины. За острыми краями – чернота, стылая и густая, как болотный ил. Небо опять затянулось, обещая снег. Он ощущал себя единственным комочком тепла в холодной пустыне, единственным выжившим в мёртвой стране. Ах да, ещё ведь были великаны.

Позади послышалось глухое бормотание. Рут быстро укрылся под берегом, молясь, чтобы великаны не учуяли его, не разглядели следов. Вскоре показались лохматые головы, широкие плечи, набитые мешки. Четверо. Наверное, те самые, с красного холма. Рут вжался в стылую землю, когда они прошли совсем рядом, размахивая длинными руками, тыча пальцами в небо и гогоча, как стая диких гусей.

Их хохот стих. Он снова шёл по руслу, до тех пор, пока оно не упёрлось в скалу. Левее просматривалась лестница, истоптанная грубыми подошвами.

Что же, он в Рахе. Гинор советовал спросить духов. Но Гинор не предупреждал, что в Рахе полно великанов. Уж они-то учуют северные руны. В конце концов, когда от неподвижного стояния занемели пальцы на ногах, Рут решил прежде осмотреться. Если быть осторожным, избегать натоптанных великанами троп, к счастью, не очень-то они и таились, то, возможно, удастся разыскать Искру и без колдовства. Уповать на духов – всё равно что прислушиваться к бредням Лахти. Много слов, да по делу лишь одно. Поди разбери какое.

Первое впечатление прошло, и теперь он смотрел на город лишь как на блёклые декорации. Дела Полудня не касаются ми́рков.

Всё сильнее донимал голод. Снег так и не пошёл. Чем глубже Рут заходил в город, тем плотнее сжимались развалины, от каждой веяло сыростью и смертью. Бесконечные остовы зданий, покрытые струпьями черепицы, улицы, исчерченные трещинами, будто шрамами. Тишина. Ни шепотков, ни вздохов.

Великанов он видел дважды. Один из них деловито, по-хозяйски топал наверх, закинув за спину шипастую дубину. Второго разглядел мельком. Тот высматривал что-то в небе, стоя на той самой скале, в которую упиралось русло.

Город ярусами карабкался на гору, Рут карабкался вместе с ним. Когда сил совсем не осталось, он забился в один из домов, у которого была цела крыша. Сон его сопровождал мерный плеск.

* * *

Он проснулся задолго до рассвета. По темноте беззвучно крался выше, мимо грациозных колонн, исчерченных трещинами, величественных арок, выраставших из каменных завалов, пугающих своей необъятностью площадей, которые прорезали лавины и хвосты селей. Через одну из площадей, по выдолбленному прямо в камне руслу, спешила река. Чутьё вело дальше, к белеющему остову дворца.

Он и правда напоминал скелет. Арки – вывороченные рёбра, развалины башен – скрюченные пальцы, белеющая полоса реки – обглоданный позвоночник, остатки колоссальных размеров купола – смятый череп. У самого края пропасти, в крошечном оконце у подножия ещё одного купола – поменьше и поцелее, – мелькали отблески пламени. Река в том самом месте ныряла в одну из трещин. Вот и нашлась Беляна.

Рут, ступая тише оленя, случайно забредшего на волчью тропу, прокрался ближе.

Каменный свод зала казался неправильным, как если бы заигравшийся бог ткнул его пальцем. В крыше зияла дыра размером с болотное озерцо. На полу валялись глыбы и осколки камней, припорошенные снегом. Слышался грохот воды.

Великанов в зале было что крыс в погребе. Они сновали среди резных колонн, спали где попало, гадили где попало. Воняло мокрой шерстью, гнилью и дерьмом. В одном углу была навалена куча цветастого тряпья. В другом горел костёр, повсюду были разбросаны куски сломанных стульев, кости, какой-то хлам.

Рут загодя забрался повыше и поглядывал из-за стены парапета. Великанами и бардаком его удивить было сложно. Внимание привлекало совсем другое.

К одной из колонн толстенными верёвками был привязан человек. Щуплый силуэт казался карликом по сравнению с обожравшимися мертвечиной великанами. Пленник висел на путах, пальцы на ногах едва касались пола. На голову был накинут мешок, стянутый у горла. На худом теле висели обрывки одежды, обнажая бледную кожу в кровоподтёках.

Один из великанов, что расселись вокруг костра, подковылял к пленнику и ткнул его обглоданной костью под рёбра. Тело дёрнулось, голова едва заметно приподнялась. Да ведь он жив… Тем временем великан достал из-за пояса длинный, плоский обточенный камень, прорычал что-то и расхохотался. По залу пронеслось гулкое эхо, отовсюду послышались ответные выкрики и лающий смех. Они скалили зубы, потрясали дубинами и ножами, замахивались и плевали на примотанную к колонне фигурку.

Тот, что стоял рядом с жертвой, срезал верёвку и сорвал мешок. По плечам пленника разметались белоснежные волосы, на худом лице читался ужас загнанного зверька, вокруг которого собралась стая оголодавших хищников. Рут вытянул шею, присмотрелся ещё раз. Откуда здесь взяться девчонке? Развивать мысль времени не оставалось.

Великан с ножом приставил остриё к горлу пленницы и хрипел прямо ей в лицо. Рут стянул парку и закатал рукава.

* * *

Руны, которые не касались смерти, крови не требовали. Им подавай заклинания. Кожа на предплечье зудела, шрамы пульсировали. Рут коснулся одного из них, шепнул почти беззвучно. Сквозь прореху в крыше, вперемежку с комьями снега и каменной пылью, ворвался ветер.

Великан замахнулся над пленницей, но прямо в лицо ему прилетела узорчатая юбка из кучи в углу. Великан замахал руками, наступил на осколок кости и взвыл. Девушка отвернула лицо, стараясь укрыться от ветра. Очень быстро серая кутерьма заполнила весь зал. В ней мелькали яркие пятна разноцветных тряпок. Пора.

Рут накинул капюшон и спрыгнул с парапета, послушный вихрь подхватил, ноги легко коснулись пола. Мимо, рыча и скалясь, промелькнула серая тень. Отовсюду слышались громогласные крики: «Тун! Тун ре одер!» Можно было легко представить, что вокруг рушатся стены, так громыхали голоса великанов.

Действовать нужно было как можно быстрее. Заверть сжирала силы. Рут, щурясь, подбежал к пленнице. Кажется, она снова потеряла сознание, голова бессильно повисла. Он вытащил нож и перерезал верёвки, вскинул ношу на плечо, успев подивиться тому, какая она лёгкая, и поспешил к выходу. Слабость одолевала с каждым мгновением. Зрение туманилось. В голове нарастал шум. Он споткнулся и ждал, что вот-вот твёрдый камень врежется в спину. Вместо этого он падал бесконечно. Темнота, холод и грохот воды заполонили разум.

* * *

Рут сидел на ледяном полу, мокрый, голый по пояс, и смотрел на девчонку. Она сидела у стены в паре шагов, хрупкая и беспомощная. Белые волосы облепили впалые щёки. На худых, костлявых запястьях синими узорами проступили руны. Одна рука неестественно вывернута. Прошитые грубой нитью губы плотно сжаты. Он не знал, чему стоит удивляться: собственной тупости или смекалке великанов. Зашить колдунье рот – это же надо додуматься! А он, проживший с тунами двенадцать лет, не смог распознать следов их колдовства.

И что теперь с ней делать? Вернее, что она сделает с ним, когда оправится?

Он подтянул к себе сумку. Под руку попались острые грани шкатулки Лахти. Но сейчас ему было не до богов. Да и преподносить им нечего. Разве что самого себя по кусочкам. Рут достал нож и посмотрел на девушку.

– Я разрежу швы. Идёт?

Она кивнула. Взгляд из-под полуприкрытых век скользнул по рунам на его теле.

Когда он закончил и сел на прежнее место, тунья тихо сказала:

– Ты сильный, колдун.

Её можно было назвать красивой, если бы не болезненная бледность, граничащая с белизной, кровоточащие раны на губах и если бы она не была туном. Лицо не резала привычная ухмылка. От этого Рут напрягся ещё больше. Последнее дело верить в искренность полуночных колдунов. Он промолчал. Осмотрелся. В нескольких шагах колыхалась поверхность озерца, в котором и закончилось их падение. Вода едва заметно мерцала. Куда ни глянь – мокрый камень и вода. И лишь наверху, там, откуда срывался поток, серела узкая полоска неба. Голова пульсировала, но без руны видеть в темноте невозможно.

Он снова покосился на тунью. Сможет она взлететь? Да ещё с ним в придачу. Худая, измождённая, со сломанной рукой. Едва ли. Девушка перехватила его взгляд, поднялась, опираясь о стену. Она ступала босыми ногами легко, будто и не висела в путах совсем недавно.

– Он послал тебя за Искрой? – Села рядом, мимолётно глянула на воду в озере.

– С чего ты взяла? – Возможно, он сказал это резче, чем стоило бы, но Рут был учеником Гинора, а тот смотрел свысока на всех, включая тунов из других кланов.

Девушка не подала вида. Грязная, мокрая рубаха висела на худом теле мешком, из-под ворота виднелись острые ключицы. Оборванные выше колен штаны выглядели так, словно в них вцепилась стая бешеных псов.

– Я Эйне, дочь Наури, из Белого клана.

Ну надо же так усложнить себе жизнь. Ведь ясно же, зачем она здесь.

– Я думала, Гинор явится сам. Знаешь, он ведь и пальцем не пошевелит, чтобы помочь тебе.

Как будто Рут и сам этого не знал. Он не удивился, что Эйне знает имя его учителя. У тунов свои игры. Люди лишь инструмент. Вот как нож у охотника. Его дело – вспороть шкуру, а что будет делать с добычей хозяин, не его, ножа, забота. Рут продолжал молча смотреть, как плещется вода в озере. Что там светится на глубине?

– Но ты не такой, – Эйне заглянула ему в лицо, и Рут против воли встретился с печальным взглядом. Её манера разговаривать казалась странной. В ней не было знакомого презрения. – Я в долгу у тебя.

– Значит, ты здесь тоже за Искрой.

– Уже нет, – она отвернулась, и теперь они сидели плечом к плечу. – Искра должна остаться здесь. Всё это наверху случилось оттого, что её хотели использовать против жизни. Я не хочу превратить свою страну в руины. Гинор дурак! Калма использует его, как… – она осеклась.

«…как вы нас», – закончил про себя Рут. Он представил затопленные лавой гнездовья, истлевшие крылатые тела. А потом, как удар обухом, мёртвый лес, жуткая башня, рыскающая между телами старуха. И, казалось, в тёмной пещере он понимал смысл видения.

Что ищет старуха-Калма? Что нужно Падшей?

Подняться.

Так высоко, как позволит Искра божественной души.

Он ничего не ответил, но когда посмотрел на Эйне, та в испуге отодвинулась, придерживая покалеченную руку. Пройдёт немного времени, и она восстановится. Он должен торопиться.

– Жди здесь.

Он ждал, что она бросится, будет рвать когтями, заколдует в конце концов. Но Эйне только смотрела на него своими большими печальными глазами, юное лицо исказилось ужасом. Она ничего не сделает. Если она взовёт к рунам, они убьют её. Он встал и подошёл к кромке воды.

– Ты ненавидишь нас, я знаю, – своды пещеры усиливали её слабый голос. – Но не все мы такие, как твой учитель. Калма погубит всё живое! С Искрой она доберётся до Богов!

Рут сильнее закрепил сумку и нырнул. Холод стиснул мышцы, грохот воды затопил разум. Чем глубже он погружался, тем сильнее становилось свечение. Под кожей просыпались руны, в груди нарастало жжение. Он проплыл под узким сводом, рванулся вверх и наконец вдохнул. Вода вокруг бурлила светом, казалось, он способен пронзить камень, ворваться в Подземелья Калмы, а слабое человеческое тело испепелить вовсе. Но он касался околевшей кожи мягко, нежно, как лучи осеннего солнца.

Из воды торчали угловатые глыбы. Он огибал их одну за одной, пока перед ним не предстал крошечный островок. Рут собрал силы и поплыл вперёд. Он мечтал избавить свой народ от рабства.

Но не такой ценой. Калма обойдётся.

Искра пылала голубоватым огнём, пульсировала острыми лучами. Когда он подплыл ближе, то подивился тому, как такая маленькая вещь может излучать столько света! Дрожа и отплевываясь, он выбрался на островок.

Свод глухо загудел, будто чрево голодного зверя.

Рут вытащил шкатулку, ледяную и скользкую от влаги. Свет Искры разом потускнел, как только он откинул крышку. Медленно исчезал во тьме свод пещеры. Свет сконцентрировался в углах шкатулки, плотный, как раскрашенное молоко. На том месте, где недавно плясала Искра, лежал крохотный камень. Плоский, серый, обычный. Из тех, что во множестве оставляет за собой ледник. Руны под кожей притихли – верный знак присутствия силы.

Он поднял камень, повертел в пальцах и вернул в объятия света. Захлопнул крышку, прислушался. Казалось, это место не прочь избавиться от опасного сокровища. Пусть же оно вернётся туда, откуда пришло. А Калма пусть ищет другой способ отомстить богам Голубых полей. Он замахнулся и разжал пальцы. Раздался плеск, заметалось эхо. Стало темно и тихо.

Рут вернулся тем же путём. Эйне дремала у стены, укрывшись его рубахой. Услышав, как он вылезает из воды, встрепенулась. Испуганный взгляд, изогнутые брови, наморщенный лоб. Рут бы влюбился, не будь она туньей.

– Не волнуйся. Её больше нет. – Он улыбнулся девушке.

Он найдет другой способ разделаться с Чёрным кланом. И, быть может, один из них сейчас прямо перед ним.

Проклятие барона Фонсо

Артём Сидоров

Тяжёлые бронзовые подсвечники шеренгой протянулись по стене тронного зала. Большинство свечей давно растаяло, оставив застывшие огарки в заляпанных воском чашечках. Слабого света отчаянно не хватало, и по стенам плясали длинные тени, уродливые карикатуры на своих хозяев.

Когда-то здесь гремели балы, собиравшие за широким столом цвет столичной аристократии. Преклоняли колено могучие рыцари, и король принимал присягу, степенно касаясь их плеч церемониальным мечом. В те времена пёстрые гобелены ещё не пошли плесенью, а резные врата день и ночь стерегли могучие стражи в зачарованных доспехах.

Когда-то давно… теперь уже в прошлой жизни.

Старый король сгорбился возле окна – в искусном витраже не хватало половины стёкол. Скользящий в дыры ветер трепал огоньки свечей, заставляя тени биться в конвульсиях.

Вздохнув, король прищурился, силясь разглядеть на горизонте тёмные облака. Глаза покраснели и слезились, и старик уже не мог разобрать, видит ли он чёрное марево, или просто чудится.

Сзади послышались шаги. Король не оторвал взгляда – он узнал бы их из тысячи.

– Зачем ты пришла? – грустно спросил он. – Я велел готовиться к отъезду.

Девушка презрительно фыркнула, тряхнув копной рыжих волос.

– Ты мне не указ, отец! Можешь бежать со своими шакалами хоть на край света! Мои люди остаются защищать дворец, и я буду с ними.

Старик печально рассмеялся в густую бороду.

– Защищать… Вы не понимаете, с чем имеете дело. Я ведь уже объяснял тебе. Барон Фонсо – не простой некромант. Его проклятие…

– Ты двадцать лет талдычишь мне об этом проклятии! – вскинулась принцесса. – Каждый год Фонсо отгрызает несколько деревень, а мы просто отводим войска. Мертвецы жрут наших людей, пока ты гниёшь во дворце! Если бы ты хоть раз приказал атаковать – или обороняться на худой конец – мы давно бы…

Король тягостно вздохнул, взглянув на раскрасневшееся лицо дочери. Подобна рыжему урагану – такая же, какой была её мать. Принцесса уже облачилась в доспехи, зажав под мышкой глухой шлем – будто бы всерьёз собралась защищать дворец… от чего бы то ни было.

– Послушай меня. – Старик с трудом зашагал к трону, опираясь на резной посох. – Если бы всё это было шуткой, я не стал бы терпеть мёртвую орду на границе. Мы уже сражались с бароном двадцать лет назад – и поверь, мирный договор оказался наилучшим решением. Да, иногда пропадают крестьяне, но это…

– Меньшее зло?! – зашипела девушка. – Отец, ты совсем рехнулся! Двадцать лет назад Валентин Фонсо одурачил тебя и всю твою гильдию магов. Наши мечи рубят его упырей проще, чем гнилую капусту. Скелеты горят, как сухая трава, а вампирам достаточно…

– Ты делала вылазку?! – сверкнул глазами король. – Ты совсем меня не слушаешь?!

– Это ты не слушаешь! – заорала принцесса. – Ты скормил некроманту половину королевства, прикрывая задницу «проклятием», и даже не можешь объяснить, в чём оно заключается!

– Я поклялся! – взревел старик, грозно стукнув посохом.

Девушка фыркнула, демонстративно отвернувшись.

– Довольно маскарада, – она сложила руки на груди, – признайся уже, ты простой трус. Ты сдал наши земли второсортному колдунишке и бежал, как помойная крыса.

Король тяжело опустился на трон, прикрыв глаза ладонью. По сморщенной щеке прокатилась слеза.

– Но конечно, Его Величество Эрдар Второй не знает страха! – продолжала принцесса. – И вы придумали байку о проклятии – ты и Мальтер Светоносный, пожри дьявол его душу. Таинственные чары, охраняющие Тёмного барона Фонсо, – и, конечно, они способны уничтожить нашу армию за несколько секунд!

– Всё было не так! – старик закашлялся. – Неужели нельзя хотя бы раз…

– Нельзя! – рявкнула девушка. – Тучи нетопырей уже видны из тронного зала – твоего зала, отец! И теперь ты приказываешь бежать – перенести столицу, уводить людей, перегонять стада – что угодно вместо того, чтобы наподдать барону под костлявый зад!

– Проклятие…

– Да что такое это твоё проклятие?! – она склонилась над троном, оказавшись совсем близко. – Скажи, и я найду способ его снять. Если это не пустая отговорка для крестьян.

Её частое дыхание обжигало сморщенную кожу старика. Корона съехала набок, угрожая сорваться на каменный пол. Эрдар Второй вздохнул и обречённо закрыл глаза.

В голове всплывали картины двадцатилетней давности – яркие, живые, как будто всё это было вчера.

* * *

Сотни свечей не оставляли теням ни шанса. Молчаливые часовые вытянулись в струнку у прохода в тронный зал – и не скажешь, что за церемониальными забралами сокрыты человеческие лица. Оберегать сердце дворца – великая честь.

Три фигуры склонились над картой, раскинувшейся на широком столе. Подробная схема королевских владений, от столичных кварталов до вымерших деревень.

– На юге имею честь доложить об успехах! – генерал молодцевато подкрутил седой ус. – Отряды барона, Ваш Величество, попались на крючок. Два дня назад мы отошли из форта Вороньего Пера, и Фонсо, не будь дурак, мигом его занял. Сотню мертвецов пригнал. Окопался, будем думать.

Король холодно приподнял бровь.

– И как это должно нам помочь?

– Уже помогло! – довольно оскалился генерал. – Мы припасли в подвалах сорок бочек пороху, и прошлой ночью сапёры, мир их праху, рванули все к… кхм. Там камня на камне не осталось. Барон потерял половину южной группировки.

– Он поднимет их снова, – пожал плечами длиннобородый старик в расшитой звёздами мантии. – Валентин Фонсо – некромант.

– Сперва ему придётся заделаться швеёй! – хохотнул генерал. – Вместо тел там сейчас груда фарша.

Эрдар Второй одобрительно погладил рыжую бороду. Манер военачальнику недоставало, но дело своё он знал крепко.

– Хорошо. – Король убрал с карты один из чёрных флажков. – Что на севере?

Генерал посмурнел. В верхней части карты чёрные метки уверенно теснили красные.

– Ничего хорошего. Там шахты, работяги добывали уголь, сами знаете… мы не успели никого вытащить. Они заперлись в забоях, но, Ваш Величество, для барона двери – что яичная скорлупа…

– Многие спаслись? Где сейчас очаг сопротивления? – сузил глаза Эрдар.

– Нигде, – ответил за генерала чародей. – Король, наши опасения подтвердились. Фонсо владеет магией разума.

Эрдар Второй отшатнулся.

– Это невозможно. Управление человеческой мыслью под запретом уже несколько столетий. Мальтер, ты…

– Боюсь, что это правда, – поджал губы волшебник. – Шпионы на севере докладывают – барон управляет живыми не хуже, чем мёртвыми.

Генерал мрачно кивнул.

– Всё так, Ваш Величество. Теперь шахтёры сражаются на стороне Фонсо.

– Где он раскопал эти заклинания?! – взревел Эрдар. – Мальтер, где обучался барон?!

Волшебник бессильно развёл руками.

– В Едином Университете, милорд! Там же, где все нормальные чародеи! Факультет некромантии, кафедра полевых работ. Клянусь, там не учат управлению мыслями! Только использование мёртвых для помощи живым – в сельском хозяйстве в данном случае…

– Ага, конечно, – передразнил генерал. – Должно быть, наши шахтёры сейчас сажают картошку.

– Эти знания уничтожены после Десятилетней войны! – зашипел Мальтер. – В то время магия разума едва не погубила весь континент, и Великий Консилиум постановил…

– Довольно! – король треснул по столу. – Нам не до уроков истории! Что ещё удалось выяснить?

– Немного. – Волшебник понуро стащил колпак и, забывшись, обтёр им потную лысину. – Некромантия Фонсо идентична классической, а работа с живыми… Кажется, ему не нужен визуальный контакт. Во всяком случае, в шахты барон не спускался.

– А как тогда…

– Не знаю. Барон действует по одной и той же схеме – прибывает с небольшим отрядом, проводит некий ритуал – и подчиняет целые деревни. Люди сами открывают ему ворота… или поднимаются из шахт. Они идут на его зов, подобно тому, как мёртвые выкапываются из могил. Думаю, Фонсо адаптировал заклинания под привычную ему некромантию.

– Откуда это известно? – прищурился генерал. – Кому-то удалось выбраться? Они чем-то защищали головы?

Чародей кивнул.

– Многим, на самом деле. Магия Фонсо действует не на всех. Спасается примерно каждый седьмой. Детей, например, он вообще подчинить не может. К сожалению, мы пока не отследили закономерность.

– Самая пакость, Ваш Величество, – хмуро произнёс генерал, – что живые-то сражаются пободрее мёртвых. Пару дней назад пал форт Дальнего Рубежа – это предгорья, вы там не бывали. Гарнизон просто сложил оружие, а Фонсо не потерял ни скелетика! А потом они обратились против нас – и ударили с тылу! Они ведь живые, помнили условные сигналы, ребята думали, это свои. Столько народу полегло…

Король стиснул виски.

– Какие будут предложения? Мы проигрываем вшивому некроманту!

– Я попытался созвать Консилиум, – доложил Мальтер. – Но они… они просто не поверили! Другие гильдии считают это политической уловкой ради получения военной помощи. Магия разума уже много лет…

Эрдар разочарованно махнул рукой.

– Генерал?

Военачальник улыбнулся в усы. Этого момента он ждал весь вечер.

– Есть одна идея. Вот смотрите, Ваш Величество…

Генерал указал на золотистый флажок, гордо возвышающийся среди чёрных собратьев.

– Фонсо, будь он неладен, имеет одну особенность. Чтобы подчинить деревню… шахту, гарнизон, что угодно, – ему нужно туда поехать. Он покидает форт Костяной Ноги, а затем возвращается домой.

Генерал переместил флажок в предгорья, затем к форту Вороньего Пера и наконец вернул «барона» на место.

– Предлагаешь перехватить его на подходах? – приподнял бровь король.

Генерал покачал головой.

– Мы не знаем, какой дорогой он поедет. К тому же трусливый барон повсюду таскает отряд вампиров, так просто его не возьмёшь.

– Что тогда?

Генерал прочертил ногтем линию фронта.

– Смотрите. Здесь и вот тут… – пальцы военачальника порхали в воздухе. – Барон не сумел далеко продвинуться. Это большие города, ему, видать, силёнок не хватает – вот и грызёт пока провинции…

– И?

– Думаю, мы можем заманить Фонсо в ловушку. Сдадим пару дальних деревень на севере, и когда он отправится, кхм… ритуальничать – ударим в центре. Он этого не ждёт. Займём Костяную, а когда барон вернётся – устроим ему тёплый приём!

– Рискованно, – покачал головой король. – Мы не знаем, с какой скоростью он перемещается.

– Известное дело! – генерал довольно погладил объёмистый живот. – Барон катается на чёрном дилижансе, а по нашим дорогам это ужасно медленно. Если Фонсо окажется в предгорьях, возвращаться будет никак не меньше трёх дней. Его войска размазаны по всей линии фронта, стянуть их к форту за сутки невозможно. Трупы, милорд, это вам не конница. Они еле ползают. Думается мне, если прорвёмся к Костяной – займём без особых потерь.

Эрдар нахмурился.

– Авантюризм какой-то. Ты предлагаешь выступить всем войском?..

– И даже больше. Созовём соседей, отсыплем золота наёмникам. Договорённости уже существуют, люди ждут нашей команды.

Мальтер нахлобучил на голову мятый колпак.

– Не так уж и дурно, как может показаться, Ваше Величество. Боюсь, что без захвата форта Костяной Ноги у нас вообще нет шансов.

– С чего бы это? – Эрдар удивлённо уставился на карту. Он видел как минимум три других варианта наступления.

– Всё с того же, милорд, – нервно сплёл пальцы Мальтер, – магия разума. У нас нет доказательств для Консилиума, и получить их можно только в одном месте – в форте Костяной Ноги. В лаборатории барона.

На лице короля начала появляться улыбка.

– Но если они у нас появятся…

– Тогда гильдии встанут на нашу сторону. На земли барона опустят непроницаемый купол, а затем десять лучших чародеев континента заполнят его раскалённой лавой. Подтверждённое применение магии разума – это не шутки.

– Народу помрёт… – поджал губы генерал.

– Это единственно верное решение, – Мальтер обжёг его холодным взглядом, – нельзя допустить распространения запрещённого искусства.

Король задумчиво посмотрел на золотистый флажок, горделиво торчащий из точки «Костяная Нога». Бросил взгляд на скопление нежити на севере. Действительно, в центре её как будто бы меньше…

Наконец Эрдар с хрустом выпрямился, довольно ощутив, как играют под королевской мантией крепкие мышцы.

– Ну что ж. Пришла пора барону делиться своими секретами.

* * *

Могучим ударом меча Эрдар Второй отсёк головы сразу двум скелетам. Выдох, принять в щит чьё-то копье, затем укол – какой-то солдат скулит и пятится, зажимая дыру в брюхе.

Король ухмыльнулся под решетчатым забралом. Незадачливому барону и в голову не пришло раздать своим слугам хоть какие-то доспехи! За несколько дней войско прокатилось по заражённым смертью деревням, так и не встретив достойного сопротивления.

После беседы в тронном зале прошло несколько недель. Генерал развлекал армию мертвецов далеко на севере – Фонсо повёлся на шахтёрскую деревню, как ребёнок на сахарный леденец. Теперь барон наглухо увяз в стычках с партизанскими отрядами, и, воспользовавшись этим, король ударил в центре.

Сегодня Эрдар Второй поднимет флаг над фортом Костяной Ноги.

Опять удар, уворот, щит, удар – двое несчастных оседают на землю, пуская кровавые пузыри. Бедолаги, им уже не помочь – подлый колдун подчинил их рассудок, послал против собственного короля! Отправить несчастных на суд божий – милосердие.

Зубчатые стены форта нависали над головой. Верные рыцари теснили гниющее войско барона, играючи расправляясь с неповоротливыми трупами. Жёлтые черепа умертвий с отвратительным хрустом крошились под крепкими ударами палашей.

На мгновение Эрдар залюбовался. За время своего правления он не пропустил ни одной значимой битвы – и пусть королева ворчит, сколько вздумается!

Рвали воздух боевые кличи, кривые когти мертвецов встречались с треугольными гербовыми щитами. Конечно, порой кто-то падал, погребённый под волнами ходячих трупов. Но поле боя – не место для жалости! Слёзы о героях прольются после.

Позади раздался стон – королевский оруженосец получил копьё в спину. Эрдар бросил на него разочарованный взгляд и ринулся к воротам – нельзя терять ни минуты! Солдаты уже тянули огромный таран, заботливо прикрытый от стрел дощатым навесом.

Под стенами кипела настоящая бойня. Сотни умертвий стекались на зов своего господина. Защитить форт! Не дать солдатам проникнуть внутрь!

Неподалеку вспахал землю огненный шар, послышались вопли. Король довольно оскалился – придворные маги не зря ели свой хлеб.

Соединившись с несколькими рыцарями, Эрдар с трудом прорубился к тарану. Сегодня он не собирается отсиживаться в тылу! Не говоря уж о том, насколько королевское присутствие вдохновляет солдат на подвиги. Разве можно пропустить удар, когда Его Величество смотрит?!

– А ну навались! – проорал Эрдар, вскарабкавшись на груду тел. – Давайте, давайте! И-и-и раз!

Бронзовый наконечник с треском впечатался в кованые ворота. Несколько солдат покатились в грязи – не знающие страха умертвия процарапались под качающимся орудием. Таран просел, оставшиеся воины с трудом удерживали огромное бревно. Ещё один предсмертный хрип – и оно бессильно повисает на верёвках.

Слева послышались отчаянные вопли. Крупный отряд мертвецов неожиданно ударил с фланга, смяв рыцарское звено. Завязалась жестокая бойня.

– А-а-а, зараза! – зарычал Эрдар, яростно отбиваясь от клыкастых упырей. – Поднимайте! Поднимайте таран! У нас мало времени!

Его голос терялся в хаосе сражения. Второй оруженосец покатился в грязи с распоротым животом. Солдаты с трудом сдерживали натиск, пытаясь удержаться возле ворот. Всё новые отряды мертвецов появлялись из леса. Гнилые марионетки хромали к форту, равнодушно пялясь пожелтевшими глазами.

Рыцари лихорадочно рубились в стороне, отражая атаки сразу со всех сторон… и у них не получалось. Вот один рухнул, пропустив удар, второй хрипит с арбалетным болтом в шее, застонал третий, пялясь на кончик копья, торчащий из груди…

Король заскрипел зубами. Скорее поднять таран! Сломать ворота – всего несколько хороших ударов! – ворваться в крепость, закрепиться там!

Атака захлёбывалась. Солдаты гибли один за другим, умертвий становилось всё больше – затянувшееся сражение позволило им дотащиться из окрестных деревень. В голове промелькнули воспоминания – вечер, тронный зал, чёрные флажки на карте – дьявол, их же было немного!

А затем Эрдар увидел, как поднимается мёртвый оруженосец, не обращая внимания на висящие из раны кишки. Сердце короля рухнуло. Это могло означать только одно…

Валентин Фонсо вернулся в форт Костяной Ноги.

– Ар-р-р-р! Ни шагу назад! – заорал король, снова пытаясь пробиться к тарану. – Ломайте ворота! Ну же! Поднять таран!

И его услышали. Несколько солдат подскочили к бревну, к ним присоединились другие, заскрипели канаты, таран тяжело качнулся – и мощный удар сотряс ворота. Со стен посыпались камни, внутри крепости что-то шумно обвалилось.

Ворваться внутрь, навязать Фонсо бой в коридорах, занять форт как можно скорее! Под стенами рыцарям не сдержать бесконечный поток мертвецов. Павшие лежат в грязи, и некоторые уже встают – но больше не дышат.

Отступать некуда – с тылу тоже поджали мертвецы. Каждый погибший пополняет войско барона, некоторые даже не успевают упасть, зажатые кровожадной массой упырей. Армия в ловушке, занять Костяную – последний шанс!

Таран снова врезался в ворота. Обитое железом дерево глухо хрустнуло.

– Так держать! – задыхаясь, Эрдар перерубил шею жирному упырю. – Давайте ещё! А ну-ка…

Закончить он не успел. Последний оруженосец куда-то подевался, спину больше никто не прикрывал. Тяжёлый удар обрушился на голову Его Величества, смяв дорогой шлем. Последним, что увидел Эрдар Второй, было перемазанное кровью лицо солдата.

Быть того не может, он ещё пару минут назад помогал защищать таран…

* * *

Он пришёл в себя на холодном каменном полу. Голова раскалывалась, на затылке наливалась свинцом огромная шишка. Эрдар с трудом сел, и его тут же вырвало. Король торопливо потянулся поднять забрало… и не обнаружил его на месте. Как и всего остального доспеха. Кто-то бросил Его Величество в одном нательном белье под зеленоватым светом факелов.

Эрдар кое-как сфокусировал взгляд. Просторный зал, мрачные картины в позолоченных рамах, высокое кресло в конце длинного стола и огромный балкон.

Король сжал зубы. В форте Костяной Ноги только один такой балкон. И стоящий на нём силуэт принадлежал, конечно же…

– Фонсо… – Эрдар неуверенно поднялся на ослабевших ногах. – Ах ты урод…

Человек заинтересованно обернулся и шагнул навстречу, оказавшись на свету. Король недоверчиво смерил взглядом тёмную фигуру – он представлял некроманта иначе.

Барону было от силы тридцать, ещё не тронутые сединой волосы обрамляли тонкое лицо аристократа. Облачённый в приталенный сюртук, Фонсо оказался не только гораздо ниже короля, но и вдвое уже в плечах. Он походил скорее на художника или музыканта, чем на могущественного повелителя нежити.

– Добро пожаловать, Ваше Величество! – барон отвесил издевательский поклон. – Рад приветствовать в моей скромной обители! Сожалею, я не подготовил достойного угощения – мои нетопыри в последний момент сумели вытащить вас из…

– Ты сейчас пожалеешь, что не связал мне руки! – глухо зарычал король. Он постепенно приходил в себя и обнаружил, что спрятанное в рукаве лезвие по-прежнему на месте. Прислужники барона не удосужились обыскать пленника.

– А стоило? – беззаботно фыркнул Фонсо. – Тот солдат, кажется, неплохо вас приложил. Но не печальтесь, нет-нет, не вздумайте! Он уже получил по заслугам.

Король шагнул к барону, аккуратно перемещая кинжал в ладонь.

– Не смей глумиться над ним, урод! – рявкнул король, пряча кисть в длинном рукаве. – Ты промыл мозги несчастному только затем, чтобы теперь сделать это со мной?

Фонсо удивлённо приподнял бровь.

– О, что же вы, и в мыслях не было! – он блеснул ослепительной улыбкой. – Я ведь некромант, милорд. А вам на тот свет пока рановато.

– Врёшь. – Эрдар осторожно подбирался ближе. – Ты затащил меня сюда, потому что проигрываешь. Мои рыцари осадили форт, тебе не продержаться и недели. Я знаю, что ты хочешь сделать!

Король отчаянно блефовал. Если Фонсо сумел отрезать правый фланг, остатки войска сейчас в безнадёжном котле. Мертвецов оказалось слишком много, план генерала с треском провалился. Взять Костяную Ногу нахрапом не удалось.

– О, поведайте! – барон извлёк из кармана сигару и подпалил её о зелёное пламя факела. – Мне безумно интересно.

– Промоешь мне мозги, как и остальным, – король сверлил Фонсо ненавидящим взглядом, – а потом отправишь во дворец, подстроив «чудесное» спасение. Чтобы я объявил капитуляцию, едва окажусь на троне.

Барон подавился густым дымом и расхохотался.

– Воистину, Ваше Величество известный фантазёр! К сожалению, я управляю лишь мёртвыми. Что до вашей армии… изволите посмотреть с балкона?

Фонсо повернулся к окну… только затем, чтобы играючи уйти от просвистевшего в воздухе клинка. Не ожидавший этого король пролетел к балкону, с трудом удержав равновесие. Снова закружилась голова.

– Не слишком-то вежливо, – поджал губы барон. – Я был уверен, что вам знакомо слово «дипломатия».

– Я сейчас познакомлю тебя со словом «сдохнуть», – бросил Эрдар, вцепившись в тяжёлую штору.

Фонсо усмехнулся, пустив в сторону короля жирное кольцо из дыма.

– Милорд, вы говорите с некромантом.

– Который боится выйти на поле боя! – презрительно сплюнул король.

Собравшись с силами, он отпустил штору и бросился… но кинжал снова свистнул в пустоте.

– Вы меня разочаровываете! – обиженно прозвучало из-за спины. – Не заставляйте меня применять силу, поверьте, я не хотел бы вашей смерти! Если не ошибаюсь, королева ждёт дочку? С моей стороны стало бы верхом неприличия…

Еще один яростный удар – мимо. Споткнувшись, Эрдар потерял равновесие и грохнулся на пол. Кинжал зазвенел на холодном камне, выскользнув из ослабевшей руки. Голова пульсировала болью, в глазах потемнело, а вертлявый барон… кажется, он даже не прибегал к магии.

Король бессильно застонал. Сейчас увернуться от его неуклюжих ударов смог бы даже ребёнок.

Проклятый бородач крепко приложил по затылку…

– Только попробуй что-то со мной сделать… – пытался отдышаться король… – Смотри… Ты должен знать, что это такое…

Эрдар неуклюже закатал рукав. На могучем предплечье белел причудливый символ – летящий орел, зажавший в когтях змею.

Фонсо заинтересованно прищурился.

– Какая неожиданность. – Некромант придвинул стул и уселся, закинув ногу на ногу. – Ваше Величество носит знак Последствия. Змея кусает птицу, но погибает вместе с ней.

– Ты хорошо учился в университете, – Эрдар опустил рукав и с видимым трудом сел, привалившись к стене.

– Какое же Последствие носят короли? – В глазах Фонсо заблестел интерес. – Что произойдет, если Эрдар Второй погибнет?

– Взрыв, – скривился король. – Здесь камня на камне не останется. Если думаешь, что успеешь превратиться в летучую мышь или что-то подобное, – и не надейся.

Некромант понимающе покачал головой.

– Знак совсем свежий. Вот почему под стенами так мало волшебников.

– Последствие несёт в себе могущество всей нашей гильдии, – гордо сверкнул глазами Эрдар. – Сегодня сражались только подмастерья.

Фонсо выпустил облако дыма, пепельным нимбом окутавшее окровавленную голову короля.

– Такой мощный символ. И всё ради какого-то некроманта? Не верю, что Мальтер Светоносный готов рисковать своим талантом. Если Последствие наступит, он больше никогда не сможет колдовать.

Король бросил взгляд на валяющийся кинжал. Не так уж и далеко…

– Это лишь малая цена за то, чтобы отправить магию разума в прошлое.

Грустная усмешка, облако дыма.

– Вы так ничего и не поняли? Я не владею магией разума. Никогда не владел.

– Ты лживый ублюдок, Фонсо, – сплюнул король, – в твоей армии живые сражаются бок о бок с упырями. Сотни несчастных крестьян, которых ты подчинил и отправил умирать!

– Не спорю, – барон пригладил и без того зализанную чёлку, – я жестокий тиран, посылающий три четверти вашего населения корчиться на рыцарских клинках. Меня обязательно сожгут на костре… когда-нибудь. Но я не использую магию разума. И перестаньте тянуться к этой железке, иначе я выброшу её в окно!

Эрдар зарычал. Его лихорадочный взгляд метался по залу. Худосочному барону хватит одного удара, найти бы только чем его приложить. Нужно отвлечь Фонсо, дождаться, когда зелёные пятна факелов перестанут плясать перед глазами, и тогда…

Король демонстративно отвернулся от кинжала. Цепляясь за штору, он осторожно поднялся и шагнул к столу. Барон равнодушно проследил, как Эрдар занял один из пустующих стульев.

– Хорошо, что Ваше Величество предпочитает сидеть на мебели, а не бить ею по моей голове, – холодно заметил Фонсо.

– Дипломатия, – передразнил король, – так что насчёт крестьян, барон? Только не говори, что ты пообещал им снижение налогов!

Фонсо расплылся в улыбке, поправив угольно-чёрный бант. Некромант определённо имел слабость к элегантным костюмам. Эрдар невольно подумал, что этот комплект просто обязан дополнять высокий цилиндр – такой же чёрный, как и всё остальное, разумеется.

– И вот мы подходим к тому, почему вы вообще здесь оказались. – Фонсо обвёл рукой пустующий зал. – Не лучше ли бросить Эрдара Второго умирать вместе с его меднолобыми болванами?

– Моя армия…

– Ваша армия разбита, а те отряды на севере… Лёгкая закуска для моих слуг.

– Генерал должен был отвлечь тебя! – вырвалось у короля.

– А вы забавный, – Фонсо снисходительно улыбнулся, вызвав у Его Величества приступ зубной боли, – ваш генерал сейчас отплывает из моего порта с двумя сундуками золота. Вряд ли вы ещё увидитесь.

Эрдар поражённо выдохнул и осел на стуле.

– Не может быть…

Барон сочувственно поджал губы.

– Признаюсь, я всерьёз не рассчитывал, что старикашка сумеет склонить вас к подобной авантюре… А зря. Снимаю шляпу, генерал у вас не промах. Был.

Король обречённо смотрел в пустоту. Усатый полководец, служивший ещё отцу, – предатель? Но почему? Как это могло произойти?..

– Всё имеет свою цену, и верность тоже, – усмехнулся Фонсо. – Так что я всю неделю готовился к вашему визиту. Почти, знаете ли, не выходил из форта. Но давайте уже к делу, а то ваших рыцарей перебьют быстрее, чем вы подпишете мирный договор!

Король прислушался. Он постепенно отходил от удара и наконец различил звуки сражения, бушевавшего далеко внизу. Чьи-то вопли, утробное ворчание нежити, отчаянное ржание лошадей. Вялый хлопок – должно быть, очередной огненный шар.

Ударов тарана не слышно.

Глубокий вдох. Взять себя в руки, не поддаваться панике. Всё еще можно исправить, если удастся покончить с Фонсо…

– Крестьяне, – напомнил барон. – Шахтёры, солдаты и им подобные. Я вытащил вас оттуда, чтобы рассказать, как я это делаю.

– С чего бы тебе делиться своими секретами? – Эрдар зацепился взглядом за позолоченный клинок, висящий под одной из картин… и торопливо отвёл глаза.

– Я, конечно, некромант… палач, убийца и всё такое. – Фонсо прокрутил сигару между пальцами. – Я разбил вашу армию и могу взять столицу за пару дней – да просто завалю её мертвецами. Вашими же, кстати, солдатами.

– Допустим, – скривился король.

– Но что потом? – грустно усмехнулся барон. – Не пройдёт и года, как соседи выставят против меня огромное войско. Никто не захочет терпеть легион упырей под боком. Боюсь, подобные вам не способны оценить эстетику мёртвого тела…

– Так всё и будет, – оскалился Эрдар, – можешь не сомневаться.

– Поэтому вы здесь. – Фонсо пристально посмотрел ему в глаза. – Я предлагаю заключить договор. Но сперва, если позволите, немного теоретической некромантии. Иначе вы не согласитесь.

Король презрительно сплюнул.

– Всё живое, – барон изобразил на пыльном столе силуэт человека, – обладает душой. Она расположена… да, впрочем, неважно где. По сути своей душа – это концентрированная энергия, рождающая то, что мы называем жизнью. Поэтому их любят покупать демоны, лоа и… разные другие существа.

Эрдар осторожно кивнул, внимательно прислушиваясь к ощущениям. Затылок всё ещё саднил, но, если постараться, за один рывок он доберётся до меча.

– Один из придворных жрецов в прошлом году продал душу какой-то твари, – фыркнул король. – За мешок золота и дочку генерала. Мы сожгли его на костре.

– Да, например, – рассеянно кивнул Фонсо. – Но я не об этом. После смерти душа покидает тело, отправляясь в… эм… рай или ад, чтобы вам было понятнее. Неважно. Но в теле всё ещё остаётся часть энергии – жалкие ошмётки по сравнению с изначальной, конечно. Некромант управляет этими крохами, чтобы заставить мертвеца двигаться – работать в поле, носить тяжёлые грузы или…

– Или убивать живых, – сверкнул глазами король.

– Ага, – барон выпустил дымовое колечко, – да хоть гопак танцевать. Или вот, кстати, мне очень нравится строить из них пирамиды. Тут всё куда сложнее, требуется тонкий расчёт, а ещё…

– Ближе к делу, барон! – нахмурился Эрдар. Его начинала раздражать болтовня некроманта.

– О, простите! – развязно хохотнул Фонсо. – Мне совсем не с кем тут поговорить, трупы, они, знаете ли… кхм. Так вот, крестьяне. Окончив университет, я заключил договор с одной из ваших провинций. Наместнику хотелось, чтобы бедолаги работали даже после смерти – а я был рад ему помочь. В тот год бушевала чума, мертвецов привозили ко мне ещё тёплыми.

– Ты врёшь, – нахмурился Эрдар, – наши законы позволяют поднимать мёртвых только после смерти последнего родственника. За исключением безродных бродяг.

Барон заливисто расхохотался.

– В столице – может быть, – отсмеявшись, ответил Фонсо. – А на окраинах… Видели бы вы глаза детей, когда они подбегали к «ожившему» папочке!

Эрдар едва сдержался, чтобы не броситься за мечом. Ещё не время…

– Как-то раз мне по ошибке доставили живого. Ну знаете, чумные, кто там их разберёт. Я хотел отказаться, но наместник настаивал – там ведь были и другие тела. Ну что же, кто платит – тот и музыку заказывает. В полной уверенности, что зря трачу своё время, я совершил ритуал… и он сработал. Тот крестьянин поднялся вместе с трупами, подчинялся моим командам и вёл себя как самый настоящий упырь! Через пару дней сердце остановилось – болезнь никого не щадила. Но сам факт! Это было совершенно антинаучно!

Увлёкшись, Фонсо поднялся со стула и принялся расхаживать по залу, оживлённо жестикулируя.

– Тем вечером я перерыл свою библиотеку, но всё было впустую. Душа должна покинуть тело, иначе ничего не получится. Наконец я решил, что бедолага продал её при жизни – это было хоть какой-то гипотезой. И всё же я решился на эксперимент.

Король внимательно слушал, не отрывая взгляд от барона.

– Я попросил наместника предоставить мне несколько умирающих. Обещал отправить их в поле, едва прозвучит последний вздох. Конечно, скупердяй был не против и дал мне доступ к чумным баракам.

– И ты не дожидался смерти, – догадался Эрдар.

– Конечно! Как только стража скрылась за поворотом, я принялся за ритуал. И он сработал! Крестьяне не имели душ – одни ошмётки, как будто все трое скончались неделю назад! Никакого отличия от старых костей, и уж поверьте, специально я никого не убивал. Этот парадокс увлёк меня, и я пошёл ещё дальше. В скором времени я переключился на здоровые экземпляры. Крестьяне, кузнецы, возничие, кухарки – все они становились моими марионетками. Осечка лишь в одном из десяти случаев! Это было… потрясающе.

Фонсо прошёлся под картиной, задумчиво проведя пальцем по пыльному мечу.

– Ты хочешь сказать, что подчиняешь живых тем же заклинанием, что и мёртвых? – нахмурился король. – В гильдии тебя на смех поднимут, фантазёр.

– Я сам не верил! – воскликнул барон. – Но вы сражались с этими людьми несколько часов назад! На данный момент моя армия, открою секрет, лишь на треть состоит из мертвецов.

Эрдар поперхнулся. Генерал предоставлял совершенно другие сведения.

– Предположим, что ты не врёшь, – сощурился король. – Ты выяснил, почему так происходит?

– О, я ломал голову несколько месяцев. Потребовалось множество экспериментов – хорошо, что наместник был жадным тупицей. Мертвецы на полях его полностью устраивали, ведь им не требовались еда и сон. В конце концов мне удалось выявить закономерность.

– Ну?

– Крестьяне, рабочие, шахтёры из ближайшего забоя – обрывки душ, как у любого из моих упырей. Чем старше экземпляр – тем больше вероятность. Если бедняга попадал ко мне после тридцати, я смело обещал наместнику новую игрушку. В то же время с детьми заклинание не работало – их души не имели патологий.

– Кто-то наложил проклятие на ту провинцию? – предположил Эрдар.

– Я думал об этом! – Фонсо пригладил растрепавшуюся чёлку. – Мы выписывали крестьян из столицы, из соседнего королевства – никаких отличий. А потом у наместника заболела жена. Я уже не мог остановиться, нужны были новые подопытные… Ночью я прокрался в его поместье, чтобы совершить ритуал возле её постели – и сел в лужу! Душа старушки была целёхонька, как и положено обычному человеку. Я едва улизнул от стражи, когда она начала вопить!

Король довольно ухмыльнулся.

– Я оказался вне закона, – фыркнул некромант. – Барон Валентин Фонсо, двести золотых за голову! Жалкие гроши…

– Я бы дал сто пятьдесят, – язвительно бросил Эрдар и поморщился от выпущенной в лицо струи дыма.

– Теперь можно было не ограничиваться крестьянами. Я проводил ритуалы над целыми домами, внимательно изучая, на кого подействует заклинание. Кто из ваших подданных жив по-настоящему, а кто притворяется? Я крался в тенях, я выслеживал их повсюду – мертвецов в человеческом обличии! И представьте, Ваше Величество, со временем я начал их узнавать.

Фонсо расхаживал под картиной, преграждая путь к висящему мечу. Король поднял взгляд на полотно – тревожный пейзаж. Ночное поле, уродливые пугала, ехидная луна с пририсованным оскалом. Что ещё могло висеть в прибежище некроманта…

– Десятки, сотни мёртвых! – барон драматично вскинул руки. – Или лучше сказать, не-живых? Они бродят по вашим городам, они в каждой деревне, в каждой шахте, даже ваш дворец полон этих людей! Трепещите, Ваше Величество, они прямо за вашей спиной!

Эрдар затравленно обернулся, но встретился лишь с очередной мрачной картиной.

– Грязные работяги, солдаты, шахтёры, слуги, попрошайки возле храма и чёрт знает кто ещё! – вдохновлённо вещал Фонсо. – Живущие в непрерывном кошмаре из тяжёлой работы, воплей помещика и короткого сна! Их гоняет стража, их каждый день избивают гвардейцы, они ничего не видят, кроме рабского труда и новых зуботычин.

Король приподнял бровь.

– Я думал, ты некромант, а не политик.

– Так и есть! – Фонсо шагнул на балкон и раскинул руки навстречу вечернему небу. – Их души, Ваше Величество, их души ветшают! Хватает десяти лет, чтобы остались жалкие ошмётки – не больше, чем у ходячего трупа! Вы правите тысячами мертвецов, сами того не замечая! Эрдар Второй – величайший из некромантов современности!

Зарычав, король метнулся к портрету, сорвал меч и одним прыжком оказался на балконе. Позолоченные ножны зазвенели на каменном полу.

Развернувшись, барон удивлённо уставился на замершее возле лица лезвие.

– Прежде чем я тебя прикончу, – процедил Эрдар, – скажи, как расколдовать моих подданных.

Фонсо осторожно попробовал отодвинуть кончик меча, но только порезался. На лбу некроманта выступили капельки пота.

– Какая неожиданность… – барон нервно закусил губу. – Давно стоило прибрать эту ржавую кочергу…

– Говори! – рыкнул король, коснувшись лезвием бледной щеки Фонсо.

Вместо ответа некромант медленно поднял левую руку.

– Позвольте кое-что показать вам, – барон осторожно поглядел на Эрдара. – Это безопасно, слово волшебника!

Король прищурился, но промолчал.

Где-то внизу стихало сражение. Последние рыцари пытались прорубиться сквозь смердящий океан нежити. Фонсо торопливо расстегнул пуговицы и закатал чёрный рукав. Розовые лучи заката опустились на бледную кожу аристократа.

– Вам должно быть это знакомо, – он медленно улыбнулся.

На худосочном предплечье мерцала свежая татуировка. Орёл, зажимающий в когтях змею.

– Последствие… – процедил король. – Что оно делает? Утащишь меня в могилу?

– Это совсем простое заклинание. – Фонсо не отрывал взгляда от Эрдара. – Я убедил одного из пленных магов подарить мне свой талант. Вы не погибнете… во всяком случае сейчас.

– Что. Оно. Делает?! – кончик меча заплясал возле глаза некроманта.

– Это письмо. Оно о том, что я только что вам рассказал. О мертвецах, об ошмётках душ, о простых ритуалах и тысячах несчастных, в чьих глазах давно погасла жизнь. Все мои исследования. Как только вы снесёте мне голову, письмо будет отправлено.

– Кому?

Фонсо оскалился.

– Сотням некромантов по всему миру. Кто-то сочтёт меня шарлатаном, кто-то с презрением отвернётся… но некоторые попробуют. И тогда Консилиум уже не сможет ничего остановить. Весь континент заполнят мертвецы, и не будет никакой разницы, бьётся у них сердце или нет. Искушение подобной властью… непреодолимо.

Король тяжело дышал, капля пота скатилась по грязной бороде.

– Ты ублюдок, Фонсо. Тебя стоит прикончить.

– Рубите же, – некромант подставил тонкую шею, – одним ударом вы прославите моё имя на тысячелетия.

Далеко внизу последний рыцарь рухнул с проломленной головой. Волны нежити успокаивались, буря стихала, уступая место, какая ирония, мёртвому штилю. Над фортом начинали кружиться вороны.

Эрдар медленно опустил клинок.

* * *

Зашипела и погасла очередная свеча, пустив к закопчённому потолку тонкую струйку дыма. Старый король зарылся пальцами в седые волосы. Корона давно скатилась на пол, прозвенев под длинным столом. В былые времена её кинулись бы поднимать расторопные слуги.

В былые времена…

Воспоминания проносились перед глазами цветным калейдоскопом. Долгие годы прошли после разговора в форте Костяной Ноги. Барон до сих пор не лишился головы, каждое утро застёгивая на бледной шее золочёные пуговицы сюртука.

Эрдар Второй потерял половину королевства.

Горькая обида стиснула грудь старика. Он никогда не пошёл бы на эту жертву – лучше сгинуть в подземельях Костяной. Никогда… если бы не увидел всё своими глазами.

Тяжёлые сцены врезались в память короля, словно их вырезали на стенках черепа раскалённой иглой.

Вот он следует за Фонсо в подвалы форта, спускаясь по бесконечной винтовой лестнице. Вот камеры пленных – бедняги стучат по клеткам, тянут костлявые руки к Эрдару. Они узнают его, ведь профиль короля чеканят на монетах. Стены дрожат от стонов о спасении.

Барон произносит заклятие, и оборванцы смолкают. Из груды тел, доставленных с поля боя, поднимается мёртвый оруженосец. Он хромает вдоль клеток, грубыми движениями отпирая скрипучие засовы. Пленные выходят и стоят в зелёном свете факелов, не обращая внимания на раны и смердящего упыря. Барон вскидывает руку, и шеренги марионеток опускаются на колени.

Их глаза… какие же пустые у них глаза…

Снова длинный зал с балконом. Солнце давно скрылось за горизонтом, над лесом бледнеет мёртвая луна. Зелёные отблески факелов пляшут на мрачных полотнах. Пугала скалятся с картины, барон ухмыляется над гербовым свитком.

Мирный договор.

Фонсо отходит четырнадцать деревень и два больших города в обмен на молчание. Эрдар Второй обязуется оказывать барону политическую поддержку и выступить на его стороне в случае войны. Населённые пункты подлежат передаче вместе со своими обитателями. Фонсо, конечно, гарантирует «обеспечить возобновление человеческих ресурсов». Исследования требуют стабильности популяции…

Проходит неделя. Пыльная аудитория столичной гильдии. Дубовые столы, высокие шкафы с резными корешками. Где-то снаружи стража теснит беснующиеся толпы крестьян. Отчаянные вопли доносятся даже сюда.

Мальтер Светоносный нервно теребит бороду. Необходимо исключить ошибку. Барон мог обладать врождённым талантом или подвергнуться действию неизвестного мутагена. В таком случае договор можно выбросить в камин – какие вообще могут быть переговоры с мятежным некромантом?..

Молодой подмастерье бормочет заклинание над сидящим крестьянином. Взгляд несчастного стремительно тускнеет. Марионетка поднимается со стула и послушно шагает по комнате. Подмастерье удивлённо вскрикивает, во все глаза пялясь на подопытного. Эффект полностью соответствует…

Взмахом клинка Эрдар отрубает молодому волшебнику голову. Кровь заливает пыльные стеллажи, алая лужа стремительно растекается под столом.

Плечи Мальтера обречённо опускаются. Валентин Фонсо – вероломный захватчик, маньяк, жалкий отступник для всех чародеев континента – но ни в коем случае не лжец.

Проходит несколько лет. Морозное утро на кладбище. Король бросает первую горсть земли в свежую могилу. Мальтера хоронят в гробу из красного дерева – старик не пережил эпидемии. Толпа за оградой, презрительные взгляды подданных. Кто-то шумно сплёвывает. Стража лениво теснит горожан гербовыми щитами.

Люди ненавидят Эрдара Второго, сдавшего некроманту половину королевства.

Гроб скрывается под шматками влажной земли. Мрачные могильщики вытирают пот, пар поднимается от их разгорячённых тел. С ветки старой берёзы срывается чёрная птица и, заложив круг над кладбищем, уносится в сторону границы. Король понимает, что это не простая ворона.

Теперь во всём мире только два человека знают секрет барона Фонсо.

– Кажется, ты окончательно спятил от старости. – Голос дочери прорезал воспоминания, как удар топора бисквитное пирожное. – Отец, ты меня вообще слышишь?

Встрепенувшись, старик разлепил глаза. Свечи догорают на стенах, корона печально лежит в пыли. Сквозняк заставляет кутаться в лысеющую мантию.

Эрдар с трудом сфокусировался на громком рыжем пятне. Пальцы невольно потянулись к предплечью с погасшим много лет назад символом. Пожилой король давно отказался от Последствия, вернув чародеям их могущество. Никому не нужен взрыв посреди столицы.

– Конечно, солнышко…

Она снова оказалась слишком близко. Злое дыхание прямо над ухом.

– В чём заключается проклятие Фонсо? Как мне его избежать? Существует ли оно, или ты просто проиграл войну? Отвечай!

Пощёчина обжигает морщинистое лицо короля.

– Я поклялся, – старик поднял слезящиеся глаза, пытаясь разглядеть лицо принцессы, – я не должен…

Снова пощёчина.

– Твои люди сотнями гибнут на границе!

– Если мы нападём на барона, – Эрдар глухо закашлялся, – погибнут миллионы…

Истеричный хохот принцессы прокатился под сводами дворца.

– Ты даже не знаешь, сколько у нас населения. Миллионы! Когда это было! Отец, благодаря тебе нас осталось меньше ста тысяч!

– Я знаю, – тихо произнёс король. – Мне очень жаль.

– Неужели твоя гордость дороже их жизней?! Ты так и не смог принять поражение, старый идиот!

Девушка шагнула к окну, оказавшись за спинкой трона. Латная перчатка врезалась в остатки витража, ветер ворвался в тронный зал, гася оставшиеся свечи. Тысячи цветных осколков осыпались на ковёр, хрустнув под стальным сапогом разозлённой принцессы.

– Ничего, я всё исправлю, – процедила девушка. – Скоро мы поднимем знамёна над фортом Костяной Ноги. Мы казним барона, мы отстроим города, на наших площадях снова будут греметь парады!

Эрдар обречённо закрыл глаза.

– Отрядом своих прихвостней ты ничего не захватишь. Войска не подчиняются принцессе.

Тучи клубились над горизонтом. Любопытная ворона замерла на парапете, поблёскивая чёрным глазом. Девушка медленно опустила голову, скрывая хищную улыбку под рыжими волосами. В её ладонь бесшумно скользнул тонкий стилет.

– Они подчинятся королеве.

Гриам. Путь мага

Бабай Злой

– Т-ты? – сиплый голос лича был крайне удивлённым. Оказывается, старая развалина не растратил все эмоции после смерти и воскрешения.

– Ага, – я метнул молот без долгих речей, на лету он загорелся, пробивая защиту мертвеца.

И так каждый раз. Они замирают и удивляются. Те из них, что способны думать. Ещё бы, ведь по поводу магов есть определённое мнение. Маг должен быть щуплым, бледным, в мантии или хотя бы с посохом. Непременно благородный на вид или хотя бы обаятельный. И я вообще никаким боком не вписываюсь в рамки.

Вы часто видите орка-мага? Не шамана, не какого-нибудь дешёвого заклинателя, а настоящего мага, а? Вот и я не видел нигде, кроме как в отражении. Я – Гриам нак Блокр, орк, маг и чертовски вспыльчивый парень. Особенно когда кто-то решает сказать что-то нелестное о моей матушке. А так было сплошь и рядом в детстве.

Мы с мамой жили на отшибе деревни у самого обрыва. Десяток шагов – и скала, на которой ютилось поселение, обрывалась вниз уступчатой каменной расщелиной. На дне, как положено, текла водичка и валялись острые обломки породы вперемешку с костями тех идиотов, которые так или иначе угодили вниз. Или несчастных, которые не по своей воле отправились в последний полёт. Мама не от хорошей жизни там поселилась. В деревне считали, что она проклятая, раз может взглядом зажигать солому и замораживать воду, но ссориться не хотели. Конечно, кому охота выколупывать из задницы охотничий нож, уворачиваясь от копья? Дураков нет. А если и находились, так быстро набирались разума.

Мама говорила, что я родился слабым. А вся деревня твердила, что мамуля спуталась с полуэльфом. Мне, скверно выражаясь, положить на то, кто мой папаша, но благодаря этому засранцу я был не похож на остальных. Ни кожей, ни рожей не вышел. За это был бит неоднократно мальчишками покрепче и позлее, пока однажды не заморозил руки одного из них в ледышки.

Старейшина тащил меня за ухо к обрыву, а я прощался с жизнью и взывал к милости богов. Но возле дома матери он остановился.

– Данатха! – моя мать, знавшая голос старейшины по интонациям, вылетела на крыльцо с боевым шестом и кухонным полотенцем. И неизвестно, какое оружие в её руках было более грозным, лично я боялся полотенца. – Расколдуй сына Бранглара и отправь с глаз долой своего отпрыска! Иначе я лично выкину его в провал!

Так его речь выглядела бы, учись он, как я, пять лет среди университетских гладкотелых, белоруких умников. В реальности же он выплюнул из себя больше ругательств, чем я тогда знал. За что я лягнул его по ноге со всей силы, но этому старому сундуку хоть бы что. Только ногу об него отбил.

Мама помогла мерзкому сыну нашего старшего охотника освободиться от ледяных оков. Гадёныш почти не пострадал, если не считать слезающей кожи на руках. А плакал, как эльфийская принцесса. Потом, когда старейшина ушёл, мамуля сначала задала мне взбучку, а потом расспросила. А расспросив, приняла нелёгкое решение.

Так я и оказался в академии магов в десять лет.

Сначала привратник у ворот заикался и не знал, за что хвататься: за оружие или инструкцию. Потом, когда мать, наконец, его заметила, он спросил, что нам нужно у ворот уважаемого учебного заведения. Весьма грубо спросил. Я лягнул его по колену и сломал ему ногу. Так мы и попали во внутренний двор.

Мать, насколько смогла, исцелила бедолагу, а потом внесла его за ворота, где в ужасе и с заклинаниями наготове ждали нас уважаемые господа академики. Когда мамуля сказала, что хочет отдать меня на обучение, ей посоветовали сначала положить охранника, а потом попросили уйти. Весьма грубо.

Мне захотелось пнуть их всех разом. И у меня получилось. Сломанных ног стало немного больше – я попал по неофитам, которые этого не ожидали от грязного орчонка. Всё бы кончилось печально, если бы из дверей не вышел седой и высокий старикан. Он выглядел для человека очень внушительно и как-то особенно. Так я познакомился с Верховным Магистром Вайреном Клирном. А позже заимел в обиходе слово «почтение», которое и стало обозначением чувства, которое я испытывал все пять лет обучения и испытываю до сих пор к этому человеку.

– Юноша, – отсмеявшись, воскликнул он, – да вы самородок, как чудесно! С такими способностями опасно гулять где попало. Хорошо, что ваша мать привела вас в наши стены, однако позвольте узнать, леди, как вы нашли к нам дорогу?

– Наедине, Магистр, – ответила мать.

Мы поднялись в кабинет. Я думал, что придётся пройтись по башне, уже предвкушал, но тихий щелчок – и я стою, трясу своим жбаном, потому что он кружится. Мы уже стояли в другом месте, в комнате. Вокруг много красивых тканей, тонкой резьбы, хрупких, но таких интересных вещиц.

– Ничего не трогай, – прошипела мать, прихватив меня за ухо, – стой рядом! Магистр Вайрен, я была в Академии дважды тайно. В первый раз, когда украла книгу заклинаний из зала пророчеств, и второй, когда её вернула.

У меня отвисла челюсть. Я посмотрел на свою маму, как на богиню, хотя она всегда казалась мне лучшей. Но сейчас… Магистр только улыбнулся.

– Студенческие шалости друзей наших учеников не перестают меня удивлять, – он сложил руки на столе, – жаль, что вы не остались у нас учиться.

– Мой дар не такой сильный, на что мне тратить пять лет жизни? Чтобы выучить заклинание для чистки репы? – мама невесело улыбнулась. – Но сын куда сильнее.

– О, я заметил, – серые глаза задержались на мне, изучая. Я как будто физически ощутил, как он подметил слишком округлые уши, светлую кожу, более круглый череп, меньший размер челюсти, не такое мощное телосложение, и приготовился к шутке в сторону матушки, но старик только хмыкнул в бороду. – С деньгами за обучение мы повременим. Он талантливый и легко отработает пять лет после, когда выпустится.

– Спасибо, – в голосе матери послышалось облегчение.

– Попрощайтесь, видеться вы будете нечасто, – Магистр встал и отошёл к окну.

Мать присела рядом со мной, строго глядя в глаза.

– Запомни, Гриам, ты должен обещать мне, что будешь учиться, – она нервно одёрнула на мне жилетку из шкуры барса.

– Хорошо, мама.

– Слушайся Магистра, он желает тебе добра, ты понял? – она часто заморгала.

– Да.

– Я буду навещать тебя, – мать обняла меня, что делала совсем нечасто, и я обнял её. Щеки коснулись холодные капли.

После этого она резко встала и, кивнув мужчине, стремительно вышла. Мы остались вдвоём.

– Гриам, да? – Вайрен Клирн уже подходил ко мне, внимательно глядя в глаза, я кивнул. – Идём, юноша, я познакомлю тебя с твоим домом на ближайшие пять лет.

Так и получилось, что я застрял в Академии не на пять, а на восемь лет, хотя учеником был способнее многих. Сперва Магистр сказал, что мне стоит подрасти. Так и сказал: «Тебе нужно немного подрасти, Гриам» и отправил меня помогать обслуге. Я чистил овощи, ощипывал и потрошил живность, таскал воду, книги, столы, оборудование в чёртовых лабораториях и сундуки в подвалах. Меня не замечали преподаватели, пока не появлялась какая-то нужда, и пытались унизить первогодки. Но я сразу показал, почём фунт бычьего дерьма. Первому же ученику, попытавшемуся заставить меня вымыть его комнату, я наподдал пустой какой, после того как вылил её содержимое бедолаге на голову. А потом продолжил курсировать между кухней и родником. Я ждал взбучки, даже сам явился к Магистру. Но тот только пожелал мне доброй ночи и едва заметно подмигнул. «Провалиться мне на месте прямо в подвал, если это не было одобрение», – смекнул я и довольный ушёл в свою каморку.

После этого я никому не давал спуска. Несколько раз Магистр мягко отчитывал меня, если случалось перегнуть палку. Например, когда я превратил одного наглого третьекурсника в здоровенный кабачок и укатил на кухню. Беднягу едва не порубили в жаркое. Но парень нарвался тогда и получил по заслугам. Не стоило ржать над моей ежедневной разминкой и называть меня тупым амбалом. А я каждый день до рассвета встаю и принимаюсь за тренировку до сих пор. Вообще многим магам не помешала бы такая привычка. Эти бедняги по большей части пренебрегают физической активностью и если и бегают, то с этажа на этаж со скоростью улитки. На меня к концу пробного года жизни в Академии парни смотрели с завистью, а старшие девушки с интересом, хотя мне минуло всего одиннадцатое лето.

Я хоть и был не прочь свести знакомство с какой-нибудь эльфочкой или человеческой девочкой, но помнил, что мать просила меня учиться. А из её уст просьба – это приказ вышестоящего подчинённому. Потому я сцеплял зубы и отвлекался крайне редко, за что и был награждён на следующий год допуском к обучению. На церемонии посвящения в неофиты я выглядел странно. Меня поставили в один ряд с мальчишками и девчонками, которым, как и мне, минуло двенадцатое лето. На моём фоне они все казались гномами безбородыми: маленькие фигуры, закутанные в широкие мантии. И я – на две головы выше самого высокого и в два раза шире самого широкого. Магистр отдал мне свою ученическую мантию, остальные для меня были слишком малы.

Старшекурсники, конечно, сочли это неплохим поводом для веселья. Ненадолго. После первых же занятий я понял, что не только не отстаю от обычных белокожих детишек, поступающих в Академию, но и превосхожу их по силе духа и возможности концентрации. Вот тогда пошла потеха. Первые занятия были простецкие, вроде левитации, телекинеза, приготовления простеньких зелий и основ концентрации. С этим я справился одним левым мизинцем на ноге. А всё благодаря маме.

Когда тебя наказывают не нудными нотациями, а очень действенными методами, из этого не может не выйти толк. Я с детства куролесил, как тысяча пьяных оборванцев, потому матушка заставляла меня отжиматься, одновременно повторяя наизусть древние заветы предков, а это три сотни пунктов. Это вам не за угол поссать. А приготовить суп для старейшины, состоящий из триста сорок одного ингредиента, каково? Их нужно вовремя добавлять каждый в свою очередь и варить на определённом огне. Это вам не микстурку от кашля сварить из трёх составляющих. Я уже не говорю о том, что в распоряжении юных магов были порционные ложки, градусники, весы и прочая точномерная хренотень.

Помню, как наш учитель зелий, приятный старик Альваран Банки, едва достававший мне макушкой до пупа, удивился, когда я варил повторно зелье без измерений, запомнив вес, время и силу огня по его высоте и цвету. Пришлось повторить перед стариком этот фокус с десятком зелий. Конечно, перед всеми он сказал, что так делать нельзя ни в коем случае, что это очень опасно и не несёт никакой практической пользы, но после занятия стал меня увлечённо расспрашивать. Мы разговорились. Он попросил меня на уроках не козырять своей способностью, а взамен обещал мне интересные дополнительные уроки. Именно этот с виду добрый и мягкий дедок научил меня варить крепкие яды и противоядия, настойки с дичайшими свойствами и веселящий напиток, который помогает магу сбросить нежелательное напряжение после ритуала. И все втайне от Магистра.

Второй год обучения мне запомнился потому, что меня навестила мать. На тринадцатое лето всякому молодому орку положено оружие, а мне нужна была ещё и другая одежда. Моя стала мне ужасно коротка, хорошо хоть скрывалась под дурацкой мантией.

Помню, как Магистер Клирн вошёл в мою комнату, которую со мной не хотел никто делить (я был этому очень рад), и хитро улыбнулся, загораживая своей крупной фигурой проход.

– К тебе гости, мальчик, – улыбнулся он и отошёл.

Мать выглядела немного усталой, но очень довольной. Видимо, по пути Вайрен разболтал ей всё о моём поведении за два года. Она от души обняла меня и села рядом на кровать.

– Ну, герой, понравилось местные горшки драить? – рассмеялась она.

– Скажешь тоже, – я толкнул её плечом слегка, – мне больше понравилось на кухне дежурить. Там всегда можно пожрать.

– Вот это я понимаю подход! – мать обняла меня и уткнулась лбом в лоб. – Какой же ты здоровенный тянешься! В деда ростом, клянусь топором Бахнаргна!

– Лишь бы я не стал таким же жирным, как задница жены Бахнаргна, – формы жены второго по значимости божества в пантеоне были более чем выдающимися, особенно монументальный зад.

– Потому ты больше и не дежуришь на кухне, – подал голос Магистр, и мать снова рассмеялась.

– Ладно, трёп – это хорошо, – сказала мать после того, как Вайрен Клирн наконец ушёл, прикрыв дверь, – но я тебе подарки принесла. Раз уж пропустила твой час рождения, то должна исправиться.

Она вытащила из заплечной сумки свёрток с одеждой, вручила его мне, а потом отстегнула от пояса предмет, обёрнутый куском шкуры чёрного медведя, и подала его мне. Из жёсткого блестящего меха торчали только рукоять да кожаная петля, но я сразу узнал очертания и разворачивал подарок с трепетом. В руках оказался тяжёлый тогда ещё для меня молот на рукояти для одной руки, сделанной из самого твёрдого скального дерева. На боку ударной части вместе с вязью родового узора были вырезаны руны моего имени. Я ощущал, как оружие теплеет в ладонях, и знал, что теперь мы неразлучные друзья.

– Смотри-ка, ты ему понравился, – мать выглядела счастливой, положила руку мне на плечо и вздохнула. – Ты так быстро взрослеешь, Гриам. Не успею я поседеть, как ты закончишь Академию. Только не вздумай спутаться тут с какой-нибудь белокожей красоткой и сделать ей ребёнка!

– Да ну, мать, – отмахнулся я, отрываясь от созерцания нового друга, – они от меня шарахаются, как наши красотки от портянок дедушки Трхаггри, которые он вывешивал перед домом сушиться, не стирая.

– Ничего ты не понимаешь в женщинах, и это хорошо пока, – она расплела мою растрёпанную косу, достала свой гребень и принялась расчёсывать мне волосы. – Ещё немного вырастешь и поймешь, почему девчонки себя так ведут и что на самом деле говорили о тебе все пять лет. А я их не выдам, так и знай!

И правда ведь не сказала. Просидела у меня ещё пару часов, послушала мои рассказы, поулыбалась и была такова. А я сразу же бросился тренироваться с молотом. Мне предстояло привыкнуть к нему, как к своему постоянному спутнику. Поначалу молот казался мне очень тяжёлым, но постепенно я привыкал к весу в руке и на поясе, сам смастерил для него крепление, упражнялся сколько мог. А когда в конце года нам предложили зачаровать какой-то один предмет на наш выбор, я не раздумывая положил на стол перед собой молот, пока остальные доставали колечки, амулетики, палочки и жезлы.

Учитель не стал задавать мне вопросов, хотя изумился. Я видел, как его благородное бледное лицо вытянулось, когда он увидел мой объект зачарования. Чтобы вы понимали, на кой чёрт вообще нужно что-то зачаровывать, я объясню. Магу каждый раз перед каким-то действом нужно собирать волю, концентрироваться, произносить магическую формулу и наконец действовать. А зачарованная вещица позволяет сразу же собирать волю в направленный пучок, остаётся только произнести заклинание и выпустить его. И в этом плане мой молот был ничем не хуже, чем волшебная палочка. Я это успешно доказал пятикурснику, который решил, что это повод для шутки, подняв беднягу на люстру в обеденном зале с помощью моего зачарованного молота.

На третий год я настолько освоился в Академии, что стал время от времени прогуливать занятия. Правда, мне казалось, что свидание – достаточно уважительная для этого причина. Тогда же я понял тот самый секрет, который мне не рассказала мать. Девчонки просто стеснялись ко мне подойти, а я, глядя на то, как они прячутся от меня по углам, думал, что они боятся. Оказалось, что для них я был, во-первых, очень экзотическим, а во-вторых, выглядел гораздо взрослее сверстников, что тоже шло в плюс. Пока мальчишки с моего курса мечтали подержать за руку девчонок, я уже целовался со старшекурсницами. А потом удирал от их разъярённых кураторов.

На четвёртом курсе пришло время выбирать специализацию. Тут мне пришлось тяжелее всего, потому что пришлось отказаться от приглашений моих любимых преподавателей и выбрать не алхимию или трансформацию, а пойти на курс Марко Вальдо, который меня терпеть не мог. Зато обучал боевой магии.

Мы с ним сцепились на первом же занятии. Марко решил, что может меня выгнать из аудитории только потому, что я притащил с собой молот, а я упёрся и сказал, что не собираюсь пропускать ни одного урока боевой магии и намерен защитить специализацию на выпускных испытаниях. В итоге мы подрались. Вернее, он атаковал меня боевой магией, а я применил простенький приём первокурсников – взлетел под потолок и оттуда уже дал в глаз учитею, рухнув на него всем весом. После мы просто сцепились и покатились по полу, бранясь на чём свет стоит. Тогда я понял очень важную вещь: боевая магия хороша, пока у тебя есть время на заклинания и жесты. Если противник катается с тобой по полу в грязной уличной драке, никакие заклинания не помогут.

Растащил нас Магистр, вошедший в кабинет. Отчитывал он нас обоих, утащив от посторонних глаз в своё логово. Я своей вины не чувствовал, хотя выговаривал Вайрен нам обоим в равной степени. Правда, потом, исцелив учителю подбитый глаз и расквашенную губу, Магистр сказал, что, поступи я иначе, никогда бы не смог учиться боевой магии. Вальдо всегда вёл себя как бойцовский петух, и нападение на сильного ученика было своеобразной проверкой на прочность. Клирн и рад бы выгнать его за такие фокусы, но найти второго такого талантливого боевого мага, который готов возиться с неофитами, почти невозможно. Потому глава Академии прощает Марко периодические выкрутасы, а тот выпускает самых подготовленных боевых магов.

Так я оказался в постоянном напряжении, потому что почти каждое занятие учитель старался отработать на мне, атакуя максимально внезапно. Конечно, мне здорово доставалось первый год. Потом я привык и готовился к каждому занятию загодя, чаще посещал библиотеку и учил защитные заклинания, стараясь опережать Марко. Мне это удавалось реже, чем хотелось бы, но когда защита срабатывала, я был безумно доволен, а учитель едва не лопался от злости.

Так продолжалось до самой защиты. Принимали у меня боевую магию другие преподаватели вместе с Магистром. Перед экзаменом Вальдо подошёл ко мне сам.

– Запомни, серая рожа, – как всегда приветливо начал он, – ты должен показать им, что ты самый лучший на курсе. Иначе я зря с тобой возился! Не думай, что я стал тебе другом, но ты и правда добиваешься того, чего хочешь. За это уважаю.

Это был максимум, на что способен такой засранец, как Марко Вальдо.

Защитился я прекрасно и сдал экзамены. После этого Вайрен Клирн позвал меня в кабинет на откровенный разговор.

– Гриам, ты же знаешь, что учился здесь бесплатно, верно? – я кивнул, устроившись в кресле для посетителей. – Таких прецедентов за всю историю Академии было немного. Не потому, что я ужасно жадный, как древний дракон, а потому, что обучение требует вложений. Начиная с мантий и писчих принадлежностей, заканчивая ингредиентами для зелий и новой мебелью, которая страдает в ходе магических экспериментов.

– Простите, Магистр, но можно не ходить вокруг да около, – я подался вперёд, открыто глядя в лицо человека. – Я понимаю, что вам должен. Сколько?

– Пять лет отработаешь на Академию, и ты свободен, – улыбнувшись, сказал Клирн, явно довольный таким поворотом, – к нам часто приходят люди с просьбами. Кому-то нужно зелье, кому-то заклинание, одним хочется избавиться от проклятья, другим нужен хороший боевой маг. Мы, конечно, не прогоняем просителей, а сотрудничаем с ними.

– За хорошую плату, – уточнил я.

– Естественно, за хорошую плату, если человек в состоянии заплатить, – кивнул Магистр, всё ещё улыбаясь, – но время от времени мы либо сами помогаем бескорыстно, либо советуем тех, к кому страждущие могут обратиться.

– Как благородно, – улыбнулся я тогда, что взять с семнадцатилетнего мальчишки.

– О, нет, Гриам, о благородстве тут не идёт речи, это здоровый прагматизм, – Вайрен сложил руки на столе, пристально глядя мне в глаза, – с богатых можно брать деньги, зато бедняки иногда дают гораздо больше: уважение, народную поддержку, они показывают нам тайные лесные тропы и всегда готовы сотрудничать всей деревней, стоит вылечить одного захворавшего ребёнка.

– Понимаю, – сказал я, осознав, что маг имеет большую власть в сердцах людей, чем местные правители.

– Вот и у тебя появился шанс понять, как это. Потерпишь меня и мою Академию ещё пять лет? – его серые глаза снова стали насмешливыми, хотя секунду назад были холодными, как клинок убийцы у глотки жертвы.

– Вас бы я мог потерпеть и дольше, – я рассмеялся, понимая, что привязался к Магистру, – а вот насчёт вашей обители вопрос. Только если буду часто отлучаться.

– На этот счёт можешь не беспокоиться, – махнул рукой Клирн, – у боевых магов работа выездная, и её всегда много.

Своё первое задание я помню очень хорошо, потому что от волнения потели ладони. Я, конечно, знал, что лучше меня только Магистр да герои древности в теории, но когда Вайрен вызвал меня к себе в кабинет, ощущение было то ещё.

– Смотри-ка, – радостно потряс он перед моей физиономией раскрытым свитком, – и месяца не прошло, а ты уже начинаешь окупаться, Гриам! В Каттони нужен боевой маг, там распоясался лесной дух. Требует человеческих жертв, алтарь, поклонений. Вот это амбиции у бесплотного! Значит, так, рысью в библиотеку, потом готовиться, а после я тебе сотворю портал, чтобы тебе на лошади неделю не трястись в одну сторону.

– И так, оказывается, можно? – удивился я тогда.

– Ещё и не так можно, но изредка, – кивнул Магистр, – ну что застыл? Вперёд!

И я правда побежал. Хорошенько прошерстил библиотеку, набрал книжек, достал конспекты. Не зря же я в этой сраной башне учился бумагу пачкать. Благополучно вспомнив всё, что знал, я собрал сумку и уже через два дня появился в кабинете Магистра. Он поднял на меня глаза, внимательно осмотрел, как будто я был его юной дочерью, которая собирается на вечеринку в незнакомой компании подозрительных эльфов, и кивнул.

Я только хотел спросить: «А как же портал?», как яркая вспышка ослепила и твёрдый пол исчез из-под ног, чтобы через секунду снова возникнуть. Всё заняло считаные мгновения, но мутило меня, как после трёх бутылок крепкого пойла залпом. Над ухом заржала лошадь и выругался чей-то хриплый голос.

– Раздери твою канитель оглоблей, ты откуда здесь взялся?! – пришлось продрать слезящиеся очи и найти ими вопрошающего. Возмущался мужичок, сидящий на телеге, и его гнедая лошадка.

– Из Академии Вайрена Клирна, – ответил я, оглядываясь. Шутник Магистр поставил меня точнёхонько посреди въезда в город, – говорят, у вас тут дух лесной шалит.

– Шалит, конечно, да что ты ему сделаешь? – мужик покачал головой, выразительно меня оглядел. – Нам тут маг нужен.

– Где местный главнюк? – спросил я вместо объяснений.

Главнюком оказался градоначальник мастер Капоти Тончи, невысокий суетливый мужик с жидкой бородой и круглым лицом. Он, кажется, был абсолютно раздавлен происшествием. Если говорить проще, он от ужаса готов был каждые пять минут делать по куче. Нашёл я его на площади, куда рабочие волокли доски и несколько баранов. Он моё заявление о том, что я прислан Магистром, встретил с кислой миной.

– Вайрену, конечно, виднее, – прорычал он, – но на что нам воин? Нам нужен маг!

– Заладили, – я едва удержался, чтобы не выругаться, – Магистру и правда виднее. Так что отрядите мне провожатого, пусть покажет дорогу к этому вашему духу.

Повздыхав и попричитав, градоначальник позвал одного из рабочих, объяснил ему суть требования и подтолкнул ко мне. Мужик от страха косил обоими глазами, заикался и дёргался, но вёл меня вперёд. По лесу мы кружили часа два, но после того как из-за дерева с треском вылезло чудо с головой медведя, телом лося и тремя хвостами, мужик припустил в сторону дома, оставляя за собой характерный для напуганного человека вонючий след.

– Ты хто? – осведомилась медвежья голова, почесав лосиным копытом за ухом.

– Посыльный, послать тебя пришёл, – я аккуратно обхватил рукоять молота пальцами, отстёгивая его от пояса.

– Чиго?! Орчья кровь, сколько тебе заплатил этот дурак градоправитель? Меня может победить только маг!

– Какая непростительная узость сознания, какие закостенелые стереотипы, – я вздохнул, изобразив всем лицом скорбь.

– Чиго?..

– Дурак ты, вот «чиго», – рука метнула молот с хорошим замахом, пока чудовище переваривало оскорбление. Магическое оружие, зачарованное на духов ещё перед телепортацией, угодило в лоб распоясавшемуся лесному балбесу и навсегда изгнало его из мира.

– Магов вам подавай, вашу мать, – бурчал я, принюхиваясь к вонючему следу, – каноничных. В мантиях и с палками наперевес!

Дольше всего пришлось объяснять градоначальнику, что я не шучу и не вымогаю деньги, что лесного духа точно нет. Мне даже пришлось задержаться на пару дней, чтобы люди убедились, что лес безопасен.

Так и пошло: я приезжаю к заказчику, он пытается мне объяснить, что маг не может быть орком. Я пытаюсь не дать заказчику в глаз, пока вытаскиваю из него подробности. Потом иду на место или ищу нашкодившего монстра. И самое интересное происходит, когда зловредное существо оказывается разумным. Как вот этот лич. Оно удивляется или даже начинает ржать надо мной, глумиться или пытается отделаться простейшими фокусами. Уже через год я перестал беситься и понял, что такое поведение мне только на руку.

Наблюдая, как оседает на землю кладбища пепел дважды покойного магистра Нордара Оваго, я потихоньку осознавал, что это последний заказ. Я свободен. Осталось прогуляться по кладбищу и прикончить воскрешённых им мертвецов, пока они не разбрелись. Но с этим справился бы даже второкурсник. Несколько огненных заклинаний – и всё кончено.

К Вайрену Клирну я отправился довольный, как конь после хорошего загула с соседским табуном кобыл. Оседлал свою конягу и поехал не спеша. Конечно, можно было остановиться в городе и отдохнуть, но я не настолько устал. Хотелось как можно скорее закрыть вопрос с моим долгом. Магистр ждал меня на пороге Академии.

– Здравствуй, Гриам, – улыбнулся он, раскидывая руки, как будто хотел обнять, – вот и пришла пора прощаться, да?

– Пришла, хотя я буду скучать по вам и ещё по паре человек, – на этих словах я замер рядом, спешившись.

– Я тоже буду скучать, парень, – Магистр хлопнул меня по плечу и одобрительно кивнул. – Куда ты теперь?

– Сначала к матери, нужно похвалиться, а потом прибьюсь к какой-нибудь лихой компании и буду разбойничать на большой дороге. Что ещё делать выпускнику Академии Вайрена Клирна?

Мы смеялись так громко, что первокурсники высунулись в окно. Я скор на прощания, час спустя моя коняга потрусила прочь от стен, которые за десять лет сделали из орчонка боевого мага.

У последнего фонаря

Аля Майская

Посвящается Д.

* * *

Эти записки были найдены мною нулевого числа марта месяца в зале городской библиотеки. Лежали они под столешницей, перевязанные бечёвкой. Карандашом на обложке значилось приглашение прочесть. Могу сказать, что автор данных записок – либо шутник, либо сумасшедший. Я публикую их без изменений, как любопытный образчик безумия, настоящего или поддельного.

9 февраля

Я архетип. Странное слово. Слишком пыльное, слишком книжное, чтобы называть им живого человека. Но я не нашёл слова лучше.

В юности я считал себя человеком добрым. Думал, что добротой своею могу охватить всех, каждому сопереживать, каждого любить. Да, надеюсь, я умел любить других людей – пока не понял (о, не спрашивайте, как!), что никаких других вокруг нет. Есть только я, рождённый, отражённый миллионы раз.

Я пишу эти строки за столом, в киноварном отсвете заката, который блестит на тонких царапинах окна, и, конечно, не помню никаких других жизней. Но я знаю, что был богачом, спящим под шёлковым балдахином, и был бедняком на исплёванных мусором улицах. Возможно, прямо сейчас я вором крадусь в свой дом и я же пасу альпак на травянистых горных склонах. Я был жестоким Калигулой, я не оправдаю это и не искуплю. Я Асархадон, я Лаилиэ. Ты, мой добрый читатель, тоже я.

Ты мне, конечно, не веришь – и не надо! Я просто хочу всё-таки найти слова. Показать то, что вижу я.

О чём будет моя история – мне самому пока неизвестно.

* * *

Вечером заходил Гун. Он стоял в коридоре, с плаща его капала вода от стаявшего снега, и лужицы собирались на полу, а Гун говорил без остановки. О, если можете – не водитесь с любителями археологии! Для них каждая старинная пуговица – словно целый клад Приама… Теперь же речь шла о чём-то не слишком старинном, но…

– Да, представляешь, в моём доме и прямо в моей комнате жил Сид Зеленоволосый! – говорил Гун. – Ты слышал что-нибудь о нём?

Я не слышал ничего и почти честно ответил:

– Конечно. Но ты напомни.

Гун усмехнулся.

– Мараскодов ты точно встречал, их легко узнать по цветастым их копнам, – ответил он. – До сих пор живут у нас в городе. Сид – один из самых почитаемых мараскодских учителей прошлого века. Считается, что он спрятал где-то табличку с великой для мараскодов тайной, истиной…

– Спрятал?

– Ага. Мараскоды говорят, что услышать мысль и найти её – это совершенно разные вещи. А что сам Сид хотел – того, Берт, никто не знает.

Гун расстегнул пуговицу на плаще, покрутил в пальцах и снова застегнул.

– Ты хочешь сказать, что Сид спрятал её в твоём доме? – спросил я.

– Да! Я всё просчитал и даже нашёл полость в стене. Как будет здорово – отыскать такую вещицу….

– Ты же не мараскод, – в свою очередь усмехнулся я, выразительно глядя на совсем не мараскодские, угольно-чёрные, волосы Гуна.

– Какая разница? – Гун с забавной серьёзностью поднял указательный палец, и я не смог удержаться от смеха. – Истин, в конце концов, не так уж много.

С этим я согласился.

10 февраля

Закончив вечером работу, я заглянул к Гуну.

Я бродил по его комнате. Тесной, но светлой, с полом из досок коричного цвета, запудренных пылью. Переполненный вещами комод довольно выпячивал ящик-губу. По навесным полкам гнездились амфоры, ларчики, статуэтки майя– все, разумеется, поддельные. Однако красивые.

Гун гладил стену, примеряясь, откуда начать.

На столике лежал открытый журнал. На развороте, среди зёрнышек выцветших букв, было фото старца: лицо с чертами твёрдыми, как отчеканенными на металле, светлые глаза, горящие белым огнём.

– Это Сид? – спросил я.

– Да, – ответил Гун, на миг оторвавшись от работы. – Подашь мне зубило?

Пользы в деле от меня было мало. Протянув инструмент, я остался стоять в стороне, прятал в карманы руки, искавшие работу. Меня радовало, до дрожи радовало, что я порой горю таким воодушевлением, что Гун и Сид – тоже я. Наблюдать, ни во что не вмешиваться, жить по завету одного китайского мудреца – вот то, что я, наверное, должен делать. Только я не хочу так.

– Спорю, на ней написано что-нибудь простое, – сказал Гун.

– Например?

– Что-нибудь в духе «любите друг друга».

– Разве ж это простое…

Гун пожал плечами. Потом взглянул на руки, раскрасневшиеся, чуть подрагивавшие от напряжения, отложил инструменты, шагнул к окну и распахнул его. Свежий воздух, сипевший под рамой, залетел в комнату. Разметал ветхие листы журнала. Я опустился на колени, чтобы собрать их.

– Конечно, простое, – ответил Гун, возвращаясь к разбитой стене. – Поэтому так трудно объяснить.

Наконец перед нами полностью открылось углубление в стене, где стояла дощечка в две ладони шириной. Вся её гладкая поверхность была покрыта чем-то наподобие воска.

– Нашли, – выдохнули мы.

Гун, не сводя взгляд с дощечки, сел на пол, достал «сигару». Он никогда не курил, а сигарами называл самокрутки с чабрецом, из которых доставал пахнущую щепотку, клал в рот и задумчиво жевал.

– Её нельзя трогать самим, – наконец сказал Гун. – Надо сообщить Главе мараскодов.

11 февраля

Я вышел из дома на рассвете. Утро дышало снежной крупкой, посыпая ею булыжники мостовой. Тёплые запахи вылетали из приоткрытых окон и дверей лавочек. Вылетали и таяли в воздухе.

Подходя к дому Гуна, я ещё издали услышал шум. В одну сторону со мной шли две девушки с алыми косами, к ним присоединился юноша, кудрявый, огненно-рыжий. Я припоминал: по вере мараскодов, у человека, перешедшего на новую ступень мудрости, меняется цвет волос.

В просторном дворе возле дома Гуна собрались, казалось, все мараскоды города. Из-под шапок и капюшонов вихрились пряди всех цветов – не заметил я только зелёного. Мараскоды стояли группками.

– Как чудесно! – воскликнула одна из девушек. – Мы узнаем нечто небывалое!

– Сид был слишком умён, чтобы мы могли понять его, – сказал пожилой мужчина. В его синих прядях пробивалась обычная седина.

Через толпу пробрался к дому высокий сиреневоволосый парень. Он, ударив кулаком по стене, закричал:

– Неужели вы верите, что Сид жил в этакой халупе?! Его всегда называли богатым человеком!

– Не в стенах богатство! – ответил кто-то из толпы.

– А внутри них, – засмеялся ещё чей-то голос.

Толпа оживилась. Начала теснить парня. Гомон разворачивался по двору, как разбуженный дракон.

Гун стоял в своей комнате возле окна и никого не пускал в квартиру. Он ждал специально посланных мараскодским Главой специалистов, чтобы они по всем правилам забрали дощечку, изучили её и доказали всем, что это действительно Табличка Сида. Или доказали обратное.

Вместе с мараскодами я ждал на улице. Вдруг позади меня раздался крик. Я обернулся. На снегу лежал человек и тянул руку в беспомощном жесте. Я подбежал к нему.

– Это Табличка, – бормотал он. – Она здесь, да, здесь. Она травит всё плохое во мне.

Губы его кривились, из уголка рта сочилась багровая струйка.

– Эй! – крикнул я мараскодам, уже набирая номер больницы в телефонной будке. Тот человек мне не казался больным, но я видел, что он страдает.

– Что случилось? – спрашивал Гун, бросив мараскодов и придя на мой зов.

Я вызвал врачей и вернулся к лежавшему. Он закрыл глаза, а потом распахнул их и прошептал:

– Не нужны мне врачи. Воды! Она териак.

Окно в соседней с Гуном квартире было зашторено, но я постучался туда. Выглянула девушка.

– Что здесь… – начала она, но я перебил, прося воды. Она кивнула и принесла полную чашку.

Приехали мараскодские специалисты. Гун отмахнулся, просил их ждать. В толпе мараскодов, таких же смущённых, как он сам, Гун стоял подле больного. Тот медленно пил принесённую воду, струившуюся по его подбородку, капавшую в снег. Потом встал и, шатаясь, побрёл.

– Куда ж вы?..

Он не ответил. Когда приехали врачи, он ещё не успел далеко уйти. Мы видели, как доктора что-то спрашивали у него, как забрали его в машину. Мараскоды обступили её. Наконец старичок в белом халате выглянул из машины и сказал, что всё совершенно в порядке.

Я видел, как несколько мараскодов – должно быть, испугавшись, – быстро ушли со двора. Остальные переговаривались шёпотом. Гун, чуть успокоившись, вернулся в квартиру, куда вместе с ним зашли мараскодские специалисты.

Девушка – та, что подала воду, – стояла возле стены. Каштановые волосы, рассыпавшиеся по пушистому белому шарфу, миловидное, без единой резкой черты лицо… удивительно, какую красоту порой выдерживаю я.

– Что всё-таки происходит? – спросила девушка, улыбаясь.

– Находка века и, возможно, вековой обман.

– Что же нашли?

– Табличку Сида Зеленоволосого… Вы знаете, кто он?

Девушка помотала головой. В глазах её блестело любопытство.

Мараскоды обступили окно, стараясь разглядеть квартиру Гуна.

– Что должно быть на этой табличке? Новый рецепт Философского камня? – спросила девушка.

– Великая мудрая тайна. Должна быть.

– Думаю, в этом уже есть тайна, что столько людей собралось здесь. Они могут сами придумать великую…

В этот момент из дома вышли мараскоды с непомерно большой коробкой, аккуратно погрузили её в автомобиль и с шипением шин по снегу укатили.

– Пойдемте к Гуну, нашедшему Табличку. Он мой друг, – предложил я девушке. Она с видимым удовольствием согласилась.

Мы вошли в квартиру Гуна. Выбоина в кирпичах казалась ещё больше среди разрухи, царившей в комнате.

– От великой тайны тебе осталась лишь дыра в стене? – усмехнулся я.

– Да. Да, да, да. Это просто отлично!.. У них великолепные специалисты, – рассеянно повторял Гун, а глаза его сверкали. Он ходил взад и вперёд по комнате, перешагивая через опрокинутый табурет.

– Кто вы? – спросил Гун, заметив мою спутницу.

– Меня зовут Изель. Ваш друг рассказал мне о Табличке Сида. Я могла бы помочь – как человек, разбирающийся в древних языках.

– А я Гун. О, Сид спрятал её не больше полувека назад… – рассмеялся Гун, протягивая Изель руку, – хотя он мог писать на любом языке… Он называл свою истину фонарём, освещающим путь в темноте.

– Когда сдадутся отличные мараскодские специалисты, обратимся к вам, – сказал я Изель. – Но подождите, я вам не представился. Меня звать Бертом.

– Очень приятно, – улыбнулась нам Изель. – Не думаю, что я справлюсь лучше, но если понадоблюсь, – она обернулась ко мне, – вы знаете, где я живу.

12 февраля

Гун постучался ко мне в полночь.

– Украли!.. Они украли! – обрушил он с порога.

Я взял друга за плечо и отвёл в комнату. Вылил из чайника в кружку весь неостывший ещё чай.

– Что украли? Кто?

– Это были подставные! Табличка исчезла, – продолжил Гун тише, – и Глава мараскодов спрашивает у меня – у меня! – я сам хотел бы знать… где она. А я, получается, болван. Я ведь виноват.

– Да в чём?

Гун взял кружку, рука его дрогнула, и он плеснул чай себе на колени. Я ощутил это – точно холодной водой по исцарапанной коже. Гун смотрел на расползавшееся пятно, будто оборвав тягучие мысли.

– В том, что не уследил, – наконец ответил он.

– А ты мог?

– Не знаю. Теперь то всё равно.

– Мы будем искать её.

– Кто мы?

– Мараскоды. Ты. Я.

– Спасибо тебе. Да, больше никто. Сказать полиции – не поверят… Только боюсь, что Табличка уже испорчена, что с ней обошлись неумело, пытаясь прочесть.

– Думаю, её похитили не затем, чтоб читать… И в конце концов, это только дощечка с надписью, не сокрушайся ты так!

– Это тебе – дощечка, мне – дощечка, а мараскодам, которые весь наш мир считают большой ступенькой… Да, Сид называл эту тайну фонарём, последним фонарём для поиска света!

Я давно знаю Гуна. Мне порой жаль, что я, обмельчавший и глупый, – это тоже Гун.

– Ты ведь понимаешь меня? – спросил Гун.

Понимаю. Что ж мне ещё остаётся?

Я кивнул.

* * *

Гун, сидя на табурете в своей комнате, подперев голову руками, думал. Было утро.

Кто-то постучался в дверь. Гун открыл. Вошел сутулый человек в низко надвинутом на лоб капюшоне. От раскрасневшегося лица, казалось, шёл жар.

– Я частный сыщик, – вошедший поиграл удостоверением перед лицом Гуна. – Я буду расследовать эту историю.

Сыщик покружил по комнате, словно подгадывая, с какой стороны её лучше клюнуть, открыл ящики, зарисовал дыру в стене, похлопал нас двоих по карманам.

– Я вернусь, – доложил он нам и исчез.

На минуту повисла тишина. В дверь снова постучали. Пришла Изель.

– Смотрите! – она достала из кармана и развернула сложенную в сто крат бумажку. – Я обнаружила это в сумочке.

Мы склонились над клочком бумаги. Красными чернилами было написано: «Табличка у нас. Послезавтра, 13 февраля, кафе “Корабль Арго”». Я машинально опустил руки в карманы – и из одного выудил такую же бумажку. Мы сверили текст – слово в слово.

– Я пойду туда, – сказал Гун, вставая, словно уже собрался в дорогу.

– Лучше пойду я, ты оставайся здесь. Вдруг кто-нибудь ещё навестит тебя, – говорил я, не отрывая взгляд от бумажек, хотя выучил надпись наизусть.

– Можно с вами? – спросила Изель.

– Но если это будет опасно?

– Помилуйте, всего лишь кафе!

* * *

Моё спасение в том, что я не проживаю одновременно чувства всех я. Я вижу мир только парой глаз. Вижу, надеюсь, ясно. Всё остальное – словно водопад где-то за спиной: слышно, громко, но не приковывает взгляд. Даже не мешает спать.

Я думал о Гуне. Его тоска врезалась невидимыми лесками мне в горло. Я думал об Изель. Вспоминал её глаза, сочувствующие, но всё же весёлые, блестящие, как подтаявший сахар. Думал о похитителях. Представлял их странную радость. Думал о том больном, которого я отчего-то не считал больным, но всё же ощущал его страдание. Все чувства, явившиеся одновременно и сильно, располосовали бы меня. Значит, это закон мой: чувствовать ровно столько, сколько в меня вмещается.

13 февраля

Автобус остановился на конечной. Среди белизны, исчерченной ветвями кустарников, стояло деревянное с просторной террасой здание «Корабля…».

Воздух внутри, пойманный расписными глухими стенами, был жаркий и пряный. Рыжими мотыльками свисали с потолка светильники. Они горели неярко. Зал тонул в медном сумраке.

Мы с Изель сели за свободный столик. Я видел, как в зал вошёл совсем-не-подозрительный человек, остановился, обращаясь к официанту. Не желая «замечать» вошедшего раньше срока, я рассматривал картины на стенах: виноградная лоза, поднимаясь возле входа ростком, обвивая зал и наливая соком блестящие плоды, становилась в конце вином и золотой монетой.

Совсем-не-подозрительный человек подсел к нам. На все пуговицы застёгнутый макинтош, руки в карманах.

– Мы хотим вернуть вам табличку, – начал он. – Разумеется, не за просто так.

– Что вы хотите от нас? – спросила Изель.

– Всё легко: вещь на вещь. Фонарь на фонарь. У господина Гуна среди многочисленного хла… богатства есть антикварный фонарь в стиле Галле. Он нужен моему знакомому… господину. Приносите его завтра сюда, и мы вернём вам ваше.

Я усмехнулся мысли, что скромное жилище Гуна снова под хищными взглядами.

– Интересный расчёт. Но я знаю Гуна и уверяю, вы не учли одну деталь – проще было бы с ним договориться.

Совсем-не-подозрительный человек прищурился; золотые блики скользнули в его хитрых глазах. Он походил на игрока, находящего удовольствие больше в шулерстве, чем в победе.

– Договариваться – это метод уже не нашего времени, – ответил он.

– Или не уже, а ещё. Впрочем, поступать по-человечески можно в любое время.

Совсем-не-подозрительный человек кивнул нам и ушёл.

* * *

– Какой ещё фонарь Галле? – ворчал Гун, выворачивая наизнанку шкаф. Мы рылись в коробках, среди посуды, разбитых значков, старых газет, оставлявших на пальцах слой то ли пыли, то ли осыпавшихся букв. Единственным светильником, который мы обнаружили, была лампа на медной ножке и с выцветше-зелёным абажуром. Она слабо походила на фонарь Галле.

– Что теперь? – спросил Гун.

– Не знаю. Возможно, похитители потребуют денег. Мараскодов много – найдут чем расплатиться…

Гун окинул взглядом жилище.

– Мараскоды! Нет уж, что я сам могу, то я и должен.

– Нет, – начал я, но Гун уже сгребал – с небрежностью паука, трогающего свою паутинку – с полок вещи, складывал их в коробку.

Мы отправились в лавку старьёвщика, называя её антикварной.

В подвальчике, пропахшем сладостью всего старого и острым дымком от горевшей свечи, сидел за тумбой мужчина. Я по недавней привычке сразу обратил внимание на его волосы: словно бронза с патиной.

Гун поставил на тумбу коробку. Старьёвщик по одной вынимал вещи, коротко оглядывал и ставил рядом. Собрав вместе несколько неказистых глиняных ваз, он взглянул на нас.

– За них могу дать… вот, – старьёвщик выложил на тумбу пару монет. – Глиняное охотно берут, кто-то перекрашивает, кто-то так, на черепки для ин-терь-ера.

– Что?! – Гун схватил вазочки и положил обратно в коробку.

– Что ж вы хотели? Это не антиквариат, даже не произведения искусства… Постойте! Не вы ли это нашли Табличку Сида?

– Мы, – начал Гун, – правда, теперь она… – и осёкся.

– Что с ней? – старьёвщик вздрогнул. Я уже не сомневался, что он мараскод.

Гун помешкал.

– Её украли у меня.

– И вы молчите!

– Нет, Глава ваш… то есть мараскодов, знает.

– И он молчит!

– Но ведь вернуть ещё не поздно, надо бы, наверное, денег…

– Нет, нет, нужно обязательно рассказать остальным, – старьёвщик поцокал языком. – Я поговорю со своими знакомыми. Это надо решать вместе. Да, да, мы завтра придём к вам, вы не против?

– Нет, – тише тихого ответил Гун.

– Значит, Табличку украли и нужны деньги, – бормотал старьёвщик за нашими спинами, пока мы поднимались на улицу.

– Как же это, на черепки! – воскликнул Гун, перешагивая порог. Оглянулся и рванул такими скорыми шагами, что мне пришлось догонять его.

– Брось, дружище. Ты же понимал, что так будет. Здесь никто не знает цену чужим вещам.

Вечерело. На свежевыпавшем снегу наши следы выглядели тёмными болотцами. Гун решительно размётывал снежную топь, а я плёлся сзади. Тут я заметил, что мы идём не в сторону наших домов.

– Есть другие лавки, антикварные, – ответил Гун на моё замечание.

– Где скажут то, что мы уже слышали.

– Пусть.

– Гун, зачем? Ну, не мостят дороги золотом – не имеет смысла. Деньги, которые ты получишь за свои сокровища, ничего не изменят. Да мы даже не знаем наверняка, что похитителям нужны деньги!

– Угу, – ответил Гун и не развернулся. Мы зашли в другую старьёвщицкую лавку и даже в настоящую антикварную. Из последней нас хотели выгнать как плутов и чуть не разбили маленькую узорчатую крынку. Поздним вечером я оставил Гуна на повороте к его дому. Гуна с полной коробкой его сокровищ.

14 февраля

Из окна в комнате Гуна широко видна улица. Серые горы домов обступают её, загораживают свет и чистыми стёклышками окон глядят удивлённо. Здесь чувствуешь себя как в пещере, из которой видны только тени.

– Так и просидим всю жизнь у окна, – сказал Гун, подходя ко мне и щурясь на зимний полдень. Бессонная ночь темнела под его глазами.

По улице двигалось шествие в честь какого-то праздника. Впереди человек в обснеженном плаще равнодушно выкрикивал песню. За ним брели нестройной толпой люди, косили сугробы знамёнами.

Мараскоды появились внезапно, с разных сторон. Они ныряли в толпу, выныривали и собирались у дома Гуна. Их оживлённые голоса распахали сонный, гладко разлитый воздух.

– Вор! – закричал высокий сиреневоволосый юноша, громыхнул в дверь. Кажется, я уже видел его раньше.

– Сначала отдал, теперь денег хочет! – подхватила пара голосов. Остальные мараскоды смущённо ждали.

Я распахнул окно:

– Послушайте! – и все мараскоды обернулись ко мне. В лоб мне стукнул тугой снежок. Ещё пара упала в комнате. Я должен был бросить в ответ слова, нужные слова, но их-то у меня не было.

– Закрой окно, – сказал Гун. Набросил на плечи пальто.

Хлопнула входная дверь.

Хлопнула второй раз, выпустив меня.

Не знаю, успел ли Гун что-то сказать мараскодам. Я увидел только, что они его окружили. Обсыпали грубыми фразами. Гун топтался, отступал, натыкаясь на людей. Кто-то толкнул его, он пошатнулся и упал в снег. Я, расталкивая мараскодов, рвался вперёд.

– Олух! – выругался сиреневоволосый. Я подумал, он бросится ко мне, но парень пробрался к моему другу. Мне стало страшно… Сиреневоволосый протянул руку Гуну и помог подняться. Никого к нему не подпуская, он довёл Гуна до самой комнаты.

До темноты мараскоды толпились на улице, по очереди заходили в тепло дома и обсуждали планы. Но меня и Арна – так звали юношу с сиреневыми волосами – больше заботил Гун, чем таблички и истины.

– Зачем вы так? – Арн говорил Гуну. – Да разве ж стоит? Вы, пожалуй, больше всех нас страдаете.

Гун улыбался, сбивчиво просил прощения, снова улыбался.

– Нам теперь эту табличку нельзя не найти, – тоже улыбался Арн, – а то вы совсем изведётесь.

– Она же вам нужна… ступеньки, смысл… фонарь последний, – бормотал Гун уже бодрее.

– Конечно. Но жили мы же раньше. Живут и другие люди, умирают седые, совсем седые, без сиреневых волос…

Темнело. Свет улицы едва достигал Гуновского дома, оставляя его в графитовом сумраке. Мараскоды достали маленькие фонарики, которые постоянно брали с собой. Разумеется, в поиске света нужен свой огонёк.

Вдруг фары словно хвостами замели свет фонариков. Визг тормозов по укатанному снегу. Тишина. Из машины вышел джентльмен в пиджаке – я узнал в нём неподозрительного человека, – отворил заднюю дверцу, откуда торопясь, согнувшись до пояса, выпрыгнул грузный мужчина. Он дошёл до распахнутой двери и рухнул у порога на колени.

– Умоляю, спасите! – пролепетал он, оглядывая нас.

– Что случилось?

– Эта табличка, она меня измучила. Кошмар… и днём, и ночью. Я всё время о ней думаю и забыться не могу. Она…

Я понял, что перед нами сам Похититель.

– Незачем красть было! – процедил Арн. – Давай сюда!

– Я не хотел… я виноват, – бормотал Похититель, протягивая что-то, упрятанное в тёмную ткань. Арн развернул – на вид была та же самая Табличка. Арн бережно положил её. Снова обернулся к Похитителю. Глаза юноши, брови, тонкий излом рта – словно прорисованные пером – застыли в одном порыве. Арн, целясь Похитителю в лицо, с силой пнул. К счастью, я успел протянуть руки, и удар пришёлся по моим ладоням.

– Остановись, Арн!

– Нельзя драться, да? – Арн повернул ко мне замершее, замерзшее лицо. – А я не за себя. Гуна видели? Как он страдал, видели? Что теперь, забыть об этом?

Похититель, прикрыв руками глаза, шумно дышал, вздрагивая на каждом вдохе.

– Я видел и ещё вижу, что сейчас плохо ему, – я указал на Похитителя. – Арн, ты хочешь причинить страдания другому человеку. Это не может быть чем-то хорошим. Это не справедливость, к которой ты стремишься.

– Это искупление зла.

– Это его удвоение. Пощади хотя бы меня, мне больно стоять рядом.

– Да… не только стоять, – Арн прислонился к подоконнику, вжался в него, словно пытаясь отступить. – Твои руки целы, Берт? Зачем ты только полез!..

– Ты сходил с ума. Надо было тебе помешать.

– Сам ты сошёл с ума, – ответил он незлобно.

Гун переводил взгляд с Арна на Похитителя, с него – на меня. Он казался иностранцем, не понимающим нашу речь.

– Странно, вот уже второй человек не выносит близость Таблички, – сказал Арн, совсем успокоившись.

– Ты думаешь, что тот больной…

– Нет, нет, – Похититель вдруг отнял руки от глаз, – то был наш. Он лгал, он не был болен.

– Вот как хорошо! – выдохнул Гун и откинулся на спинку дивана, улыбаясь.

Воздух в комнате тоже будто вздохнул и осел.

– Если Табличка окажется не в порядке, – сказал Арн Похитителю, – мы вас найдём и с вас спросим.

– Они спросят, это точно! – я хотел помочь Похитителю подняться. Он вдруг вскочил, глаза его вспыхнули. Он простёр руки к… лампе с зелёным абажуром.

– Вот же ты! Тот самый!

Не решаясь дотронуться, Похититель склонился над столом.

– Можно? Только подержу в руках.

– Можете забрать себе, – откликнулся Гун.

Похититель благоговейно взял светильник в руки, перевернул и, осторожно подцепив пепельно-зелёную ткань абажура, снял её. Мы увидели очаровательную лампу из цветного стекла, апельсинового цвета вставки в ней будто горели.

– Я давно искал тебя, – бормотал Похититель, обращаясь к светильнику. – Теперь, – он посмотрел на Гуна, – я предложу вам за него денег. Много денег!

– Уже слишком много фонарей на мою комнату. Берите так.

– Нет, нет! Я виноват перед вами, я должен откупиться, – с этими словами Похититель вынул из-за пазухи большой золотой перстень и положил перед Гуном.

– Это уже лучше, – сказал Арн.

Гун взял перстень, в шутку надел на палец.

– Придётся думать, что нам делать с этой красивой штуковинкой.

* * *

С улицы видно, как светится окно Гуна цветом печёных яблок.

Мороз холодит пылающие ладони.

Похищение Таблички, удар Арна – издали мелкие вещи. Вблизи они – большие, жгучие, их много, и я их чувствую. Да, я часто называю мелочами то важное, что от меня далеко.

Жаль, нельзя подставить руки под все удары в мире – не пришлось бы их испытывать дважды. Зачем людям злость друг на друга – пусть все злятся на меня одного. Мне легче и понять, и перенести это. Раз люди не догадываются, что вред другому – это вред самому себе…

Вам, должно быть, всё равно, кого казнить. Я любой ваш враг. Возьмите меня. Обвините во всём – будет почти правдой.

Темнота и тишина. Только снежинки сыплются на руки.

16 февраля

Та ли это оказалась Табличка? Та.

Цела и нетронута? Да.

Что же было на ней?

– Ничего, совсем ничего, – в сотый раз повторял Гун. Вздыхал, обводил взглядом поредевшую компанию мараскодов.

– Это потому, – вышел вперёд Арн, – что на Табличке любая мысль была бы для нас не найденной…

– Мы этак лбы расшибём, – выкрикнул кто-то, – пока каждый сам для себя разыщет.

Арн смутился.

– Значит, с Табличкой – всё? – спросил кто-то другой.

– Нет, – снова раздался голос Арна. – Значит, мы сами должны написать, когда узнаем, что… Мы искали Табличку, искали тайну, значит есть то, что нам нужно, нужно знать!

Ветер ворошил его сиреневые пряди. Тёплый ветер. Скоро весна.

* * *

– Пока на Табличке пусто, – отвечал я на вопросительный взгляд Изель, когда постучался в её окно. – Но Арн обещал написать сам.

– Не думаю, что у него получится, – рассмеялась Изель. Она закрыла окно, задёрнула штору и через минуту оказалась на улице возле меня. Мы побрели вдоль дороги, чёрная шероховатая кожа которой давно лишилась снега.

– Почему не получится?

– Если бы существовали такие вечные слова, их бы давно написали. Нет, каждый момент ждёт своих слов.

– А я, думаю, нашёлся бы, что сказать. Не последний фонарь, но что-то хорошее…

Я задумался, глядя, как качается белым флагом простыня на чьём-то балконе. Казалось, её вывесили специально – тоже желая что-то сказать.

– Момент ждёт своих слов: значит, всё? – спросил я, останавливаясь от внезапно пришедшей мысли. – У нас нет больше повода встретиться?

Изель развернулась, оказавшись прямо передо мной. Мы стояли посреди тихой улочки, петлявшей, казавшейся в обе стороны тупиком; но бежать никуда не хотелось.

– Скоро нулевое марта, а мы совершенно не говорили с вами об этом. Это повод? – Изель поглядела на меня.

– Без сомнений, – ответил я. Я очень хотел увидеть Изель ещё раз. Много раз.

– Что насчёт завтра в шесть вечера, в парке, в начале каштановой аллеи?

– Благодарю вас, я приду.

17 февраля

Мне кажется, что Изель хитрит. Что она выучила и древние, и новые языки, а сама говорит на языке своём. Мне знакомы его слова, но перевод их я с трудом нахожу по её серым как дождь глазам.

Скоро нулевое марта – время, когда весна ещё не пришла и можно вслушиваться, ждать её шаги и верить в чудеса. Давно я об этом не вспоминал… Наверное, оттого мне трудно понимать Изель – мы с ней думаем о разных вещах.

Пора идти.

* * *

До шести оставалось полчаса. Я бродил в начале аллеи. Молодые каштаны стояли как пажи перед длинным коридором из перехлестнувшихся ветвей каштанов старых. Скамейки в золотистом свете фонарей походили на маленькие дворцовые залы. Мигающие гирлянды кружили по столбам.

Придёт ли Изель? Я был уверен, что придёт.

О, кто она? Почему я задаюсь этим вопросом?..

Так удивительно, многие я могут находить друг в друге отдельные миры. По утрам возле газетного киоска встречаются два мира. В одном пахнет кофе и типографской краской и видна улица за мутным окошечком. Во втором – лихорадочно колотят часы и видны обрывки заголовков за мутным стеклом. Два мира встречаются: хорошо, если здороваются, плохо, если повздорят из-за сдачи, и расходятся, едва заметив друг друга. Я был бы готов отдать многое, чтобы хоть на минуту встретить другого человека.

…В глазах Изель сложно что-то прочесть, в них всегда дождевой туман. Но не сомневаюсь ли я в том, что Изель – это я? Безнадёжная мысль, что я не один на планете, вдруг поднялась, защекотала меня, защипала, закусала.

Я заметался между скамейками. Громкие удары сердца покатились по телу. Я видел фонари. Я хотел попасть в их свет, быть с ними вместе, пока они могут гореть. Пока я могу надеяться?

Я, правда, начинаю верить. Да разве обретённая вера – не есть счастье?..

Пришла Изель.

Мы действительно завели разговор о чудесах нулевого марта. Я ловил её слова, а между ними искал ниточки, по которым мог бы добраться до сути, до смысла.

Я заметил, что голые ладони Изель замёрзли и она тёрла их в попытке отогреть. Я почувствовал с отчаянной досадой колкий холод. Сняв свои перчатки, протянул их спутнице. Она взяла, надела. Тепло, разлившееся по её рукам, я почувствовал так же ясно. Пусть. Я разделяю с ней чувства, значит, я ошибся и она тоже я, но пусть ей будет тепло.

Нет, что-то не то. Мне было гораздо теплее, чем если б я просто согрел свои руки.

– Так вы не согласны со мной? – спросила Изель полусерьёзно – мы говорили о том, что чудо может произойти в любой день, – и внимательно посмотрела на меня.

Я увидел в её серебристых глазах вселенную. Неизвестную, незнакомую. Но такую, которую мне очень хотелось любить.

Я ликовал. Я горел внутри, как миллиард фонарей – ярче. Мне хотелось бежать, лететь, кричать!.. Но я тихо шёл рядом с Изель и глядел в её глаза.

Загадочная, другой живой человек. Человек, которого я – люблю!

Мы прошли всю аллею, до последнего фонаря. Дальше открывалась залитая светом площадь.

– Хотите, я покажу вам город… с другой стороны? – спросила Изель. О чём она? Я согласился.

Изель шагнула к фонарному столбу, по которому водопадом стекала гирлянда. Ступила на нижний стеклянный колокольчик, на второй – они легко удержали её. Она обернулась ко мне, протягивая руку.

– Идёмте, не бойтесь!

Я сделал шаг за Изель. Мы поднимались по светящейся дороге из гирлянды, которая вилась всё выше и выше. Воздух был прозрачный, хрустальный. Шум города стихал. Вниз убегала земля с карамельными трещинами улиц. Редкие снежинки белели на плечах Изель… Высоко, но не страшно.

Мы остановились на вершине, где дорога, свиваясь кольцом, поворачивала назад. Внизу простирался город в бусах огней.

– Кажется, вы хотели что-то сказать для всех? – Изель улыбнулась. – Не находите это место удачным?

Я кивнул. Я вдруг почувствовал себя на месте Сида. Рассмеялся, не находя слов. Стало понятно, отчего Сид оставил Табличку пустой.

Смеяться было так хорошо, звенели под ногами колокольчики. Казалось, они потешаются надо мной. Только потешаются не зло, а снисходительно, словно книжные корешки с высокой полки – над малышом, не умеющим читать.

Нет, я совсем не находил слов. Если бы мы сорвались вниз, я падал бы молча.

– Аа, – робко протянул я, звук растворился в воздухе; Изель вдруг подхватила самый отзвук и запела. Её чистый чудесный голос полетел над городом. Она пела тихо, но я чувствовал: весь город может её слышать – если хочет. Внизу одно за другим засветились окошки. Я почти видел людей в них и почти слышал стук скованных, всю зиму дремлющих задвижек.

Нас вряд ли могли заметить.

Изель пела и пела, и я подпевал. Я не мог совершить такое чудо один, но замолкни я – песня бы оборвалась. Изель тоже не могла одна.

На обратном пути, когда навстречу нам бежали верхушки деревьев, я всё думал и думал о том, что чудеса не проходят бесследно. Город не может остаться прежним.

Прокрастинаторы

Ева Новак

Ржавая трубка изгибалась и рассматривала сидящих в коридоре. Заглядывала в лица и скрежетом требовала, чтобы они подносили свои бумаги к выпученному глазку. Так она выбирала, кому нужно зайти в кабинет, а чья просьба может подождать.

– Роберт Рэй Браун, – проскрежетала трубка. – Вас ждут в кабинете М-88-Т.

Парень смахнул капли пота со лба и глянул по сторонам – на него смотрели одинаково серые двери. Щелчок пальцами – и на полу замерцали зелёные стрелки, ведущие прямо к нужной. В кабинете воняло благовониями и потом, за столом сидела толстая тётка и клацала по клавишам пишущей машинки.

– Сюда, – тётка оторвала руки от клавиш и ткнула пальцем на стул. – А бумажку – сюда. – Этим же пальцем она стукнула о столешницу.

Деревянные половицы трижды скрипнули, за ними простонал стул. Мебель пора бы поменять, но заниматься этим некому, так и получается, что всё в комнате вынуждено изливать душу первому встречному.

– Так-с, так-с, так-с, что тут у нас? – тётка пробубнила себе под нос. – Очки! – крикнула в сторону и щёлкнула пальцами. Из-за дверцы шкафа вылетела ещё одна железяка, подцепила ржавым крючком окуляры и аккуратно вручила их тётеньке. – Извините, мы с такими просьбами не работаем, – не прочитав и пары строк, заключила она. – Вы сделали выбор, его изменить нельзя.

– Мне об этом уже сказали внизу, но я хотел сам в этом убедиться, – сказал парень. – Может быть, вы войдёте в моё положение и разрешите всё изменить?

Тётка щёлкнула пальцами, ржавая железяка зажужжала и выпустила лопасти, как у вентилятора. Уголки бумаг задрожали, карандаш долго не решался скользнуть по столу, но всё же скатился с него и глухо стукнулся о половицу.

– Выбор изменить нельзя, – повторила тётка и поставила пальцы на клавиши. – Следующий! – крикнула она в сторону, не отрываясь от документа. Дребезжание железяки перемешалось с клацаньем ногтями.

– Простите, я могу ещё куда-то обратиться? – вежливо поинтересовался парень. – Может быть, в Министерство международных дел? Что мне делать?

– Жить дальше, – ответила тётка. – Следующи-и-иий!

Где-то в коридоре снова заскрежетала трубка, выискивая очередного посетителя: «Скот Уильямс Грант, вас ждут в кабинете М-88-Т».

Солнечные лучи разгуливали по бульвару, отражаясь в поверхностях. Рэй зажмурился и ступил на тротуар – с диким рёвом мимо него пронеслись спортсменки на реактивных дисках, оставив позади себя шлейф блестящего красного дыма.

– Куда прёшь, болван! – выругалась одна из них, испепеляюще посмотрев на парня.

На центральной улице Магриматуса всегда многолюдно – кто-то, как и Рэй, идёт пешком, другие – летят, парят, мчат на чём вздумается. Парень прижался к левому краю, чтобы не мешать реактивщикам носиться по тротуарам, нащупал в кармане болванку, щёлкнул пальцами и зашелестел обёрткой батончика.

Дважды в день он проходил по этой улице и каждый раз пялился на технократов. Он не понимал, почему их миры демонстративно разделены прозрачным стеклом, а переходы между ними запрещены. Именно за этим он ходил в Бюро, чтобы ему позволили отменить своё решение и перейти в другой мир.

Ему казалось несправедливым, что люди делают свой выбор в таком юном возрасте. Разве в семнадцать лет человек может решать, в каком мире ему будет лучше жить: в упрощённом Магриматусе, где почти всё можно получить по щелчку пальцами, или в высокотехнологичном Технополисе, который развивается буквально на глазах.

До семнадцати лет Рэй, как и все несовершеннолетние, жил в Межмирье. Там все дети равны, у них есть базовые знания об обоих мирах. Их учат выстраивать коммуникацию друг с другом, раскрывать свой магический или технологический потенциал. За день до семнадцатилетия межмирцы сдают тест на определение способностей, и в зависимости от результата их отправляют или в Магриматус, или в Технополис. Навсегда.

Сидящие вдоль стеклянной стены попрошайки выпрашивали у прохожих болванки. Рэй нащупал в кармане шарик и кинул его в шляпу. Лицо приставалы расплылось в улыбке, рука вытащила болванку и исчезла в кармане, чтобы другие не заметили.

Рэю нравилось наблюдать, как за стеклом кипит жизнь. Прямо на его глазах вырастают новые небоскрёбы, летают крошечные железяки – такие же, как в кабинете М-88-Т, только навороченные и блестящие. Ему казалось, чем дольше он смотрит на Технополис, тем больше становится похожим на его жителей. Он даже начал копить на свой собственный реактивный диск, ещё немного, и он обменяет тысячу белых болванок на синюю.

– Привет, моя хорошая, – демимаска запыхтела и надулась. – Проголодалась, бедняжка? – спросил Рэй и хлопнул дверью.

Левитирующие книги едва успели занять свои места на книжных полках, а столовые приборы, недовольно звеня металлом, запрыгнули в ящик стола. С приходом хозяина всё в комнате замерло.

Разбросанная почта шуршала под окном, Рэй собрал её в охапку и швырнул на стол. Большая коробка завибрировала, словно внутри сработал будильник, и шмякнулась об пол. Рэй поднял её и распечатал – ничего нового он не увидел: каталог заклинаний на следующую неделю, двадцать одна болванка для еды, семь для одежды, ещё семь для домашних питомцев и по одной для других вещей.

– Лори, что хочешь? – спросил Рэй у демимаски, та пыталась уместиться на узком подоконнике, но широкие бока свисали и тянули вниз. Питомец глянул на хозяина и облизнулся. – Понял, как обычно.

Парень представил в голове связку тропических бананов и горсть жуков на бамбуковом листе, щёлкнул пальцами – и задуманное появилось прямо перед ним на столе. Демимаска скатилась с подоконника и прибежала за лакомством. Пока питомец ужинал, Рэй без интереса листал каталог заклинаний.

– Пирожки с розовым огурцом? Фу, ну и мерзость, – странные вкусовые сочетания Рэй комментировал вслух. – Жареный чернозём с карамельной посыпкой? Ужас! Как такое могло прийти кому-то в голову!? – Каждая позиция каталога сопровождалась красочной картинкой, чтобы магриматы имели представление о еде, которую будут создавать из пустых болванок. – Рагу из осьминога с ламинарией в кляре? Это хотя бы звучит съедобно, возьму, пожалуй. – Рэй щёлкнул пальцами.

Рядом с жуками демимаски приземлилась тарелка с чем-то вязким отвратительного болотного цвета.

– Чёрт возьми, а на картинке это выглядело прилично, – возмутился парень. – Ожидание и реальность. Может быть, это хотя бы вкусно?

Вкусно ему не было. Новая болванка в руках Рэя превратилась в жареную индейку с бататом – это был проверенный рецепт, который печатался ещё в самом первом каталоге заклинаний. Стекло задребезжало, замерцало, отражение неоновых вывесок исчезло, появилась трансляция реактивного дискохоккея.

– Эмилия Ван дер Вудсен заносит клюшку, передача, и… – заревел голос комментатора. – О, нет, шайба попадает в руки оппонента…

– Тьфу на тебя, – с экрана на Рэя смотрела та самая девчонка, что едва не сбила его на тротуаре. – Выключи немедленно! – крикнул он в пустоту и щёлкнул пальцами. – Лучше в тишине поем. – Стекло снова показывало панораму Магриматуса.

Вид из окна и звуки улицы убаюкивали, Рэй положил голову на подушку. Не успел он провалиться в сон, как над ним зажужжала книга в толстом переплёте.

– Отстань! – отмахнулся он, книжное жужжание с каждой секундой нарастало. – Скажи, что меня нет дома! – Книга продолжала летать вокруг сонного парня, издавая раздражающие звуки. – Чёрт бы побрал звонящего! – выругался Рэй и с недовольством на лице щёлкнул пальцами.

Ударившись о стол, книга раскрылась. Цветные картинки закрутились, из их водоворота вынырнуло изображение женщины лет сорока пяти с укладкой домохозяйки.

– Я тебя разбудила, милый? – женщина, прищурившись, глянула на заспанное лицо парня. – Прости, мой пирожочек, я не знала, что ты ложишься так рано.

– Привет, мам, – ответил Рэй и протёр рукавом глаз. – Я хотел с тобой связаться завтра, но раз уж ты позвонила, тогда поговорим сегодня. – Лениво зевнув, парень потряс головой, чтобы окончательно проснуться.

– Мы с твоим отцом сегодня ездили в анимаулок за кормом для жмыра, и знаешь что? – спросила женщина и, не дожидаясь ответа, притянула к себе комок белого меха. – Твой отец сказал, что не уедет домой без карликового пушистика. Ну? Как тебе он? Вот думаем, как назвать его. Может быть, Зузу или Рэм-Рэм. Тебе что нравится больше?

– Второе, – ответил Рэй. – Мам, я хотел спросить…

– И отцу тоже нравится второе, а я в восторге от Зузу, – женщина на секунду задумалась, но её рот снова начал выдавать слова: – Надо спросить у соседки, может, она придумает что-то оригинальное. Финн, глянь в окошко, там у Моники свет горит? – крикнула женщина в сторону и уставилась на сына. – Ты хотел о чём-то поговорить?

– Да, мам, я сегодня ходил в Бюро, чтобы перейти к технократам, но мне отказали, – Рэй протёр рукавом другой глаз. – Может, ты знаешь, как мне отменить своё решение? Я уверен, что этот мир не для меня.

– Солнышко, что же это получается, ты хочешь навсегда разорвать связи со мной, своим отцом, друзьями и всеми, кого ты когда-либо знал, только лишь потому, что тебе надоело быть… – женщина снова задумалась, казалось, в её голове сейчас крутятся шестерёнки в поисках нужного слова. – Тебе надоело быть ле-ни-вым?

Рэй набрал воздух в лёгкие.

– Не-мно-го, – протянул он. – Понимаешь, получать всё по щелчку пальцами – это просто, для этого не нужно учиться чему-то новому, развивать свои интеллектуальные умения, приобретать навыки. Каждую неделю я получаю необходимый для жизни запас – болванки и каталог заклинаний, но неужели тебе никогда не хотелось достичь чего-то большего? Заниматься саморазвитием? Познавать мир и помогать делать его лучше?

– Милый, я и так делаю его лучше, – на лице женщины застыло недоумение. – Поколения Браунов испокон веков отправляются в Магриматус и становятся талантливыми волшебниками. Мужчины работают магозоологами, а женщины – преподавателями. Если бы ты записался хотя бы на один мой курс, то знал бы это. Я всегда рассказываю своим студентам о нашей благородной семье. Тебе стоит гордиться предками.

– Испокон веков, – усмехнулся Рэй. – И что же, не было ни одного отклонения от «нормы»? В нашем роду нет ни одного технократа?

Женщина закатила глаза.

– Твой дядя Себиус живет в Технополисе, хотя я его предупреждала, что Браунам там не место! Я ему говорила! – женщина наморщила нос. Ей всегда было тяжело говорить о родном брате, который оказался белой вороной. – И что с ним теперь? Он ни разу не связался со своей семьей. НИ РАЗУ!

– Может быть, я тоже, как и дядя Себиус, – исключение из рода Браунов?

– Детка, не выдумывай. Ты потомственный магримат, и точка! – Карликовый пушистик, сидевший всё это время рядом с новой хозяйкой, выпучил глаза и откатился в сторону. – Хорошо, что отец не слышит твои слова.

– Что бы ты мне ни говорила, я обязательно попаду в Технополис и стану там кем-то великим, вот увидишь! – Рэй гордо вытянул спину.

– Быть потомственным магриматом – вот действительно великий подвиг! Не делай глупостей, сынок, – сказала женщина и подобрала мохнатый шар. – Мне пора, мы с отцом идём на дискохоккей. Билеты на восемь, – уточнила она и отключилась.

Книга встрепенулась и захлопнулась, брякнув толстым корешком о стол. Гнев и раздражение тонкими нитями вились о желание хотя бы на минуту оказаться в Технополисе. Новая болванка по щелчку пальцами превратилась в коктейль «Игривая фея».

Металлический кубок отплясывал на стеклянной столешнице, стараясь издать как можно больше раздражающих звуков. Рэй прихлопнул его ладонью, тот высоко подпрыгнул и метко приземлился на край стола. Если как следует не стукнуть, магический будильник не заткнётся. Звон в ушах не давал парню сосредоточиться, «Игривая фея» вчера явно была лишней.

Застывшая панорама за окном смахивала на картинку, Магриматус всегда долго спит в выходные. Левая рука нащупала каталог магических заклинаний, по традиции Рэй заказывал в субботу случайное блюдо новой недели, чтобы попробовать как можно больше необычной еды. Болванка раздулась, на её месте появился пудинг из прыгучей луковицы. Блюдо съёжилось и отлетело от стола, оно прыгало снова и снова, пока Рэй не поймал его на вилку. Могли хотя бы предупредить, что после приготовления луковица остаётся такой же резвой.

Спустя двадцать минут Рэй вышагивал по пустынному бульвару, не опасаясь быть сбитым реактивщиками. В отличие от Магриматуса, в Технополисе вовсю бурлила деятельность. Неуклюжая железяка с привязанной коробкой шмякнулась об стекло, наверное, новенькая и ещё не привыкла к прозрачному барьеру.

Тысячу двести двадцать два шага Рэй проходил каждое утро по будням, чтобы дойти до своей работы в зельефейне. Некоторые магриматы настолько обленились, что не хотят запоминать картинки и отказываются самостоятельно делать вещи из болванок. Они просто приходят в магазины и обменивают пустышки на нужные им товары. Сейчас Рэй сделал на триста тридцать восемь шагов больше – возле покосившейся трёхэтажки его уже ждал лучший друг.

– Когда-нибудь ты опоздаешь на минуту, – сказал паренёк лет двадцати пяти с цветными волосами, торчащими во все стороны. – Тебе самому не мешает твоя пунктуальность?

Рэй улыбнулся и протянул другу локоть, тот толкнул его своим. Магриматы никогда не здороваются за руку, чтобы случайно не сотворить заклинание трением о чужие ладони. Этот закон пришлось ввести триста пятьдесят лет назад, когда два мага обменялись рукопожатиями и натравили на город полчище глизней.

– Когда я попаду в Технополис, моя пунктуальность сыграет мне на руку, – парни вошли в узкую дверь и попали в настоящую холостяцкую берлогу. – Самый главный ресурс технократов – это время, и я хочу научиться распоряжаться им без остатка.

– Кстати, об этом, – щелчок пальцами, створки шкафа с дребезжанием разъехались в стороны. – У меня для тебя есть кое-что. – Одинокая лампа раскачивалась под потолком, вырисовывая световой ореол по полу и стенам.

– Неужели ты достал её? – в глазах Рэя замаячил огонёк, друг кивнул. – Дорого она тебе обошлась?

– Просто помог одной очень влиятельной дамочке узнать о похождениях её мужа налево, – съехидничал Хёрд. – Он у неё знаешь кто? ОГО-ГО КТО! – И ткнул пальцем вверх. – А она сама знаешь КТО? – И ещё раз ткнул. – В качестве оплаты работы попросил болванку.

Лампа закончила раскачиваться и клевала носом в одну точку. Стоящая на полке банка источала огненный свет, внутри, немного подрагивая, лежала болванка. Рэй в жизни не видел ничего подобного.

– Вау! Вот это красота! – восхитился он, наблюдая, как друг достаёт с полки банку. – Не знаю, как тебя благодарить, – продолжил он недоумевая.

– Такому, как я, в Технополисе точно делать нечего, а тебя определённо ждёт успех, – Хёрд отвинтил крышку, изнутри запахло жжёной манжеткой. – Когда хочешь её испробовать?

– Да хоть прямо сейчас! – резво ответил Рэй и протянул ладонь, друг аккуратно положил на неё болванку. – Если бы, конечно, знал, как ею пользоваться.

– Мне эта дамочка дала инструкцию, – улыбнулся Хёрд и протянул листок. – Только не здесь. Хочу, чтобы ты пошёл домой, всё хорошенько обдумал, взвесил, а потом уже решил: хочешь ли ты в Технополис или останешься здесь.

Рэй, словно заворожённый, смотрел на болванку. Он сжал её крепче и сунул в карман, в другой положил листок с инструкцией. Домой он шёл не спеша, стараясь рассмотреть каждый клочок Магриматуса. Он давно решил, что не хочет жить в этом мире. Рэй был уверен: как и дядя Себиус, он – белая ворона и его место в Технополисе.

Демимаска скрутилась в клубок на подоконнике, поприветствовав хозяина дрожанием хвоста, отвернулась на другой бок. Парень прямо в обуви забрался на диван, положил перед собой огненную болванку и зашелестел инструкцией.

– Так, посмотрим, что тут у нас, – произнес Рэй и пробежался глазами по листочку. – Всего три пункта – не сложнее, чем с обычными болванками. – Парень вытащил из коробки пустой белый шарик, щёлкнул пальцами – об стол стукнулась чернильница с пером и мягко приземлился лист. – Дорогие мама и папа! – Рэй начал диктовку, перо послушно двигалось по пергаменту, ныряя в чернильницу. – Я нашёл способ осуществить свою мечту и отправиться в Технополис. Прошу принять моё решение и не держать зла. Я обязательно выйду с вами на связь, как только у меня наладится жизнь. Крепко обнимаю и люблю! – Перо перестало шуршать. – Постскриптум: заберите демимаску к себе, я перенаправлю её болванки на ваш адрес.

Рэй пробежался глазами по пергаменту, свернул его самолётиком и метнул к окну. Бумага протиснулась сквозь почтовую щель и мелькнула за стеклом. Демимаска захрапела, покачивая свисающим с подоконника хвостом.

Огненный шар ещё больше засветился от тепла рук. Тонкие паутинки игриво перекатывались по гладкой поверхности болванки. Рэй сжал шар в ладони так сильно, как только мог – он приступил к выполнению первого пункта инструкции. Руку жгло, болванка пульсировала, её свет просачивался сквозь пальцы.

Рэй зажмурился и вообразил ту самую улицу Технополиса, которой он дважды в день любуется, идя на работу и с работы. За закрытыми веками вырастал один небоскрёб за другим, прорисовывался каждый уголок дома, каждая плитка тротуара, каждая летающая железяка. Со вторым пунктом было покончено.

Рэй разжал ладонь и щёлкнул пальцами. Болванка запыхтела, раздулась и поменяла цвет на насыщенный красный. Её искры жгли руки и осыпались на половицы. Левитирующий шар метнулся в сторону и лопнул, на его месте красовался красный портал, изрыгающий языки пламени. Рэй пришёл в себя, аккуратно ступил на прожжённый искрами пол и протянул руку в портал. Пламя щекотало её, но не жгло. Он смело переступил огненное кольцо, но вместо твёрдой опоры нащупал лишь пустоту. Рэй вскрикнул и с бешеной скоростью полетел вниз, в надежде, что приземление будет мягким. От страха он снова зажмурился.

Смешавшийся с воздухом гул аэрокаров заставил Рэя прийти в себя. Глаза резал голубоватый свет – парень лежал посреди тротуара и хлопал ресницами. Он никогда не слышал шум настолько оживлённого проспекта, где жужжание, бренчание и звон переливаются противной трелью. Никто не обращал внимания на парня, лежащего на улице. Проходящие мимо пешеходы были заняты своими делами.

Рэй встал на ноги, отряхнул брюки и посмотрел по сторонам. Летающие аэрокары сигналили друг другу в надежде перестроиться на удобную высоту. Сверкающие железяки мелькали в небе, перетаскивая тяжёлые грузы.

– Ты что, заблудился, идиот? – проходящий мимо пешеход толкнул Рэя в плечо. – Забыл, где улица для людей? Или проваливай отсюда, или я вызову полицию. – выругался он и потянулся рукой за пазуху. Лицо его, как и волосы, были настолько гладкими, что солнечные лучи отражались от них, словно от зеркала. – Чего уставился? – возмутился он, достал из-за пазухи плоскую штуковину и поднёс к уху. – Алло, офицер, здесь человек находится не на своей улице, – заговорил он сам с собой. – Да, я его уже предупредил. Нет, не ушёл. Просто стоит и пялится на меня. Технополис-драйв, 1138. Окей, жду.

Рэй мгновенно повернулся и бросился бежать, задевая по пути других пешеходов. Дядька с плоской штуковиной что-то крикнул вслед, но Рэй уже скрылся от него за углом небоскрёба. Следующая улица была грязнее предыдущей. Люди, одетые в жёлтые костюмы, загребали жестянки в парящий автолот. Мусор бесконечно сыпался из воронок прямо им под ноги. Другие опёрлись на железные баки и выпускали изо рта клубы серого дыма. Никто из стоящих не обратил внимание на Рэя.

На минуту его охватила паника, он не понимал, что ему теперь делать и куда идти. В стекло он видел только главную улицу Технополиса, надеясь, что другие такие же гипертехнологичные и ухоженные. Рэй прошел мимо дымящих, мусор под ногами зашелестел. Висящая на доме стрелка указывала на соседнюю улицу – «Хуман-дистрикт». Парень ступил на тротуар и обомлел. Со всех сторон на него смотрели обветшалые дома с облупившейся краской, из разбитых окон ветер выдувал занавески.

– Простите, мистер, у вас не будет пары монет? – Рэй обернулся, на тонком матрасе сидел грязный старик. Парень нащупал в кармане пару болванок и протянул их попрошайке. – А на кой чёрт мне сдались твои конфетки? – возмутился старик. – Монеты! Медяки! Можно и серебряник!

– Это не обязательно конфетки, – Рэй возмутился в ответ. – Из них можно сделать любую еду – индейку, салат из водорослей или тыквенный латте.

– ХА! – старик рассмеялся. – Ну, даёт! Ну, заливает! Вот же фантазёр!

– Да нет же, смотрите, – Рэй стиснул болванку и щёлкнул пальцами. Шарик как был белым, так и остался. – Подождите, сейчас. – Щелчок, ещё щелчок и ещё. Болванка оставалась конфетным шариком.

– ХА-ХА-ХА, – старик не мог сдержать смех, наблюдая, как стоящий перед ним парень что-то шепчет шарику и щёлкает пальцами. – Просто умора! Давно я так не веселился, – сказал он и стряхнул слезу. – Так что, кроме конфеток, ничего нет? Медяк? Можно и серебряник!

Рэй обиженно сунул болванку в карман, старик за его спиной никак не мог унять смех. По тротуару шныряли люди с опущенными головами. Они толкали перед собой тележки и волокли позади привязанные к поясу коробки. Ни одного небоскрёба, ни одной порхающей железяки, лишь обезличенные фигуры.

На высокой скорости почти у самой земли пронёсся аэрокар, распушив волосы на головах пешеходов. Летающее авто круто развернулось и зависло над Рэем.

– Номер удостоверения, – сквозь треск и шипение динамиков едва можно было понять слова говорящего. – Скажите номер своего удостоверения или приложите его к кругу, – снова раздался голос из динамиков, на аэрокаре замерцала подсветка.

Рэй не понимал, что от него хотят. Ему вообще казалось, что говорят не с ним. Он хотел было снова побежать, но толпа зевак сомкнулась в плотное кольцо.

– За неповиновение мы вынуждены доставить вас в участок, – в третий раз зашуршал динамик. Двое очкастых силой втянули парня в аэрокар.

На хмуром здании нелепо переливалась вывеска: «Отделение идентификации личности». Внутри с десяток столов, столько же суетящихся людей.

– Орм, займешься идентификацией? – спросил один из очкастых у хилого мужичка с залысинами. – Шёл по Технополис-драйв, затем скрылся в Хуман-дистрикте, номер свой не говорит, карту при нём не нашли, только драже. – Офицер высыпал на стол горсть болванок-конфеток.

Мужичок кивнул и стянул со лба очки, Рэй присел рядом. Тот смущённо поглядывал на парня и что-то тыкал в пластиковой коробке.

– Ваше имя? – наконец он заговорил.

– Роберт.

– Фамилия?

– Браун.

– Идентификационный номер?

– Что?

– Цифры, которые вы получили при распределении в Технополис. Не вспомните?

– Нет, не получал я никакие цифры, – Рэй хотел было объяснить, что он перешёл к ним из магического мира, но промолчал.

– В общем, значит, смотрите, – засуетился мужичок, подбросил над головой железяку, та раскрыла крохотные крылья и выпучила глаз. – Сейчас сделаю ваше фото, найду ваш номер по системе распознавания лиц, если не получится, то свяжусь с родственниками. Имена их назовёте?

– Тут только дядя – Себиус Вальтер Браун.

– А циферки его не вспомните?

Рэй помотал головой. Следующие три часа он провёл в комнате ожидания, запертый на замок. Тяжёлые решётки разъехались, в проёме появился мужчина лет сорока с длинными засаленными волосами. Его одежда была похожа на лохмотья, а кожа на руках едва обтягивала кости.

– Дядя Себиус? – с опаской спросил парень. – Меня зовут Рэй, я сын вашей сестры Агаты.

Мужчина схватил Рэя за щёку и оттянул, дёрнул за волосы, а затем принялся щипать. Он внимательно наблюдал за реакцией племянника.

– Тьфу ты! Я уж подумал, что это какие-то шутки высших технократов, а это и вправду ты! – дядя присел на корточки и уставился на Рэя. – Я думал, что все Брауны становятся великими волшебниками и живут в Магриматусе в своё удовольствие. Что ты тут делаешь?

Диалог прервал вошедший в комнату мужичок с блестящей картой в руках.

– Ваш идентификационный номер я не нашёл, поэтому присвоил новый. – Рэй повертел в руках карточку с десятью цифрами. – Советую вам запомнить его, чтобы в случае потери не пришлось долго ждать. Всего доброго!

Уже через пару минут Рэй с новообретённым дядей шествовали по главной улице Хуман-дистрикта. Им навстречу плелись всё те же замученные прохожие.

– Ты так и не рассказал, что ты здесь делаешь? – снова спросил дядя.

– Длинная история, – Рэй хотел было отмахнуться, но пришлось выложить всю правду. – В общем-то мне просто наскучило жить в мире, где всё можно получить по щелчку пальцами. Хочу развиваться вместе с технократами, хочу строить города, моделировать железяк, ходить в деловом костюме, как тот, которого я встретил на Технополис-драйв. Жизнь в Магриматусе скучная и однообразная. Да и разве такое существование вообще можно назвать жизнью? Это прокрастинация.

Дядя Себиус громко расхохотался, несколько прохожих даже подняли головы.

– Послушай меня, Рэй, – дядя встал лицом к парню и схватил его за плечи. – Технополис с его цветными билбордами и неоновыми вывесками – одна сплошная чепуха. Враньё. Красивая картинка для таких глупцов, как я. – Он ещё сильнее сжал плечи племянника. – А теперь как ты. Технополисом правят биороботы – идеальные люди, высшие технократы, созданные из органических материалов. А настоящие, живые люди, как мы с тобой, – это не что иное, как обслуживающий персонал для их оболочек. Посмотри вокруг!

Рэй снова глянул по сторонам, их окружали всё те же обезличенные фигуры.

– Ну и дурак же ты, – усмехнулся дядя. – Что же поделать, назад уже ничего не вернуть. Твоя мечта сбылась – добро пожаловать в Технополис!

Женщина с идеальной точёной фигурой суетилась вокруг посетителей кадрового агентства. Её каблучки стучали по блестящей плитке.

– Вот взгляните, новое поступление за этот месяц, – эйчар развернула перед парой биороботов глянцевый каталог. – У каждой модели есть свой порядковый номер, под фотографией вы можете узнать об их положительных качествах.

– Милый, взгляни, как тебе этот человек? – в глянцевую страницу упирался тонкий палец с длинным ногтем. – Пунктуальный, любит животных, хорошо считает – по-моему, как раз то, что нам нужно! – Биоробот обратилась в сторону эйчара: – Мы ищем ответственного человека, чтобы выгуливал нашего Хорки.

С яркого глянца на них смотрел парень лет двадцати с грустными глазами и горстью белых конфеток в руке.

Давай, Антонина

Алиса Локалова

Когда меня сбила машина, я не думала о смерти. Лёжа на раскалённом асфальте и охреневая от того, как сильно болит нога, я думала, что наконец-то отдохну.

С этой мыслью я ехала на скорой, делала рентген, получала выписку… выписку?

Когда я добралась до дома, поняла, что отдохнуть не выйдет – больничный то ли забыли оформить, то ли не положен. А с моей поликлиникой проще поработать пару недель из дома. Тем более что, согласно выписке, у меня просто ушиб. Мажь, втирай, не напрягай, наблюдайся у травматолога – лечение из серии «само пройдёт».

Давай, Антонина, мозг на месте и даже не сотрясён. Стало быть, пашем.

Ещё бы сын не съехал пару недель назад – было бы вообще прекрасно. Не пришлось бы самой ковылять в аптеку. Но просить Лёшку приехать с другого конца города – особенно учитывая, как мы лаялись последние месяцы, – натуральное свинство. Я и так проявляла к нему не слишком много терпения, а он вконец озлобился после приступа панкреатита и полугодовой диеты. Результат, как говорится, налицо. Сама, Антонина, сама давай. Нефиг токсины в семье разводить.

Вот так, по уши в работе и с вечно звучащим в голове «давай, Антонина», я и не заметила, как колено распухло вдвое и подозрительно посинело. В какой-то момент я совсем не смогла опираться на ногу.

– И ты так седьмой день живёшь? – возмущался травматолог, к которому я с боем прорывалась в районной поликлинике.

– Заработалась, – зачем-то попыталась оправдаться я.

– По вам, трудоголикам, естественный отбор плачет, – буркнул он.

Хороший травматолог. Видом – типичный костолом: рожа разбойничья, что рельефом, что цветом; сломанный нос торчал акульим плавником; брюс-уиллисовская лысина брутально бликовала под больничной лампой; из-под воротника пробивался край татуировки. А разговаривает, как «свой пацан», – и голос мягкий, и на ты перешёл легко и без хамства. Ещё и палец без кольца, красота. Давай, Антонина, хватай, пока плохо лежит, в смысле, сидит. О, уже стоит – нависает надо мной.

– Раздеваемся, ложимся на кушетку.

Ну, нормально. Тётя я взрослая, могу и с первого свидания раздеться. Хорошая привычка – приличные трусы в больницу надевать.

– Так больно?

– Пиз!.. – я зашипела, откашлялась. – Пардон. Да, очень.

После манипуляций с коленом и моих попыток не материться при интересном мужчине мне был вынесен приговор.

– Сделаешь МРТ колена и голени, с результатами ко мне. Там ничего хорошего, скорее всего, не будет, – травматолог обворожительно сморщил акулий плавник, – так что больничный на три недели минимум. Хочешь – работай, конечно, но я бы не советовал.

Начальник сказал мне то же самое. Лёшке пришлось всё-таки позвонить – до ортопедического за бандажом я сама не доберусь, даже на такси. Крыльцо больно высокое, а пандус чуть ли не отвесный.

– Мам! – он сказал это так, что я сразу представила поджатые губы и орлиный взгляд исподлобья. – Ну чего раньше не сказала? Ещё и к врачу только через неделю пошла, как маленькая…

– Помощи просить постыдилась, – призналась я. – Наругалась на тебя, ты аж из дома сбежал.

– Глупостей-то не говори, – фыркнул сын. – Я договор аренды давно подписал, как работу нашёл. Если бы я не хотел съезжать, ты б меня ни в жизнь не выкурила!

Ага, я просто не старалась. А работа твоя – мрак, начальник – чёрт, и не факт, что продержишься. Ну да ладно.

– Слушай, мам, – Лёшкин голос помрачнел. – Я тебе забыл сказать. Там бумаги из суда приходили, я их в стол убрал. Что-то про дядь-Генино наследство.

– Едрить. Вовремя ты вспомнил, – я поймала себя на том, что начала злобно пыхтеть, а Лёшка этого терпеть не может. – Ладно, разберёмся.

– Сначала нога!

Точно, нога. Мало мне забот: то панкреатитника нянчить, то клиентам объяснять, почему нельзя в дизайне сделать параллельные полосы пересекающимися, то суду доказывать, что я не жираф, а «наследник второй линии». Ещё и нога. Может, проще совсем её отрезать? Нет ноги – нет проблем.

* * *

Лерка приехала по первому же звонку. За процент от дядь-Гениных барышей любой юрист бы приехал, но всё наследство грозило накрыться медным тазом и уйти государству. А она мне и друг, и спец хороший.

– Справки из архивов мы, конечно, запросим, – промямлила Лерка, листая бумажки из суда, – дело обжалуем. Ты уж извини, но нога твоя очень вовремя ушиблась. Придёшь в суд на костылях, пожалеют тебя и не станут придираться.

В чём-то она права. Когда в пятьдесят лет красишь волосы в синий и сверкаешь десятком серёжек по всему телу, в муниципальных учреждениях тебя не особо любят.

– Выбора всё равно нет, без костылей я теперь никуда. Как бы протез ещё не понадобился.

– А что, всё так плохо?

– В скорой не заметили осколок на рентгене, – вздохнула я. – Там теперь воспаление, некроз, звездец. Операция нужна.

Хорошо, что я тогда к Аркадию Ивановичу на приём накрашенная пришла. Больше мотивация не плакать: и перед травматологом стойкостью выпендриться, и макияж сберечь, чтоб не потёк. «Не хочу тебя пугать, но надо», – сказал мой лысый визави и ошарашил новостью про операцию. Если ногу в итоге придётся ампутировать, как он предупредил, плакали мои надежды на свидание. Да и вообще в жизни веселья поубавится.

– Не фартит тебе, подруга, по-чёрному, – заявила Лерка. – Порчу небось навели.

От такого предположения я едва не поперхнулась чаем. Долго искала хотя бы тень улыбки на Леркином лице, но так и не нашла.

– Ты серьёзно, что ли?

– Ну, может, не порчу, – исправилась она, – но уж больно много неудач сразу. Дядя умер, сын заболел, а как выздоровел – в какую-то подозрительную контору устроился с мутным начальником…

Есть такое. Генеральный там что-то нечистое творит, но я не лезу. Всё-таки Лёшку сразу на зама взяли, невыгодно нос воротить. Да и вдруг махинации директора его не коснутся?

– …а теперь вот авария твоя, ещё и с осложнениями.

– Что поделать, – развела руками я.

– Я скажу тебе, что, – фыркнула подруга. – Вот ты ко всему этому скептически относишься, а оно работает. Помнишь, я тебе про бабку деревенскую рассказывала?

Казачка Надя, ага. В смысле, Надежда Львовна, приехала из Одессы лет десять назад. Знахарка, про каких сериалы по первому мистическому гоняют. Бред и профанация.

– У меня один клиент приехал завещание составлять. Рак, говорит, надо готовиться… А от неё вернулся бодрый, радостный. Ремиссия, а через неделю совсем выздоровел.

– Сказки какие-то, – засмеялась я.

Смех смехом, а инвалидность оформлять страх как не хочется. Операция сложная, риски высокие.

Так я полдня после Леркиного ухода и проходила, сомневаясь. Бред – не бред; инвалидность – не инвалидность; пронесёт – не пронесёт. Очевидно же, что бред! Ну что там этого мужика могло вылечить от рака? Сила самовнушения? Ногу таким не отрастишь.

С другой стороны – вдруг бабка увидит, как меня трясёт, пожалеет, предсказание какое-нибудь сделает доброе. Я поверю и буду поменьше ногти грызть.

Ехать недалеко, денег знахарки берут «сколько дашь»… Может, не грех и попробовать?

* * *

В деревню меня привёз Лёшка. Но на пороге деревенского дома стояла не я, не Антонина. Антонина в жизни не полагалась на всякую мистику. Правда, Антонине и ампутация никогда не грозила. Так что пришлось впустить в свою головушку на время пару мыслишек, свойственных не Антонине, а двадцатилетней Тонечке, какой я была когда-то.

– Красивый цвет, – похвалила меня казачка Надя, впуская в дом.

У неё самой причёска выглядела не хуже: красные и оранжевые перья с золотым отливом. Будто птица феникс на голове сидит. Хотела бы я знать, где так красят!

– Это парик, – улыбнулась знахарка, возвышаясь надо мной боевым кораблём с алым парусом. – Седые волосы так не обработаешь. Ну что, скепсис у тебя на лице написан, так что давай сразу к делу.

Надежда Львовна меня выслушала, посочувствовала, а потом пожала плечами.

– Порчи тут никакой, к сожалению, нет. Если б тебе кто зла желал, было бы проще.

– Так я и думала, – улыбнулась я. – Просто не везёт.

– Ну, везёт – не везёт – тут тоже всякое бывает, – хитро прищурилась Надя. – Слыхала про кармический долг?

– Ну.

– А у тебя кармический аванс. Сначала беды, потом радости.

– Где бы мне только текст этого вселенского договора посмотреть, – проворчала я. – Не припомню, чтобы я такое подписывала.

Казачка Надя покачала головой и рассмеялась.

– Ну, знаешь ли, за всё ведь платить надо. Кто знает, что там, впереди? Может, настолько великое счастье, что ты и думать забудешь про все беды. – Она положила обе руки на стол, вцепилась в меня чёрными глазами. – Впрочем, если тебе такие условия не нравятся, можешь попробовать иначе договориться. На.

Знахарка протянула мне самодельный ловец снов: две окружности из тёмных веток, вставленные одна в другую и сплетённые тонкими нитями в подобие паутины. По краям свисали вороновы перья, а в центре, под плетением паутины, блестел чёрный глянцевый камень.

– Морион в ловце даст тебе особую силу, – пояснила Надежда Львовна. – Но всего на один день. Точнее, ночь. Повесь над кроватью и засыпай. А дальше сама легко разберёшься.

Я поблагодарила её и собралась уйти, когда она вдруг увидела Лёшку в окне и окликнула меня:

– Ты как мать, Антонина, за ребёнка тоже отвечаешь и платишь, так что помни: сын твой тоже в сделке будет. Обманом его оплели, и клетка над ним нависла. Тяжёлая клетка, дурная. И сам он от себя её не отведёт.

Ну, спасибо. Очень обнадёживающе.

* * *

Обычно я засыпаю долго и сплю тревожно. С ловцом в изголовье я провалилась в сновидения мгновенно.

Сначала мне казалось, что я скольжу между гранями того камня, мориона. Пепельная дымка сменялась острым блеском – не то вода, не то зеркало в угольных отражениях. Руки тянулись уцепиться за что-нибудь, но соскальзывали, и серые дымные пряди текли между пальцев.

Вскоре из чёрной кристаллической гладкости вырисовались деревья, плотные болотные заросли и тёмный, едва освещённый светлячками домик, очень похожий на жилище казачки Нади.

Знахарка тоже была там – такой же мощный, боевой силуэт, только не под алым парусом, а длинным белым, заплетённым в косу.

– Ты? – удивилась я.

– Кем бы ты меня ни считала, я не она, – ответила знахарка, – а то, от чего она отказалась.

И правда: у «дневной» казачки глаза были тёмными, но цепкими, подвижными и живыми. «Ночная» смотрела глухо и безразлично, как резной идол, и кости темнели под бледной кожей.

– От чего желаешь отказаться ты?

Отказаться? Мне казалось, у сделки иные условия: мне помогут избежать беды в обмен на другую беду и оставят что-то, что должны были забрать. Выходит, надо отказаться от беды? Я уже собралась переспросить старуху, как она вдруг выстрелила костлявыми пальцами прямо мне в лицо. Из ладони повалил жирный, маслянистый дым.

На меня обрушились потоки видений: умирающий дядя Гена; тормозящая машина, распухшая нога; Лёшка с капельницей – в офисе – в кабинете начальника – в наручниках; травматолог с акульим плавником; грустная Лерка в суде; зеленоватый туман над болотом и птица феникс, взлетающая из зарослей вереска; такой же зеленоватый свет операционной.

От чего из этого отказаться? Что из этого было? Есть? Будет?

– Откажешься от одного – потеряешь и другое. Попросишь для себя – не поможешь другому.

Дурная клетка, тяжёлая – так сказала Надя. Мутный тип – выразилась Лерка. Стервятник – говорил сам Лёшка. Кружит над ним, кружит… Зачем старому директору брать молодого, хоть и толкового, заместителя?

А нога болит так сильно, что даже во сне нарывает – и сейчас будто светится от боли. Стоит сказать ей, бесстрастной ночной колдунье, и что-то срастётся, оживёт и наладится. Я привыкла к двум ногам.

А что будет с Лёшкой?

Нет ноги – нет проблем…

Нет ноги – есть инвалидность.

Нет ноги – нет клетки над сыном. Так? Так ведь?

Голова кружилась от мельтешащих видений и мыслей. Чем больше я пыталась всё взвесить, тем хуже становилось. Зачем я вообще сюда пришла? И так ведь ясно – от судьбы не сбежишь. Сколько бы ног у тебя ни было.

– Оставь мне моё, – решилась я. – И прости, что зря потревожила.

– Ничего не бывает зря, – ответил идол с лицом знахарки. – Да будет так.

* * *

– Мам, спишь?

Давай, Антонина, просыпайся. Борись с наркозом.

– Ты спи, спи. Отдыхай. У меня одна новость хорошая, одна плохая. Ещё от Лерки твоей письмо.

Надо бы открыть глаза, хоть на лицо его посмотреть. К бабке вёз – ворчал, обратно – ворчал, каждый день ругал меня, что болячку пропустила. А тут воркует сидит…

– Стервятника-то моего посадить решили, прикинь? Правильно ты про Василия Фёдорыча сказала тогда. Тот ещё чёрт! Отмыл себе от прибыли компании больше двадцати лямов.

А я говорила! Говорила! И сейчас скажу… только проснусь совсем – и скажу.

– Говорят, хотел на меня всё повесить.

Ну, гнида! Дождётся у меня: выпишусь, найду криминального авторитета какого-нибудь, проплачу этому мутному Василию весёлый отпуск за решёткой. Очнуться бы только. Правда, тогда, наверное, и культя разболится, а? Или как оно устроено?

– Дмитревна заступилась. Полгода на эту п-паскуду компромат собирала! Вот тебе и старенькая секретарша, – тут Лёшка заржал. – Нечего было женщину в возрасте бабулькой называть и про песок шутить.

Я с ним в этом, конечно, солидарна. Нечего.

– В общем, управлять пока некому, продвинули меня. Кормить тебя смогу! – сын хмыкнул и добавил тише: – Только тебе оно не надо. Лерка передала, что отдают дядь-Генино наследство.

Ха, кормить! Да я с таким капиталом могу хоть сейчас работу бросить.

– Ну ладно, пойду я. Говорят, отходняк у тебя долгий будет, а потом тебе бы поспать. Ты не бойся, обезболивающее ещё кольнут, нормально всё будет. Я тебе уже всё заказал: костыли хорошие, коляску одолжил – ты ж боевая, долго на ней не прокатаешься – и это, протез получше. Носок этот, или как его… в общем, комплект тоже под заказ. Травматолог твой посоветовал. Хороший дядька.

Когда я окончательно очнулась, Лёшка уже ушёл. Вместо него сидел Аркадий Иванович. И не в халате, а «в гражданском».

– Привет, Тоня. Подумал, что цветы тебе, наверное, неинтересны, – улыбнулся он. – Книжку принёс, вон, на тумбочке лежит. Семёнова, ты читала? Обычно ещё дамам конфеты носят, но их я сам не люблю, поэтому там в пакете сушёный манго.

Как в воду глядел, дорогой. Если уж и губить на что-то растения, так пусть это будут книги. А конфеты я тоже не жалую, лучше рыбки янтарной.

– Манго – тоже хорошо, – прохрипела я. – Буду как старый пират. С экзотическими фруктами, фляжкой с ромом и без ноги.

– Нога – это ничего. И без неё жить можно. Уж я-то знаю.

Травматолог улыбнулся, сел напротив. Штанины чуть приподнялись. Под правой брючиной блеснул протез. Эвон как! А я думала, он от меня, старой и безногой, нос воротить станет. Какой там!

– Тебе ещё и повезло, считай, больше. У меня колено целое, группа инвалидности – третья, рабочая. А тебе и льгот больше положено, и пенсия выше. Коновалы дурные, конечно, в этих ваших скорых… За врачебную ошибку можно и компенсацию стребовать. Но, по правде сказать, мало что изменилось бы. Очень неудачно кость отломилась, просто трэш. Зато познакомились.

И правда. Всего за полноги и сына спасти, и с мужиком подружиться. Выгодно!

– Давай, Антонина. Поправляйся.

Кицунэ

Светлана Макарова

Солнце катилось к горизонту, и уставшие крестьяне, отбрасывая длинные тени на рисовые поля, шли к своим домам.

– Видали пару дней назад дым за священным лесом? – спросил старик Сэтоши.

Все к нему повернулись. Он продолжил:

– К югу от нас сгорела деревня. Сначала полыхали деревья, а потом огонь сожрал и дома.

– Лисы! Это всё рыжие твари! – зло сказал Арата.

– Верно, они. Больше некому! – подхватил Таширо.

– Они вечно гадят людям. Все знают, что лисы плюются огнём, – продолжил Арата.

– Мне бабка в детстве рассказывала, что они собираются вокруг деревни и выдыхают пламя, а хвостами крутят – раздувают, – объяснил Сэтоши.

– А мой отец говорил, что у них это… из-под хвоста… прямо искры! – сказал Таширо.

– Ты дурной, что ли?! Плюются они огнём! Сэтоши всё верно говорит! – вспылил Арата.

– Сам ты дурак! – огрызнулся Таширо.

– Чё?!

Спорщики было сцепились, но их разняли.

– Какая разница, откуда у лис огонь, если уже месяц по всей округе пожары, – примиряюще прошамкал старик.

Таширо ухмыльнулся и сказал:

– Ну не скажи! Вот бы поймать одну такую тварь! Я бы заткнул ей!

Мичи отошёл от захохотавших односельчан. Ему не нравились разговоры про лисиц кицунэ, которые якобы виноваты в лесных пожарах вблизи деревень. Не стыковалось у него в голове: с чего бы существам, живущим столетиями, для забавы поджигать место своего обитания?

Дома Мичи проглотил плошку риса и завалился на циновку, чтобы завтра снова отправиться в поле. Отец сгинул в одном из пожаров пять лет назад, поэтому мальчику пришлось рано повзрослеть и помогать матери прокормить младших детей – у Мичи было две сестры. И в последнее время девочки вели себя странно. Они умудрялись занашивать сандалии варадзи с невероятной скоростью. Старший брат через день плёл сёстрам новые из рисовой соломы. А утром сестёр не добудишься, словно они по ночам бодрствуют, убегая куда-то, – так и стаптывают сандалии.

Но выяснять, что происходит, у Мичи не было сил. Изо дня в день он работал ради семьи, а ночь принадлежала только ему. Каждый раз юноша надеялся увидеть тот самый сон, который помнил с детства. Вот и сейчас он закрыл глаза и улыбнулся, погружаясь в знакомое видение.

* * *

Оглушающе поют цикады, и маленький Мичи идёт по берегу реки. Пахнет жарким летом и тиной. Под босыми ногами скрипит нагретая солнцем галька. Из-за спины слышится всплеск – крупная рыбина хлопнула хвостом по воде. Мичи резко поворачивается на звук и, подвернув ногу, падает в реку. Холодно, очень холодно. Вода густеет, превращаясь в болото, и тянет мальчика на глубину. Мичи хочет вдохнуть, и ледяная вода обжигает лёгкие. Тьма сдавливает грудь, тело слабеет и отдаётся на милость жадной стихии.

И тогда Мичи видит женскую руку, которая тянется к нему сверху. Мальчик касается её пальцами. Тёплая и нежная, она стальной хваткой вцепляется в запястье и вытаскивает на поверхность, под лучи яркого солнца.

Прежде чем проснуться, Мичи успевает мельком увидеть свою спасительницу: красное кимоно, распущенные волосы и янтарные глаза. А из-под мокрого от речной воды подола выглядывают девять лисьих хвостов.

* * *

Химавари потянулась, вдыхая аромат лесных трав, и перевернулась на другой бок. Ей было ещё не время вставать. В полудрёме она видела первую встречу с Асуко.

На закате молодая женщина робко, оглядываясь, несёт в лес три горстки риса в корзинке и тлеющие благовония. Доходит до полянки, встаёт на колени и расставляет дары перед собой. В небе щебечут первые ночные птицы, а из чащи веет прохладой. Асуко складывает руки в молитвенном жесте и касается лбом травы.

– Спасибо тебе, добрый лесной дух, за жизнь моего первенца! Я отвлеклась на стирку и не успела бы к тонущему сыну. Да и сама я скверно плаваю. Спасибо!

– Твои дары скромны, – говорит из кустов Химавари.

Асуко поджимает губы.

– Я бедна, добрый лесной дух. Я не знаю, чем тебя ещё отблагодарить. У меня больше ничего нет.

– А я знаю, – хихикает Химавари. – Ты мне нравишься, приходи сюда завтра в это же время.

– Как пожелаешь, добрый лесной дух.

* * *

Мичи вместе с мужчинами таскал вёдра с реки. А совсем близко пламя гудело, с хрустом сжирая лес, словно сотни демонов устроили себе страшный пир. Небо заволокло дымной пеленой, превратив утреннее солнце в уродливое бельмо.

Мичи вылил десяток вёдер на занявшиеся пламенем заросли кустарника у самого своего дома, но огонь возвращался. У юноши начала кружиться голова.

– Мама, где сёстры?!

– Они ждут меня у реки. Тут всё сгорит. Мы сюда не вернёмся.

– Но это же наш дом! Я отстоял его.

– Мы с другими женщинами уходим на север, в соседнюю деревню. Догоняй нас.

Мать скрылась из виду, а Мичи упрямо помогал соседям.

– Намотай мокрую тряпку себе на лицо, – крикнул ему кто-то.

– Проклятые лисы! Всё им неймётся! – ругался Таширо.

– Чем им не угодила наша деревня?! – простонал Сэтоши.

Мичи заливал пламя у дома обессиленного старика, но огонь возникал снова и снова.

– Это бесполезно!

– Землёй, засыпай землёй! – кричали соседи.

* * *

Химавари снится, как в ночи крадётся Асуко. Она уже несколько месяцев приходит в лес с угощениями и благовониями. Конечно, самыми простыми. Откуда у крестьянки богатые дары? Но Химавари важно другое – она показывает простой смертной чудеса чужих миров, которые сама когда-то видела, а та глядит.

Вот круглый хлеб катится по дороге, а старуха и старик рыдают, глядя ему вслед. Потом Химавари показывает, как девочка в красной накидке идёт с корзинкой через тёмный лес, где сверкают жёлтые глаза хищника, а спустя пару мгновений появляется кот в чудных очень высоких ботиночках моноигуцу и утешает плачущего юношу.

Асуко хлопает в ладоши и восхищается подругой. Крестьянке нравятся не только представления Химавари, но и подарки – серёжки с речным жемчугом, позолоченный гребень и шёлковый пояс.

– Будет моим дочкам приданое! – радуется Асуко, хотя дома сама примеряет украшения, думая, что никто не видит.

А Химавари видит и дарит ещё и ещё.

Вскоре Асуко приносит уже две горстки риса, а потом и вовсе одну. Представления она смотрит рассеянно, а оживляется только тогда, когда видит колечко с янтарём или шёлковую ленточку. Но Химавари всё равно.

Однажды муж Асуко прокрадывается вслед за ней на поляну. Как назло, именно тогда Химавари решается обнять подругу. Та хитро щурится и шепчет:

– А перстень с изумрудом ты мне подаришь?

Тогда разъярившийся мужчина выскакивает из чащи и, раздавив тлеющие благовония, отвешивает жене пощёчину.

– Ведьма! Тварь! Шлюха! – вопит он.

Химавари шипит на крестьянина, надеясь напугать, но он не обращает внимания и вцепляется жене в волосы.

Муж Асуко не знает или не помнит, что благовония им подарила пожилая родственница, посетившая храм Атаго. Там традиционно поклоняются покровителю огня – божеству Кагуцути. Он оскорблён неуважением к благовониям, и пламя, затухшее под сандалиями неразумного крестьянина, вспыхивает, окутывая смертного в полыхающий кокон. Лицо Химавари обдаёт жаром. Она хватает подругу, оттаскивая женщину от мужа:

– Он обречён!

– Нет!

– Ты тоже сгоришь!

Вскоре всё кончено. Смертная рыдает над обугленным трупом.

Больше Асуко не приходит на поляну. Химавари подбрасывает на порог подруги разноцветные веера, перстни с чудесными камнями и золотые монетки. Асуко подарки собирает и прячет под полом, никому не показывая и больше не примеряя.

* * *

Мичи брёл по лесу. Он помнил, как, задыхаясь от дыма, упал перед домом Сэтоши. Очнулся юноша далеко от людей – в обожжённой пожаром чаще. Словно во сне, Мичи плутал, пока мёртвые чёрные деревья не расступились, пропуская на поляну. Там он заметил непонятный комок тряпья. Он подошёл ближе и рухнул на колени. Грязный, обугленный шёлк. Ткань прикрывала изуродованное ожогами женское тело.

Дрожащими руками Мичи дотронулся до несчастной – послышался тихий стон. «Живая!» – сжалось сердце юноши. Он представил, как ей больно от ожогов. Мичи, замирая от страха причинить ещё большие страдания, взял женщину на руки. Бережно прижал к себе. В нос ударил запах жжёных волос. Мичи заметил, что лисьи хвосты, выглядывавшие из-под остатков кимоно, были черны от сажи. Кицунэ приоткрыла глаза.

– Уходи, человек, – прошептала лиса.

– Почему ты обгорела от собственного огня? – Мичи задал мучивший вопрос.

– Потому что огонь был не моим. Люди подожгли лес.

Каждое слово заставляло кицунэ морщиться.

– Это чушь!

– Думай, что пожелаешь. Оставь меня тут и убирайся!

– Нет! – закричал Мичи.

Юноша прижал лису к груди.

– Тогда отнеси меня к реке, – прошептала кицунэ.

Мичи в нерешительности замедлил шаг. Надо было сделать большой крюк, чтобы обогнуть деревню и не наткнуться на соседей. Да и кто-то из них наверняка будет у реки. Вспыльчивый Таширо придушит лису голыми руками. Если, конечно, сосед выжил… Мичи остановился.

– Ты хочешь мне помочь? – спросила кицунэ.

– Угу.

– Значит, неси. Там никого нет.

Вода серебрилась в ночи, словно спина дракона. Мичи поёжился от побежавших по спине мурашек и опустил лису на берег. Она всхлипнула:

– Теперь уходи.

– Нет.

Она подползла к воде.

– Теперь уходи, – повторила кицунэ.

– Я хочу помочь.

– Ты уже помог.

Послышался всплеск. Это лиса нырнула в реку. Мелькнула тень, и вниз по течению поплыло обгоревшее кимоно.

– Ты сказала, что огонь был человеческий. Ты знаешь, кто поджёг лес? – спросил пустоту Мичи.

– Да, – послышалось в темноте. – Один знатный вельможа.

Всплеск, и под бледным светом звёзд Мичи различил в реке кицунэ. На острой мордочке блестели капельки воды. Лиса моргнула глазами, светящимися янтарным светом, и засмеялась. Она снова нырнула. В этот раз она была под водой дольше. Мичи переминался с ноги на ногу, не зная, пойти ближе к реке или вернуться в деревню.

Кицунэ снова вынырнула, но уже в человеческом обличии. Длинные волосы налипли на лицо, шею и белую грудь. Мичи хотел бы отвернуться, но не мог. Лиса протянула к нему исцелённые руки. Заворожённый, он пошёл к реке.

* * *

Химавари приманила дочерей Асуко самым надёжным способом – шёлковыми лентами и золотыми колечками. Она не сомневалась, что девочки походили на мать. Однако побрякушки быстро им наскучили – гораздо охотнее сёстры смотрели на воспоминания Химавари о чужих мирах.

Дети с открытым ртом глядели на уродливого карлика, превращавшего солому в золото, на крошечную девушку, выданную замуж за крота, и лесных зверей, живущих все вместе в чудном домике посреди леса. После сёстры до утра танцевали на поляне с Химавари и пели.

Сперва лиса надеялась, что девочки уговорят мать ходить с ними на полянку, но потом поняла, что искреннего восхищения девочек ей было достаточно.

* * *

На берегу реки Мичи торопливо одевался и рассуждал:

– Я отправлюсь в столицу и расскажу императору о вельможе. Как он скрывает вырубку священных деревьев, поджигая лес.

– Нет, мой милый мальчик, никуда ты не поедешь, – промурлыкала кицунэ, вылезая из воды.

– Но я же должен остановить его!

– Ничего ты не должен, кроме как любить меня.

Кицунэ зажмурилась и подставила губы для поцелуя.

– Но мой отец… он погиб в таком же пожаре. Я обязан наказать мерзавца за его смерть!

Лиса поморщилась:

– Ну и дурак!

Кицунэ обернулась зверем и исчезла в лесу.

Мичи долго хмурился, глядя ей вслед. Прошло несколько минут. Лиса не появилась, и Мичи вернулся к людям.

* * *

– Жители славной столицы! Коварный вельможа, управляющей моей областью, вырубает священные деревья! – кричал Мичи посреди столичной площади.

Возле юноши стала собираться толпа любопытных.

– А потом мерзавец поджигает лес, чтобы скрыть преступление. Похищенные деревья он сплавляет по реке, чтобы…

Мичи замялся, потому что дальше он не успел придумать. Кицунэ почему-то не объяснила, что именно творил вельможа с похищенными деревьями, но Мичи и сам не дурак – догадался о бесчинствах. Что смог понять, то и выдал народу, чтобы знали. В деталях разберётся император и его советники. Они обязательно накажут виновного.

Тем временем толпа гомонила. Мичи чувствовал – они заражены его возмущением! Юноша уже представил, как идёт ко дворцу императора вместе с людьми и требует справедливости.

За спиной Мичи послышалось хихиканье. Слева и справа тоже начали посмеиваться. Вскоре со всех сторон в Мичи тыкали пальцами и ржали.

– Парень, ты серьёзно? – спросил беззубый старик в соломенной шляпе.

– А что? Почему вы смеётесь?!

– Священным называют заросли железного дерева. Оно тонет в воде!

Толпа захохотала ещё громче. Пристыженный Мичи побежал прочь. Его план не сработал! Он был так уверен в своей правоте…

* * *

Сестрички-погодки опять в гостях у Химавари. Она водит с детьми хоровод вокруг тёплого голубого пламени. В прошлый раз она показывала малышкам, как девочка из снега прыгнула через костёр и исчезла. Сёстрам так понравилось, что они уговорили устроить такие же прыжки через пламя. Чтобы девочки не обожглись, Химавари разводит волшебный огонь. Дети задорно верещат и улюлюкают, перепрыгивая синеватый чуть тёплый костёр.

Под утро Химавари провожает их до деревни, но в душе острыми коготками скребётся тревога. За ней следят. Химавари решает запутать наблюдающего, чтобы никто посторонний не узнал про её поляну. Приходится делать крюк через лес. Уверенная, что оторвалась, она беззаботно гуляет в чаще, наслаждаясь пением утренних птиц. В какой-то момент тонкий лисий нюх улавливает запах гари. Химавари со всех ног бежит к поляне и видит, как посреди неё настоящее жаркое красное пламя пожирает веера, шёлковые шарфы и ленты, превращая их в безликий чёрный пепел. Размазывая слёзы по лицу, Химавари топчет их, обжигая ступни, и не замечает, что поляна уже окружена кольцом огня.

* * *

– Зачем ты меня обманула? – закричал Мичи.

– Я тебе не лгала. Огонь не мой.

Кицунэ щёлкнула пальцами, и у неё над ноготком большого пальца возник язычок голубого пламени. Лиса поднесла к нему рукав кимоно – ткань не загорелась.

– Видишь?

– Вижу. Но ты сказала, что это вельможа приказал поджечь лес.

Кицунэ пожала плечами.

– Кто виновен? Ответь! Я же тебе помог!

– За всё это время ты так и не спросил моего имени! – со слезами в голосе выкрикнула кицунэ.

Она рванулась к лесу. Но Мичи успел схватить лису за руку. Кицунэ зашипела, вывернулась и, обернувшись зверем, юркнула в кусты, махнув на прощание хвостами.

– Дура! – крикнул Мичи.

И тогда юноша увидел гибель своего отца. Мичи будто сам присутствовал на лесной поляне, когда тот осквернил благовония и сгорел. Узнав правду, юноша поспешил в соседнюю деревню.

Когда Мичи отыскал мать, она спросила:

– Где был? У неё?

– Ты о чём?

Женщина обожгла сына взглядом:

– Я о лисе. Думаешь, я ничего не знаю? Сначала она забрала моего мужа, потом захотела получить моих детей.

– Что хочешь сказать?

В глазах матери будто полыхало пламя. Или Мичи не показалось?

– Эта рыжая дрянь виновата в смерти твоего отца!

– Он умер от пожара – ты сама говорила. А лисий огонь не жжётся.

– Ты видел мёртвое тело отца?

– Ты знаешь, что меня не было в лесу, – уклончиво ответил Мичи.

– Я же видела! Тварь выпила всю кровь твоего отца, заманив его на свою поляну. Так же она поступит и с тобой, и с девочками!

Мичи поглядел на мать, не понимая, почему она лжёт. Или показанное кицунэ видение – обман? И почему в доме воняло гарью, если огонь в очаге потушен? Юноша поморщился.

– Что так смотришь на меня? Да, это она зазывала каждую ночь сестёр в чащу. Поэтому-то у них быстро стаптывались сандалии. А теперь она решила заполучить и тебя.

Женщина закрыла лицо руками и жалобно всхлипнула. Мичи растерянно произнёс:

– Я больше не увижусь с кицунэ. И сёстрам не позволю. Тебе не надо плакать!

Юноша попытался обнять мать, но она отстранилась. Да, это от неё пахло костром, а в волосах пробегали искры. Мичи похолодел.

– Лиса хитрая и знает, как заманить в свои сети чистые души! Мерзавка не отстанет от нашей семьи. Ты должен её убить! Отомсти за отца – принеси мне её девять хвостов. Тебе помогут жители этой деревни. Они же не хотят, чтобы из-за козней мерзкой кицунэ их дома сгорели, как наши. Я рассказала местным о бедах моей семьи, теперь они готовы вырвать лисице хвосты голыми руками.

Женщина протянула Мичи серп.

– Иди на ту самую поляну. Жаль, что она не выгорела дотла.

Мичи ощутил горячее, как пар от кипящей воды, дыхание матери. Юноша дрожащими руками взял серп.

Мичи взглянул на мать в последний раз. Её глаза мерцали, словно в них отражался пожар. Сдерживая слёзы, юноша встал на колени, положил серп перед собой и коснулся лбом пола.

– О великий бог огня Кагуцути, прости моих неразумных родителей и одинокую кицунэ из нашего леса! Прошу, убей меня, но оставь мою семью и лису в живых.

Мичи не знал, сколько времени они пробыли в жуткой тишине, когда мать заговорила:

– Ещё ни один смертный на моей памяти не отваживался взять ответственность на себя.

В этом голосе слышался треск огня в очаге и гул лесного пожара. Мичи от страха перестал дышать.

– Прощены! – проговорил Кагуцути.

Юноша успел увидеть только сноп искр, метнувшихся к окну, как мать упала без сознания.

* * *

Химавари обходила лес в поисках выживших деревьев. Но всё пожрал огонь. Без сил она вернулась на свою поляну. Каким-то чудом ей удалось отстоять это место. Она надеялась, что отсюда пойдёт новая жизнь леса. Ради этого она рисковала жизнью и, не щадя рук, ног и хвостов, сбивала пламя.

За спиной треснула обгорелая ветка, послышались шаги не одной пары ног – Химавари вздрогнула и обернулась.

– Ты зачем пришёл?

– Я хочу узнать, как тебя зовут, – спросил Мичи.

– Химавари.

– Красиво.

Они стояли, глядя друг на друга. Кицунэ взмахнула хвостами, и перед Мичи, его сёстрами и матерью возникло чудесное видение.

Добро пожаловать на пир

Ярослав Хотеев

Многие хотели убить короля, но терпели неудачу.

Однако я, Родерик Качевский III, не такой. Я умею ждать своего часа. И, кажется, он, наконец, пришёл.

К ежегодному королевскому пиршеству приготовления начинались чуть ли не за полгода. Церемониймейстеры утверждали меню, делали заказы мясникам на копчёные окорока и монахам на бочки лучшего вина.

Также тщательно составлялся список гостей. Влиятельные лорды и леди, графы, бароны, прославленные рыцари – все мечтали попасть туда. Однако не попадали. Приглашали вельмож среднего пошиба, купцов, кого-то из простого люда. Ходил слух, что на пиршество может попасть кто угодно, словно король вытягивает имена из большого мешка наугад.

Среди челяди сплетничали, что на празднике царит сущее безумие и вседозволенность. Кто-то даже видел голой королеву, но я не особо доверял этим источникам. Приукрасить да покрасивее соврать – вот смысл их никчёмной жизни. Но если хоть крупица из услышанного правда – это идеальное место для убийства короля. Потому я должен попасть на пир любой ценой.

Мои слуги осторожно наводили справки и платили звонкой монетой за любую информацию о том, как и кто составляет список гостей. Пытались узнать, кто приглашён, чтобы я смог подкупить гостя. Безрезультатно.

Когда я совсем отчаялся и готов был отказаться от плана, всё решил стук в дверь.

На пороге стоял гонец и держал в руках расписной конверт с королевской печатью. Король изволил пригласить меня.

Что это? Хитрый план его величества? Или подарок судьбы?

В любом случае, я не вправе отказываться.

* * *

В просторной зале не протолкнуться. Гости ходят от стола к столу, пробуя изысканные яства. Слухи начинают подтверждаться – не вижу ни одного знатного лорда среди приглашённых.

У входа нет церемониймейстера, потому никто не оповещает о моём приходе. Я пытаюсь найти свободный стул, но с удивлением обнаруживаю их отсутствие. Только за самым массивным столом в роскошных креслах сидят король и королева.

Незнакомцы кучкуются вокруг угощений. Те, кто уже наполнили широкие тарелки, отходят в сторону и неспешно насыщаются, игриво вальсируя. Среди толпы я замечаю дам с глубоким декольте. Кажется, с кем-то из них я пересекался в борделе. Готов поклясться, что даже несколько простолюдинов отдавили мне ногу. Безумие!

Чертовски хочется промочить горло и немного успокоиться.

– Эй, принеси-ка мне вина! – остановив незнакомца за руку, требую я.

– Милорд, сегодня я здесь не прислуга, а гость, ха-ха, – пьяно отвечает мужчина. – На этом пире каждый заботится о себе сам!

Удивлённо провожаю незнакомца взглядом. Я давно не посещал приёмы, особенно после того как на одном из них король унизил меня, но чтобы мода настолько изменилась?

В последний раз всё было чинно и благородно. Знать сидела за столами с белыми скатертями, степенно откушивала деликатесы из серебряной посуды. Пили дорогие вина из золотых кубков. Сплетничали. И надо же было мне встретиться с королём взглядом…

До сих пор тот взгляд преследует меня в кошмарах. Хищный, жаждущий крови. В тот момент я застыл и пытался вспомнить, всегда ли старик был таким, или же мне открылось что-то неведомое. Не в силах отвернуться, я смотрел, и чем дольше это продолжалось, тем глубже тонул в тёмной бездне чёрных глаз.

Королю мой взгляд тоже не понравился. И, похоже, в наказание или назидание он объявил, что треть моих владений жалует безземельному рыцарю. Я проглотил это оскорбление, но с того дня твёрдо решил отомстить.

Всё это сумасшествие мне даже на руку. В суматохе не составит труда подсыпать яд. Гости слишком пьяны, чтобы заметить небрежное движение пальцами.

Яд в родовом перстне хранится уже больше сотни лет. И с каждым годом он становится только сильнее. По рассказам прабабки, самый первый Родерик Качевский всего с щепотки порошка смог отравить воду в озере подле лагеря противника. Именно за это он и получил титул барона и свои земли.

Уверен, что сейчас достаточно одной крупицы, чтобы моя месть свершилась.

В отличие от гостей, король сидит за пустым столом и не моргая наблюдает за весельем, изредка делая короткие глотки из золотого кубка. Стол перед государем пуст, если не считать кувшина с вином. Выбеленная старостью борода обрамляет морщинистое лицо. На дряхлое тело небрежно накинута королевская мантия. Но немощный вид старика обманчив. За трон он держится крепко.

Подле короля сидит супруга. На лице блаженная улыбка, взгляд замутнённый. Готов поклясться, что она ничего перед собой не видит и разумом пребывает где-то далеко.

Никто не говорит хвалебных речей королю, никто не поднимает кубков за здравие. Все просто веселятся, пьют и едят. Будь я в другой ситуации, возможно, и привык бы к подобным приёмам.

Слышится скрип старых петель. Створки дверей у выхода с грохотом захлопываются. Гомон на миг стихает. Я напрягаюсь, чувствуя неладное.

Раздаются хлопки. Это король тяжело поднимается с трона и привлекает внимание.

– Дамы и господа! Я счастлив видеть вас всех на этом празднике! Вкусны ли блюда? В достатке ли вино?

– Вина всегда мало! – доносится хриплая шутка.

– Отрадно слышать, – улыбается король. – Не беспокойтесь о дверях. Их закрыли, чтобы никто не отвлекал вас от веселья. А ведь оно только начинается!

В этот момент с трона поднимается королева. Придвигается ближе к супругу.

– Вы хорошо трудились весь год. Работали не покладая рук, а кто-то ног. И этот приём – мой скромный подарок за вашу работу. Отдыхайте, не думайте ни о чём. Расслабьтесь. Сегодня здесь нет слуг и нет господ. Вы все равны. Вы все вольны делать, что вздумается. Никто вас не осудит. Никто об этом не узнает. Всё, что происходит в этой зале, – остаётся здесь же. Не сдерживайте голод, жажду и похоть! Высвободите все свои желания…

Несколько ловких движений – и платье королевы оседает на пол. Проносятся удивлённые вздохи. А я, наоборот, задерживаю дыхание. Что-то будет. Ничто не может оставаться безнаказанным. Даже похотливые взгляды на королеву.

Несмотря на возраст, её тело остаётся сочным и манящим. Я чувствую, как кровь стучит в висках. Низ живота наливается тяжестью.

Наконец кто-то решается и скидывает одежду. За ним следует второй, и вот уже дамы, улыбаясь, задирают подолы, расстёгивают декольте. Мужчины освобождаются от узких кафтанов. Нагие и пьяные, они делают робкие шаги к королеве, а та делает шаг навстречу.

Я с трудом могу отвернуться от черни, облепившей королеву, словно мухи. Нахожу взглядом короля. Его улыбка ещё шире, а глаза ещё темнее.

Пробираюсь через жаркие людские объятия. Мужские и женские тела так и приглашают присоединиться к празднику разврата, но у меня другая цель.

Пальцами нервно тереблю перстень. Кувшин с вином совсем близко. Я должен это сделать. Ногтем поддеваю тайную крышку, под которой хранится яд.

Путь преграждает дрожащая рука короля.

– Сэр Родерик, – слышу скрипучий голос и в ужасе замираю. – Вас не затруднит налить мне вина? Кувшин слишком тяжёлый для моих старческих рук, а королева немного занята.

Король протягивает мне кубок, даже не взглянув в мою сторону.

– Да, Ваше Величество, – шепчу я.

– Давайте выпьем, сэр Родерик, а после я настаиваю, чтобы вы присоединились к веселью. Или королева недостаточно желанна для вас?

На миг мне хочется бросить всё. Освободиться от злых мыслей и отдаться блуду. Не каждый день выпадает такой шанс.

Решительно беру кубок из дряхлых пальцев, но король не спешит его отдавать. Он резко тянет к себе, я невольно делаю шаг навстречу. Не успеваю удивиться, откуда в дряхлом теле столько силы, как наши взгляды пересекаются, как и много лет назад.

По шее катится пот. Эти глаза стремятся подчинить, овладеть, а я ничего не могу сделать супротив. Перевожу взгляд на перстень. Король улыбается.

– У тебя на этот вечер другие планы, верно? – ухмыляется он. – Только одно может противостоять моему соблазну. Это твоя жажда мести, верно?

Сжимаю кулаки. Старик выпускает кубок.

– О да, снова этот взгляд. Ни капли не изменился. С того вечера ты всё и задумал, ведь так? Дерзкий барон. Обожаю таких. Я рад, что ты пришёл на пир. Без тебя это был бы совсем другой праздник.

– Ваше Высочество, вы ошибаетесь… – пытаюсь оправдаться я.

– Да перестань, – отмахивается он. – Ты думаешь, я не знал? Сегодня мне нет до этого никакого дела. А после никому не будет.

– Но почему?

– Не догадался? Вот тот мужлан, что сейчас лапает королеву. Он уже давно шпионит для другого королевства. А вон худосочный парень, что потеет над шлюхой. Он плетёт интриги против престола. Здесь все хотят убить или предать меня. Включая тебя.

Нервно сглатываю.

– Но зачем тогда этот пир?

– Зачем? Что ты знаешь о великолепном запахе соблазна, предательства и креплёного вина? Знаешь ли ты пряный вкус похоти? Как это всё смешивается и приобретает неповторимый вкус? Мне не передать словами, какое возбуждение я сейчас испытываю. Возбуждение и голод.

Король облизывается. Затем нетерпеливо протягивает руку.

– Налей же мне вина, сэр Родерик.

Поспешно наполняю кубок.

– Одного я не могу понять, барон, – произносит старый король, отхлебнув вина. – Ты вроде бы хороший боец. Так почему выбрал яд? Впрочем, это уже не важно.

Он мощно втягивает носом воздух, осушает кубок и утирает усы.

– Отлично. Пожалуй, не хватает финального ингредиента для моего блюда – соус из страха.

Король мощно хлопает в ладоши, призывая к тишине.

– Дорогие гости! Хороша ли моя королева? – с улыбкой спрашивает он. – Как вам другие леди из высших сословий? Или всё же привычнее распутные девки из подворотен? Всем ли удалось вкусить любви этим вечером?

Слышатся одобрительные крики.

– Хотелось бы и вашего тела отведать, – чей-то ленивый голос охмелевает от вседозволенности.

– Я рад, что у вас ещё есть силы на дерзость, – усмехается в седые усы король. – Потому что теперь начинается Мой Пир…

Королевская мантия спадает с худых плеч. Иссохшее тело начинает наливаться силой. Жилистые руки истончаются, свешиваются вдоль туловища, почти касаясь пола. Жуткий хруст – и шея становится длинной и гибкой. Лицо теряет человеческие черты – челюсть раздаётся в стороны, появляются клыки. Плешивая губка волос соскальзывает с гладкого черепа на стол. Из жадной пасти украдкой показывается раздвоенный змеиный язык.

После первого шока раздается крик. Кто-то бросается к дверям, стучит и зовёт на помощь.

Чудовище небрежно переворачивает стол и бросается на первую жертву.

Смачный хруст, сдавленный вскрик – и тело бедняги целиком пропадает в бездонной пасти, а монстр раздается ещё шире.

Кто-то пытается сопротивляться, но идти с голыми руками против бестии нет и шанса. Существо раскидывает гостей. Давит руки и ноги массивной тушей. С утробным рычанием жадно поглощает добычу.

Пир превращается в кровавый ад.

Я, поскальзываясь, падаю под гостевой стол. С удивлением обнаруживаю там свернувшуюся калачиком королеву.

– Ваше Высочество, – пытаюсь растолкать её я. – Очнитесь, нам нужно спасаться.

– Он не тронет меня, – всхлипывает королева. – Я ему ещё нужна для следующего пира…

Затравленно оглядываюсь. Пытаюсь найти хоть что-нибудь, чем можно защититься. Теперь понятно, почему здесь нет стульев – к чему лишние преграды?

Схватив со стола тарелки, бросаю монстру в голову. Чудовище злобно шипит и, извиваясь, ползёт ко мне. Расколов последнюю тарелку об пол, хватаю осколок и готовлюсь защищаться.

Мощный хвост сбивает с ног. Змей нависает надо мной. Широко разинув рот, собирается проглотить. Поспешно снимаю с пальца кольцо и, открыв потайную крышечку, закидываю в пасть.

Змей на миг закашливается, потом хищно скалится.

– Твой яд не причинит мне вреда, малыш Родерик. Ибо моя кровь ещё ядовитее.

Монстр плюёт вонючим сгустком в мою сторону. Чудом успеваю увернуться. Слышу, как мучительно кричит нагой вельможа, что некстати притаился за спиной. Его лицо плавится, шипение заглушает крики, и вот уже стоны захлёбываются в кровавой жиже.

Змей отвлекается на очередную жертву. Перехватываю удобнее осколок тарелки и атакую змея со спины. Острый кончик ломается о твёрдую, словно чешуя, кожу. Король резко оборачивается. Наши взгляды вновь пересекаются. Теперь понимаю, откуда этот голод. Откуда столь хищный взгляд. Всё это время я смотрел в глаза чудовищу. Смотрел и не мог отвернуться. Вот что его так бесило.

Тварь раскрывает пасть шире, словно примеряется, сможет ли проглотить меня целиком, и стремительно нападает. Чуть уклоняюсь в сторону, но огромные клыки впиваются в плечо. Я обхватываю массивную голову и начинаю давить что есть мочи. Зверь хлещет хвостом по полу с такой силой, что ломаются доски, неестественно выгибает шею. Клыки впиваются глубже. Я кричу, но продолжаю давить, пока не раздаётся хруст. Для верности всаживаю затупленный обломок тарелки в глаз бестии. Змей судорожно дёргается несколько раз и затихает. Из последних сил отталкиваю дохлого гада. Тело короля скукоживается, обретая прежнюю форму.

Горстка выживших гостей с ужасом смотрит на нас, отходя от забвения, что насылал монстр. Обессиленно опускаюсь рядом с трупом. Из-под стола выползает овдовевшая королева. Неверяще смотрит на тело супруга.

За закрытыми дверями слышится копошение. Наконец створки открываются, в зал набивается стража с оголёнными мечами.

– Король мёртв! – проносится зловещий шёпот. Острия клинков направлены в мою сторону.

– Король убит! – что есть мочи вопит королева.

Сознание мутится. Похоже, яд монстра быстро делает свое дело, и я проваливаюсь в темноту.

* * *

За решёткой кормят не в пример хуже, чем на недавнем приеме. Помойное ведро, что должны опустошать раз в день, уже три дня стоит нетронутым. У убийцы короля лишь одна привилегия – личная клетка.

Пытаюсь забыться в тревожном сне, но с искалеченным телом это сделать сложно. Да и отравленная кровь горит в жилах, словно расплавленное железо. Жар ни на секунду не ослабевает, и я мучительно гадаю, почему до сих пор жив.

Объявлено, что утром казнят убийцу короля, ну а сегодня меня ждёт поистине царский пир из плесневелой каши и миски с затхлой водой. Вот только тюремщики ради забавы оставили ужин слишком далеко от клетки, и дотянуться до него невозможно. Я всё равно пытаюсь.

Неожиданно рука выходит из сустава, но я не чувствую боли. Пальцы истончаются, становятся длиннее, обхватывают миску с водой. Жадно пью, не замечая тошнотворного привкуса.

Жар уже не так ломит тело, и мысли становятся чётче. От внезапной догадки кровь начинает стучать в висках. Упираюсь плечом в прутья, что есть силы давлю. Тело становится непривычно гибким и тонким. Я легко проскальзываю между решёткой.

Кажется, король невольно одарил меня последней милостью. Изгибаясь, ползу по ступенькам. Титул барона? Земли? Кого теперь это волнует.

Я выберусь отсюда и устрою свой королевский пир.

Content

Слон меча и магии

Рыбки и революция Борис Крамар

Барон любит тебя L. Zengrim

Вкус железа София Анх

Границы неопределённости Ян Келлер

Чужая шкура Всеволод Старолесьев

Реверсивная кровь Роман Борисевич

Легенда о Пражском давителе Евгения Кинер и Артём Виноградов

Игнус из племени воронов Йана Бориз

Зеркала зеркал Александр Лепёхин

Поминки гнома Яза Евгений Слоников

Шаг назад Святослав Кириенко

Бритва Черкасов Юрий «Grold»

По законам эльфийского времени Екатерина Кользун

На табурете Данила Катков

Ночь Самайна Марат Рукшин

Кое-что о маге Михаил Рощин (aka HEADfield)

Один день в Подмосковии Ева Я

Воронёнок Екатерина Белугина

Проклятие барона Фонсо Артём Сидоров

Гриам. Путь мага Бабай Злой

У последнего фонаря Аля Майская

Прокрастинаторы Ева Новак

Давай, Антонина Алиса Локалова

Кицунэ Светлана Макарова

Добро пожаловать на пир Ярослав Хотеев