Город спит, просыпается магия

Над составлением работали:

– Аня Тэ

– Артем Виноградов

– Игорь Хотеев

– Мартин Эйле

– Танита Бахворт

– Ярослав Хотеев

Выражаем огромную благодарность художникам-иллюстраторам:

– Наталии Полянской

– Анне Ткаченко

А также всем участникам и читателям турнира.

Спасибо издательству «Перископ-Волга» за корректуру и верстку сборника.

© Перископ-Волга, 2022

Пальма

Ева Я

На кухне, между крошечным столом и старенькой плитой, стояла пальма в огромном горшке. Натуральная пальма с мохнатым стволом и раскидистой макушкой, такая же, как в районной поликлинике. Тоня протянула руку проверить, настоящее ли дерево, но это было уже после того, как она выбежала из кухни, отдышалась, свирепо потёрла кулаками глаза и вернулась.

Пальма никуда не делась. Тоня пощёлкала выключателем, пальма стояла в горшке. Вот тогда-то Тоня и пощупала листик, который одновременно тянулся и к ней, и вверх. Он выглядел так, словно сделан из дешёвой ткани, которую пускают в дело, когда лепят похоронные искусственные букетики, но на ощупь оказался приятным. Ствол тоже был настоящим, с жёсткими ворсинками. Тоня проверила и шершавый горшок.

Просочившись к раковине, Тоня налила воды в чашку, которая стояла рядом с раковиной с вечера. Ко дну прилипли сухие чаинки, и теперь они, освободившись от цепких объятий чашки, устремились Тоне в горло. Пальма листочком пощекотала ей макушку, Тоня взвизгнула и побежала в комнату, служившую ей и спальней, и гостиной, и столовой.

Сон слетел, как просторная ночнушка. После питья и волнения от внезапно материализовавшейся пальмы хотелось в туалет, но Тоня терпела до рассвета, боясь обнаружить в ванной комнате ещё какую-нибудь неожиданность. Вместе с ненавистной трелью будильника Тоня поднялась с разложенного дивана, обмотала себя одеялом для защиты и прокралась в коридор. Отсюда были видны тёмные в утренних лучах листочки.

Устраиваться на унитаз вместе с одеялом было неудобно, но снимать его она не собиралась, словно только тонкий слой ваты мог спасти от… Чего? Тоня сама не знала. Она заглянула на кухню, пальма помахала листом, завтракать Тоня решила на работе.

Никогда раньше она не приходила в офис раньше положенного времени. Балансируя стаканчиком кофе и смятым круассаном в одной руке, второй Тоня пыталась отыскать в сумке ключи от офиса. Замок покорно поддался, в нос ударил запах, который непонятно откуда брался в офисе. Тоня ненавидела его так же сильно, как ненавидела свою работу. На рабочем столе появились две стопки бумаг, которые кто-то гаденько подложил уже после того, как Тоня вчера ушла с работы. Она плюхнулась на кресло с низкой спинкой, от которого к концу дня болели лопатки, и откусила краешек слоёного теста, скрученного в бараний рог. На белую рубашку посыпались загорелые крошки. Так Тоня и сидела у выключенного экрана, размышляя то о пальме, то о карьере, которой давно пора поворачиваться в другую сторону, пока в офис не зашёл коллега, потом второй, а потом и бухгалтер, с порога сообщивший, что зарплата задерживается. День завертелся, круассан кирпичом лежал на дне желудка.

О пальме она вспомнила лишь дважды: во время перерыва на обед и когда засобиралась домой. Обычно Тоня делала это энергично, как только часы в правом нижнем углу экрана округлялись до 19:00, но не сегодня. И домой она шла опасливо. Если ночная встреча с незваным растением ещё могла быть выдана за игру воображения, то утро отмело сомнения: в квартире Тони, которая досталась ей от бабушки два года назад, одной странной ночью появился горшок с живой пальмой. Вот эта живость казалась особо зловещей приметой.

Земля расползлась сухими трещинками у краёв горшка. Тоня, не задумываясь, вытащила из шкафчика под раковиной трёхлитровую банку, набрала воды и полила пальму. Земля с охотой приняла заботу.

В дверь позвонили. Тоня замерла. В полусфере глазка она увидела две искажённые мужские фигуры, обе в синих куртках и болотного цвета комбинезонах, как у водопроводчиков. Одна фигура держала коричневый портфель.

– Кто там? – грозно спросила Тоня и даже подумала полаять овчаркой.

– Мы насчёт пальмы, – сказала одна из фигур.

– Откройте, – пробурчала вторая.

Мимо Тони пронеслась мысль, что эти фигуры сейчас заберут с глаз её долой злосчастную пальму, и именно эта мысль отключила и инстинкт самосохранения, и функцию «не открывай чужим», заложенную мамой в далёком детстве. Мужчины первым делом плотно закрыли дверь и повернули замок, вторым – разулись и поставили обувь прямым рядком, третьим – сняли куртки. Всё это происходило в тишине. Тоня жестом показала налево, где была кухня. Один из них, что помладше, присвистнул, увидев тропическое растение.

– Это мы вовремя зашли.

Второй, посуровей и с кроличьими передними зубами, обошёл пальму и встал между ней и окном.

– Давно это у вас? Как вас, кстати? – поинтересовался молодой.

– Тоня, – представилась Тоня. – Ночью появилась.

– И сразу такая?

Тоня кивнула.

– Точно вчера? – спросил второй, спрятанный за листвой. – Может, раньше, а вы не заметили?

– Я бы заметила. А вы, собственно, кто?

– Городская служба непознанного, отдел по борьбе с нелегальными порталами, – пояснил младший.

Понятней не стало.

– Порталами куда?

– Сюда, – буркнул тот, который с кроличьими зубами. – Вопрос в том, для кого. Этот, скорей всего, для неспокойных душ, призраков, короче.

– Из пальмы призраки полезут? – переспросила Тоня.

– Уже нет, раз мы тут. Хотя, судя по размерам, – тот, что помладше, постучал по мохнатой коре. – Могли и опоздать.

– Не опоздали, – отозвался второй. – Сейчас обезвредим, возьмём пробу на экспертизу, там видно будет.

Он порылся в коричневом портфеле и достал оттуда жестяную банку. Из неё он зачерпнул белый порошок и обсыпал пальму ровным кругом. Тоне хотелось поинтересоваться, что это за порошок, похожий на соль, но она не стала. Во-первых, потому что не хотела показаться несведущей в таких делах, а во-вторых, потому что боялась разочарования, если это действительно просто соль, а не магическая смесь. Пока тот, что с кроличьими зубами, занимался обезвреживанием, второй разъяснял дальше:

– Это как протечка в трубе. Пока маленькая дырочка, из неё только пальма вылезает, но, если не починить, то начнёт разное выходить. Да не смотрите на меня так, всё под контролем. Я тоже про это всё совсем недавно узнал, как бабка на балконе начала выть.

– Какая бабка? – ужаснулась Тоня.

– Вот именно, – кивнул работник отдела по борьбе с нелегальными порталами. – Воет, в окно стучится, просит впустить, говорит, холодно ей, а это как раз на майские началось, какой такой холодно? Выхожу на балкон – нет никого, зайду – опять стучит. Спать не даёт. А всё от чего? От того, что я пропустил, как папоротник у меня зацвёл. Верней, я даже и не знал, что они не цветут.

– На Ивана Купала цветут, – возразила Тоня.

– То байки, а это реальный призрак. Терпел, терпел, а потом маме рассказал. А она сразу за сердце, говорит, это её бабушка приходит, она зимой как-то с саней свалилась, а дед не заметил, вот она в лесу и замёрзла. Дед ещё потом сокрушался, мол, лошадь бодрее пошла, он и обрадовался. В общем, она соседке позвонила, та приворотами занималась, я всю жизнь думал, что шарлатанка. Оказалось, нет. Службу мне порекомендовала. Успокоили они бабку. Теперь вот я тоже с ними, работаем помаленьку.

У Тони во время этого спича возникло столько уточняющих вопросов, что голова была похожа на холщовую сумку, в которую набили яблоки, и она вот-вот треснет по шву. Но возможность их задать не подвернулась. Мужчина с кроличьими зубами закончил ритуал с белым порошком, достал секатор, срезал сочный лист, уложил его кое-как в портфель, выпрямился и всем видом показал, что готов.

– Лист мы на экспертизу забираем, если что-то опасное – вернёмся, если так, ерунда – пришлём чистильщиков, они пальму заберут.

Тоня задала самый животрепещущий на тот момент для себя вопрос:

– А сколько это будет стоить?

– Если оно само собой, то есть оттуда постучали, то всё за счёт мэрии. А если вы сами притянули, дух тирана, например, вызывали, или Кровавую Мэри в зеркале выкрикивали, то придётся раскошелиться.

Мужчины оставили Тоне визитку с номером диспетчерской Городской службы непознанного и ушли. Она точно не вызывала духов, ни тиранового, ни кого попроще, но всё равно занервничала. Вдруг экспертиза покажет, что пальма тут по её вине. Как свяжешься с этими службами, хоть сантехническими, хоть с ещё какими, всегда случаются непредвиденные траты. Тоне захотелось пнуть горшок, но было страшно нарушить целостность соляного круга. Чем это было чревато, она не знала. Она вообще уже ничего не знала.

Всю неделю Тоня ходила как робот. И также выполняла обязанности, без огонька, как недовольно отметил начальник. Он прилюдно назвал её рассеянной, отвесил солёную шуточку про мнимую влюблённость Тони и заставил переделывать отчёт. Именно начальник, но почему-то с мышиной головой, снился Тоне в ту самую ночь, когда она услышала, как кто-то выкрикивает её полное имя.

– Антонина, дрянь такая, неси воды!

Тоня резко открыла глаза. Этот голос она не слышала два года. Бабке перед смертью постоянно хотелось пить, но Тоня подозревала, что больше ей хотелось, чтобы внучка и дочка бегали то туда, то сюда, то вокруг неё. Нежностью и гуманностью бабушка никогда не отличалась, а когда стала немобильной и привязанной к дивану, то и вовсе растеряла сострадание.

– Вот лежебока, неси воды, кому говорю! – настаивала бабка.

Голос шёл из-за стенки, там стояла пальма.

– Ба, сама налей, ты же на кухне, – несмело отозвалась Тоня.

– Дрянь, и мать твоя дрянь! Кого воспитала? – голос бабки стал плаксивым, а потом снова погрубел. – Хорошо тебе на моём диване? Мягко?

– Ба, он тебе уже не нужен, – Тоня сбросила робость после критики в сторону матери.

– Мой он, мой! Доберусь я до тебя, Тонька! Мужиков на мой диван водишь. Вся в мать.

Личной жизни у Тони не было давно. Настолько давно, что она стала сомневаться, нужна ли она вообще, морока одна. Она вставала с дивана долго, пытаясь не потревожить ни одну пружинку. Визитка с номером диспетчерской лежала на столе. Тоня набрала цифры и зажмурилась, надеясь, что Городская служба непознанного работает круглосуточно. На пятом гудке отозвался женский голос.

– Говорите громче!

– У меня бабка из пальмы лезет, – прошептала Тоня.

– Адрес? Так, сейчас, база зависла, – диспетчер клацала по клавиатуре. – Вижу, пальма, лист на экспертизе уже неделю. Вот обормоты, они ж ещё вчера должны были до вас доехать. Бабка уже вылезла?

– Не знаю, она на кухне, боюсь туда идти.

– Обезвреживание провели, не должна лезть, – успокоила её женщина. – Отправляю бригаду, скоро будут.

– Спасибо, – никогда ещё Тоня никого не благодарила так сердечно.

Она вернулась на диван, сложила под себя ноги и укрылась одеялом. Очень хотелось надеть наушники, чтобы заглушить проклятия почившей родственницы, но Тоня боялась не услышать либо приезд бригады, либо шаги вылезшей бабки. Лучше быть наготове.

Потом настал текучий период ожидания, резко сменившийся круговоротом активности: звонок в дверь, выпрыгнувшая откуда не возьмись чёрная кошка, два знакомых мужчины в одинаковых комбинезонах, их голоса, строго произносящие «загоняй, загоняй», какой-то термос, из которого исходил белый дымчатый свет, а потом хлопок, тишина и запах чужого пота вперемешку с вонью испортившейся докторской колбасы. Тоня то выглядывала из комнаты в коридор, чтобы подсмотреть, что происходит на кухне, то снова плюхалась на диван и куталась в одеяло. Она как раз зажмурилась изо всех сил от нарастающей тишины, когда услышала:

– Молоко или сметана есть?

– Что? – Тоня раздвинула одеяло ровно настолько, чтобы выглянуть из убежища одним глазом.

– Кошку надо отблагодарить, а у нас уже кончилось.

– Корм есть, я уличных котов подкармливаю.

– Ещё лучше, – сказал молодой работник отдела по борьбе с нелегальными порталами. – От молока у неё несварение бывает. Вы, это, вылазьте, уже можно.

– Точно? – Тоня просунула из-под одеяла ногу, словно прощупывала атмосферу.

– Точно, – улыбнулся он.

Тот, что с кроличьими зубами, расселся на табуретке и пил чай, ничуть не смущаясь, что хозяйничать его никто не приглашал. Тоня достала из ящика одноразовую чашечку и пакетик влажного корма. Кошка сидела на столе и ждала вознаграждения. Тоне не хотелось потом вымывать со стола разбрызганный паштет из лосося и чёрную кошачью шерсть, но согнать животное она не решилась.

– Работник месяца, – ласково погладил её по голове тот, что с кроличьими зубами. – Пятый портал с начала месяца закрывает.

– Вы уж извините, что мы долго не приезжали, – сказал молодой. – Что-то слишком много порталов в последнее время открылось, третью ночь не спим.

– Не к добру эта активность, – мрачно протянул тот, что с кроличьими зубами, отпивая чай. – Грядёт что-то.

– Диспетчерская не справляется, что уж о бригадах говорить. Дефицит работников, сами понимаете.

Тоня не понимала ничего из происходящего, но сочувственно кивнула. На кухне было тесно из-за двух мужчин и пальмы, поэтому она стояла в дверях.

– А её куда? – кивнула она в сторону дерева.

– Через пару дней сама уйдёт, как появилась. Уже вот темнеет, – уверил её молодой, хотя Тоня и не видела никаких потемнений.

Она хотела сказать что-то ещё, но у того, что с кроличьими зубами, затренькал телефон.

– Слушаю! Да, да, нет, какая ёлка? Там же пихта! Большая, блин, разница! Едем, едем, пятнадцать минут, – он нажал «отбой» и посмотрел на напарника. – Из ёлки, тьфу, из пихты на Скворечной улице попёрло. Нам тут ближе всех. Погнали.

Мужчины протиснулись мимо Тони, кошка проскользнула между её ног и первой бросилась в раскрытую дверь.

– Спасибо, – только и успела сказать Тоня, пока работники Городской службы непознанного обувались.

– Обращайтесь, если что, – ответил тот, что с кроличьими зубами.

Тоня закрыла замок, повесила цепочку, сделала два шага в сторону комнаты, но резко развернулась, накинула кроссовки на босые ноги, смяв задники на манер тапочек, и бросилась вниз по ступенькам.

– Стойте, стойте, – крикнула она, не думая, что может разбудить соседей. – В вашей службе нанимают? Я к вам хочу!

Польза волшебства

Катя Макарова (Moreveter)

Анечка гипнотизировала банку с настойкой, положив голову на руки.

Настойка была вишнёвая. Тёмная, по виду чуть тягучая, сладкая, наверное. И в банке – в обычной, полулитровой. Дедушка делал часто в банках из-под огурцов. Видимо, потому что огурчики маринованные любил – вот и тара под рукой.

– Выпью я тебя, да и заморачиваться не буду.

По поверхности настойки шли круги.

– Не веришь? Думаешь, с ума сошла? На нервах? На эмоциях? А вот выпью! Так хоть какая польза от тебя будет… – Анечка зажмурилась и потянулась к банке.

– Не пей, Анечка, – настойка молчать не собиралась, запузырилась и ответила в своём стиле, пришёптывая, чуть картавя, непонятно и явно намекая на продолжение.

– А то что? – Анечка постучала ноготками по стеклянному боку ёмкости.

– Пьяненькой станешь.

– Ну и стану.

– Дане звонить начнёшь.

– Ну и… Нет! Не начну же! – Анечка вздохнула и вспомнила Даню, красивого, любимого. И Варю вспомнила, суку знакомую, тоже правда красивую. Пусть им икается. Вроде всё у них с Даней хорошо было, скучновато правда, но хорошо ведь! И смотрелись как гармонично вместе, и старалась Анечка, правда. На мотике с ним каталась, в палатках жила, хоть и не любила. На работу пошла менеджером по продажам недалеко от дома, чтобы времени вместе побольше, вопросов поменьше. Диплом Школы артефакторов подальше убрала, благо он в дополнение к основному давался, менеджерскому. А потом стерва эта.

– Красивая. Сука.

– Завидуешь.

– Завидую. Ну и что? Мне можно.

– А ей нельзя?

– Нельзя.

– Правильно тебе дед рецепт приворотного не дал.

– Выпью!..

Грустить долго Анечка не любила, а вот поднимать себе настроение подручными средствами любила и практиковала. Не всегда получалось, правда. Достала лимончелло.

– Голова болеть будет, – настойка знала.

– Будет. А что, лучше действительно тебя выпить? С тобой хоть поговорить можно откровенно. И Дане я звонить не буду, не волнуйся.

Анечка налила себе ликёр, выпила, занюхала клубничкой, хотела заесть, но отвлеклась и так и застыла с ягодой, не донесённой до рта.

– Я лучше найду. Даня локти сгрызёт что твой свежий зомби, Варя слюной захлебнётся. И мне так лучше, зачем мне дурак этот со своими закидонами.

– Где искать будешь?

– В клубе?

– Дура?

– Чойто?

– Там таких, как ты, ищущих… Ну хотя… Ты красотка.

– Красотка?

– Красотка.

– Ладно, что предлагаешь?

– Ну… На работе? Ты ж хотела сменить. По специальности пойти.

– Хотела. В смысле, хочу. В Службу контроля неведомого и борьбы с обыденным.

– Кем?

– Да хоть кем!

– Вот и иди.

– А как я туда попаду-то? Вот приду такая и скажу – а возьмите меня? Я училась, я умею, я мечтаю? И они раз – и взяли.

– Вот придёшь и скажешь.

– Ага, а клиентов Ольге Петровне оставлю, и отчёты пусть сама пишет.

– Ну да, оставишь, и пусть пишет.

* * *

Анечка пошла, поехала, сказала, предложила и оказалась принята. Секретарём. Принимал сам директор Службы. Ведьмак легендарный, обходительный, он Анечку выслушал внимательно, вопросы позадавал и предложил остаться. Только вот директор оказался давно и до отвратительного счастливо женат.

И опять сидела Анечка с настойкой, только теперь уже на балконе. Балкон был застеклён, уютен и уставлен красивыми и неприхотливыми растениями неустановленной полезности.

– Надо что-то делать…

– А что ты хочешь?

– Ну, уходить жалко. Я в особый отдел всегда хотела… Чаровницей…

– Так иди.

– Страшно.

– Дура.

– Сама такая. А давай я тебя с собой возьму? Для поддержки. Налью во фляжку.

– Совсем сбрендила?

– Ну а что? Все же ходят с гарнитурой беспроводной, никто и не поймёт, что я с тобой разговариваю. А ты мне просто потише отвечай, я разберу.

– Мне так-то всё равно, что там о тебе подумают. Я во флягу не полезу.

– В смысле, не полезешь?

– Я не твоя лимончелла. Я – волшебная настойка, приготовленная по старинному рецепту…

– И?

– Там темно и тесно.

– И?

– Я тебе не джин, мне комфортнее условия нужны.

– Комфортные условия? Банка что ли?

– А то. Банка. А ты зажимаешь вечно баночки-то родному дедушке.

– Я забываю. И выкидываю.

– Я ж и говорю.

Тут Анечка поняла, что выпить было бы больше толку любимого собеседника. Больно вредная. Да дед другую не даст так быстро. А сама… Как-то она попробовала сделать варенье, но забыла купить сахару. Получилось что-то вполне алкогольное. Только подружки пить отказывались, а Дане или родителям Анечка предлагать побоялась, мало ли что. Самой же надобности не было, купить проще, а как у деда всё равно не получится. Тут ещё учиться и учиться, чтобы волшебство да заговоры вплетать так тонко да звонко.

– Ты только советы раздавать горазда.

– А ты хочешь, чтобы я за тебя ещё и делала всё? Тем более пока неплохо справляешься, вроде увольнять не собираются. Да у тебя даже со мной разговоры всё про Службу твою.

– Мне, может, моральная поддержка нужна! А ты всё умничаешь!

– Ладно… Наливай… Во фляжку свою…

* * *

На следующий день пришла Анечка к директору. Тому самому, что счастливо женат.

– Возьмите меня на стажировку! Чаровницей в особый отдел.

– Зачем?

– Хочу. И могу.

Взяли. Куратора дали крылатого, высоченного, обмотанного рыжим шарфом с дурацким значком в форме зелёной собачьей морды. Анечка куратора сразу Крылатиком про себя обозвала, хоть он и представился:

– Зови Айс. За тобой сказано присмотреть. Помогать будешь. Уж чем сможешь, – покосился неодобрительно на горлышко фляжки, выглядывающее из не до конца закрытой сумки, – И это. Без опозданий. Собранность, внимательность. Мы вот-вот должны выйти на босса крупного бандитского клана.

– Бандитского? Вы же… Мы же не полиция.

– Кто колдунам бандитами быть мешает?

– Ээ… Никто.

– А у нас артефактов нормальных сигнальных не хватает. Возьмёшь себе липучку у секретаря.

– Липучку? Которая ловушка для опасности? Так её же активировать ещё надо.

– Вот именно. А предупреждают о нападении редко. Так что ещё раз: осторожность, внимательность, с остальным потом разберёмся. Поняла?

Анечка поняла и прониклась. Липучка была выполнена в виде значка-котика, розового, тьфу. Для активации надо уколоть палец. Возможно, поэтому замочек был сделан жутко неудобным и торчал сильно вбок. Анечка испугалась случайно уколоться, активировать артефакт и бесславно вылететь со стажировки, бросила значок в карман и решила позже обдумать, куда его пристроить. Весь день слушала, вникала, кивала, обдумывала. А вечером уговорила разрешить ей взять домой часть нерабочих сигнальных артефактов, уже не представлявших особого интереса, но по регламенту валявшихся каждый на своём месте. Хотелось попробовать разобраться, вдруг хоть один получится починить, и он сможет кого-то предупредить об опасности и защитить. Чаровница она или кто? Крылатик хмыкнул, но разрешил. В сумочку груда деревяшек и металла, естественно, не поместилась. Поиски пакета по всей Службе оказались едва ли не самой сложной задачей за минувший день, но Анечка справилась, упаковала добычу и отправилась домой, немного согнувшись под весом набранного. Уже на улице у выхода из здания остановилась перевести дух, извернувшись, плечом смахнула мешавшуюся чёлку шторкой, подняла голову и наткнулась взглядом на ухмылявшегося Крылатика:

– Жадность – зло. Далеко?

– Минут десять.

– Помогу, – забрал сумку, не дожидаясь ответа.

Да и Анечка смысла спорить не видела. Зачем? Пусть поможет. Посмотрела в спину Крылатику, слегка помахивающему тяжеленной, мелко подрагивающей сумкой. Видимо, какой-то из артефактов активировался. Странно. Пропустили рабочий? Просто сбой? Или опасность смертельная, и какую-то из мелких сигналок с функцией защиты на знак всё же хватило? Аня начала крутить головой. Всё спокойно, всё нормально. Подняла голову: на крыше над входом, почти над ними, сосулька висит. Их же утром сбивали… Она ещё подумала, до чего неудачное время выбрали.

– Чего зависла?! Быстро!! – раздалось раздражённое шипение из сумки в руке. Настойка. Точно. Надо быстро. Аня метнулась к Крылатику, одной рукой обхватила сзади, другой дёрнула пальто, оторвав пуговицу, нашла карман, нащупала брошку-амулет, уколола палец. Иголку замка воткнула со всей силы, до упора – главное, чтобы сработало. Крылатик начал разворачиваться к Ане, сдвинулся, оказавшись прямо под остриём льда. Большущая, с полметра сосуля сорвалась и полетела вниз, прямо на них. Активировалась липучка. Нет, липучки – две паутинки, розовая и зелёная, раскрылись над ними, опутали сосульку, и та разлетелась множеством мелких острых осколков. Внутри сетей. Если бы не это, то, что под видом сосульки падало им на головы, разлетелось бы по всей улице.

– Ты… Ты тоже заметил?

– Уже в липучках. Но на меня ещё стажёрки не прыгали. Скажем так – удивился.

Крышу проверяли и Аня с Крылатиком, и ещё человек десять сотрудников Службы. Скользили по скату, ругались, но дело делали. Понятно было, что улик никаких здесь уже не найти, но проверить надо. Иногда забегали на чердак погреться. Тут тоже было не жарко – маленькие окошки служили защитой от ветра, но и только. Холодный воздух просачивался в щели. Постепенно все разошлись, а Аня с Айсом остались сидеть на старом кожаном диване, оставленном здесь вместе с грудой таких же старых офисных кресел и стульев. Ане хотелось обсудить случившееся. Прошёл час, Айс успел рассказать основное по делу, о котором предупреждал:

– Скорее всего, они, – поёжился, обхватил себя крыльями. Одет он был явно не по погоде, в лёгкую ветровку, видимо, на долгие прогулки не рассчитывал. Шарф не сильно спасал ситуацию – Айса опять передёрнуло:

– Что там у тебя с собой было? Давай сюда, – кивнул на сумку.

Анечка достала фляжку, протянула Крылатику.

Болтали долго. Потом смотрели на город, на звёзды. За окном пошёл неспешный снег большими пушистыми хлопьями. Слушали истории друг друга. Разные истории, но такие интересные.

* * *

Утром никто не орал из банки. А солнце уже светило во всю. Анечка приоткрыла глаза, нащупала телефон, посмотрела на время – 8:40. Проспала… И не потому, что опять игнорировала настойчивые настоечные завывания про то, что пора вставать и радоваться утру, да и на работу идти. Просто была тишина. Непривычная.

Анечка вскочила, подошла к этажерке. Фляга… Фляга не с лимончеллой же была… С настойкой. А та молчала. Весь день молчала, да и вечером молчала, и когда пили – молчала. Вот она и… Пили! Забыла! Выпила! Настойку дедовскую!

Телефон не отвечал, дед мог спать, а мог оставить на беззвучном, чтобы не отвлекал. Анечка собралась за рекордные пятнадцать минут, написала Айсу, что задержится и потом объяснит, и вылетела за дверь. Пока до дома в дорогом пригороде добралась, успела и накрутить себя, и обдумать, что делать. Настойку надо просить новую. А потом лететь на работу.

– Дед! Твоего друга выпили! – все заготовленные фразы уступили место тому, что беспокоило.

– Какого друга? Святозара? Ваську? Марьванну? Опять силопийцы вылезли?! – Дед вставать рано не любил, по утрам хлопал глазами, как большой филин, при этом брови шевелились.

– Настойку, которую ты мне дал…

– Деточка, настойка мне не друг. Настойка – артефакт. Кстати, вкусный. И не ядовитый. Так что не страшно. Но спиртным не увлекайся.

– Как… Не друг… Артефакт… Она мне советы давала! Понимала меня! Помогала! Жизнь практически спасла! Вредная, правда, была, но… Я не хотела!

– Так, Анечка, она же тебя зеркалила. Мысли твои считывала да озвучивала. Если бы попристальнее смотрела, может бы и показывала.

– А… Как же…

– Анют, ну где ж ты магический искусственный интеллект с нуля созданный видела?

– Нигде я не видела, но думала, у тебя особенная. Уникальная. Ты же умный! – Аня не разувалась и потому в комнату не проходила, опустилась на массивный деревянный стул прямо в коридоре, – А зачем тебе тогда? Настойка?

– Так вот с умным человеком поговорить, кхм, спасибо тебе, внученька, на добром слове, – дед улыбался. И улыбка эта, делавшая морщинки в уголках глаз глубже, а взгляд – мягче, волшебным образом успокаивала.

– Ладно. Принято. А мне зачем дал?

– Самокритичная ты моя. Растёшь. С собой поговорить лишним никогда не будет, выслушать да по полочкам разложить. Чаю может? Моего, вкусного.

– Ой, хочу. Но бежать надо, расскажу потом. И к тебе у меня вопросов много-много.

– Вечером тогда заходи. Я и к чаю подберу что, – дедушка обнял Аню, застегнул верхнюю пуговичку на пальто.

Уже на улице Аня вспомнила, что про новую настойку и не спросила. Но кто-то будто шептал ей, что это сейчас не так важно, и надо торопиться в отдел.

Как пойдёшь направо, сразу за холодильником…

Марта Скавронская

Я всегда путаю «право» и «лево». Так исторически сложилось. Говорю таксисту: «Поверните вот на этом повороте направо… Направо же. Ой, налево. Но я же вам рукой показываю правильно… Извините». И так постоянно. Вот именно поэтому тогда всё пошло не так. Я просто не туда повернула.

Работаю я в компании по производству подушек и одеял «Сладко спи», в отделе маркетинга на пол ставки, пытаюсь вдохнуть немного магии в тексты местных копирайтеров. Да, я магиня, просто неопытная ещё, только институт закончила. Понимаю, что «магиня» звучит неоднозначно, но так записано у меня в дипломе. Слово «ведьма» теперь официально используется только для маргинальной части магического общества, а «фея» для элитной, вся остальная часть именуется магами и магинями.

В тот день, когда я свернула не туда, начиналось всё просто прекрасно. Егор наконец-то отчалил к тётке в Саратов. Всего на три недели, зато какое облегчение. Этот кот меня просто достал своими поучениями и умными, как ему кажется, изречениями. Я закрыла за ним дверь и ринулась на кухню за чипсами, спрятанными в шкафчике. Никто не будет нудить над ухом про ЗОЖ, про «хватит сидеть в телефоне, помой лучше посуду» и «куда пошла, разве тебя не учили, что если на тебе лежит кот, то ты освобождаешься ото всех домашних дел».

Егор, конечно, ушёл, но сразу вернулся, естественно, чтобы застать меня врасплох. Я могла догадаться, но свобода опьянила меня, и я забыла про эти его ефрейторские штучки. Рука с чипсиной застыла в воздухе. «Я так и знал», – хмыкнул Егор. – «Ольга, главное, чтобы, когда я вернусь, ты не встретила меня плюс двадцать кило. Помни, феи не бывают толстыми». «Ещё как бывают», – почти крикнула я набитым ртом в удаляющуюся пушистую спину.

Я выпила полтора бокала запрещённого кофе, больше не смогла, поскольку Егор перевёл меня на цикорий, и я уже отвыкла хлебать кофе литрами, как в доегоровский период моей жизни. И помчалась на работу. На работе меня ждали «нежная, как первый поцелуй, пуховая подушка Лана» и «плед с начёсом, что согреет вас лучше самого страстного любовника». Мне хотелось прибить Антона, это было его рук дело, точнее, его буйного маркетинго-ориентированного воображения. Как колдовать, когда вынуждена представлять этот плед с начёсом и его жаркие объятия? Тем не менее, поддавшись на уговоры Антона, на слова «страстный» и «с начёсом» поставила магические крючки. Уже через минут тридцать мы читали отзывы потенциальных покупателей. Они жаловались, что «плед тянет свой начёс через экран, призывно предлагая себя купить». К начальству меня вызвали одну, без Антона. Я прослушала мини-лекцию на тему своей вопиющей профнепригодности и «а вот Света такого никогда бы не допустила». Света, как нетрудно догадаться, магиня, что работала на этой должности до меня.

После работы, по заветам Егора, что «алкоголь и одиночество смешивать нельзя», я отправилась к Вике на пижамную вечеринку, благо завтра была суббота, и «страстные начёсы» Антона могли спать спокойно до понедельника. Вику Егор не одобрял, но он был в Саратове, поэтому не щитово.

Мы собирались пить абсент, единственный алкоголь, который продают магам после двадцати трёх часов. Егор всегда говорил, что, если больше трёх ведьм собирается вместе выпивать и хорошо проводить время, жди беды. Как он был прав.

В разгар вечеринки, пребывая в лёгких объятиях «зелёной феи», мы, четверо молодых специалисток магического труда, пели «а мой мальчик едет на «девятке», по автостраде, вдоль ночных дорог» по пятому кругу. Викин паук, крайне недовольный вечеринкой и по такому случаю запертый в кладовке, подпевал нам оттуда басом. Громко так подпевал, что соседи снизу не выдержали и застучали по батарее. Я вызвалась задобрить паука и отнести ему стаканчик молочка, чтобы он прекратил свои хардкорные завывания, тем более что желающих его проведать больше не было, а Вика с ним была в ссоре. Вика вообще с Артёмом не церемонилась – чуть что запирала в кладовке «подумать». Вика была решительная девушка, знающая себе и своим способностям цену. Не то что я.

«Кладовка на кухне, налево от холодильника», – бросила Вика.

Ну, конечно, я свернула не туда. Справа, за холодильником я нашла дверь в половину человеческого роста. «Как для гномиков», – заинтересовалась я и, применив нехитрое заклинание, открыла её. Тут бы мне остановиться, тем более Егор в моей голове грозил мне пушистым кулаком, но нет. Всё внутри призывно переливалось изумрудом, как будто сама зелёная фея приглашала зайти на огонёк. На кладовку это похоже не было, а вот на портал очень даже.

Минута – и вот я стою в розовой пижаме, со стаканом молока в руке на перекрёстке ночного Питера. «Какого херувима!». По порталам у меня «три», если честно, поэтому пришлось напрячь все свои извилины и вспомнить, что там у нас в городе с «кроличьими норами». Я немного успокоилась, припомнив, что восемьдесят процентов – это перемещение по городу и только двадцать… Тут мимо меня прошёл мужчина с большой собакой. «Нам ещё надо с тобой на почту зайти, а потом в магазин, напомни мне куриные мозги купить», – обратился он к псине. Я выдохнула – наш человек, идёт, с фамильяром разговаривает. Но потом мне стало не по себе. Какая почта в час ночи, какие мозги. Розовые щенки на моей пижаме жалобно заскулили.

Надо было выбираться. Я, конечно, посещала в процессе обучения разные магические ответвления реальности, но с преподом и в толпе сокурсников. К Вике, конечно, было много вопросов. Надежда была на то, что где-то там на Васильевском острове три нетрезвые феи хватятся своей четвёртой пропавшей товарки и придут к ней на помощь.

Я отхлебнула молоко из стакана – скисло. «Дело – дрянь», – поняла я. – «Ведьминский уголок». Квалификация моя не позволяла мне наколдовать себе другой наряд, портал обратно к Вике, сапоги-скороходы и прочие ништяки, учили меня исключительно на магию печатных слов. Щенков на пижаме я рассовала по карманам, чтобы им не так страшно было, и отправилась на разведку.

Мини-маркет «24/7» был практически пуст. Передо мной на кассе стояла старушка и покупала сигареты. Она посмотрела на пачку и потребовала: «Мне с мучительной смертью». Кассир, молодой парень, молча заменил «инфаркт» на «смерть». «То-то же», – старушка погрозила ему жёлтым пальцем, а затем, обернувшись ко мне, вкрадчиво сказала: «деточка, вот не убралась ты дома, вышла на улицу, сбила тебя машина, пришли тебя хоронить, а у тебя дома бардак, посмотрят они – фуу, какая неряха она была». Бабка улыбнулась змеиной улыбкой, подмигнула парню за кассой и вышла.

«Тут такое дело», – обратилась я к кассиру, запинаясь, – «мне бы портал в человеческую реальность, на Васильевский остров хорошо бы, может, знаете?». Последние два слова я прошептала.

Парень, до этого безуспешно пытавшийся пробить мне разграничитель товаров, поднял глаза и улыбнулся. Почему-то у меня не отлегло от сердца, а как-то даже наоборот.

– Метро работает. Садись и ту-ту.

Вот эти его «ты» и «ту-ту», конечно, настораживали, но на «метро» мне поплохело: кто в здравом уме поедет на «ту сторону», будучи не в нашей реальности. Помню я одного чудика, отправившегося за умершей возлюбленной, он хотел с «ними» договориться, что-то «им» объяснить. Эх, мы его потом вызволяли всем курсом, деканат упрашивали.

Я боком, держа в поле зрения кассира, вышла на улицу. Летний ночной воздух бодрил, зелёная фея внутри меня выдохлась, растворилась. Запал прошёл, страх наползал снизу вверх, подбирался к сердцу, в голову лезли сразу все прочитанные заметки из магической криминальной хроники. Поняла, что «жду» машину, которая меня собьёт по предсказанию бабки. Попыталась поиронизировать над собой, но почему-то не выходило.

«Следующий раз буду с телефоном везде ходить, даже в туалет, на случай непредвиденных ситуаций», – думала я.

– Хочешь позвонить?

У входа стояла белёсая девушка в линялом синем платье в пол. Она подошла очень близко, за спину, как будто хотела сесть мне на шею, я отпрянула, но телефон взяла. Через пять минут стало понятно, что ни один из номеров своих подруг я не помню. Да что там подруг, я не помнила ничьих телефонов, только Егора. И тут у меня совершенно ни к месту взыграла гордость. Я представила все эти нудные «а я предупреждал», «а я тебе говорил», бу-бу-бу. Отдала пожухлой девице телефон и пошла искать портал.

Через некоторое время стало понятно, что линялая следует за мной по пятам. Почти бесшумно, она скользила сзади, соблюдая небольшую дистанцию. Когда я обернулась в очередной раз, меня преследовали уже три девицы. Я ускорила шаг. Я больше не оборачивалась, чувствовала, что их количество только растёт.

Большая неоновая надпись «фейня» привлекла мое внимание. Я кинулась туда. «Ко» чуть подрагивала, но «фейня» горела уверенным розовым светом. «Мне точно сюда», – решительно открыла дверь.

При входе, у пепельницы и надписи «не колдовать» стояли две дамы и курили. Одна другой что-то страстно рассказывала, выдыхая зелёный дым в виде мужика с цветами на коленях перед женщиной в короне. Вторая ей в ответ презрительно отвечала, выпуская дым в виде удаляющегося поезда. Они на минуту прервали беседу, махнув на толпу белёсых девиц «А ну, кыш, лярвы, вам тут не место», и продолжили беседу. Одна, мельком взглянув на меня, бросила: «Большой выбор суженых-ряженых. С трейлерами и положительными отзывами». «У меня Егор», – соврала я.

По стеночке, боком, стараясь не привлекать внимание немногочисленных посетителей, я пробралась за столик и схватила меню. Названия коктейлей не разочаровывали: «Жертвоприношение», «Слеза палача», «Бородатая Эльза» и даже «Бьют часы на старой башне». Я сидела и размышляла, что надо попросить воды у бармена и как-то незаметно слово за слово выспросить про портал.

«За счёт заведения» – бармен поставил передо мной большой стакан с голубоватой жидкостью. «Мальвина. Только натуральные ингредиенты, никакой химии». Пить очень хотелось, но «натуральные ингредиенты» смущали.

Сладкий, с кислинкой, и отхлебнула-то всего ничего. Минут через пять я всхлипывала, закрывшись меню, на меня накатила такая тоска по моей неудавшейся жизни, никчёмной, никому ненужной, ыыы.

Вынырнув из-за меню, я обнаружила, что за моим столом сидят четверо парней – трое вполне обычных, в чёрных костюмах, подперев щёки руками, с сочувствием смотрели на мои слёзы, а один – очень бледный, болезненный, даже какой-то зелёный, безучастно изучал убежавшего из кармана щенка и тявкающего на него с рукава моей пижамы. Я молча размазывала слёзы по щекам, а парни кивали в такт мыслям у меня в голове о бренности конкретно моего бытия. Плакать захотелось ещё больше и сочувствия этих милых гостей за столом тоже. Я почти словила «дзен», да ещё бармен принес очередную «Мальвину» и чек со словами «Вот тут просто распишитесь, запишем на ваш счёт», но тут к нашему столику подбежал молодой человек и с выкриком «успел» отнял у меня ручку.

Он был слишком хорош, весь такой выглаженный, аккуратный, красивый до приторности. Про таких подруги всегда говорят «а разве он не гей?». Мне он сразу не понравился.

– Ничего, голубые волосы часа через два пройдут, – парень выдохнул и сел на стул передо мной, посмотрел на стакан и с какими-то знакомыми нравоучительными интонациями произнес – Полное название этого напитка «Мальвина на поминках». Если бы вы хорошо учились в институте, то конечно бы знали это.

– А где мальчики? – я с удивлением и даже тоской обнаружила, что за столиком только я и этот павлин.

– Приятели покойного? Забрали своего неупокоенного и пошли искать новую добычу, – парень был как будто мной недоволен. – Я вовремя успел. Вы же намеревались сдать в аренду свою магическую душу в пользование низшим проявлениям магимира.

Напряжение между нами нарастало. Слёзы мои высохли, голубые волосы, насколько я могла судить по отражению в стакане, хорошо сочетались с розовой пижамой, а щенки чему-то радовались, буквально выпрыгивая из карманов. Я не собиралась терпеть этого хамства, хотя моя раздражительность, сменившая смертельную тоску, скорее всего, была побочным эффектом «Мальвины», и благодарить этого метросексуала из Урюпинска (когда я ему давала про себя разные обидные названия, он не казался мне таким уж неотразимым).

– А зовут вас?

– Е… Евгений, – сказал он и отвёл глаза.

– Ольга, очень приятно. А знаете, что, Евгений Онегин, – тут я всё-таки демонически рассмеялась, хотя не планировала, – а не пойти ли вам… к Татьяне. Ха-ха. А меня, знаете ли, ждут в другом месте. Чао.

Я встала, схватила стакан с остатками «Мальвины» и дальше, как в тумане. Помню внезапно появившуюся Вику с безумными глазами, с растрепанными рыжими волосами, в жёлтой пижаме с истошно крякающими уточками. С ней белобрысого парня, который басил «Они ей «Куклу колдуна» в «Мальвину» подлили, ясное дело». Потом, вроде между барменом и Евгением, завязалась словесная перепалка, перетёкшая в махыч. Во всяком случае, кто-то кого-то точно дубасил, сверкали кометы, и кто-то точно летал под потолком на метле, но я могу ошибаться.

Ещё я помню отрывки разговоров, пока меня несли, закинув за спину, как мешок с картошкой. Евгений, а это был он, приятно пах чем-то рыбно-морским, мурлыкающе выговаривал Вике за портал в квартире, и что «кот из дома, мыши в пляс». Вика ему со смехом парировала, что не падшему демону, разжалованному в фамильяры, её учить.

Проснулась я в своей кровати. Пересчитала пижамных щенков – все были на месте. Голова болела адски, но мысль, что всё закончилось, и сегодня суббота, грела лучше того самого пледа с начёсом.

В дверь позвонили. Я знала, кто скоропостижно вернулся из отпуска, и потирала ручки. Обычно Егор заходит без звонка, магии он обучен получше моего, но в этот раз я поставила специальную защиту от наглых фамильяров.

Я открыла и, нежно улыбнувшись, произнесла: «Ну, здравствуйте, Евгений. Как погода в Саратове? Тётка передавала мне привет?».

Пыль веков

Никко

– Новенькая? Проходи.

– Да, я к вам на практику.

– Меня зовут Зинаида Александровна. Вовремя ты. Давай документы. Так, Лена, – женщина внимательно рассматривала документы, протянутые ей девушкой, – у нас тут всё строго. Ты договор о неразглашении подписала?

Дождавшись кивка, она продолжила:

– Вижу, ты озадачена, но как начнёшь работать – поймёшь. Правил немного, но все они важные и их стоит соблюдать неукоснительно. В залы архива заходишь всегда в халате и перчатках. Они вон в тех шкафчиках. Волосы собирай. Так, дальше. У нас собраны экземпляры редкие, можно сказать уникальные. К некоторым из них нужен особый подход, и инструкция к каждому отдельно прилагается. Никакой техники в архиве. Свой телефон оставляешь здесь. Это понятно?

Ещё один кивок со стороны девушки, а Зинаида Александровна тем временем продолжала инструктировать стажёрку:

– Едим мы в комнате отдыха. Сама понимаешь, никакой еды и напитков в залах. Обязанностей у нас не так много. Мы следим за порядком и чистотой. Ну что там, убрать пыль, протереть полки. Сама знаешь. От тебя большего пока не требуется. Систему каталогизации и учёта я тебе, само собой, покажу. Если поступят какие новые экземпляры, тоже всё расскажу, как принимать и размещать. В общем, ничего сложного. Ах да, самое главное – ни один экземпляр не покидает стен хранилища. Даже сюда в кабинет ничего не выносится! Это понятно? Отлично, думаю, мы сработаемся за эти две недели. Пойдём, покажу наши владения.

Лена вслед за наставницей надела халат и перчатки и отправилась исследовать место практики. Она и не думала, что попадёт в архив. Ожидала, что распределят в обычную библиотеку, а тут получила распределение в «книжный архив № 3». Так незамысловато значилось в её документах. Сам архив располагался в небольшом городке, хотя это даже не город, а пгт. До столицы два часа на машине. Ей даже выделили комнату в общежитии на время практики неподалёку от места работы. Всего-то одна остановка на автобусе.

Снаружи архив был неказистой серой коробкой с узкими окошками. Такие здания никогда не цепляют взгляд. А вот внутри. Внутри была вполне современная отделка и серьёзная система охраны с рамкой, сканером сетчатки и прочими мерами безопасности. Это вызвало шок. Что же может здесь такое храниться, что нужно так охранять? Охранник на входе долго и внимательно проверял документы, сверялся с базой. И только удовлетворившись результатом, пропустил Лену в архив.

– Размер нашего хранилища не шибко большой, – голос Зинаиды Александровны вырвал Лену из задумчивости, – так что управишься, думаю, быстро. Протрёшь сегодня пыль веков. Я, если что, в кабинете.

Женщина ушла, оставив девушку обозревать зал с высокими стеллажами и стеклянными витринами, забитыми книгами. Неяркий искусственный свет. Сухой прохладный воздух в помещении и никакой пыли не ощущается, что подсознательно ожидаешь от такого места: здесь явно прекрасная система кондиционирования и очистки воздуха. Лена глубоко вдохнула. Запах книг! Такой привычный и уютный. Она прошлась вдоль стеллажей, ведя рукой по корешкам. О, да здесь не только книги. Целый стеллаж был забит самыми настоящими свитками. Она прошла дальше, разглядывая все эти богатства. Тут были знания не только в привычном нам книжном формате. Встречались и таблички глиняные, и куски коры, исписанные непонятными ей символами. Была даже вышитая рунами лента. Понемногу становились понятными принятые меры безопасности.

Лена вернулась к входу и принялась за работу. Конечно, ничего сложного от неё не требовалось: смахнул пыль с одной полки, перешёл к другой. Но монотонность действий печалила. Вставить бы наушники в уши и включить любимый ритм, но правила! Никакой техники в залах с книгами. Лена вздохнула и вернулась к работе.

Поначалу девушка не вчитывалась в названия книг, но чтоб хоть как-то развлечь себя, она стала читать названия на корешках книг и зависла, когда до сознания дошло то, что она прочла.

– Эм, «Основы выведения формул левитации». Чего? – прочла Лена вслух, перевела взгляд на книгу на другом стеллаже. – «Развитие мелкой моторики на примере заклинаний воздуха». Да ладно!

Она прошлась между стеллажами, вчитываясь в названия, в те, что могла прочесть. И чем больше она читала, тем яснее становилось, что в этом архиве нет ни одной привычной для неё книги. Ни романов, ни сборников стихов, ни мемуаров известных личностей или исторических документов. Всё, так или иначе, было связанно с несуществующим. Лена взяла с полки книгу, судя по названию, учебник для самых маленьких: «Основы плетений в картинках», присела на стремянку и углубилась в чтение.

– Ленка, ты что, читаешь? Завязывай, у нас тут архив, а не библиотека.

Лена вздрогнула, услышав голос наставницы, и чуть не выронила книгу. Подняла взгляд на Зинаиду Александровну, собираясь извиниться, но смутилась, увидев в глазах той смешинки.

– Ставь трактат на место, и пойдём чаю выпьем.

Аромат свежезаваренного чая наполнил комнату отдыха. Лена грела руки о чашку. Всё-таки она успела слегка озябнуть в архиве. Куда же она попала? Такие меры безопасности и такие странные книги.

– Спрашивай. Вижу, у тебя назрела тьма вопросов, – Зинаида Александровна помешивала ложечкой свой напиток.

– Я не понимаю, – растерянно начала Лена, – что это за место? Не похоже на шутку. Кто бы ради шутки такую охрану делал, но если не шутка…

– Верно подметила. Это архив магических знаний. Как ты могла понять, нашему миру не чуждо волшебство. И одно время церковь хотела подмять эту силу под себя. Но, сама понимаешь, что многие из тех, кто обладал какой-либо волшебной силой, отказались. Начались гонения, преследования и костры. Маги понимали, что противостоять такой организации они не смогут, потому начали прятать свои знания. В нашей стране инквизиция не шибко разгулялась, нет, конечно, и у нас преследовали ведьм и магов, но не с таким размахом, как в Западной Европе. Потому волшебные знания стали стекаться к нам. Появилось несколько архивов. Наш – с книгами, есть ещё с волшебными вещицами.

– То есть, всё это настоящие? И никто не знает об этом.

– Кому надо – тот знает. А остальным ни к чему. Ты ведь не просто так подписывала договор о неразглашении. Надеюсь на твоё благоразумие. Уверена, что ты девочка умная и болтать не будешь.

– Конечно, Зинаида Александровна. Но получается, что никто не пользуется этими знаниями? Они просто тут пылятся?

Женщина сделала большой глоток чая.

– Ты уже догадалась, что магия никуда не делась. Как и маги, просто они не афишируют своего существования. Так что, кому пользоваться знаниями из нашего архива, есть. Но сюда никто не допускается. Все знания передаются по электронке. Приходит запрос. Мы вручную выписываем нужную информацию. Сканируем листы и отправляем заказчику на е-мейл. С изображениями, конечно, сложнее. Картинки мы копируем на лист с помощью стёклышек, которые ты могла заметить на столах в зале, после можно, как и текст, сканировать безопасно.

– И никто не пытался сюда попасть? Или рассказать об этом месте.

– Были попытки, куда же без этого. Но здесь помимо привычной для нас с тобой охраны стоит и магическая. Тут повсюду магические охранные контуры.

– Так вы тоже?

Женщина рассмеялась.

– Что, маг? Нет, что ты. Сюда берут исключительно тех, кто не обладает даром. Так, засиделись мы. Ты давай заканчивай с пылью и можешь идти домой. Сегодня не будет ничего интересного.

Уже уходя из комнаты отдыха, Лена вспомнила:

– Зинаида Александровна, там видела дверь закрытую. Там убирать тоже надо?

– Нет, Лен, тебе туда не надо. Это закрытая часть архива, и убираемся мы там редко.

Практика протекала для Лены весело. Сразу как-то стало понятно, что перчатки нужны не для сохранности книг, а для сохранения рук от фолиантов. Они то укусить норовили, то выделяли субстанцию, что начинала потихоньку разъедать перчатки. Уже через неделю ей доверили выполнить заказ, и она была оплёвана трактатом о «Содержании мантикор в условиях квартиры». Видите ли, не понравилось сей работе открывать знание мелкой пустышке.

То, что волшебство в мире живо до сих пор, подтверждал и приход совсем новых книг и изысканий в области магии. Лена как раз расставляла новые поступления на полки и проходила мимо закрытой части архива. Ей было любопытно, что же там, но, встряхнув головой, пошла дальше, напомнив себе, что она не жена Синей Бороды, и нечего совать нос, куда не следует.

Осталось всего три дня и ей придётся покинуть такое волшебное место. Лена с грустью оглядела архив. Ей здесь нравилось, вместе с Зинаидой Александровной они поддерживали чистоту, выполняли запросы, принимали новые экземпляры. И отсутствие людей, как в обычных библиотеках, было даже плюсом. Сняв перчатки и готовясь уже идти домой, она услышала приглушённое кошачье мяуканье. Лена покрутила головой, пытаясь понять, с какой стороны идёт звук. Так, идя на звук, она очутилась возле закрытой двери. Зинаида Александровна сегодня заходила в закрытую часть и случайно закрыла там кошку?

Лена вернулась за ключом и впервые открыла запретную дверь. В нос ударил едкий запах пыли. Нет, здесь точно никто давно не убирался. Девушка громко чихнула, осмотрелась. Света из двух узких окошек хватало только на то, чтоб в клубах взметнувшейся пыли разглядеть нечто, накрытое тканью. Больше в комнате не было ничего.

– Кис-кис-кис, – позвала Лена.

Мяуканье повторилось из глубины. Сделав неуверенный шаг, приблизилась к накрытому объекту. Нечто под тканью шевельнулось и вновь мяукнуло. Лена, не задумываясь, сдёрнула ткань, но ожидаемой кошки не было. Её взору предстал огромный том, прикованный цепями к постаменту.

– Ну, наконец-то! – заговорила книга. – Какая приятная встреча, леди. Вы не могли бы мне помочь?

Лена испуганно попыталась накинуть ткань обратно, но легла она не ровно, и один край остался открытым. Она протянула руку поправить, но неудачно коснулась незащищённой кожей руки кожаной обложки тома.

– Какая невоспитанная молодёжь пошла, – расхохоталось то, что было спрятано в книге. – Но мне и этого достаточно. Да, да! После стольких лет душного заточения!

Лена куклой осела на пол, стянув своим телом ткань с книги. Рука, что коснулась книги, словно прилипла к обложке. Девушка чувствовала, как нечто жадно, огромными глотками выпивает её. Силы покидали, в глазах потемнело. «Так глупо, – мелькнула в голове мысль, – а всё из-за кошки. Хотя откуда она здесь взялась?»

Сознание почти угасло, совсем на границе зрения уловила движение.

– Нет! Зинка, нет, ещё один глоток!

И наступила тишина и темнота.

В себя Лена пришла в больничной палате, рядом сидела Зинаида Александровна с книгой в руках. Хотелось пить. Девушка слабо пошевелилась и потянулась за стаканом воды. Женщина, заметив, что Лена пришла в себя, отложила книгу и помогла ей напиться. Влага смочила горло, Лена жадно глотала воду. В палате стояла духота, и даже открытое окно не спасало. На улице собиралась гроза.

– Как же так, Лен? – в голосе Зинаиды Александровны слышалось беспокойство. – Зачем ты пошла туда?

– Услышала кошку. Только потом сообразила, что неоткуда взяться там кошке.

Лене было стыдно, она отвернулась от наставницы.

– Простите, я вас подвела.

– Глупости не говори. Я так перепугалась, когда увидела тебя там.

Зинаида Александровна рассказала, что в той комнате спрятан демон, запечатанный в книге. Для него люди, а точнее их жизненная сила, что свежий воздух. На резонный вопрос, зачем хранить такие опасные вещи, сказала, что есть то, что уничтожить нет возможности. Нет в наших селеньях орудруинов, вот и приходится прятать. Пожелала Лене быстрее восстановить силы и отдыхать. Практику девушке зачли, и оставшиеся три дня она может отдохнуть.

– Знаешь, Лен, мы ведь неплохо сработались. Да и место со временем нужно передать кому-то. Если надумаешь, приходи к нам на постоянную работу, – уже уходя, сказала наставница.

Вернуться туда, где её почти съели по её же глупости? Лена задумалась, она пока сама не понимала, чего хочет. С одной стороны жажда знаний тянула её назад, с другой – было страшно, что какой-нибудь фолиант пообедает ею. Холодный порыв ветра разорвал духоту комнаты, по подоконнику забарабанили первые тяжёлые капли дождя…

* * *

– Елена Викторовна, вас там спрашивают.

– Спасибо, Тома. Поставь это на место.

Женщина передала юной помощнице пятый том «Бестиария Амазонии» и направилась к посту охраны, на ходу снимая халат и перчатки. На входе её ожидало знакомое лицо.

– Зинаида Александровна, как я рада вас видеть.

– А я вам выпечки принесла. Скучно на пенсии, знаешь ли. Попьём чаю, Лен?

Художник

Виктория Радионова

Новенького окружили, гомоня наперебой:

– Как, говоришь, тебя зовут?

– Тихон?

– Тихоня, что ли?

Взрыв смеха.

Алла Львовна хотела вмешаться: прозвище может прицепиться и отравить парню жизнь. Но смеялись по-доброму, и он вместе с ними. Худенький, длинненький, выше их на голову, словно журавлёнок среди…

Так, стоп! Они – дети, ученики, воспитанники, в конце концов, а не «птички», не «заиньки», не… не «твои» дети. Это чувство не то собственности, не то привязанности мешает хорошо выполнять работу, а ей надо быть начеку. Новенький в классе – всегда проблема, а тут сразу видно: за себя не постоит. Глаза распахнуты.

Она всех читала по глазам: маменькиных сынков и папиных дочек, хитрюшек и простаков, зазнаек и скромняг, добряков и злючек.

А этот – чистый лист. Самое сложное. Каждый, кто приблизится, впишет свое. И ладно, если по строчке, а то и целыми главами.

Хотя, может, она ошибается. Может, вообще скрытый лидер? Вон как внимание собрал.

Только этого не хватало! Лидер уже есть: Эдик – отличник, спортсмен, первые места в олимпиадах по информатике благодаря ему. Мог бы и старостой стать, хотя Оленька с этим замечательно справляется, а с Эдиком они дружат.

Второго лидера не нужно. Начнутся конфликты, коллектив расколется.

Да что это! Мальчишка в классе несколько минут, а она уже напридумывала!

Вечно так! На работе куда ни шло – опыт, методики– всё можно решить, проработать, но ведь она и в жизни предвидит сплошные проблемы. Вот и нет никаких «своих», только эти – дети её. Своим-то откуда взяться, если каждого, кто приблизится, читать по глазам: выпивоха, жмот, ловелас, маменькин сынок… Училка – училка и есть.

Алла оставила мысли «о своём», прислушалась к разговорам ребят.

– А это у тебя скетчбук?

– Ага. Рисовать люблю. Тебя Оля зовут?

– Да, а что?

– Просто. Пытаюсь вас всех запомнить.

– Вообще-то сейчас диджитал рисуют, а не это всё, – Эдик смотрел с вызовом, хоть и немного снизу вверх.

– Диджитал – хорошо, но нет в нём… – подбирая слова, новенький отвёл взгляд от Эдикова прищура на потолок, словно за подсказкой.

– Ну! – Эдик не унимался, его конкретно подбешивало, что подруга с интересом разглядывает мазню этого дрыща. – И чего нет в диджитале?

Новенький прошелестел губами:

– Волшебства нет.

– Чего-о? – хохотнул Эдик.

Класс гоготал, а новичок даже не улыбался.

«Ну вот и началось!» – с досадой подумала Алла, вслух занялась переключением внимания.

– Ребята, займите свои места. Скоро звонок.

Хихикая, побрели за парты. Эдик потянул Олю, та медлила:

– Тихон, можно я скетчбук после урока отдам?

За новенького ответил Эдик:

– Оль, верни Гарри Поттеру его рисульки.

– Я посмотреть хочу.

– Не на что там смотреть!

– У нас ещё будет время хорошо узнать друг друга, – Алла Львовна взяла альбом, чтобы ничего не отвлекало от занятий.

Приводя в порядок стол в конце рабочего дня, Алла заметила альбом.

Вот ведь, забыла вернуть. И сам не забрал, тоже забыл или постеснялся. Тихон – Тихон и есть. Интересно, что там.

Алла хотела быстро пролистать страницы, но, как говорят «её» дети, «залипла» надолго. Рисунки читались, как книга. Каждый – история на границе реальности и сказки… Алла словно видела чьи-то сны.

Стайка ласточек кружит над крышами стареньких двухэтажных домов. Среди птиц, раскинув руки подобно крыльям, парит девочка-подросток. Что-то странное на ноге… Какой-то ортопедический аппарат. Рисунок был полон воздуха. Ей даже показалось, что порыв ветра вырвался за пределы и перелистнул страницу.

На следующей в хрупкой девичьей ладони плещется море. На гребне волны – корабль. Паруса, разумеется, алые.

Какими им быть, когда художнику четырнадцать.

Забыв о времени, Алла неотрывно глядела в морскую даль, слушала шум прибоя, пока брызги…

Что за наваждение?!

Она сняла очки, стекла покрыты мелкими каплями. Протирая линзы, пыталась найти логическое объяснение, но ничего, кроме «разыгралось воображение», на ум не приходило.

Надела очки, перелистнула страницу и чуть не захлопнула альбом: резко потянуло могильным холодом.

Из темноты ямы в поисках спасения тянутся непомерно огромные руки. Крохотный мальчик, похожий на Тихона, стоя на краю обрыва, бросает им конец верёвки.

Не такой уж и тихоня.

А это… Оля?!

На портрете первая красавица класса, зажмурившись от нежности, прижимала к щеке пушистого щенка. Ничего необычного в рисунке не было, кроме того, что и у Оли не было никакой собаки. Это Алла знала точно: Оленька часто с грустью говорила о своей мечте.

Но когда он успел это нарисовать? Альбом весь день пролежал у неё на столе, а познакомились они только сегодня.

– Алла Львовна…

Алла вздрогнула от неожиданности. Точно Тихон! Она не услышала, как он вошёл.

– Извините, можно забрать?..

– Да, конечно. Я посмотрела без спросу, ничего?

– Смотрите, пожалуйста! Рисунки для того, чтобы смотреть. И как вам?

– Волшебно, – улыбнулась Алла.

Глаза мальчишки засияли.

– Я вас нарисую, можно?

– Буду рада! Олин портрет мне очень понравился.

Сказала она это, конечно, не только ради одобрения, а с намёком на разговор, но художник намёк не понял, поблагодарил и собрался уходить. Алла задержала вопросом:

– Кстати, как ты это сделал?

– Что?

– Портрет. Вы с Олей были знакомы?

– Нет. Мне на прошлой неделе так… увиделось: «Портрет Оли». Я ещё думал, что за Оля такая? А сегодня смотрю, а она вот. Даже угадал, как зовут.

– Волшебство, – подытожила Алла с улыбкой.

– Ага, – кивнул как ни в чём не бывало.

Ощущение чудесного не покидало Аллу до самого вечера, пока не села за проверку тетрадей.

* * *

– Поз-драв-ля-ем! Поз-драв-ля-ем!

Оленька сияла. Класс шуршал обёртками Choco Pie, девочки подбегали, дарили безделушки, получали приглашения. Из мальчиков первым подошёл Тихон.

– Это тебе.

На парту лег «Портрет Оли».

– Ты… Издеваешься?! – в голосе именинницы зазвенели слёзы. – Я… Я так просила, желание загадывала, а мне… Телефон подарили! А ты… Дразнишь, да?

Слёзы отразились и в глазах Тихона, он закрыл их.

Алла поспешила подойти, положила руку на вздрагивающее плечо мальчика, не стала останавливать прорывающуюся к выходу девочку.

Всем нужно время.

Покинуть класс Оле не удалось, в дверях столкнулась с опоздавшим Эдиком.

– Ты куда?

– Пусти!

– Плачешь от счастья? Рановато. На вот! Теперь можешь рыдать.

Эдик достал из-за полы пиджака пушистый комочек, точь-в-точь как на рисунке, и передал в руки подруге. Щенок тут же принялся слизывать слёзы с мокрых щек девочки. Оля зажмурилась, её счастливое «о-ой!» подхватили в классе.

– Волшебство?! – не сдерживая восторга, Алла Львовна уже двумя руками встряхивала плечи Тихона. Тот наскоро вытер слёзы и подмигнул.

* * *

– Друзья! Нам сегодня радостно и немного грустно. Радостно, потому что наш Тихон получил приглашение в Центр искусств для одарённых детей, а грустно… потому что покидает наш класс.

– Мне тоже грустно, только всех по именам запомнил и…

«У-у-у!» – загудели в классе.

Прощались тепло, желали удачи, записывали номер телефона.

Оля шепнула:

– Извини, что тогда накричала.

– Пока, Поттер! – Эдик пожал руку.

Под журналом Алла нашла большой конверт:

«Алле Львовне. Открыть через год. Только чесно!»

«Эх, волшебник, – усмехнулась Алла. – «Т» потерял». Руки чесались распечатать, но уговор есть уговор.

* * *

Обычно он не отвечал на незнакомые номера. Реклама напрягала, ему тяжело давались отказы. Даже простое «нет, спасибо!» выговаривалось с трудом.

Цифры номера на экране смартфона вдруг выстроились ступенями. Понурая единица выпала из общего строя, тут же стала карабкаться по этой лестнице наверх. Он слушал рингтон Nokia и наблюдал: вальсовая мажорность диссонировала с трудным подъёмом. Нестерпимо захотелось прекратить «единичные» мучения.

– Слушаю.

– Тихон, ты?

– Да… А кто спрашивает?

– Эдуард. Эдик. Помнишь такого?

– Эм-м…

– Восьмой «б».

– Ты называл меня Гарри.

Эдик рассмеялся, Тихон улыбнулся.

– Вспомнил, значит? Ты рисовать не бросил?

– Нет, конечно, вот выставку готовлю.

– Ну круто, чё! Можешь на заказ портрет нарисовать?

«Уж лучше б реклама», – вздохнул про себя. Но такие предложения поступали часто, и Тихон на автомате выдал заготовленное:

– Извини, я на заказ не пишу.

– Да я ж не бесплатно. Заплачу, сколько скажешь.

– Прости, но…

– Это не только для меня. Это для Оли. Свадебный подарок.

Единица раскачивалась на последней ступени, рискуя упасть в бездну.

Тихону показалось, что он вполне успешно изобразил радость, пусть притворную, но вполне естественно, и даже более-менее внятно поздравил будущих новобрачных, но тут Эдик нетерпеливо буркнул:

– Ну?! Ты там? Ответь уже что-нибудь!

– Хорошо, давай встретимся, обсудим.

Он не выделывался, не набивал цену. Он знал, что не получится. И не получалось.

Выходило похоже, разумеется. Ещё б оно не вышло по фотографии! Делов-то!

Что за мода – фотосессия за месяц до свадьбы? Мало ли, что ещё произойдёт.

Хотя зачем он вообще про это думает?

Да потому что жених сияет во все тридцать два, а невеста… Улыбается, конечно, но глаза…

А глаза и велено перерисовать.

Это что ж получается, Эдик дразнил, смеялся, а сам ещё тогда смекнул? И объяснять не пришлось, что мечты мечтами, а чтобы сбывались – это уже искусство. Или волшебство, как он в детстве думал. А может, и то, и другое.

Да только не идёт оно. Гиперреализм и всё тут. Вплоть до пор на коже. Каждый волосок, ресничка, все переливы оттенков в хрусталике… По итогу тот же диджитал, только маслом. Ловкость рук и никаких чудес.

Высветился входящий от «Единицы».

– Привет, Гудвин!

– Привет, почему Гудвин?

Карандашом черкнул крест на листе бумаги.

– Ну, для Гарри ты староват, не находишь? Как там волшебство?

– Работаю.

Штриховкой передал объём крестовины.

– Всё ещё?! Слушай, свадьба на носу! Ты мне нервы делаешь. Мне Ольгиных закидонов хватает. Договорились же!

– Да, но…

От каждого конца крестовины вниз потянулись нити.

– Давай без «но». Не хочешь, чтобы она была счастливой?

Тряпичный человечек повязан нитями по рукам и ногам.

– Не слышу!

– Хочу…

Смял лист с наброском.

– Её счастье в твоих руках. Просто сделай!

Звонок прервался.

Тихон перезвонил, стал объяснять, что он не знает, в чём причина, в фото или в заказе, что не идёт у него, предупреждал же… Всё это время доброжелательный голос сообщал: «Аппарат абонента выключен или…»

«Её счастье в твоих руках» – пульсировало в висках сначала Эдиковым напором, потом собственным шёпотом. Когда губы пересохли, он понял, что повторяет это вслух.

Закусил губы. Закрыл глаза.

Оля была рядом. С ним. Не с Эдиком. Глаза полны счастья, можно утонуть.

Рука обрела уверенность, кисть – послушание.

Глаза открыл, когда закончил работу.

Сделал. Счастливой.

Копию завершал месяц спустя.

Оля улыбалась с картины. Глазами. Ему. Нужно было только оказаться рядом. На холсте. Нужно…

До выставки оставалось меньше недели, а он всё ещё не мог решиться.

Он никогда не рисовал себя. Но может же он хоть раз? Имеет право? В памяти всплывали строки из «Пикника…»: «Ведь не может же быть, чтобы он хотел плохого!.. Счастье для всех? Даром? И пусть…»

Пусть!

Смотрел в зеркало, долго, неотрывно, пока черты не стали расплываться и деформироваться в геометрические фигуры. Уткнулся лицом в ладони.

Какое-то время водил кончиками пальцев, ощупывая, как слепец, свои ранние морщины на лбу, горбинку носа, острые скулы. Будь у него глина, он бы вылепил себя нового. С волевым подбородком.

Растянул кожу по диагонали, искажая лицо на манер портретов Пикассо. Затем провёл ладонью сверху вниз, словно стирая все черты, зажал их в кулаке у подбородка.

Увидеть себя в зеркале теперь было почему-то страшно, и он завесил его драпировкой.

Подошёл к работе, хотел убедиться, что всё получилось, в очередной раз поглядеть Ей в глаза. Не фальшиво ли счастье? Это было невероятно, даже для него, привыкшего к чудесам: в них он увидел себя, отражался, как в зеркале.

Кисть сама водила рукой, последовательно уничтожала с холста черты Эдуарда, пока от него не осталось и следа, а поверх…

Это был его первый автопортрет. Может, вышло не слишком похоже – чересчур счастливый.

Ночью позвонила Оля. Говорила много, но всё об одном: как хочет быть вместе. С ним. Плакала.

Он только и делает, что рисует её счастье, а она плачет и плачет!

Он молчал. Набирал на кисть газовой сажи, делал неторопливые мазки по холсту поверх своих нарисованных глаз, полных Олиного счастья.

На выставке Оля и Эдик встретились с Аллой Львовной. Время провели в разговорах. Рассказали о свадебном подарке.

– И какие вы там?

– Вот такие, – рассмеялась Оля, положила голову на плечо мужа, Эдик нежно обнял её.

– Счастливые, – заключила Алла Львовна. – Значит, так тому и быть. Мне Тихон тоже счастье нарисовал.

Она кивнула в сторону кудрявого паренька лет семи, с интересом рассматривающего картину: мимо витрин магазинов на велосипеде лихо мчит мальчик в рыцарских доспехах.

Появился Тихон. Поприветствовал гостей, поцеловал руку Алле Львовне, крепко пожал Эдуарду, улыбнулся Оле, стараясь не встречаться взглядом. Затем пригласил всех в главный зал галереи на премьерный показ.

Проходили мимо сказочных пейзажей, манящих остаться в них навсегда, мимо людей, уносящихся к облакам на пушинках одуванчика, танцующих среди гигантских снежных хлопьев, собирающих звёзды в корзины… Картины были поразительно реалистичны, словно все эти чудеса писались с натуры.

Перед входом, закрытым плотным занавесом, шептались, строя предположения по поводу сюжета главной картины.

За шорохом открывающегося занавеса последовал общий вздох недоумения.

Это не было похоже ни на одну из представленных ранее работ: по чёрному фону рассыпались яркие точки. В центре собрались красным свечением, выстреливая поверх золотыми лучами, лазурные соединялись в симметричные круги, распадались на дуги и вплоть до отдельных элементов. В этом невероятном хаосе ощущался божественный порядок.

– Алла Львовна, Новость видели?! Здравствуйте!

Алла едва узнала Эдика, столько восторга в его голосе никогда не слышала. На всякий случай ещё раз взглянула на экран телефона, убедиться, что звонит именно он.

– Это же Тихон нарисовал! Посмотрите! Я вам сейчас ссылку перешлю.

Алла тут же перешла по ссылке из смс:

«В результате исследований обнаружена новая частица, позволяющая пополнить знания об устройстве вселенной. Имеются основания считать, что она является так называемой «частицей Бога».

На изображении в черноте рассыпались знакомые яркие точки.

Во сне и наяву

Евгения Кинер

Синее существо лениво прогуливалось по столу взад и вперёд, поддевало когтями блокноты с заметками, помахивало хвостом. А потом принялось облизывать языком лапу, косясь на Антона тремя хитрыми жёлтыми глазами.

Рано утром в редакцию позвонил мужчина, представившийся хозяином рыбного магазина, уговаривая о встрече и обещая сенсацию. Антон пытался отказаться, но тот настаивал, и журналист нехотя согласился.

– И что это? – пробормотал он, пытаясь отодвинуть подальше от зверя ноутбук и чашку с кофе.

– Хотел бы я знать. Но вы же специалист в вопросах необъяснимого? Хотя вы гораздо моложе, чем я думал, – он скептически оглядел майку Антона с рок-фестиваля и небрежно растрёпанные, давно не стриженые волосы.

Антон, пропустив претензии, осторожно коснулся синей шерсти кота, тот тихо зашипел, но тут же замурлыкал.

– Утром, когда с пристани привозят рыбу, вокруг всегда собирается много кошек. А сегодня пришли они. Обычные коты сразу разбежались, и мне, признаться, тоже не по себе.

– Так их много? – удивился Антон.

– Да, и все разные! Был красный, с шестью ногами, пятнистый с рожками, серый с тремя хвостами и много других. Пришлось поймать одного, иначе бы вы мне не поверили!

«Он прав, – подумал Антон, – точно бы не поверил».

– И… Они не опасны?

– Кто бы знал? Никогда таких не видел. Ваш канал смотрю постоянно, так захотелось со всеми поделиться. Интересно же?

– Ещё как, – кивнул Антон. – Из этого может получиться хороший сюжет.

Мужчина удовлетворённо кивнул, сгрёб со стола кепку и направился к выходу.

– Эй, а его куда?

– Оставьте себе или выпустите. Он мне не нужен. Там, возле магазина, их теперь целая стая!

Антон пожал плечами и, осторожно взяв зверя на руки, принялся машинально чесать его ухо. Быстрый просмотр поисковиков по запросу «странные кошки» показал, что рыбный магазин – не единственное место, где их видели. Первые фото появились неделю назад. Некоторые выглядели совсем страшно, был там, например, кот с птичьими лапами и длинными зубами. Но большинство можно было бы даже назвать красивыми, если бы не глаза. Они словно смотрели насквозь. От этого взгляда хотелось спрятаться.

Антон приподнял кота. Оглядел со всех сторон. Не так и ужасно. Цвет как раз его любимый. Ведёт себя как нормальный кот. Но кто с ним такое сделал? Что это за магия? Зачем?

Он отправил оператора поснимать у рыбного магазина, а сам, посадив кота в рюкзак, направился к знакомой. Уж если кто-то знает о странных животных, так это она.

* * *

В городе было всего одно место, где ему могли помочь – магазин магических животных. Он размещался в маленьком домике на окраине, но гордо звался «Бестиарий», а с хозяйкой, Никой, Антон был хорошо знаком. Она много раз помогала с передачами, если дело касалось сверхъестественных животных, да и не только.

Вместо колокольчика над входом тонко запела птичка в серебряной клетке. Пристёгнутые цепочками за лапу, вверх взлетели вороны, шесть чёрных и белый. Трёхголовая крыса высунулась из домика на полу. Саламандра в круглом аквариуме вспыхнула и забегала по стеклу.

За прилавком, словно из ниоткуда, возникла хозяйка. Из-за круглых тёмных глаз и коротких торчащих иголками волос она сама походила на мелкого волшебного зверька. Щёки и руки поцарапаны, на шее пластырь. Не все животные бывали дружелюбны.

– Антооон, – протянула она, приветственно махнув рукой. Но, увидев кота, сразу потянулась к нему.

– О, и у тебя такой. Хорошенький. Всю неделю их приносят, спрашивают, как кормить. У меня в подсобке ещё парочка.

– Отлично, – журналист вытащил диктофон, – тогда рассказывай.

– Не-а, – Ника с довольным видом прижала кота к себе, тот не противился. – Ничего я тебе не скажу.

– Это ещё почему? – возмутился Антон.

– Потому. Я специалист по животным. А это вовсе не зверь.

Антон недоумённо уставился на неё.

– Лаадно, пошли покажу. Твоего синего не будем трогать.

Она повела его в подсобку. Здесь животных было ещё больше, чем в торговом зале. Но этих предлагали не каждому. Маленькие птички-оборотни превращались в цветы, на стрекозиных крыльях поднимались вверх летучие жабы, мерцали в банках дрессированные светлячки. Перья, яйца, чешуйки… Всё вокруг пищало, шелестело и двигалось.

Ника достала из угла ящик. Внутри сидели два совершенно одинаковых белых существа с кошачьими мордами и ушами, но почти круглых, без ног и хвоста. Ничего не говоря, она вытащила одного за загривок, сунула в стеклянную банку, закрыла и принялась трясти.

– Эй, ты чего? – Антон попытался остановить её, но Ника помотала головой.

Коту явно не нравилось, он мяукал, ударяясь головой о крышку, потом отчаянно завыл. А после… исчез.

На месте белого клубка в банке крутился крохотный чёрный смерч, пытавшийся выкрутить крышку и выбраться наружу. Ника помогла ему, чёрная воронка поднялась из банки и принялась раскручиваться, становясь всё выше. В комнате похолодало. На миг Антон испугался, что сейчас темнота заполнит всё. Но смерч добрался до окна, и на подоконник опять плюхнулся котик.

Антон вопросительно поглядел на Нику.

– Если ты считаешь, что мне стало понятно, то нет. Теперь и непонятно, и страшно.

– Должно быть страшно. Это не котик, а ночной кошмар. Маленький и не твой, потому ты не так уж и испуган. А вот кто их превратил в котов? – она пожала плечами. – Мне почему-то это совсем не нравится.

Они с Никой посмотрели друг на друга.

– Хочешь, оставь его тут, – она кивнула на Синего. – Кто знает, чего хотели? Избавиться от своих кошмаров или подсунуть другим?

Антон усмехнулся.

– Неё, – он запихнул кота в сумку, – тебе оставь, ты его растрясешь в банке. Постараюсь не очень испугаться.

* * *

Шли недели безуспешных поисков, а откуда появились коты, он так и не нашёл. В городе не так много магов, разбирающихся в снах. Антон всех их знал, а если они не причём, значит коты– дело рук самоучки. Что опасно вдвойне. Слишком тонко сны связаны с реальностью, слишком близко этот мир, где уже не раз терялись маги. А раз звери, созданные из снов, бегают по всему городу – кто-то опять перешёл эту грань.

Антон собирал фотографии, наносил на карту места появления кошек. Но никакой системы не было, к тому же их стало слишком много. Одни держали таких зверей дома, другие высказывали опасения. Но кошки оставались настолько безобидными и вели себя так обыденно, что мало кто воспринимал всерьёз мрачные пророчества.

Синий кот любил лежать на окне, из еды предпочитал рыбу, а если и засыпал ночью на подушке Антона, не приносил в сны хозяина ничего страшного.

И всё-таки Антон ждал, что рано или поздно это закончится. Коты не переставали тревожить его в первую очередь потому, что он не понимал – зачем? Просто так ничего не бывает. А если происходит что-то настолько масштабное и непонятное, рано или поздно оно выльется в нечто очень плохое. Бывает, что и в хорошее, но гораздо реже.

Под каждым новым видео он просил выйти на связь создателя кошек. Объяснить, перестать скрываться. Обещал защитить, помочь, если появятся проблемы. Ему отвечали, но он быстро распознавал обманщиков. Никто из написавших ему не был тем самым магом.

Но когда он уже почти привык и перестал спрашивать, вот тогда она и пришла.

* * *

Её звали Лиза. Светлые волосы, прозрачные глаза, бело-розовая кожа. Она казалась почти альбиносом, фарфоровой куклой, краска с которой смылась и осталась лишь в трещинах. Антону казалось – прикоснись к такой девушке, и она сломается. А теперь она ещё и готовилась заплакать.

– Я читала каждый ваш вопрос, слышала каждый призыв открыться. Но была уверена, что всё делаю правильно! Да всё и правда получалось. Но потом случилось кое-что страшное, и теперь я не знаю, что делать.

Антон протянул ей стакан воды, и она, отхлебнув, продолжила.

– Не знаю, как объяснить. Я всегда это умела – видеть чужие страхи и плохие сны. Говорят, у меня сверхразвитая эмпатия. Сначала это пугало, но постепенно я научилась не замечать. Когда видишь, что страхи есть у всех, это кажется нормальным. Но потом я пришла работать медсестрой в детское отделение. Детские кошмары совсем не страшные, бывает, даже смешные. Но они их так мучают. Однажды я не выдержала – вытащила один из страхов прямо во время сна. Девочке стало лучше, она не перестала болеть, но стала спокойней и пошла на поправку.

– А причём тут коты?

– Вы представляете, как выглядит извлечённый наружу кошмар? Может, хотите попробовать?

Холодок пробежал по спине Антона.

– Я не помню свои сны… Но давайте.

– Это быстро. Я уже вижу один, детский, маленький.

Она положила руки ему на голову, Антон почувствовал, будто на него надели шапку. Стало тепло и мягко. Вдруг он будто провалился в черноту, перед глазами что-то вспыхнуло, он успел испугаться, но не понял, чего. А когда открыл глаза, на полу лежало бесформенное нечто, отвратительная амеба. Она бурлила и клокотала, из глубины наружу что-то выплывало и перемешивалось, растекаясь вновь.

Антон отступил. Его замутило, лоб покрылся испариной.

Лиза наклонилась и принялась гладить мерзкое создание, что-то приговаривая. Через минуту там лежал кот, но с рыбьим хвостом и чешуйками. Антону он не понравился, но ужас отступил.

– Все любят котиков. И хоть эти не похожи на настоящих, уже не так страшно, правда? Детям становилось лучше, коты всем нравились, я так радовалась…

– Но? Вы ведь пришли сказать «но».

– Но я ошиблась. Выпустила наружу нечто ужасное – кошмар умирающего. Взрослого мужчины. Он так стонал, бредил, что мне стало жаль. Думала, уйдёт спокойно. Но тот сон, он не стал котом. Он превратился в чудовище. И я боюсь его. Все боятся.

Антон привычно потянулся к клавиатуре, собираясь найти информацию о коте-чудовище.

– Нет, – остановила его Лиза. – Там пусто. Все, кто успел встретить этот кошмар, заснули. И мы не можем их разбудить. Не сплю только я. Значит – могу его победить. Только не знаю, как. Мне нужна помощь.

Антон похолодел. Вот оно. Настоящий жуткий кошмар, вырвавшийся наружу. Сон, от которого нельзя проснуться. Он будет преследовать наяву каждого. Пока те не заснут. Сон и явь всё-таки перемешались. Глупая дилетантская магия. И куда она полезла?

Он выдохнул, пытаясь сдержаться и ничего не сказать вслух. Но забыл, что Лиза эмпат. Она почувствовала его раздражение. Заморгала и всё-таки расплакалась.

– Тихо, тихо, – Антон успокаивающе поднял руки. – Сейчас чего-нибудь придумаем.

Он набрал номер Ники и отошёл поговорить к окну.

– Помнишь, ты превратила кота в смерч? – спросил он, пропуская приветствия. – Как ты это сделала?

– Ничего я не превращала. Внешность кота – видимость. Создай некомфортные условия, и он станет тем, чем был. Но потом вернется к образу кота.

– А как его уничтожить?

– Просто прогони. Они пугливые.

– И всё-таки?

В трубке послышался вздох.

– Не трогай их. Кот – это же воплощение кошмара. Выходит, чтобы его нейтрализовать, ты должен отдать что-то хорошее. Счастье? Радость? Как много? Может, всю? Для человека это опасно, ведь её уже не вернёшь. Люди, знаешь ли, от такого умирают.

Сзади хлопнула дверь.

– Лиза, стой!

Антон выбежал за ней, пытаясь догнать, но не знал, куда она свернула. Её фамилия? Адрес? Она ничего не оставила. Стоп, работает в больнице. В какой? Она ведь обязательно пойдёт искать тот кошмар. Попросила о помощи, а он…

От бессилья Антон опустился на скамейку и закрыл глаза.

* * *

Он так и не нашёл девушку. А вот кошмар то и дело давал о себе знать. Впервые Антон увидел его в видео, снятом на телефон, на одном из каналов – чудовище, чуть ниже человека, покрытое чёрной шевелящейся, словно живой, шерстью. Неприятно резануло то, что у него, как у Синего, тоже было три глаза. Но огромная оскаленная пасть, резкие движения, множество тонких паучьих ног… Видео длилось меньше минуты, а потом телефон упал на асфальт.

Заснувших людей находили повсюду. По одному и группами. Не зная, что делать, их просто свозили в ближайший госпиталь, который полностью отдали под «спящих».

«Делом котов» теперь занимались серьёзные маги, новости обещали, что скоро со всем разберутся. Но на улицах почти не стало прохожих. От маленьких котов тоже старались избавиться, теперь опасались даже их.

Под каждым своим видео и постом Антон писал Лизе, надеясь, что она не станет ничего предпринимать сама. Просил прощения. Уговаривал встретиться.

Она откликнулась. В тот вечер он опубликовал третью часть длинной статьи, а в комментариях под ней добавил: «Лиза, с тобой всё в порядке?».

«Всё хорошо, – вдруг появился ответный комментарий. – Сегодня всё закончится».

Он подскочил, набрал знакомому айтишнику, судорожно объясняя, какой IP нужно срочно отследить.

Полузаброшенный частный сектор. Таким он стал недавно, за последние недели. Пустые улицы, потухшие окна. Где-то тут сигнал GPS с телефона Лизы.

Он увидел её в конце улицы. Такие светлые волосы не перепутаешь. А рядом с ней уже был кот. Сгусток шевелящейся тьмы расплывался в вечернем воздухе клочьями чёрного тумана. Он возвышался над тонкой фигуркой Лизы, но Антон заметил, что кот отступает.

Как она собирается нейтрализовать его? Отдать всё хорошее, что в ней есть? Она не показалась такой уж счастливой.

Антон стоял и боялся окликнуть её. Кот медленно перебирал паучьими лапками, то отступая, то приближаясь вновь.

Всё произошло за секунды.

Лиза вдруг резко кинулась вперёд и притянула голову кота к себе. Тот упирался и крутил шеей, шипел, выпускал когти, но, очевидно, не мог причинить ей вреда. Она прижимала его голову к груди, не давая ему вырваться, гладила и что-то успокаивающе бормотала. Антон кинулся к ней. Но кот мягкой мглой уже опутал девушку. А потом исчез.

Нет, в ней не было столько счастья, чтобы справиться с кошмаром. Она забрала кошмар себе. Точно так же, как доставала их наружу, пустила его внутрь. Теперь он уже не мог выбраться, но поглотил девушку изнутри. Перед Антоном сидела кукла с пустым взглядом, которая, кажется, ничего не осознавала.

– Пойдём, пойдём, – Антон аккуратно поднял её на ноги и, придерживая за плечи, повёл подальше отсюда.

* * *

Всё плохое забывается быстро. Все уснувшие проснулись. Новых котов больше не было. Старые не размножались и не старели, но в целом вели себя, как обычные звери.

– Смотри, – на экране ноутбука мелькали фото котов-кошмаров и их владельцы. Антон вёл им счёт, составил каталог и общался с хозяевами.

Лиза безучастно смотрела в монитор. На руках у неё сидел Синий. Тяжёлый случай кататонии, разводили руками врачи, она не очнётся.

Но Антон продолжал приезжать. Пускай молчит. Ведь сегодня она, как и каждую ночь, придёт к нему во сне. И вот тогда они наговорятся.

Зеркало

Юлия Воинкова

Витрины, даже заплаканные дождём, видят всё. Ночной проспект в свете фонарей, блики фар, силуэты домов, фигуры прохожих. Капли, стекая по стеклу, искажают увиденное – мир кажется неправильным и небезопасным. Особенно, если витрины отражают что угодно, кроме тебя самого.

Но, вероятно, я начал не с того. Ещё совсем недавно я не обращал внимания на витрины. Зато постоянно натыкался на зеркала. Выброшенные в мусор, разбитые зеркала. «Такие же, как моя жизнь», – каждый раз повторял я, словно мантру.

Мутные и блестящие; в простых рамах или окружённые лепниной; маленькие и в полный рост. Но все – неизменно – с веером трещин на стекле. Они попадались мне там и тут: выглядывали уголком из-под тающего сугроба; неловко прислонялись к мусорному баку; лежали, распластавшись в тёмной подворотне. Я даже стал фотографировать их на смарт – своеобразная коллекция, запечатлевшая меня в каждом осколке каждого нового зеркала. Высокий, худой, сгорбленный, с усталым взглядом и нарисованной на мгновение улыбкой.

Как-то в обеденный перерыв я рассказал об этом Лизе – моей коллеге, странноватого вида дамочке с худыми ключицами, мелкими чёрными кудряшками и тяжёлым взглядом ведьмы. Лиза помолчала, раздумывая, поставила чашку в кофемашину и сказала, что город наводнили доппельгангеры. Тёмные двойники. Люди без отражений.

Я скептически поднял брови, наблюдая, как её тонкие пальцы с багровым маникюром отбивают дробь по спинке стула.

– Готова поспорить: каждое зеркало разбито и у каждого не хватает одного осколка.

Кофемашина перестала булькать и хлюпать, Лиза вынула чашку, не дожидаясь, когда кофе перестанет капать.

Я вынул из кармана смарт и стал «перелистывать» фото, приглядываясь к каждому. Лиза подошла ближе, чуть навалилась на меня плечом и тыкала «кровавым» ноготком:

– Вот. И вот. И вот здесь – видишь, совсем крошечного нет?

– Действительно. Но откуда ты знаешь?

– Странно, что ты не знаешь. Они же всегда рядом. Наблюдают, ждут.

– Да кто они-то?

– Говорю же – двойники.

В общем, я тогда покрутил пальцем у виска:

– Переутомилась ты, Лиза…несёшь чушь.

Она засмеялась, отпила кофе и предупредила:

– Поосторожнее с зеркалом, разобьётся – ни осколка не потеряй…

Конечно, я во всю эту муть не поверил. Пошарился, правда, в гугле на тему доппельгангеров. Ничего серьёзного не нашёл – одни сказочки для впечатлительных. И про осколки – тоже ничего.

А через пару дней я его увидел. Своего. В своем зеркале.

Он был абсолютной моей копией. Только я не улыбался, а он – да. Жуткое, надо сказать, зрелище. Я зажмурился, тряхнул головой, открыл глаза – он по-прежнему улыбался. Я схватил с полки флакон одеколона – первое, что под руку попало – и запустил прямиком в двойника. По стеклу поползли трещины, несколько осколков упало на пол, а двойник исчез. Совсем. Солнце светило в окно, бликовало на зеркальной мозаике, оставшейся после удара. В каждом кусочке отражалась комната. Я – нет. На душе стало холодно и мерзко. Я вышел из комнаты и включил свет в ванной. В маленьком зеркале над раковиной моего отражения тоже не было. Наверное, так и сходят с ума, решил я. К кому теперь? К психологу? Психиатру?

Стоп-стоп. Что там Лиза говорила про двойников?

Этим утром я впервые за несколько лет торопился на работу.

Войдя в офис, не снимая куртки, влетел в Лизин кабинет. На заваленном бумагами столе стояла чашка кофе, надкушенная конфета лежала рядом на какой-то квитанции. Лиза стояла у маленького овального зеркала за дверью и поправляла пружинки волос.

– Похожа на Горгону, – улыбнулась она, увидев меня.

Я встал у неё за спиной в надежде, что утренняя история мне просто привиделась.

– Твою мать! – глядя в зеркало, прошипела Лиза и оглянулась на меня, – предупреждала же!

– Значит, не привиделось… – сдавленно произнес я и осел на стул у стены.

Лиза вернулась на рабочее место, отодвинула конфету и кофе в сторону и пристально посмотрела:

– Разбил зеркало?

Я кивнул.

– Так. Осколки собрал?

– Нет… Лиза, что происходит?

– Говорила же – осколки не теряй. Ладно, домой придёшь – первым делом собери.

– Что происходит, – повторил я с нажимом.

– Ты вызвал доппельгангера. Если зеркало по кусочку не соберёшь – он тебя со временем заменит.

– Это же фэнтезятина какая-то, Лиза. Не бывает такого. Я никогда не слышал…

– Ты не слышал, потому что не интересовался. А выражение «его будто подменили» слышал? А фразу «он сам не свой»? Двойник приходит и поглощает тебя – по каплям, по минутам, по крупицам эмоций. Он стирает лучшее, что есть в тебе, оставляя самое тёмное и неприглядное.

Я совсем растерялся, в голове было пусто, да и тело словно опустело:

– Но… Но почему? Как?

Она вздохнула.

– Хочешь, напомню, когда я тебя последний раз видела счастливым? Пять лет назад – на корпоративе, мы отжигали с тобой «как бы танго» и ты оттоптал мне ноги.

– Ого. Я и забыл. Да, отлично повеселились.

– А потом…

– А потом появилась Катя… – я усмехнулся, – и мне стало не до веселья…

Катя была – супер. Суперпривлекательной, суперсексуальной, супермолодой. Суперизбалованной. Катя была папиной дочкой в периоде бунта против папы. А я стал лучшим манифестом её противостояния. А потом бунт утих, а я остался. Я лез из кожи вон, влезал в долги и кредиты, чтобы хоть немного приблизиться к Катиному идеалу мужчины и приблизить её саму к привычной дорогой жизни. Наконец я устал, плюнул на всё, и суперженщина подала на развод.

– Не до веселья, не до работы. Вообще, не до чего… – грустная улыбка Лизы вернула меня в реальность. – Вот. А они это любят. Любят тех, кому жить неинтересно. Таких проще всего подменить.

Лиза опять вздохнула, протяжно и как-то обречённо. Но потом собралась, сверкнула тёмными глазами, наклонилась через стол и взяла меня за руку:

– Вот. Поэтому надо осколки собрать – все до единого. Если зеркало склеим, от двойника избавимся – уйти он может только туда, откуда пришёл.

Вечером по дороге домой я заглядывал в каждую витрину, в каждую лужу – ничего. Мир будто бы вырезал меня, стёр ластиком в фотошопе. Вот я – иду по тротуару, ботинки шаркают по асфальту, меня обходят встречные прохожие, объезжают подростки на роликах; но для себя самого там – в отражениях – я не существую.

Придя домой, с порога я бросился в комнату – собирать осколки.

Один, два, три, четыре. Четыре штуки выпали из зеркальной паутины трещин. Один, два, три. Чёрт, где же четвёртый?! Я обшарил всё вокруг, но не нашёл самого мелкого – с Лизин ноготок. Чёрт! Ещё и палец порезал.

Струйка крови текла по пальцу прямо под обручальное кольцо, которое я будто бы забывал снять после развода. Я со злостью скрутил с пальца обручалку и швырнул на стол. Потом долго рылся в шкафу в поисках пластыря, заклеил порез и решил пойти напиться.

Музыка в ночном клубе играла достаточно громко, чтобы заглушить воспоминания, но недостаточно, чтобы притупить страх от отсутствия моего отражения в зеркале за спиной бармена. Я старался не смотреть в ту сторону и сосредоточиться на круглых коленках сидящей напротив девицы. Девица время от времени наклонялась ближе, обдавала волной приятно-цитрусового парфюма, щекотала мою щёку светлыми локонами и что-то кричала в ухо. Я не разбирал – что. Просто кивал в ответ. И угощал нас обоих очередной порцией текилы. Когда мексиканский анестетик наконец подействовал, притупляя страх, я вновь поднял глаза на зеркало, но не увидел там не только себя. Блондинистых локонов там тоже не оказалось.

– Наводнили, – повторил я Лизины слова.

– Что? – переспросила блондинка.

– Да так… – отмахнулся я и наклонился ближе. – На чём мы остановились?

– Может, ко мне? – она игриво улыбнулась.

Я тоже натянул улыбку и вызвал такси.

Воздух на улице был сырым и прохладным, под ногами – маленькие полыньи лужиц, со сверкающими в них огнями клубной вывески. Такси подъехало быстро – не успев сделать и пары затяжек, я бросил сигарету в урну. Нетрезво покачиваясь, подошёл к задней дверце. В автомобильном окне себя тоже не нашёл. Усмехнулся. Ждал, что где-то сохранился?

Усевшись в тёплом салоне, я закрыл глаза и задремал, прислушиваясь к шороху колес по мокрому асфальту.

В подъезде было светло, как днём, чисто и как будто уютно. Словно из дождливой осенней ночи я вошёл в погожий летний день. Я поднялся на нужный этаж, нажал кнопку звонка у двери с чуть покосившимся номером. Послушав тишину внутри, нажал ещё раз и не отпускал несколько секунд. Послышались шорохи, приглушённое ворчание, в дверном глазке мелькнула тень, и дверь открылась.

Лиза, округлив глаза и запахивая поглубже короткий халат, сонно и недовольно спросила:

– Ты очумел? Третий час ночи.

– Знаю, – пьяно согласился я, – потанцуем «как бы танго»?

– Иди домой…

Она потянула дверь на себя, но я втиснулся в открытый проём:

– Я не могу, Лиз. Страшно мне там… и зеркало не склеить…

Она повернулась спиной, пошла по тёмному коридору и бросила из-за плеча:

– Закрой дверь. Пошли – напою чаем.

Я покорно поплёлся за ней в кухню.

Лиза заваривала какой-то странный чай. В прозрачном чайнике танцевали маленькие оранжевые ягоды. Я молча следил за их медленным кружением.

– Облепиха, – пояснила Лиза, добавив ещё немного.

Я перевёл взгляд на неё, стоящую ко мне вполоборота, и стал нести чушь:

– Ты знаешь, Лиза, что у тебя интересный профиль… Такой птичий. Ты птица, Лиза?

– Я предпочитаю эпитет «ахматовский», – улыбнулась она и повернулась, воткнув в меня тёмный взгляд.

Отчего мне казалось, что у неё тяжёлый взгляд? Глубокий, пронизывающий. Тёплый. Не тяжёлый.

Она наклонилась ближе, и тут я увидел то, что позволяет мне до сих пор не потерять себя в пустых зеркалах.

… Витрины, даже заплаканные дождём, видят всё. Ночной проспект в свете фонарей, блики фар, силуэты домов, фигуры прохожих. Капли, стекая по стеклу, искажают увиденное – мир кажется неправильным и небезопасным. Особенно, если витрины отражают что угодно, кроме тебя самого. Это так легко – потерять жизнь, когда ты лишён возможности видеть себя со стороны. Это так легко – отдать её двойнику, пришедшему на зов твоей мрачной жизненной скуки…

– Как насчёт танго под дождём?..

На мои плечи ложатся тонкие ладони.

Я отворачиваюсь от мокрых витрин и смотрю в тёмные Лизины глаза, в который раз удивляясь своему отражению в них.

Дон ю край

marrtin

Ночью пошёл дождь. Илья сидел у окна и глядел, как проступают из тьмы контуры холмов, как становятся видны дорожки, далёкие линии электропередач, серые камни. Оттуда, с холмов, текла мутная глинистая вода, тащившая с собой грязь, листья, обрывки вялых цветов. Знакомыми тропинками, асфальтовыми реками меж бордюров вода проходила сквозь город, смывая в море пустое и суетное – мусор, мечты, желания… Городок тянулся вдоль побережья – пляж, автостанция и цепочка бетонных домов, плавно переходившая в частный сектор. Давно, ещё при Союзе, здесь почти построили атомную станцию, но Союз кончился, и город будущего стал городом прошлого, незаметно потерявшись в зыбком своём настоящем.

Окна съёмной квартиры выходили на холмы. Где-то там, в размытой акварели дождя, ветер трепал узкие листочки олив, жёлтые шарики алычи, сыпал горстями тёмные ягоды тутовника. Дождь затихал и медленно начинался снова. Делать ничего не хотелось. В соседней комнате храпела Маринка. Илья никогда не думал, что женщина может так храпеть. Женщина, тонкая, воздушная, венец творения и предмет мечтаний. Глупая вышла поездка. Матери хотелось «вывезти мальчика на море в Крым», а мальчику было всё равно. В пятнадцать лет многое всё равно, потому что разрыв между желаниями, возможностями и реальностью бесконечен и тёмен, как Марианская впадина. А потом мать не отпустили с работы, и выскочила, как прыщ на попе, Марианская Маринка – дальняя родственница, которая и присмотрит, и накормит, и вообще на море давно не была. Мать подёргалась и сдалась – потому что либо мальчик на море со взбалмошной тридцатипятилетней тёткой, либо вообще никак. Да оно и получилось никак. Идиллия продержалась полтора дня, а потом курортная жизнь накрыла отдыхайку с головой. В комнате поселились окурки и бутылки, Маринка приходила под утро и падала поперёк кровати, как есть – в кожаной куртёшке, мини-юбке и майке с надписью «HardRockCafе». Илья смотрел на это бесчувственное тело с грязными пятками, смятенно борясь с желанием и брезгливостью. Брезгливость побеждала.

Он ходил на рынок и готовил какую-то еду, читал книжки и смотрел в окно. Книжек в квартире оказалось аж два шкафа, а что ещё делать, он не знал. Плавал он плохо, а ходить обгорать на пляж – та ещё глупость. Да ещё Маринка.

Вчера потащила его в кафе на берегу. Шашлыки, чебуреки, домашнее вино. Нет, мальчику нельзя. И я не буду. Дайте кофе. Игра в «Сын? Племянник!» надоела им обоим, но в трезвом виде «мамаша» ещё держалась. Илья смотрел по сторонам, на мужчин и женщин за столиками – о чём они говорят? Зачем нужны друг другу? Почему они здесь, а не… ну, я не знаю, не в Сыктывкаре своём? Могли бы и там поговорить. Откуда вообще появляются эти мужчины и женщины? Ему всё казалось, что есть какой-то квантовый скачок, барьер, когда дети, подростки – чпок! – становятся взрослыми, совсем непохожими на себя прежних.

Принесли кофе в белых чашечках и большой изнемогающий от жара чебурек с сыром и помидорами. Илья глядел на него, свесившегося с краёв тарелки, и не знал, с какого бока взяться за этого распластанного зверя. В динамиках под потолком играл старый рок; Маринка пила свой кофе и тоскливо смотрела в тёмные шумные волны. Всё было нелепо и бессмысленно. А потом… Он сначала и не понял, не разобрал вступления следующей песни, уж больно хорошо лёг пронзительный гитарный перебор на шум прибоя. Только заметил, как Маринка окаменела лицом, как отставила рука задрожавшую чашку. «Саммертайм… – протянул надтреснутый женский голос, – тайм, тайм…» Его пробило. Это случалось редко, но случалось. Один миг – и пространство меняется, как по щелчку. Словно попадаешь в капсулу, а всё остальное – люди, дома, предметы – всё оказывается там, во вне, не с тобой, а как бы само по себе… и тебя нет. Нет совсем. Изнутри подкатила знакомая волна, и он поплыл, не зная, где он сейчас и кто он – мокрая галька на берегу, мошка, толкающаяся в разбитый фонарь, размытая капля кофе на столе, чей-то взгляд, дыхание, тень… Гитара звенела и голос поверх неё растекался, плакал, кричал, упрашивал «бейби, бейби, бейби… но край… но но но но но но но но но дон ю край…» Наваждение задрожало и распалось, порванное надрывной тоской. Только сердце ещё стучало в ритме ударных. Маринка плакала. Он сидел, не зная, что с этим делать. Музыка стихла, снова потянулись негромкие разговоры, смех, звяканье посуды на кухне. Маринка подобрала салфетку, неловко высморкалась, и он выдохнул.

– Кто это был? Чья песня, в смысле?

– Дженис Джоплин. – Маринка прикрыла глаза. – Слушай, уйди, а? Прямщас. Как человека тебя прошу, уйди.

Он встал.

– Хорошо. Так я домой?

– Спасибо. – Она подняла взгляд и нервно улыбнулась. – Давай. Не волнуйся, всё будет тип-топ.

И он ушёл знакомой дорогой между спящих домов. Музыка ещё вилась в голове, ветер в деревьях шептал бейби, бейби, бейби, и басы отдавались в шагах, и фонари качались но но но но но… Подъездная дверь жалобно скрипнула её голосом, он поднялся на этаж и нырнул в гулкую пустоту квартиры – словно плыл в потоке, в ритме ставил чашку, чистил зубы, выключал свет. И во сне плыл, плыл, как оторвавшийся мятый листок, словно тянула его куда-то грязная река вместе с другими листьями, камешками, цветами и прочим, прочим, прочим… Утро пришло в сон шорохом дождя, звоном капель-тарелочек по карнизу, басами проехавшей за окном машины, вздохом-шуршанием ветра. Песня всплыла и закружилась внутри – и снова, и снова, и снова…

Ближе к вечеру проснулась Маринка. Не глядя на него, прошмыгнула в ванную. Илья ставил чайник, когда в дверь позвонили. Он открыл дверь – на пороге стоял высокий мужик в чёрной майке и драных джинсах. На тёмных с проседью волосах, собранных в хвост, блестели капли дождя. Мужик радостно улыбнулся.

– Здорово, я Паша! А ты Илюха, да?

Он машинально кивнул.

– Маринка дома?

– Д-да. Вы проходите.

Гость незамедлительно прошёл, с интересом оглядел прихожую и подмигнул.

– Ну чё, как сам?

Илья пожал плечами.

– Тётя у тебя мировая. Такая зажигалочка! Особенно, когда заправится под крышечку. Но это между нами, да? – Он дружески пихнул Илью в бок и протянул тяжёлый пакет. – Держи, ставь на стол.

Илья отнёс на кухню и выставил на стол бутылку вина, пару пива, какую-то нарезку и банку маринованных огурцов. Странно всё это смотрелось на его тихой кухне, под пузатым оранжевым абажуром, дававшим мягкий тёплый свет. Вода в ванной затихла, и через минуту в прихожей уже рокотал басистый мужской голос, и истерически взвизгивал заливистый Маринкин смех. Илья, стараясь не вслушиваться, сидел, уставившись в книжку. Под женский шёпот и жаркое бормотание гостя космический корабль спускался на чужую планету.

– Чего читаешь?

Илья молча показал.

– Фантастику любишь?

– Ну, так…

– Не куришь? Нет? А я подымлю.

Гость чиркнул зажигалкой и встал у форточки. Сигаретный дым тянулся вверх и уходил в сырые серые сумерки.

– Я тоже читал. Желязны там, ещё кто-то. Сегодня редкая ночь, кстати.

Илья поднял взгляд.

– Почему?

– О! – Гость выпустил струйку дыма. – Про фейри слышал?

Он кивнул.

– Они здесь есть, на Казантипе и там, в холмах. И раз в двенадцать лет наступает такая ночь, когда фейри могут выполнить любое твоё желание. Ну как попросишь, конечно… но были такие случаи. Волшебная ночь…

Илья посмотрел за окно. Любое желание…

– А сам-то чего?

– Я? – Паша рассеянно пыхнул дымом. – Да стар я уже. Суперстар, чувак. Чтобы эти девчонки выполнили твоё желание, нужно быть нецелованным, чистеньким, аки агнец. А я, как понимаешь, маленько того уже. Нагрешил по горло. А у тебя как, есть шанс?

Илья покраснел.

– Так давай вперёд, юный падаван. Ночь только начинается. Всё в твоих руках.

В прихожей скрипнул паркет. Паша стряхнул пепел и оглянулся.

– Марин, ну ты чего там? У нас тут стол ломится, а бокалов нет! Непорррядок!

Раскрасневшаяся, сияющая Маринка переступила порог; плеснулись голоса, захлопали дверцы шкафчиков, двинулись табуретки. Илья тихо прошёл в прихожую, надел сандалии и вышел на лестницу, привалился к стене. Сквозь тонкую деревянную дверь волновался Маринкин голос.

– Ты что, сдурел? Куда он пошёл, ночь на дворе! А заблудится, мне мать мозги выест!

– Не заблудится, – примирительно бормотал Паша. – Там море в двух километрах, чего там блуждать-то? Ночь тёплая, здоровый лоб, погуляет и придёт. Ему полезно, а то усохнет за своими книжками.

– Я волнуюсь, ты чего…

– Забей, всё нормально будет. Иди ко мне. Помню, мы пацанами бегали по ночам купаться на Татарку. Луна полная, идёшь, травы колышутся – аж жуть.

– Что, и фейри видели?

– Да ну, какие фейри. Хиппари только обкурившиеся, дети цветов. Пойдём выпьем уже, что мы тут стоим, как бедные родственники…

Илью передёрнуло. Он почему-то верил, на чуточку верил в эту легенду о фейри. Одно другому не мешает. Возвращаться в квартиру было противно. Пусть себе трахаются. Фейри есть, и он обязательно их встретит. Именно сегодня.

Дождь затихал. Во дворе пахло мокрой листвой; под ногами струилась вода и чавкала нанесённая глина. Он повернул за угол – там, в лунном блеске, стояли холмы. Он постоял немного и упрямо пошёл вперёд.

Дорогу основательно размыло. Он пробирался по тропке вверх и вниз; дышалось легко и свободно. Где же искать этих фейри? Или сами тебя найдут? Однажды он оглянулся – городок редкими огнями светился во тьме. Вдали вспыхивали зарницы, и что-то там, в черноте, дрожало размытым серебристым пятном. Ветер лениво шевелил траву, пахло полынью и ещё чем-то сладким, тянущим, медовым. Он прошёл один курган, другой, спустился в лощину и снова поднялся вверх… Глаза постепенно привыкли к темноте. Ветер вдруг толкнул его в спину, и он очнулся, выпав из забытья. Кругами лежали серые старые камни, дорожка терялась в траве, скрадывалась тенями. Он сделал шаг, другой. Было так странно. Каждый шаг кружил его, или камни вокруг него, или небо над ним. Он замер, пошатываясь.

– Эй, здесь есть кто-нибудь?

Ветер швырнул в него листьями, каплями, пылью. Кто-то засмеялся – тоненько, нежно. Он обернулся – на камне сидела девушка. Небольшого роста, едва ли ему по грудь, но красивая, ладная. Глаза, как маленькие звёздочки. Фейри насмешливо улыбалась.

– Ты же фейри, верно? Ты правда исполнишь моё желание?

Она только засмеялась.

– Самое заветное, я понимаю.

Меж ними упали капли дождя. Илью била дрожь.

– Послушай, я устал быть один. Я словно попал между двух колей, понимаешь? Я везде чужой, везде другой. Слишком умный для одной компании, слишком глупый для другой. В результате я никто, лишний. Я не хочу быть всё время лишним, я хочу иметь настоящих друзей, вместе что-то делать, быть с девушками… Если не можешь сделать меня умным, сделай глупым, потому что мне не нужна такая жизнь!

Небо за его спиной грохнуло, и сверху полились струи дождя. Он мгновенно вымок, оглох, ослеп. Фейри сидела как ни в чём не бывало.

– Если я с кем-то, я всё равно бегу от него, отгораживаюсь. Пожалуйста…

– Глупый…

Голос её прекрасен.

– Какой смешной дурачок.

Он судорожно глотает воздух, дождь, небо.

– Кто сказал, что тебе не хватает ума? И с чего ты вдруг решил, что, поглупев, станешь счастливым?

Дождь бьёт его по лицу. Луна расплывается.

– Мне нечего тебе дать.

Что-то швыряет его в грязь, и слова сами вылетают из горла.

– Сделай! Пож-жалуйста! Я заплачу, всё, что хочешь! Я молод, здоров, я никому не нужен!

Молния разрывается прямо над ним, и он падает, катится, катится. Луна мечется в обрывках туч. Только луна, трава, камни, серые камни в серебристых струях дождя. Вода подхватывает его и несёт, плавно покачивая, утешая, баюкая. Дон ю край, бейби… но но но но но но… край…

Где-то шумит море. Он словно корабль, приставший к берегу после шторма. Чьи-то руки вытаскивают его на берег, и нежные пальцы прикасаются к лицу.

– Эй, ты откуда такой грязный?

Женский голос, ласковый, хороший.

– Погоди, сейчас…

Шорох шагов по гальке. Плеск волн. Шаги возвращаются, и вода смягчает разгорячённую кожу, смывая грязь, пену, кровь…

– А ты красавец. Гляди-ка, дышит и молчит. Чего молчишь, спящая царевна? Али расколдовать тебя надо?

Мир поворачивается и падает, падает, падает. Что-то нежное и тёплое прикасается к его губам, и слёзы сами льются потоком.

Море шумит.

Кто-то обнимает его и покачивает, прижимая к себе.

Дон ю край, бейби… край.

Люди Повозок

Наталия Самойлова

Они приходили в начале каждого лета и жили по два месяца, по три. Разбивали лагерь на пустыре за старым мельничным заводом. Спали прямо в своих фургонах, в любой момент готовые снова тронуться в путь. Они себя так и называли – дромлуме, «люди повозок», а про горожан говорили – кхэрлуме, «люди домов».

Это ему Аделя объяснила. Она говорила по-русски хорошо, но незнакомые слова то и дело проскакивали.

Аделю он увидел в то лето первый раз. Когда он спрашивал её, бывала ли она в городе раньше, она иногда говорила «Да», а иногда говорила «Нет».

Сначала Марк думал, что это она его дразнит. Потом понял, что нет. Аделя совсем не понимала про время. Например, с ней невозможно было договориться встретиться завтра утром. Она могла ответить, что такое завтра, и даже, что такое утро, но это были для неё скорее понятия отвлечённые. Как дружба или как море. Как это связано с тем, что ей, Аделе, надо проснуться и куда-то пойти, она не понимала.

Поэтому Марк приходил к Аделе всегда с самого раннего утра. Ждал чуть поодаль от лагеря, под тополем. Его видели, конечно, но не гнали. Аделя иногда выходила к нему утром, иногда попозже. Это было нестрашно, ждать ему тоже нравилось. Когда она была рядом, в голове теснилось слишком много мыслей, было сложно выдержать. В эти одинокие часы приходило спокойствие. Иногда он вспоминал Аделю, иногда просто сидел. Иногда забирался на тополь, смотрел на фургоны.

Если Аделя не приходила к нему утром, обычно она училась. Вместе с другими детьми сидела на земле и здесь же на земле раскладывала деревянные палочки в какие-то мудрёные узоры. Командовала ими высокая полная женщина, ещё нестарая, в переливчатом зелёном платье. Для Марка все узоры были одинаковые, но в раскладывании точно был какой-то смысл, потому что женщина эта кого-то хвалила, а кому-то могла и по лбу дать.

Кроме этого ученья в лагере почти ничего не происходило. Женщины сидели вокруг костров, готовили еду, нянчили детей. Те, что помоложе, по много часов плели друг другу косы. А вот мужчины в основном не были заняты ничем. Чаще всего они лежали в гамаках, натянутых между повозками, и курили трубки с самодельным табаком. Над лагерем всё время стоял запах этого табака – горьковатый, травяной. От Адели тоже так пахло, но гораздо слабее, скорее как тень запаха. Марку даже нравилось.

Многие взрослые и ребята постарше были с повязками. У кого-то глаза были завязаны, у кого-то висела рука или волочилась нога. Аделя объяснила ему, что это анилумэ – откупные. Что они взяли на себя чью-то болезнь.

Самая большая проблема была – Аделя не знала, когда они снимутся со стоянки и уедут. То есть, может, она и знала, но объяснить Марку не могла. Он спрашивал её: через неделю вы ещё будете здесь? А через месяц? Она послушно кивала. А через год, спрашивал он? Она кивала. Поэтому каждое утро Марк просыпался в страхе, и только, когда подходил к своему тополю и видел повозки, успокаивался.

В то лето, когда они подружились, Марку было двенадцать лет, а сколько лет Аделе, она не знала.

* * *

Больше всего они любили ходить на реку. Чаще всего ходили на старый городской пляж, туда, где река делала большой поворот. Аделя говорила «пойдём туда, где река наклоняется». Аделя купалась у берега прямо в платье, ей нравилось просто быть в воде. Марк старался заплыть подальше, чтобы её впечатлить. Там, на глубине, течение было сильнее, но Марк не боялся его, совсем не то, что год назад. Он видел на берегу тёмную голову Адели, и это придавало ему сил. После купания он учил Аделю читать: писал на глине буквы, а потом целые слова и предложения, читал ей вслух, потом заставлял читать её. У неё получалось неплохо.

Если погода была плохая, они ходили в парк аттракционов. Три года назад, когда Марк ещё учился в старой школе, они с классом часто сюда приходили. Сейчас аттракционы почти все были закрыты, но автоматы и павильон с тиром работали. Больше всего Аделя любила настольный футбол. Он стоил дороже всего, потому что в конце игры победитель получал ещё и жвачку. Сам Марк жвачку не очень любил, но Аделя любила, и каждый раз звонко смеялась, когда загоралась лампочка, и жвачка выезжала из автомата со стороны победителя. Марк старался проигрывать почти каждый раз.

* * *

А потом в один день всё закончилось. Он, как всегда, ждал её утром под тополем, было дождливо. Она пришла заплаканная.

– Мы скоро уедем, – сказала она.

Куран – «скоро».

– Мы поедем в другой город. Там наш саман будет лечить слепого мальчика. Он отдаст его слепоту мне. Я не хочу быть слепой. Я просила отца, чтобы мне не отдавали слепоту. Пусть лучше я буду хромой. Горбатой, пусть. Но он сказал, что уже нельзя. Уже залог за меня заплатили.

Прет – «залог».

Аделя вытерла слёзы.

– Ну что, пойдём в парк, – сказала она.

И они пошли в парк.

На следующий день у Марка появился план. Он повёл Аделю к себе домой. Представил маме – шокированной, конечно, но внешне спокойной. Они поиграли с серым котом Плутоном, Марк развинтил для Адели глобус. Потом мама позвала их ужинать.

Аделя сидела за столом с ним рядом, напуганная и бледная до зелени. Гуляш есть не стала, и вермишель тоже (наверное, не знала, как есть вилкой и ножом. Он, дурак, не подумал об этом). Зато мороженое съела до конца. И его порцию тоже.

Мама спрашивала Аделю, нравится ли ей их город, и какой предмет в школе она любит больше всего. Аделя отвечала односложно, комкая салфетку и всё ниже съезжая под стол.

Плутон весь вечер просидел под её стулом, влюблённо мурлыкая.

Потом вернулся с работы отец.

– Здравствуй, Аделя, – сказал он. – Марк, уже поздно, твоя гостья, наверное, торопится. Давай довезём её домой.

Ещё совсем не было поздно, но спорить с отцом Марк не умел. Мама тоже промолчала.

Они спустились вниз, сели в отцову машину. Раньше на этой чёрной блестящей машине водитель возил отца в институт. Сейчас отец сам возил на ней людей, за деньги.

Пока ехали, отец расспрашивал Аделю, нравится ли ей их город, и какой предмет в школе она любит больше всего. Она отвечала ещё тише, чем дома, жалась в угол. В замкнутом пространстве салона травяной дымный запах от неё чувствовался сильнее. К концу поездки она совсем измучилась.

Они высадили её у старой проходной завода, оттуда хорошо был виден тополь. Развернулись и поехали к дому. Только когда они уже подъезжали, Марк нашёл в себе силы заговорить.

– Папа, – сказал Марк. – Я хочу, чтобы Аделя жила с нами.

– Ты что, с ума сошёл.

– Она мне нравится. И она в беде.

– Она из блуждающих. Это такой народ, – сказал отец. – Плохой народ. Им дана большая магическая сила, но они её тратят впустую. Торгуют здоровьем своих детей – впустую. Не хотят ничему учиться, не хотят ничего делать полезного. Ездят из города в город, тратят деньги от этих чёрных сделок. Это позор – так жить.

– Ну и что?

– Твоя Аделя не сможет жить с нами. Нам будет всё время стыдно за неё. А ей будет плохо.

– Нет, не будет! Аделя не такая! Она умная. Ласковая.

Отец молчал, усмехаясь.

– Я научил её читать, – вдруг выпалил Марк. – Она умеет читать. Значит, она и всему остальному научится.

– Это она твои мысли читает, глупый. Мысли. Из головы. Всё, достаточно глупостей на сегодня. Иди спать.

Но Марк не пошёл спать. Он отогнул ковер, приставил чашку и слушал, как в большой комнате спорят родители.

Отец говорил глухо, устало. Мамин голос гудел и кружил вокруг его отрывистых слов, как вода в реке вокруг крупных валунов.

– Мне кажется, мы должны попробовать. У него совсем нет друзей в новой школе, – говорила мама. – Мне кажется, его там травят. А с этой девочкой он немного отогрелся. Ты заметил, он стал меньше дёргать плечом?

– Ты же знаешь, что ничего не выйдет.

– Это из-за денег? – спрашивала мама. – Но деньги ведь есть. Можно мои серьги продать. А осенью я устроюсь в музыкальную школу, меня звали.

Давай попробуем, – повторяла она всё ласковее. – У портнихи моей тёти была ученица-полукровка. И она хорошо справляется. Говорят, они способные к рукоделию.

– Ну хорошо, – сказал отец в конце концов. – Давай попробуем.

* * *

На следующий день Марк опять пришёл к Аделе рано утром. Фургоны были на месте, и Аделя вышла к нему через два часа. Лицо у неё было совсем спокойное.

– Если хочешь, ты можешь жить с нами. Мой отец поговорит с твоим отцом.

– Я не хочу, – сказала Аделя. – Пойдём в парк?

– Подожди! Это из-за денег? Не бойся, мы всё уладим. Мы отдадим твоему отцу залог, и остальную часть тоже отдадим. Следующим летом.

– Нет. Не из-за денег.

– А из-за чего? Ты боишься отца? Не бойся, он не всегда такой сердитый. Он просто не любит твоих родственников. Но я ему объяснил, что ты не такая.

Аделя засмеялась.

– Ты знаешь, что твой отец в детстве был хромой? Его хромоту саман отдал моему дяде Сирабжи, – сказала она. – Брату моей мамы.

В ушах у Марка зазвенело.

– Ты всё врёшь, – сказал он очень тихо.

– Нет. Не вру.

– И где же твой дядя. Где? Покажи мне его.

– Ты что, дурак, – спросила Аделя. – Он умер, когда я ещё совсем маленькая была. С такой болезнью долго не живут.

Марк опустил глаза.

– И не приходи ко мне больше, – почти кричала Аделя. – От тебя воняет мясом! А у вас в доме нечем дышать.

Аделя развернулась и пошла назад в лагерь. Марк так и стоял, оглушённый. Не остановил её, не крикнул вслед.

* * *

Он пошёл на берег, скинул одежду, заплыл далеко. Вода была холодная, течение несло его к мосту, где родники и водовороты. Марк подумал, что, если он сейчас утонет, то Аделя горько пожалеет о своих словах. Потом начался дождь, и показалось, что снаружи ещё холоднее, чем в реке. Марк развернулся и поплыл назад.

Домой он дошёл только в сумерках. Голова была уже тяжёлая, а горло – как наждаком ободрало. Мать сразу же уложила его в постель и достала горчичники. Плутон нюхал его одежду и тревожно мяукал. Уже ночью Марк проснулся от озноба. У него началась ангина.

Четыре дня Марк плавал по волнам жара и видел во сне Аделю. Иногда она была ласковая, как в парке, иногда – с чёрной повязкой на глазах. Он просыпался, послушно глотал большие горькие таблетки и проваливался назад в сон, чтобы снова увидеть её.

Когда он поправился и пришёл к тополю, до конца лета оставалось два дня. Шёл мелкий дождь, с реки тянуло холодом. Фургонов не было, только по цвету травы можно было понять, где они стояли.

* * *

Наступил сентябрь, и Марк снова пошёл в школу. Теперь он дёргал плечом даже сильнее, и одноклассники придумали ему прозвище Высоковольтная Будка. В конце концов мама повела его к врачу.

Врач бил Марка блестящим молотком по ногам и по всему телу. Потом, пока Марк одевался, врач спросил у мамы, была ли у Марка какая-то психическая травма. Мама сказала, что нет.

Они никогда не вспоминали про Аделю, ни вдвоем с мамой, ни с отцом. Иногда Марк даже думал, что её не было, что он её придумал.

В октябре прошли осенние мелкие дожди, стало холодно. Машина отца сломалась раз, потом ещё раз. Мама работала в музыкальной школе, но платили ей совсем мало. В один из вечеров родители ссорились, а Марк опять слушал их через стенку. Мамин голос всё так же ровно гудел и огибал отцовы слова, но потом вдруг взвился, задрожал, захлебнулся. В стену, через которую Марк слушал, что-то ударилось.

После этого отец два дня не приходил домой.

В те холодные дни казалось, что весны никогда не будет. Но она всё-таки пришла. В начале марта отец принёс матери цветы, потом в воздухе запахло свежими огурцами, по реке пошёл лёд. Когда зацвели сады, отца позвали назад в институт, правда не завкафедрой, а простым преподавателем на полставки. В мае Марк закончил седьмой класс, и все оценки у него были хорошие, даже физкультура.

* * *

И вот в начале лета дромлуме снова показались на пустыре. Только на третий день Марк решился прийти туда. С тревогой он высматривал среди людей Аделю с чёрной повязкой на глазах.

Но её в лагере вообще не было.

Получка

Никита Дубровин

Автобус опаздывал уже на восемь минут, и это было плохо. Фактически это означало, что он уже не придёт, и скопившиеся на остановке пассажиры будут вынуждены ждать следующего, а потом пытаться упихнуться, как кильки в банку, в его прогретое летним солнцем и несколькими десятками тел нутро.

Аксель потрогал щёку пальцами левой руки и втиснулся поглубже в прохладу тени. Кирпичная ограда завода была высокой, но солнце неумолимо ползло по бледному городскому небу, и пятачок спасительной тьмы становился всё уже и уже.

Было бы не так жарко, можно было бы дойти и пешком, подумал Аксель. Каких-то три километра, не такое уж большое расстояние. Зимой, когда удалось устроиться на фабрику по производству роялей, он каждый день ходил на работу и обратно пешком – а расстояние было почти в два раза больше. Большинство людей, конечно же, сказали бы – и были правы – что им жаль тратить время на такие ежедневные прогулки. Но не для Акселя. Он против прогулок ничего не имел, и времени ему было не жалко. Если бы только не жара…

Аксель с тоской вспомнил работу на фабрике роялей. Платили там неплохо и относились, в общем-то, тоже сравнительно по-человечески, если только можно так сказать. Таких, как он, частенько нанимали в лакокрасочные цеха – можно было изрядно сэкономить на системе вентиляции. Зачем вентилировать воздух для тех, кто вообще не дышит? Увы, весной на фабрике сменилось руководство, которое немедленно принялось наводить новые порядки. Вместо обещанной комнаты в спецобщежитии Акселю указали на дверь.

Подошёл автобус, и пассажиры бросились на штурм. Замельтешили локти, кого-то пихнули, кому-то наступили на ногу, кто-то заверещал истерично-высокой матерщиной. В итоге в автобус влезли не все, часть штурмовавших осталась на остановке, отчаянно ругая городские власти и автобусный парк. В последнее время транспорт в городе ходил через пятую точку, и такие сцены повторялись с завидной регулярностью. Что самое удивительное – винили в этом почему-то таких, как Аксель, хотя очень редко кто из его собратьев по несчастью рисковал пользоваться общественным транспортом.

Аксель хотел ещё раз потрогать лицо, но на этот раз по забывчивости поднес к лицу правую руку, и полностью утратившие чувствительность пальцы едва не проткнули щёку. Чёрт! Аксель быстро отвернулся, надеясь, что занятые перепалкой люди ничего не заметят. Так и вышло – утомлённые долгим ожиданием и схваткой за места в автобусе люди продолжали вяло переругиваться, не обращая внимания на одинокую скособоченную фигуру, вжавшуюся в куцый обрывок тени в нескольких метрах от жестяного гриба автобусной остановки.

Аксель украдкой достал из кармана штанов маленькое зеркальце и посмотрелся в него, оценивая нанесённый ущерб. Мда, проткнуть не проткнул, но повредил изрядно. Псевдоплоть растянулась, обвисла неестественной складкой, словно брыли у шарпея. К тому же на кожзаменителе у крыльев носа появились маленькие трещинки – явный признак того, что он вот-вот лопнет и сползёт вниз, обнажая то неприглядное, что призван был скрывать. Стало ясно, что в таком виде в тесный душный автобус соваться нельзя – сомнут, затопчут, сорвут всё, что можно сорвать…

Аксель с тоской посмотрел вдоль улицы. Ладно, часть пути можно пройти через парк – там тень от деревьев. Прохладно, народу немного, да и в глаза медленно бредущая фигура бросаться не будет – прогуливается кто-то по парку, обычное дело. Но потом придётся почти километр идти по открытой местности – до самого старого порта. От ворот до полузатопленного парома, где жил Аксель и его соплеменники, шёл деревянный навес, сооружённый усилиями общины. Навес регулярно поджигали агрессивно настроенные жители припортового района, и так же регулярно восстанавливали.

Но до навеса ещё надо дойти. Автобусная остановка прямо напротив ворот, но в автобус Акселю нельзя.

Аксель повернулся и, стараясь держаться в безнадёжно усыхающей тени, заковылял вдоль забора к входу в парк.

* * *

Для Танечки сегодня был настоящий день открытий. Точнее, одного, но большого и очень важного открытия – сегодня она точно выяснила, что из сухого рассыпчатого песка хороший «куличик» не вылепить. Для качественных «куличиков» надо отгрести в сторону верхний тёплый песок и зачерпнуть формочкой влажный, прохладный и тёмный из глубины, а потом, чтобы они не рассыпались через минуту, выложить их не на самый солнцепёк, а на тот бортик песочницы, что укрыт тенью большого каштана, частично нависавшего над детской площадкой. Это было так здорово и интересно, что производство «куличиков» вышло у неё почти на конвейерный уровень, и только неожиданно упавший рядом с ней кусок чего-то непонятного отвлёк её от сосредоточенной выпечки.

Танечка задумчиво протянуло ручку к упавшему предмету, более всего напоминавшему кусок от любимой маминой кожаной сумки, только другого цвета. Мамина была белая, а эта – розовая, словно Танечкина же ладошка. Тут на Танечку упала чья-то тень, и девочка подняла взгляд.

– Мама, мама!

Молодая светловолосая женщина, в лице которой отчётливо угадывались те же черты, что и у четырёхлетней Танечки, оторвалась от книжки и посмотрела на бегущую к ней девочку.

– Что, солнце мое? Наигралась?

Танечка подбежала к ней и забралась на скамейку рядом с мамой.

– Мама, секрет!

Женщина улыбнулась и нагнула голову к дочери.

– Ну, давай, рассказывай, только тихо!

Девочка обхватила мамину голову обеими руками, притянула к себе и прошептала прямо в ухо:

– Мама, там один дядя лицо потерял! Совсем! – Она радостно рассмеялась и побежала обратно к песочнице, от которой немного шаркающим шагом удалялась по тенистой аллее тощая фигура.

Женщина покачала головой, улыбаясь. Вчера они с мужем обсуждали особенности японского этикета. Кто бы мог подумать, что у девочки такая прекрасная память на слова! Пора, пожалуй, всерьёз заняться чтением.

Аксель стоял у ограды парка, прячась за бетонной тумбой для объявлений, и в отчаянии смотрел на порт. Для того, чтобы попасть домой, ему надо было спуститься по склону холма, пройти вдоль портовой ограды, и только тогда он доберётся до относительной безопасности портовой территории. И всё это по открытой местности, мимо оживлённой проезжей части, по дорожке, где ездят велосипедисты, бегают физкультурники и гуляют мамы с детьми.

Он вспомнил, как встретился глазами с девочкой, когда нагнулся за всё-таки оторвавшимся куском искусственной псевдоплоти, прикрывавшей его лицо. Милый, невинный ребёнок. Он ожидал, что девочка закричит, испугается, но она ещё не знала, что такое смерть, что такое распад и гниение, и потому вид истлевшей плоти, сквозь прорехи которой местами проглядывали зубы и кости черепа, привёл её не в ужас, а в восторг и удивление. У странного дяди лицо оторвалось!

Почему, ну почему смерть отобрала у него не всё? Он лишён дыхания, лишён голоса, лишён тепла и крови, но всё ещё движется, ему всё ещё надо питаться, чтобы задержать распад. Никаких мозгов из ужастиков – обычная еда. Конечно, в магазин бы его не пустили, не говоря уже о кафе – охранников и продавцов никакой псевдоплотью не проведёшь, даже самой дорогой. Но за едой иногда ходили люди-волонтёры – те, кто ещё заходили изредка в гетто на старом пароме.

Но самое страшное было то, что Аксель, как и все его соплеменники, сохранил и разум, и память, и эмоции. Многие, конечно, не вынесли. Про живого мертвеца нельзя сказать «покончил с собой» – скорее «самоуничтожился». Но Аксель остался существовать. Потому что на пароме были и дети. Их надо было кормить…

Формально запрета на наём живых мертвецов не было. Просто большинство людей избегали их, хотя давно уже все знали, что это не заразно – просто какой-то сбой реальности, иногда подымающий мёртвых людей из могил навстречу страшному псевдобытию. Но и личностями они не считались. С ними можно было сделать что угодно – обмануть, сбить автомобилем, облить бензином и поджечь, благо то, что не дышит, не может кричать. Изредка сердобольные люди давали жителям гетто заработать, но таких было всё меньше и меньше, как всё меньше и меньше становилось тех, кто отваживался сойти с парома на берег и выйти за ворота.

Аксель вышел из-за тумбы и заковылял вниз по склону, надвинув козырек бейсболки на самые глаза и стараясь смотреть исключительно под ноги. С каждым шагом он чувствовал, как солнце – самый страшный враг живых мертвецов – иссушает его хрупкое тело, давно уже не орошаемое тёплой кровью, проникая сквозь одежду, превращает остатки мышц и связок в ломкие нити. Он не мог чувствовать боли, но его душу выворачивало наизнанку отчаяние. Он должен дойти. Он должен принести деньги домой, ради детей и общины.

* * *

– Паш, лови!

Ярко-оранжевая «тарелка» фрисби, стремительно вращаясь, пролетела вверх по склону, мелькнула над пешеходной дорожкой, чуть не задев по плечу ничего не подозревающего случайного прохожего – какого-то «хипстера» с причудливо уложенной бородой, увлечённо ковырявшегося на ходу в смартфоне. Молодой парень лет восемнадцати, одетый в шорты и ядовито-зелёную майку, подпрыгнул, вытянув руку, но всё-таки не смог перехватить вдруг заложивший крутой вираж диск. «Тарелка» упала в траву в нескольких метрах от него и покатилась, подпрыгивая, пока её движение не остановила какая-то беспорядочная куча тряпья.

– Если будешь так пасовать, мы и следующую игру сольём нафиг, – сказал Паша, направляясь к оранжевому диску. – Мы сюда, между прочим, тренироваться пришли, а не шапки с прохожих сшибать.

– Шустрее реагировать надо, – сказал его приятель, подходя. Одет он был так же, разве что майка была синяя. – Между прочим, в игре тебя про пас никто предупреждать не будет, сам башкой верти… Эээ, это ещё что такое?

Паша только поднял оранжевый диск с земли и удивлённо смотрел на уставившийся из-под него оскаленный череп, с которого тихонько осыпалась серая пыль. Череп венчал целый скелет, одетый в заношенные джинсы и ветхую толстовку. Жёлтая бейсболка с эмблемой «Лейкерс» свалилась с черепа, обнажив осыпающиеся тёмные волосы.

– Колян, по ходу это зомбарь, – сказал Паша. – То-то мне снизу показалось, что эта срань тут ковыляет. Наверное, иссох, вонючка, не дошёл до своей помойки. – Он кивнул в сторону старого порта. – Быстро его, однако. – Он пнул скелет ногой. От пинка кости под одеждой сухо треснули, а толстовка встопорщилась, и из её кармана выкатился смятый комок купюр.

– Ни хрена себе, – сказал Колян, подымая деньги. – А зомбарь-то при деньгах был, прикинь! Слушай, а тут, между прочим, без малого восемь тысяч. Я как раз хотел кроссачи новые.

– Фигу тебе, – сказал Паша. – Он что, твой личный? Давай пополам.

Колян пожал плечами.

– Ну, пополам так пополам, – легко согласился он. – Интересно, а нахрена ему были бабки нужны? И где он их взял вообще?

– Да какая разница, – сказал Паша. – Украл где-нибудь. Кто его знает, он же труп. Не жрать же они купят, нафиг зомбарям жрачка. А вот мне не помешало бы перекусить. Слушай, а пошли в шашлычку, раз уж бабки есть? Знаешь, ту, слева от пляжа?

– О, точно, – сказал Колян. – Я только «за». – Он тоже пнул скелет. – Давай, приятель, спасибо за подгон.

И они зашагали вниз по склону, провожаемые взглядом пустых глазниц, сквозь которые лёгкий ветерок тихонько просеивал не то сухие слёзы, не то серую пыль.

Из пустыни

Александра Захарова

Город этот – странный, чужой, столь далёкий от мест, где она родилась и выросла – был непохож на всё, что Ядвига видела прежде. Только сверху, если не знать, если притвориться, что не знаешь, не помнишь, не ведаешь, он напоминал те песчаные замки, что строили они с отцом на берегу Камы – и даже один раз выиграли приз. Почётное третье место.

О чём она думает? Кама далеко, отец – далеко бесконечно.

Рядом, вокруг, под ногами – этот загадочный город: глина и белый камень, песочный кирпич, и на улицах – пыль. Город был бесконечно стар, и во снах его, мирных-немирных, шелестела листва здесь стоявшего некогда леса, опадала, мертвела, тонула в песке. Слышалась византийская речь, и блестели ханджары в ночи, и – кто знает – возможно, он помнил, бессмертный город, тяжела ли, легка ль была поступь королевы берберов Кахины, когда здесь, на защиту народа, вставали её войска.

Песочный замок, древний гарнизон. Это если забраться выше, взглянуть и не помнить, не ведать, что на дворе – двадцать первый век. Так Ядвига и делала – отводила глаза от покрытых пылью и, кажется, ржой спутниковых тарелок. Игнорировала современные вывески, не поднимала глаз к небу, оплетённому проводами. Ей нужно было достучаться, дойти, дотянуться до того, спящего, уставшего от машинных гудков и гудения кондиционеров города, чьи корни – корни песчаной акации, длинные и толстые – уходят вниз глубоко, глубоко, и проходят сквозь дно мироздания, и свисают над чешуёй гигантской рыбы Балхут.

Зря она, что ли, сюда приехала? Сбежала – от бедности, от никому не нужной работы, от бессмысленности своих статей, своих идей, своей жизни.

По ночам, изнывая от духоты на скрипучей кровати словно бы самой дешёвой на свете гостиницы, она слышала голос отца: он читал ей, маленькой, сказки «Тысячи и одной ночи». Ядвига слушала – и верила. Потом перестала верить.

Зря перестала.

Изо дня в день она бродила по узким, пыльным и, в сущности, бедным улицам. Мимо тысяч синих дверей, меж которых – ни одной одинаковой. Перед тысячью первым домом Ядвига остановилась. Вот оно. Вот оно. Невидимая рука дотронулась, схватила за прутья грудной клетки, потянула. Птица сердца отчаянно билась.

Старый дом – потрескавшийся, облупленный. Синие деревянные балконы с густой решёткой, не такой старой, как можно было подумать. Место женщины. Видеть всех – и не быть видимой.

Ей такая и нужна. Чтобы всё видела. Много лет – смотрела и видела.

Двери не было. Ядвига… впрочем, какая Ядвига? Этот город уже всё забрал – деньги, ночи и дни, и как будто бы разум и силы. Не оставил даже и имени. Местные звали Ядвигу Хеди.

Хеди вошла, отодвинув ковровый полог, и ступила во внутренний двор. Белизна и синь. Плиты – мраморные? – и заросший фонтан в центре. Стены в лозах. И ни души.

– Добрый день, – осторожно сказала она на арабском.

На другом конце дворика гостеприимно сама собою открылась дверь.

Хеди прошла – мимо скамей, облицованных цветной плиткой, мимо медных светильников, мимо глиняных кувшинов. Вздохнула – и переступила порог.

На ложе из камня, на коврах и цветастых подушках восседала фигура, укутанная с ног до головы в покрывала – зелень и пурпур.

* * *

– Вначале, – сказала старуха, – вы должны мне достать с побережья перо птицы Рух.

И они отправились, Хеди и её странная экспедиция. Внутренний двор оказался не пуст – полон людей в одеждах из разных эпох, говорящих, казалось, на всех языках на свете. Если снять перстень, который дала старуха, они становились для Хеди невидимы.

– Герои былых времен, – сказала старая женщина – что старая и что женщина, Хеди догадалась по голосу. – Отправятся в путь. И ты с ними.

– А больше мы никого не ждём?

– А больше никто не придёт.

В путь. На верблюдах, конях, в повозках, старинных – кажется, начала прошлого века – автомобилях. И в этой же странной процессии – Хеди, во взятом на последние деньги в аренду джипе. Разнообразие транспортных средств, как, впрочем, и языков, никого нисколько не волновало. В машину к Хеди напросился Амалу, говоривший, кажется, на берберском. Хеди отвечала ему на русском, и понимали они друг друга прекрасно.

– Сколько же вы ждали? Я имею в виду, в этом дворике.

– Нисколько. Я прибыл с вами одновременно.

Все, кого Хеди спрашивала, отвечали ей то же самое. Удивляться было энергозатратно и, в общем, бессмысленно.

– Вы тоже за джинном? – спросил Амалу.

– Да, – она прищурилась. – Мне нужен отменный джинн.

– А какой именно?

За разговорами о достоинствах и недостатках ифритов, сил, гулей и маридов они проехали полстраны, до самого побережья. И повернули обратно.

На побережье был другой город, а в городе другой дом – должно быть, другой, но выглядел он точно так же: потрескавшийся, облупленный, синие деревянные балконы с густой решёткой, внутренний двор. И старая женщина, вся закутанная в серебро и синь.

Оказалось, птицы Рух ловятся на каркаданнов. А каркаданны живут в пустыне.

– А кто это, каркаданны?

– Аль-каркаданн, господин пустыни! – отвечал Амалу восторженно.

– Господин пустыни, – отвечали ей с верблюдов и из повозок.

А больше о каркаданнах никто ничего не знал.

* * *

Каркаданн оказался гигантским существом, похожим более всего на носорога. Могучим, бронированным – и, с точки зрения Хеди, абсолютно прекрасным.

Её спутники подоставали оружие – всевозможных видов и форм.

– Мне очень нужен джинн, любой ценой, – проговорила Хеди и зажмурилась. Потом выкрутила руль и повернула назад. И Амалу не помешал ей.

Повернули назад верблюды, и лошади, и повозки. Не все. Часть спутников осталась. В зеркало заднего вида Хеди видела, как они окружили каркаданна, господина пустыни. Резко затормозила.

Но каркаданн справился сам. Хеди сняла на время перстень, и в зеркалах уже ничего не видела.

– Испытание пройдено, – сказала старая женщина с побережья, одетая в серебро и синь. – Вот вам перо птицы Рух.

– Теперь, – сказала старая женщина в древнем городе, одетая в зелень и пурпур, – я укажу вам дорогу к Хумай. Она знает, где джинн.

В сердце пустыни обитала она, птица Хумай.

– Предвещающая счастье, – говорил Амалу. – Найдём её, может, и джинн не нужен.

– Почему? – спросила Хеди. Они ехали пока что по ровной асфальтированной дороге, проложенной в Сахаре. Верблюды и лошади оставшихся членов экспедиции брели рядом по песку, медленно, медленно – а между тем, держались с её джипом вровень.

– На кого падет тень Хумай, станет царём. У царя всё есть. Есть богатство, есть власть, есть… – Амалу покосился на неё, кашлянул. – Есть женщины. Зачем ещё нужен джинн?

– Вечная жизнь?

Амалу покачал головой.

– Вечная жизнь будет после смерти.

Людей из старинных автомобилей пересадили – они никакой дороги через пустыню не видели. Хеди поняла, глядя на них: все её спутники существуют и движутся одновременно. И при этом – каждый в своем времени.

Дорога кончилась, и джип понесся по барханам. Хеди прикидывала запасы бензина: в багажнике была пара канистр.

Птицы Хумай они достигли к полудню. Солнце стояло прямо над её головой, и тени она не отбрасывала.

Члены экспедиции окружили птицу, они с Амалу стояли тут же. И одновременно – вдруг осознала Хеди – никого, совсем никого рядом не было.

Они остались с птицей один на один. С огромной, величественной птицей. Укутанной в оперение – золото и ночная темень.

Укутанной? В оперение?

«Дом тоже здесь», – поняла Хеди. Потрескавшийся, облупленный. Густая решётка. Тени везде, и от птицы – тень.

Глядя птице в глаза, Хеди медленно ей поклонилась.

Хумай протянула лапу. Догадавшись, что от неё требуется, Хеди надела перстень на когтистый палец.

– А дальше, – сказала птица, и голос её был голосом старой женщины, – поезжай одна.

Зеркало заднего вида отражало только пустыню. Хеди так никогда и не узнала, отправились ли Амалу и другие её прежние спутники дальше – или остались в пустыне, ждать, когда кончится полдень, вечный полдень над головою птицы Хумай.

* * *

Душно. Пыльно. И пить страшно хочется.

А почему, собственно, душно, если вокруг веет ветер пустыни? Не в городе же она на Каме, и середина лета, и бессмысленно открывать окна. Влажно, жара. Отец зовет идти строить песочные замки. И Ядвига так счастлива.

А почему, собственно, пыльно, если вокруг, сколько хватает глаз – барханы, волны, море, море песка? Песок же – не пыль. Она не в своей же маленькой комнате, работает над статьями, и как же чудесно быть фольклористкой, только работа её как будто бы никому не нужна, а платят за неё… эх.

Воды, и правда, совсем не осталось.

Бензин давно закончился, она бросила джип. Пешком, вверх и вниз, умирая, тая под солнцем. Как же хочется пить. Как же хочется жить.

«Как я хочу… домой».

Солнце подмигнуло ей круглым птичьим глазом – и спустилась блаженная темнота.

* * *

– Просто мне нужен джинн.

Оазис или мираж – это уже не имело значения. Она проснулась в доме, естественно, потрескавшемся, естественно, облупленном. Сквозь густую решётку, в какое окно ни глянь – пустыня, пустыня, пустыня.

Они были тут же, во внутреннем дворике – и птица Хумай, и птица Рух, и каркаданн. Как последний здесь поместился, она не ведала. Удивляться было слишком энергозатратно и, в общем, бессмысленно.

– А зачем тебе джинн?

Она попыталась вспомнить: «Нужен отменный джинн, чтоб добраться домой, царь царей». Нет. Нет. Она же не за этим сюда…

– Останься с нами.

Она вспомнила отца. Он так прекрасно, таким звучным голосом читал сказки «Тысячи и одной ночи». И она верила. А потом перестала верить.

Так зачем же тогда пошла на фольклористику?

– Нет, – сказала Ядвига. – Это вы останетесь со мной.

Старые женщины засмеялись и откинули покрывала – пурпур и зелень, серебро и синь, золото и ночная темень. На неё смотрели три молодые девушки.

Вспомнила. Она ведь ужасно любит свою работу. И людей, странных и одновременно понятных людей из былых времен, чьи предания изучала. И тех, в кого они верили.

– Так вы… – начала Ядвига, но их уже не было, а она падала. Падала, падала с неба – прямо на замок из песка.

* * *

Она проснулась в своей маленькой, тёмной комнате. Закрыто окно, и не может пробиться внутрь ветер с Камы.

Душно. Пыльно.

На полу блестит на солнце песок.

Она улыбнулась. Встала и распахнула окно.

– Надеюсь, они вернут джип. Он всё-таки был взят в аренду.

Пусть это будет её первым желанием.

Всё в твоих руках

Юлия Воинкова

Серебряная тарелка луны блестела над перекрёстком за старым сквером. Бурьян на обочине шевелился от ветра, а может, это ночные звери рыскали в траве.

Ева прислушалась: ничего, никого. Она расшнуровала и сняла ботинки, потом стянула джинсы.

– Никаких завязок…никаких застёжек… – ворчала она, стаскивая с чёрного хвоста резинку. Волосы рассыпались по плечам, будто русалочьи сети. Она бросила резинку вниз, к остальным вещам, стянула носки и осталась лишь в белье и футболке. Встав босиком на сухую, с колкими камешками землю обочины она поморщилась:

– Сама бы тут босиком походила, ведьма…

Ева двинулась к перекрёстку, но через пару шагов вернулась назад, пошарила в кармане джинсов и выудила маленький белый листок. Порывшись в лежащем рядом рюкзачке, вытащила из него смартфон, на автомате посмотрела на время.

– Чёрт!

Она побежала к перекрёстку, на ходу разворачивая записку.

Встав на распутье, Ева включила фонарик смарта, подсветила бумажку и принялась читать тихим шёпотом:

«Стою я, раба божия, имярек… Чё за имярек? А… Стою я, раба божия Ева, на четырех ветрах. Стою у начала четырёх дорог, посреди полуночной тьмы. Как чёрная ночь душу мою наполнит, как четыре… Да, блин!»

Порыв ветра выдернул из пальцев бумажку – Ева взмахнула рукой, пытаясь её поймать, но не сумела.

Листок пролетел немного по воздуху, приземлился в траву на обочине и запутался между тонких жёстких стеблей. Подойдя, Ева наклонилась и посветила фонариком.

Из травы резко поднялся рой мелких мотыльков. Они бешено залетали вокруг, стали биться о Евины руки, шею и лицо. Их было так много и крылья их шелестели так сильно, что в этом шелесте чудилось недовольное:

– Убирайся отсюда, убирайся…

Ева взвизгнула, отшатнулась, замахала руками.

– Противные твари! Отстаньте! Отстаньте!

Смарт выскользнул из руки, упал фонариком вниз, и мотыльки успокоились, снова осели в зарослях. Ева отдышалась, потёрла кожу там, где чувствовала прикосновения насекомых. Потом с опаской выдернула из травы листок, подобрала гаджет и побрела назад.

– Оно мне надо, а? Оно мне надо? – бубнила она. – Нафига я сюда притащилась?..

* * *

Притащилась она сюда после визита к тёмной колдунье.

На деле колдунья оказалась очень даже светлой – от идеального золотистого каре, украшенного маленькой детской заколкой до белого шелкового костюма, в котором она встретила Еву на пороге. Даже имя у колдуньи было неподходящее – Белава.

– Разувайтесь, – сказала она, мазнув голубым взглядом, и выдвинула босой ногой пару тапочек из-под обувной этажерки, – идёмте в гостиную.

Квартира тоже была совершенно не похожа на логово ведьмы: просторная, залитая светом из больших окон, с колышущимися от сквозняка занавесками.

Ева сидела напротив хозяйки за круглым кофейным столиком. Мягкое кресло уютно обнимало, но Ева под взглядом Белавы ёрзала в нём, словно на допросе. Солнцезащитные очки хозяйка попросила снять. Теперь они ненадёжно лежали на краю столешницы и не могли защитить. В чёрных джинсах и простой футболке Ева казалась себе растрёпанной вороной, залетевшей в царские палаты. Она нервно крутила на указательном пальце широкое серебряное кольцо с гравировкой «Всё в твоих руках» – подарок мамы.

– Вы понимаете, что проклятие – это обоюдоострый меч? – Белава мерно стучала острым ноготком по столешнице. Ева следила за этим движением будто заколдованная.

– Вам придётся принести жертву в обмен на её жизнь.

– Какую? – выплыла из-под гипноза Ева.

– Классическую. Души до сих пор в цене… – Белава слегка улыбнулась. Почти мило. Почти по-человечески.

Ева усмехнулась в ответ:

– И кто их ценит? Уж точно не люди. И не Вадик. Вадику главное, чтобы весело и без напрягов. Вот он и не разводится. А я тоже хочу весело и без напрягов. А не гадать, со мной он сегодня или опять супружеский долг исполняет. Понимаете? Поможете или нет?

– Понимаю, – Белава поднялась из-за стола, подошла к стеллажу с книгами, занимающему всю стену напротив, сняла тяжёлый том в золотом переплёте и вернулась за столик. Поводила пальцем по содержанию, потом открыла книгу на середине и положила перед Евой.

– Запоминай, что делать.

Пока Ева читала, Белава вышла в соседнюю комнату, а вернувшись, протянула ей небольшой листок:

– Слова можешь не заучивать, прочтёшь отсюда.

На пороге колдунья тронула её за плечо и сказала, понизив голос:

– Все твои страхи придут к тебе, вся твоя тьма.

Ева надела очки и нервно хихикнула:

– Отлично образ держите…

– Дурочка, – покачала головой колдунья и закрыла дверь.

Всю дорогу домой Ева повторяла про себя условия. Полнолуние. Полночь. Центр перекрёстка. Прочесть сорок раз. Собрать землю. Насыпать под дверь.

Несколько дней она изучала карту города в поиске подходящего места и нашла его на окраине. Почти заброшенный, позади безжизненного, заросшего кустарником сквера. Здесь никто не появлялся даже днем.

Каждую ночь она повторяла как мантру: полнолуние, полночь, перекрёсток.

Она даже Вадику отказала во встрече. Ни о чём, кроме ритуала, думать не хотелось. Ревность отступила в тень: соперница казалась уже мёртвой, несуществующей.

Свёрнутый вчетверо листок лежал на прикроватной тумбе. Перед сном Ева водила пальцами по его сгибу, предвкушая слова, которые будут скользить с её губ в темноту, разбавленную лунным светом. Пальцы леденели, немели. Онемение ползло дальше по телу, и она засыпала.

* * *

Вернувшись на перепутье, Ева вновь принялась читать.

Воздух вокруг стал прохладным. Из сквера выполз сырой туман, окружил Еву, прилип к голым ногам. Она тут же озябла, кожа покрылась мурашками, губы дрожали. Слова вовсе не скользили с губ, как она себе представляла, а испуганно падали. Ева прочла заговор едва ли с десяток раз, а сил оставаться на месте было всё меньше.

На очередном «да остынет твоя кровь, как зимою вода в ручье остывает» совсем рядом раздалось глухое рычание. Ева оцепенела, сердце ухнуло вниз.

Прямо на неё, пряча в тумане оскаленную пасть, двигался крупный лохматый пёс. Он остановился в паре шагов напротив и замер, продолжая рычать и щериться. Она подняла перед собой бумажку с проклятием, будто тонкий лист мог послужить щитом от клыков и когтей.

– Уходи, – жалобно пролепетала, – не трогай меня…

Зубастая громадина из самых страшных снов не двинулась с места.

– Уходи, – снова попросила Ева и чуть махнула листком.

Пёс ощерился сильнее, переступил лапами. Еве показалось, что внутри остывает кровь. Так должна была остывать Вадикова жена, а вовсе не Ева. Наверное, убийцы тоже холодеют, вместе со своими жертвами. К горлу подступала тошнота, тело мелко трясло. Она качнула дрожащий в руке листок в сторону пса и разжала пальцы:

– Вот – забирай… Я передумала… Забирай и уходи, ладно?..

Слова давались с трудом, колени подгибались. Ева обессиленно опустилась вниз – в белый ночной туман, в чёрную пыль перекрёстка.

– Ну, не трогай меня, собачка, пожалуйста… – И принялась реветь, изредка поскуливая.

Собака перестала скалиться, подошла ближе, осторожно обнюхала брошенную бумажку.

– Лучше бы котлетку, – почудился Еве густой приглушённый бас.

Она даже рыдать на мгновенье перестала и взглянула, округлив глаза. Пёс лишь молча ткнулся холодным носом в её висок и, мягко ступая, потрусил туда, откуда появился. Туман потянулся следом за животным и тоже исчез.

Когда истерика унялась, Ева поднялась с земли, поозиралась и побрела к своим вещам, вытирая мокрые щёки пыльными ладонями.

За спиной кто-то тихо позвал:

– Ева-а-а…

Она вздрогнула, хотела обернуться, но вспомнила предупреждение колдуньи: не отзываться, не останавливаться – это потревоженная нечисть манит к себе.

– Ева-а-а… – прозвучало громче и настойчивей.

Нужна плата за беспокойство. Лучше серебро. Кроме маминого подарка, у Евы ничего с собой не было. Она прижала кольцо к губам. Только не его. А может?.. Ева повертела в руке смарт, взятый в кредит, выдохнула и швырнула его через левое плечо.

Вместо звука падения услышала сзади удивлённое:

– Ух ты, это ж последний, новенький… Вот дура, чуть не разбила…

Не веря собственным ушам, она шепнула «уплачено» и ускорила шаг.

Подхватив с обочины вещи, она быстро оделась, закинула на плечо рюкзак и побежала в город.

«Точно дура, точно, – ругала она себя, – не настолько Вадичек важная птица, чтоб ради него людей убивать. Он бы ради меня точно не стал. Он мне даже про любовь не говорит. Весело ему надо. Весело! Перебьётся!»

* * *

Закутавшись в длиннополый халат, растрёпанная и сонная Белава пила кофе из крошечной чашки. Рассветное солнце пробиралось в щель между занавесками. Взгляд колдуньи рассеянно скользил по строчкам распахнутой книги в золотом переплёте. «Методология проклятий, – значилось вверху страницы. – Глава 6. Способы предотвращения.»

Заверещал дверной звонок – колдунья вздрогнула.

– Кого там несёт в такую рань?

Она нехотя шла по коридору, надеясь, что незваный гость как-нибудь сам по себе испарится.

Трель повторилась. Белава поморщилась, приникла к дверному глазку и недовольно открыла.

– Что за ранние визиты? Да ещё в таком виде? – ведьма неодобрительно взглянула на заплаканные глаза и грязные щёки визитёрши.

– Вы же… вы же привороты тоже делаете? – выдохнула скороговоркой Ева, крутя на пальце серебряное кольцо с гравировкой «Всё в твоих руках».

В Руебурге всё спокойно

Виктория Радионова

Субботнее утро в полицейском участке Руебурга выдалось нескучным, что и следовало ожидать после пятничного вечера. В очереди у кабинета инспектора обсуждали злоключения, которые вырвали добропорядочных граждан из домашнего уюта, лишили удовольствия провести начало выходного дня за чашечкой кофе со штруделем и собрали в стенах казенного дома.

Центром общения стала дама, у которой похитили горшки с гортензией. Пробудившаяся в ней мисс Марпл включила все методы дедукции и индукции и уже практически раскрыла дело: раз горшков четыре, значит, похитителей двое – унесли краденое в обеих руках.

Подозрения падали на семейную пару, накануне бойко нахваливавшую те самые растения.

– Но я не буду называть имён, даже не просите! – дама была так категорична, будто кто-то умолял её это сделать.

– Это их работа, – она недовольно вскинула голову в направлении кабинета. – Моё дело сообщить.

– Верно, верно, – лысеющий господин, то застёгивающий, то расстёгивающий тесноватый пиджак, кивал на каждое слово.

Он столкнулся с неприятностями ранним утром, когда не обнаружил на обычном месте велосипед, которым сам глава муниципалитета премировал его за многолетний труд почтальоном.

– Я, знаете ли, не любитель езды. Но это же форменное безобразие!

– Да-да, жизнь в городе становится невыносимой! – сокрушалась бывшая хозяйка гортензий.

Время шло. Очередь не двигалась. Кроме утраченных гортензий и велосипеда, успели обсудить шум после установленного времени, надпись на стене дома: «Мичта збывайса!», экскременты мопса, упорно оставляемые им на лестничной площадке…

Коридорные расследования прошли все этапы: от копания в подробностях до переливания из пустого в порожнее. Каждый «самсебедетектив» всё более убеждался в бесполезности своего обращения в полицию. При подробном рассмотрении дела оказывались мелкими, даже ничтожными.

– Вот если б убийство…

– Вот да!.. Ой!

– Ох! Да что вы такое… Не приведи господь!

– Верно, верно…

Повисло неловкое молчание. Напрашивался вывод: от пустых разговоров никакой пользы, кроме вреда. Но чем же ещё занять себя томящимся в ожидании? А всему виной, конечно, никчёмная работа полиции.

Но критиковать полицию в полицейском участке никто не решился.

Молчаливый дискомфорт продлился до четверти одиннадцатого. В это время в участок ворвался человек респектабельного вида в крайне взвинченном состоянии. Не обращая внимания на очередь, он прямиком устремился в кабинет инспектора.

Распахнутая входная дверь с грохотом захлопнулась. Торопыга замер на полушаге, обернулся и только сейчас заметил остальных ожидающих.

Пристальные взгляды заправских детективов изучали новичка.

На вид лет сорока. Высокий, в отличной физической форме. Из-за состояния, близкого к панике, растерявший всю элегантность: дорогое пальто нараспашку, люксовые туфли от Эда Майера перепачканы глиной, словно он нёсся сюда через дикую часть Вестпарка. Только там на дальних дорожках после дождя можно найти грязь. Но чтобы в городе?..

Под очками в золотой оправе тёмные круги бессонницы были ещё заметнее. Одной рукой он ворошил всклокоченные волосы, в другой подрагивал небольшой кейс.

– Простите, кто последний? – сквозь ком в горле выдавил он.

– За господином будете, – распорядилась дама, указывая на «безлошадного» почтальона. Невротик буркнул что-то вроде благодарности, присел на неудобное сидение, водрузил кейс на колени, вцепившись в него так, что пальцы побелели.

Очередь замерла в предвкушении истории, но новенький не произносил ни слова.

«Мисс Марпл» решительно приступила к допросу:

– Тоже обчистили?

Мужчина не понял, что обращаются к нему, но дама проявила настойчивость:

– Я говорю, вас тоже обокрали?

– Меня? Нет…

Невидящим взглядом он смотрел мимо любопытствующих, затем произнёс, как бы между прочим.

– Я… Меня, кстати, Зигфрид зовут. Зигфрид Штольц, владелец антикварного на Зауберштрассе… Неважно. Я, понимаете… человека убил.

Дама ахнула, отпрянув в сторону. Почтальон вскочил, словно собирался кинуться кому-то на помощь. Кто-то уже спешил к окошку дежурного.

– Девушку, – спокойно продолжал господин Штольц. – Почти ребёнка. Красивая. Очень!

Последние слова он произносил уже на ухо подоспевшему полицмейстеру.

* * *

– Что за чертовщина? – Комиссар крутил в руках зеркало необычной формы, словно осколок вправили в изысканную серебряную раму. – Это гаджет какой-то?

– Нет, это зеркало, – устало произнёс Штольц, протирая очки.

– Я это уже слышал, – буркнул Комиссар.

– Потому что я вам это уже говорил несколько раз. Этот предмет я обнаружил в своём магазине совершенно случайно.

– И это я тоже слышал, и не надо говорить, сколько раз вы это говорили, рассказывайте снова.

– Этот предмет… – Штольц принялся повторять, как заученный урок.

Его тут же прервали:

– Вы что, не знаете, что у вас в магазине?

– Конечно, знаю. Весь товар описан: даты поступлений, данные о владельцах, квитанции, оценка…

– И?

– И вот совершенно случайно я…

– …Обнаружил этот предмет, – закончил за допрашиваемого комиссар и устало откинулся на спинку кресла.

Зигфрид Штольц опустил голову на руки. Пальцы комиссара барабанили по подлокотнику:

– Как вы можете это объяснить?

– Что именно?

– Ну, для начала появление зеркала в магазине, где каждый предмет, как вы говорите…

– Я думаю, мне его подбросили.

– Кто?

– Не знаю, было много посетителей.

– Расскажите о каждом.

Следующие четверть часа Зигфрид подробно рассказывал о всех, кто заходил в его магазин в тот день.

– Ещё были группы туристов…

«Только контрабанды не хватало!» – с тоской подумал комиссар.

– Да как вы не понимаете, – Штольц был в отчаянии, – это же совершенно не важно!

– Всё важно, – отрезал комиссар.

– Но вы же своими глазами…

– Видел. Но лучше б не видел. Так, господин Штольц, – комиссару всё это порядком надоело, – достаточно мистификаций, давайте на чистоту. Это постановочная запись?

Игнорируя страдания на лице опрашиваемого, комиссар продолжил:

– Этакое кино не для всех, верно? Сколько вам заплатили?!

Комиссар внезапно сорвался на крик.

– Ну?! Сколько!

С крика он уже сорвался на кашель. Пока комиссар кашлял и пил воду, пил и снова кашлял, Зигфрид молил высшие силы о чуде. И чудо случилось: комиссар перестал кашлять и охрипшим голосом произнёс:

– Ну, хорошо, пусть будет зеркало.

Зигфрид просиял.

– Дорогое?

– Думаю, да.

– Сколько?

– Если это не музейная ценность…

– Так это могло из музея пропасть?!

– Да не знаю я! – Зигфрид снова готов был разрыдаться. – Я – простой антиквар. Я не могу знать всех музейных коллекций. Я понятия не имею, что это, откуда и почему, когда я смотрюсь в него, там отражается…этакое… И если б просто отражалось, действительно, можно предположить, что это чья-то дурацкая шутка, что там что-то встроено, что-то транслирует эту жесть. Но я же это чувствую! Я всё чувствую, понимаете вы или нет?!

Смотреть на мужскую истерику в планы комиссара не входило. Он дал задержанному воды, дождался, пока тот успокоится, и придвинул зеркало.

– Нет! – взмолился Зигфрид. – Только не снова…

Комиссар молчал, но молчал совершенно однозначно.

– Я больше не вынесу, не заставляйте меня!

– Вы не оставляете мне выбора. Или просто скажите, как включить просмотр.

– Да какой просмотр?! – теперь уже кричал Зигфрид. – Вы к зеркалу подходите и что, просмотр включаете?

– Я в своих зеркалах не режу голых девочек.

– А я что, по-вашему… – Зигфрид прервался на полуслове, осознав, что всё, собственно, так и есть.

– Хорошо, давайте, – пробормотал он обречённо.

Комиссар встал за спиной Штольца, чтобы тоже иметь возможность видеть.

В потемневшей от времени поверхности показалось скорбное лицо Зигфрида. Затем отражение стало светлеть, пока не ослепило яркой вспышкой.

Когда способность видеть вернулась, Зигфрид в зеркале узнавался с трудом. Хмурый до угрюмости, с тяжёлым, недобрым взглядом. Никаких очков на нём не было, голову покрывала нелепая шапка с длинным пёстрым пером. Вместо лёгкой небритости – окладистая борода.

Он не сидел в кабинете, а стоял посреди леса, был одет в костюм охотника времен средневековья: туника до колен перехвачена поясом, кожаная накидка, закрывающая горло и плечи. В правой руке зажат нож. Левая удерживала за горло девушку, совсем юную и такую белокожую, что, казалась, она была белее снега, припорошившего всё вокруг. Даже с выражением страха и мольбы лицо её было сказочно красиво. Комиссар мог поклясться, прекрасней нет никого на свете. Тело скрывали потоки распущенных волос, тёмным шёлком спадающих до самых колен.

Комиссар знал, что сейчас произойдёт, смотреть на это повторно просто невыносимо, а отвести глаза, оторваться от ангельского лика невозможно.

В зеркале с пугающей отчётливостью было видно, как лезвие ножа входит в область диафрагмы по самую рукоятку, невероятной силы рывок вспарывает тело поперек, рука Зигфрида погружается внутрь и вынимает окровавленное сердце.

После внезапной вспышки жуткая картина пропала. Зеркало вновь отражало кабинет комиссара, самого комиссара, всё ещё сжимающего кулаки, и Зигфрида, закрывшего лицо ладонями.

– Я больше не могу на это смотреть. Я себе лучше глаза вырву.

Комиссар похлопал допрашиваемого по плечу.

– Знаете, если вы действительно не причастны к этой съёмке…

– Да сколько ж можно! – Зигфрид взвыл. – Пожалуйста, послушайте. Я не представляю, откуда на мне этот идиотский наряд, не помню, когда и зачем я убил эту несчастную, но помню, как это делал, как рука сдавливала горло, а под пальцем пульсировало. Нож мягко вошёл, без сопротивлений… Я кровь на руках до сих пор чувствую! И я знаю это место. Под старым дубом в Вестпарке.

* * *

Несколько дней ушло, чтобы получить разрешение на раскопки у реликтового дуба.

Глядя на работу экспертов, комиссар очень надеялся ничего не найти. Тогда он просто арестует шутника за розыгрыш и тут же подаст в отставку, станет сам ворчать на полицию – надо же кого-то винить.

Надоело! Всю жизнь на страже порядка: профилактика, предотвращение правонарушений – ежедневная рутина, чтобы в городе царил покой. Из громких дел разве что похищение кота мужем у жены после развода. И кто это ценит? Обыватели считают полицию бездельниками, живущими на их налоги. И все непременно жаждут крови: его или… Вот, пожалуйста, мысли отразились на реальности – в тихом Руебурге совершено убийство.

А что в итоге? Он ищет тело, а «Зелёные» за этот чертов дуб уже облили краской и его автомобиль, и дверь дома, скоро доберутся и до него самого… Хотя, он готов смириться, лишь бы не наткнуться на…

– Есть! – голос криминалиста разрушил надежды на быстрое завершение дела.

* * *

– Господин Штольц, от лица полиции приношу вам свои извинения…

– Постойте, но как же? Ведь вы же нашли, я знаю.

– Нашли. Останки идентифицированы: пол женский, возраст 13–14 лет. Только в земле они пролежали не менее шести столетий. Чудом сохранились, особенности почвы.

Зигфрид молчал.

– Вы свободны. И прошу вас, заберите это.

Комиссар протянул антиквару зеркало.

– Н-нет, пожалуйста, не надо.

– Войдите в мое положение: «зелёные», репортёры, мне не до чудес. Налогоплательщики и так сделают меня виноватым во всём, что творится в этом городишке.

Зигфрид понимающе кивнул и убрал зеркало в кейс.

– Вы же можете не доставать его никогда.

– Пожалуй, так и сделаю.

* * *

Он смотрел и смотрел, тёр мокрые от слёз глаза так, что под ними появились кровавые точки лопнувших капилляров. Он не мог оставить это запертым в кейсе. Всё равно что попытаться запереть память о том, что каждую минуту она умирает мучительной смертью. От его рук. Раз за разом… Снова и снова…

Ему не вернуться к нормальной жизни. Он пытался. Но всё, что доставляло удовольствие, все простые радости потеряли смысл, извратились. Теперь это кричащее напоминание о содеянном: пробежка в парке – возвращение на место убийства, на стейки он не может даже смотреть, а уж бургундское… Каждый предмет старины в его магазине вырывал его из реальности и утягивал в темноту веков, где он сам – воплощение тьмы и беспощадной жестокости.

Он должен это прекратить. Он не такой. Это не он!

Но левая рука снова сжимала девичье горло, а правая вонзала нож, вспарывала тело и вынимала сердце.

Иначе нельзя. Иначе сердце вырвут у него самого.

И пусть. Пусть…

Лучше у него, чем он сам…

С этой мыслью он взял зеркало и прижал к лицу. Что было силы вдавил.

Раздался хруст. Казалось, вместе со стеклом хрустят раздавленные кости лица. Боль в порезах пронзила до самого сердца и тут же пропала. Пропал и Зигфрид Штольц, владелец антикварного магазина.

Теперь в каждом осколке отражался королевский егерь, показывающей принцессе едва заметную тропинку к жилищу лесного народца, где она сможет укрыться от гнева мачехи.

И если бы в этот момент кто-то был там, в антикварном магазине, он бы услышал, как осколки зеркала говорят разными голосами:

– А как же ты, егерь? Ты поклялся принести ей моё сердце.

– И вас после этого ещё заботит моя судьба?! – егерь горько усмехнулся. – Ваше сердце самое доброе в мире.

– Как и твоё. Но как же?..

– Королева получит сердце. Я как раз собирался поохотиться на оленя. Она не сможет отличить. Прощайте, моя госпожа, да хранят вас духи леса!

В рассыпанных по полу осколках теперь отражался лишь потолок и полки антикварного магазина.

* * *

Субботнее утро «мисс Марпл» провела за посадкой новых гортензий. От горшков решено было отказаться, растения высаживались прямо в клумбу.

– Чтобы никого не искушать, – объясняла она почтальону, заглянувшему в гости со свежей прессой.

– Верно, верно… Вы представляете, сегодня в газетах просто поток сенсаций.

– Да что вы?

– Вот… «За порчу имущества арестован активист партии «Зелёные».

– Вот это правильно.

– Согласен. Ещё: «Хозяин антикварного магазина Зигфрид Штольц пропал при невыясненных обстоятельствах. Его местонахождение по сей день неизвестно».

– Погодите-ка, это тот самый?

– Да-да, тип, возомнивший себя убийцей.

– Бедняга!

– Будем надеяться, его найдут.

– С такой-то полицией? Вряд ли…

– Кстати, о находках… «Обнаруженные полицией древние останки предполагаемой жертвы убийства пятнадцатого века оказались скелетом оленя».

– Вот она, наша полиция! Не могут оленя от девушки отличить.

– Да уж…

– Во что превращается наш Руебург…

– Верно, верно…

Алёша и Жля

Андрей Ваон

Он заметил её, когда закончил лекцию. Студенты зашумели, собираясь, а она тихо сидела на задней парте, в косухе и капюшоне.

– Жля… – чуть не выронил он свой портфель.

Потом у неё дома он оглядывался, потягиваясь большим, сильным телом. Когда увидел боксёрские перчатки, вскочил, как был, голый.

– Желя!

Она появилась в дверном проёме.

– Это твоё? – он покрутил перчатками.

В чёрной майке и трениках, тёмная холодной, тонко-стальной красотой, она сказала:

– Положи, где взял. И прикройся. – Кинула в него брюки и ушла.

На кухне пахло кофе и пирожными.

– Я сладкого не ем, – объявил он.

Она пожала плечами и откусила за раз пол-эклера – не в коня корм, подумал он почти завистливо.

– Я тебя просила? – поинтересовалась она с набитым ртом и уставилась на него огромно-тёмными глазищами.

Он сразу замельтешил.

– О чём?

– Не называть меня так. Жанна, запомни – Жанна!

Он сразу приосанился и напел (довольно мелодично):

– Стюардесса по имени Жанна, обожаема ты…

– Убью!

– Ладно, ладно… – Он отпил из кружки. – Ай! Горячо! – И тут же добавил тихо: – Жанна из тех королев, что любят роскошь и ночь.

– Ох, дурак… – Она закатила глаза. – Вот скажи, тебя студенты как зовут?

Он снова расправил грудь – она отметила, что не зря он пирожные не ест: спорт явно забросил, порыхлел. Но всё равно, чертяка, красив. И очки эти дурацкие ему идут.

– Алексеем Леонтьевичем Поповым!

– Ха-ха. Чего ещё выдумаешь?

Плечи его опустились.

– Ну, Алёшей… Ну, Поповичем, – пробубнил он, склонившись над чашкой.

– Нравится?

– Да не очень…

– Вот и меня Желей, а тем более, Жлёй не зови! Понял?

– Да понял я, понял. Ангел мой неземной…

– Перчатки видел?

– Ну.

– Удар у меня знаешь, какой?

– Какой?

– Двести.

Он присвистнул и спросил:

– А что это значит?

– У Тайсона тысяча, вот что это значит.

– Гм. И откуда в этих тоненьких ручках такая сила…

Она надкусила ещё один эклер.

– Растолстеешь!

– Тебя забыла спросить. А сила от жалобщиков. Наплачутся, энергия во мне копится. Отрицательная.

Алёша посерьёзнел.

– Слушай, а ты про наших давно что-нибудь слышала?

– Каринка тут, в Москве.

– И чем занимается?

– Футбольным агентом она. И очень у неё неплохо получается. Помогает найти игрокам новую жизнь. В новом клубе. Переродится, так сказать, – она хмыкнула. – А что?

– Да активность вокруг какая-то нехорошая. Ладно домовые – раньше я, как обычный человек, не лишённый простоты, не замечал. Ну там тени, шёпоты… А тут в бассейн пошёл, а там хвостатые.

– Мавки? Ай-ай-ай!

– Вроде того… Не знаешь, чего это?

Она прожевала пирожное и, облизывая пальцы, сказала:

– Знаю, Алёшенька. Знаю. За этим к тебе и притащилась.

– Зачем – за этим?

– Народец-то наш весь в город решил перетащиться. Маменька тут залетала, говорит, скучновато в лесах да деревнях. Вот в городе жизнь! Потом уж и папенька прискакал, мослами своими шевеля.

– Костлявый? – уныло спросил Алёша, подперев рукой щёку.

– Не, обмяк. Навроде тебя. Такой, знаешь… Следы бурной молодости и профессионального спорта.

– Не любишь ты его.

– Ты, Попович, дурачок всё же. За что мне его любить? – Она помолчала. – Короче. Кощей, наш разлюбимейший, сказал: иди к Алёшке своему – да-да, я тоже вот так вот на него вскинулась, чего это своему – и пусть, говорит, он расскажет, как народцу лучше в городе адаптироваться. Вот такая вот… не просьба, Алёша, а наказ. Если откажешься, то…

– Вот ведь… – вздохнул Алёша. – А чем им ты с Карной не глянулась?

– А тем, что мы лица – заинтересованные! Ты же от богатырства сам отказался, силушку свою растерял, очеловечился окончательно – тебе и карты в руки. – Она посмотрела на часы. – Мне на тренировку пора. А тебе неделя срок. Первого марта сбор.

– Маловато…

– Ой, хватит ныть. И давай, выметайся. Я тебе весть передала – свободен.

* * *

Алёша сидел в своей небольшой, но уютной квартирке в слепых сумерках уходящей зимы, слушал капель (московская зима вновь выдалась хлипкой) и готовился. Но получалось у него плохо.

Уходил он из богатырей легко и без мучений. Доспехи хотел оставить прямо там, у Калинова Моста, да только Горыня рыкнул: «Чужого хлама нам тут не надо». Алёша обиделся и своё забрал. В Москве устроился ладно и быстро. Разом силу свою богатырскую отменив, он никогда к ней не возвращался. Открывая в себе человеческие таланты, он поумерил бесшабашность и хвастливую свою натуру, обрёл усидчивость, вдумчивость и умение слушать.

Осев в институте, увлёкся измерительными приборами и даже придумал тему для диссертации: «Метрическая система в тридорожной системе координат». Но увлекла его не научная работа, а преподавательская – открыл в себе ещё и эту жилку. Студенты к нему тянулись, он говорил громко, интересно, имел в запасе и шутку добрую, и слово поддержки. Двоек не ставил и слыл добреньким.

Доспехи пылились в шкафу.

Он читал книги, смотрел кино, гулял по бульварам и флиртовал со студентками. Раздражало в новой жизни одно – заведующий кафедрой, крючкотвор и бюрократ. Новшества он принимал плохо и каждый раз, когда Алёша предлагал план нового курса, вычёркивал оттуда половину, приговаривая гундосо: «Уберите это из списка. И это, и это». Алёша вздыхал и убирал.

И вот теперь, умудрённый преподавательским опытом, знавший, как заполучить внимание аудитории, он сидел над чистым листом и не знал, с чего начать. Вздохнув, написал несколько слов.

* * *

Нормальная весна, думал Алёша, шагая от метро «ВДНХ» к музею космонавтики со знаменитым монументом наверху. Небеса крошили снежную, колкую крупу; под ногами то хлюпало, то скрипело.

Возле музея толклись незадачливые туристы – было закрыто.

– Да заходь, чего встал, – ткнул его в спину карлик в балахоне.

Домовой или леший какой, решил Алёша и вошёл – двери перед ним распахнулись и, на удивление туристам, захлопнулись назад намертво.

– В ступу садись, – сказали ему.

Он сел. Ступа, как лифт, понесла его в космические дали. К ракете, понял Алёша.

Внутри оказалось просторно, как во дворце. Ряды амфитеатром уходили в тёмную верхотуру, где тлел угольками ноздрей всех голов Змей; вокруг шуршала всякая лесно-болотная братия; Финист притулился на жёрдочке под потолком. Спереди сидели Святогор, Кощей, Добрыня, Илья, Мара, Яга, Жива, Леля, Тугарин расплылся косоглазо, ещё кто-то из больших (Алёша стал забывать всех по именам и в лицо). Была тут и Карна, красивая, очень похожая на сестру. Жля сидела поодаль, позади русалок, грустная и какая-то потерянная. После тренировки, наверное, подумал Алёша.

От волнения он ощущал себя здесь отстранённо, будто и не он это вовсе. Как ни начни, всё смешно будет, подумалось ему.

– Да ты не робей, Попович, – хрюкнули с верхотуры.

Загалдели.

– Да, что самое главное среди человеков городских?

– Руби нам и глаголь, а мы уж подхватим.

– Давай, Алёша, – подмигнул ему Добрыня, а Илья нахмурился.

Все при параде. С мечами, мётлами, в чешуе и доспехах… Кощей одрях, но сбрую парадную нацепил.

– И вам не хворать, честной… и не очень народец.

– Да не старайся, юморист, говори, как умеешь. Не срамись.

Алёша после этих слов сразу успокоился.

– Чтобы стать москвичом, нужна прописка и квадратные метры. Но они могут вас испортить.

Народ притих, кто-то даже кинулся записывать.

– Шучу.

Теперь хмурился не только Илья. Но и Добрыня. Жля закурила. Змей пыхнул дымом – окружающие посыпались в стороны. Кощей клацнул челюстью.

– Ладно. Мой совет вам будет состоять из одного пункта. Ваше богатырство, горыничество, летунство, колдунство, курьи ножки и рыбьи хвосты, палки-руки, ворожба и болотные песни… У каждого своё. Так вот – уберите это из списка. Навсегда. С корнем. Становитесь людьми, коли вам так хочется в город.

Что тут началось. Кто-то заржал мартышкой, из Змея искры повалились, Илья палицу свою сжал – с неё закапало, Карна пальцем покрутила у виска. Жля вжалась в кресло. Остальные визжали, скрипели, выли.

– Бабуль, отвези меня, а? – сказал Алёша Яге.

– Ты, Алёшенька, палку-то перегнул.

– Так тем более отвези.

* * *

Началась весёлая жизнь. Алёшиным советом нагло пренебрегли. Народец расселился по столице уверенно, можно сказать, со вкусом. Человекоподобные словно всю жизнь тут жили, талантами своими расчудесными очень удачно вклинившись в московскую суету. Навроде вот Карны, которая зашибала немереные деньжищи на футболистах. Кощей на кладбище устроился, на Новодевичье. Змей на «Остров мечты» подался, дети его за роботизированного динозавра принимали. Администрация парка в нём души не чаяла и все его капризы сбивалась с ног выполнять. Русалки подались в спорт и в бассейне уверенно обгоняли лучших пловцов. В федерации стали думать, как заявить их на Олимпиаду.

Как-то раз возле дома Алёша увидел знакомую спину, в гараж шириной.

– Илья?

В робе, с чемоданчиком и без булавы, богатырь был всё также огромен и бородат.

– Здоров… – пробасил он.

И потом на кухне под пиво Илья рассказывал, как злато и серебро к нему рекой льются, граждане, измученные плохо устроенным ЖКХ, рвали на клочки за любые деньги такого работника. Который одними руками закручивал гайки, сочленял трубы без патрубков, электричество проводил через волосья свои бородатные.

– А чемодан?

– А это так… Бутафория… – махал рукой Илья и вновь возвращался к полюбившемуся в столице: – А какие колбасы, а кровати… А девки! Будем, – и поднимал кружку с пивом.

Народец обживался, и москвичи привыкали к такому соседству – не без помощи колдунства и прочего магичества – принимая его как само собой разумеющееся.

Алёша же закис: жизнь растаращилась, потеряла устойчивость и покой. Среди студентов в моде теперь было всякое богатырство и летунство, девчонки мечтали о рыбьих хвостах и учились ткать нитями судьбы, неумело взмахивая серпами. Учёба шла побоку.

После невнятного марта наступил жаркий апрель. Отопление, мучившее граждан, лихо ликвидировал Илья, одним ударом кулака позатыкавший все пыхающие зноем бойлерные. И когда к майским захолодало, а бойлерные сами собой не починились, горожане поняли, что весёлая жизнь кончилась.

И так было во всём: на кормёжке Змея парк впал в убытки; футболисты Карны разбежались с миллионными контрактами по клубам Европы, и клубы те, прозрев, кинулись судиться, замкнув все жалобы на отечественный футбол; Кощей ликвидировал кладбищенскую мафию и стал заправлять везде сам – цены взлетели; Добрыня застыл в прострации в Третьяковке перед Васнецовым и периодически тяжело вздыхал, распугивая посетителей и производя трещины в стенах музея и зданиях вокруг; русалки являлись в косметические салоны и требовали педикюр, а потом, нагло глядя в растерянные глаза мастериц, кричали: уберите это из списка.

В один из холодных майских дней к Поповичу пришла Жля.

– Заходи, – сказал он, подмечая фингал над правым глазом.

Жля ткнулась ему в грудь. Он опешил и обнял неловко.

– Руки! – голос был глух, но строг. Подняла красивое несмотря ни на что лицо: – Всё из-за тебя!

Он притянул голову обратно и подтвердил:

– Из-за меня, конечно… А что именно?

– Фонарь. И то, что наперекосяк всё.

Напившись успокоительного чая, Желя рассказала:

– Я ж за тобой тогда рванула. И так восхищалась тем, что ты смог от этого всего отказаться… Думаю, ладно, попробую пока так, с плачем своим. Карна ещё подзуживала: давай в психологи, там жила для тебя золотая. Я параллельно в бокс пошла, чтобы хоть куда-то эту энергию чёрную сбрасывать – народ же не добром плачет теперь. Злые всё слёзы, завистливые, злорадные… Зато у меня удар! А когда ты в ракете выступил, я решила, хватит. Эти пусть, а я всё. Папаше так и сказала – ставь мост, я ухожу. И ушла.

– И?

– И вот, – она показала на синяк. – Ничего, Алёша, не получается. – И полились слёзы из её прекрасных глаз. – Ни человеком, ни Желей быть не получается…

Она шмыгнула носом, а Алёша отметил, что имя она своё приняла назад, Жанны не требуя больше. И что слёзы у неё настоящие, людские.

– А знаешь ещё что обидно? Мы на соревы приехали, а там организатором Соловейчик Иннокентий Рахматович. Да-да, именно он. Щербатый, правда, поэтому по-тихому свистел. Так он, проглядывая списки участников, увидел женскую фамилию и позеленел от бешенства. Мне ребята говорили, что он как появился, сразу женский бокс пресёк. Шовинист, сексист и вообще козёл.

– Понятное дело. И чего?

– И прямо завизжал шепеляво так: Уберите это из списка. И в меня тычет. Я тогда и всплакнула в первый раз. И огребла во втором раунде…

* * *

Алёша достал шлем, лук, меч, кольчугу. Он походил в зал, подкачался – а Жля говорила, мёртвому это всё припарки, мол, Ильи один щелобан Тайсона с ног свалит. Ничего, разберёмся, отвечал Алёша и готовился.

Жля оказалась права.

Илья отоварил его одним движением разводного ключа (всё-таки что-то да носил он в чемоданчике), Змей дунул – Алёшу отнесло метров на сто, а уж Тугарин просто зубом цыкнул, меч Алёши без силы его богатырской согнулся пополам.

Но не отчаялся Попов Алексей Леонтьевич. Двинул к заведующему кафедрой.

Зануда к зануде липнет, бюрократ бюрократа привечает. У зава был дружок закадычный в мэрии. Алёша, имея его в виду, и пошёл на поклон к начальству. В кабинете они долго гундели, Жля стояла за дверью, держала Алёшин лук и стрелы.

– Давай, – выглянул он. Она передала.

Вскоре он из кабинета вышел потный, всклокоченный, с перекосившимися очками. Но довольный.

– Ну всё, карачун им теперь.

* * *

– И чего? И Змея, и папеньку, и …

– Всех. По месту регистрации. Там целая команда зануд, во главе этот заморыш из мэрии. И прилипли намертво: формуляр, норматив, циркуляр, выписка из приказа… Всё ли внесено в список программ развития города? Заполнить. Заверить. Печать поставить. Справку из ЖЭКа, с первого места работы, где учились, военный билет и свидетельство о рождении… У наших челюсти поотваливались и чешуя. Ступа у Яги треснула. У Змея сопли потекли, когда он про СНИЛС услышал. Эти дальше чешут: если не оформлено должным образом, то – что? Правильно – убрать из списка. И летунство, и колдунство, и из ноздрей дым. Это и это. Всё!

– А лук?

– А лук тот мэрский человек в дар взял. Да пускай, мне не жалко.

Они сидели у неё на балконе, ели её любимые эклеры. В углу пылилась боксёрская груша. В неё, в эту грушу и воткнулась аккуратная стрела, листком бумаги обёрнутая.

– Это то, что я думаю?

Алёша нахмурился. Жля, не вытаскивая стрелы, развернула бумагу.

«Эклеры» – зачёркнуто было на листке. Мэрия экономила на чернилах.

Она поперхнулась.

Вторая стрела вонзилась рядом с первой. На этот раз прочитал Алёша:

– «Попёрхиваться».

Они с ужасом поглядели друг на друга.

По двору в разных направлениях летели тучи стрел. Каждая была обёрнута листом бумаги.

Вахана

Никко

В квартиру влетела женщина, опасно размахивая клеткой, завёрнутой в тканевый чехол. Конструкция в её руках опасно раскачивалась, и обитатель недовольно возмущался качкой. Хозяйка спешно поставила клетку на стол, сдёрнула с неё ткань, и направилась на выход. Уже в коридоре она затормозила и крикнула:

– Бася, это наш новый квартирант. Не обижай его, знакомься. Всё, я убежала. Буду вечером.

Хлопнула входная дверь. Наступила тишина. Даже клетка притихла. И только тогда с дивана спрыгнула Бася. Она потянулась, зевнула и, задрав хвост, направилась к новенькому.

– Ну, посмотрим, кто у нас здесь, – мурлыкнула кошка.

Из клетки на неё смотрел зелёный попугай с тонким фиолетовым ободком вокруг шеи. Бася прищурилась и удивлённо дёрнула хвостом. Похоже, новый квартирант, как и она сама, не так прост.

– Рассказывай, как ты докатился до жизни такой.

Бася легла возле клетки и стала внимательно наблюдать за птицей. Но та не спешила вести беседы. Попугай склонил голову на бок и громко противно чирикнул.

– Плохой спектакль, дружок, плохой. Я вижу твою ауру. Или будешь и дальше притворяться глупым суповым набором, мур?

– Хм, – совсем не по-птичьи хмыкнул обитатель клетки, – последнее, что помню – огонь, и люди с палками, из которых вырывается смерть. Они пришли в храм. Не такие, как местные. С белой кожей. В форме. Вёл их местный. Потом был грабёж, огонь и темнота. Очнулся уже в этой клетке.

Было видно, что ему больно вспоминать то время. Птица отвернулась от кошки и постаралась отодвинуться как можно дальше, насколько позволяла клетка. За её спиной раздался щелчок. Повернув голову, она заметила, что Бася открыла защёлку дверцы, и путь на свободу открыт. Но покидать убежище не спешила.

– Да не съем я тебя, пернатый. Кто был твоим покровителем?

– Кама-дева.

Кошка спрыгнула со стола и направилась к странной вещице на диване. Она потыкала в неё лапкой, и та засветилась.

– Волшебное зеркальце? – заинтересовался попугай.

– Это, – показала Бася на предмет, – планшет. Технологичная штучка. Можно в нём найти информацию. Магии в мире почти не осталось. Таких, как мы, – единицы. Всё чаще спутники и служители не возрождаются.

Она тыкала в планшет, картинки на нём менялись. Служитель Кама-девы вытягивал шею в попытке разглядеть, но из клетки это сделать было крайне сложно. И всё равно он не делал попыток выйти из своего убежища.

– О, какой у тебя был бог, – Бася разглядывала открытую страничку в интернете. – Можно сказать, мы почти родственники.

– Кама есть всегда! Зачем хоронишь?

– Потому, милый мой дружок, что боги мертвы. Почти все мертвы. Храмы в твоей Индии разорены и разрушены, как и у меня на родине на берегах Нила. Все мертвы. Смирись!

– Враньё! Враньё! – попугай заметался по клетке, яростно хлопая крыльями.

– Так тебя тут не держат, суповой набор. Лети, посмотри, что стало с миром.

Она указала лапой на открытую форточку. Отвернулась и демонстративно принялась вылизываться. Хлопанье крыльев, звук упавшей клетки и попугай зелёной молнией вылетел на свободу. Бася проводила его одним глазом, не прекращая намываться.

* * *

Со всех сторон на птицу навалился шум и гам, который оглушал и заставлял теряться в пространстве. Он заметался зелёным пятном меж высоких зданий, пока не сел на одно из деревьев. Попугай потерянно озирался. Вокруг одни бетонные коробки. Не его джунгли. И воздух тут странный. Внизу двигался поток неживых тарахтящих существ. Всё было не таким. Он всматривался в пространство, пытаясь отыскать потоки магии, что раньше растекались повсюду, но вокруг было пусто. Ничего. Пустота. Только небольшое пятно в одном из окон. «Видимо, это Бася», размышлял он. Её аура.

Он набрал полные лёгкие загазованного воздуха. Закашлялся. Со стороны это могло показаться забавным, но попугаю было не смешно. Он вновь набрал воздуха и издал щёлкающую и щебечущую трель. Взывая к своему богу. Ещё и ещё. Пока из горла не стали вылетать только хрипы. А в ответ получил лишь тишину. Кама не откликнулся. Не пришёл.

Его начало накрывать отчаянье. Божественный спутник в теле маленькой птицы не понимал, как ему быть дальше. Как жить в этом изменившемся мире, полном душного воздуха, шума и холода. Без его бога. Без смысла. Пустой мир без магии душил его, оглушал.

Он уже хотел камнем рухнуть вниз, но его взгляд опять зацепил ауру кошки. Птица замерла, нахохлилась. Ведь она как-то живёт в этом мире. Она явно знает, как быть. Подскажет. Наверно.

Попугай тяжело взмахнул крыльями и устремился к окну, в котором светилась аура, такая же, как у него. Аура волшебного зверя. Спутника и посланца богов – ваханы.

* * *

Бася копалась в планшете, когда услышала хлопанье крыльев.

– О, возвращение блудного супового набора. Ну, как впечатления?

– Плохо. Воздух отравлен. Непрекращающийся шум. Магии нет. Но почему?

– Людям она больше не нужна. У них есть технологии. Они даже летают в космос.

– К богам? – ужаснулся попугай.

Бася оторвалась от планшета и покачала головой. Она говорила и говорила, рассказывая об открытиях и достижениях людей. О том, как изменился мир. А птица сидела, нахохлившись, возле перевёрнутой клетки и слушала. И то, что она слышала, ей не нравилось.

– И что теперь? Как ты вообще тут выживаешь?

– У таких, как мы, есть два варианта. Первый: приспособиться и принять новую реальность. Поначалу это тяжело. Ведь нам нужно подпитываться магией время от времени. Кое-где ещё остались места силы, но, согласись, жить привязанным к одному месту не очень удобно. Можно найти человека, носителя дара. Это удобней. Достаточно людей, кто носит в себе спящую магию. Проснуться она не может, но они ею фонят, и можно подпитываться. Но тут возникает другая проблема – век людей недолог, и придётся искать вскоре новую кормушку. Но это всё же лучше, чем сидеть в одном месте.

– А второй вариант?

– А второй, – Бася потянулась и выпустила коготки, – второй вариант – пройти через ритуал и уснуть до лучших времён. За последние пятьдесят лет я встретила троих посланников, и они выбрали ритуал.

– Женщина, что принесла меня, такой спящий маг?

– Да. Жаль только, что скоро её резерв опустеет, и дар уйдёт. А мне придётся искать новую подпитку. Она мне нравится. Покидать этот дом будет обидно.

В комнате повисла тишина. Бася, казалось, задремала. Попугай, переваливаясь с боку на бок, расхаживал по столешнице. Ему было о чём подумать.

Молчание затянулось. Постепенно сгущались сумерки. Видимо, что-то решив для себя, птица спланировала на диван к кошке. Та даже не открыла глаза, только дёрнула усами.

– Ты знаешь, как провести ритуал?

– Уверен, пернатый?

– Да. Не хочу кочевать от человека к человеку. Не хочу дышать этим воздухом. Не хочу…

Он ненадолго замолчал.

– Хочу уснуть. А когда Кама-дева вернётся – я проснусь.

– А если лучшие времена не наступят? – Бася приоткрыла один глаз.

– Тогда лучше спать, чем жить не как вахана.

– Ну, смотри. Ты сам так решил.

Кошка проворно спрыгнула на пол и потрусила на кухню. Чем-то шуршала. Что-то с грохотом упало. Она вернулась в комнату, таща в зубах пакет с чем-то белым.

– М-да, сложновато. Попробую нарисовать круг мукой. Садись сюда. Не маши крыльями. Не создавай ветра. И так сложно.

Попугай спрыгнул на пол. А Бася стала лапками формировать круг из муки, в центре которого замерла птица. Прорисовывая, где надо, символы. Ей это явно давалось нелегко. Что-то бурчала себе под нос про отсутствие мела, с которым было бы всё намного проще. Когда круг замкнулся, а последний символ был выведен, она замерла за пределами ритуального рисунка.

– Ты готов, суповой набор?

– Начинай уже. Не тяни.

И Бася запела. Тихо, утробно. С гортанными переливами. И по мере её пения мучные символы наливались светом. Божественная аура ваханы стала отделяться от попугая и потекла в сторону кошки. Тот явно забеспокоился. Его сущность не засыпала, она отрывалась от него. А кошка, кошка поглощала его сущность! Птица забила крыльями, поднимая ветер. Круг из муки смазался, но было уже поздно. Последние крупицы ауры перетекли к новому хозяину. Бася сыто улыбнулась. А зелёный пернатый с гневными воплями взлетел на шкаф.

– Да, какие же они доверчивые. Верные своим покровителям. Готовые ждать до последнего. Ну-ка, попробуем.

Кошка подобралась, потопталась лапками на месте, поднимая облачка муки, выгнула спину. Её окутало светящееся облако, и на полу вместо кошки появилась обнажённая женщина. Смуглая, с длинными чёрными волосами. Её раскосые зелёные глаза, казалось, светятся изнутри. Дева разогнулась, потянулась. Её высокая грудь приподнялась. Она только хотела сделать шаг, но с хлопком вернулась в прежнюю форму.

Бася сидела среди муки и недовольно била хвостом.

– Какая жалость. Всё ещё мало. Не хватает. Ладно, я подожду. Ещё немного и я верну себе прежний облик. А пока, пока я буду «хорошей кошечкой».

Со шкафа за ней наблюдал зелёный попугай с тонким фиолетовым ободком вокруг шеи. В его глазах больше не было ни крупицы разума. Только птичье любопытство. Он склонил голову набок и чирикнул. Кошка перевела на него взгляд и облизнулась. Попугай испуганно забил крыльями и раскричался.

– Угомонись, суповой набор. Всё, что нужно, я от тебя уже получила.

В двери щёлкнул замок. Вернулась хозяйка квартиры. Пора было изображать хорошую кошку, и Бася, громко мяукая, направилась в коридор.

Пожелай себе хороших снов!

Ольга Котлова

Призыв послышался около десяти вечера по местному времени. Надо же, кто-то собрался лечь пораньше? Редкость в наше время. Я посмотрел – призывал вполне себе взрослый человек, давно не ребёнок, проживающий в видовой квартире в центральном районе.

Когда я появился, мужчина, конечно же, спал. Что тут у нас? Актёр устал от переездов и мечтает о домашней еде и преданной спутнице. И такое бывает… Я превратился в симпатичную девушку, соответствующую предпочтениям клиента, зашёл в сон, добавил в комнату косых лучиков солнца из окна, мурлыканья кота, запахов еды… Теперь можно посидеть с книжкой, перебирая рукой волосы клиента, дремлющего у меня на коленях. Через некоторое время внутреннее чувство подсказало мне, что миссия выполнена. Оставил вместо себя мираж, вышел из сна и потянулся, возвращая себе привычный облик.

На экране мобильного меня ждали аж три неотвеченных вызова от мамы. Вот как можно уметь так выбирать момент, если я не отвечал на призыв ни разу за последний месяц? Не успел набрать её, как она снова позвонила:

– Морфей, опять не подходишь!

– Я был на работе, мам. Что-то случилось?

– Вечно ты на работе! Твой отец безвылазно сидит в своей пещере, бесконечно смотрит сны и всем доволен, а обо мне никто не помнит. И ты, и твои братья – все меня бросили…

– Я что-то придумаю, мам, обещаю! Прости, опять зовут…

Нехорошо так, конечно, но долго слушать это я не могу. Раньше она неплохо проводила время на Олимпе или около него, и моя компания ей не требовалась. А теперь нет там ни у кого сил на веселье…

Ох мама, если бы ты только знала, насколько мне сейчас трудно найти работу! Люди перестали нормально засыпать! Они пялятся в свои экраны до полного отупения и отрубаются после того, как мобильник в пятый раз стукнет их по лбу. Или они напиваются и теряют себя. Или они работают до изнеможения и разве только имени своего не забывают… В редких случаях ещё засыпают с книгами и опять же не помнят о себе, поглощённые сюжетом.

А ведь надо всего только перед тем, как заснуть, пожелать себе хороший сон! Тогда и мне дело – и людям польза. После хорошего сна жизненные силы восстанавливаются гораздо лучше, мир не представляется чёрным и тоскливым местом, душа открывается, агрессия стихает. Но нет же!..

Выручают меня, в основном, дети. К ним приходят родители, чтоб чмокнуть их на ночь и пожелать приятных снов. Если этого не происходит, то дети и сами о себе готовы позаботиться, опасаясь кошмаров моего братца Икела, которого они когда-то даже звали Фобетором, «пугающим». И всё же маленьким детям во снах редко требуются люди-спутники, им хочется больше ярких красок, интересных природных явлений, оживших предметов из сказок, а это уже по части моего помощника, другого моего брата – Фантаса. А потом, не успеешь моргнуть, дети чуть вырастают и начинают мечтать исключительно о гаджетах или вовсе подсаживаются на какие-нибудь жуткие компьютерные игры – и всё…

Я никуда не спешил, поэтому выбрался на крышу этой навороченной высотки и уселся на карниз. Несмотря на довольно позднее время и середину рабочей недели, город не спал. По проспекту внизу неслись машины, работали рестораны, даже некоторым несчастным собакам лишь только сейчас пришла пора выйти погулять…

Сотворив из воздуха сигарету, эспрессо и тоник – ибо только что подпитался энергией – я присмотрелся к городу. Выглядит это переливающееся, тающее в дымке море огней, что ни говори, впечатляюще! Я много веков смотрю на города ночью, и разглядывать их красиво подсвеченную архитектуру, а то и завалиться на концерт или ночной спектакль куда интереснее, чем сидеть со свечой и пялиться в темноту. Но, с другой стороны, тогда и пялиться некогда было, зато сейчас хоть обсмотрись… Прищурившись, я выяснил, что сейчас спит меньше, чем половина населения города.

Прервав мои размышления, в голове прозвучал лёгкий сигнал тревоги. Он срабатывает в тех случаях, когда человеку снится кошмар, но он, не просыпаясь, догадывается об этом и хочет, чтобы сон стал хорошим. Или, например, если мама, услышав, как мечется во сне её малыш, поцелует его в лоб или подует на лицо. Тогда я имею право вмешаться.

Я развеял сигарету, прикрыл глаза и очутился в другом городе, в небольшой спальне с приоткрытым окном за колышущимися занавесками. Поморщился, заметив тёмную фигуру, оседлавшую стул рядом с письменным столом. Позже. Сейчас я войду в сон и посмотрю, что можно сделать.

Мать моя ясная, что это здесь?! Трещат снаряды, едут какие-то странные звероподобные боевые машины, бегут какие-то твари с пушками, гарь и смрад, а где же тот парень, что постанывал на подушке?! Он нашёлся в одной из машин в полусгоревшем состоянии. Танкист хренов, никогда ведь с настоящим боем даже рядом не был, да и мал ещё!

Забавно, но мальчишке нравится его учительница истории. Я превратился в молодую девушку лет двадцати пяти в строгом платье и роговых очках, которые однако не мешали ей быть ужасно милой. Стоя прямо на поле боя, произнёс мягко: «Игорь, на прошлом уроке мы разбирали древнегреческий пантеон. Будь добр, назови мне основных богов и их области ответственности». Вот так, можно и своим помочь. Игорь, не сводя с меня глаз, с упоением начал перечислять изученное, а я потихоньку построил стены класса, отгородив ими изувеченные боевые машины и чудовищ. Выслушав ответ, похвалил, отпустил с уроков и намекнул на возможность сыграть в футбол на улице. Вынырнул из сна.

Игорь, свернувшись калачиком, спал глубоко и спокойно. Я же повернулся к брату.

– А ты ничего, горячая штучка! – заржал Икел вместо приветствия. – Даже не очень обидно ради такой встречи проект провалить!

– Ничего, тебе проектов хватает, – ответил, перевоплощаясь.

Признаться, я так обрадовался второму за ночь случаю подпитаться, что даже не сразу прочувствовал привычную горечь от общения с братом.

– Ты как сам-то, Морфей? Призывают ещё? Или вот только такими вот лазейками перебиваешься, у брата крадёшь? – последовал стандартный вопрос.

Вот тут всколыхнулась старинная обида. Почему?! Кто так придумал, что для всего, что в мире есть доброго и хорошего, почти повсеместно требуется волевое усилие человека, зато для зла и гадостей зачастую даже мозг людям использовать не требуется! Чтобы я мог помочь сделать сон хорошим, мне требуется явное желание человека или опекуна, а чтоб Икелу заделать отборно мерзостный кошмар – ему достаточно просто услышать сигнал и оказаться в нужном месте в нужное время! Когда-то считалось, что это поставит нас в равные условия, ведь никто в здравом уме Икела призывать не будет. Любимый всеми богами вселенский нейтралитет, равные условия, да конечно!..

Человечество плодит и плодит войны, насилие, несправедливость, так ещё и сфера развлечений веками дрейфует в сторону ужаса и жестокости. Коллективное бессознательное, чтоб его! Мир кино и компьютерных игр породил такое количество монстров, что этому зооморфу-любителю даже фантазию включать не надо! У него такая же, как у меня, способность растягивать время до бесконечности, но, титановы потроха, я всё жду, когда же он перестанет везде успевать!..

Я не стал отвечать.

– Обидно, когда говорят, что отправляются в твои объятия, а попадают в мои, а? – продолжал свою любимую песню Икел.

– Да, бывает обидно. И если ты так обо мне печёшься, то обдумай ещё раз моё предложение. Можем ведь и поменять соотношение сил…

– Нет уж! Мне всё и так нравится. Это ты не у дел, а у меня с бизнесом всё отлично. И, кстати, мне пора! – он отсалютовал мне и исчез.

Некоторое время я продолжал стоять посреди комнаты Игоря, уставившись на аквариум с сонными рыбами, а потом отправился домой. Снова в другой город на высокий-превысокий этаж небоскрёба.

Дома наполнил себе ванну и стал наблюдать за рассветом – есть вещи, которые мне никогда не надоедают. Однако угрюмые мысли не оставляли.

Несколько веков назад, когда понеслась промышленная революция, и всё только начинало меняться не в мою сторону, я пытался разобраться с системой. Я даже до Зевса добрался, чтобы задать все свои «почему?», однако ему в его бедственном состоянии не было дела до мелкой сошки вроде меня. Мне кажется, мой приход его даже разозлил, ведь научный прогресс с христианством уничтожили почти всё его могущество, а вот спать люди не перестали. И в те времена ещё не забывали позаботиться о своём хорошем сне. Сразу возник вопрос, а так ли хорошо было продумано устройство пантеона? Но уже ничего было не поменять…

Зевс отправил меня к моему отцу, Гипносу, который и построил, выражаясь словами Икела, весь наш «бизнес». Он, правда, не предвидел раскола, когда передавал управление мне и братьям. И тут меня тоже ждало разочарование. Ни одного из братьев отдалять от семейного дела отец не собирался. Вполголоса посоветовал мне использовать с толком время, проведенное во снах правителей и героев-инфлюенсеров, если по-современному.

Бывать в таких снах – моя первейшая обязанность с незапамятных времён. Я не могу напрямую навязывать им мысли, а устроить для них заседание совета по культуре или напомнить о семейных ценностях, допустим, вполне в моих силах. Но так ли часто я бываю в их снах? Вопреки всеобщему мнению, спится людям, наделённым властью, не очень. И чем больше власти и ресурсов, тем хуже они спят, поэтому влиять на них удобнее как раз Икелу. Утешает, что теперь эти люди зачастую вообще спят на таблетках, а с такими взаимодействовать бесполезно.

Я выдохнул и погрузился под воду. Почему я вообще трепыхаюсь, а не отпущу этот мир катиться в своё …прекрасное далёко? Упиваюсь собственной мнимой способностью влиять на будущее мира? Боюсь собственной слабости, которая растянется на столетия, прежде чем я наконец развоплощусь от недостатка энергии? Пошло оно всё в тартарары, вот бы уже пришёл призыв, и я б отправился на работу, а не проводил бы время за бесплодным страданием пополам с саможалостью, словно какой-то старый хрыч. Противно!

Призыв не пришёл, зато из воздуха возник Фантас и направился прямиком ко мне, начав говорить ещё от окна:

– Привет! Здорово, что я тебя сразу застал. Мне нужно подписать с тобой допсоглашение.

Я подавил вздох. Что за непонятную страсть питают боги к современным словечкам и технологиям ведения дел?!

– Что там люди на этот раз придумали? – спросил я.

– Выходит новая компьютерная игра класса ААА. В ней есть герои – бытовые предметы, но выглядят они и ведут себя, как живые существа, со своими характерами… Целевая аудитория – дети от шести и выше. Все очень ждут, релиз на днях…

Понятно, что это спорная территория. Там, где требуется отпечаток личности участника сна, с древности начиналась моя власть. Но если раньше мы с братом могли лишь изредка столкнуться и посмеяться вместе над чьим-нибудь чудаковатым сном про живые ложки и тарелки, то теперь мир людей в целом стал столь чудаковатым, что лбами не настучишься. Даже вспоминать не хочу, сколько нам приходится бодаться с Икелом из-за бесконечно выдумываемых людьми новых рас разумных чудовищ…

А вот своего брата-добряка Фантаса я люблю, поэтому предпочитаю с ним не спорить. Не пришло ещё то время, когда я захирею от голода, поэтому пусть развлекается со своими пылесосами с характерами!

Я сотворил полотенце вокруг себя и вылез из ванны, направился к брату:

– Давай, где там твои бумаги?

– Смотри, – перебил меня Фантас, – даже из твоего окна видна реклама этой игры!

– Реклама… где? – и тут меня пронзила боль, сильно-то как, словно молния ударила. Боги, выходит, я всё-таки помянул Зевса, рассуждая о страдающих старых хрычах?.. Виноват!

Я согнулся почти пополам под удивлённым взглядом Фантаса, застывшего с протянутыми бумагами. Зато, когда распрямился, моя боль переплавилась в идею, и эта идея засверкала перед внутренним взором. Нет, я и правда старый хрыч, презирающий новый технологии, даром что вечно молодой! Решение было у меня под носом всё это время, но я предпочитал рассматривать рассветы!..

– Фантас, послушай, я понял, что нам нужно сделать! Нам нужна реклама!!

– Что?..

– Представь, что на этих огромных билбордах вместо твоих разумных тостеров и чемоданов будет простое сообщение: «Отпусти свои тревоги! Пожелай себе хороших снов!»

Мы стояли у огромного окна и, размахивая руками, строили планы. Утро вдруг сделалось восхитительно-прекрасным.

Что вам наколдовать на вечер?

Наталья Кохановская (Adanel)

Среди бесконечного множества серых одинаковых новостроек затесался старенький, обветшалый магазин «У тёти П. лли». Буква «о» в слове «Полли» давно стёрлась, оставив короткое «Плли». Одноэтажная крошка выглядела жалкой, зажатой между гигантами. Владелец магазина понимал, что его бизнес доживал последние дни, он никогда не сможет тягаться с современными супер и гипер-колдовскими маркетами. Магазин кое-как выживал благодаря горстке постоянных клиентов и раз в месяц захожим двум-трем туристам.

Постоянные покупатели искренне любили скромный магазинчик. Среди их числа была Мика, которая с первого взгляда полюбила «У тёти Полли» за уют, приятный запах трав, как в детстве, и за качественный колдовской товар, в первую очередь – неразбавленное сырьё для изготовления зелий.

– Доброе утро! – юная ведьма в остроконечной шляпке глубокого синего цвета зашла в магазин, придержала дверь, следом за ней вальяжно зашёл белый кот. Кот шёл чинно и благородно, и было непонятно, то ли он очень пушист, то ли излишне толст.

– Доброе утро, юная мисс, – охрипшим голосом поздоровался пожилой мистер Вайнер, владелец «Полли», опираясь на прилавок. – Можно взглянуть на документы? – он приветливо улыбнулся, отчего морщины вокруг рта стали глубже.

Ведьма была постоянной клиенткой, но продавец никогда не нарушал правила и каждый раз спрашивал лицензию.

– Да, конечно, – с документами у Мики всё в порядке, она достала колдовскую лицензию из маленькой сумочки. Сумочка казалась крохотной только снаружи, на самом деле она в десять раз больше, и туда вполне мог бы поместиться целый кот или два кота.

– Два килограмма магической селитры, пожалуйста.

Улыбчивый владелец «Полли» покачал головой:

– Извините, юная мисс, нам не завезли селитру, – он попытался исправить положение, в надежде продать хоть что-то, – Можете выбрать из готовой продукции. У нас отличные зелья!

Ведьма бегло окинула взглядом полки, заставленные всевозможными красивыми флаконами: красными, зелёными, с узорами. Мика прекрасно представляла, какими «отличными» могут быть готовые зелья в магазине, даже таком хорошем, как «Полли». Продавай она такие, мигом растеряла бы клиентов. Например, одна школьница заказала сказочное платье со светящимися голубыми розами на выпускной, так Мика наколдует точь-в-точь по заказу и даже лучше, и продержится оно ровно двадцать четыре часа, с гарантией! А если купить готовое зелье, можно получить вместо шикарных светящихся роз – невзрачные ромашки на зелёном атласе, так ещё и никаких гарантий, сколько проживет такое подобие платья, вот как закончится действие посреди выпускного и всё пропало: и платье, и репутация!

– Спасибо, не надо.

– Заходите в конце недели! – в голосе мистера Вайнера промелькнула грусть, он устало опустил плечи. – Обещали, что с поставками всё наладится.

Юная колдунья кивнула и даже улыбнулась.

– Пойдём, Тимош.

Мике жаль «Полли» и пожилого мистера Вайнера. Магазин ведь неплохой, сырьё всегда качественное, и она искренне не понимала, почему большинство ведьм и колдунов предпочитают большие гипермаркеты с одинаковым товаром, ещё и разбавленным, но зато в красивых упаковках.

Она придержала дверь для кота, тихо и уныло их проводил дверной колокольчик, и оба вышли на улицу.

Тёплый августовский ветер трепал остроконечную ведьминскую шляпку. Мика и кот шли по тротуару, безлюдному на рассвете. В четыре утра можно встретить редких ведьм и колдунов, снующих по магазинам, торопящихся по делам.

Мика была расстроена. До конца недели она не может ждать, надо приготовить пять зелий и навести одну маленькую порчу, а магической селитры в запасе не осталось ни одного крохотного зелёного кристаллика.

– Как теперь быть, Тимош?..

– Мя-а-у, – недовольно буркнул в ответ кот, совсем по-человечески шумно выдохнув через нос.

Мика прекрасно его понимала без слов, у кота совершенно другие проблемы.

– Нет, Тимош, на руки я тебя не возьму. Что сказал ветеринар? Тебе надо худеть.

– Мя-а-а-у! – с ещё большим возмущением промяукал кот, недовольно дёрнул хвостом, что-то трагичное звучало в его голосе.

К шести утра улицы оживали, насыщались городским шумом, к шелесту ветра и листвы в парке прибавились звуки автомобильных двигателей, редкие сигналы клаксона, замельтешили стайки людей, торопящихся по делам. В колдовском гипермаркете тоже не оказалось магической селитры, это насторожило Мику, из магазина она вышла в полнейшем отчаянье.

– Как назло столько заказов…

– Ну вот, ещё одна разочарованная ведьма! – Мика вздрогнула от скрипучего голоса, – Какая уже по счёту? Десятая, кажется. Ходоки до самого закрытия будут! – неприятный голос перешёл в лающий смешок.

Обернувшись, Мика увидела, что недалеко от входа в гипермаркет, на тротуаре, сидел ясновидец потрёпанного вида. От ясновидца несло перегаром и сигаретами.

– О чём вы говорите? – Мика сделала пару шагов навстречу, но остановилась, не решившись подходить ближе. Тимоше незнакомец не нравился, шерсть на холке предупредительно вздыбилась.

Ясновидец потёр щетинистую щёку рукой, ухмыльнулся:

– Сама скоро поймёшь, глупые ведьмы! – голос звучал зловеще, – Поделом вам! – он грозно указал на неё пальцем, во взгляде было что-то жуткое и предостерегающее. А потом взгляд его резко переменился, помутнел, ясновидец, словно ни в чём не бывало, повернулся на бок поудобнее и тут же захрапел.

Ясновидцы обычные люди по большей части, но могли заглядывать в тайны будущего, ведьмы легко узнавали их, как и они ведьм. Правда, этот вряд ли знал что-то конкретное, а может, он просто растерял большую часть своего дара, это Мика видела по его спутанной ауре, но предостережение заставило нервничать сильнее.

Мика поспешила уйти.

Тимоша верно следовал за хозяйкой, хоть и давалось это нелегко. Они обошли три крупных магазина, ни в одном из них селитры не оказалось. По дороге встретились две знакомые ведьмы, которые бродили по магазинам в поисках селитры, они рассказали, что даже через десять кварталов её нет.

После четвёртого магазина Тимоша больше не мяукал, он лишь жалобно посмотрел на хозяйку. План рекомендованных нагрузок перевыполнен на неделю.

– Хватит прогулок с тебя.

Мика заботливо взяла на руки уставшего кота и посадила в крохотную дамскую сумочку. При этом сумочка ничуть не увеличилась в размере. Кот удобно устроился, и из сумки стало доноситься благодарное урчание. По правде, Мика и сама сейчас с удовольствием залезла бы в сумочку, чтобы отдохнуть.

Прошла неделя, ни в одном магазине так и не появилось магической селитры. Ходили слухи, что последняя добытая селитра хранилась на самых-пресамых верхах, и лишь единицы богатейших колдунов ещё могли позволить себе приобрести один-два килограмма. Мика в число богатейших не входила, и ей пришлось отменять заказы и оставлять только те, на которые ещё есть время. Кто-то из клиентов входил в положение, а кто-то был крайне возмущён. Возмущались, в основном, те клиенты, которые хотели приворожить суженого или навести порчу на соседку. Конечно, Мика ничего серьёзного не наводила, так, заказы на мелкие пакости: прыщи на лице или сломанный каблук.

Книгами заклинаний не пользовались уже больше двухсот лет. С тех пор, как открыли селитру, для ведьм и колдунов необходимость в книгах и сложных рецептах отпала. А со временем все и позабыли, как ими пользоваться. Не знала древних ведьминских тайн и Мика, но у неё осталась одна старинная книга, доставшаяся от бабушки. Книга была огромной настолько, что долго держать на весу её просто невозможно, Мика с трудом уложила её на стол. И только сейчас смогла разглядеть всё величие древней рукописи, годами хранившейся в запылённом шкафу: изысканный кожаный переплёт, замысловатые узоры по контуру, выполненные с большой любовью и старанием, Мика была очарована и нежно погладила приятную на ощупь обложку, чувствуя невидимую связь с книгой своих предков, книга молча отвечала и словно манила.

– Ну что, Тимош… попробуем.

Тимоша, сидя на подоконнике, с любопытством наблюдал за хозяйкой, хитро склонив голову на бок и поведя белым пушистым ухом.

– Мяу-мур, – одобрительно мурлыкнул кот.

Эксперимент было решено провести на несчастной гортензии, про которую Мика в суете последних недель совершенно забыла, и бедный цветок завял.

Выбрав подходящее заклинание и установив несчастную гортензию перед книгой, расположив завядший лист к Югу, как написано, Мика взмахнула волшебной палочкой…

Ничего не произошло.

Тогда ведьма попробовала прочесть вслух древнее заклинание, чтобы оживить цветок, ещё раз взмахнула палочкой, коснулась её кончиком цветка и… всё бесполезно.

– Не получилось… – обречённо вздохнула Мика.

Она пробовала снова и снова, десять раз пыталась воскресить свою гортензию, три раза попробовала наколдовать туфли и шесть раз сделать маленькое дождевое облачко в ванной, но с каждой проваленной попыткой надежды таяли.

Мика ходила по комнате кругами, стараясь сдерживать дрожь в голосе:

– Да, мне очень жаль, – она готова была разрыдаться прямо в трубку от стыда и обиды, отменяя предпоследний заказ.

В городе началась паника. Обстановку нагнетали средства массовой информации, со всех телеканалов вещали последнюю новость:

«Запасы магической селитры иссякли», – твердила рыжеволосая репортёр утренних новостей;

«Конец эпохи колдовства?», – спрашивал седовласый ведущий в сером деловом костюме;

«Магические дни сочтены», – констатировал в своей передаче ведущий в дорогих очках.

Мика выключила телевизор, разочарованная и измотанная плюхнулась на диван.

– Что ж, Тимош, боюсь, придётся завязать с магией, – она не видела других вариантов… Магия – вся её жизнь! Она долго добивалась лицензии, училась колдовать. Столько проб и ошибок… Долгожданных побед. Мечты стать знаменитой и сильной ведьмой. Теперь осталось променять цель жизни на работу в закусочной? У Мики навернулись слёзы.

Тимоша всё прекрасно видел и чувствовал, что Мика готова.

– Мау, – настойчиво и по-деловому промяукал кот и, несмотря на излишний вес, на удивление ловко спрыгнул с мягкой лежанки. Он беззвучно приземлился на паркетный пол. У кота было своё мнение по поводу происходящего.

Мика стёрла с лица набежавшие слёзы, Тимоша приковал к себе всё внимание. Кот уверенно и бесшумно пошёл в коридор, на секунду остановился и обернулся, посмотрел хитрыми зелёными глазами на хозяйку. Ведьме ничего не оставалось делать, как встать с дивана и последовать за котом.

Тимоша остановился возле двери в ванную комнату.

– Ма-яу! – требовательно мяукнул он, ожидая открытия двери.

Мика, вздохнув, открыла коту дверь и обомлела. За дверью не было комнаты с белым кафелем, не было раковины. Вместо крошечного помещения перед глазами предстал лес. Настоящий сосновый лес, приятно пахнуло свежестью и зеленью, травой, нотками цветов.

– Тимош, я, конечно, знала, что ты у меня удивительный кот, но даже не представляла, до какой степени!

– Мяу! – гордо ответил кот, оценив похвалу и грациозно махнул пушистым хвостом.

Тимоша перешагнул порог, Мика последовала его примеру. Исчезла дверь позади, а ноги ступили на опавшую листву.

Невозможно было понять, где они оказались. Это не городской парк, на лес возле города не похоже, слишком высокие кроны, воздух непривычный. Виделся лес не целиком, деревья не уходили вдаль, а словно бы только часть картинки видна, всё, что дальше десяти деревьев, поглощала дымка.

– Где мы, Тимош?

Кот не ответил, молча сел рядом с хозяйкой.

Издалека донеслись голоса, звонкие, радостные, переливающиеся. Из-за деревьев, из-за плотной дымки показались трое бегущих мальчишек, одетых в простые деревенские рубахи, каждому лет по пять. Никто из них не видел Мику и Тимошу, они продолжали играть в догонялки. Один золотоволосый мальчишка пытался осалить старшего, и у него почти получилось, перемахнул через корягу, дотянулся рукой до рубахи. Внезапно нога попала в нору, он разом полетел на землю, раздался дикий крик. Друзья испугались и столпились вокруг, никто не знал, что делать. Мика сама едва не вскрикнула, когда увидела торчавший из маленькой ножки кровавый кусок кости.

Из-за деревьев выбежала женщина, на её лице не было страха. Она упала рядом с мальчиком на колени, прижала к себе.

– Не плачь, я помогу!

Ведьма осторожно дотронулась до ноги ребёнка. В следующий миг из рук заструился зелёный волшебный свет. Всего через несколько мгновений от страшного перелома не осталось и следа, даже крохотной царапины на коже.

– Спасибо! – малыш улыбнулся, всхлипывая, обнял ведьму.

– Вот видишь, уже не больно.

Ведьма очень молодая, с рыжими волосами, наверное, чуть старше Мики, в простом сером платье.

Впервые Мика увидела такую сильную магию, да ещё и без использования селитры и приготовления зелья, магия струилась из души, из сердца, окутав ведьму прекрасной золото-зелёной аурой.

Картинка внезапно сменилась, перед Микой предстали далекие времена, когда магия была чем-то невероятным, по-настоящему волшебным, чудесным даром, а не обыденностью, тем, что можно заказать по телефону или купить в каждом магазине. Какое-то совершенно невероятное чувство охватило её в эти мгновения!

Лес исчез, рекой потекли события прошлого. Картина сменялась одна за другой, рыжеволосая ведьма из года в год помогала простым людям, лечила их, её любили и уважали. Шли годы, проносились короткими кадрами. Ведьма становилась старше, огненные волосы поблёкли и поредели, в них появилось много седины. Она всё так же помогала людям. В последней картине Мика оказалась в домике. Он был именно таким, каким она могла представить: комната с кроватью, деревянным столом, полка со всевозможной утварью. Ведьма совсем старая и абсолютно седая лежала на кровати. За несколько секунд до смерти, кажется, она посмотрела Мике прямо в глаза и улыбнулась, а потом сделала последний вдох. Яркий зелёный свет вырвался из груди, на мгновение озарил всё вокруг. Свет вспышкой промчался по миру, оставляя часть магии в каждом уголке земли, рассыпаясь на те самые зелёные кристаллы магической селитры, которые добывали из года в год.

Кристаллы упали в реки, в горы и землю. Люди научились ими пользоваться, готовить зелья, применять в обрядах по всему миру.

Шли годы. Много лет прошло. Люди забыли о существовании ведьмы. Забыли, что настоящая магия живет внутри.

«Колдовство доступно каждому!» – зазывали уличные баннеры.

«Нет ничего проще, чем купить зелье для похудания!» – манила стройная брюнетка с экрана телевизора.

«У нас вы найдёте заговор для любого» – хитро предлагал очередной маркетолог.

Всё стало просто и доступно, и магия – уснула глубоким сном в душах ведьм и колдунов.

Тимоша негромко сказал:

– Мяу.

Перед ними появилась дверь в ванную комнату. Всё-таки некоторые коты и вправду ведьмины.

– Спасибо, Тимош.

Мика вернулась в комнату, ей было о чём подумать. На столе лежал блокнот, в котором оставался один единственный заказ, завтра – последний день, выпускной бал. В это мгновение ведьма отчётливо представила себе ту самую девочку, школьную выпускницу. Увидела, как одноклассники над ней смеются, потому что у той не хватило денег на дорогое платье, испорченный вечер. Мике сильно захотелось помочь, искренне!

– Тимош! У меня обязательно получится! – Мика почувствовала, что настоящая сила ведьмы скрыта в ней. Не нужна ей магическая селитра.

В следующее мгновение магия волшебным потоком хлынула из рук, такой же свет, только не зелёный, а золотой! Она начала творить.

Сначала в воздухе появилась голубая лента. Мика взмахнула рукой, и лента превратилась в длинное полотно ткани. Ведьма дотронулась до него указательным пальцем, и на ткани выросли прекрасные розы.

Когда Мика закончила, платье получилось по-настоящему волшебным. В жизни оно оказалось ещё красивее, чем Мика себе представляла. Голубые светящиеся розы, крохотные космические звёздочки, словно ночное небо отражалось в платье. Впервые в жизни она по-настоящему колдовала!

Магия стала постепенно возвращаться в мир. Старая вывеска «У тёти П. лли» обновилась и засияла нежными радужными огнями, теперь в ней появилась потерянная буква «о», и маленький магический магазин постепенно стал обретать былую популярность, потому что именно здесь можно было найти настоящие товары для волшебства и зелий.

У пожилого мистера Вайнера появилось время на отдых, благодаря молодой помощнице.

По вечерам Мика работала в «У тёти Полли» и консультировала юных ведьм и колдунов, помогала подобрать правильные ингредиенты для зелий. Она узнала много нового из бабушкиной книги. Оказалось, что у Мики потрясающие магические способности, о которых она и не догадывалась.

Тимоша лежал на мягкой лежанке у окна, в специально отведенном для него уголке у «Полли» и следил за происходящим зелёным глазом, довольно урча.

Профессиональная деформация

Наталья Лапшина

Любите ли вы семейные праздники? Меня в последнее время они стали тяготить. Я появляюсь там только из чувства долга. Ну и ещё, чтобы увидеть бабушку. Вчера ночью весь наш клан отмечал первое осеннее полнолуние. Это особое время, когда границы между мирами становятся зыбкими, и могут произойти любые чудеса.

Мы собрались на поляне, чтобы поиграть, полюбоваться на луну, обменяться новостями.

Я прибежала туда последней. Задержалась на работе. Когда я добралась, всклокоченная и запыхавшаяся, все уже чинно сидели вокруг камня-алтаря и любовались восходящей луной. Зрелище и вправду захватывало.

Огромная золотистая луна и крупные, будто спелые ягоды, звёзды, до которых, кажется, можно дотянуться, если очень захотеть… Жаль, что в городе я почти не вижу звёзд.

От размышлений меня отвлёк двоюродный брат. Красный лис в три раза крупнее меня. Он подошёл ко мне, растолкав лисят-подростков, обнюхал, как того требовали традиции, и скривился.

– От тебя за версту несёт людьми и их проблемами.

А от него несло высокомерием. Мне очень захотелось сказать ему об этом. Но я понимала, сколько ушей сейчас нас слушает, и не решилась. Кроме того, ссориться на празднике – дурной тон, а я своим опозданием и так нарушила правила.

– Я только что с работы. Сегодня был тяжёлый день.

– Как у тебя может быть тяжёлый день, если ты не охотишься, маленькая Искра?

Кажется, мы с ним говорим на разных языках. Братец до сих пор считает, что единственный возможный путь для оборотня, это путь охотника. Как объяснить ему, что мир давно изменился? Сводить на экскурсию в большой город? Боюсь, это плохо кончится.

Пока я думала, что ответить, братец развернулся и ушёл походкой победителя. Говорят, он метит в вожаки. Мне бы этого очень не хотелось.

Скоро все разбились на небольшие группки и начали общаться. Я осталась одна.

Тут ко мне подскочили две младшие сестрички. Совсем ещё щенята, даже пока не рыжие. Они весело наскакивали на меня, тявкали и слегка покусывали, приглашая поиграть. А почему бы нет? Я «страшно оскалилась» и бросилась за ними. У камня-алтаря началась настоящая свалка. Щенята играли, молодые лисы мерялись силами, а взрослые снисходительно наблюдали со стороны.

Я включилась в свалку, совсем как в детстве. Мне вдруг стало весело и легко. Я даже рассмеялась и попыталась схватить одну из сестричек за хвост. Тут ко мне подскочил Красный Лис и вцепился в ухо. Ухо обожгло. Я почувствовала, как по шерсти потекла тонкая струйка крови.

– Ну и что ты теперь сделаешь, Искра? Дашь отпор или пожалуешься бабушке?

Секунду мы смотрели друг другу в глаза, потом я отвела взгляд и убежала с поляны.

Спрятавшись под старой елью, я легла на землю и заскулила. Почему всё так? И что мне с этим делать?

Наконец, ухо перестало жечь, а кровь остановилась. Теперь можно было показаться бабушке на глаза.

Я вернулась к камню-алтарю. Здесь теперь было тихо. Бабушка беседовала с подругами. Увидев меня, они разошлись и оставили нас одних.

Бабушка сразу поняла, что что-то не так.

– Что случилось, Искра?

– Ничего. Просто тяжёлый день на работе. И завтра будет не легче.

Она взглянула на меня сочувственно, как на заболевшего лисёнка.

– Ты слишком много думаешь о своей работе, Искорка. Это опасно.

– Не переживай. Со мной всё будет в порядке. Скоро я возьму отпуск и проведу его здесь. С тобой.

Кажется, она ни на секунду мне не поверила.

Я и не заметила, как посветлело небо. Ночь закончилась.

– Мне уже пора, бабушка.

И я убежала. А она ещё долго сидела и смотрела мне вслед, я уверена.

* * *

Приём начинается в два. Я всегда прихожу за пятнадцать минут до этого. Волосы собраны в пучок, безупречно белая блузка с накрахмаленным воротничком, длинная широкая чёрная юбка в пол. Может быть, немного старомодно, но такой наряд помогает мне чувствовать себя профессионалом. К тому же в нём легче контролировать эмоции.

Теперь нужно подготовить несколько бутылок с водой, одноразовые стаканчики и бумажные платочки. Наконец, всё готово. Остаётся пара минут, чтобы собраться с мыслями. Почему я здесь? Потому, что меня всегда привлекали люди. В старых сказках говорится, будто такие, как я, наводят на них безумие. Если бы всё было так просто! На самом деле, человек носит своё безумие в себе, а нам просто легче общаться с такими людьми. Хотя бы потому, что они к нам тянутся. Как только я это поняла, сразу же поступила на психологический факультет. Сейчас я уже дипломированный специалист и работаю в частной клинике. Через неделю закончится мой испытательный срок.

День выдался непростой. То ли из-за полнолуния, то ли из-за недосыпа, я контролировала себя куда хуже, чем обычно. Несколько раз из причёски выбивались уши, но, кажется, погружённые в свои проблемы клиенты ничего не заметили.

Мне удавалось держать себя в руках почти до самого конца смены. А потом появился он.

Вчерашний школьник, юноша болезненно застенчивый и робкий, приходящий на встречу с психологом в синем деловом костюме, застёгнутом на все пуговицы, и разговаривающий со мной, девочкой-стажёром, так, будто я преподаватель на экзамене. Так вот, он заметил кончик хвоста, выглянувший у меня из-под юбки.

Всё началось с того, что он вбежал в кабинет, сияя от радости, и тут же взахлёб начал рассказывать. Буквально вчера он попытался познакомиться с девушкой на улице. Мялся и краснел, но всё-таки спросил, как её зовут, и даже сделал комплимент. Это был наш первый общий успех! Я вскочила из-за стола и подошла к юноше. Как всегда, когда слушаю что-нибудь захватывающее, я подалась вперёд, прищурилась и шевельнула хвостом… По испуганному лицу клиента поняла, что что-то не так, и быстро спрятала хвост. Но было уже поздно. Ещё секунда, и он закричал бы на всю клинику. Едва ли не силой я вытолкнула остолбеневшего парня из кабинета и заперла дверь. Что ещё оставалось делать?

За дверью послышался изумлённый крик юноши и стук каблучков девушки-администратора. Мои когти и зубы начали быстро расти и заостряться. Ещё немного, и я сменю облик. А через несколько минут сюда придёт кто-нибудь из докторов и увидит, что я оборотень. Выхода нет. Я бросилась к окну, дрожащими руками открыла его, сменила облик и выпрыгнула на улицу. Благо, кабинет на первом этаже.

А теперь в парк! К счастью, он в двух шагах от клиники. В самом глухом уголке парка у меня есть любимая полянка. Там никто не ходит: ни мамы с детьми, ни собачники с питомцами. Там можно будет побыть одной и немного успокоиться.

На поляне я упала в густую траву и протяжно заскулила. Теперь человек всем расскажет, что видел лисицу-оборотня. А кто ему поверит? Главный врач клиники уже наверняка в моём кабинете. И что он там видит? Ничего особенного. Только распахнутое настежь окно. Ну и ещё то, что я исчезла.

Хотя, если разобраться, это даже не прогул. До конца приёма оставалось минут сорок. И у меня такое в первый раз. Не уволят. Хотя, беседы с главврачом избежать, конечно, не получится… Он будет опять смотреть на меня своими холодными, равнодушными, как у рыбы, глазами и повторять прописные истины. Будто лисёнку. Может, даже приставит ко мне куратора. Чтобы за мной надзирали и доносили… Переживу. Тем более, что я действительно сглупила.

Приняв это решение, я вскочила на четыре лапы, взмахнула хвостом и побежала. Лисицы не могут долго о чём-то тревожиться. Слишком много в них жизненной силы.

Теперь бежать. Прочь от человеческих проблем. Петлять между деревьями, ощущая каждую травинку под лапами, наслаждаясь бегом, а ещё своей силой и свободой.

Я сама не заметила, как перескочила через Грань. Здесь уже сгустились сумерки. Из-за туч выглянула луна. Круглая и жёлтая, как мои глаза. Тропа стала уже, а лес гуще. На тропе стали попадаться следы. Скоро я ощутила присутствие таких же оборотней, как я, совсем рядом. Тявкнула. Мне ответили несколько знакомых голосов. Это наш клан. Значит, здесь относительно безопасно. Значит, можно поохотиться.

Я замерла и прислушалась, чтобы услышать, где притаились полёвки. Вдруг ветер донёс откуда-то издалека человеческий голос. Человек? Здесь? Смертный должен быть в полном отчаянии, чтобы перейти через Грань. Даже случайно. Ему нельзя здесь оставаться. Его найдут и разорвут оборотни. Секунда, и я уже бегу на голос. Ругаю себя на чём свет стоит, но не бежать не могу…

* * *

Человек стоит на поляне. Высокий, стройный. С длинными тёмными волосами, собранными в хвост. Я припадаю к земле и замираю. Человек подходит к ближайшему дереву, внимательно разглядывает ветви, выбирает сук покрепче. Потом снимает с шеи длинный красный шарф. У человека сильно дрожат руки. Я вдруг всё понимаю. Времени нет. Нужно действовать быстро.

Навожу на него самые простые успокаивающие чары. Минута, и шарф падает у человека из рук, а сам он, обессиленный, садится под дерево и закрывает глаза. Теперь мне нужно сменить облик.

Уже в образе девушки я подошла к нему, даже примерно не представляя, что делать. У меня ещё не было таких сложных случаев. Я стажёр.

Человек открыл глаза. В них ничего, кроме боли и отчаянья. Не отвожу взгляда. Начинаю мурлыкать первую пришедшую в голову мелодию. Колыбельную. Её мне пела бабушка много лет назад. Это действует. Теперь человек почти спокоен и даже рад, что я пришла. По крайней мере, он больше не один в заколдованном лесу. Я осторожно села перед ним на траву, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Человек окинул меня взглядом. Заметил лисий хвост и ушки. Улыбнулся, как иногда улыбаются спящие. Кажется, он не был уверен, во сне меня видит или наяву.

Я постаралась заговорить терапевтическим тоном, как опытный специалист, но голос предательски задрожал.

– Что произошло?

Человек коротко и совсем не весело рассмеялся.

– Ничего особенного. Просто мир рухнул и похоронил меня под собой.

– Вы хотите об этом поговорить?

Несколько минут он молчал. Потом начал рассказывать. Медленно. Не глядя на меня. Тихим, бесцветным голосом. Слова падали, как тяжёлые камни. Одно за другим: «деньги», «долги», «предательство». Мне вдруг стало очень холодно. И отчаянно захотелось снова сбежать. К бабушке. Чтобы зарыться носом в её мягкий мех и ни о чём не думать… Но так нельзя. Нельзя, потому что я психотерапевт, а не затравленный лисёнок!

Пока я боролась с собой, человек закончил свой рассказ и теперь сидел опустошённый, глядя в одну точку. Это было ещё страшнее слов. Будто бы перед тобой уже не живое существо, а призрак.

Чтобы только нарушить молчание, я спросила:

– У Вас есть мечта?

Человек взглянул на меня так, будто только что проснулся. Помолчал с минуту, потом ответил.

– Когда-то мечтал увидеть Мьянму.

– Мьянму?

– Вы даже не знаете, где это, верно?

В его голосе прорезались нотки раздражения. Я пожала плечами.

– Это в Юго-восточной Азии… Страна древней культуры, золотых пагод и синего неба… Говорят, над Мьянмой светят самые яркие звёзды…

Я подалась всем телом вперёд и осторожно сжала его руку.

– Вы их обязательно однажды увидите.

* * *

Мы шли через парк, держась за руки. Где-то вдалеке светились неоновые рекламы. Слышался шум машин и голоса прохожих.

Вдруг я почувствовала на себе чужой взгляд. Обернулась. Красный лис. Он сидел под кустом и смотрел на меня так, будто хотел немедленно вцепиться в горло. Я остановилась и посмотрела ему в глаза. Прямо и спокойно. Что-то в моем взгляде заставило братца поджать хвост и скрыться в темноте.

Ученица

Ирина Першина

– Сейчас самое подходящее время для урока!

– Ты с ума сошёл?! Я не одета! – Ася схватила первую попавшуюся под руку блузку и прикрылась, когда Искандер внезапно возник в тесной примерочной.

– Я видел людей даже без кожи, так что отсутствие ткани на твоём теле меня не смущает, – заявил он равнодушно.

– Зато меня возмущает твоя наглость! Выйди отсюда немедленно!

– Ты могла бы быть и повежливее с учителем!

– Непременно буду, когда учитель начнёт считаться с тем, что у меня может быть какая-то ещё жизнь, кроме этих дурацких уроков! У меня единственный выходной за две недели! И я хотела купить одежду!

Впервые Искандер появился пару недель назад, заявил, что он Страж на границе мира людей и демонов и будет учить Асю различным сверхъестественным премудростям, чтобы она тоже стала Стражем. Ася в историю про демонов, которые пытаются прорваться в человеческий мир, ни за что бы не поверила, если бы этот парень подошёл к ней на улице или позвонил в дверь. Но он появился из воздуха на её кухне, и вариантов было два: либо она сошла с ума, либо сверхъестественное существует. Асе больше по душе пришёлся второй вариант, поэтому странноватый парень по имени Искандер стал её учителем и теперь считал своим долгом являться, когда ему заблагорассудится, не учитывая планов самой Аси.

– Девушка, у вас всё в порядке? – раздался из-за занавески встревоженный голос продавца-консультанта.

– Поторопись, у меня нет времени, чтобы нянчиться с тобой, – Искандер всё-таки соизволил выйти из примерочной.

– Я не видела, что вы пришли с молодым человеком, – защебетала консультант. – Простите, но правила нашего магазина запрещают заходить в примерочную парами. Вы можете подождать свою подругу в зале и оценить наряд, когда она выйдет.

– Она мне не подруга, – ответил Искандер и, не замедляя шага, направился к выходу из магазина.

Его часто принимали за парня Аси, ведь, когда Искандер был в тёмных очках, пугающие жёлтые глаза были не видны. Да и вообще никому, кроме Аси, он не спешил рассказывать, что на самом деле вовсе не молодой и вовсе не человек, а древний демон, который за какие-то то ли грехи, то ли заслуги поставлен на границе потустороннего мира.

Ася поспешно натянула свой свитер, передала охапку вещей, которые так и не успела примерить, удивлённой продавщице и зашагала вслед за учителем, который уже поднимался по лестнице на второй этаж.

– Очень надеюсь, что урок не затянется, и я успею купить себе новую блузку, – сердито проговорила Ася, когда догнала его.

Демоническая стажировка, конечно, не оплачивалась, и девушке приходилось жить прежней жизнью: ходить на работу, соблюдать дресс-код. А времени, которое она могла тратить на себя, теперь катастрофически не хватало.

– Освободишься, как только научишься. Я тоже не горю желанием возиться с тобой до ночи.

Ася с трудом сдерживала раздражение. Этот демон каждый раз подчёркивал, что общество Аси ему не нравится. Впрочем, он сразу сказал, что вообще не особенно любит общаться с людьми. Асе тоже не очень-то нравился этот угрюмый и беспардонный тип. Вообще-то она вовсе не просила никакой сверхъестественности и не навязывалась ему. Но Искандер заявил, что учиться она обязана, потому что таково предназначение, мол, если она откажется, спокойной жизни ей всё равно не дадут. Первый же демон, прорвавшийся через границу, попытается её прикончить, потому что Ася – Страж, а умеет она защищаться и противостоять врагу – это уже её проблемы.

– Что мне нужно делать? – как можно спокойнее спросила Ася.

– Ничего особенного. В этом помещении находятся люди и не только люди. Тебе нужно узнать, кто из существ не принадлежит твоему миру.

– И как же это сделать?

– Используй чутьё.

Ася лишь закатила глаза. Что такое чутьё и как им пользоваться, Искандер объяснять, конечно, не собирался. Он вообще будет лишь наблюдать, как Ася бьётся над новым заданием. А когда у неё чудом что-нибудь получится, холодно кивнёт и исчезнет, оставив её в покое на какое-то время. Такие уроки, может, и были полезны, но Ася их ненавидела.

В торговом центре в субботу было многолюдно. Люди переходили из магазина в магазин, пили кофе в кафешках, гуляли. Нарядные женщины любовались на витрины модных магазинов, женщины попроще устало шагали в сторону сетевого супермаркета, мужчины скучающе пялились в витрины с телевизорами, дети резвились на игровых площадках. И как угадать, кто из этой толпы только маскируется под человека?

– И как много здесь «не совсем людей»? – спросила Ася. – Я должна узнать всех?

Искандер, ожидаемо, не ответил, он разглядывал ступеньки у себя под ногами и насвистывал под нос незнакомую Асе мелодию.

– Кажется, одного я увидела, – решительно заявила девушка.

Учитель вопросительно поднял бровь.

– Вот! – Ася ткнула пальцем ему в грудь. – Совершенно не человек.

К её удивлению, демон не рассердился этой неуместной шутке, а улыбнулся и удовлетворённо кивнул.

– Правильно мыслишь. Ищи дальше.

Ася только раздосадованно прикусила нижнюю губу. Он в ответ решил пошутить? Или это всё-таки подсказка? Девушка ещё раз взглянула на учителя: высокий, худощавый, в стильном плаще и дорогих ботинках, тёмные волосы коротко подстрижены, на шее из-под ворота виден кончик татуировки. Искандер упоминал, что такие тату есть у всех демонов, которые обитают в мире людей, своеобразная маркировка. Может быть, это ключ? Но не будет же она бегать по всему торговому центру и разглядывать: нет ли у кого загадочных символов на коже. И только ли в тату дело?

Ася вспомнила, что когда она только познакомилась с учителем, то чувствовала рядом с ним смутную тревогу. Первым порывом Аси было сбежать от этого странного парня в тёмных очках как можно дальше и никогда больше его не встречать. Но бежать из собственного дома было некуда, пришлось с пугающим гостем общаться. Но сейчас, когда они встречались почти ежедневно, ощущение притупилось, Ася привыкла и больше не чувствовала дискомфорта. Учитель ей не нравился, она его побаивалась, но мир, который он мог ей открыть, казался Асе привлекательным. В этом мире она была особенной, Искандер обещал, что со временем в ней проснутся некие способности, которые недоступны даже демонам. Он не стал уточнять, что именно, мол, у всех людей-Стражей способности разные: кто-то мысли читает, кто-то умеет перемещаться в пространстве, кто-то становится невидимым. Ася была бы рада любому такому таланту. Поэтому она решила, что будет терпеливо учиться и не обращать внимания на скверный характер Искандера.

Она ещё раз осмотрела зал, внимательнее вглядываясь в лица. Ася не знала, какие ещё отличительные черты есть у демонов, кроме необычного цвета глаз: хвоста, рога, копыта… Искандер особенно не вдавался в подробности, обучение строилось по другому принципу: он говорил Асе, что она должна делать, а теоретическим материалом не снабжал. Над попытками девушки читать что-то об оккультизме в интернет – смеялся.

– Как же я должна хоть что-то узнать? – возмущалась Ася.

– Придёт время – сама поймёшь.

Но так как Искандер пока был единственным существом потустороннего мира, которое она знала, Ася не понимала ничего.

Она медленно шла вдоль стеклянных витрин, разглядывая покупателей, Искандер шёл рядом, но как будто бы и не с ней. Наблюдает он или мается от скуки, Ася не знала и старалась не обращать на него внимания.

– Девушка в ювелирном. У неё на шее татуировка, почти как у тебя.

Ася остановилась у стеклянной двери в магазин. И мгновением позже сообразила, что не тату её привлекло. Из этого магазина как будто бы веяло холодом. Девушка была продавцом, стояла за прилавком с бейджем на груди. Красивая, стройная, в изящном чёрном платье, в туфлях на высоких каблуках. Она очень хорошо вписывалась в интерьер дорогого бутика. Когда Ася остановилась возле дверей, девушка посмотрела на неё. Глаза у неё оказались обычные, человеческие, светлые, она улыбнулась и вдруг показала средний палец. Ася оторопела, беспомощно взглянула на Искандера.

– Она нас посылает?

– У неё разрешение на обитание в этом мире, – лениво объяснил учитель. – Демон золота. Юный. Пока ей достаточно этого блеска.

– Разрешение? Она явно нам не рада, – пробормотала Ася.

– Перстень на пальце, – Искандер покрутил свою массивную печатку. Он носил серебряное кольцо на указательном. Ася присмотрелась, на среднем пальце девушки блестела точно такая же печатка.

– Идём дальше, это не здесь, – проговорил вдруг Искандер и направился к лестнице. – Наверх.

Они поднялись ещё на этаж. Прошлись вдоль фудкорта. Вышли к детскому центру. И Ася остановилась.

– Дети. Мальчик и девочка на игровой площадке. Стоят и не играют. Они босиком. И их как будто бы никто не замечает. Другие дети проходят мимо, обходят их.

– Демоны-пожиратели детских эмоций, – усмехнулся вдруг Искандер. – Мелкие проказники. Им здесь быть не полагается. Подойди к ним.

Асе не очень-то хотелось приближаться к этим странноватым малышам, но Искандер настойчиво подтолкнул её вперёд. Ася нерешительно шагнула на детскую площадку, направилась к демоническим мальчику и девочке. И стоило ей подойти, дети, вздрогнув, подняли глаза, тоже совершенно обычные, серые детские глазки. Девочка даже попыталась улыбнуться. Внезапно рядом оказался Искандер, хотя Ася считала, что он ждёт её на лестнице. Учитель положил одну руку на плечо девочке, вторую – мальчику и что-то проговорил на непонятном языке. Дети исчезли, просто растворились, как будто их и не было.

– Что ты с ними сделал? – испуганно спросила Ася.

– Отправил домой. Не переживай. Им нельзя здесь быть без демонов высших уровней, а то наедятся эмоций – опьянеют и начнут творить безобразия. – Искандер потёр руки. Он по-прежнему выглядел задумчивым и напряжённым. – Это не всё. Идём выше.

– И сколько их здесь может быть, этих твоих демонов, которым не положено гулять среди людей?

– Понятия не имею.

– Мы должны их всех изгнать?

– По возможности. Хотя бы самых опасных.

– Как вот этот?

Существо, которое сидело или парило под потолком, на человека было не похоже совсем. То ли огромная летучая мышь, то ли крокодил с крыльями. У Аси от страха перехватило дыхание. Тварь разглядывала с высоты торговый центр и облизывалась. Кажется, этот демон готов был полакомиться не только эмоциями, но и мясом. Ему стоило протянуть лапу, и он бы схватил ничего не подозревающего паренька, который разговаривал по телефону возле перил четвёртого этажа. Люди его не видят. Люди вообще не видят демонов, у которых нет специального кольца-печати. Искандер как-то упоминал об этом. Значит, Ася может видеть любых демонов?

– Опиши его, – попросил Искандер. Сам он даже не посмотрел на тварь. Озирался вокруг.

– Огромный, жуткий, с зубастой пастью. Кажется, он охотится. Или скажешь, что у него тоже разрешение есть? – Ася немного совладала с собой. Возможно, существо не так уж опасно, раз учитель спокоен.

– Нужно выяснить, позови его.

– Что? – недоверчиво переспросила Ася. Заговорить с этой неведомой сущностью, от вида которой она всё ещё не может прийти в себя?!

– Как «что»? Спроси, имеет ли право он здесь находиться, и кто ему дал разрешение.

– Может, ты сам спросишь?

– Ты хочешь хоть чему-нибудь научиться, или просто прогуливаться со мной будешь? – Искандер вовсе не собирался ей помогать.

Ася сглотнула ставшую вязкой слюну, вытерла вспотевшие ладони о джинсы и сделала шаг вперёд.

– Эй, ты кто? Тебе позволено быть здесь? – голос её дрожал и звучал очень жалко.

Люди заозирались, тварь на потолке они не видели, зато видели девицу, которая болтает с пустотой.

Демон повернулся к ней. Глаза у него были красные или налитые кровью, морда злобная, он жадно втянул воздух приплюснутым носом, и Ася с трудом сдержала крик ужаса, когда лапа потянулась в её сторону. Но Искандер выступил вперёд, загородил девушку собой и что-то крикнул, вскинув руки. Тварь взревела и ринулась вниз. Казалось, содрогнулась всё здание. Или не показалось. Потому что пол ушёл у Аси из-под ног, она начала падать.

Что произошло дальше она, увы, не узнала, потому что очнулась только в машине скорой помощи.

– Ну как ты, милая? – участливо спросил пожилой доктор.

– Что случилось? – Ася попыталась пошевелиться, тело было тяжёлым, жутко болела голова.

– Потолок в торговом центре обрушился. К счастью, не погиб никто.

– Понятно…

Значит, Искандеру удалось остановить чудовище. Но почему он бросил её? Ничего не объяснил…

– Надеюсь, он не пострадал, – прошептала Ася, но доктор услышал.

– А чего ему станется? Прикончил разрушителя, людей заморочил, щель на границе запечатал, да и ушёл.

– Кто? – удивилась Ася.

– Так Искандер, – охотливо объяснил врач. – Не жалеет он тебя совсем, сразу потащил на боевое задание. Сам-то он собратьев своих не видит, пока ему человек не покажет, вот и нашёл себе нового помощника со способностями радара.

– Что? – беспомощно спросила Ася. Кажется, она не слабо приложилась головой, если ей чудится, как врач скорой беседует с ней об её учителе.

– Демон разрушений в город явился, мы все на ушах стояли, чтобы его найти. А тут тебя потянуло на его энергию, вот Искандер и решил воспользоваться.

– Я всего лишь хотела новую блузку, – жалобно проговорила Ася, рассматривая, что её старый свитер порван в нескольких местах и покрыт то ли сажей, то ли грязью.

– Так и бывает у вас, радаров, вечно тянет в самые опасные места, – словоохотливый доктор вздохнул. – Хорошо, что вовремя пришли, не погиб никто.

– Кто вы? – Ася присмотрелась. Вроде бы перед ней сидел обычный человек. Ни колец, ни тату, глаза обычные.

– Целитель я. Человек, как и ты. И тоже на службе. Искандер тебя мне передал. Сказал, как оклемаешься, чтобы книжку почитала.

И доктор подал Асе тяжёлый фолиант, с обложки которого на неё таращился монстр ещё более жуткий, чем тот, что был под потолком в торговом центре.

– Демонология. Редкое издание. Искандер тебе своё отдал, видимо, ценит тебя. Хотя обычно он людей не очень-то жалует.

– А я, кажется, не очень-то человек, – усмехнулась Ася и закрыла глаза.

Увы, её сверхъестественная способность оказалась совершенно бесполезной в обычной жизни. Но и от обычной жизни ей когда-нибудь придётся отказаться. Ведь теперь, когда она знает, что в мире живут не только люди, и даже может видеть всех этих не-людей, обычная жизнь больше невозможна.

Рикки-Тави. В погоне за ведьмой

Аркадий Рэм

Тощий охранник быстро проверил пригласительный Рикки и отступил в сторону, пропуская парня внутрь. Тот расправил длинные полы кожаного плаща и со вздохом шагнул прямо в толпу молодёжи и детей, набившихся в три огромных павильона КомикФеста.

Жесть, конечно! Народищу! Ну, по крайней мере, эти выходные он проведёт с людьми, а не торча в одиночку дома и пересматривая сериалы. Надо социализироваться, однако. Надо.

Рикки скривился от этой мысли – толпу он не выносил. Постоянная давка в метро, на улицах, площадях – люди, люди, люди вокруг.

А тут ещё музыка по ушам шарахала. Настроение стремительно катилось в ад. Рикки уже пожалел, что пришёл сюда.

Толпа гомонила и весело колыхалась, подобно замусоренной морской поверхности, медленно двигаясь вдоль столов со всякой всячиной – от чибиков-супергероев до суккулентов в неоновой раскраске. От картин с грудастыми амазонками до подарочных фолиантов с комиксами.

Рикки тянул шею, пытаясь разглядеть товар на столах, но из-за спин посетителей сувенирку было плохо видно. Да ещё многие оказались с высокими причёсками или шляпами. Н-да. Стоило бы прийти ближе к закрытию Феста.

Парень обругал себя за глупость и, поправив тяжёлый цилиндр на голове, двинулся в сторону шеренги столов с настольными играми. Там тоже народу тусовалась тьма, но хоть подальше от сцены, где в микрофон вопил полуголый пацан в костюме Аватара. Не синего кэмероновского, а который со стрелками на лысине и руках.

Из-за надетых на шляпу круглых очков-гоглов та давила на лоб и уши, да ещё жара эта – голова моментально взмокла. Но Рикки старательно не обращал внимания на неудобства, глазея по сторонам. Он попал сюда бесплатно именно благодаря костюму. Косплеерам здесь рады. Это была ещё одна попытка найти свою компанию.

Парень поправил на шее чёрное жабо с белой брошкой и хмуро побрёл дальше. Всё же тоскливо быть одиночкой, но в Москве у него друзей не было.

Это так разительно отличалось от его родного городишки, где каждый тебе как минимум сосед, приятель или бывший одноклассник. Там его постоянно дёргали, тащили гулять, на футбол или на автогонки. А Рикки порой вяло отбивался, мечтая о тишине и покое.

К игровым столам протиснуться оказалось непросто. Рикки-Тави потаращился издалека, пытаясь понять, во что ребята играют. Но больше смотрел не на игровое поле, а на парней и девушек, что сидели за столом по кругу, вертя в руках фишки и карточки. Они о чём-то задорно спорили и по очереди бросали кубики. Видно было, что это компания хороших друзей.

К ним с противоположной стороны от Рикки протиснулся ещё какой-то юнец-гот, патлатый и с мрачным макияжем на скуластом лице. Весело почмокал в щёчки девушек и пожал руки парням-игрокам. Его тут же усадили за стол и вручили набор карт.

– А-а! Щет! – воскликнул парень. – Не хочу быть демоном! Снова я?!

– Карма, бро! – завопили друзья, весело толкая надувшегося гота.

Рикки следил за ними и тихо завидовал. Немного повздыхал и направился дальше, раздвигая плечами людей. Он понимал – чтобы найти друзей, надо оторвать задницу от дивана. Но что ж так сложно-то всё?

Сколько бродил в толпе, он не отслеживал. То позировал для фоток, то смотрел глупое выступление на сцене. Ближе к вечеру Рикки-Тави выбросило людской волной к рядам со всякими гадалками и прорицателями в дальнем углу фойе, у самых стен.

– Погадаю на Таро! – сообщила ему в лицо с зевком мелкая девчонка в рыжем лохматом парике и с ярко-красными губами, явно косплея ведьмочку. На её голове каким-то чудом держалась широкополая шляпа с закрученным сверху острым колпачком. – Только я на стриме. Камеры не боишься? Зато забесплатно. М-м-м?

– Н-н-не! – мотнул головой Рикки, заикаясь от неожиданности, и двинулся дальше. – П-п-пасибо!

А девчонка, усмехнувшись, щёлкнула пальцами, и на его плечо упал чёрный жучок. Рикки замер – он терпеть не мог насекомых.

Но тут же кто-то из-за спины быстро хватанул с его плеча жука и раздавил, рассыпав угольной пылью. Парень шарахнулся в сторону и уставился на уже знакомого юнца-гота. Тот поднял глаза на гадалку и протянул вопросительно:

– Лилит?

Девчонка в ответ прищурилась с издёвкой:

– Страшный демон Костик?

– Тебе кто разрешал творить проклятья? – нахмурился гот. Или демон.

– Я тебя умоляю! – возмутилась ведьмочка, взмахивая руками. – Какое проклятие? Просто игрушка-пугалка! Чё ты начинаешь?!

Её большие зелёные глаза засверкали праведным гневом.

Костя-демон молчал, слушая причитания гадалки, а Рикки понял, что здесь у них какая-то своя игра, и решил по-тихому исчезнуть. Эти явно в друзья не годились.

– Бро, – глянул на него Костя, заметив движение. – Замри пока. На минутку.

– Да чё ему сделается? – начала по новой ведьмочка. – На нём и так гирлянды прокляшек. Даже одна селфи-порча есть!

Рикки ничего не понимал, но послушно замер, если уж его попросили. Хотя разговор этот стал напрягать. Какие проклятия? Что за чушь?

– Не со зла, я же не знала, – оправдывалась девушка негромко. – Ну чихнул бы пару раз, да и всё, что тут такого? Не найдёшь ты на пути даже капельку плохого, – вдруг забормотала она с явным ритмом. – Раскидай по свету ты белы руки, белы крылья. Каждый знает на Яви, не несёт Лилит дурного. Светом малым, светом тёплым озарило старый дворик. Заливается ольшаник смехом…

– Стоп, – перебил демон Костя, щёлкнув пальцами. И гадалка замолчала, сжав губы. Вытаращилась гневно.

А Рикки вздрогнул, словно очнулся.

– Ты вообще берега потеряла? – удивлённо спросил Костя, наклонившись вперёд и тяжело опираясь на стол с раскиданными по чёрной ткани камешками, свечками и картами с золотым кантом.

Теперь отшатнулась Лилит и быстро отступила к стене за спиной в тень железного шкафчика.

– Вот зараза! – выругался демон, закрутив головой. – В скрыт ушла! Лилит, лучше не нагнетай, слышь?

Рикки же непонимающе уставился на стоявшую в уголке девушку. Потом посмотрел на патлатого парня. Это ролеплеинг какой-то, что ли? Ему стало немного смешно, и он решил подыграть. Хоть какое-то развлечение. Наклонился к уху Кости-демона и тихо произнёс:

– Она вон там стоит. – И ткнул пальцем в сторону гадалки.

Костик резко к нему повернулся:

– Ты видишь сквозь отвод глаз? Ты, вообще, кто?!

– Рикки, – со смешком выдавил парень. – Бухгалтер.

Гот окинул его костюм взглядом и весело рассмеялся:

– Так вот ты какой, бухгалтер!

Лилит в этот момент, не делая резких движений, медленно двинулась вдоль стены.

– Девчонка, кстати, сваливает, – бросил Рикки, улыбаясь. Эта игра начинала ему нравиться. Настроение поползло вверх.

– Оу! – тут же помрачнел Костя. Быстро сложил из пальцев странную фигуру и принялся сквозь неё смотреть на стену, где недавно стояла гадалка. – Не вижу ничего, чёрт.

– Левее, – скомандовал Рикки и повернул нового знакомого за плечо так, чтобы он «навёлся» на ведьмочку. – Ещё сдвинься.

А девушка в этот момент показала им обоим «фак» и плюнула в сторону ребят чёрным сгустком. Тот в полёте расправился в листик бумаги, исчёрканный буквами, и смачно прилип к груди Рикки. Он даже увернуться не успел.

Парню неожиданно поплохело, его замутило. К горлу подкатил тошнотный комок, и всё тело стало ватным. Рикки попытался счистить дрянь с плаща, но пальцы промазывали мимо.

Помог Костя. Он подцепил острыми, выкрашенными чёрным лаком ногтями листик. Бумажка в его руках пыхнула огоньком, струйка сизого дыма скользнула вверх.

– Да что ж к тебе так всё липнет, Рик? – в сердцах бросил демон. – Ты вообще защиток не знаешь? Ладно, где эта стерва? – Он закрутил головой, всматриваясь в окружающих.

– Она уже убежала, – проговорил Рикки-Тави, облегчённо дыша. Тошнота резко прошла. Он оглянулся. Гадалки нигде не было. – Не вижу её.

– Что ж, придётся искать, – грустно выдохнул Костя. – Пошли!

Можно было бы возмутиться тем, что его втягивают в странные игры, но Рикки чувствовал, что ему это интересно. Всё ж не один. Он размашисто кивнул и двинулся следом.

– Твоя левая полусфера, моя правая, – скомандовал тот.

– Чё? – спросил Рикки, сдвигая цилиндр на макушку.

– Ты, вообще, в игры играешь? – с удивлением оглянулся Костя. – Ты слева смотришь, а я справа, оки?

Они стали протискиваться сквозь толпу, вращая головами. Шли-шли вроде, а толпа всё не кончалась. Возникло ощущение, что людей вокруг становилось больше и больше. Просто море голов, убегающее за горизонт. Рикки даже стало страшно, что они с Костей так и потонут в этой человечьей пучине.

– Морочит, собака сутулая, – процедил демон. Он поднял руку и крутанул кистью, рассыпав облако металлической пудры, засверкавшей в лучах цветных фонарей. И они тут же вышли к большим дверям в соседний зал.

Зайдя внутрь, Рикки чуть не споткнулся – лица всех людей вокруг, даже малышни, стали лицом их главбуха Михалны. Михална – старичок, Михална – девушка-кошка, а вон Михална прыщавая в драной футболке.

– Ш-што это? – выдохнул Рик, цепляясь за локоть приятеля.

– Чё видишь? – быстро спросил тот, поддерживая Рикки.

– У всех одинаковые… лица…

Как-то это на игру не похоже! Что происходит?! Парень неожиданно перепугался, его сердце заколошматилось в груди. Все Михалны обернулись к нему и уставились с кривой усмешкой.

– Значит, где-то неподалёку ошивается, – пробормотал Костя. – Замри! А лучше закрой глаза!

«А лучше я домой», – пролетело в голове Рикки.

Демон быстро надавил большим пальцем на висок Рикки-Тави, и того словно окатило холодной водой. Физиономии Михалны растаяли.

В этот же миг Костя сыпанул на пол горсть игральных кубиков, и те с перестуком быстро заскакали по мраморным плиткам между ног посетителей.

– Сейчас следи за толпой. Левая полус… Слева, короче.

Через несколько секунд метрах в десяти от парней кто-то тонко вскрикнул. В воздух взвилась тощая фигурка ведьмы. Чуть ли не выше голов окружающих.

– Вижу её, – скованно сказал Рик, тыкая пальцем.

– Понеслись, бро! – ломанулся вперёд Костя.

– Прости, чувак, – смутился Рикки, нервно теребя набалдашник трости и даже шагнув назад. – Без меня! Сорян! Нафик такое! Извини!

Демон притормозил, оглядываясь. Окинул Рикки долгим взглядом и разочарованно поморщился.

– Поймаем дурочку, – предложил Костя, прищурившись, – и почищу тебя от проклятий! М-м? Ну не сцы ты, а?! Ничего она не сделает. Мне сейчас глаза твои нужны. Нашего видящего слишком долго ждать – девчонка может срулить.

А Рикки хотелось рассмеяться. Какие проклятия? Какой он видящий?!

Его всё больше трясло, руки и ноги не слушались. Парень запаниковал. Стало нечем дышать. Он распахнул пошире рот, пытаясь вдохнуть воздух. Хотелось домой и забыть вот это всё! Он уже в тысячный раз пожалел, что припёрся на дурацкий КомикФест.

– Да что ж такое! – рыкнул демон и неожиданно отвесил пощёчину Рику. – Прям как по методичке! Вот же стервозина!

Рикки подпрыгнул от неожиданности и сжал в гневе зубы, уставившись на придурка в чёрном. Но странно – колотить его перестало.

– Дыши, бро! – усмехнулся Костя. – Всё? Пришёл в себя? Давай, крути башкой, Рик!

Рикки, зло сопя, оглянулся в одну сторону, в другую. И тут же неподалёку увидел улыбающуюся рыжую гадалку.

– Вот она, змеюка! – завопил он, почувствовав себя киплинговским мангустом, который тоже охотился на ядовитую гадину. Парень рванул к ведьмочке и… со всей дури вписался в стену, задрапированную рекламными баннерами. Да так сильно, что еле устоял на ногах.

Костя-демон придержал его, весело скалясь:

– Давай-ка спокойнее, а? Так и убьёшься ненароком.

Пока Рикки приходил в себя и тёр ушибленное плечо, Костя быстро что-то пробормотал в мобильник. Через пару минут к ним протиснулись сквозь толпу трое парней. Вроде бы их Рикки-Тави видел за игровым столом.

– Как же она на тебя сагрилась! – удивлённо рассмеялся Костя, подойдя ближе.

– Она там! – ткнул пальцем Рик, скрипя зубами. – У «Монополии»!

Один из парней сорвался с места в указанном направлении.

– И на потолке, – мрачно добавил Рикки, задрав голову. – Да ещё рожи корчит…

В итоге Костя с Рикки поднялись на небольшой технический балкончик и координировали беготню друзей в толпе уже оттуда.

Странно, но новость о том, что он какой-то там Видящий, Рикки принял с удовольствием. Всем же хочется быть чуточку иным! Может, игра или самообман, но парни на него надеялись.

Он честно таращился, сканируя людей. А найдя рыжую гадалку, подключал Костю. Тот метил объект то облаком искр, то тупо красным курсором, зависшим в воздухе. Хватало этого ненадолго, потому как Лилит сшибала указатели.

Охотники на ведьмочку суетились внизу среди посетителей, словно рыбёшки в море, а Рику было хорошо на душе. Он почувствовал правильность своего появления на Фесте. Не один теперь. Рядом новые знакомые. Совершенно отмороженные, но, может, это и к лучшему? Парень улыбался своим мыслям, весело помогая в ловле ведьмочки.

Костя пытался перекрыть девушке выходы, и долго пыхтел, краснея, сжимая кулаки на уровне груди. От него на пол соскальзывали змейки статического электричества, но больше никаких видимых эффектов не наблюдалось.

– Слишком много народу шастает туда-сюда, – пожаловался он. – Не получается.

Лишь по прошествии часа, когда все уже были вымотаны, Лилит наконец-то поймали.

– Ну, наигралась? – рычал тяжело дышавший парень, заломив руки девчонке.

Охотники отобрали у неё пояс с кармашками, сняли с запястий гирлянды браслетов и сдёрнули шляпу с рыжим париком. Лилит оказалась светло-русой. С короткой стрижкой, мокрой от всей этой беготни.

Девушка гневно сверкала глазами, когда её привели к Косте и Рику на балкон. Патлатый демон несколько секунд изучал потрёпанную гадалку, а потом весело фыркнул и выдал:

– Я выиграл! Теперь ты водишь!

Он с довольной физиономией хлопнул ведьмочку по плечу и перепрыгнул через балконные перила, чуть ли не ласточкой ныряя вниз в толпу.

Рикки ошарашенно застыл, хлопая глазами. А рыжая завопила:

– От сволота! А ты чего завис, чувак?! Смотри давай! Где он, видишь, нет? Мы быстро его скрутим! Не боись, кожаный! – Она подпрыгивала на месте, выглядывая с балкона. – Ну, смотри! Давай же!

А Рикки замер, обалдевая от происходящего.

Что ж так сложно-то всё с поиском друзей?!

Тоже какое-то проклятье?

Минус первый уровень

Александр Лепехин

Игорь Аркадьевич Левинзон любил будильник. Тот возвещал о рождении нового дня, о радостях утра, о свежем кофе, что уже ждал на кухне – обо всей той банальной чепухе, которую терпеть не могут «совы» и обожают «жаворонки». Но сегодня за пару минут до будильника смартфон звякнул коротким и резким уведомлением. Да так ехидно, что Игорь Аркадьевич сразу проснулся и насторожился.

Новый день выдался пасмурным, а кофе из любимой чашки горчил. Утро радовало вяло. Когда наконец удалось отыскать очки, уведомление уже коварно сползло с экрана. Протирая окуляры, вечером зачем-то убранные в холодильник и теперь жадно конденсировавшие влагу, Игорь Аркадьевич почти на ощупь набрал PIN-код.

«Поздравляем! – залихватски подмигнула ему глупая рожица банковского маскота. – Ваш личный счёт заколдован! Пожалуйста, оцените удобство нашего…»

Смысла дочитывать не было. Кофе окончательно утратил вкус, по оконному стеклу принялся шлёпать ленивый дождик. Смахнув рожицу в сторону, Игорь Аркадьевич по-стариковски покряхтел и набрал номер.

– Да, – буркнул он в трубку. – Сегодня задержусь. Представляешь, меня офигачили!

* * *

Тяжко пыхтя вверх по лестнице, Игорь Аркадьевич пытался вытряхнуть из головы канцелярско-ругательное выражение: «общежитие квартирного типа». Слова покидать сознание решительно не желали, распевая себя в такт шагам. Мимо сновали молодые люди обоих полов, до отвращения громкие, энергичные и бодрые. Настроения это не улучшало.

На нужном этаже из левого коридора доносился особенно дружный гам. Игорь Аркадьевич сверился с координатами, выписанными благодушным вахтёром, и решительно позвонил в дверь. Та распахнулась за мгновение до, и в коридор выпал взлохмаченный тип. В воздухе повеяло спиртным.

– Дмитрий Ковыльский? – строго уточнил Игорь Аркадьевич. Тип, не вставая, махнул рукой.

– Не-е… – он сделал попытку отжаться от пола. – Димка-а! Тут к тебе!

Гам притух. В заставленной кедами и тапками всех размеров прихожей возник второй тип, не такой лохматый и с виду почти трезвый. Игорь Аркадьевич постарался нахмурить брови.

– Ковыльский – это вы?

– Ага, с утра был! – призванный на «Димку» тип улыбнулся максимально обаятельно и невинно. Фыркнув, Игорь Аркадьевич всё же не удержался и потянул носом.

– Пьёте с утра…

– Отмечаем! – раздалось откуда-то снизу. Оказалось, Димка уже затаскивал лохматого за ноги обратно, а тот пытался сопротивляться. Пришлось помогать.

В конце концов самопадающего типа сдали на руки компании других лохматых, явившихся на звуки борьбы из комнаты. Димка утёр трудовой пот, оправил футболку и снова улыбнулся.

– Пива?

– Не на завтрак, – парировал Игорь Аркадьевич. – Но от кофе не откажусь. В качестве компенсации.

– А, – догадался собеседник. – А-а-а! Вам меня магнадзор сдал? Ну пойдёмте на кухню.

Сдвинув стопку грязных тарелок в сторону мойки, Димка прикрыл глаза и пошевелил над освободившимся пространством пальцами. На столешнице звякнуло, и Игорь Аркадьевич уставился на изящную фарфоровую чашечку. Та стояла на не менее изящном блюдце и благоухала свежайшим кофе. Вкус тоже оказался превосходным.

– Так вы с магического, – хмыкнул было Игорь Аркадьевич, но Димка вскинул руку.

– Погодите… Ещё немного… Вот!

Верхняя тарелка из стопки лопнула и разлетелась на части. Щёлкнув пальцами, хозяин принялся собирать осколки.

– Удачно! Я, когда начинал, порой окно высаживал откатом. Ну, зато сегодня на двадцатый уровень сдал. Его и отмечаем!

– Так это ваш зачёт меня офигачил? – снова нахмурился Игорь Аркадьевич. – Воистину, per aspera ad astra. Ну, отменяйте давайте, господин студент.

«Господин студент» потупился, и улыбка стала виноватой.

– Слушайте, а может, ещё кофе?

Игорь Аркадьевич благосклонно кивнул и, отодвинувшись от тарелок, изрёк:

– Внемлю.

* * *

Понимание магии всегда лежало в области иррационального. Дело оказалось даже не в мистических обрядах, заковыристых заклинаниях или редких колдовских ингредиентах. Сама природа волшебства вызывала у людей одновременно восторг, ужас, а чаще всего недоумение: «Что это было и как я его сотворил?!»

Хаос, энтропия, стохастика. Или, если следовать ёмкому народному определению, «редкостная фигня». Порой казалось, что магии вообще наплевать на правила и схемы. Человек, наделённый сродством к тонким материям, мог почесать нос – и внезапно материализовать слона, причём говорящего и расписанного под палехскую миниатюру. Это сводило с ума философов, учёных и мистиков по всему миру… Пока за дело не взялись управленцы.

Прежде всего потенциальных магов принялись выявлять и со страшной силой окружать комфортом, заботой и лаской. Естественно, не в домашних условиях, а в специальных учреждениях закрытого типа, оснащённых системами пожаротушения и квалифицированным медицинским персоналом. Туда же нагнали упомянутых мистиков и прочих учёных мужей, чтобы те перестали теоретизировать впусте и взялись уже за практику.

Результатом стало обретённое наконец понимание. Магия как явление имела что-то вроде предсознания – а точнее, хотение. И хотела она творить ту самую фигню. Если же её начинали загонять в стойло, командовать и повелевать, со временем нереализованная фигня накапливалась, достигала критической массы… И происходил полный фигец.

Начались поиски компромиссов. Оказалось, что если энтропию стравливать по чуть-чуть, снижая разницу потенциалов неупорядоченности между магом и миром вокруг, то выходило вполне приемлемо. Наколдовал себе шоколадку – дай побочке от заклинания перекрасить любимую футболку в радугу. Срастил сломанную кость – клён за окном стал стеклянным и фаллической формы. Умению пускать хаос по касательной взялись учить, кропотливо и дотошно.

У некоторых даже получалось выторговать за меньшую фигню бо́льший профит. Со временем эта способность купировать последствия от колдовства тоже стала посчитана, измерена и раскинута на пятьдесят уровней силы. Говорили, что таинственные и могущественные «нулевые» маги вообще не творят фигни: полный самоконтроль и идеальные результаты. А в кулуарах большого волшебства шёпотом передавали слухи о мифическом «минус первом уровне». Но это, конечно, сказки.

* * *

– А результат фигни отменить нельзя, – закончил Димка, отмахиваясь от пары любопытных носов, сунувшихся было на кухню. – Хаос, можно сказать, обижается. Так оно устроено.

Собеседники помолчали. Потом Игорь Аркадьевич снял с переносицы очки, внимательно посмотрел на мага и вкрадчиво промурлыкал:

– Так-таки и нельзя? Устроено, значит? Ну, сейчас мы проверим, что и как устроено на самом деле.

Он вернул оптику на место, достал смартфон и принялся тыкать пальцем в экран.

– Алло, Светочка? Здравствуй, здравствуй, родная. Как жизнь, как внуки, как усадьба? Ой, да перестань ты, куда на пенсию! Весь отдел на тебе держится. Слушай, дай-ка мне Ваню… Иван Модестович? Это Левинзон тебя беспокоит. Что там твои архаровцы, не зря икру на бриошь мажут? Верю, верю. Вот как начбез мне скажи, есть ли у нас в банке счета некоего Дмитрия Ковыльского? Ко-выль-ско-го. Да. Жду. Ага, ага, студент. И вот вторая часть просьбы: посмотри, не ходило ли по этим счетам подозрительных транзакций. Очень внимательно посмотри, дорогой, не как директор тебя прошу, а как друг…

Димка выпучил глаза и распахнул было рот, но Игорь Аркадьевич строго шикнул и продолжил беседу:

– Да что ты говоришь. Ай-яй-яй. А такой приличный мальчик… Был. Скинь мне на почту… – он прервал ещё одну попытку Димки заговорить и снова начал шаманить над смартфоном. – Стасик! Сколько лет, сколько зим! Обязательно, обязательно на рыбалку, золотой, только чуть позже. Напомни старику, ты же у нас в налоговой? Вот поймай один файлик и загляни в него. Возможно, вашим станет интересно. Да, Ковыльский Дмитрий, выписки по счетам… Ну? О, я прям слышу, как у тебя голос пободрел. Всё, не мешаю, развлекайся.

Всплеснув руками, Димка рухнул на табурет.

– Ну зачем?..

– Спокойно! – рыкнул Игорь Аркадьевич и приложил смартфон к уху в третий раз. – Изольда Марковна? Помоги склеротику, яхонтовая, ты же с коллекторскими агентствами договоры заключаешь…

Этого Димка выдержать уже не мог. Он вскочил, зажмурился, прижал ладонь одной руки к виску, второй принялся крутить прямо перед собой. Тарелки из грязной стопки взмыли в воздух, разлетаясь фрактальными снежинками. Запахло мятой и дёгтем. Игорь Аркадьевич сделал полшага назад и приложился к чашечке с кофе.

Негромко хлопнуло. Тарелочный снег покружил ещё немного – и растаял, не успев осесть на доступные поверхности. Димка открыл глаза и протёр взмокший лоб.

– Проверяйте… – простонал он, оседая на пол. Почти тут же знакомо звякнуло коротким и резким уведомлением. Удовлетворённо хмыкнув, Игорь Аркадьевич показал хозяину экран.

– «Поздравляем!» – зачитал он вслух. – «Ваш личный счёт расколдован!» Ну вот, а говорили, «устроено», «нельзя»… Можно, если очень нужно.

– Ага… – Димка вытянул руку и материализовал себе кружку тёмного эля. – Только это шантаж и злоупотребление. Вас по головке не погладят…

Его смартфон тоже пиликнул, и над аппаратом возникла красочная абстрактная иллюзия.

– Поздравляем! – пропели фанфары. – Ваш личный магический уровень поднят на два балла! Вперёд, к совершенству самоконтроля!

Игорь Аркадьевич наклонился и похлопал мага по плечу.

– Молодец, ещё и бонус получил. А мне ничего не будет, потому как я ничего не сделал, – поймав ошалелый взгляд Димки, он пояснил: – Право слово, надо ведь знать не только магические, но и государственные законы. Ни один сотрудник банка не может передать личную информацию клиента кому бы то ни было. Даже директору.

* * *

Дождь давно перестал, кофе в наколдованной Димкой термокружке благоухал на всю улицу, а день определённо радовал. Неспешно шагая в сторону дома, Игорь Аркадьевич Левинзон улыбался миру и бормотал себе под нос:

– Магия-шмагия… – он отхлёбывал прямо на ходу и с чувством причмокивал. – Кому она нужна? Настоящий волшебник минус первого уровня – тот, кто добивается результатов без всякого колдовства. Верно я говорю?

Смартфон во внутреннем кармане пиджака коварно молчал.

Перед прочтением – съесть

Никита Ткаченко

Сверившись с картой, Ваня недоверчиво хмыкнул. Позади осталась автобусная остановка, забитая работягами, серый бетон промзон, но ишь ты – перед путником встал добротный дом из брёвен, с палисадником. Оглядевшись, Иван убедился в присутствии дыма над заводскими трубами, прислушался к гулу грузовиков.

– А ты, милок, чей будешь?

Раз дом с картинки сошёл, то и старушка ему полагалась соответствующая – сгорбленная, ногу подволакивающая, но глаз единственный смотрит зорко.

– Да я это, – сам не зная зачем, Ваня помахал перед её носом смартфоном. – За зельем приехал, вот.

– Тю, – бабушка метко плюнула в самый красивый цветок. – Говоришь-говоришь, а народ всё прёт да прёт. Не варю я зельев. Завязала. Я теперича этот, архивариус.

– Но у вас есть книги про зелья?

Тяжело вздохнув, старушка подошла к крыльцу с приколоченной табличкой, наполненной кучей аббревиатур, и поманила странника за собой.

– Пущу, так и быть. Чего ж не пустить-то? Но за пользование знаний – цену огромную заплатишь. Запомнил?

* * *

Хранилище тайных знаний встретило Ваню стройными рядами горшочков с вареньем всех сортов и кадкой с тестом, готовым к бегству. В углу бок о бок стояли швабра из хозяйственного и видавшая виды рогатина неизвестного происхождения.

– Извиняюсь, а можно телефон на зарядку поставить? – поинтересовался он у старушки, принявшейся хлопотать у каменной глыбы посреди комнаты.

– Нету его тутова.

– Да вот же, у меня в руках!

– Електричества вашего нету. В целях безопасности архива, значится.

Договорив, бабушка натянула толстые рукавицы и открыла металлическую дверцу посреди каменной горы.

Посетителя обдало жаром, и он с трудом удержался от крика. Печь! Дровяная печь посреди города!

– А дрова жечь безопасно? – нужно было удержаться от колкости, но Иван не справился.

– Тю, – фыркнула старушка, засовывая руки по локоть в пышущее нутро печи, – Знаешь, сколько лет я её топлю? Ни одного пожара за все годы службы! Да и понятно тут всё. А как замкнёт эту, проводку, что прикажешь делать бедной бабушке? То-тоже. Пирожки будешь? С яблочками. Вот и славно. А что ищешь – вон за той дверью сокрыто.

* * *

Внутри архива отчаянно не хватало света. Солнце с трудом пробивалось сквозь пыльные оконца, а лампы не работали. Подсветив потолок фонариком смартфона, Ваня сделал поправку. Ламп просто не было.

Так Ваня и приступил к поискам – пирожок в зубах, смарт светит на последних процентах заряда, пыль лезет в глаза. А помощи от хранительницы никакой – как услышала, чего ищет, так и расхохоталась во весь щербатый рот.

И чего странного, что потребовалось ему зелье приворотное, да не абы какое, а надёжное, с силой верной. Несколько эликсиров от интернет-ворожей он уже опробовал – и соседка Вася до сих пор не проявила хоть малейшего признака влюблённости. Захаживала на чай со своей мамой, но на Ивана не смотрела. Как до попыток влить зелье любовное, так и после, оставался он пустым местом в её глазах.

Долгие поиски привели его с многочисленных объявлений о стопроцентных приворотах на форумы, где такие же жертвы несчастных влюблённостей обменивались мнениями. Наученный горьким опытом и опустевшим кошельком, любую информацию Ваня воспринимал в штыки. Но наткнувшись в сотый раз на хвалебный отзыв о маленьком архиве в промзоне, мол, хранятся там знания древние да запретные, решил проверить – правду говорят ли. Да и потерял бы он всего две поездки на автобусе.

Само хранилище оказалось обескураживающе куцым – три коротких ряда полок, на которых можно было найти больше пыли, чем книг. Памятуя о садящейся батарее, Ваня проверил книги, которыми пользовались чаще всего – следы найти в толще грязи было не трудно. И всего с четвёртого раза ему улыбнулась удача! «Ворожба лиходейская во имя чувств светлых», имя автора надёжно стёрто с обложки. Иван даже успел отфоткать четыре разворота, прежде чем телефон героически погас. Пришлось в потёмках искать выход в горницу. Слово само по себе пришло на ум, Ваня даже попробовал его на вкус. И не заметил, как успешно выбрался к свету.

– Ну чего, как расплачиваться будешь? – окликнула его старушка прямо у печи, от которой словно и не отходила, и подкинула в голодное пламя ещё полено.

Сощурившись от яркого света, Ваня не успел ответить, как хранительница расхохоталась.

– Ишь какой, задумался! Как я карточки принимать буду, а? Тыща червонных, можно одним фантиком. Оставь на пороге, да не думай возвращаться.

* * *

Увы, но добытые таким трудом знания оказались бесполезны по большей части. Ну где, скажите по совести, искать маринованные потроха моржа? Ради любви Ваня был готов на многое, но браконьерствовать в ледяных морях ему не хотелось. Да и тащиться на болота в поисках лягушки со звездою во лбу – тоже. Только один рецепт был издевательски простым, единственная сложность – во время полнолуния оббежать столетний дуб тринадцать раз против часовой стрелки. Пришлось проявить смекалку и дюжую изворотливость, чтобы выбраться из дома, не потревожив ни мать, не соседей. На вылазку в ближайший парк с нужным древом Иван прихватил перцовый баллончик и кухонный нож – к счастью, не пригодились. Зато наградой стал пот девственника, собранный в нужное время и в нужном месте.

Как и следовало ожидать, на Василису зелье не оказало ровным счётом никакого действия. Ваня готов был проклясть все эти интернеты с архивными бабками, но имел глупость отхлебнуть из чашки Васи после ухода гостей – так двое суток не мог с зеркалом расстаться, настолько восхитительным казался самому себе.

На третий день Иван явился на порог архива злой и отощавший, но преисполненный решимости, а заодно и с рюкзаком, до краёв набитым фонариками и повербанками. И парой пачек печенья – но пирожки с вишней от хранительницы надолго насытили искателя знаний.

Разумеется, «Ворожбы лиходейской…» на своём месте не оказалось. После долгих расспросов старушка цыкнула зубом и недовольно призналась, что поставила книгу на положенное место, мол, на той полке «Ворожба» стояла по неразумению прошлого посетителя. По одному только взгляду Ваня понял, что бабушка вовек не расскажет, куда переставила том. Пришлось идти во тьму и буквально продираться сквозь грязевые облака в надежде найти вновь что-то полезное для себя. Но попадались сплошь трактаты об истинности чувств и необходимости взаимного уважения. Ваня плевался комьями пыли, проклинал всё на свете, но день ото дня исправно возвращался к вечно топящейся печи, из которой старушка извлекала бесконечные пирожки.

* * *

Устав от бесплодных поисков, Иван отдыхал на крылечке, когда мимо прошмыгнул первый (ну, кроме него самого) посетитель архива. Настолько мутным показался ему этот типчик – сгорбленный в три погибели, руки в карманах балахона, капюшон натянут ниже носа, – что следом заходить Ваня не решился. А вот уши навострил, да к двери подкрался, боясь слово упустить.

– Чего явился, не запылился?

– Не видишь, старая? Шкура лезет, новую надо. Свари зелье, по старой дружбе?

– Сам вари, мне проблем не надо. Как явятся черти эти, с налоговой, кто выводить их будет?

– А ты кто придёт – на ухват да в печь. Переводишь только дрова на пирожки дрянные.

Гость загоготал, довольный своей шуткой. Иван знавал таких – расскажут да сами смеются, а на слушателей им всё равно.

– Люд нынче прилипчивый стал. Сейчас я пару налоговиков испеку, так потом спасу не будет от милиции всех мастей.

– Но-но, старуха! Переименовали давно, в полицаев превратили.

– А разница какая? Порядочного оборотня поди отыщи. Ты давай, рыло в мои дела не суй, а ототри его хорошенько и про лапы не забудь.

– Умывальник? О времена, о нравы! А как же баньку натопить?

– Повадились ходить с дубинками да головами лысыми, мол, давай, бабка, мы тебе крышу сделаем. Так надоели строители эти, что баньку саму на растопку пустила. Тщательней мыль, кому сказала! чтоб ни пятнышка на харе не осталось!

Ворча, гость грузным шагом протопал вглубь архива. А Ваня за ним следом прошмыгнул, улучил момент, пока старушка у печи захлопотала. Тайно действовать Иван был горазд – сколько раз встречал да провожал Васю до института, а потом и до работы, да так, что девушка о защитнике своём ни сном ни духом не ведала.

* * *

Посетитель оказался чудным, ещё больше, чем при встрече. На полки с книгами внимания не обратил, а протопал к глухой стене, да начал у неё пасы руками разные выделывать, всё без толку.

– Долго плясать будешь, срамом потрясать? – впервые за всё время хранительница вошла в сам архив.

– Дык не открывает, зараза, никак! – от возбуждения на посетителе аж капюшон зашевелился.

Медленно, подтягивая ногу, старушка прошла мимо притаившегося Ивана, да упёрла когтистый палец куда-то в незримое лицо гостя.

– Какой век на дворе, помнишь? Тяжёлые времена настали, не будет больше щучьего веления. Нынче вежливость ценится, а не покорность. Капелька уважения, и двери распахнутся.

В сердцах гость изрыгнул поток бранных слов, да тут же хрюкнул, получив увесистый удар шваброй. Потирая ушибленный зад, повернулся к стене и поклонился, разве что лбом в пол не упёршись. А та возьми и разойдись, заливая беспощадным светом весь архив. Ваня моргнуть не успел, как посетитель сгинул, испарился без следа.

– А тебя здесь быть не должно.

Обнаружив прямо перед своим лицом крючковатый нос старушки, Ваня сподобился только икнуть.

– Не учую, думал? Да твоим духом… сказала бы русским, да с тех пор кого только не намешалось. Говорю тебе, забудь – дальше ходу не положено. В ту часть архива только по допускам, а у тебя допуску нет и не будет.

Послушно кивнув, Иван стремглав бросился к выходу, но на улицу не выбежал – прихватив горшок с клубничным вареньем, залез на печь верхом, да затаился за трубой.

Обливаясь потом, принялся обмазываться красной сластью. Раз у старушки такой острый нюх, так пускай чует только свои драгоценные пирожки. А он проникнет по другую сторону во что бы то ни стало.

Бабушка прошаркала на улицу и принялась полоть цветы в палисаднике, а Ваня покинул свой насест и затаился у закрывшейся стены. От каждого скрипа двери или шага хозяйки он вздрагивал, но ожидание окупилось – белый проём вновь раскрылся и во тьму вывалился давнишний посетитель. Прыгая мимо него в закрывающуюся дверь, Иван невольно задержал взгляд на открытом лице гостя. Ну, или как назвать, если вместо носа натуральное свиное рыло, а из морщинистого лба рожки козлиные торчат?

Но долго Ваня не размышлял. Он очутился в залитой светом комнате, где на идеально чистых полочках лежали сухие куски кожи, свернутые трубочки коры, потрёпанные временем монументальные книги. Среди них даже нашлась «Ворожба…», но теперь Ивану не было дела до неё.

Посреди комнаты на резном пьедестале лежала Книга. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – именно под её тяжёлой обложкой с золотым тиснением находится желаемое. А может, и все тайны мира. Облизнув вмиг пересохшие губы, Ваня подошёл ближе. Протянул было руку, но вовремя заметил варенье, обляпавшее всю ладонь. Вытерев наспех об одежду обе руки, теперь безо всяких сомнений открыл тяжёлую книгу, прикидывая, как сможет пронести её мимо бдительной хранительницы. Провёл пальцами по плавным волнам букв, как вдруг Книга захлопнулась сама по себе.

– А? – только и произнёс Ваня, разглядывая культю на месте руки.

– Ааааа?! – под невнятный вопль Книга деловито слезла с пьедестала и, шурша переплётом, подобралась к нарушителю.

В следующий миг Иван рухнул на пол – не особо-то постоишь, когда твою ногу с хрустом уминает хищная книженция, с каждым мигом увеличивающаяся в размерах.

* * *

Лениво умывая лапы, облезлый чёрный кот сквозь мутное окошко наблюдал, как старушка с удивительной для своего видимого возраста прытью сначала шваброй загнала книгу на положенное место, а затем тем же орудием принялась оттирать пол от тёмных пятен. А вот он бы грязи не допустил. Вытянув острые когти, кот задумчиво вонзил их в бетон на полпяди.

– Что, не берёт назад твоя никак?

Встрепенув усами, кот покосился на нового соседа на заборе. Нет, бесполезно. Как людей расплодилось, так и домовых стало слишком много, чтобы отличить одного коротышку от другого.

– Как она выписала этого мимика заморского по каталогу, так нарадоваться не может. Мол, чудо, а не охранник – сам себя прокормит, с мышами сметаной не делится. Так что нету мне назад ходу.

Ну естественно – домового и след уже простыл. Как и их хозяева, совсем перестали воспринимать долгие речи, и на месте не сидится. Недовольно мяукнув, кот ещё раз посмотрел в окошко, где лежала сытая книга.

Делать нечего, надо новое пристанище искать. Надоело сторожем работать. То цепь на дубе, то старухе помогать. Пойти, что ли, дворником к кузине? Она, говорят, как раз новый дом отстроила.

Битлз атакует

Екатерина Милютикова

Артём ненавидел свою работу. В детстве он посмотрел фильм «Хакеры» и грезил о весёлой жизни киберпреступника. Артём мечтал участвовать в подпольных боях на джойстиках, грабить корпорации элегантным компьютерным кодом и дружить с невероятными людьми. Именно поэтому после выпуска из школы вопрос о выборе специальности не стоял. Программирование – вот путь в весёлую и беззаботную жизнь! Но реальность оказалась значительно скучнее, чем представлялось. Это стало ясно ещё на первом курсе, но Артём решил, что основное веселье ждёт его после окончания обучения. Чуда не случилось. Артём сам не заметил, как превратился в скучного взрослого с такими же скучными друзьями. Пиво в баре по пятницам, похмелье по субботам, танки по воскресеньям, а всё остальное время занимало скучнейшее написание кода по кривым техническим заданиям. Собственно, такой результат и выходил.

Коллеги часто подшучивали над Артёмом. Дарили ему шаманский бубен, сертификаты на снятие сглаза и даже демонстративно поливали офисные цветы святой водой. По крайней мере, Артём думал, что всё это просто приколы. Нельзя же всерьёз думать, что ошибки кода можно вылечить такими примитивными средствами? Артём верил в математику, а не в мистику. До этого дня.

Вокруг кофемашины по утрам, как всегда, толпились сотрудники. Ведь нельзя начать продуктивный рабочий день, если не нацедить себе кружечку-другую ароматной и бодрящей жижи. Здесь же вприкуску с шоколадками и печеньем обсуждались последние офисные сплетни, критиковались решения начальства и перетирались косточки коллег. Сегодня активно доставалось Артёму. Да и, будем честны, было за что.

Ещё вчера «Дневник для депрессивных» печалил своих пользователей мрачным интерфейсом, вселял безысходность унылым оформлением и вызывал суицидальные мысли с помощью серых смайликов. Теперь в обители тотальной безнадёги завелись самые настоящие Битлз.

– А почему их четверо? Маккартни ведь ещё жив?

– Хз. Загугли.

– Жив. Но сглазу на это плевать.

– Артёму доверили самое простое приложение! Дневник для депрессивных! Кто вообще им будет пользоваться теперь?

– Может, Артём в прорубь не нырял на Крещенские купания?

– Фиг знает. Он даже камлания не проводит перед загрузкой в прод. Вот как можно что-то делать без поддержки и защиты предков?

– А Меркурий, случайно, не ретроградный?

– Не. Я вчера смотрел. Мне ведь тоже скоро обнову грузить. Сейчас Марс в солнце.

– О-о-о! Жёлтая субмарина по экрану поплыла. Прикольно…

– А вот и Артём! Привет! – поздоровался Саня-программист. – Ты за дозой кофеина?

– Угу, – ставя кружку в конец очереди, буркнул Артём.

Обычно он не участвовал в утреннем распитии бодрящих напитков, но выдалась весьма бурная ночка. Артём старался не нарушать режим, вот только очень уж удачные получились каточки в Танках.

– Видел уже? – Саня-программист продолжал закидывать вопросами Артёма, а все остальные выжидательно молчали.

– Ну, что ещё? – Артём всем своим видом показывал своё нежелание общаться.

– И в телегу не заглядывал? И Лена не звонила?

– Нет на оба вопроса.

Все вокруг стали откровенно давить улыбки, отворачиваться и тихонько хихикать. Артём с недоумением смотрел на них, не зная, что сказать. Даже глаза спросонья наконец нормально открылись и без кофе. И, заподозрив неладное, Артём бросился к своему рабочему месту.

– Ви ол лив ин а еллоу сабморин, еллоу сабморин, еллоу сабморин, – разноголосый хор коллег сопровождал побег Артёма.

Джон Леннон обнимал грустного колобка-смайлика. Пол Маккартни и Ринго Стар дружно перекрашивали интерфейс приложения в яркие неоновые цвета. Где-то в уголке Джордж Харрисон скромно выдавал потрясающее гитарное соло… Артём наблюдал за всем этим с возрастающим ужасом. В тестовом контуре ничего подобного не было! Да и сегодня на тестах всё в порядке. Чего точно нельзя сказать о продуктиве. Даже в самом кошмарном сне Артём не мог представить, что смог бы подобное напрограммировать.

– Опять накосячил, да?

Начальница появилась неожиданно, когда всё внимание было сосредоточено на приложении. Артём вздрогнул.

– Лен, да всё хорошо было! Честно! Даже Саня-тестировщик остался доволен. Почти ничего не нужно было переделывать, – стал оправдываться Артём.

Пусть в офисе и царили либеральные порядки, но начальницу он всё равно побаивался. Железная женщина. Под её руководством даже киберпреступники писали бы вирусы согласно жизненному циклу разработки.

– С кодом всё в порядке. Я его сама перепроверила. Это точно сглаз! Ты ведь так и не сходил к бабке? А я дарила сертификат, – Лена строго посмотрела на Артёма.

– Ты серьёзно сейчас?

– Да. По тебе же всё видно!

– А я думал, что это шутка… – Артём совершенно не понимал, как реагировать на подобное заявление начальницы.

– С таким не шутят! – Лена нахмурилась, демонстративно уперев руки в бока.

Её кроп-топ из-за этого жеста дерзко приподнялся, и Артёму ничего не оставалось, как вернуться к разглядыванию злосчастного «Дневника для депрессивных». Смотреть в глаза начальнице он также не осмеливался.

– Значит так, – твёрдо заявила Лена, – на сегодня у тебя отгул. Ты немедленно идёшь снимать сглаз, а потом повторно загрузишь обновление. И чтобы больше этого безобразия не было!

В это время Битлз сделали из смайликов лавочку и пели на ней «Help!». Артём не смог удержаться от улыбки, но, вновь поймав взгляд Лены, сдался.

– Хорошо.

На этом разговор был закончен. Лена вернулась к себе в кабинет, а Артём стал собираться домой. Не признаваться же, что подарок начальницы давным-давно покоится на помойке? Справиться с проблемой Битлз можно и более традиционным способом – головой. Артём всё ещё в это верил.

Удалёнка запустилась в штатном режиме, и работа над приложением закипела с новой силой. Что-то удалось оптимизировать, что-то поправить, но Артём в упор не видел в коде никаких Битлз.

Между тем по «Дневнику для депрессивных» плыла жёлтая подлодка в окружении кислотных смайликов. Они явно перепутали себя с рыбками.

Отчаянье сковало последние остатки разума. Пальцы рук стали казаться неподъёмными, а взгляд окончательно расфокусировался и отказывался читать код. Артём выдал свой максимум и понимал, что сам он больше ничего сделать не может. Нужна помощь. Тестировщики как раз и славились тем, что могут найти ошибку даже там, где её нет.

АртёмПрог_депр: «Привет! Можешь глянуть в тесте? Я поправил обнову».

СаняТест: «Привет. Не вопрос. У меня пока срочных задач нет.»

СаняТест: «но ты же понимаешь, что не прокатит?»

АртёмПрог_депр: «в смысле?»

СаняТест: «чё? серьёзно не понимаешь?»

АртёмПрог_депр: «ага».

СаняТест: «го в офис. после работы».

АртёмПрог_депр: «зачем?»

СаняТест: «и бубен свой шаманский захвати. я же тебе дарил))» АртёмПрог_депр: «оооок…»

Примерно к семи вечера Артём был в офисе. С бубном. Его он всё же не стал выбрасывать. На домашних пьянках было забавно посмеяться над стереотипами об айтишниках.

– Вызываю ассасина!

– Хе! Вор мёртв.

– Да ты достал уже! Почему ты меня третий раз подряд убиваешь?

– Ты предсказуем. И до сих пор не сдал мне анализ по проекту.

– Да сделаю я…

– Так. Беру две монеты, строю Арсенал и уничтожаю Школу магии.

– Хватит уже! Сказал же, что сделаю…

Артём с удивлением застал в офисной кухне своих коллег, которые увлечённо играли в какую-то настольную игру. И пили они явно не кофе. Друзья Артёма как-то решили попробовать освоить такой вид развлечения, но в первой же партии манчкина все натурально передрались и дружно решили, что это не для них.

– О! Артём! Ты к нам? – спросил Саня-программист. Корона из Бургер Кинга ему на удивление шла.

– Э-э-э… – немного растерялся Артём, – нет. Я к Сане-тестировщику.

– Кстати, а ты слышал, что у нас новый Александр в штате? Маркетологом будет.

– Ага. Так, а где Саня-тестировщик?

– Да там… в переговорке готовится. Что-то для транса уже принял, так что ты с ним поаккуратнее.

– Понял. Спасибо.

– Вызываю Вора! Вор мёртв, – Саня-программист вернулся к своей игровой роли. – Вызываю Волшебника!

– Это я, – Таня из менеджеров перевернула карту с ролью. – Вор, гони свои карты.

– Вы сговорились?! Да?!

Артём покинул кухню, но все его мысли были о коллегах, которые оказались на удивление дружны. Может, они даже на самом деле были друзьями?

Переговорная была большим и просторным помещением. После того как один раз совещание затянулось на двенадцать часов, руководство приняло решение убрать столы и стулья. На ногах так долго совещаться невозможно. Решение было верным. После этого продуктивность всех подразделений возросла примерно процентов на десять.

Сейчас посреди переговорной стоял электрический камин, а вокруг него в искусственной шубе прыгал Саня-тестировщик и бил в бубен, издавая странные гортанные звуки.

– Са-а-ань? – аккуратно позвал коллегу Артём.

Тот остановился и уставился на Артёма странным взглядом. Его зрачки были расширены настолько, что радужка терялась в черноте.

– Присоединяйся. Мы должны найти ответ, – голос Сани звучал странно, будто бы параллельно с ним говорил кто-то ещё. По рукам и ногам Артёма побежали мурашки.

– И что мне делать?

– Бей в бубен и проси духов проявить к тебе милость, – и Саня-тестировщик продолжил делать то, что он делал.

Чувствуя себя невероятно глупо, Артём предпринял попытку повторить действия шамана-айтишника. Он стал неуклюже перепрыгивать с ноги на ногу рядом с камином и стучать по бубну ладошкой, совершенно не попадая в такт.

– О духи! Взываю к вам! – неуверенно воскликнул Артём.

– Мысленно! – приказал Саня.

– Хорошо…

Тогда Артём стал пытаться подражать звукам, которые так хорошо выдавал Саня.

– А-а-а! О-о-о! Ы-ы-ы-ы… Хр!

– Ты что? Сексом с духами заняться хочешь? Лучше молчи, – Саня даже из образа выпал и стал похож на самого себя.

Артём продолжил молча притопывать на месте. Его посетило странное, но вполне объяснимое чувство, что вот сейчас во главе с Леной зайдут коллеги и начнут ржать. Однако Битлз раз за разом появлялись на периферии внутреннего взора. Там они дурачились, пели и всячески уничтожали приложение Артёма. Когда круглые очки Леннона окончательно вытеснили все остальные мысли, а слова из «Help!» заглушили окружающие звуки, что-то изменилось.

Ровный огонь камина словно застыл. Яркий свет люминесцентных ламп стал мягким и приглушённым. Со стороны закрытых окон подул слабый ветер. Мурашки побежали уже по всему телу Артёма, и он зябко поёжился. В комнате стало ощущаться присутствие кого-то ещё. Но никто так и не ворвался в переговорную, чтобы осмеять Артёма.

– Let it be… – слова тихонько коснулись слуха Артёма.

Тело застыло, словно его залило бетоном. Артём стал часто моргать, не понимая, куда ему смотреть. Да и стоит ли? Захотелось зажать уши руками, но Артём только неловко стукнул себя по голове бубном. Первый вдох после потрясения был неровным, прерывистым. Артём впервые за долгое время пожалел, что в переговорке не осталось стульев. Сейчас он бы с удовольствием присел.

– А вот и ответ! – радостно воскликнул Саня, снимая с себя шубу. – Что-то подобное я и ожидал.

– Чт-т-то? – еле-еле смог выговорить Артём.

– Ты же сам слышал. «Let it be». И мы с этим ничего поделать не можем.

Где-то на дне желудка образовался горячий комок, который уверенно стал двигаться вверх по пищеводу. Артём почувствовал вкус желчи. Ещё немного и его бы стошнило.

– Да ты не боись. Что-нибудь придумаем, – Саня по-дружески похлопал Артёма по плечу. – Духи не в первый и не в последний раз шалят.

– Вы это всё подстроили, да? – через силу выдавил Артём. – Микрофоны, ветер этот… И откуда камин?!

– Эй! Успокойся. Камин всегда в подсобке стоял. Как раз на такие случаи. А Битлов тоже мы подстроили?

– Не знаю…

– Иди-ка ты домой. Думал, что хоть сейчас «спасибо» скажешь. Сидишь вечно за своими мониторами, отгородившись ото всех. Ни с кем не общаешься, а в чатах от тебя только жалобы и недовольство. Если тебе так не нравится с нами работать, то почему не уволишься?

Саня отвернулся и стал тушить камин. Артём не знал, что ему ответить. Он молча отвернулся и на ватных ногах покинул переговорку.

– Купец мёртв!

– Всё. Я задолбался. Пойду анализ делать.

Из кухни слышались смех и дружеские подколы. Стоя в полутёмном коридоре, Артёму нестерпимо захотелось присоединиться к игре. И правда? Почему они раньше не общались? Или всё дело в том, что нелюбовь Артёма к профессии распространялась на всех людей, которые были хоть как-то с ней связаны?

Мысли и бесконечные вопросы вяло ворочались в голове Артёма. Он даже не понял, как добрался до дома, и как сделал то, что никогда не делал… Артём открыл комментарии пользователей.

Niki-kita: «Никогда не оценивала приложения, всегда было лень. Но это обновление супер! Я впервые за два года улыбнулась) Битлз очень милые и прекрасно поднимают настроение».

Анастасия: «Приложение очень удобное! Пользуюсь им уже год и могу советовать. Но последнее обновление – это что-то с чем-то. Даже не знала, что в моей жизни настолько не хватает музыки и ярких красок. Всегда больше тяготела к мрачной эстетике. Если Битлов добавили ради шутки, то не трогайте их! Пусть будут.»

Alexander Кyuhovetsky: «Большое спасибо разработчикам за приложение! Хожу к психологу уже полгода, и только сейчас наметился прогресс. В дневник стало проще писать хорошие мысли. Ринго Стар каждый раз старательно подбадривает, когда я ставлю цветные смайлики в трекере настроения.»

И таких комментариев было много. Попадались и негативные, но они терялись на фоне восторгов и радости остальных пользователей.

Артём даже поймал себя на мысли, что он невольно сделал что-то хорошее. Не только для себя, но и для абсолютно незнакомых ему людей. На душе стало спокойнее. Оказалось, что работа программиста не пустая и бессмысленная трата времени на скуку ради денег. Она может нести пользу.

Расслабившись, Артём улыбается и, повинуясь внезапному порыву, переименовывает приложение в «Дневник антидепрессии» и грузит в прод. И плевать, если Лена завтра будет недовольна. Артём всё сделал правильно.

Завтра он извинится перед Саней-тестировщиком, приберет бардак на рабочем месте и выпьет кофе с коллегами. А там, чем чёрт не шутит, может, напросится к ним на игры. Ещё можно записаться на курсы астрологов. Нужно же расширять свои знания о мире?

Перед сном Артём налил блюдечко молока и оставил его на полу в коридоре. А вдруг?

Особое доверие

Аня Тэ

– Не забудешь, где выходить? – торопливо спросила мама Айрата.

– Нет, мам. Всё, иди, папа ждёт.

– Если что – звони, – она чмокнула сына в висок и побежала к своему автобусу, тогда как Айрат нырнул в другой.

Едва он это сделал, как водитель одобрительно хмыкнул и медленно повёл автобус прочь с Белорецкого автовокзала.

Ехать примерно полчаса, что делать, если не мечтать?

Полтора месяца тёплого лета, первая волшебная практика – под присмотром деда. Раньше-то он Айрату поручал всякие домашние дела – заговорить подмёрзшую после холодной весны вишню, воду для бани проверить – чистая ли, без проклятий или каких других вредностей – волшебных и не волшебных. Теперь всё по-взрослому – со списками обязательных дел на месяц, отчётами, отзывами. Родители говорили, что в селе практику проходить проще, особенно первую, и отпустили с радостью.

Вот она, развилка на Ташбулатово. Айрат крикнул водителю, душный автобус выпустил мальчика в свежее, ещё дышащее влажными травами, утро. На остановке его никто не ждал. Трасса пустовала. Домов здесь не было, только заправки по обеим сторонам дороги и два небольших гостиничных комплекса. У одного пожилой худой мужчина поливал клумбы, у другого двое парней разгружали продукты.

Айрат подождал минут с двадцать, но дед так и не подошёл. На звонки ответил с четвёртого раза, тяжело прокашлявшись в трубку.

– Айратик, дорогой, я прихворал маленько. В город увезли, в этот… инфекционный бокс.

– А как же…

– Найди – кху-кху – ой…

– Эй, пацан, потерялся, что ли?

Айрат крутанул головой и отвлёкся на человека, который его окликнул. Высокий, худощавый парень, один из тех, кто разгружал продукты у гостиницы. Волшебный – чувствуется. Кончики пальцев покалывают едва ощутимо.

– Мира найди. Он поможет устроиться. Понял всё? – прохрипел дед в трубку.

Айрат кивнул головой, потом вспомнил, что говорит по телефону, и ответил «да». Потом, пообещав деду отзвониться по приходу, повесил трубку.

– Дозвонился до родных? Всё хорошо?

Незнакомый парень остановился на приличном расстоянии и выжидающе глянул на Айрата.

– Да, всё хорошо. Мне в Ташбулатово надо, подбросите?

– Нет. Машина дальше едет, в Покровку. Давай, провожу. Меня Казимир зовут.

Казимир – это Мир? Наверное. Сколько там населения, тысячи две, вроде. Раньше, мама говорила, меньше было… Сколько Миров может быть среди двух тысяч? И сколько из них – волшебные? То, что дед отправил Айрата к другому волшебному на практику, было очевидно.

– А меня – Айрат. Я вообще к деду приехал, к Фанису Бикбаевичу, на волшебную практику, а его в больницу увезли.

Казимир задумчиво кивнул.

– Точно, утром, когда загружались, «скорая» проезжала. Теперь тебя, выходит, обратно отправлять надо?

– Дед сказал к вам обратиться по поводу практики, – Айрат, заметив тень сомнения на лице старшего товарища, принялся упрашивать: – Я буду очень внимательным, я не раздолбай какой-то, я многое умею. Вы меня очень выручите!

– Ладно. Только давай на «ты».

– Хорошо, я у тебя в долгу!

Казимир нахмурился, покачал головой и свернул с трассы на дорогу к селу.

С тех пор, как Айрат приезжал в последний раз, положили новый асфальт, идти было легко и приятно.

– И не страшно тебе с незнакомыми волшебными разговаривать? Мама разрешает?

Айрат решил не обижаться – не маленький же?

– Мама говорит, что это раньше было важно – кто за добро, кто за зло, а теперь все в Срединном мире живём, по одним законам.

Казимир задумался на мгновение, уважительно кивнул.

– А ты сам как думаешь?

– Да без разницы. Время сейчас такое. Главное, какой ты человек, а уж волшебный там или нет – дело десятое.

За час дошли до магазина. Казимир велел подождать снаружи, вернулся с пакетом в руках.

* * *

Запасной ключ от ворот по-прежнему ждал под небольшим козырьком, защищающим от непогоды почтовый ящик, запасной ключ от дома – в старом умывальнике. В доме чисто и светло, спокойно – заслуга деда и его амулетов, которые деревянными птичками взлетали под потолок, сухими венками теснились на стенах, по углам – причудливая еле заметная именная вязь.

Казимир чихнул, едва вошёл, и прикрыл нос рукой, спасаясь от настойчивой сладости липового цвета, разложенного на марле на подоконнике.

– Ты меня так выручаешь, Мир. Спасибо!

Старший товарищ нахмурился и водрузил пакет с продуктами на стол.

– Казимир. Полное имя мне тоже не нравится, но лучше так, чем сокращённо. Тут хлеб, молоко, сосиски вкусные. С деда потом спрошу за тебя по полной. Понадобится помощь или совет – мой дом последний на улице Ленина, если в сторону трассы идти.

– А не проще ли номер дома сказать?

– Не проще, – Казимир взлохматил мальчику волосы, потом с подозрением приподнял пару прядок, словно впервые увидел. – А ты точно Фанисов внук? Волосы вон русые, кожа светлая.

Айрат открыл рот, но не смог найти подходящих слов для возражения.

– Ладно, шучу. Глаза его. А на доме моём таблички с номером нет, всё никак не приделаю.

Казимир ушёл, сказав, что ждёт его завтра в десять в здании администрации.

Айрат разложил вещи, обошёл дедов дом, проверил огород – не нужно ли чего, потом отзвонился сначала деду, потом маме. У мамы было занято, а папа сбрасывал раз за разом, пока не написал: «Занят, перезвоню».

Родители перезвонили через час, за это время Айрат успел сварить макароны и сходить на разведку к озеру. Голос у мамы был слегка взволнован, у папы – наигранно спокойным, но они оба уже были в курсе, что Айрат поживёт у деда, но без деда.

– Дед ничего просто так не делает. Но ты будь осторожен, ладно?

– Ладно, мам. Не переживай.

Чего переживать-то, в самом деле?

Спал Айрат хорошо – кирпичный домик хранил прохладу, ажурные крылья деревянных птичек тихо шелестели на ветру из открытого окна, а там, снаружи, перешёптывались вишнёвые ветви.

* * *

Утром Казимир уже поджидал Айрата у здания администрации. Провёл внутрь мимо охранника, мимо череды кабинетов, по лестнице на второй этаж, а потом – на мансардный. Кабинет, единственный на весь этаж, хоть и выглядел маленьким, но вместил пятерых.

За столом уже сидели молодой мужчина с мрачным лицом и усталыми глазами, женщина, слишком бледная для башкирки, подкрашивала белые ресницы – альбиноска, что ли? По центру сидел русский старичок, ещё старше деда и вроде как ещё ниже. Старичок, оказавшийся ответственным секретарём волшебного собрания, раздавал листочки с предписаниями на месяц. Айрат приложил ладони к щекам – те пылали от духоты, пропитавшей кабинет. Ну и чуть-чуть от волнения, самую малость.

– Думаю, всем понятно, что дела нашего многоуважаемого багымсы придётся разделить среди присутствующих? Семён, справишься без наставника?

– Придётся, – с грустью выдохнул усталый мужчина. – Он же, едва «скорая» Фаниса Бикбаевича увезла, махнул на своей развалюхе на конференцию. Ещё вчера заявлял, что делать там нечего, чтоб ему хорошо там отдыхалось…

Айрат пробежался взглядом по своему списку. Часть дел оказалась из дедового списка, что полегче: взять пробы и проверить воду в озере Карабалык, заворожить саженцы в восточной части села, на склоне горы. Вот тут уже по программе практики – обзорная экскурсия на палеонтологическую стоянку, изучение архивных материалов, ознакомительная экскурсия в санатории, подпилить саженцы… Последний пункт в списке явно содержал ошибку.

Мальчик наклонился поближе к Казимиру и указал на последнюю строчку. Старший товарищ кивнул.

– Извините, а можно последний пункт убрать из списка? Там ошибка.

– Да? Позвольте взглянуть, молодой человек.

Ответственный секретарь прищурился, провёл пальцем по строкам, шёпотом прочитал вслух, видимо, для надёжности.

– Ошибки нет. Подпилить саженцы.

– Идём, – хлопнул по столу Казимир. – Что похуже – в первую очередь.

Каждый шаг давался с трудом. Айрат не мог понять, зачем надо подпиливать саженцы. Может, это какой-то особый дедов обряд? Но нет, он бы непременно рассказал.

Ровные рядки молодых деревьев покорно ждали. Казимир протянул нож в чехле.

– Не могу я. Это же всё неправильно, ты ведь понимаешь?

– Понимаю, – хмыкнул Казимир. – Это я попросил пунктик добавить. Ты мне должен, маленький багымсы. Дед твой мне бы ни в жизнь с этим не помог.

– Они живые ведь, мы с дедом их столько лет оберегали, поливали, заговаривали…

– Может избранной ветка была, Жизнь беззаботную вела[1].

– Я думал, что ты багымсы, а ты… сихирсы проклятый! – через подступающие слёзы выкрикнул Айрат, вдавив ногти в ладонь.

– Сам говорил – никакой разницы, – равнодушно пожал плечами колдун и закурил. Пряный, смолистый воздух напитался удушливым дымом. – Давай-давай, раньше начнёшь – раньше закончишь.

Мальчик принял из рук сихирсы нож и, опустившись на землю, принялся медленно подпиливать стволы. Слёзы застилали глаза, в голове гудело, казалось, деревца должны откликнуться, пролить смолистые слёзы, молитвенно сложить свои тонкие ветви… Нет. Молчали.

– Ну, чего сопли размазываешь, – буркнул Казимир. – Лечи свои ёлки несчастные.

Он ещё и издевается. Айрат яростно утёр глаза и резко развернулся. Сихирсы порылся в рюкзаке и протянул полиэтиленовый пакет.

– На вот, проверь. Вроде все нужные ингредиенты собрал.

Айрат медлил, боялся сорваться на крик или опять расплакаться. Руки дрожали и совсем не хотели двигаться. Колдун нахмурился, схватил мальчика за запястье и вложил пакет с зелёными листьями и мелкими цветами.

– Ну? Кто накосячил, тот и исправляет.

– Это ты…

– Нет, ты. Ты сказал – «в долгу». Никогда у тёмных в долгу не оказывайся, понял? Думай дважды, говори раз.

Айрат сглотнул горький ком и раскрыл пакет. Подорожника листья и корни, белый клевер – цветки и стебли, «кашка», «матрёшка» целиком… Камнем на камне растёр, чуть подмешал воды, бережно смазал в местах подпила.

– Живите.

Большего пока не надо, день-другой – и можно накладывать заговор.

Казимир ждал поодаль и курил, покручивая в свободной руке нож.

– Мы больше не друзья?

Айрат хотел, чтобы произнесённые слова воспринимались как утверждение, но голос сам чуть повысился в конце фразы, превратив в вопрос.

– Даже не знаю, – Казимир задумчиво расковырял носком кроссовка траву и затушил в лунке окурок. – Ты хороший парень. Я в целом не против. Только думай дважды. Нам положено.

Мелкие противные узелки под рёбрами рассосались, пришла лёгкость. Они неторопливо спускались по склону – старший и младший, сихирсы и багымсы – и молчали. Взвешивали слова.

– И что, ты всё это устроил ради того, чтобы преподать мне урок?

– Делать мне больше нечего. Мне нож нужен, силой древесной напитанный. Чем моложе – тем лучше. Считай, это услуга за услугу.

О какой услуге может идти речь, Айрат не понимал, но предпочёл промолчать. Обида на Казимира ещё не вся выветрилась. И на самого себя.

– На вот, – колдун вытащил из рюкзака небольшой пузырёк из тёмного стекла, изнутри по стенкам медленно стекала густая, как сосновая смола, жидкость. – Это деду. Замир укатил на конференцию, снадобье не приготовит. Лично Фанис от меня вряд ли примет, а от тебя – возьмёт.

– Не отрава? – подозрительно покосился Айрат.

Сихирсы коротко хмыкнул и взъерошил мальчику волосы.

– Нет. Снадобье лечебное. Скажешь – от Мира. Чтоб не врать. Пусть дед поскорее выздоравливает, он нам всем здесь нужен. Тебе особенно. На билет денег дам или – хочешь – с тобой поеду, чтоб не заблудился.

– Просто так?

– Просто так.

* * *

В городе пахло горькой химией. Казимир ждал на парковке, а Айрат с большим пакетом шёл к инфекционному боксу. Белая одноэтажная коробка напоминала сельский магазин, только со всех сторон облепленная предупреждениями.

Передачки уже не принимали, поэтому мальчик тихонько постучался в окно дедовой палаты. Дед приоткрыл окно и втащил пакет. Выставил нехитрую снедь – кефир, пару булок, малину, творог. Со дна достал бутылёк со снадобьем и долго вертел в руках. Наконец, покончив с наружным осмотром, дед откупорил пробочку, понюхал, провёл сухоньким пальцем по ободку, облизал.

– От кого, говоришь?

– От Мира.

– Ну-ну, – с хитрецой отозвался дед и долгими глотками выпил густое снадобье. – Липу в меду передержали. Мало опыта у Казимира в этом деле, ну да ладно, не так уж сильно я и болен.

Дед с улыбкой не кашлянул, а прямо произнёс: «кху-кху». Подмигнул внуку. Айрат виновато разглядывал переплетение решёток на окне.

– Дед, а ты что думаешь – можно дружить с тёмными?

– Дружить – можно. Дел иметь – нельзя. Разумеешь? У них свои интересы испокон веков были, у нас свои. Да… Казимиру моё спасибо передай, за то, что вместо меня с тобою носится.

Мальчик готов был провалиться сквозь землю.

– Чего сквасился? Я ж против него слова не говорю. Неплохой он. Это… Толерантный. Только не все такие, разумеешь?

– Разумею.

– Ну, спасибо, что заглянул, – дед рассмеялся и подмигнул. – Теперь-то я на поправку махом пойду. Чтоб, когда вернулся – все дела по списку сделал. Отзыв буду писать со всей строгостью, не посмотрю, что родня.

Айрат кивнул. С остальными заданиями в списке он уж точно справится.

Одна снежинка ещё не снег

Андрей Ваон

Обычно Кузьмин дарил своим девицам шубы. Ядовито-зелёные, ядрёно-синие, токсично-жёлтые – красивые. Девицы уходили довольные.

– Меня, Кузьма, вообще-то Олеся зовут, – говаривала очередная пассия, прикрываясь подарком.

Он пожимал плечами и скрёб рукой щетину на щеке.

Имя у Кузьмина было Борис, и отчество Борисович, но к нему везде липло – Кузьма, и он не протестовал.

«Понимаешь, деточка, – после шампанского он становился болтлив, – Дед Мороз – пошло, Морозко – по-детски, Карачун – быдловато, Трескун, хихи – смешно. Да и какой я дед? Я, как Карлсон, в расцвете сил. Я есть кузнец льдов, снегов и других видов воды в… – он старательно выпячивал губы, артикулируя уже не очень уверенно, – твёрдом агрегатном состоянии!». Девица ласково поглаживала его по крепкой, несмотря на расцвет сил и не очень здоровый образ жизни, груди.

Кузьма работал заливщиком льда на московской арене «Динамо». Но любил он не хоккей, а заливать лёд. Его катки хвалили Тарасова, Овечкин и Навка. Он работал, как говорили, с «щепоткой волшебства».

Знавали Бориса Кузьмина и на горнолыжных склонах. Он был спецом по искусственному оснежению и оледенению. Зимы плохели, средние температуры повышались, и Кузьма был нарасхват.

Девятое марта – подходящий день, чтобы дарить женщинам подарки, но Борис думал не об этом. Он думал, как и где будет перелетовывать.

Задумчивый, пил он кофе (остывший, но не холодный), стоя возле борта каточка, им же залитого в саду им. Баумана. Теплело. Минус один и две десятых, прикинул Кузьма. Он стоял в кепке и кожанке, в ботиночках на тонкой подошве. Никаких тулупов и тёплых шапок не признавал, скидывал в апреле с себя всё до шорт и футболки, в плюс пятнадцать плавясь от жары.

Смотрел на людей, думал, что катаются кое-как, а ведь каток тоже его. Просто подошёл он без души, рутинно срезая старый лёд, мазал тёплой водой, наращивая новый, – чистая технология, без морозного искусства.

А на той неделе плеснул немного чуда под валик заливочной машины, по льду растёкся настоящий мороз, волшебством проникнув в коньки посетителей, – обыватели превратились в плющенок и бутырских.

В борт, словно шайбой, что-то грохнуло – Кузьма вздрогнул.

– А ты прямо царица полей! Ледовых, – в борт вдарила, оказывается, увесистая сумочка. К сумочке прилагалась дама.

Кузьма посмотрел на неё неприязненно. Не молодая, но яркая; в теле, но не расползлась. И от неё шёл жар. Кузьма отодвинулся.

Она разглядывала его в ответ.

– А ты ничего, в форме, – кивнула она одобрительно. – Как и ожидалось.

– Спасибо зарядке, – ответил он неуверенно, гадая, кто она такая.

– Ой, и шуточки прежние!

– Это тоже, говорят, тренируется, – пробубнил он, втягивая голову в плечи и собираясь потихоньку улизнуть.

– Так, Боренька, не зли меня, я по делу. – Она оперлась о борт, мелькнула ключица в вороте распахнувшейся шубки.

Эту ключицу Кузьма помнил.

Тогда он тоже подарил шубу. Кажется, это была первая синяя шуба. Ни соболь, ни норка… Именно тогда, лет двадцать…

– Двадцать четыре, – помогла она – он всё это вспоминал вслух.

* * *

Настя была красива, упорна и активна.

Попавшись в будто бы расставленные (а на самом деле, нет) сети Кузьмы, она не давала ему прохода. В те годы, в середине восьмидесятых, он в промежутках между настоящими горами, ледовыми дворцами Москвы и Ленинграда – Медео тогда он уже забросил – подвизался в Подмосковном Парамонове. Там, где зародилась советская школа горных лыж, и сейчас тренировали молодёжь.

Самому Жирову, лучшему горнолыжнику Союза, Кузьма готовил здесь когда-то снег. Но главной изюминкой Парамонова, помимо бугельных подъёмников и крутых склонов, была санно-бобслейная трасса. Собранный вручную из досок сибирской лиственницы жёлоб заливали в морозы буквально из лейки – тут уж без Кузьмы было не обойтись.

Настя Чернова со своей неуёмной энергией была хороша и на санях, и на горных лыжах. Ей не хватало мастерства и техники, но зато у неё было безграничное упорство.

А когда Кузьма ей под полозья сыпанул своего морозца, мастерство стало искусством, и её вызвали в сборную. Он подарил ей шубу, а в домике турбазы, где жили спортсмены, попивал пиво и откровенничал. Март получился неожиданно тёплым, текло с начала месяца, и Кузьма бухтел о наболевшем:

– Да уже в Лейк-Плэсиде ненастоящего снега насыпали. А ты что думаешь, я с Медео свалил? Какой там был хрусталь… А теперь хрустя эта, как везде. Тьфу! А в США-то, в восьмидесятом назвали «Чудо на льду» их студентиков-хоккеистов, которые наших чикнули… А я давно говорил, что волшебство «Красной машины» рано или поздно сойдёт на нет. Как только на искусственный лёд перешли. – Он тяжело вздохнул. Настя ела макароны прямо в постели и смотрела на него смешливо. А Кузьма продолжал:

– А были времена… Я мосты ледяные в августе наводил (при Иване Грозном)… Жертвы мне приносили, чтобы в июне без заморозков. Зимы какие были… А, что теперь…

Вспоминал, как стали про него забывать, а потом и вовсе как бы запретили, но в тридцатые резко вернули взад и даже, в некотором роде, образовали культ. Кузьме понравилось, он бросил свои северные льды на острове Врангеля и обосновался в Москве, узрев в себе пользу для массовой физкультуры и спорта.

– А потом война… – вздыхал он.

Тут уж он расстарался! Но сам себе не верил, потому ушёл в партизаны, где его, конечно, не брала никакая пуля, отскакивая от промёрзшей шкуры. Морозом он, конечно, немца потрепал, но больше гордился медалью "За боевые заслуги" за настоящий бой.

– А после войны спорт в гору пошёл. Особо – хоккей. Да и коньки длинные – Гришин, Скобликова… а? А кто им трение минимальное мокрый лёд о мокрый лёд? Кузьма! Ну да, и после были и Харламов, и Протопопов с Белоусовой… Они ещё тянули. Потому как закалка у них с детства, где был каточек родненький, настоящий, морозом заделанный.

Макароны кончились, Настя скучала, а Кузьма не утихал:

– Да, в спорте развернулся… Холодильники туда-сюда – мелочь, ремесло, подработка… А вот хоккей, коньки, лыжи – раздолье. Снег что? Снег – это чудо, волшебство, мороз чтобы пять градусов, тогда и трение… Веденин в Саппоро как? Снег перед его стартом повалил стеной (я ему подмигнул тогда), думали, всё, каюк советскому спортсмену. А он япошкам: «Дахусим!», и олимпийский чемпион! Поняла? А теперь снега этого липового всё больше. И март, вишь, какой?.. Я?.. А что я… Я помаленьку… Лёд там залить, снег утрамбовать…

* * *

– Когда ты исчез из моего пространства, и остался холодок вот тут, – взрослая Настя показала на обширную грудь, – я поняла все твои сказки про мороз, про ковку мостов, хрустальное ведро… Спорт бросила, конечно.

Кузьма с кислой миной крутил ложечкой в чашке – они переместились в кафе. Не доморозил её тогда, вот чего. Она на шубу сказала «Фи» и добавила, что он ей нужен, а не какие-то там синюшные меха. И подумаешь, что старше в два раза, ведь главное не паспорт, а чувства.

Он после таких слов затаился, а потом и вовсе сбежал, выморозив у себя и у неё обычным способом память; да, видно, слабовато налил холода – остался рубец. И ключицу не позабыл. Настенька стала Анастасией Палной, серьёзным человеком, тяжеловесным даже, а ключица осталась такой же.

А ведь после неё он превратился в такого окончательно: встроился, вжился, сросся с ненастоящим льдом, фальшивыми морозами и плоскими снежинками из пушек…

– Ну, ладно, повспоминали и хватит. – Она задумчиво погладила его по заросшей щеке – он скосил глаза, но не дёрнулся. – А пиво бросай. Сущность твоя морозная может с алкоголем и не справиться.

Нравоучений ему только и не хватало.

– Приятно было пообщаться, – он встал. – Спасибо за компанию, но мне…

– Сидеть, – сказала тихо, и он понял с тоской, что уйти по-тихому не удастся. – Не просто так я к тебе, Боренька. Дочурка у меня замуж выходит. Хочет, чтобы всё красиво было. И я хочу. Мальчик там не сказать, чтобы наша с мужем мечта, но это её выбор…

– Залетела? – спросил разозлённый своей беспомощностью Кузьма.

Она оборвалась на полуслове, улыбнулась ласково.

– Кузьма, не хами. Без залётов у нас, не волнуйся. Всё чинно и благородно. Но свадебку играем в июле, а доченька хочет зимнюю, понимаешь, сказку. Волшебство. И чтоб не вата, а прямо Новый год! Мороз и снег чудесный. Такой вот у неё заскок, – она развела руками. – Как в детстве любила зиму, так и осталось. Подружки в декабре в Таиланд – она в Хибины, на Чукотку, чёрт знает куда… Гляциолог, в географическом обществе при Чилингарове, надежды подаёт. Мальчик такой же у неё. Вроде бы… Или нет? – Она задумалась.

– Ваши семейные истории очень любопытны. Но я-то тут при чём?

– А при том, Боренька, при том… – она похлопала его своей пухлой ладошкой по его крепкой руке. – Сделай ей сказку зимнюю, а? Прошу тебя. И чтобы не это вот современное барахло, а по-настоящему? А?

И ни её похлопывание по руке, ни приказно-ласковый тон и ни несомненное умение уламывать, ни даже ключица, а интерес сдвинул мерзлотную крепость внутри Кузьмы.

– Дорого выйдет, – сказал он.

– Шкура ты, конечно, Боренька, но мы за ценой не постоим. Только пусть будет красиво. Волшебно… Ага?

Он кивнул, мельком глянув на холёное лицо, и уткнулся обратно в чашку. Она сунула визитку, поднялась.

– Когда свадьба-то?

– Шестого июля.

Иван Купала выходит, отметил Кузьма. Настасья велела звонить и как-то незаметно для своих габаритов исчезла.

* * *

Жара началась с мая, и к концу месяца уже ничего в Москве о весне не напоминало; зелень пожухла и запылилась, как в августе.

Кузьма, чертыхаясь – «сейчас бы прохлаждался в высокогорье» – мотался по городу, выполняя заказ, остывал под кондеями, и без конца залезал в душ.

В июне он уже проклинал всю эту затею, но не бросал – во-первых, слово дал, во-вторых, с невестой познакомился и был очарован. Дочь Настасьи звали Марина. Но она заговорщицки показала Кузьме паспорт, тыкая в неслучайную букву "е" во втором слоге имени, улыбаясь и подмигивая. Он думал пошутить, но рот закрыл: при этой девочке хотелось вести себя прилично и ходить в строгом костюме, а не в шортелях и майке.

В глазах её не солнце отражалось, а светило что-то своё, беспокойное. Шейка у Марины была тоненькая, волосы светлые, короткие. И вся она была будто невесомая – хорошо будет нести на руках под снежным залпом жениху (мужу уже на тот момент?), прикинул Кузьма.

Она ему показывала картинки, но больше объясняла на словах. «Главное, – твердила, – чтобы холод. Какой мороз осилите, Борис Борисович?» – «Сколько надо, столько и сделаем», – отвечал он. «Хм…, – прикусывала губу Марина, – минус десять в самый раз, давайте? А то поморозим народ» – «В минус десять тоже можно поморозить…» – «Ничего, пусть тепло одеваются, всех предупредим» – «Отпугнули, наверное, народ такой программой?» – «Да вы что? Сто человек уже!». И начинала, торопясь куда-то, сбивчиво объяснять: «Столы, ведущий – всё это при комнатной температуре, в помещении. Камин обязательно… А снаружи – мороз и сугробы. И когда зазвучит «В лесу родилась ёлочка»…», – Кузьма встревал: «Это брак, что ли, ваш – ёлочка?». Она хохотала, он улыбался, она продолжала: «И мы такие выходим, и тогда эти снежинки… Огромные, мохнатые… Валят…».

Кузьма поднял все свои связи по рефрижераторам и холодильному оборудованию; без купола было не обойтись, трубы достать и всё прочее. Денег семья не жалела; продавали ему всё со скидкой за прошлые и будущие заслуги.

Советников хватало, каждый норовил сунуть жало и обронить скептическое: «Не потянет. А если жара, то совсем без шансов…». Конечно, не потянет, если пыжиться исключительно с фреоном, электричеством и вентиляцией. Нет, тут самому придётся подключиться, вспомнить былое, снять, наконец, кепарь, разъерошить волосы и холоднуть, как следует.

К июлю жара достигла рекордных температур, и нагрянула озабоченная Настасья.

– Боренька, у нас всё в порядке? – спросила строго бархатным голосом.

– Какое в порядке? Ты видела, что за бортом творится? Лето и в декабре скоро будет приходить с таким климатом… Гори оно синем пламенем, лето это. Чтобы я ещё хоть раз тут остался…

– Так. Истерики прекратить, – приказала она и спросила с опаской: – Не получается?

– Что? А… Да не. Сказка ваша нормальной выйдет. Снег и мороз. Кстати, а не думали вы насчёт коньков? Гости такие – вжик-вжик…

– Шутишь? Ну-ну… Боренька, если у Маришки хоть одну, – она показала палец в перстне, – грустинку замечу…

– Не будет грустинок. Зуб даю.

* * *

– Волшебно, Борис Борисович! – бросилась ему на шею нарядная, в голубом и меховом, Марина.

Гости, румяные, утеплённые играли в снежки (плохо лепились – мороз) и валялись в сугробах. В воздухе порхали мохнатые снежинки. Никто не торопился к камину, к закускам и конкурсам.

А за куполом царил липкий зной, попахивающий торфяным дымком.

Кузьма улыбался.

– Ничего так. Хвалю, – похлопала снисходительно его по плечу варежкой Настасья. – Молодец, молодец. Но всё равно – немного искусственно.

Кузьма улыбаться перестал и вышел наружу, глотать обиду и торфяной дым. Не из-за того досада ела, что успех она его принизила. А то, что правда в её словах была.

Что скурвился он вместе с этими гнилыми зимами, ушло мастерство. Давно ли он заморозки в мае выдавал, лёд метровый на Москве-реке возле Кремля и Новый год в сугробах без дождей, и чтоб никакой реагент не брал? Нет, всё катки на аренах да снежком искусственным из пушек лыжников укутать. Опустился, морозную хватку растерял.

* * *

В начале следующего лета с серого Московского неба посыпал снег.

Кузьма стоял радостный, руки раскрыл, лицо кверху поднял, ловя ртом снежинки, и бормотал: «И не надо никуда уезжать».

Проходящие мимо девушки ёжились и затирали до дыр бородатый анекдот «Вот такое хреновое лето», а парень, шедший рядом, с видом всезнайки говорил:

– Да это всё климатическое оружие. Погода, таким образом, ненатуральная. Ионизируют везде там… И привет.

Кузьма рот захлопнул, накинул капюшон и, яростно сплюнув, посмотрел молодёжи в спины.

Телефон забурчал звонком. «Нормально выступил, красавчик. Верю, что настоящий, – похвалила трубка голосом Настасьи. – Дочурка довольная сейчас звонила, говорит, Борейка пищит. Якобы тоже от восторга. – Слышно было, что она усмехнулась. – И да, можешь быть уверенным, что в Сочи по снегу будешь главным».

Кузьма нажал отбой. Расправил плечи, улыбнулся вновь.

Оценила, выходит, Марина подарок к месяцу со дня рождения сына. А Сочи? Что Сочи… Будут вам субтропические снега. Будут. Настоящие.

Вкус детства

Евгения Кинер

Зима всё никак не собиралась отступать. Мокрый снег лип к одежде, под ногами хлюпала грязь. Игорь плотнее застегнулся, поднял воротник, закрыв лицо, но ветру всё равно удавалось найти щели. Звякнул телефон. «Пойдёшь с работы, купи чего-нибудь к чаю». Игорь вздохнул, скривился. Лена, как всегда. Ну почему не заранее, а теперь? Когда до дома ещё далеко, а он уже окончательно замерз и устал? И всё же загрузил карту, разглядывая, нет ли поблизости какого-нибудь подходящего магазинчика. Никогда не интересовался сладостями.

Навигатор тут же обозначил точку с вывеской популярной кофейни и радостно пиликнул. Но дальше что-то пошло не так. Красная полоска пути повела Игоря дворами, между одинаковых пятиэтажек, она петляла, резко сворачивала, заставляла подниматься по лесенкам, скакать через лужи. Изображение дёргалось, спутник отключался, снег падал на экран, и Игорь уже собрался плюнуть на всё, но вдруг понял, что совершенно не знает, где находится. Сердце бешено забилось. Сумерки, незнакомый район, чёртов снег…

Вскоре совсем стемнело. Как назло, через минуту телефон сел, а навстречу не попадался ни один прохожий. Одинаковые тёмные дома кое-где горели мутными окнами. Игорь метался туда-сюда, переходя то на одну, то на другую дорожку между одинаковых дворов. Потом остановился и захохотал. Ну не смешно ли? Потерялся прямо посреди города, да ещё и испугался. Он остановился и глубоко вдохнул, чтобы успокоиться.

И тут почувствовал какой-то запах. Тёплый, сладкий. Пирог с яблоками? Что-то знакомое, медово-сливочное… Игорь пошёл в ту сторону, откуда, как ему казалось, шёл запах.

«Есть-то уже хочется, – подумал он, – всё равно не знаю, куда идти».

Небольшой розовый домик подсвечивали цветные фонарики в виде конфет, пчёлок и пряников. На витрине, укрытой искусственной зелёной травой, будто по поляне, скакали шоколадные фигурки лесных зверей, росли цветочки из марципана и ягоды в сахаре.

– Ну… Хоть какую-то кондитерскую я всё-таки нашёл, – пожал плечами Игорь. – Хотя это, наверное, какое-то детское кафе?

Но сам он уже заходил внутрь, и смущённо остановился у входа, вдыхая совсем уж одуряющий аромат, но чувствуя себя здесь совершенно неуместным.

Хозяйка, молодая блондинка в красном, как карамелька, платье, тут же повела гостя за стол, не замечая его растерянности. И Игорь, краснея, наугад тыкнул пальцем что-то в меню.

– Как хорошо, что вы зашли. Мы только открылись, и посетителей пока совсем мало, – улыбалась хозяйка, раскладывая перед Игорем какие-то пирожки на цветных керамических тарелках, а к ним бокал с молочным коктейлем.

Игорь поставил телефон на зарядку и, глянув на карту, удивился, как, оказывается, он далеко ушёл. Совсем не туда, куда собирался. Пять пропущенных от Лены. Надо поскорее вызвать такси.

Но согревающиеся пальцы приятно кололо тепло, телефон только начал заряжаться, пирожки оказались удивительными. Вишня, заварной крем и какой-то сироп. Знакомый запах. Сладкий. Может, кокос? Наверное, что-то похожее он ел в детстве.

– А это комплимент, – перед Игорем появилась ещё одна тарелочка с медовым пирожным.

Палец завис над кнопкой вызова такси. И только через полчаса Игорь поехал домой с целой коробкой таких же пирожных.

До дома он довез не все, парочку съел прямо в машине.

– Где ты был? – Лена злилась не на шутку.

Игорь бросил взгляд на часы. Да… почти одиннадцать. Действительно, как могло пройти столько времени?

Пробубнив что-то невнятное, он сунул ей в руки коробку и отправился переодеваться, пытаясь не слушать, как она нарочито громко стучит на кухне посудой.

К спагетти он почти не притронулся, мясо поковырял. Есть не хотелось. Лена продолжала злиться. Открыв коробку, она фыркнула и отодвинула.

– С мёдом! У меня аллергия на мёд!

Игорь пожал плечами и, вытащив пирожное, задумчиво сжевал. Потом ещё и ещё. Пока коробка не опустела.

* * *

Каша с утра была безвкусной. Игорь возил в ней ложкой, пытаясь построить горку из молочного риса, но она, хлюпая, растекалась обратно. В зелёный чай он всыпал три ложки сахара. Потом подумал и насыпал ещё. Сладкий запах ещё сохранился на кухне. Тихий, почти не уловимый. Игорь вытащил коробку из мусорного ведра и попытался найти название кондитерской. Ничего. Ни адреса, ни контактов. Розовые узорчики и пчёлки. Пальцем он собрал со дна крошки.

В обед он вышел из офиса, чего никогда не делал, и попытался повторить вчерашний путь. Бесполезно. Дорога стёрлась и из его памяти, и из телефона. Навигатор работал чётко, показывая путь до всех кондитерских города, но только не до той. Купив в супермаркете пакет пирожков с вишневым вареньем, он грустно сжевал один за одним. Не такие. Но хоть что-то. Странно. Он раньше вроде и не любил сладкое.

Вечером он вновь отказался от еды. Хотел, но от жареной картошки воротило.

– Ты не заболел? – заволновалась Лена. – Странный какой-то.

Игорь покачал головой. Он наколол несколько картошек на вилку.

– Может, салатику? – она пододвинула миску с овощами.

Игорь сглотнул. К горлу подступила тошнота.

Ночью, когда жена заснула, он достал из сумки две плитки шоколада. И включив на ноутбуке Гугл-карты, начал снова выискивать ту маленькую розовую кондитерскую.

* * *

Три недели Игорь каждый вечер бродил по городу, надеясь случайно наткнуться, почувствовать запах. На четвёртую искать бросил, но забыть тот вкус не смог. Пытаясь испытать хоть что-то похожее, он скупал в магазинах торты, пирожные, пробовал печенье и шоколад. Теперь он ел почти только одни сладости. И уже не скрывал этого от Лены. Пять ложек сахара в утренний чай, хлеб с мёдом. Пончики на обед, мороженое на ужин. Коробка конфет – на перекус. Вечером, когда становилось совсем тоскливо, он, глядя в телевизор, просто рассасывал кубики сахара. Один, второй, третий. Сладко. Сладко, но не вкусно! Но всё остальное противное, пресное, а это хоть как-то похожее на…

То и дело он ловил на себе испуганный взгляд Лены. А однажды подслушал, как она звонила своей подруге-психологу и плакала в трубку.

«Думает, я с ума сошёл. Ведь не сошёл же? Нет. Подумаешь, поменялись привычки. Что такого?»

Он успокаивал себя, что ничего плохого он не совершает. Ну вес маленько набрал, но это ведь не страшно? В глубине души он чувствовал, что это ненормально, слишком непонятен был этот жуткий голод, который никак не получалось утолить.

* * *

Не известно, сколько бы это длилось, но однажды совершенно случайно он снова встретил её. Совсем не в том районе, уже почти прошёл мимо, но оглянулся, услышав смех и весёлые крики детей.

Домик тут был не розовый – жёлтый. Но те же пчёлки и пирожные на фасаде, те же огоньки-карамельки. Хозяйка, несомненно, она, только теперь в жёлтом, под цвет дома, платье, улыбаясь яркими губами, раздавала обступившей её детворе леденцы из стеклянной банки. Маленькие зелёные кружочки с полосками, как у арбузиков.

Что-то странное вдруг вспомнилось Игорю, что-то из давно забытого детства. Гадкое и приятное одновременно. Вот он, совсем ребёнок, года три-четыре, ждёт маму у подъезда. Она обещала спуститься быстро, но всё никак не выходит. Маленькому Игорю уже хочется заплакать. Незнакомая сгорбленная старуха, страшная, со съехавшим на бок платком, что-то спрашивает его, а потом, придвинувшись вплотную к его лицу, суёт конфету. Замызганную липкую карамельку без бумажки. Игорь отворачивается, зажимает губы, но ей всё же удается засунуть леденец ему в рот. Языком он чувствует пыль и грязь, налипшую на подтаявший сахар. В первую секунду давится, пытается плюнуть отвратительное угощение. Но ещё через секунду понимает, что ничего вкуснее он не ел никогда.

Взрослый Игорь вдруг почувствовал то же самое. Страх. Будто предупреждение. Но тут же отбросил его и направился прямо к хозяйке кондитерской. Она как раз раздала все конфеты. Довольные дети уже разбежались.

– А мне ничего не осталось? – улыбнулся он, показывая на пустую банку.

– Для вас у меня есть кое-что получше, – засмеялась она в ответ. И взяв за локоть, повела внутрь кондитерской.

Она приносила ему тарелку за тарелкой. Шоколадный торт с абрикосовым желе, кокосовые шарики, фрукты в шоколаде, коричное печенье… Вкус, наконец-то настоящий вкус! И тот аромат, он был здесь повсюду. Запах ванили, сливок и мёда, он пропитывал всю кондитерскую, как свет от лампы, исходил от хозяйки. Принося новую тарелку, она каждый раз невзначай касалась его руки, давая ему почувствовать её гладкую теплую кожу.

Игорь смотрел в её глаза, горевшие непонятным огнём. Глубокие, сладкие, голодные.

С того вечера он не ел дома совсем. Лена пыталась его уговаривать. Однажды даже сама испекла торт. Игорь и пробовать не стал. Разве он мог сравниться? Он смотрел на жену и думал. А она сравнится? Холодная, скучная, пресная. Как диетический крекер.

Проснувшись утром, Игорь шёл прямо в кондитерскую. Заходил в обед и вечером. Теперь это было не сложно. В городе открылась целая сеть маленьких цветных домиков – розовых, голубых, лиловых. Странно, но все продавщицы казались похожими. Может, из-за форменных ярких платьев? Но Игорь предпочитал ходить к той, первой. Она вела его через толпу галдящих ребятишек, наполнявших каждое кафе, как постоянного и дорогого клиента. Он старался выбирать часы, когда детей было поменьше. Они и так ему не нравились, а в кондитерской и вовсе теряли над собой контроль, с дикими глазами носились кругом, стараясь попробовать всё, словно безумные. После особенно шумных вечеров Игорю даже снились кошмары. В них он видел себя маленьким, в тёмной страшной комнате, где за круглым столом сидели ещё детишки, а та самая старуха из детского воспоминания помешивала в огромном грязном котле что-то чёрное и вязкое. Время от времени она вынимала ложку и наливала тягучую жидкость в рот кому-нибудь из детей. Каждому по очереди. Пока не доходила до Игоря. И в его рот тоже текла чёрная жижа. Горькая. Очень горькая.

* * *

Сегодняшний день был особенным. Она сама позвала его. Вчера, когда он уже отходил от кассы, вдруг окликнула и, заметно волнуясь, спросила, не хотел бы он прийти в кафе завтра, перед закрытием? Попробовать кое-что совсем новое. И при этом так смотрела на Игоря своими шоколадными глазами, что он решил – будут совсем не торты.

Вечером Игорь ускользнул из дома, ничего не сказав Лене. Почему-то его не оставляло ощущение – впереди что-то волшебное, какое-то чудо. И скоро ничего не будет иметь значения.

В кафе уже совсем не осталось посетителей, только хозяйка за одним из столиков пила что-то из маленькой чашки. Она казалась уставшей. Увидев Игоря, молча указала место напротив себя, налила что-то из круглого чайника и пододвинула дымящуюся кружку.

Какой-то травяной чай. Густой, сладкий, но Игорю почему-то не понравился. Какой-то лишний привкус портил почти идеальный напиток. Кажется, ему впервые тут что-то не понравилось. Но он отпил снова. Чтобы не обидеть.

Хозяйка молчала, внимательно смотрела на Игоря, будто ожидая чего-то. Непривычно было видеть её без улыбки, от этого она казалась какой-то нервной, напряжённой. Игорь не знал, что сказать ей, и потому молча пил чай, который она снова долила в его чашку.

– Как же всё теперь просто, – произнесла она наконец, улыбнувшись. – Раньше у меня на это ушёл бы год. В городе легко потеряться, никто и не замечает, что происходит у них под носом.

– Чего? – не понял Игорь, от чего-то ему стало не по себе. Эта её улыбка была совсем не доброй, как раньше.

– Раньше ко мне приходили только дети. И правда, домик с конфетами посреди леса? Кто купится на это, кроме детей? Здесь же иначе, среди сотен домов на запутанных улицах никто не удивляется, что появился ещё один. Странный? Но им так даже интересней. И я могу ставить сколько угодно своих ловушек. Взрослые тут такие же доверчивые, безвольные и слабые – будто и не выросли вовсе. Пьют и едят всё, что я им дам…

Игорь судорожно сглотнул, попытался встать и тут понял, что не может двигаться. Ноги и руки онемели, ни подняться, ни даже пальцем пошевелить. Он попробовал крикнуть, но голос пропал, получился лишь тихий хрип. Испуганными глазами он смотрел на хозяйку кондитерской.

Она поднялась и принесла из-за прилавка большую стеклянную банку. Затем маленьким острым лезвием провела у Игоря по запястью. Он вздрогнул, но не от боли, а от того, что увидел. В банку закапала не кровь, а что-то густое, вязкое, прозрачно-жёлтое, как кленовый сироп или жидкий мёд.

Словно заворожённый, он смотрел, как медленно наполняется банка. А потом, уже теряя сознание, увидел, как онемевшие пальцы начали рассыпаться на мелкие белые кристаллы.

Хозяйка подняла с пола банку с сиропом. Полная. Поднесла к лампе. Прозрачный. Чистый! Наклонившись, она понюхала, а потом лизнула край банки. Ммм… Да, у взрослых совсем не тот вкус. Это не детская беззаботность, это что-то сложное и пьянящее, будто вино.

На пол со стола осыпался сахар. Брезгливо вытащив оттуда одежду, она собрала его лопаткой. Тоже пригодится. Наверное, скоро можно будет открыть ещё один пряничный домик. Оранжевый.

* * *

Лена шла по тёмной улице. Игорь не вернулся. Что-то случилось, она чувствовала. Где его искать? Она постучала в кондитерскую, в которую муж заходил каждый день. Дверь уже заперли, но внутри горел свет, и кто-то двигался. На стук дверь открылась, и на пороге появилась пожилая женщина с метлой в руках. Видимо, прибирала после закрытия. Волосы, чтобы не мешали, она повязала платком, только он слегка сполз.

– Вы не видели… сегодня не заходил? – Лена сунула ей фотографию Игоря, сделанную всего несколько месяцев назад. Там он был килограмм на двадцать меньше.

– Нет, – покачала головой старушка. – Сегодня нет.

Лена кивнула. И хотела уйти, но что-то ей мешало. Запах. Такой вкусный. Что-то похожее на цветущую липу, но не она. Такой знакомый, как в детстве.

Старушка заметила её удивлённый взгляд. Улыбнувшись, она распахнула дверь шире.

– Кажется, вы очень расстроены. Может, чашку чая с пирожным?

Пути и годы

Александра Захарова

В последние годы была у Захаровны одна радость – ждать, когда Юмка приедет из Питера. Сначала – на каникулы, потом – в отпуск.

– Зачем там осталась? И чего здесь не хватало? – говаривала старая. Мерно стучали спицы, кот Кура демонстративно зевал, выгибая спину, дед Озим сонно клевал носом на вечерние новости.

– Не надо было отпускать. Ишь ты, столичная, культурная! Приедет опять, одета чёрт-те как, и словечки её эти, и опять привезёт каку ерундень новомодную…

Но дед уже спал и ничего не слышал. Он привык к ворчанью старухи и, в общем-то, был с ней согласен – ерундень Юмка как пить дать привезет, и, упрямо встряхнув короткими волосами, примется терпеливо их с бабкой учить-переучивать. И всё же… приятно, как приятно было засыпать под монотонный голос диктора, сообщавшего местный прогноз погоды. Хорошо, что Юмка поставила им телевизор.

Бабка привычно вздыхала, тяжело поднималась и звала кота Куру на кухню.

– Куро́й! Его зовут Куро́й! Это по-японски «чёрный», – надрывалась, помнится, Юмка, тогда ещё старшеклассница.

– Ку́рой так Ку́рой. Вот Ку́рой и будем звать, – соглашалась Захаровна. Кто разберет эту молодёжь.

Юмка – Юманита. Вот тоже имечко. Василиска, горе, придумала. Ох, девка – бедовая, непокорная. Яга, а не Василиса. Прижила же девчонку от человека.

Шоркали шлепанцы по линолеуму, кряхтела Захаровна, мурчал Кура, тёрся об ноги. Суп, рыбку, кашу оставлял в миске нетронутыми.

– Ешь, поганец!

Но Кура не ел ничего, кроме своей вонючей паштетной дряни. Паштетную дрянь скатерть-самобранка не готовила.

Приходилось идти в магазин.

Жили они с дедом Озимом у самого Волжского спуска. По Советской улице, мимо дома нотариуса Городецкого, мимо лицея имени Акааши Кейджи и Бокуто Котаро, мимо Кинешемского городского суда шла Захаровна во «Вкус рожства», ближайший продуктовый. Лето, жара, крики чаек с Волги, ветер целует в шею – там, где не закрыто платком. Детки гоняют на роликах – вот и Юмка так же гоняла, смеялась на предложения деда достать с антресолей сапоги-скороходы. Эх, люди-люди. Эх, молодёжь.

Город менялся. Портился, Захаровна так считала. Обрывки бумажек – следы когда-то для кого-то важных объявлений – покрывали резные заборы, аляпистые вывески торчали тут и там, и напрасно старались тополя, напрасно зелёные ивы склоняли головы, пытались прикрыть этот срам листвой. На Островского открыли этот… как его… «паб». А раньше, Захаровна помнила, здесь было кафе «Берёзка», и Грунька из-под полы продавала вместе с самогоном отвары от порчи, дурного глаза, от лихорадки, зубной боли. Отвары, конечно, все были настоящие, и дед Озим по молодости даже что-то у Груньки брал, пока не встретил её, Захаровну, тогда – Зорьку, наливную, темнобровую, с плечами покатыми, с тяжёлыми косами.

Зорька знала тайный спуск у Волжского бульвара, знала, где из-под земли бьют источники живой и мёртвой воды. После такой воды никаких отваров не надобно.

– Баб Зорь, ну какая мёртвая вода? – возмущалась Юмка. – От неё колики, и спать девять дней к ряду хочется. А у меня проект! Врач выписал антибиотики.

Захаровна качала головой, вспоминая. Юмка, Юмка, да что же ты всё не едешь-то?

На углу улицы Гоголя раскланивались со старой Солохой.

– Эх, Саломейка, как живёте?

– Да что там, Зорька. Горшок-кашевар шалит.

– Пошто?

– Отказывается гречку варить.

– Поди ты.

– Да. Говорит, дорого.

С Гоголя на Некрасова, прямо во «Вкус Рожства». Здесь за прилавком – молодая Аксинька.

– Ксения Алевтиновна, вы мне дайте пять пачек котовского корму.

Аксинька девка хорошая, ясноглазая, на щеках – ямочки. Шепчут, что ходит к водяному. Брешут.

– Вот, Зоря Захаровна, все с разными вкусами. И вы уж это, давайте… Не по отчеству.

Каждый раз говорит. Хорошая девка, какой ещё водяной.

Выходя, Захаровна задерживалась на крыльце. Жара, и обнимает, целует в морщинистое лицо ветер с Волги.

Юмка-Юмка. Когда ж ты уже приедешь?

* * *

Каждый раз, как она проходила мимо, грифоны на Банковском мосту величаво склоняли головы. Здравствуй, здравствуй.

Жара. Приятно лишь у каналов, где обнимает, касается плеч и рук, целует в макушку ветер. Пробегают по волнам блики воды, будто гребни древних морских чудовищ слегка поднимаются над поверхностью, чтобы снова нырнуть в блаженную глубину, где их рёва не слышно ночами из-за скрежета поднимающихся мостов. Надменны сфинксы – эти её не приветствуют. И вечно, бесконечно глядят в даль, где за солнечными лучами – грозовые тучи, Волхов и Днепр, Нева и Волга у подножий Ростральных колонн.

От Волги – к Неве. Приехала – и осталась. Ах, Питер, Питер! По ночам здесь поют ангелы с барельефов и кариатиды, звенит капель – пот стекает со лбов атлантов, и на Заячьем острове собираются в полночь зайцы, чтоб разбрестись по двое, по трое по городу – подводить часы.

И делать ей, Юманите, здесь по большому счёту и нечего. Никем здесь нежданная, ненужная, толком и неустроенная. Семья и друзья – все там, на Волге, а вот она здесь, влюблённая в этот город, и уехать как, если солнце смеётся в макушках деревьев Летнего сада, если в сумерках пляшут сильфиды в огнях фонарей и сверкают глазами из-под мостов болотницы и болотники, не сумевшие сами покинуть любимых насиженных мест. Уехать – навсегда? Невозможно, невозможно. Вновь и вновь она будет сюда возвращаться.

Сердце – здесь, на Неве, душа – дома, на Волге. Там ждут её баба Зоря и дед Озим, туда, возможно, вернётся однажды вечнодалёкая мать. Снова время пришло. Пора ехать.

* * *

– Юмка! Прие-е-ехала!

Бросить чемодан и с разбегу – в полные, мягкие объятья бабы Зори. Дед рядом, кряхтит, отворачивается. Юма знает: смахивает слезу.

– Дурёха, зачем брала это свое такси! Что, дед не забрал бы?

Дед? Вывел бы из гаража свою крылатую лодку? Да он, верно, тысячу лет уже на ней не летал. И чары невидимости, должно быть, давно выветрились.

– Ба, такси надёжнее.

Баба Зоря поджимает губы. Курой мурчит, мешается под ногами, и та в сердцах выплёскивает на него свою злость.

– Ну, Кура-дура, куда суёшься!

Юма смеётся. Как же она их всех любит!

* * *

Вечером учила бабу Зорю включать музыку на смартфоне. Захаровна хоть и выказывала враждебность всем технологиям, но от природы была сметлива и, если как следует объяснить, довольно быстро, хоть и притворно неохотно, осваивала всё новое.

– Никаких больше гуслей-самогудов! У них всего три мелодии!

– Зато какие! И все разные! Не то, что эти ваши там… Сто песен, и все одинаковые.

Перебранка была весёлая, привычная. Юма знала, что важно показать всё сейчас, пока она была здесь, научить пользоваться. Вспомнила, как баба Зоря звонила ей посреди ночи:

– Дед ходит ревёт, весь день пыхтел-переживал, не может карту активировать для пенсии. Позвони ему!

– Дай трубку, у него же нет телефона.

– А яблочко на тарелочке тебе дали пошто?

– Оно здесь плохо ловит!

– Всё ваш Запад виноват, его влияние!

Дед Озим опять заснул под прогноз погоды. Монотонный голос диктора местных новостей всегда его убаюкивал.

– Что там с погодой на завтра?

– Э, – махнула рукой баба Зоря. – Этих что слушать. Возьми с тумбочки зеркальце и посмотри.

Юма покорно пошла искать зеркальце. Что-что, а здесь баба Зоря была права – местную погоду оно предсказывало лучше, чем это делали в телевизоре и Интернете.

* * *

С утра дед Озим, удивительно, вывел-таки из гаража свою крылатую лодку. Дерево потемнело от времени, и сама лодка едва держалась в воздухе, то и дело касаясь днищем воды.

Это было их с дедом старое развлечение – пускаться на лодке над волнами Волги, паря над поверхностью. Ветер теребил короткие юмины волосы и длинную бороду Озима, дед правил лодкой, а Юмка, склонившись, искала взглядом волосы русалок в тёмной речной воде.

«Душа моя здесь», – она думала.

Дома баба Зоря с расстроенным видом катала яблочко по тарелочке.

– Ботвинья, рыбник, полевка, – бормотала она расстроенно. – Разве они сейчас едят такое? Ты мне дай новых рецептов.

Отчаявшись, надела очки и неуверенно ткнула в экран смартфона.

– Эта… Алиска!

– Чем я могу помочь?

* * *

Вечером внезапно отключили электричество. Ужинали при теплом свете перьев жар-птиц.

– Юмка, а Юмка! Может, на этот раз всё-таки не уедешь?

Какое-то время жевала молча.

– Уеду, ба. Уеду.

Тишина, тяжёлая, горькая, разлилась по квартире. Проглотила неловкое дедово откашливание, обвилась Захаровне вокруг горла.

Опять уедет. Человеческий детёныш. А, что там – Василиска, и та уехала.

Юмка настойчиво тыкала в экран смартфона, пока тот не погас.

– Разрядился…

В сердцах Захаровна выкрикнула:

– А, чтоб его! Пусть сдохнет вместе с твоим нубуком, нафигатором и всей ерундой! Заряжай их там у себя в Питере!

Кот нырнул под ноги. Наклонилась, кряхтя, подняла его.

– Пойдём, Кура.

Прихватила одно из перьев и ушла в большую комнату.

Дед отложил ложку – огромную, деревянную, которой всегда только и ел – и искоса взглянул на Юму.

– Ты, Юмка, не серчай. Скучает ведь она.

Вымыл посуду и ушёл вслед за бабкою.

* * *

Они сидели – Захаровна в большом кресле, с Курой на коленях, дед Озим на диване – в большой комнате. Молча. Дед думал о том, как без прогноза погоды теперь уснуть. Захаровна думала о дочери.

Та тоже однажды – взяла и уехала. Не могу, сказала, жить больше в этом болоте. Не могу ходить по улицам, где дома не выше двух этажей, не могу дышать пылью из давно потерявших всю силу и оставшихся висеть на стенах ковров-самолетов. Там, сказала она, перемены, там рушатся стены, там идёт большая стройка. Захотите со мной связаться, сказала она, проведите, наконец, телефон.

И уехала. Оставила им Юмку. И, может, даже права была по-своему.

Что толку было проводить телефон? Пользоваться им Василиса не научила, номера не узнала. И не вернулась.

Вот Юмка, подумала вдруг баба Зоря, та всему их учит. И всегда возвращается.

Мелодия, светлая и негромкая, стройной девой вошла в комнату, руками развела тишину. Перо жар-птицы легонько качнулось, словно от ветра.

– Что это?

– Юмка. Завела гусли-самогуды.

Диван под дедом Озимом скрипнул. Как будто довольно.

* * *

До вокзала Юма решила дойти пешком. Это было не то, чтобы недалеко, особенно с чемоданом, но ей захотелось пройтись. И город запомнить-вспомнить.

Прошлую неделю они с бабой Зорей и дедом Озимом прожили очень дружно. О том, чтобы Юмка осталась, Захаровна больше не говорила.

– Ба, ты мне не дашь в дорогу клубок? Навигатор не понимает наших улиц.

Баба Зоря принесла из кладовки золотистый клубочек.

Юма обняла её, чмокнула в бороду деда Озима.

– Не скучайте. Я скоро приеду.

Жара. Крики чаек с Волги, ветер целует в голую шею. Юмка почти свернула за угол дома, готовясь нырнуть в прохладную зелень кинешемских проулков, как её остановил бабы Зори окрик.

– Ты в следующий раз… как там это у вас называется… нам закажи мультиварку! У бабы Солохи горшок-самовар шалит.

Вне зоны доступа

Артём Виноградов

Люблю запах канифоли по утрам. Пожалуй, даже больше, чем запах кофе. Впрочем, это, наверное, потому что до покупки кофемашины я так и не дозрел, а растворимый порошочек никогда не был особо ароматным.

Вот и сегодня, когда паяльник нагрелся, чашка уже успела остыть, сиротливо отставленная на край стола. Честно говоря, я просто забыл про неё. Только когда диодный мост был уже собран, и я потянулся к источнику питания, что-то привлекло моё внимание. Нет, не движение – отсутствие движения, совершенно неестественное и потому необычное.

Так сидел на полу, уставившись в одну точку, не шевеля даже порванным в уличной драке ухом. В том углу не было ничего – пустая белая стена. Стараясь не совершать резких движений, я щёлкнул тумблером паяльной станции. Тишина. Но не совсем. Из угла раздавалось едва слышное монотонное мычание, прерываемое редкими гулкими ударами – но столь же тихими, будто из-под воды.

– Гарик, ты? А позвонить нельзя было?

Мой вопрос повис в воздухе. Пришлось напрячь слух, чтобы разобрать ответ.

– Нельзя. Баран-гора. Знаешь?

– За бродом которая? Ну.

– Там жду.

– Сейчас, что ли? Гарик, туда добираться чёрт знает сколько по бурелому.

– Така возьми.

– Его-то зачем?!

– Объясню.

Голос умолк, а вместе с ним и остальные посторонние звуки. Так, наглая кошачья морда, посмотрел на меня взглядом полным сомнения. Он не хотел никуда идти. Прекрасно его понимаю – я тоже. А потому потянулся за телефоном, чтобы перезвонить другу, но иконка доступности сети оказалась перечеркнута красноречивым красным крестом. Гарик снова прав. Что ж, в нём всегда было что-то такое… Потустороннее.

* * *

Спина взмокла. Баран-гора высокой не была – метров сорок, холм, по сути. Да и места, справедливости ради, не глухие – коттеджные посёлки, в одном из которых поселился я, росли вокруг активнее новых деревьев. Но сама она оставалась точкой почти заповедной, неудобной для алкогольного паломничества – ни мостов, ни мало-мальски удобной дороги. Потому я успел порядком замориться, ещё только подойдя к подножью. А наверх забирался, тормозя у каждого дерева, чтобы отдышаться – сидячая работа давала о себе знать. А Так только и делал, что издевательски мяукал из рюкзака.

На вершине, свободной от леса, оставалась лишь небольшая прогалина, посреди которой возвышался чёрный идол псевдославянского вида. Кто ж виноват, что неоязычники вообще слабо представляют, кому и чему поклоняются. Но необычным был не идол и не цветные ленточки, развешанные по деревьям, которые лишь усиливали ощущение балагана, а лежащая под идолом куча тряпья. Куча, правда, шевелилась, а изнутри доносился всё тот же горловой звук.

– Гарик.

Куча не отреагировала. Я рассмотрел её ближе – тяжёлый балдахин из шкуры, вышитый мехом, мало сочетался с теплой летней погодой.

– Гарик!

Ни слова в ответ.

– Гэрэл!

Из кучи показалось лицо – смуглое, узкоглазое, героически-монгольское и иногда отзывающееся на имя Гарик только по хорошо запрятанной душевной доброте и давней обруселости. Его глубокий тёмный взгляд остановился на мне, будто видел в первый раз, а потом одобрительно кивнул.

– Пошли.

Говорил Гэрэл почти всегда отрывисто – тяжёлыми, будто камни чингизидских требушетов, словами.

– Куда?

Монгол молча поднялся, нависнув надо мной двухметровой глыбой, развернулся и махнул рукой с зажатым в ней бубном куда-то в чащу. Признаться, я даже не видел там тропы, но Гэрэл как-то умудрялся просачиваться меж деревьев, которые хлестали меня по плечам, несмотря на то, что был раза в два шире.

– Перун недоволен, – неожиданно обронил монгол.

Я с сомнением посмотрел на друга и переспросил с намёком на улыбку:

– Он сам тебе сообщил?

Гэрэл неопределённо качнул головой в сторону идола и развешанных на деревьях тряпок. Я нахмурился – не любил загадки.

– Ты же тенгри, у вас свои духи неба. Чего ему с тобой говорить?

Снова без ответа. Мой спутник только хмыкнул, что можно было интерпретировать, как угодно. Ну и чёрт с ним. Поживём – увидим.

Карту я представлял весьма приблизительно. Точнее – помнить-то помнил, что была с той стороны, на соседней возвышенности, деревенька, но добирались до неё не отсюда. А Гэрэл пёр напролом через лес, не давая даже отдышаться. Но больше всего напрягали сгущающиеся над головой тучи – идти по колено в мокрой траве, безуспешно пытаясь укрыться от рикошетящих от ветвей капель, хотелось меньше всего.

К счастью, путь занял не так много времени, как я ожидал. Гэрэл повернулся ко мне, поднеся мясистый палец к губам, после чего неслышно соскользнул в небольшой овраг, перебрался через него и уже через несколько секунд ожидал меня на противоположной стороне. А уже оттуда открылся вид на деревню.

Две улицы, несколько домиков. Скучный вид. За одним исключением – въезд в деревню был запружен людьми. Несколько человек в спецовках «…связи» обступили две «буханки», а уже их окружила более многочисленная толпа местных. Что ж, становилось понятно, почему Гэрэл предпочёл зайти с чёрного хода. Понятен был и камень преткновения – стоящая на окраине вышка, ощетинившаяся антеннами.

– Базовая станция? – переспросил я, повернувшись к Гэрэлу.

Тот шикнул, снова поднеся палец к губам. Потом кивнул.

Я вгляделся внимательнее. Дозвониться не получилась не просто так – несколько антенн были повреждены, кабели оплавлены. Пришлось перейти на шёпот и продолжить вытягивать из друга информацию.

– Гарик, она же стоит тут сто лет. Единственная вышка на всю округу. Что случилось?

– Пять-джи, – под нос буркнул монгол и вновь замолк, наблюдая за происходящим внизу.

Я с трудом удержался от того, чтобы хлопнуть себя по лбу. Нет, идиотов хватало везде и всегда, но чтобы пойти на конкретные действия, нужны не идеи, нужна власть, руководство. Я прищурился, пожалев об отсутствии бинокля. Толпу местных внизу возглавлял длиннобородый старик в балахоне. На повышенных тонах он пытался донести что-то до бригадира, периодически ударяя оземь посохом. Кто-то из магов старой формации? Не помню тут таких, но это бы всё объяснило.

– Гарик, от меня-то что надо? Если прогнать вот этих, то связь и без меня восстановят – вон аж две машины пригнали.

– Параметры, – продолжая блюсти предельную краткость, ответил Гэрэл.

Его мысль я понял не сразу.

– Параметры базовой станции? Хорошо, опустим вопрос «как», хотя в экстрасенсы я не нанимался. Зачем?

Монгол не ответил, вновь поднялся и указал на вышку, которая стояла на возвышении у ближайшего к нам конца деревни.

– Отвлеку. Занимайся.

Абстрактные задания всегда вызывали у меня оторопь. Даже не столько абстрактные, сколько необоснованные. Что мы вообще тут делаем? Впрочем, хотя бы ясна цель – у щитка управления должны были быть продублированы основные характеристики приёмопередатчика.

Я двинул сквозь опушку. Гэрэл отстал на пару шагов, вновь начав выстукивать в бубен и напевать тихий горловой мотив. Пробормотав, что так он, скорее, привлечёт чужое внимание, я ещё внимательнее стал оглядываться по сторонам, словно и правда ожидая нападения. Это и сыграло со мной злую шутку. Когда прямо передо мной возник старик – очевидно, тот самый, которого я видел в толпе – я смотрел куда угодно, но не вперёд, и чуть не врезался в высокую фигуру.

– Дальше хода нет.

Я споткнулся об этот дребезжащий старческий голос и остановился. Надо было что-то ответить, но у меня в резюме был только опыт общения с несговорчивым начальством, а никак не с деревенскими магами. К счастью, в этот момент со спины ко мне подошёл Гэрэл и, приобняв за плечи, потянул назад. Я, скорее, почувствовал, чем услышал, что одновременно он раскрыл молнию на моём рюкзаке, а затем вышел вперёд и встал между мной и стариком. Реакция не заставила долго ждать.

– Чужак, тьху! – старик смачно сплюнул и с вызовом посмотрел на монгола. – Уходи. Это наша земля и наше дело.

Гэрэл промолчал, ответив на взгляд из-под насупленных бровей. А я решил получше оглядеть противника. Длинные седые волосы, седая же борода. Балахон при ближайшем рассмотрении оказался совсем не белым – серая дерюга. На шее подвеска с громовиком. Я слышал, что эти ребята набирают популярность, но лично пока не встречал.

– Уходи! – повторил старик.

– К вышке пропусти, – по тону Гэрэла было понятно, что он и так сказал слишком много слов.

– Нет, – старик усмехнулся и посмотрел на небо. Тучи заволокли его почти целиком, солнцу оставался лишь небольшой клочок в самом зените. – Твоя сила уходит, чужак, дитя Тенгри. А земля здесь вся моя, и тучи ответят мне. Будто подтверждая его слова, где-то далеко пророкотал гром.

Гэрэл сделал шаг вперёд, показывая, что отступать не собирается. Старик ударил посохом, прорычал несколько слов – и трава между ними вспыхнула. Что ж, как минимум это не самозванец, а настоящий маг, вспомнивший о старых богах.

Впрочем, на Гэрэла представление ожидаемо не произвело впечатления. Солнце в прогалине меж облаками вспыхнуло гораздо ярче обычного, его лучи ослепили старика. Тот инстинктивно закрыл глаза рукой.

Воспользовавшись моментом, зашевелился мой рюкзак – Так выскочил в высокую траву и широким полукругом, огибая огонь, прошмыгнул к вышке. Похоже, его не заметили.

– Это всё, на что ты способен.

Старик не спрашивал – утверждал. Тучи окончательно закрыли солнце, нависнув над деревней тяжёлой тёмно-синей кучей. Я сделал шаг назад, тоже понимая, что солнце моему другу больше не поможет. Но он молчал. И не отступал.

Поднял перед собой бубен, медленно, я бы сказал – демонстративно, но Гэрэл не имел тяги к спецэффектам. А может, зря я так думал? Один короткий удар – и небо ответило мгновенно. Громом. Не рокотом, который сопровождал любые слова старика, а раскалывающим пространство громом. В глазах мага отразился испуг.

Гэрэл ударил ещё раз. Гром отозвался вновь, доказывая, что произошедшее – не случайность. А потом монгол начал говорить. Глухо. Тщательно подбирая слова.

– Нет здесь чужаков. Кончились. Мир изменился. Даже боги поняли, а ты нет. Тенгри… Просто имя. Давно забытое. Но боги были, есть и будут. Сила была, есть и будет. А возьмёт её тот, кому есть, что предложить.

Старик фыркнул, громко, презрительно – горящий рядом огонь придавал ему уверенности.

– Богам нужна память и почтение!

– Память. Но не выдумки. Почтение. Но не фарс. Реальное дело, а не тряпки на ветвях.

– Я и делаю дело! – крикнул старик, потрясая пальцем в сторону искореженных антенн.

– Не делаешь. Разрушаешь. Сотворённое теми, кто сотворён богами.

Маг хотел крикнуть ещё что-то, но заткнулся, увидев, что монгол в третий раз занёс руку над бубном.

Пока шёл спор, а Гэрэл, наверное, впервые в жизни произносил столько слов за раз, Так уже давно добрался до вышки и внимательно вглядывался в табличку у щитка управления. Подойди к нему кто-нибудь поближе, он смог бы увидеть, при желании, что кот водит глазами по строчкам.

Кто-нибудь не заставил себя ждать. Местным – попали они под влияние новоприбывшего мага или искренне боролись против страшного мифического 5G – наскучило спорить с монтажниками, и часть вернулась искать своего пропавшего предводителя. Но обнаружила не только его, но и нас. И если лезть в драку проводников высших сил им явно не улыбалось, то переключить внимание на кота показалось логичным, тем более что вёл он себя крайне подозрительно. Не могу их за это винить.

– Заколдованная животина, Яромир!

– Да кончите её! – сквозь зубы пробормотал старик, явно не желая отвлекаться на столь мелкие проблемы.

Они не учли одного. Така звали Таком совсем не просто так. И за него я беспокоился в последнюю очередь.

В этот момент произошло сразу несколько вещей. Гэрэл в третий раз ударил в бубен. Небо раскололось, ударив одновременно по ушам и глазам, а молния отразилась в мириадах капель рухнувшего на землю ливня. Пламя, вызванное магом, погасло в мгновение ока. Монгол, не мудрствуя лукаво, шагнул вперёд и ударил старика в нос. Едва затихшую после разряда электричества природу разрезал душераздирающий…

– Мрррряяяяяв!!!

Так – Тактический Атомный, закалённый в дворовых боях, Кот – взвился почти на два метра в воздух и располосовал когтями лицо ближайшему к нему мужику. Не приземляясь, отметил таким образом почти всех, и только потом припустил прочь, забравшись мне на плечо. Тут же рядом оказался и Гэрэл, вновь вернувшись к привычной лаконичности:

– Валим.

* * *

– Мррр-мяв-мррр-мяв, мяв-мяв-мяв, мррр-мяв-мррр, мяв-мррр…

Так сидел у меня на плече и монотонно мяукал в ухо, успевая одним глазом следить, чтобы я успевал записывать. С тех пор, как я забрал его домой, парень успел многому научиться.

– Закончили?

Гэрэл поглядывал в сторону деревни, будто опасаясь погони, но в лесу было тихо. Даже дождь успел закончиться, хотя мокрая одежда и не добавляла настроения.

– Да, Так всё запомнил, цифры у меня. Но чего ты добиваешься, я так и не понимаю. Народ разгонят, старика скрутит магнадзор.

Монгол махнул рукой.

– Бесполезно. Системная проблема.

– Думаешь, не поможет?

– Не первый случай, – он помолчал. – Нужна диаграмма направленности.

– Прости, для какой антенны?

– Этой, – отрезал Гэрэл, указав на идола, после чего уселся на землю, вновь укутавшись в шкуру, и погрузился в транс.

Откуда-то подул сухой горячий ветер. Почти пустынный. Наверное, степной, необычный в мокром лесу. Стало теплее и комфортнее. Потому я решил не задавать вопросов и занялся тем, что умею. Параметры известны, поправка на координаты и высота тоже. Остальное не моё дело.

Больше часа спустя Гэрэл вновь вернулся в мир, взглянул на листок и начал переносить рисунок прямо на землю вокруг деревянного истукана, периодически ударяя в бубен и бормоча неизвестные слова.

– Он не обидится?

– Есть вещи, которые обижают гораздо больше. Так он хотя бы будет жить. А то, что только я услышал его, лишь повод задуматься.

Гэрэл довёл последнюю линию и молча начал спускаться с горы. В моём кармане очнулся и зазвонил телефон.

Или…

Папкова Мария

– Правда или действие?

Вопрос раскатился эхом по детской площадке. Женщина средних лет в весеннем пальто вздрогнула. Что ж так орать-то.

– Костян, она выбрала «действие». Давай придумаем, что ей загадать поинтереснее!

Кира оступилась на непросохшей дорожке и помотала головой. Весна. Детки вышли из клетки. Впрочем, давно ли она так орала и носилась по двору, оскальзываясь на грязи? Кажется, она вела себя приличнее. Или нет?

…

Их пятеро, почти ровесники. Выше остальных на голову – красавчик Эльдар. Душа компании – Танюшка. Молчаливый Серёга. Лена, Кира – тихие и незаметные серые мышки. Рядом с Таней трудно блистать. Она твёрдо убеждена в своей исключительности. Только ей достаётся завидная роль певицы в дворовых концертах, только её травяная кукла назначается королевой. Она всегда первой бросает мяч в «десяточки», пока Лена и Кира переминаются с ноги на ногу в сторонке в ожидании своей очереди.

…

Нынешние мадемуазели в «десяточки» не играют. Сидят, переговариваются, смеются, уткнулись каждая в свой телефон. Но и среди них есть своя «Танюшка» – девочка в меховых наушниках, которой на колени положил голову высокий мальчишка. Интересно, кого они вызывают в тайном месте за гаражами? Жуткого клоуна? Змеиного царя? Или эти игры забыты, как и «десяточки»?

…

Кира силилась вспомнить, кто первым предложил «вызывать». Не Эльдар, точно. Лена, наверное. Она общалась с компанией из другого двора, а они были старше, «вызыванием» уже переболели. Точно, Ленка.

…

– Мама, научи меня ругаться матом.

Половник с грохотом упал на пол.

– Ты не волнуйся, я не буду в школе матом говорить. И вообще плохие слова говорить вслух не буду. Мне их на бумажке написать надо. Ну, мам, это игра такая. Каждый должен принести десять бумажек с ругательствами, так, чтобы слова не повторялись. И писать не такие слова, как «дурак», например, или «тварь», а совсем плохие. Лучше матом. Или можно похожие на них и непонятные… Кто придумал? Серёга… Да, этот Серёга, мой одноклассник, а что, есть ещё какие-то Серёги? Да нормальная игра, чего ты?

…

– Ну, ты вообще, придумала. Откуда твоей маме уметь ругаться, она же учительница. Хорошо, что ты только Серёгу спалила, а то бы нам всем досталось. Гнома? Вызывали, конечно. Так и вызывали, как Ленка научила. К белой нитке привязали бумажки с ругательствами, нитку протянули в нашем месте, знаешь, под ветками, где не видно. Сказали по очереди «Гном, гном, появись, подчинись или матерись». После пришли, смотрим, одной бумажки нет. Ну, ты что, там же сказано – нельзя подглядывать, а то случится… То и случится. Да кто бы её забрал? Серёга не играл, его мать гулять не пустила. Кое-кто постарался, не будем показывать пальцем, кто. Ленка бумажку не забирала, я тоже. В общем, чьё ругательство гномик забрал, тот выиграл. Бумажка чья? Ленкина. А ты ни одного ругательства не придумала, поэтому проиграла. И к тебе теперь Гном-Матерщинник за расплатой придёт.

…

– Это просто глупая детская страшилка, – злилась мама, успокаивая Киру. Та сидела на кровати и смотрела на свои коленки, треугольно топорщащие одеяло. – В моём детстве мы тоже выдумывали что-то подобное. Про Пиковую Даму, что ли. Будто бы она летала по ночам и заглядывала в окна. Да, помню, надо было закопать в полночь на кладбище игральную карту с пиковой дамой, чтобы от неё избавиться. Конечно, никого ночью из дома не отпустили. Потом вечером я всегда задёргивала шторки, чтоб ни малейшей щёлочки не оставалось. Пиковую Даму ты не боишься?

Кира не боялась Пиковую Даму. Она боялась Гнома-Матерщинника. А шторки по вечерам мама и сейчас задёргивает плотно, чтобы ни полосочки света с улицы видно не было.

…

Воспоминания загорались и гасли в мозгу Киры, пока она продолжала путь через детскую площадку. Деточки подорвались со скамейки и укатили на велосипедах, высокий уселся на багажник к глуховатой – той, что орала. Стало потише. Отлично, а то через домофон ничего не услышишь.

– Здравствуйте, меня зовут Кира Александровна, я опрашиваю жильцов микрорайона на предмет наличия первоклассников. У вас или ваших соседей есть дети – будущие первоклассники? Спасибо. Здравствуйте… Здравствуйте… Извините. Зд… Ой, спасибо. Ну, вот, теперь квартиры обзванивать. Сколько этажей? Шесть? Лифта нет, конечно. Квартира тридцать четыре. Ещё квартира тридцать четыре. Это как? Квартира тридцать один… Здравствуйте… Ой, Ленка, фу ты. Я и забыла, что ты в этом подъезде живёшь.

…

– Позвольте представить, будущие первоклассники Мишка и Гришка. Через три года пойдут в школу. Вам завернуть?

Кира улыбнулась и записала данные мальчишек. Она пила из большой чашки пахучий травяной чай и слушала рассказ подруги детства. О бывших друзьях, соседях, семье. О прошлом.

– Нормально всё. Не будем о грустном при пацанах, – Лена кивнула на близнецов, возившихся на ковре. – Я не рассказывала Мишке с Гришкой, что у них сестрёнка была, малы они. Подрастут, расскажу, может быть. А может, не стану пугать. Выдумают ещё себе какую-нибудь страшилку. Дети такие впечатлительные. Помнишь, как мы Мыльную Королеву вызывали? Серёга карбида в таз с водой подкинул, вот пены было! Я потом во сне орала, снилось, как тётка, вся в мыльной пене, руки ко мне тянет и бормочет ерунду какую-то. Отдай, что обе-бебе-щано!

Она потрясла головой и нижней челюстью, случайно повысив голос. Это сразу вызвало у Мишки с Гришкой бурный восторг.

– Мама зомбик! Мама, сделай так ещё раз! Так, как делала, бебебе!

…

Кира улыбалась, глядя на подругу. В детстве они были очень близки, а сейчас дела, заботы поглощали всё их свободное время. Созванивались, бывало, но виделись редко, хотя жили в одном дворе. Почти пять лет прошло с последней встречи, надо же. Да, тогда Ленкин вид совсем не вызывал улыбки. Их с Элем новорождённая дочка так и не сделала свой первый вдох, захлебнувшись околоплодными водами. Но ребята смогли это пережить, молодцы. А вот Серёга с Таней не справились. Может быть, конечно, они и до пропажи Витьки не очень дружно жили, но вроде ладили и разводиться не собирались. А когда апрельским вечером первоклассник Витя не вернулся с прогулки, Серёга несколько дней не спал, искал мальчишку у соседей и знакомых. Даже к бездетной Кире зачем-то забегал. Он очень обижался на Таню, которая не спать и бегать в поисках Витьки ему совсем не помогала. Почему-то она сразу подумала о самом плохом, лежала дома с головной болью и ждала звонка из милиции. Звонка всё не было. К Тане переехала мама помогать лежать с головной болью и ждать звонка из милиции. Серёга с полгода бился, искал сына, но ни он, ни милиция не обнаружили нигде ни самого Витьки, ни его тела. И Серёга тоже сдался. Неделю назад, случайно встретив в супермаркете бывшего партнёра по «кис-брыс-мяу», Кира едва узнала его. Похудел, куртка мятая. Причёска, как у беспризорника перед облавой. Промямлив «привет», Кира зашарила глазами по полкам, лихорадочно отыскивая тему для беседы.

– Опять сахара нет, что ж за беда.

– Да. И селитры не завезли.

Кира осторожно взглянула в лицо приятелю – шутит? Но Сергей был серьёзен.

– Селитра. Удобрение такое для огорода, знаешь? Танька в квартире после развода осталась, а я на даче живу. У меня там огород. Удобрять огород пора. Апрель скоро. Незаметно год пролетел, да?

Не зная, что сказать в ответ, Кира сочувственно свела брови. Вспомнив, что от гримас появляются ранние морщины, разгладила лоб и заторопилась.

– Ты звони, Серёж, если что. Побегу я.

– Удачи, Кира. Ленке привет.

…

– Тебе привет от Сергея. Видела его в магазине.

– Как он? Таня замуж вышла второй раз, слышала? Беременна, вроде.

– Она хорошо держится, молодец. А Серёга совсем сдал.

– Сдашь тут… Это ты о нём задумалась, что ли? Чай твой остыл совсем, давай, свежего налью.

– Нет, спасибо. Это я о работе задумалась. Пойду, мне ещё четыре этажа обзвонить надо.

…

Детей в подъезде больше ни у кого не оказалось. А, говорят, рождаемость повысилась. Квартиры пустые стоят. Пиковая Дама всех утащила, не иначе.

…

Кира проснулась, словно от толчка. Да нет, не словно. Кто-то бесцеремонно тряс её за плечо.

– Пришла пора расплаты!

Кира разлепила веки и уставилась в тёмные глазки на тёмном лице. Рядом с ней стоял… Гном? У ног предполагаемого гнома кто-то шевелился. Мышь, мелькнуло в голове у Киры. Однако мыши редко бывают плоскими и квадратными… Женщина с удивлением поняла, что у ног грязнули лежит, пошевеливая истрёпанными уголками, небольшой коврик.

– Чего тебе, прелестное… Не очень прелестное дитя?

Гном был юный и совсем не страшный. Пугала в нём только некая липкость, крывшаяся в каждой складке одежды, слишком длинных волосах и замурзанном лице.

– Как чего? – удивился её непонятливости ночной гость. – Подчинись или матерись. Забыла, что ли? Кто кого переругает, тот желанье выполняет!

А ведь верно. Он же должен был желание победителей исполнить. Интересно, Ленка что загадала? Неужто выйти замуж за Эльдара? Да ну, не настолько он ей нравился.

– Это почти тридцать лет назад было, чего это ты вдруг спохватился?

– Игра срока давности не имеет. Мыльная Королева, Чёрный Человек, Пиковая Дама – мы все уже тут. Выдали нам, наконец, действующие средства передвижения. Теперь со всех долги взыщем. Знаешь, как ракетное топливо для ковров-самолётов делают? Две части селитры, одна сахара, и магии сколько не жалко. Магии вокруг– хоть ртом ешь, сахар у нас тоже был, а вот селитры не завезли. А ракетного топлива на один полёт несколько тонн надо. Вот только-только наладили регулярные рейсы.

– Да ты что? Как же вы с собой несколько тонн топлива таскаете?

– А у нас карманы бездонные. В одном селитра, в другом сахар.

– Всё равно неудобно.

– Можно ещё на мётлах. Но на них только ведьмы летают.

– Почему? – заинтересовалась Кира. Гном из тёмного стал серым. Покраснел, догадалась женщина.

– Почему, почему. Сама не догадываешься, что ли. Ведьмы как летают? Они ракетное топливо себе прямо… в то место, каким на метле сидят, втирают. Оно мне надо?

– А давно ты в деле, дружок? – развеселилась Кира. В ней росло смешанное чувство. Не гнев, не ярость, не злость… Её переполняло безумное веселье. Гном-Матерщинник, не могущий произнести слово «жопа»? Этого она столько лет страшилась???

– Никакой я тебе не дружок! И, это… Год уже. Почти.

Гном, разволновавшись, зашуршал бумажками.

– Это… Тебе что за дело, коза драная? Подчинись или матерись, ты правила знаешь. Проиграла – плати.

– Ты прости, – ласково поинтересовалась Кира. – Подзабыла я, чем должна расплатиться.

Гном воззрился на неё, словно у неё выросла вторая голова или исчезла первая.

– У сущностей плата всегда одна. Ты должна отдать мне своего первенца, разумеется. Откуда-то должны ведь появляться Пиковые Дамы и Мыльные Королевы.

– И Гномы-Матерщинники, – задумчиво произнесла Кира. – Ты тоже – плата?

Гном сердито молчал. Пора было что-то предпринять.

– Я всё понимаю, – тщательно подбирая слова, объяснила Кира. – А вот ваши там что-то напутали. Нет у меня первенца-то. Вообще детей нет. И мужа тоже нет, понимаешь? Есть вон, попугайчик, – кивнула она головой в сторону клетки.

– Да ну, ёксель-моксель, – топнул ногой расстроенный Гном-Матерщинник. – Тётке сороковник скоро, а она до сих пор первенцем не обзавелась. Вот уж послали так послали, удружили, нечего сказать.

Он выгреб из правого кармана горсть селитры, из левого пригоршню сахара и уже собрался высыпать их в жерло воронки, черневшей в левом углу коврика-самолёта. Но Кира ловко поймала его за руку. Белое облачко селитры взметнулось и осело на полу неровным слоем, будто пудра на лице пожилой модницы. Вот и удобрение Серёге в огород, внезапно подумалось Кире. Он будет рад. Надо завтра будет обоих в парикмахерскую отвести.

– Мне тогда не дали сыграть-то, верно? Значит, сейчас мой ход. Десять необычных ругательств, каких ты не слышал, надо написать, я верно помню? А знаешь, у меня ведь есть все шансы тебя обыграть. Мне таких, как ты, каждое утро выдают на пятачок пучок. Уже пятнадцать лет работаю учителем начальной школы… Тебе, кстати, неплохо бы умыться. А то такого грязного гнома и родной папа не узнает. Ладно, это позже. Есть у тебя ручка, карандаш там, чтобы ругательства записывать? Нет? И мне искать лень. Будем, значит, устно играть. Подчинись или матерись. Абобус!

Пыш и погань

Аркадий Рэм

Чего он искал, чего ждал – Пыш уже и не помнил. Просто брёл среди камней, кустов и мусора, бездумно глядя под ноги. Пока не нашёл своего человека. Такого же, как эта свалка вокруг – пыльного, сломанного и заброшенного.

Еле заметный ветер мягко сдул пыль с поломанных кирпичей, покачал травинками в трещинах дорожки и полетел дальше, погладив напоследок старые камни стен. Тех, что остались.

Заканчивался тёплый солнечный день. Ещё один. Такой же, как вчера, позавчера и столетие назад. Хотя, может, тогда был дождь?

Пыш нахмурил мохнатые брови и попробовал вспомнить. Но дней было так много в его жизни, что они давно перемешались в кашу.

Он жил один. С тех пор, как умерли его последние хозяева с разницей в месяц. Ушли в глубокой старости, во сне.

А больше никого здесь и не осталось. Он существовал в полном одиночестве уже год, или два, или сто. Прямо здесь, среди руин старого городского квартала, больше похожего на свалку. Жители соседних районов годами таскали сюда всякий хлам – обломки мебели, рамы от окон с выбитыми стёклами и старые ванны. Приволакивали много чего, заваливая мусором пространство между осыпающихся стен.

Большую часть дня Пыш спал, уютно свернувшись в пушистый клубочек на полке старого посудного шкафа. Ему нравились стёкла дверок с ажурной зелёной листвой. Прозрачной, если протереть от пыли.

Ну а ближе к вечеру Пыш нехотя просыпался, подгоняемый самой сутью Домового, и начинал обход территории.

Чего искал, чего ждал – он уже и не помнил. Просто брёл среди камней, кустов и мусора, бездумно глядя под ноги. Раньше он носил валенки и телогрейку с вышивкой, но давно уже это стало ненужным, лишним – людей-то нет. А те, что появляются здесь порой, мало чем отличаются от свалки вокруг – такие же пыльные, сломанные и заброшенные.

Сам домовой ростом с крупного кота. И покрыт густой чёрной шерстью, похожей на кошачью. Только лицо у него человеческое, разве что слегка напоминает печёную картошку – всё в складках и сетке глубоких морщин. Глаза-щёлочки под пушистыми бровями смотрят на мир с тоской брошенного существа, а сухие губы сжаты в горестную нить.

О! Снова люди бродят по свалке. Прячут среди мусора мелкие кулёчки. Синие, белые или красные. Глупая какая-то игра у человеков. Одни прячут, другие ищут. Если долго найти не могут, то сатанеют, орут и пинают камни.

«Как же они надоели!»

Пыш давно бы ушёл к Предкам. Что ему здесь? Нет ни хозяина, ни дома своего. Никакой цели. Только шкафчик со стеклянной листвой. Прозрачной, если протереть.

Домовой брёл среди развалин, мягко ступая лохматыми ножками. Аккуратно и привычно обходя горы разнообразного мусора. Он шёл, ни о чём не думая, ни о чём не волнуясь.

У пятого дома, что угадывался лишь по обломкам фундамента, стоял седой человек.

Оп-па! Пыш словно очнулся и уставился на гостя. Скособоченного и грязного, лет пятидесяти.

Домовой вздохнул.

«Ну, и чего он здесь торчит? Ищет пакетики? Глупо. Рядом нет ни одного – все на окраине спрятаны».

Седой слишком далеко забрался вглубь квартала. Стоит и о чём-то думает, покачиваясь и дрожа.

«Мёрзнет?»

Пыш покосился на пылающее закатное солнце и подумал:

«Теплынь же стоит вроде. Чего дрожит-то? Больной, что ли? Впрочем, другие здесь обычно и не ходят».

Чужак одёрнул драный свитер, подхватил огромную клетчатую сумку на молнии и двинулся дальше, раздвигая свободной рукой кусты.

Домовой поморщился и засеменил следом, хмуро разглядывая спину человека.

«За таким присмотреть надо – ещё сопрёт чего».

Около седьмого дома, в котором всё же сохранился первый этаж с одной комнатой-кладовкой без окон, человек замер. Огляделся, внимательно изучив окрестности, почесал клокастую бородёнку и потянул на себя рассохшуюся входную дверь. Открыть удалось не полностью, но ему этого оказалось достаточно – седой юркнул внутрь, втянув за собой сумку.

«Ну это ненадолго. Сейчас обшарит всё, убедится, что свёртков нет, да пойдёт дальше своей дорогой».

Но шла минута за минутой, а седой из дома не выходил.

«Чего он там застрял?» – Пыш сплюнул и потопал туда же, а то неспокойно что-то на душе.

Забравшись внутрь, домовой на мгновение завис, рассматривая спящего человека. Тот лежал, поджав колени, у дальней стены на старых досках. Полуразобранная сумка скомкана под головой, а на плечи натянут выцветший зелёный плед.

Пыш всплеснул руками и возмущённо забухтел:

«Тут ему ночлежка, что ли?»

Конечно, в квартал порой забирались бездомные, но Пыш наловчился их отваживать. Он рассерженно покрутил головой, разминая шею. Подобрался поближе к человеку и набрал полную грудь воздуха, собираясь нагнать на спящего кошмары.

«Одна такая «весёлая» ночь – и седой забудет сюда дорогу. Легче лёгкого!»

Пыш сосредоточился, впившись взглядом в затылок бомжа и… неожиданно просто выдохнул, без воздействия. Человек спал так мирно, так по-домашнему покойно, как когда-то его хозяева спали после длинного рабочего дня. Седой уже не дрожал от холода, а тихо посапывал, подсунув под впалую щёку грязную ладонь. Пригрелся.

Домовой сел рядом на пол и скрестил ноги. Задумался, разглядывая спящего. Минуту смотрел, две или час, но, неожиданно для себя, выпустил волну хороших снов прямо в седой затылок.

Человек причмокнул сонно губами и разогнул колени, вытягиваясь на досках. Пыш подвигал бровями, надолго задумался.

Очнувшись, пожал плечами и тоже устроился на ночлег, свернувшись в клубок. Как давно он не спал рядом с человеком. Забыл уже, каково это.

* * *

Утром Пыш проснулся от хриплой песенки чуть ли не над ухом. Седой бомж сидел на небольшом бревнышке в углу комнаты и под первыми лучами солнца, что пробивались сквозь дыру в потолке, штопал какую-то тряпицу и еле слышно напевал под нос.

У стены валялась распотрошённая сумка. Вокруг были разложены и развешены разные тряпки – штаны, футболки, свитеры. Всё рваное такое и грязное.

Пока домовой хмуро разглядывал неряху, тот закончил шитьё. Довольный собой, убрал тряпку в сумку, встал, кряхтя, и вышел на улицу. Потоптался на входе, жмурясь от солнца, да пошёл прочь.

Выбравшийся следом домовой проводил его насторожённым взглядом.

«Неужели уходит? Слава предкам! Давай-давай, топай отсюда! Ходят тут…»

Седой скрылся за границей квартала, и Пыш облегчённо выдохнул.

«Вот теперь всё правильно! Теперь всё хорошо!»

Он привычно отправился на обход территории, радуясь поднявшемуся настроению. Светило солнце, чирикало дурное воробьё, и даже свалка вокруг больше не угнетала домового, не вгоняла в тоску и серость. Часами бродил Пыш по привычным тропкам, но в голове постоянно крутился седой.

«Что за наваждение такое? Словно бог Морок подшучивает», – временами встряхивал он кудлатой головой и шёл дальше, сердито вздыхая.

Ближе к вечеру домовой остановился на краю свалки. Там, откуда в город ушёл седой.

«Ну и где он шляется? Явно же вернётся, раз вещи оставил».

Пыш стоял, словно часовой, притопывая ногой. Чувствовал себя при этом глупо, но ничего с этим поделать не мог.

Наконец человек появился. Он медленно шёл в вечернем сумраке, почти не разбирая дороги, спотыкаясь о камни и выпирающие из земли корни. Седой слегка качался и зябко передёргивал плечами.

«Снова мёрзнет?»

Пыш быстро кинул под ноги человека Мягкую Тропу, помогая миновать весь хлам, рассыпанный по дороге домой, все ямы и обломки стен. Уже через пару минут седой был у своей ночлежки и с явным облегчением забрался внутрь.

Пришлось сделать в комнатке посветлее, разогнав потёмки по углам, чтобы мужичок не расшибся. Тот прошагал в свой угол и рухнул на доски, сжавшись в позу эмбриона. Забылся болезненным тошнотным сном, не заметив, как на его дрожащих плечах оказался старый плед. А чуть позже пришли светлые сны о детстве, о купании в прозрачном пруду и родителях, что молоды ещё и живы.

Новое утро началось с радостного вопля, заставившего Пыша подпрыгнуть от испуга. Седой с восхищением смотрел в открытую жестяную коробочку, полную иголок и ниток всех цветов. Он только что обнаружил её на нижней полке рассохшейся тумбочки в тёмном углу комнаты.

– Прям подарок небес! – восхищённо протянул седой, ковыряясь внутри находки длинным узловатым пальцем с обломанным ногтем.

А Пыш довольно ухмылялся, разглядывая человека.

Следующие часы человек перебирал свои тряпки и штопал дыры, подшивал обтрёпанные края и счастливо улыбался. А с ним невольно улыбался и домовой, сидевший неподалёку.

Так и повелось – по утрам седой уходил по своим делам, а вечером возвращался совсем измученный и покорёженный.

В доме у них появилась керосинка. Вещи седого Пыш постепенно отстирывал в ручье, что бежал недалеко от квартала, впадая в небольшое болотце.

Считал ли он седого своим новым Хозяином? Скорее нет. Просто так совпало, что два одиноких существа оказались вместе под одной крышей, выброшенные миром за борт. Они стали незаметно опираться друг на друга. Человеку требовались забота и уход. А эта привычная работа давала силы жить уже старому домовому. Дарила смысл существования.

* * *

Однажды дождливым утром седой никуда не пошёл – остался дома, прибирая своё убежище. Здесь на удивление было тепло и уютно, даже несмотря на дыру в потолке. Он, напевая, приготовил нехитрую еду и с удовольствием перекусил.

Рядом крутился незаметный Пыш, оберегая человека от сквозняков. Не хватало им ещё простуды – и так его человечек доходяга какой-то. Домовой бегал, тихо топоча мягкими валенками, и постоянно поправляя полушубок с вышивкой – отвык уже от такой одёжки.

Ближе к вечеру седой забеспокоился, стал нервно моргать и дёргать себя за куцую бородёнку. Он то вставал, то снова садился на топчан. Начал бессвязно бормотать и пару раз погрозил кому-то кулаком. Ночь прошла беспокойно. Когда рассвело, седой выбежал на улицу и унёсся прочь.

Пыш снова остался один. Чтобы отвлечься от грустностей и тревог, он решил пройтись старыми тропами вокруг свалки. Солнце ласкало взлохмаченный затылок, а неугомонные птахи свиристели над головой, радуясь безоблачному простору и лету. Но домовому было не до них. Он ждал.

Человек вернулся под утро следующего дня. Точнее, прибежал. Он пронёсся скачками по свалке, что-то прижимая к груди. Пыш еле успел сунуть ему под ноги Тропу, чтоб не грохнулся.

А сзади к заброшенному кварталу с мерзким воем и кряканьем подлетели две белые машины с синими лампами на крыше. Покрутились немного на пятачке рядом, да понеслись дальше, пугая прохожих громкими сигналами.

В комнате седьмого дома сейчас было тихо – седой стоял на коленях перед топчаном, а там по зелёному выцветшему пледу было рассыпано несколько десятков цветных пакетиков.

Если человек смотрел на всё это со счастливой улыбкой, то Пыш замер от ужаса. Он впервые почувствовал, как холодеют кончики пальцев. От пакетиков веяло какой-то пакостью, словно от ядовитого зелья старой ведьмы.

«Что ты будешь с этим делать?» – поморщился домовой.

– Сегодня только один, – хрипло произнёс бомжик, кивая самому себе. – Так на дольше хватит.

Он, не отрывая взгляда от своего сокровища, взял перочинный ножик и уверенно вскрыл один пакет. Высыпал на ладонь несколько таблеток. Забулькала вода в иссохшем горле, заливая «лекарство».

Седой довольно улыбнулся и потянулся за следующим пакетом.

«Нет! Прекрати!» – забеспокоился Пыш, крутясь вокруг человека. – «Не надо больше! Что ты делаешь, остолоп?!»

Пока седой отвлёкся на воду, домовой смог утащить несколько свёртков, пряча их под топчан, но всё равно оставалось ещё много.

Человек потянулся за третьим пакетом, а домовой, кряхтя от напряжения, попытался усыпить бомжа, насылая волны покоя. Ещё раз и ещё! Но это не работало – видимо, состояние у того было слишком возбуждённое.

На пятом пакете человека потянуло в сон, и он рухнул на пол. Рядом упала полупустая бутыль, и вода струйкой засочилась на бетонный пол, разливаясь чёрным пятном в пыли.

Перепуганный Пыш быстро сгрёб с топчана оставшуюся погань и метнулся на улицу. Он бежал через весь квартал, причитая и хныча. Добежал до болотца на дальней окраине и выкинул туда все свёртки. Но они оказались такими лёгкими, что просто рассыпались по зелёной поверхности.

Тогда Пыш стащил один валенок, набил в него щебёнки с бережка, собрал туда все пакеты и присыпал горстью камней сверху. Размахнулся и швырнул валенок как можно дальше. Тот плюхнулся в нескольких метрах от берега и быстро стал проваливаться в грязь, булькая.

«Вот так!» – сплюнул домовой и рванул обратно, к седому.

Но можно было уже так не торопиться. Он понял это, когда вернулся в комнату. Седой Ушёл. Человек тихо и мирно лежал на полу, открыв глаза и с каким-то удивлением смотрел вверх, прямо на дыру в потолке, откуда пробивались первые лучи восходящего солнца.

Пыш сел рядом с ним на пол, скрестив ноги, и долго-долго горестно смотрел на глупого человека. Может, час сидел, может, два, а может, неделю. Дыра в потолке то темнела, то снова наливалась светом.

Домовому подумалось, что, возможно, именно из-за этих пакетиков люди и покинули квартал. Он плохо помнил, но, кажется, именно с появлением зелья люди бросали дома и уезжали из этого района.

Наконец Пыш ожил и выбрался наружу. Сделал несколько шагов, что-то шепча под нос. Потом развернулся, сжал зубы и яростно хлопнул в ладоши.

Остатки седьмого дома рухнули и смялись, скомкались, словно листы бумаги, превращая комнатку в могилу.

Домовой побрёл прочь, сердито топая одним валенком. Он расшвыривал встречный мусор, сшибал на землю куски стен. Вывороченные с корнями кусты разлетались в разные стороны.

И тут же он наткнулся на серого человечка, который делал свежий тайник с поганью.

Пыш зло сощурился, махнул в воздухе рукой, и человека отбросило воздушной волной за пределы свалки.

Домовой раздражённо выудил запрятанную пакость наружу. Бросил её с брезгливой гримасой в грязный целлофановый пакет. Потом прошёлся по всему кварталу, методично собирая свёртки.

Много набралось погани, очень много. Пыш оттащил всё это на болотце и с наслаждением притопил гадость, добавив для веса кусок кирпича.

Обратно прибежал повеселевшим, словно почувствовал себя нужным. Словно у него появилась цель. Домовой встал на краю свалки, гордо подперев руками бока, и подумал со злым смешком:

«Приносите ещё! Поиграем!»

Тейлор и Кассиопея

Наталия Самойлова

Я пришёл домой в десять сорок, Катя меня не встретила. Я заглянул в спальню, она лежала на кровати с лицом, голубым от смартфона, кивнула мне, но наушники из ушей не вынула. И опять весь день она ничего не ела – это я по холодильнику понял.

Когда Катя расстроена, она любит есть завтрак на обед и на ужин, так что я решил сделать ей кашу с изюмом. В магазин мы теперь тоже не ходили, поэтому за рисом пришлось лезть в кладовку. Ух, там у нас было много всего. Весь март Катя приходила из магазина то с пакетом крупы, то с несколькими банками консервов. Разгружая сумки, она выглядела удивлённой, как будто всё это ей кто-то подбрасывал. Через неделю банки и пакеты перестали помещаться на кухне, и я отнес их в кладовку, сложил в рюкзак, с которым мы ездили в Карелию.

Да что консервы! Март мы вообще прожили странно. Катя в свободное от закупок время почти не переставала работать, я дважды в день звонил родителям. С Катей мы то ругались, то обнимались каждую секунду и занимались истеричным сексом. В апреле стало немного получше, солнышко, что ли, помогло? Ну а потом случилась вся эта ерунда с Катиной работой.

Пока каша закипала, я ещё раз открыл в телефоне свою статку. Тёмная тетрада была шикарная, просто как в учебнике. Пики острые, красивые, а главное – идеально гауссовые. В то же время видеть это всё было немного больно. Ведь, по сути, я в прямом эфире наблюдал, как жители Северска проклинают сами себя.

Эта история началась ещё в прошлом году, когда студенты Корнеева в практикуме собрали большую партию трансляторов. Корнеев наорал на них, что, мол, техника не должна стоять, техника должна работать. И ребята встроили их в сидения такси и автобусов, а эмоции вывели на мой терминал. Теперь я мог наблюдать, какие эмоции испытывают мои сограждане. Сначала это было скучно, потому что каждый испытывал свои собственные эмоции, а всё вместе походило на белый шум. Какие-то пики я улавливал, только, когда наша городская команда играла в футбол.

Но в феврале всё поменялось. Стали набухать пики страха, потом проклюнулись стыд и ненависть. И главное, проявилось взаимное усиление. Я раньше читал, конечно, про такие проклятия в учебниках, но никогда не видел их вживую, тем более так чётко. Ну а в апреле ко всему добавилась и беспомощность. Тёмная тетрада окончательно сложилась.

– Какое красивое у тебя проклятие, – сказала Катя над ухом, и я вздрогнул. Она умела ходить бесшумно.

На самом деле она этот мой проект не любила, называла меня жалким аппроксиматором и недобитым Милгрэмом. Но я сейчас решил на этом не заострять.

– Как ты? – спросил я осторожно.

– Нормально. Кася родила днем. Четыре котёнка.

– Можно фигачить дальше? – машинально спросил я. И тут же, тут же пожалел об этом!

Катя замолчала, закусила губу.

* * *

Она тоже работала в Институте, у Бориса Филина. Проект он ей дал ужасный – подтверждение зависимости фелицитивности кошачьих от хроматичности расцветки. Проще говоря – доказать, что трёхцветные коты действительно приносят счастье. Катя с этим проектом намучилась. Она раз за разом доказывала, что никакой связи между окраской и счастьем нет. Предлагала поискать зависимость от веса и от частоты мурчания. Филин каждый раз отвечал, что связь должна быть, просто Катя и её студенты неаккуратно работают. Одна из последних его идей была – проводить все испытания в вакууме. Я Катю после того разговора успокаивал три часа.

В общем, зимой Катя уже хотела всё бросать, но тут у них появилась Кася. Точнее, Кассиопея. Это была небольшая трехцветная кошка, ничем не примечательная. Кроме показателей счастья, которые стабильно были в пять раз выше нормы.

Что тут началось! Филин сразу придумал новую теорию: якобы трёхцветные коты бывают истинными и ложными. До этого им попадались ложные, а вот Кася – истинная. Лучшая Катина студентка, Полина, теперь должна была заниматься только Касей и особенностями её окраски. А Кате поставили задачу вывести породу истинных трёхцветных котов.

Пока Катя спорила с Филином, а Полина интегрировала Касины пятна и раскладывала их в ряд Тейлора, сама Кася сбежала из лаборатории и нагуляла котят. Это всё было в начале февраля.

А потом случилось то, что случилось. В конце марта Филин улетел на конгресс и там, на зелёной земле Белфаста, сделал все заявления и попросил политического убежища.

Теперь он работает в Ирландии и дает глубокие, но сдержанные интервью журналу Magia. А Катя осталась в институте, как она сама говорит, «в дерьме выше ушей». Все проекты Филина признали социально вредными, финансирование закрыли, а в деканате Кате сказали, что вряд ли её допустят до защиты. Она решила навсегда завязать с наукой и уже три дня не выходила даже из квартиры.

Я убеждал Катю подумать о студентах и ходить хотя бы в практикум. Тем более, что Филина нет, и студенты остались совсем сиротами. Катя отвечала, что она о студентах отлично думает. Через пять лет специалистов по линейному счастью у нас в стране сразу будут бить в лицо. И её студентам надо как можно скорее забрать документы и записаться на курсы пайтона.

* * *

Я стоял перед Катей и судорожно думал, что сказать, но ничего не мог придумать и трусливо отвернулся помешать кашу.

Тут, к счастью, у неё зазвонил телефон. Она ушла говорить в коридор, вернулась через три минуты, белая, как мел.

– Это Полина. Модестовичу нужно наше помещение! Завтра с утра уже рабочие придут.

– Какое помещение?

– Наше кошачье помещение! Полина сказала, что там теперь будет дополнительный практикум по предсказаниям. А всех котов … ликвидируют! И Касю!

Я снова начал яростно мешать кашу. В кастрюле уже наметилась дырка.

– А если попробовать раздать?

– Да, Полина хочет писать объявление. В студенческую группу и в «Подслушано Северск». Только не возьмет никто. Нам их, наоборот, вечно подбрасывали. А с Касей вообще труба – её же нельзя никуда из института выносить.

– Сколько у вас котов?

– Не так уж много… – уклончиво ответила Катя, – Но нам же подбрасывали… Полина такая добрая, она вообще всех брала. Я ей сколько раз говорила. Помещение Филин, ясное дело, немного расширил. Еду мы всё равно материализовывали…

– Катя, – сказал я строго, – Сколько. Их. Всего?

– Восемьдесят два. С котятами будет восемьдесят шесть. Обычных мы с Полиной стерилизовали, конечно. Это опытных Филин не разрешал…

– Твою мать, – только и ответил я. Выключил газ и снял кашу с плиты.

– Ну а куда их было девать? Приносят и приносят.

Мы стояли молча. Я думал, что, если на глазах у Кати ликвидируют её котов, она этого точно не переживёт. Тогда уж проще ликвидировать сразу и её. И меня.

А вот Катины мысли шли в другом направлении.

– Ничего, я так просто не сдамся. Завтра пойду ругаться с Модестовичем. Касю надо отстоять, это наше достояние, блин! Сейчас ещё напишу Олегу в Питер, может, они наших чёрных котов в свою программу по приметам возьмут. Ты давай-ка пиши Полине, составьте с ней письмо пожалобней, чтобы завтра у меня полгорода рыдало под дверью.

Пока я переваривал эту информацию, Катя взяла у меня ложку и полезла в кастрюлю.

– Это что, рисовая? Спасибо, ты чудо!

– Горячо, стой!

– Пфф, – усмехнулась Катя и охладила кашу заклинанием.

* * *

– Я понимаю, что вам безразлична наука, что вы её не понимаете. И что животных вы тоже не любите. Но подумайте о студентах! Вы же срываете учебный процесс, я на вас в Минобр пожалуюсь! Полина Белова идёт на красный диплом!

Мы стояли перед Касиным вольером – Катя, Модестович и я. Точнее, мы с Модестовичем стояли, а Катя ходила, размахивая руками.

Меня она позвала для моральной поддержки, но по факту я оказался не нужен. Катя после вчерашнего прямо преобразилась. Она полночи скайпилась с Олегом, выбирая с ним котов, но утром накрасилась, надела костюм и вообще была в ударе. Я честно и не думал, что она такие слова знает. «Минобр» у неё прозвучало почти как «Кадавр», мы с Модестовичем аж вздрогнули. А вот Кася даже головы не подняла.

Модестович замямлил в ответ, что у него тоже приказ, и помещение по документам уже принадлежит другому проекту. Катя опять стала наседать с Минобром, глаза у неё сверкали, я сразу вспомнил, что Катина бабушка – ведьма в пятом поколении. В такие моменты я всегда об этом вспоминал. Модестович ещё больше сжался, поник, но сдаваться всё равно не хотел.

И тут Кассиопея открыла глаза, потянулась. Мяукнула тихо, но как-то укоризненно.

– Хорошо, вот эти пять особей мы можем временно разместить в виварии, в пятом вольере. Там сейчас пусто, только один василиск, – сказал Модест дрогнувшим голосом.

– Какой василиск, вы с ума сошли? У нас кошка с котятами. Она вашему василиску глаза выдерет, а вы меня потом виноватой сделаете?

– Хорошо, подыщем другой вольер, – сдался Модестович, – из резервных.

Кася благодарно потерлась о стенку клетки.

– И можете пользоваться помещением до завтра включительно – внезапно закончил наш завхоз, – Я сейчас скажу рабочим. Этого вам хватит, чтобы передать всех остальных особей … в личное пользование гражданам?

* * *

После Модестовича я пошёл на заседание кафедры, и в лабу добрался только после обеда. Включил статку и сразу увидел, что с проклятием что-то не то. Все мои Гауссы поникли, а окна аппроксимации окрасились в красный. Отклонения уже были больше допустимого. Я попробовал решить уравнение численно хотя бы для каждого параметра отдельно, но ничего не получалось. Когда коэффициенты в ряду Корнеева у меня стали отрицательными, я решил сделать перерыв на кофе. Было почти шесть часов.

«Как вы?» – написал я Кате.

«Я ок. Мы поехали в Репное, оттуда в Борисовку».

Я понятия не имел, зачем Кате ехать в Репное и тем более в Борисовку, но решил, что выяснять это сейчас не стоит.

«Кого-то взяли?»

«Да, утром восьмерых забрали. И ещё пятерых везу. Люди звонят, записываются на вечер. Там Полина с ними осталась»

Пока я переваривал информацию, Катя прислала ещё сообщение.

«Зайдёшь проверить, как там Кася? Полина не может, у неё люди один за одним приходят».

«Ага».

«Ты чудо! Двенадцатый вольер».

Я уже закрыл маглаб, когда в уголке экрана всплыл ещё конвертик.

«Полина пишет, уже двадцать пять забрали»

* * *

Ходить в виварий я не любил. Там вечно воняло, причём каждый раз чем-то новым: то капустой, то рыбными головами, то несвежим машинным маслом. Но главное – я постоянно там терялся. Вольеры были пронумерованы, но номера шли вразнобой, и к тому же всё время менялись. Первый вольер сегодня мог оказаться рядом с девятым, а завтра – между восемнадцатым и пятьдесят шестым. Катя объясняла, что расположение выбирают не просто так, а с помощью кафедры нумерологии, чтобы животные лучше себя чувствовали, но меня это всё равно бесило.

Но в этот раз мне повезло, и двенадцатый вольер буквально сам выпрыгнул мне навстречу. Новая сияющая табличка гласила, что здесь проживают пять особей Felis felicitas catus, в том числе Кассиопея (f). Четыре строчки ниже Модестович пока оставил свободными.

Сам наш завхоз был тут же: стоял на коленях перед Касиной лежанкой с каким-то блюдечком. Кася смотрела на него скептически, но не шипела. Котята спали.

– Почему ты не ешь сметану? – бормотал Модестович, – Я прочитал, что кормящим кошкам нужно давать сметану… Может, подогреть?

Кася вздохнула, наклонила голову и сделала несколько глотков.

Я тихо притворил дверь и вышел. Захотелось срочно проверить одно предположение.

* * *

Через шесть я вышел из института. Катя ждала меня за шлагбаумом, курила у машины. После Борисовки она ездила ещё на вокзал передавать восьмерых котов в Питер.

– Мы всех раздали! – закричала она издалека. – Ну то есть не всех, пятеро остались. Но за ними завтра утром придут. Сядешь за руль? Ужасно устала.

Я послушно сел. Катя завозилась на пассажирском, устраиваясь поудобнее. Её юбка и жакет были покрыты шерстью, но с лица не сходила улыбка.

– А нам что же, котика не осталось? – спросил я на первом светофоре.

– Ого, – засмеялась Катя.

Котика у нас не было. По официальной версии – потому, что были рыбки. На самом деле – потому, что я не хотел. Катя уже давно перестала со мной спорить, и, подозреваю, из-за этого и пошла работать к Филину.

– Ну, я подумал, если останется котик, надо будет взять.

– Можем одного из Касиных взять, когда подрастут. Если они не в мать пойдут, а обычные.

– Мое проклятие сегодня развалилось, – сказал я после паузы.

– Развалилось?

– Да, стыд ушёл в отрицательные значения. И ненависть. Беспомощность тоже упала. В общем, страх только остался, и то с ним что-то не то, завтра буду ещё смотреть.

– Отрицательный стыд – это гордость, Саш.

– Ну да, можно сказать и так. Тогда получается, что отрицательная ненависть – это любовь?

Катя закатила глаза.

– А знаешь, кто сломал проклятие? Котики твои!

– Да ладно!

– Ага, я проверил, всё начало разваливаться в этом районе. Но потом пошло дальше, во все стороны. Прямо очень быстро! Я сначала подумал, что это члены семьи тех, кто взял котов. Но тоже мало получается.

– Да, мало, – согласилась Катя, – Не по десять человек же они живут.

– Я думаю, это резонанс. Есть счастье, которое приносят коты. Но ещё есть и любовь. Когда человек хочет забрать кота, он чувствует любовь. Он чувствует, наверное, даже решительность и гордость, что вот, он такой хороший человек. Поэтому он вываливается из сети ненависти и страха. Тем более, из беспомощности. Наверное, такой человек и дальше ведет себя по-другому, и его коллеги, родственники начинают это чувствовать. Проклятие начинает разрываться уже сильнее. Тут всё логично. Только слишком уж быстро оно подействовало на остальных людей, нет? У нас, конечно, маленький город, но не настолько же…

Мы ещё помолчали.

– Ты же думаешь о том же, о чём и я? – прошептал я.

– Да. Похоже на эффект мурсионных полей…

После этого нас было уже не остановить. Я прямо во время парковки начал говорить про численное решение уравнения Миневры для мурсионных полей, а Катя – что она теперь понимает, почему у неё были такие странные результаты с Филином. Потом мы доехали и ещё двадцать минут не могли выйти из машины, потому что Кате нужно было срочно записать план нового эксперимента.

Потом мы вроде успокоились и пошли домой, но в лифте Катя вспомнила, что наше исследование отлично состыкуется с проектом Олега. А пока она чистила зубы, я пересказал ей статью про мурсионные поля в замкнутом пространстве.

– Ещё надо проверить, у кого уже были котики. Или у соседей, – сказал я Кате, когда она уже лежала в кровати.

– Хорошо, завтра начнём прямо с этого. Только не с утра. У меня первой парой лабы со студентами, там столько накопилось, – пробормотала Катя. Глаза у неё закрывались.

Я укрыл её одеялом, потушил свет и пошёл чистить зубы, стараясь не танцевать от радости. Впереди у нас было много работы.

Взмывая выше ели

Андрей Ваон

– Стой! – заорали мы оба.

Поздно – Игорёк забрался на горку и с диким воплем съехал вниз, громыхая отполированной жестью.

Алька закатила глаза, я чертыхнулся. Игорёк зыркнул на нас исподлобья.

– Не могу, когда он так смотрит. – Жена уткнулась мне в плечо.

Сын наш по-хозяйски прошёлся по площадке, осматривая «владения».

– О, господи… – простонала Алька, – ещё и качели… Тёма, сделай что-нибудь!

А что я мог сделать? Мы оцепенели бандерлогами, а наш маленький Каа полез на качели. Немного поболтавшись, он слез, подошёл к нам и скомандовал:

– Пойдёмте домой, пора ужинать.

Мы поплелись за ним.

На пороге нас встретил кот. Он раздражённо мявкнул, всем видом выражая недовольство по поводу своего продолжительного – с утра до вечера – одиночества. Да он и всегда такой: вечно хмурая морда, уши разведены в стороны, зубастый, очень меховой и полосатый. Поэтому и назвали Манулом, Манькой уменьшительно. Из всей семьи кошак, кажется, любил только сына, а меня и Алину терпел.

– Кота надо покормить. – Игорь гладил Маньку, тот снисходительно щурился, но хвостом подёргивал – хотел жрать, и никакой лаской его голод было не утолить.

Я послушно протопал на кухню, насыпал еды в кормушку. Кот услышал и примчался из прихожей, где Алина помогала раздеваться Мелкому. Когда они помыли руки, Игорёк пошёл в детскую, попутно отдав ещё какие-то указания, а жена тихо прокралась на кухню, где прижалась ко мне, и мы вместе уставились на мирно жующего кота.

– Может, обойдётся сегодня? – спросила она.

Это вряд ли, подумал я и сказал:

– Если бы… Раскомандовался уже, а ещё ведь и качели…

И точно – из детской послышались голоса. Нет, теперь точно не обойдётся.

* * *

А мы вначале хихикали, не зная, насколько близки были к истине.

Игорёк был ещё совсем крохой, гулькал-булькал, глядя вокруг не очень осмысленными, но весёлыми глазёнками. Манька сидел рядом с кроваткой и хищно пожирал взглядом этот клятый мобиль – подарок (наряду со всякими одеялками, пелёнками и подгузниками) от города молодым родителям. Дурацкая крутилка с яркими висюльками вертелась над младенцем, из её динамика лилась сонная, однообразная мелодия. Кот тянул лапу хватануть за верёвочки, а мы шикали на него: «Брысь!», боялись, что скинет всё это добро на ребёнка. Но опаска наша была напрасной – к появлению нового члена семьи кот отнёсся с трепетом и нежностью. Даже когда Игорёк, научившись сидеть, стал хватать его за хвост и тянуть к себе в лежбище.

«Программируют детей, а потом лет через восемнадцать – раз, из всех утюгов как врубят, и давешние младенцы замаршируют в определённом направлении», – смеялась Алька, а я кривился. Потом крутилка мне осточертела окончательно, и я надумал её выкинуть.

Но она упёрлась: «Не вздумай! С паршивой овцы хоть шерсти клок. Пусть работает, ребёнку нравится». Я разозлился, но губу закусил, сдержался – знал, что сейчас нужно всего себя гасить, не до разборок, главное вон, Мелкий.

Но не съем, так поднадкусываю – я этот агрегат перепаял, перевернул, переполюсовав моторчик. И мобиль стал крутиться теперь в другую сторону. Если выбросить не дали, то пусть хоть вертится им наперекор.

И когда Игорёк освоил горки и научился формулировать свои пожелания, это всё и началось.

Вдруг он становился узурпатором и эксплуататором; что не по нему, сразу пронизывал нас своей недетской волей, подёргивая ниточками – делайте, что велят. И поперёк его желаниям и пальцем было не шевельнуть.

Поначалу я думал, что так в детском саду муштруют, и, когда как-то раз накалился от Игоряшиных выкрутасов добела, схватил жену и ворвался в садик, прямиком вломившись к заведующей. Пожилая охранница сзади отдышливо причитала: «Куда же вы? Постойте…». Заведующая же улыбнулась холодно. И также холодно меня отбрила.

«А вот мобиль… Да-да, который от города в дар новорождённому, вы его не трогали?», – спросила она. «Трогали! В другую сторону я его пустил, хреновину вашу дурацкую!», – проорал я в ответ. «Ну, во-первых, не нашу, а мэрскую, а во-вторых, зря вы это».

– При оригинальной работе мобиля, – продолжила она, – ребёнок был бы адекватен вашим ожиданиям и, – пробормотала она тихо (не могла, видно, не сказать, это как в разных подлых контрактах иезуитских мелким шрифтом, в самом конце, в дальнем углу, чтоб понезаметней), – и чуть-чуть городским. А теперь уж извините, всё наоборот, его чаяния вы должны оправдывать. Триггер у вас какой? … Как какой? Там же в инструкции сказано – не читали? А надо было прочитать.

Я уже дальше не слушал, я вспомнил. «Да-да, спасибо. Извините», мимо охранницы, взяв Алину за руку, потащился на выход.

Я ж ему под этот мобиль стандарты читал, ГОСТы, нормативы и прочие ЕСКД. Кондовым языком бубнил канцеляризмы – сын под них хорошо засыпал. Нормальные родители Пушкина там, Монтессори, Выготского и Макаренко, кто-то Генри Форда – так в инструкции, которую я всё-таки изучил, советовали. И вставляйте, написано, какие-нибудь триггеры, спусковые крючки, то есть. А у меня ландшафтный дизайн детских площадок, горки-лесенки и прочая гимнастика с песочницами – я как раз проект запускал – качели верёвочные, карусель винтообразная, горка с покрытием…

* * *

Если случились качели, значит, сегодня сын не просто будет нам указывать, как сделал бы правильный родитель, адекватный стандартам (Алькина терминология), а будет нам это показывать: в комнате разговаривали идеальные Артём и Алина Горовиковы, наши, так сказать, клоны, только получше. Что-то такое у Игорька в голове намешалось из «Домостроя» с советским «Домоводством», аристократизма от Мэри Поппинс и требовательности Фрекен Бок.

– Я спрячусь, – жалобно проговорила жена.

– Поздно. – Я сжал её тонкую ладонь.

На пороге кухни появился строгий и торжественный Игорёк – чуть темноватый (Алькино), длинненький (моё), курносый (её), и улыбчивый (последнее время ни я, ни жена не могли этим похвастаться). Но улыбка эта совершенно не монтировалась с прямо-таки стальным взглядом, которым он смерил нас, зажавшихся возле кошачьей кормушки.

Когда бывало без качелей, то надменно изрекал: должен быть такой-то ужин такое-то меню и побыстрее. Столько-то калорий и витаминов, мать должна быть в переднике в клеточку, а отец должен сидеть, читать газету. И мы кидались беспрекословно выполнять; словно на пульте управления двигались руки-ноги, мозг пронзался трассирующими пулями команд, я брал откуда-то взявшуюся газету, Алина половник, а её бёдра обвивал фартук в клетку. Надо сказать, эти новые для нашей квартиры предметы постоянно добавлялись, но отчего-то дом не захламляли, аккуратно лежали по полочкам, шкафчикам и ящичкам, ждали своего часа.

Игорь уселся за стол, взял букварь – как-то незаметно он выучился читать, шевеля беззвучно губами. Мы затихли в углу. За ним вошли те самые, адекватные сыновним представлениям. Идеалы. Я в очередной раз отметил, что Алька срисована один в один, прибавлены лишь несколько килограммов живого веса. А вот мне нацепили очки на нос, распрямили спину и вдели в домашний костюм. Он (я) уселся с газетой, она давай хлопотать по кухне – и чтоб ни соринки, и обронить ненавязчиво: «Дорогой, вынеси мусор», – этому сложить «Правду» и прошествовать с ведром, как с кубком мира.

Алька тихонько задрожала.

– Кот… – прошептала она.

– По-моему, не совсем.

В кухню вошёл манул. Настоящий, злой, дикий. Дошли, стало быть, руки Игоря и до животного – Манька никакой не манул, он обычный полосатик из корзинки бабки возле метро, и тут, выражаясь Алькиным языком, полная неадекватность названию. Получите как правильно.

Манька перестал чавкать, оглянулся. Манул настоящий ощерился, и мы увидели, что его клыки неровня зубикам нашего.

– Он его сожрёт, – сказал я и схватил напружинившегося питомца.

– А так он сожрёт вас двоих, – сказала Алька, глядя на приближающегося зверя.

Нас спас Игорёк. Что-то там не гармонично, видимо, складывалось в его головушке.

– Зверь должен быть на улице, – сказал сын и как-то очень легко взял дикого кошака за шкирман и выкинул на балкон. Тот шикнул в полёте и где-то там затих.

И непонятно было, избавились мы от неприятности или познали новую.

Запал Игоря обычно сходил за час-два. Придирки его случались реже и не столь ультимативными, эти как-то прозрачнели, а потом и вовсе исчезали. А мы, выдохнув, ели приготовленную ими еду, ходили по вымытым полам, пили свежезаваренный чай, спали на выглаженных простынях.

Вот и сейчас, обжигаясь маслом из котлеты по-киевски, я сказал:

– А может, смириться?

Алина наморщила лоб.

– Разве мы не смирились?

Мелкий возился с Манькой на диване, у них были свои дела.

– Вкусно как, – прокомментировал я стряпню пришлых стандартиозов. Поймав возмущённый взгляд жены, прокашлялся. – Я другое имел в виду – может, мы сами будем делать, как должны, по его мнению? Качели, не качели, а если стараться, то и, глядишь, пооботрёмся, привыкнем…

Алина поставила кружку чая и покрутила пальцем у виска.

– Ты в своём уме?

Я пробормотал:

– Кто его знает…

* * *

А через день, когда Игорёк после горки сверлил нас глазами и раздавал команды, а мы не смели и шага двинуть в сторону, Алька пискнула через придавленность зомбированием:

– Я согласна.

Так вышло, что предложил я, а получилось только у Алины. Я же всё чаще видел всех троих (плюс манул) со стороны. Они жили, я волочился рядом. Игорёк показывал, как надо, Алина старалась, пытаясь остаться собой. Получалось не очень. Но зато другой матери Игорёк миру теперь не являл. В квартире я ютился с Манькой по углам, пережидая Игоряшины приступы. Заместитель меня хрустел газетой, гмыкал в мою сторону; манул загонял Маньку на шкаф, и я снимал его оттуда всклокоченного и несчастного. Засовывал в рюкзак (он недовольно дёргал усами, но не сопротивлялся), и мы шли гулять. А когда возвращались, в квартире царили благоухающая чистота, в холодильнике изобилие, в детской порядок. Алина лежала на кровати без сил, тупо глядя в потолок – быть адекватной Игоряшиным стандартам давалось ей непросто.

Иногда выдавались дни без качелей. И без горок. И тогда всё было по-старому. До того, как не сработает в очередной раз спусковой крючок.

Игорёк, как бы вскользь, попутно, поднастроил погоду – в апреле жарило, словно в июле, он и подкрутил – повалил снег.

– Приводит среднюю температуру за месяц адекватную многолетним нормам, – прошептал я бесстрастной Алине, которая драила окна, несмотря на метель.

Подрихтовал интернет и телевидение – трансляции и материалы шли строго для развития вкуса и интеллекта.

В саду, жаловалась заведующая (я злорадно пожимал плечами: «А что мы можем…»), зомбировал других детей и воспитательниц. Все ходили строем, пели бравые песни; Игорёк дирижировал, пошевеливая бровями.

Жизнь у нас стала стерильной; от шелеста газеты мне хотелось выть и вышагивать из окна.

В мае я понял, что свихнусь. Алина впала в какой-то анабиоз; заряженная после утренних качелей, уходила на работу (её повысили, ещё бы! такой идеальный работник – Игорёк постарался, она стала как робот, а что ещё нужно бухгалтеру?), вечером погрязала в бытовых мелочах, под присмотром сына и этого хмыря в очках. А потом, когда ослабевали качельные чары, она падала без сил и лежала, глухая к моим словам и вообще к моему присутствию.

Семья утекала, а я растворялся где-то на обочине их существования. Алькины глаза наполнились тоской и чужой заботой.

Я, может, продержался бы ещё месяц-другой, да только Манька плохой стал совсем. Он ждал меня по вечерам на шкафу – манул лазал плохо и туда забраться не мог – печальный, уши обвисли; он потерял в мехе и толстоте.

С этим надо что-то делать, решил я.

* * *

Я крутил изрядно запылившийся мобиль в руках, борясь с желанием хрястнуть его об стену. Терпи, Тёмыч, терпи, твердил я себе – тут она, тут! Игла кощеева, одёжка лягушачья царевишная, корёжить и губить нельзя, иначе назад ходу не будет.

И Игорька отдавать на съедение нельзя, и оставлять так – лучше сразу с крыши прыгнуть.

Мы пойдём другим путём.

Я взял паяльник – мы с Манькой были в квартире одни – и навис над мобилем.

* * *

В воскресенье они были настоящие, мои. Манул, соответственно, отсутствовал – Манька ходил настороженный, нюхал углы. Я выглянул в окно – площадка свободная. А мы должны крутиться.

– Други мои, нам надо срочно погулять. До завтрака.

Алина взглянула удивлённо, но и с надеждой – что-то придумал? Я ей подмигнул.

– Игорёк, пошли?

А он, когда свободный бывал от своего надзорного контроля, словно воздуха свежего набирал в лёгкие, глаза светились, он похохатывал без причины, курочил машинки и опрокидывал ящики, он был обычным мальчишкой-детсадовцем, которому лужи мерить и кидаться снежками, носиться колбасой и возиться в грязи. И он, этот свободный от пут адекватности мальчик, радостно кивнул. Мы подхватили Маньку и побежали на улицу.

Уселись на карусели, я прикрутил мобиль в центре и включил. Чуть слышно запела Ротару: «Я, ты, он, она…» – «Родина моя» и «Дружная семья» хорошо ложились поверх скрипа карусели. Так… сначала в одну сторону, а потом – я щёлкнул тумблером – в другую. Чтобы сначала всё над нами, а потом мы над всем. Манька тёплым меховиком урчал у меня на коленях.

Когда слезли, я сказал:

– Кто быстрее с горки, а потом на качели?

Игорёк с гиканьем: «Я первый, я первый!», кинулся по заданному маршруту. А мы замерли. И когда он взмыл выше ели, я увидел, что тот же самый, озорной восторг искриться в глазах сына, и нет там никакой холодной стали.

– Получилось, – прошептал я. – Получилось! – крикнул уже громко.

Алина стиснула мою руку и сказала спокойно:

– Игорёшик, пойдём завтракать.

Он спрыгнул, обхватил нас обоих и сказал:

– А пойдёмте.

* * *

На улице зашумели. Я выглянул в окно.

На карусели оранжевели каски и жилеты – рядом шла стройка, арбайтеры расселись на перекур, громко и гортанно переговариваясь под восточные напевы из телефона. Я скривился, а потом похолодел – мобиль-то я оставил, вон он крутится, отсюда видно.

– Папа, давай строить замок? – подскочил ко мне Игорёк.

– И я с вами! – поддакнула Алина.

Тягомотное, непреодолимое желание мешать цемент и копать от забора, потащило меня вместе с ними.

Манька глянул на нас смурно и закрыл глаза, положив голову на пушистые лапы.

Волшебство Мурмука

marrtin

Мурмук хотел стать волшебником. Очень хотел. Сложно мечтать о чём-то ином, когда каждый день видишь чудеса, которые творит хозяин. Благородному Омару было семьсот лет, и он призывал полыхающих огнём джиннов, растил из семечка трёхметровые благоуханные цветы и заговаривал деловые предприятия клиентов от форс-мажоров, конкурентов и налоговой службы. А Мурмук чистил, скрёб, убирал, выносил мусор и мыл полы. Выбивал подушки и стирал трёхсотлетние арабские покрывала, лишь иногда задумываясь, почему хозяин не может удалить из них пыль каким-нибудь хитрым заклинанием. Наверное, не хочет. Наверное, думает, что Мурмука нужно занять работой, иначе тот обленится, заболеет и потеряет смысл жизни. Всё равно для другого у него нет ни способностей, ни достойного происхождения, ни ума. Может быть, он по-своему прав, хозяин-то.

Мурмук вздохнул и грустно уставился в начищенную до блеска стенку котла. Оттуда на него смотрела печальная мордочка неизвестного существа с круглыми глазками, торчащими врастопырку усами и покрытыми шерстью ушками. Мурмук растянул губы в унылой улыбке, отражение показало ему язык и спряталось за край. Всё в этом доме не так.

Он поставил котёл на полку и поплёлся к себе наверх. Во всяком случае, в своей комнатке горевать было уютнее и печаль разливалась немного меньше, тая в золотистых закатах, ржавых пустынных крышах и тёплой, пыльной пустоте одиночества. У подножия лестницы лежала маленькая розочка – должно быть, выпала из букета, что утром принёс курьер. Мурмук незаметно подобрал подвядший цветок и, спрятав его за спину, пошёл по ступенькам. Пятьдесят шесть ступенек вверх становятся привычными, когда больше нечего считать. Поднявшись, он аккуратно прикрыл дверь и сел у окна, поставив перед собой красивую пустую бутылку. Сел и замер, закрыв глаза. Через минуту – или больше – лёгкий уличный шум стал таять, превращаясь в неясный гул голосов, редкие хлопки, скрип кресел и шорох шагов. Мурмук слегка качнулся, отпустив тело мягкой волне дыхания. Вдох… долгий выдох. Он слегка приоткрыл глаза. Вдох… вот ничего нет. А теперь… Вдох… Он опустил веки, рука как бы сама скользнула назад, затем вперёд и точно поставила цветок в бутылку. Мурмук распахнул глаза, радуясь чуду. В ушах зашумели аплодисменты и даже, кажется, кто-то крикнул «браво!». Он скромно улыбнулся. Такое маленькое, такое настоящее волшебство. Его собственное. Один лепесток тихонько упал на пол, и Мурмук хотел было не заметить его, но за окном послышался шум крыльев, мелькнула тень и золотое солнечное чудо растаяло крохотными пылинками, утонуло в глубине стекла, спряталось в тысяче розовых оттенков.

Острые коготки процокали по жести подоконника. Мурмук даже не стал поворачиваться.

– Сидишь? – спросил гость.

– Сижу.

У него было много друзей, целых три, но прилетал только один из них. Чаще всего друзья появлялись некстати, но Мурмук привык. Никогда не знаешь, кто кому больше нужен – да и зачем об этом думать?

Серый голубь по имени Роберт медленно прошёл по подоконнику, склонил голову и посмотрел на друга выпуклым круглым глазом.

– А я в гавань летал. Там пришли корабли, три настоящих парусных корабля, представляешь? Я прямо вспомнил Гумилёва… и Грина…

Он взъерошился и замер, глядя на заходящее вдали солнце. Роберт родился и вырос под крышами городской библиотеки и был обременён бесконечным множеством старых книг. Только о себе он никогда не говорил, а в остальном…

– Чайки такие глупые. Носятся, кричат… Рыба, рыба… Можно, я тебе почитаю?

Мурмук вздохнул.

– Почитай, друг.

И Роберт читал ему Гумилёва, а потом Грина, и старого доброго Паустовского, и ещё и ещё, вразнобой и фрагментами, пока не пришла молчаливая прохладная ночь. Они сидели и смотрели на затухающие огни, а потом Роберт сказал как бы в сторону:

– Ты не грусти. Я вот тоже не знаю, кто я и зачем я.

И Мурмук хотел было сказать «а зато ты вон сколько знаешь, а я…», но промолчал. Голубь ещё немного потоптался и нырнул в ночь, а Мурмук пошёл спать. Он лежал и слушал, как ветер бродит по крышам, заглядывает в окна и треплет по чердакам вывешенное для просушки бельё. Иногда ещё неизвестно откуда доносились обрывки музыки и всплески голосов, смех и удары большого барабана – очень далеко, еле слышно, где-то на грани хорошего доброго сна.

Он лежал и ждал. Что-то должно было случиться.

И вскоре некто легонько постучал в дверь.

– Заходите, – сказал Мурмук в пустоту.

Анюта была очень деликатная мышь. Она всегда стучалась и всегда спрашивала «можно ли войти?», а он очень искренне отвечал, что необыкновенно рад её видеть – и ночью, и днём, когда угодно. Анюта быстро проскочила в дырочку и остановилась в полосе лунного света.

– Уфф… Я бежала два квартала… – выпалила она, обтирая лапками пыльные усы и нервно подёргивая хвостиком. – Мне очень неловко прерывать твой драгоценный сон, но там такое! Такое! Ты обязательно должен это увидеть, Мурмук! Пожалуйста, ради меня!

– Что ты, ты нисколько меня не побеспокоила, – пробормотал он, и Анюта замерла на месте.

– А, чего?

– Я говорю, конечно, а где это?

– На Липовой площади! – подпрыгнула мышь.

Мурмук встал с кровати и, опустив к полу ладонь, негромко сказал: «Позвольте пригласить вас на небольшую прогулку?»

До площади они добрались в четверть часа. Чем ближе, тем громче звучала музыка и смех, аплодисменты и голоса. Мурмук издалека увидел расписные фургончики и лошадей, толпу народа и дрожащие на ветру ленточки и флажки.

– Это… это балаган! – вспомнил он старое слово. Мышь согласно пискнула, завозившись в руке. Он остановился в тени дома, жадно впитывая впечатления – сладковатые запахи сахарной ваты и горящих жаровен, визгливые всплески флейты и гул барабана, тоненький голосок скрипки. И люди, люди… Он раскрыл ладонь с Анютой.

– А как же мы?..

– Спокойно! – пискнула мышь. – Я всё продумала! Там слева зелёный фургон, видишь? Заберёшься на колесо, а потом на крышу. Ты сможешь!

Мурмук кивнул. Осторожно пробираясь по тени, он дошёл до фургона и вскарабкался на крышу, цепляясь за свисающую сверху верёвку. Лошадь фыркнула и повернула голову, кося на них коричневым глазом, а больше никто ничего и не заметил. Они улеглись на крыше фургона, и мышь восторженно выдохнула: – Смотри…

И Мурмук стал смотреть. Посередине большого круга, образованного кольцом зрителей, стоял человек, одетый в лиловый фрак с яркими серебряными звёздочками. Лицо его было необыкновенно серьёзным, и длинные усы торчали острыми стрелочками. Вот он поддёрнул рукава, пошевелил пальцами в белых перчатках и вдруг… достал из пустой ладони ленточку. Взмахивая руками, вытягивал её больше и больше, выбрасывая свободно и легко. Толпа захлопала, человек раскланялся в одну сторону, в другую, потом скомкал ленточку в ладонях, раскрыл их… и ахх! – они снова оказались пусты! В толпе восторженно загалдели, засвистели. Мурмук смотрел во все глаза.

– Как он это сделал? Откуда он достал ленточку и куда потом спрятал? Там же нет ничего? Он волшебник, да?

– Нет, он не волшебник, – прошептала Анюта. – Он ил-лю-зио-нист. Фокусник.

– Фокусник… Я даже не знал, что такое возможно. Это тоже немного волшебство?

– Оно немного другое. Такое неволшебное волшебство. Но похожее. Искусственное. И ему можно научиться! – Она загадочно покосилась на друга. – Для этого не нужны ни особые способности, ни древние заклинания. Этого может добиться каждый! Конечно, придётся потрудиться, но потом… Правда, он чуть-чуть волшебник?

– Ага… – прошептал Мурмук, глядя, как фокусник достаёт из рукава летающие карты, как режет на части, а потом делает целой длинную-длинную верёвочку, как достаёт из уха удивлённого зрителя куриное яйцо, а потом прячет его в абсолютно пустом цилиндре. Мурмук смотрел и чуть слышно пыхтел от восхищения.

А потом представление кончилось, люди постепенно разошлись, и артисты разбрелись по фургончикам. Мурмук видел, как фокусник снял фрак и оказался старым усталым человеком в полосатых вязаных носках и залатанном комбинезоне. Усы его повисли, он сидел на ящике, прислонившись к колесу фургона, и медленно пил кофе, открывая глаза лишь для того, чтобы сделать очередной глоток. Мурмук тихонько спустился с крыши и пошёл домой.

Несколько дней он был сам не свой. Благородному Омару даже пришлось задать ему взбучку – первую за десять лет – и выразить своё глубокое неудовольствие необыкновенной расхлябанностью слуги. Мурмук почтительно склонялся и молчал. Он усерднее обычного мыл полы, протирал пыль, чистил котлы для зелий, но перед глазами всё равно стояла ленточка, вылетающая из пустой руки.

Однажды утром Роберт постучался в окно кухни. Мурмук отложил в сторону пестик, которым растирал в ступке сухие травы, и осторожно распахнул створку.

– Что случилось?

Голубь молча показал вниз. Там, на пыльной земле двора, стояли друзья – домовая мышь Анюта и вольная морская свинка Гермоген по прозвищу Одноглазый Гер. Анюта радостно махала лапкой, а Гер, переваливаясь с боку на бок, поддерживал на весу большую книгу с белыми перчатками на обложке.

– Это что? – тихо спросил Мурмук.

– Это, мой друг, руководство для иллюзионистов-любителей. Очень полезная вещь!

– Ага, – сказал Мурмук.

– Если ты прочитаешь её, то сможешь научиться делать разные фокусы. Стать фокусником, понимаешь?

Мурмук облизнул внезапно пересохшие губы.

– А… откуда вы её достали?

Роберт склонил голову и стеснительно посмотрел вниз. Одноглазый Гер уронил книжку, выбрался из-под неё и теперь тоже радостно махал лапой.

– Спасибо, друзья. Только… – Мурмук замялся и закончил совсем тихо. – Я не умею читать…

– О! Я тебя научу! Вечером и приступим!

Голубь взмыл в небо и закружил над городом. Мурмук смотрел то вниз, то на облака, то куда-то далеко-далеко, где ничего толком и не разглядишь. Ступка выпала из его пальцев и покатилась по полу, оставляя ровный след рассыпающихся травок. Аплодисменты и голоса шумели в ушах ровной волной.

Тёплое лето сменилось осенью, а осень – снежной зимой. Они читали книжку, изучали буквы и рассматривали картинки. Фокусы оказались и сложным и простым делом. Невыносимо сложным – потому что у Мурмука не было ни человеческих пальцев, ни разного реквизита, и невыразимо простым и прекрасным делом, потому что ничем другим он не занимался с таким вдохновением и радостью. И даже просидев иногда полночи с тоскливой усталостью на душе, он вскоре всё равно возвращался к занятиям.

И настал день, когда волшебник Омар уехал по своим важным делам, а почти-волшебник Мурмук собрал своих друзей, а те – своих друзей, а те – соседей, знакомых и приятелей. И двор был полон, и карты взлетали в воздух, и ленты кружились под восторженные ахи и охи, и верёвочка, как по волшебству, разрезалась и свивалась снова. Мурмук кланялся, удивлённо таращил глаза и повторял номера раз за разом. Зрители смеялись и хлопали, и фокусник смеялся и плакал.

И был счастлив.

Принцесса и джинн

Лил Алтер

Принцесса Зайнаб умирала от духоты, жары и скуки в своём роскошном дворце. Конечно, дворец был оборудован кондиционерами и системой климат-контроля, но вокруг всё просто варилось от жары.

Эмират на берегу Арабского Залива, в котором жила принцесса, был когда-то обыкновенной рыбацкой деревушкой, удобно расположенной в устье впадавшего в залив ручья. Разбогатев на продаже нефти, город разросся, постепенно подминая под себя окружающую пустыню.

Обычно мать увозила Зайнаб от духоты, жары и пыли в более прохладные места – Лондон, Париж, Монте-Карло. Но в это лето всё изменилось: отец принцессы скоропостижно скончался, упав с лошади во время ястребиной охоты. Титул владыки, как и полагается по закону Шариата, перешёл к её дяде, который был очень строг – запретил Зайнаб покидать эмират и надумал выдать её замуж за одного из сыновей короля Саудовской Аравии, никогда ею не виденного.

В этот день принцесса решила поехать на Великий Базар. Как полагалось приличной девушке, прежде чем покинуть дворец, она накинула поверх платья «от Диора» просторную чёрную абайю, расшитую речным жемчугом, и прикрыла волосы хиджабом. Зайнаб любила базар, с его горами золотых украшений, рулонами тканей, традиционными нарядами, шалями, специями, утварью – чего там только не было со всего арабского мира! Конечно, в наши дни базар размещался в просторном здании с кондиционерами, стилизованном под караван-сарай.

Впереди, раздвигая толпу, шли два широкоплечих телохранителя принцессы. За ними выступала Зайнаб и внимательно осматривала разложенный по обе стороны товар. Высокая, стройная и гибкая, принцесса привлекала множество взглядов. Она знала, что красива – чёрные волнистые волосы (на людях заколотые вверх и полностью прикрытые хиджабом) спадали до середины спины, огромные чёрные глаза были умело подкрашены, брови очерчены, лёгкий пушок на смуглых, с игривыми ямочками, щеках – ну прямо персик. Её служанка Лейла шла чуть позади своей госпожи. Рядом с величественной Зайнаб она казалась невзрачной, хотя природа наделила её изящной фигурой, пепельными волосами и глубокими серыми глазами.

– Принцесса, соизвольте обратить ваше внимание, у меня самый лучший товар со всего мира, подвластного Аллаху, вы не пожалеете! – призвала к Зайнаб сидевшая на полу женщина с полностью закрытым паранджой лицом.

Девушки остановились и подошли ближе. На пёстром коврике были разложены всякие безделушки, которые Зайнаб сразу определила как дешёвые индийские подделки, и уже собралась уходить, когда Лейла воскликнула:

– Ваше высочество, что это за интересная штука?

В углу, почти сокрытый складками абайи продавщицы, стоял грязный флакон, возможно серебряный, но почерневший от окиси.

Заинтересованная принцесса приказала Лейле подать флакон и с удивлением повертела его в руках. Что в нём? Духи? Мазь? Или? Загадка всегда неотразима.

– Сколько ты хочешь? Пятьсот дирхамов? – Зайнаб махнула рукой телохранителю, который нёс её кошелёк.

Продавщица немного поторговалась, но разве можно противоречить принцессе? Скоро занятная покупка уже лежала, аккуратно упакованная, в пакете, который несла Лейла.

Девушкам не терпелось вернуться домой и получше рассмотреть свою находку. Во дворце Зайнаб завалилась на широкий кожаный диван и начала просматривать свои сообщения, а Лейла помыла флакон и даже протёрла его специальной тряпочкой для очистки серебра. В её умелых руках вещица заблестела, как новенькая, и стало видно странную вязь на горлышке.

Принцесса осторожно перевернула флакон, но на нём не было печати «Сделано в Индии», да и буквы надписи были арабские, хотя девушки не могли прочесть витиеватую чеканку. Зайнаб всегда сначала делала, а потом думала, резонно рассчитывая, что с последствиями её поступков разберётся кто-то другой. Поэтому она без тени сомнения сломала печать и вытащила пробку.

Раздался громкий хлопок, из флакона вырвалось пламя, и вся комната наполнилась белым дымом. Резко запахло сандаловым деревом. Девушки в страхе спрятались за тяжёлым креслом, но любопытство взяло верх, и они осторожно выглянули из-за спинки. Белый дым сгустился, и в нём появилось нечто, сначала прозрачное и бесформенное, но постепенно обретающее твёрдость. Через несколько минут от дыма не осталось и следа, а на пушистом персидском ковре лежал, не двигаясь, молодой парень. Лейла, набравшись смелости, подползла к нему и пощупала пульс, от чего он очнулся и открыл глаза цвета мокрого песка.

– Ты кто такой? Как ты проник во дворец? – Зайнаб стояла у Лейлы за спиной, и её голос звенел возмущением.

Парень немедленно вскочил на ноги. Он был одет в просторную белую рубашку и широкие красные шаровары. Положив руку на грудь, он низко поклонился принцессе.

– Я – джинн, о прекрасная принцесса, благодарю тебя за освобождение из этого флакона. Мне ужасно надоело в нём сидеть. И тебе спасибо, девица, – обратился он к Лейле, – что так бережно обращалась со мной. У тебя очень нежные руки.

Лейла ярко покраснела от комплимента, а принцесса подошла ближе. На вид джинн был её ровесником и казался совсем безобидным.

– Ты не похож на джиннов из сказок моей матери. Они все старые, толстые и злые.

– Я ещё молодой джинн и просидел в этом сосуде всего сто лет. Меня зовут Айдан, и поскольку вы, благородные девушки, меня выпустили, то я исполню каждой из вас по три желания.

– Как это каждой? – обиделась принцесса. – Это я купила тебя на базаре, я открыла пробку, и я, в конце концов, здесь хозяйка!

– Это справедливо! – легко согласился Айдан. – Тогда я исполню пять твоих желаний, и одно твоей служанки. Договорились?

– Ладно, пять так пять, – величественно кивнула Зайнаб, а Лейла только грустно опустила голову.

– Чего желает моя повелительница? – Айдан вальяжно развалился на диване и закинул ноги в остроносых кожаных шлёпанцах на низкую спинку. – Как насчёт обеда? Проголодался я за сто лет!

– Лейла, позаботься! А я бы хотела выпить чего-нибудь алкогольного! – Зайнаб испуганно прикрыла рот ладонью, но было уже поздно.

– Исполняю ваше первое желание! – воскликнул джинн, и на низком восьмигранном столике, покрытом перламутровой мозаикой, появился поднос с высоким бокалом, в котором угадывалась «Маргарита».

– Кстати, в первое желание входят любые алкогольные напитки и в любом количестве, – доверительно сообщил Айдан.

Зайнаб покраснела, но присела в кресло, вынула из бокала зонтик и с удовольствием пригубила сладкий ледяной напиток.

Вернулась Лейла с бутылкой воды, фруктами и кусками жареного мяса.

– Извини, я не знала, что едят джинны.

– Практически всё, в этом смысле мы как горные козлы, – джинн сам рассмеялся своей шутке, но увидев на лицах девушек недоумение, добавил, – за сто лет я несколько разучился общаться с людьми, да и приходилось самого себя развлекать.

Через некоторое время джинн наелся, напился, и начал проситься на улицу.

– Прекрасная принцесса, твой дворец роскошен, но я так давно нигде не был! Хочется опять увидеть солнце и пустыню!

– Здесь теперь не пустыня, а большой город! Надо тебя переодеть, такое уже не носят.

По приказу принцессы Лейла порылась в шкафу у принца Калиса и принесла Айдану рубашку поло, шорты и носки с кроссовками. Когда он переоделся, то ничем не отличался от любого другого парня на улице.

– Пошли?

– Хорошо, только там жутко жарко, душно и пыльно. Я бы хотела, чтобы жара спала, и повеяло прохладой, как зимой! – воскликнула принцесса.

– Слушаю и повинуюсь! Ваше второе желание исполнено.

Зайнаб выскочила на террасу и изумилась: с неба сыпались крупные круглые шарики. Она поймала один, и её обожгло холодом – это был лёд. Температура сразу понизилась градусов на двадцать пять.

Они ехали в Мазерати принцессы по улицам города, осторожно объезжая остановившиеся от неожиданного града машины, и Айдану всё было в диковинку. Он не переставал восхищаться широкими бульварами с деревьями, травой и цветами, вода к которым доставлялась через резиновые трубки с дырочками; высоченными зданиями, казалось, достававшими до неба; и торжественными монументами на площадях.

– Когда я был здесь в последний раз, тут паслись верблюды и овцы! – то и дело восклицал он.

Вернувшись во дворец, принцесса опять заскучала и начала жаловаться на жару и духоту.

– Только пожелай, принцесса, и я могу унести тебя куда угодно! – лукаво заметил джинн.

– Даже в Лондон? – захлопала ресницами Зайнаб.

– Хоть во Владивосток!

– А это где?

– Далеко.

– Нет, я хочу, чтобы ты перенёс меня и Лейлу в Лондон, сейчас же!

– Слушаю и повинуюсь!

Всё вокруг закружилось и завертелось, а когда девушки пришли в себя, то стояли на площади перед Национальной Галереей, а Айдан задирал голову, таращась на колонну Нельсона.

– Ой, я же в домашнем платье, и без абайи и хиджаба! – в ужасе воскликнула принцесса.

– Ваше высочество, вас здесь никто не знает, да и платье у вас великолепное! Теперь вы можете продемонстрировать его всем!

– Точно! Смотри, какими завистливыми взглядами на меня смотрят! – Зайнаб гордо выпрямила спину и поправила причёску.

– А что мы теперь будем делать? – резонно спросила Лейла. – Мы ведь оставили деньги и документы во дворце!

– Айдан, – потребовала принцесса, – я хочу, чтобы ты дал мне миллион – какая тут валюта? Вот миллион её!

– Фунты стерлинги, – подсказала Лейла, которая знала гораздо больше, чем стремилась показать.

– Хочу миллион фунтов стерлингов! – победоносно заявила принцесса.

– Слушаю и повинуюсь! – Айдан протянул девушке карточку. – Ровно миллион для вашего удовольствия.

Принцесса просияла, и набрав карту Лондона на айфоне, направилась к гостинице «Савой», где обычно останавливалась с матерью. Сняв самый роскошный номер, как и подобает дочери шейха, Зайнаб вспомнила, что у неё только одно платье. В сопровождении служанки и джинна принцесса поехала на Бонд Стрит закупать новый гардероб. Перемерив с сотню платьев, брюк и топов, девушка возвратилась в гостиницу на такси, нагруженная фирменными пакетами и абсолютно счастливая. Айдан смотрел на принцессу и еле заметно улыбался уголками рта. А Лейла не отрывала глаз от Айдана.

– Сегодня вечером мы пойдём танцевать! – принцесса определила самый трендовый клуб и начала выбирать себе наряд.

Вырвавшаяся из-под опеки матери девушка надела облегающие брюки и топ, обнажавший живот. А Лейле она позволила надеть короткую юбку и майечку на бретельках.

В клуб идти было ещё рано, так что Зайнаб заказала обед в номер, и они с удовольствием поглощали знаменитую рыбу с чипсами, запивая светлым пивом.

– Прямо небесное угощение, – насытившийся Айдан с удовольствием утёр рот салфеткой.

– Я не думала, что джинны едят, как люди, и могут проголодаться, – заметила Лейла.

– Когда я принимаю человеческую форму, то обретаю все человеческие слабости, – усмехнулся Айдан.

– Если бы у тебя была возможность загадать желание, что бы ты загадал? – продолжила разговор Лейла.

– Я не могу исполнить мои собственные желания. И я не властен над моей судьбой – я раб. Пока меня не освободят, я принадлежу тому, кто владеет сосудом.

– Представь, что ты свободен, что бы ты хотел для себя?

– Больше всего во вселенной я хотел бы оказаться в пустыне, ощутить на лице обжигающий порыв Хамсина, погрузить босые ноги в горячий песок. Нет для меня на свете ничего лучше пустыни, там я дома. Здесь, в городе, я не вижу звёзд из-за света неоновых реклам.

– Я надеюсь, что ты когда-нибудь вернешься домой, – чуть слышно прошептала Лейла.

– Ладно, хватит о грустном, пошли веселиться! Я приказываю всем веселиться!

В клубе принцесса погрузилась в атмосферу толпы, громкой музыки и мелькающих огней. Она танцевала с азартом, и к ней пристраивались разные парни, что доставляло ей удовольствие. Зайнаб нравилось быть предметом внимания и поклонения.

Они вернулись в номер очень поздно и завалились спать. Разбудил их звонок дяди принцессы.

– Что случилось? – осторожно спросила Лейла.

– Он очень зол, что я пропала, и приказал мне вернуться. Сегодня приезжает мой жених. Я так несчастна, совсем не хочу замуж! – на глазах у девушки выступили слёзы.

– У тебя осталось ещё одно желание, – сочувственно заметил Айдан. – Стоит тебе только захотеть, и ты сможешь выйти замуж по любви.

– Точно, у меня есть ещё одно желание! – воскликнула принцесса и захлопала в ладоши.

– Загадывай! – Лейла волновалась.

– Я хочу самый большой алмаз в мире! – лицо принцессы сияло.

– Слушаю и повинуюсь! – вздохнул джинн, и на журнальном столике перед принцессой появился огромный бриллиант.

Зайнаб жадно схватила его и взвесила на ладони.

– Какая красота! – она закружилась по комнате.

– Ваше высочество исчерпала свои желания, – джинн повернулся к Лейле. – Но у тебя осталось ещё одно, скажи, что ты хочешь?

Лейла долго молчала в задумчивости, а потом тихо ответила:

– Я хочу, чтобы ты был свободен от рабства и мог сам распоряжаться своей судьбой!

– Ты уверена? – Айдан взял её за руку. – Ты можешь попросить у меня всё: золото, драгоценности, бессмертие, даже любовь.

– Я никогда не была так уверена во всей моей жизни.

Джинн наклонился и поцеловал ей руку:

– Да будет так! Но я не останусь неблагодарным. Я могу, уже по своей воле, исполнить любое твоё желание. Скажи мне, что ты хочешь больше всего на свете?

Лейла посмотрела ему в глаза, в которых пересыпался песок, и ответила:

– Айдан, больше всего на свете я хочу твоей любви!

В глазах джинна засверкали золотые искры, он положил руки Лейле на плечи, и их губы слились в поцелуе долгом, как песня бедуина, и обжигающим, как солнце пустыни. По комнате закрутился пыльный вихрь, окружая Айдана и Лейлу, и несмотря на раннее утро, стемнело. Когда Зайнаб открыла глаза, то от её служанки и джинна не осталось и следа. Принцесса внезапно поняла, что всё ещё сжимает в кулаке свой алмаз.

Оставшись одна, девушка вдруг испугалась огромного и непонятного ей мира вокруг. Она набрала номер телефона:

– Я готова вернуться домой, дядя Калид. Пожалуйста, пришли за мной самолёт.

– Ты обещаешь выйти замуж за того, кого я тебе подобрал?

– Да, – всхлипнула девушка, – я хочу домой.

– Хорошо, будь готова, за тобой приедет машина.

Через несколько часов самолёт шейха уносил Зайнаб на юго-восток.

А где-то далеко, глубоко в аравийской пустыне, лежали, сплетая пальцы, на самой верхушке огромной дюны, двое влюблённых. Удовлетворённые и счастливые, они чувствовали спинами тепло раскалившегося за день песка и смотрели в раскинувшееся над ними, как шатёр, чёрное небо, усыпанное серебряными блёстками звёзд.

О трансцендентных практиках, проблемах безналичной оплаты и бинарных логических операциях

Артём Виноградов

Столовая завода «Нейтрон» Научно-исследовательского Центра инновационных технологий была уникальным местом. Буквально до нынешнего года она оставалась примерно единственным в радиусе сотни километров заведением общественного питания, не принимавшим банковские карты. Да и теперь терминал периодически зависал в самый неподходящий момент.

Столовая завода «Нейтрон» Научно-исследовательского Центра инновационных технологий была уникальным местом. Буквально до нынешнего года она оставалась примерно единственным в радиусе сотни километров заведением общественного питания, не принимавшим банковские карты. Да и теперь терминал периодически зависал в самый неподходящий момент.

– Только наличка!

Наверное, это можно было объяснить обкаткой тех самых инновационных, на самом деле – нет, технологий, но парню, стоявшему передо мной в очереди, это было не особенно интересно. Он хотел жрать. Поэтому я сжалился, легонько постучал его по плечу и протянул три сотенные бумажки.

Минутами пятью позже мы уже сидели за столиком, поглощая солянку. Кирюха – так, кажется, его звали, был здесь человеком не совсем чужим, но Центр покинул давненько, лет десять назад, ещё студентом. А теперь, видимо, забрёл по старой памяти. Столовка имела отдельный вход с улицы, а потому случайные люди здесь… случались.

Кирюха хмурился. Я, как человек молчаливый, разумеется, молчал, но при этом испытывал от молчания неодолимую неловкость. И потому не выдержал и спросил:

– Чё случилось-то?

– Да ничего.

Я пожал плечами. Мы и раньше большими друзьями не были, с чего ему отвечать. Но он верно понял мой жест и продолжил:

– Нет, серьёзно. Проблема в том, что у меня всё хорошо. Понимаешь?

– Честно – не очень. Я даже в ситуацию «всё хорошо» не особо верю – так бывает вообще? А уж чтобы это было проблемой…

– Скучно мне, Серый. Даже не то что скучно, я просто смысла не вижу. Мне ничего не надо.

Искушение сказать, что старый знакомый зажрался, признаться, было очень велико. Но вот в чём штука – это чувство мне было знакомо. Да и не был Кирюха никогда сибаритом, сидящим на шее жизни. На новую машину заработал, я знаю, сам. Коттеджик в черте города в ипотеку, но за невеликий процент зарплаты. С женой своей был вместе ещё с тех пор, как в общаге по соседним комнатам всем миром собирали пожрать. Удачливый, но работящий сукин сын.

– Ну, к психотерапевту? Как вариант.

– Не верю я им, – махнул он рукой. – Платишь кучу денег за то, что потом делаешь сам. У бабки был. У Каракозова, знаешь же его?

Если до этого момента я ухмылялся, то здесь нахмурился. Каракозов был практиком известным, даже среди тех, кто трансцендентной терапией никогда не интересовался. Бабкой его называли чисто по традиции, привычка – великая сила. По слухам, осечек у него не бывало.

– Не помогло?

– Даже хуже стало. На работе нашёл нового клиента – большой проект, но у меня его увели. С Ленкой ссоримся по пустякам. К самому Каракозову претензий нет, я потом делал независимые анализы. Благословение, чистка кармы – всё прошло как надо. Только не подействовало.

Я задумался. Что-то в рассказе Кирюхи меня зацепило. Что-то очень знакомое, только совершенно не связанное с Каракозовым, практиками, магией.

– У тебя телефон не сменился с тех пор?

Парень пожал плечами и молча протянул визитку. Я пробежал по ней взглядом, отметил высокую должность, не последнюю в городе IT-контору. Хотя ничего это не значило, когда речь шла о высоких материях. Я махнул визиткой:

– Поговорю кое с кем. Если что нарою, наберу.

Когда я вернулся из столовой, обеденный час (перетекавший, впрочем, обычно во все два) ещё не закончился, а потому в комнате, где я работал, за дверью с надписью «Отдел транспроводников и электро-магических взаимодействий» было совсем пусто. Тринадцать столов, компьютеры, осциллографы, несколько паяльных станций. Я прошёл к себе в уголок и достал из ящика старую печатную плату, которую использовал для тестов. Подцепился проводами к контактам и щёлкнул тумблером источника питания, скосив взгляд на экран – пять вольт. Тут же на плате приветливо загорелся красный светодиод.

– Нет, друг, мне нужен не ты.

Колёсико-регулятор я нашёл на ощупь. Шесть вольт. Семь. Восемь. Светодиод замерцал ярче, предел был уже недалеко. Но я уставился на трёхвыводную микросхему на другом краю платы. Она зашипела, явственно плюнула, а потом над корпусом возникла крохотная головка чумазого чертёнка. Я криво ухмыльнулся:

– Привет, Энди!

– Совсем с катушек съехал? – раздался повизгивающий возмущённый голос. – Сожжёшь всё к матери! Снизь напряжение!

– Поговорим – снижу.

– А без этого шантажа никак? Поговорить и без насилия можно!

– Можно. Но будто бы ты просто так вылез.

– А не о чем говорить с тобой! – воскликнул Энди, а потом непоследовательно продолжил. – Ну, говори!

Я с полминуты собирался с мыслями, снова снизив напряжение до пяти вольт. Чертёнок не исчез, заинтересованно поглядывая на меня. Ему тоже было любопытно.

– Вот скажи, Энди, в каком случае может не помочь благословение? И даже сделать хуже?

– Лишь бы отвлекать по пустякам, – чертёнок фыркнул, демонстративно отвернувшись.

– Тебе всё равно делать нечего. Так что?

– В случае, если заклинатель – криворукий недоучка!

– Пациент был благословлён, это подтверждено. И да, предупреждая дальнейшие вопросы, заклинатель – Каракозов.

Энди вновь повернулся ко мне, округлив глаза. Это имя хорошо знали все черти, даже самые мелкие. Повернулся – и глубоко задумался, пробормотав:

– Подтверждено, говоришь? Есть один вариант. Но это очень зависит от того, кто именно наводил благословение.

– Я же сказал…

– Слушай! – резко прервал меня Энди. – Ты инженер? Вот и инженерь, а не лезь за пределы своей компетенции. Заклинатель – просто, – чертёнок щёлкнул пальцами, – пользователь, нажимает на кнопки, не более того. Заставляет действовать существо из нашего, трансцендентного плана. Вроде меня, но я так – сигналы по плате гоняю, а это был демон калибра повыше, особенно если речь о Каракозове.

– А благословения не ангелы наводят?

Энди презрительно махнул ручкой:

– Может, и ангел, здесь нет прямой зависимости. Но эти бездельники редко на Земле появляются.

– Ну хорошо, и в чём логика?

– А вот здесь, мой друг, – произнося последнее слово, Энди скорчил рожу, – ты попал в самую точку. Хотя, наверно, сам этого не понял. Если сюда, – он ткнул пальцем в микросхему, из которой вылез, – подать две единицы, что будет?

– Единица, – уверенным тоном ответил я, но Энди продолжал выжидающе на меня смотреть. – Логическое сложение, это простая функция. Но… Не единственная.

– Именно. Наконец начинаешь думать мозгами. Разумеется, процессы там происходят иные, но суть логики всегда остаётся прежней.

– Погоди. Но само благословение – это только одна переменная. Значит…

Энди всплеснул ручками:

– Умнеешь на глазах! Значит, она была не единственная.

– И, если предположить, что он на тот момент был проклят? Да нет, слишком он успешен для проклятого.

– Не то, – теперь чертёнок был серьёзным. – Проклятие Каракозов распознал бы. А вот на прошлые благословения смотрят крайне редко, потому что обычно человек о них знает. И если твой друг о нём не знал, то новое благословение могло сработать как угодно – и в плюс, и в минус.

– И что делать? Если предположить, что теперь он после благословения проклят, то, чтобы снять проклятие, его надо снова благословить? Или это не обязательно сработает именно так?

– Благословение каждой сущности работает по-разному. Вряд ли есть смысл спрашивать даже у самого заклинателя – мы бережём нашу логику пуще собственного имени. Ты вот обо мне знаешь всё – и теперь шантажируешь!

– Я помощи прошу.

Энди замолчал на долгую минуту.

– Мне такие практики не под силу. Но я знаю ещё одно имя. Поможешь мне – я его назову.

– Чего ты хочешь-то?

– Скучно мне! Запер в ящике, я здесь вечность проторчу. Пообещай найти мне другое место.

* * *

На самом деле, пустыри я любил. Точнее их очарование уединения и природы, побеждающей город. Но вот бывать на них ночью мне почти и не приходилось – необходимости не было. А уж с гримуаром под мышкой – ненароком почувствуешь себя героем дешёвого ужастика. Но описание ритуала гласило – пространство меж днём и днём, меж землёй и небом, меж двумя деревьями, меж двумя хоромами. Я сначала не поверил, но в тексте реально значились хоромы – надеюсь, ПИКовские новостройки подойдут. Хорошо хоть обойдётся без крови девственниц.

Радовало, что хотя бы к инструментам претензий не было. Рисунок я выводил прямо на земле ножом, нацепив налобный фонарик. Видно было плохо, но я старался, периодически поминая чёрта. Нет, не Энди, а того самого метафорического чёрта, который дёрнул меня помогать полузабытому знакомому, с которым мы и в лучшие годы обменивались всего парой слов.

Сложнее пришлось с текстом призыва. Имя – ещё не всё. Ритуал был старый, а гримуар хоть и перевели со староарамейского, но главные слова остались набором букв. Поэтому я, пытаясь хотя бы чисто логически уловить произношение, бормотал заклинания, закругляя части уже по-русски веским:

– Явись, Эквиа!

Линии, выведенные меж пожухлой травы, налились лунно-белым светом. Стало ещё неуютнее, а тело пробрала дрожь – от ночной прохлады или от страха, уже не имело значения.

– Ответь, Эквиа!

Знаю ли я вопрос? Времени на раздумья не оставалось, а сомнений в том, что я всё делаю правильно, тем более – пространство над кругом призыва наливалось сиянием, в котором проглядывал силуэт.

– Подчинись, Эквиа!

Уверен ли я, что хочу и, главное, могу подчинить трансцендентную сущность, которая старше, умнее и сильнее меня? Впрочем, своего научрука я уже пережил, а страшнее него вряд ли окажется даже она.

Она сидела в позе лотоса прямо передо мной. Похожая на человека и, одновременно, совершенно нечеловеческая. Эффект зловещей долины во всей красе. Я не сразу понял, в чём дело, но потом до меня дошло. Она была совершенно симметрична. Человеческая симметрия никогда не бывает идеальной – родинки, форма ушей, изгибы лица. Возьмите свою фотографию, отогните половину по линии носа и приставьте к зеркалу – эффект будет странным. А здесь, ночью, в лунном сиянии, он был, скорее, жутким.

Она смотрела на меня немигающим взором, совершенно спокойная и недвижимая. И произнесла всего одно слово:

– Быстрее.

– Мне нужно…

Когда я шёл сюда, вопрос был простым, но не имеющим ответа. Энди назвал мне имя, даже навёл на библиотеку, где можно было достать гримуар, но как именно Эквиа воздействует на Кирюху, не знал даже он. Этот ответ мне предстояло получить прямо на месте.

Спрашивать? Она не ответит. Проконсультироваться? Информация в этом мире ценится гораздо дороже действия, а я совершенно не представлял, что она попросит взамен. Потому я вглядывался в её лицо, пытаясь потянуть время. Опытный заклинатель держал бы её тут хоть всю ночь. А есть ли у меня хотя бы десять минут?

Эквиа. Второй раз за день я чувствовал, что ответ вертится на языке. Симметрия. Равенство. Эквиваленция. Функция, почти никогда не реализовывавшаяся в железе, но математике такие ограничения неинтересны – она позволяет всё. Функция, которая возвращает единицу при равенстве двух аргументов. Например, если подать на входы два ноля. Я улыбнулся.

– Мне нужно проклясть одного человека.

Она улыбнулась в ответ, будто читала все мои мысли и сочла их забавными. Но её улыбка напоминала мне улыбку сфинкса.

– Это просто. А взамен ты дашь мне имя того, кто назвал тебе моё.

* * *

Наверное, формально это называлось взломом с проникновением. Группой лиц. По предварительному сговору. Нас с Кирюхой оправдывало то, что мы пришли не воровать, а чинить. Ну… не совсем чинить. Хотя я допускал и такой побочный эффект.

В темноте помещение столовой выглядело совсем иным. Напоминало ужастик в советском антураже. Я всё с тем же фонариком на лбу склонился над неработающим терминалом. Касса временно была снята на пол, вместо неё стоял источник питания и небольшая переносная паяльная станция. Здоровая сумка, в которой я всё это добро протащил в столовую, валялась под ногами. Обычно в таких украденное выносили, но говорю же, своеобразный вышел взлом. Надеюсь, нас не поймают – засмеют ведь.

Кирюха наблюдал за мной со странной смесью страха и веселья. Ему наконец-то было не скучно. Кстати, именно поэтому я не боялся спалиться. Даже за прошедшие сутки стало ясно, что от своего проклятия он избавился. Я угадал верно – проклятие Эквии обнулило проклятие прошлое, возникшее от взаимодействия двух благословений. Бррр, жуткая логика. Впрочем, Кирюха вроде понял, и всю дорогу размышлял, кто изначально его благословил. Но это мы уже вряд ли узнаем.

Да и я был занят иным. Припаивая один проводок за другим, я присоединял к внутренностям терминала печатную плату Энди. Конечно, оставлять тут такую кустарщину нельзя, но как только я включу питание, он сможет перейти в своё новое обиталище. Обещания ведь надо выполнять.

Оставалась лишь одна проблема. Я покосился на Кирюху и уточнил:

– Ты ведь чек оплатил?

Он ухмыльнулся:

– Дорого мне твои услуги обходятся. Ой, дорого.

– Это не для меня деньги.

– Да знаю. Включай, что ли. Самому интересно, что выйдет.

Я кивнул и покосился на микросхему:

– Энди, готов?

Тот не ответил. Не смог бы, пока питание не подключено. Надеюсь, что готов. Я щёлкнул тумблером.

В тот же момент столовая заполнилась лунным светом. Некий то ли силуэт, то ли шаровая молния – нечто – метнулось от окна к терминалу, но вскрикнуло. Холодным женским голосом. Проводка заискрила, красный светодиод на источнике питания предупреждал о перегрузке, но лишь секунду. Всё закончилось так же резко, как началось.

Экран терминала, висящий на шлейфе, включился, отобразив вместо стандартной заставки хитрый смайлик. Из него высунулась мордашка Энди.

– Здарова! Фу, блин, я думал, она меня достанет!

– Не достанет. Ты теперь официально везучий чёрт.

– Как так? Она же меня проклясть хотела.

– И прокляла. Но я успел первым. Днём нашёл Каракозова и попросил его о том же. Он крайне удивился и заломил цену за срочность, но вторую половину дня ты был проклят им.

– А её проклятие превратилось в благословение. Хитрый ты жук!

– У тебя научился, чертяка. Всё, обещание своё я выполнил, по долгам расплатился. Будешь теперь жить здесь. И следи, чтобы платежи нормально проходили!

Энди шутливо отдал честь и исчез в недрах терминала. А я отпаял провода, собрал всё, как было, и вместе с Кирюхой отправился восвояси.

Уже у выхода он споткнулся о неровно обломанную плитку и грохнулся на пол. Секунд через двадцать, которые он лежал, не шевелясь, я уже начал беспокоиться. Но Кирюха подался ближе к стене и ноготком вытянул из трещины под плинтусом тысячную купюру.

– Слушай, ну ты, Серёга, знатный шаман! Не хочешь карьеру сменить? Рекламу тебе наладим.

И мы дружно рассмеялись, словно над хорошей шуткой. Или…

Сестрица

Александра Захарова

Её тогда спешно увезли, а дом «травили». Сколько ей было, восемь, девять? Верея не помнила.

От станции около километра в гору. Верея шла, сумки в руках, на голове косынка – от палящего солнца. Зелень, зелень вокруг, пчёлы кружат, растут репешок и сныть, сон-трава и душица. А раньше здесь были поля, и молодые мужчины складывали по осени сено, солому в копны, а дальше – в скирды, в омёты, в одонья.

Возвращаться боязно, и ведь она точно помнила: «травили» дом. Кто знает, может быть, никого не осталось, ничего не осталось, лишь прогнившие доски да ржавчина, и на солнце – пыль.

Страшно.

Впереди – каменные коттеджи, впереди – высокие заборы, и где-то там, среди них, её старый дом. Травили-травили, да ведь не продали. Почему? И правда: почему?

Посёлок облагородили: клумбы, и детские площадки, и тренажёры на открытом воздухе, будто нет в каждом из этих коттеджей своего тренажёрного зала в подвале иль на чердаке.

Она вспомнила чердак. Хранилище странных сокровищ: стула с отломанной ножкой, жёлтых книг и газет, старой, котом разодранной софы, древнего холодильника. Там было её прибежище, её территория, которую маленькая Верея устроила на свой вкус: развесила вдоль стен старые рваные полотенца, в холодильник – ну и что, что неработающий – убрала ингредиенты для «зелий», которые варила в майонезных ведёрках, все поверхности, какие могла, покрыла пожелтевшими кружевными салфетками. Получилось странно уютно.

Вот и «сестричка» так говорила.

Верея покачала головой, высматривая таблички с номерами домов, чтоб понять, куда повернуть. Сколько ей было тогда – семь, восемь? – а путь она всё ещё помнила. Тот, старый путь. За тридцать лет… как же всё изменилось. Сделали ремонт – целого посёлка.

Сквозь высокие ограды и каменные стены она видела тот, старый, ушедший мир – мир деревянных покосившихся заборчиков с редкими зубьями, домов, окружённых огородами, густых кустов малины по обеим сторонам дороги. Синей краской кое-как на домах намалёваны номера, а улицы никак не назывались, только так, для своих: «главная», «круговая», «кривая», «длинная».

Сейчас, вспоминая, она странно, как-то преувеличенно любила всё это, а тогда? Маленькая, взбалмошная, неусидчивая, общительная просто-таки чересчур. Да, наверное, тогда она тоже это место любила. По-другому – но любила.

Верея свернула налево и – замерла, споткнулась, захлебнулась воздухом. Вот он, дом её детства.

Некогда, кажется, светло-зелёный. Двухэтажный, с подполом и чердаком. На окнах белые наличники, справа что-то навроде башенки. Резное крыльцо, а сразу за домом – баня из толстых тяжёлых бревен. Говорили, что прадед всё строил сам.

Больно. Больно, плохо, и плакать хочется. Окна – не выбиты, но разбиты. Рассохлись, покосились от времени, стёкла уехали вниз. В крыше «башенки» зияет дыра. И весь дом какой-то старый, больной, седой, покрытый сетью трещин-морщин и, кажется, ставший немного ниже.

Огорода нет. Теплиц – нет, проглядывают в высокой траве кирпичи от фундамента. Летней веранды нет, скамья, верно, рухнет, если присесть. И всё – пусто, и всё – грустно.

Правда никого не осталось?

Пока шла сюда, Верея видела такие участки: заросшие, с развалившимися строениями или вовсе пустые, разве только с горами мусора. Она знала, чего ожидать, она заранее себя готовила, и всё-таки – разве можно подготовиться к тому, что погублено твое прошлое? Что всё, что жило, играло красками на солнце и защищало от дождя, стояло твердо и было в порядке, окажется разрушенным, тусклым, пыльным, потрескавшимся. Почти мёртвым.

Забор, теперь серый, весь покрытый лишайником, как ни странно, ещё стоял, и открылся ржавый запор. Верея вошла, осторожно ступая на редкие, оставшиеся от деревянного настила, доски.

Всё это ничего. Покосившееся – только бы не прогнило. Пыльное – только бы не ограблено. Потрескавшееся – только бы не опустошено. Всё поправимо. Всё поправимо.

Только б не пусто.

– Сестрица, – она позвала. – Сестрица!

Ответа не было.

* * *

И работа пошла.

Приехали инструменты, материалы, банки с краской. Верея не строила заново, не переделывала – она тщательно восстанавливала всё, что было разрушено.

Всё, что не могла делать сама, выполнялось под её присмотром. Ничего нельзя было нарушить – но что такое могло нарушиться, она бы сказать не могла.

Здесь не нужно было обдумывать, делать умозаключения, приходить к логическим выводам. Верея чувствовала, ощущала, помнила – и каким-то образом знала, что этого было достаточно. Не нужно размышлять, почему дом непременно снова должен стать того же светло-зелёного цвета – цвета «зелёного мха», как она узнала из каталога. Почему узор на наличниках такой, а не этакий. Почему доски крыльца такой ширины.

Она угадывала, что так должно быть. Ведала.

«Наверно, так можно писать рассказы, стихи или музыку, – она думала. – Подхватываешь вот так, аккуратно, какой-то поток в голове, и осторожно ему следуешь. Внимаешь, обращаешься бережно. А что это за поток – твои ли идеи, воспоминания, или часть некой универсальной, общечеловеческой памяти, единого существа, разума разумов – кто знает, да и нужно ли знать».

По вечерам Верея поднималась на чердак.

Здесь она тоже приступила к уборке – медленно, осторожно. Начала от лестницы и постепенно, постепенно приближалась к старому холодильнику. Подмести, убрать паутину, стереть пыль. Шаг за шагом.

Перед сном она усаживалась на старую софу – софа отчаянно скрипела – и принималась за рукоделие. Тёплый свет лампы освещал всё вокруг – и пяльцы. Сначала Верея мурлыкала какую-то мелодию, потом напевала, потом принималась говорить, как бы сама с собой:

– Помню, как-то весною начали пропадать продукты: немного сыра, немного молока, немного хлеба. Всегда – последний кусок или последние полкружки. Мать винила меня, кричала, звала эгоисткой. Говорила, что вечно съедаю самое вкусное. А потом как-то она готовила рагу – а я его терпеть не могла и не ела – и за ужином вся семья поперхнулась. Смотрят: а в нем сурепка.

Или:

– Стал кот по ночам «тыгыдыкать». И не молодой был, а, видимо, начал носиться: шуметь, скакать, ронять вещи, особенно посуду. И всегда оказывался не там, где шумело. И вот отец как-то ночью пошёл его ловить, а навстречу дед, почему-то в шапке. «Ты чего не спишь?» – отец спрашивает. «Ничего, скоро высплюсь», – тот отвечает. Наутро дед вспомнить даже не мог, что вставал. «Спал я, – говорит, – никакой кот меня не разбудит, хорошо сплю. Разве только сердце перед сном колет». А через неделю дед умер. И «кот» шуметь перестал.

Или:

– Варим вот какое зелье. Сначала котовник, пара цветков боярышника, горсть цветков липы, мяты три листа и зверобой. Или – сначала котовник, целые цветки ромашки, тысячелистник, чабрец. Мать ругалась, что перевожу травы, перевожу чай. Пришлось перейти на амброзию, подорожник и пырей, а ещё листья малины. Живот болел три дня. Мать потом месяц хваталась то того, то другого. Потеряла на огороде кольцо – так и не нашла.

Поговорив так и даже успев что-то вышить, Верея вставала и с надеждой глядела в дальний угол чердака, налево от холодильника. Там стоял старый шатающийся стул, погребённый под кипой белья. Этот угол она не трогала. Порой, во время песни или рассказа, ей слышалось, будто кто-то там копошится.

* * *

Баня сохранилась на удивление хорошо – единственное, пришлось подлатать кровлю. Верея прогнала ос с потолка предбанника и принялась за уборку.

– Хватит мести-то. Пора уж попариться.

Она замерла. Медленно, медленно обернулась.

Никого.

– Ну, куда смотришь. Я под полком.

Она поклонилась.

– Ишь, какая. Смирная. Знаешь, ведаешь. Другая б была, не заговорил бы. Только попарилась бы, а? Мне вперёд людей нельзя, а страсть как хочется.

– Я… вас не знаю. Вы… тут всегда жили? – она подбирала слова.

– Всегда – не всегда, а сколько баня стоит, столько жил. Не знаешь, понятно, мала была. Бабка внутрь заносила, мылила, водой обкатывала, да и уносила, всю закутавши. Видел-то тебя редко. Хозяюшка, та да, та с тобой только что днями не разговаривала.

Она напряглась, подобралась.

– Знаешь… хозяйку?

– Как не знать? Всем хозяйством заведует, банею тож. Один раз подговорила мать твою кипятком обжечь, ну и рад стараться.

– Это за что?

– За дело, стало быть. Просто так не наказывала.

Она помолчала. Голос тоже умолк.

– А она… здесь?

Он не ответил. Потом вздохнул.

– Здесь-то здесь. Там, то бишь. Обижена она. Не выйдет.

– Обижена? На меня?

Голос молчал. Верея не решилась продолжать эту тему. «Посмотрим, – решила она. – Посмотрим».

– А вы… банник?

Тишина.

Верея отставила веник, присела, взглянула.

Под полком сидел белый заяц.

* * *

Так она их «возвращала», постепенно, одного за другим. Будила от сна. За банником – байницу. За байницей – сарайника, затем огородника, как только вскопала первые грядки. За огородником – овинника. Ему, бедному, совсем было нечем заняться, и Верея придумала: вместо затопки гумна пусть смотрит за компостною ямой. Овинник бранился, упирался, бараном с разбегу налетел на новый сарай. Но – послушался. Или слишком уж было скучно, или… она приказала.

Иногда, Верее казалось, она её видела. Краем глаза, вполоборота. Большая, пышная серая кошка. Не поймаешь и взглядом – мелькнёт только кончик хвоста.

Они были незлыми. Банник и байница, огородник, овинник, и даже кикимора – та всё больше пряталась и лишь иногда показывалась, обычно подталкивая к свету то, что Верея искала и не могла найти взглядом. Они не боялись молитв, не боялись икон, расставленных в красном углу. «Тоже ведь Божьи создания, – говорила, помнится, бабушка. – Им и нужно всё то же, что нам: работа, забота и ласка».

Перед тем, как идти спать, Верея теперь ставила блюдце с молоком на крыльцо, оставляла на огороде хлеб, сыр – в бане. На чердак относила любимый когда-то «сестрицей» кефир. К утру кефир не исчезал, но, ей казалось, его становилось немного меньше.

Их застали однажды, её и «сестрицу», внешне точную копию Вереи, на чердаке за варкой «зелий». Так они были увлечены, что даже та, вторая, всегда такая чуткая, не услышала. Верее порой по ночам снился тот жуткий материн крик – не крик, вопль.

Её тогда спешно увезли, а дом «травили». Сколько ей было, девять, десять?

* * *

Дом восстановлен, разбит огород, и в бане по вечерам поднимаются клубы пара. Наконец Верея пошла на станцию – встречать.

– Яна, моя Яна, – поцелуй в макушку. – Как тебе было у бабушки?

Яна поморщилась, веснушки запрыгали. Верея вела её за руку, на самых крутых местах несла на закорках.

Дом, грядки, баня, сарай – Яну всё привело в восторг.

– Мы теперь тут будем жить?

– Будем. Я скоро куплю машину.

Яна плюхнулась на новую скамью, лицо подставила солнцу. Волосы у неё русые, глаза – карие.

Верея зашла в дом.

– Слышишь? Мы будем тут жить! Дочь здесь. И я тебя не оставлю.

Повернулась налево и замерла, споткнулась, захлебнулась воздухом. С лестницы на неё смотрела женщина – глаза усталые, волосы тронуты сединой, на лбу морщины. Неужели она, Верея, так теперь выглядит?

Смотрела женщина в упор, не моргая, и на мгновенье Верея увидела: там, в глубине зрачков – девочка. Взбалмошная, неусидчивая, чересчур-таки даже общительная. Развешивает дырявые полотенца по чердаку, варит волшебные зелья.

Она помнила, домовиха, домаха. Хозяйка. Женщина медленно, нарочито моргнула, и поднялась наверх. Верея выдохнула – радостно, с облегчением.

Вернулась к дочери. Та гладила огромного чёрного кота с горящими, как угли, глазами.

– Смотри, я кольцо нашла! А правда, что в доме живёт сестричка?

– Правда. Сходи, поздоровайся. На чердаке, слева от холодильника.

По собственной воле

Никита Дубровин

Жара клейкими волнами растекалась по улице. Стоило шагнуть из относительной прохлады парадной, и жара сразу словно набросила на лицо душное влажное полотенце, свесившееся вниз и облепившее всё тело. Алевтина непроизвольно вздрогнула и нырнула в этот липкий бассейн.

До районного отдела Регистрационной Комиссии было полчаса ходу пешком или несколько минут на автобусе. Алевтина по привычке вышла на остановку – заплёванный островок асфальта в тени осыпающихся желтоватыми клочками ваты тополей. Народу на остановке почти не было. Рядом с фруктовым прилавком самозабвенно дрыхла здоровенная рыжая псина неопределяемой породы, дородная продавщица лениво отмахивалась от кружащих над виноградом и айвой ос.

Алевтина несколько минут бездумно следила за этой городской пасторалью. Размякшее созерцательное настроение прервал подъехавший автобус. Его двери с лёгким шипением распахнулись, и из чрева автобуса, словно икра, начали вываливаться пассажиры с багровыми мокрыми лицами, со свистом втягивая в себя горячий воздух. Алевтина сразу же решила идти пешком. Добровольно лезть в эту сауну на колесах не было ни малейшего желания.

Можно вернуться домой, подсказала подлая память. Дома кондиционер, дома прохладно… Заявление в РК может и подождать день-другой. Потерпишь ещё чуть-чуть, ты же вытерпела уже почти год. А комната мамы… Ну, можно просто заходить туда пореже. Не слышать мерзкого скрипа когтей по ободранным до бетона стенам, шипящего визга, не обонять затхлый запах запустения и распада, не видеть ЭТО…

Алевтина вздрогнула. Несмотря на жару, ей вдруг стало нестерпимо холодно. Она ДОЛЖНА. После того, что мама сделала ради неё, она просто ОБЯЗАНА. Хотя бы пытаться.

Она зашагала в сторону РК, стараясь по возможности прятаться в тени зданий и слегка пожухших от засухи молодых кленов. Встречных прохожих было немного, только изредка попадались жилистые тётки, прущие из супермаркета тяжеленные гроздья пакетов с провиантом. Лица у них были как лики мучеников со старых икон – измождённые и стоические, а посиневшие пальцы, вцепившиеся в пластиковые ручки, напоминали скрюченные когтистые лапы.

… Комната, погружённая в полумрак. Окна завешены старыми одеялами, через дырки в них пыльный воздух протыкают шпаги солнечного света, Распоротый в клочья диван, поролоновая начинка по всей комнате, местами наружу торчат погнутые стальные рёбра пружин. В углу, на массивном антикварном платяном шкафу притаилась нечеловечески изогнутая фигура. Острые кривые когти глубоко впились в тёмное лакированное дерево…

– Девушка, с вами всё в порядке?

Алевтина очнулась. Она стояла, наполовину согнувшись и опершись одним плечом на колючую оштукатуренную стену. Рюкзачок лежал у неё под ногами – очевидно, соскользнул с плеча. Рядом стоял молодой мужчина в свободных шортах и светлой рубашке навыпуск, и с озабоченным, хотя и несколько отстраненным вниманием смотрел на Алевтину. Обычный доброжелательный прохожий – увидел, что девушка не в себе, и подошёл спросить, как она себя чувствует.

Алевтина собралась с мыслями.

– Спасибо, всё хорошо. Просто немного голова закружилась. – Она наклонилась, подобрала рюкзачок и закинула на плечо.

Мужчина понимающе кивнул.

– Жара… – сказал он. – Вы осторожнее, пожалуйста. Купить вам воды? – он кивнул на ларёк через дорогу.

Алевтина покачала головой.

– Спасибо… Не надо. – Она порылась в рюкзачке и достала оттуда бутылочку минералки. – Вот, у меня есть. Со мной всё в порядке, спасибо.

Мужчина ещё раз кивнул, и ушёл.

Алевтина отхлебнула теплой (надо же! Уже нагрелась!) минералки. Она должна попытаться.

* * *

Больше всего Алевтина опасалась обнаружить за стойкой в приёмной РК какую-нибудь старую грымзу, насквозь пропитанную бюрократическими миазмами и питающуюся стонами отвергнутых жалобщиков и просителей. Однако эти страхи оказались беспочвенными. Её встретила приятная женщина лет тридцати пяти, у которой сквозь профессиональную вежливость отчётливо проступало человеческое участие.

– Итак, вы хотите снять с учёта свою мать? – спросила женщина. – С одновременным разрывом договора об опекунстве?

Алевтина кивнула, но женщина, смотревшая на компьютерный монитор, не заметила её жест, и молча ждала ответа, одновременно что-то выкликивая мышкой.

– Д-да, – с трудом выдавила Алевтина. – Я подавала заявление онлайн, когда бронировала время встречи. Через официальный портал РК.

Женщина кивнула.

– Ваш документ, пожалуйста, – сказала она.

Алевтина положила на стойку идентификационную карточку, женщина забрала документ и вставила его в считыватель. Снова закликала мышкой.

– Так, год рождения… Год рождения заявителя… Адрес… Так… Так… Ага, дата заключения договора об опекунстве. О! – женщина неожиданно оторвалась от монитора и внимательно посмотрела на Алевтину. – Вы с вашей матерью подписали взаимный договор об опекунстве?

Алевтина почувствовала, как у неё перехватывает горло.

– Да, – сказала она. – Понимаете, я тогда очень болела… Мы решили, что на всякий случай… Если я всё-таки выздоровею… Там дальше есть, в заявлении.

Женщина перевела взгляд обратно на монитор. Клик-клик. Внезапно её глаза расширились.

– Боже мой, – сказала она вполголоса и посмотрела на Алевтину уже иначе, почти с ужасом. – Боже мой, – повторила она. – Девочка, что же вы натворили…

Слёзы начали предательски туманить глаза, но Алевтина изо всех сил старалась подавить желание то ли разрыдаться, то ли наорать на регистраторшу. Было ясно, что женщина искренне ей сочувствует, несмотря на явный шок. Нельзя было давать волю эмоциям. Нельзя, до тех пор, пока…

– Я правильно понимаю, что если моя… моя мама будет официально снята с учёта, а договор об опекунстве расторгнут, то ему… Ему придётся уйти? – стараясь говорить как можно увереннее, спросила Алевтина. – Ведь так?

Женщина тоже вроде бы пришла в себя и снова начала выкликивать на экране какие-то справки, параграфы и своды правил.

– Заявление ваше я уже зарегистрировала, – сказала она, не отрываясь от монитора. – Но боюсь, что это мало что даст. Признаться, я никогда даже не слышала о таких случаях, как у вас. Вроде бы в Москве кому-то удалось расторгнуть договор с ними, но там был какой-то мелкий бес из Лимба, а у вас… – Она вдруг спохватилась и виновато посмотрела на Алевтину. – Простите, пожалуйста. Не стоило мне, в таком тоне…

– Ничего, – Алевтина вздохнула. – Я понимаю. Так что же нам… мне делать?

Женщина задумалась.

– К сожалению, я не обладаю полномочиями решать такие вопросы, – сказала она и поспешила продолжить, очевидно, заметив мелькнувшее в глазах Алевтины отчаяние: – Честное слово, это вне моей компетенции, да и не вижу я, за что можно зацепиться, чтобы опротестовать договор. Тут нужен профессиональный юрист, а я всего лишь администратор… Но у меня есть идея.

Алевтина замерла. Значит, есть надежда?

– У нас сейчас работает старший областной экзорцист, – сказала регистраторша. – Он приехал сюда в командировку, проводит какие-то исследования, а заодно инспектирует местный Отдел Очистки. Вы знаете, что все экзорцисты обязательно имеют юридическое образование?

Алевтина пожала плечами. Об экзорцистах она знала только понаслышке, из интернета и других СМИ.

– Я сейчас позвоню ему, – сказала регистраторша. – Думаю, его заинтересует ваш… Ваш случай. – Она ещё раз посмотрела на Алевтину с нескрываемым сочувствием. – Мужайтесь, девочка. Если кто-то и может вам помочь – то только Сергей Константинович.

* * *

Домой они вернулись на машине экзорциста. Сергей Константинович оказался совершенно обычного вида человеком. Худощавый мужчина средних лет с коротко остриженными русыми волосами и чисто выбритым лицом, одетый в самые обычные синие джинсы и лёгкую льняную рубашку с короткими рукавами. Светло-серые глаза смотрели спокойно и уверенно.

Экзорцист появился в приёмной РК спустя несколько минут после звонка регистраторши. Внимательно выслушав краткое изложение проблемы из её уст, он повернулся к Алевтине.

– Извините, я буду говорить прямо, это сэкономит нам время, – сказал он Алевтине. Когда та кивнула, он спросил: – Вы отдаёте себе отчёт, что ваша мать заключила договор лично с Сатаной?

Алевтина ещё раз кивнула, с таким трудом, словно все мышцы шеи разом превратились в камень.

– Она заключила с ним некую сделку в обмен на ваше исцеление, – сказал экзорцист. – К сожалению, в таких случаях подробности сделки обычно остаются неизвестными для всех, кроме непосредственно договаривающихся сторон, однако, судя по всему, ваша мама оговорила передачу своего тела в пользование контрагента… После смерти. – Он помолчал. – Для того, чтобы попытаться оспорить договор, мы должны знать его подробности… А выяснить мы их можем только у одного… Существа. Простите, – сказал он, увидев, как вздрогнула Алевтина. – Вы же понимаете, что это уже не ваша мать?

– Она умерла год назад, – сказала Алевтина спокойно. – А потом вернулась через неделю после похорон. Точнее, вернулось ЭТО.

Когда они поднялись на десятый этаж, и Алевтина отперла дверь, экзорцист шагнул в квартиру и, не теряя времени, безошибочно прошёл к дальней комнате. Туда, где обитало ЭТО.

Перед тем, как войти, экзорцист обернулся.

– Вам лучше не заходить. Возможно, мне придётся обсуждать с демоном вещи, которые вам не стоит слышать… Вы понимаете? Демоны обладают полной памятью тех, чьи тела занимают, даже умерших, и обязательно стараются воспользоваться ей, чтобы ударить как можно больнее, если у них есть повод.

– Я знаю, – ровным голосом ответила Алевтина, и Сергей Константинович посмотрел на неё с таким глубоким сочувствием и пониманием, что Алевтине пришлось быстро опустить голову, чтобы скрыть слёзы.

– Тогда приступим, – сказал Сергей Константинович, вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

* * *

Бывают такие дни, когда мир сжимается в одну точку, и словно рушится, хороня тебя под грудой острых обломков, впивающихся в плоть. Очевидно, именно такой день настал сегодня для Алевтины.

– Сатана – великий мастер казуистики, – сказал экзорцист. – Он способен составить договор таким образом, что ни один человек не заметит подвоха. К сожалению, он обманул и вашу матушку.

Они сидели на кухне, автоматически потягивая заваренный Алевтиной зелёный чай. Экзорцист выглядел неважно – бледный, с красными глазами, весь покрытый испариной.

– Ваша мать согласилась отдать ему в посмертное пользование свое тело в обмен на ваше исцеление от терминального рака, – сказал экзорцист. – Очевидно, она рассчитывала, что Сатана просто отдаст её какому-нибудь мелкому бесу, тот быстро начудит и будет изгнан, и её душа предстанет пред ликом Вышнего Судии, чтобы тот определил её участь. Однако она не учла договор взаимной опеки на двадцать лет, который вы заключили с ней незадолго до этого. Помните, там есть такая формулировка: «В течение означенного срока, или пока одна из договаривающихся сторон…»

– «…не обретёт последний покой по собственной воле», – помертвевшими губами договорила Алевтина. – Господи…

Экзорцист грустно кивнул головой.

– Увы, – сказал он. – Я ничего не могу сделать. Договор безупречно составлен. А ваша мать не обретёт последний покой ещё девятнадцать лет – ей не даст демон (а это очень умный демон, поверьте), получивший её тело в пользование. Простите. Я не знаю, чем ещё можно вам помочь…

Проводив экзорциста, Алевтина некоторое время стояла перед дверью. Ей не было жалко себя. Она выдержала бы и сорок лет. Но мама… Её душа, пойманная Сатаной в безвыходную ловушку. Мама!

Алевтина решительно открыла дверь и вошла в комнату. Страшное существо с вывернутыми суставами впилось в неё жёлтыми гноящимися глазами.

– Шшшштооо, не помог тебе твой экзорциссссст? – прошипело оно, царапая страшными когтями бетонную стену. – Ты должжжжнаааа жжжжжжиииитть ссссо мнннной… Заботииииитьсссся обо мнннеееее… Ты не уйдёшшшшь… – И тварь, некогда бывшая её мамой, тоненько захихикала.

Алевтина, не глядя на неё, подошла к окну, сорвала с него одеяло и распахнула ставни. В комнату хлынули давно не бывавшие в ней свежий воздух и солнечный свет.

– Не поможжжжет, – подсказала тварь. – Я не боюсссь ссссвета…

«По собственной воле,» – подумала Алевтина. «Ты свободна, мама!»

И шагнула в окно.

Большая тёплая

Аркадий Рэм

На закате пришлось драться с парой дымных червей, сочившихся бордово-гнилостным светом. Как Бо́сик ни прятался, как ни старался избежать боя, но крупные шустрые твари всё равно учуяли его и бросились в атаку. Жёлтая игла в руках Бося без устали дырявила тела врагов, оставляя строчки рваных отверстий, вынуждала тварей яростно шипеть и шарахаться в сторону.

Но вскоре Бось понял, что гадины ему не по зубам. Он оглушительно взвизгнул, заставив противника снова отпрянуть, развернулся и понёсся прочь.

По сторонам замелькали полуразрушенные небоскрёбы, заваленные мусором городские площади и гнутые остовы мёртвых уличных фонарей. От набранной скорости мир вокруг привычно смазался. Пучки света пролетали мимо, вытягиваясь в горизонтальные полосы. Всё слилось в одно сплошное полотно бесконечных цветных линий.

А черви летели следом, уже нагоняя.

Бось рыбкой нырнул вбок, но попал не в один из переулков Города, как планировал, а влетел прямо в ткань размазанных нитей. Проскользил, раздвигая их телом, и кубарем вывалился в новое пространство.

Первые секунды Босю казалось, что его засосало в огромный ткацкий станок – вокруг мерцали разноцветные нити, напряжённые до звона. Они тянулись в разных направлениях, беря начало где-то далеко в одной стороне и убегая в бесконечность в противоположной, и таяли в серой дымке.

Бось летел по инерции, кувыркаясь и сжавшись от испуга. Но быстро собрался и ухватился руками за ближайшую нить, тормозя. Замер, вытаращив круглые светящиеся глаза.

– Де? Хде? Где я? – с хрипом выдохнул он, крутя патлатой головой.

За свою жизнь он полностью изучил Город. От шпилей храма, покрытых слоями липкой сажи, до полузатопленных катакомб под землёй. Благодаря странным свойствам тела Бось спокойно проходил сквозь стены домов, любые заборы и каменные завалы. Не было места, куда бы он не забрался в поисках врагов и еды. Даже изучил зоны, где обитали Жирные под защитой Колючек.

Но здесь! Здесь он ещё никогда не был. Бось намертво вцепился руками и ногами в нить, больше похожую на толстую трубу, и изучал пространство вокруг. Через несколько минут он успокоился.

«Здесь так тихо и мирно. Неужели в Городе есть такие места?»

Каждый его день, каждая минута – это драка. Бой за свой свет, за свою жизнь. И если удавалось пару раз в месяц подремать, то сон больше выматывал, заставляя вздрагивать и распахивать глаза, ожидая удара.

А это место напоминало о времени, когда он жил с Большой тёплой. Она кормила приёмыша своим синим светом, называла «Босиком» и рассказывала истории о Городе – где кто обитает, кого бояться, а кого не стоит. Она просила избегать лишних драк и укрываться при малейшей угрозе.

Бось горько хмыкнул, вспоминая её слова:

– Никогда не бей первым! – шептала Большая тёплая засыпавшему малышу. – Убегай! Убегай и прячься!

И Босик прятался за её полупрозрачным бочком, укрывался в её свете несколько лет, пока рос.

Большая тёплая оказалась немного наивной. В Городе простым бегством не обойтись – тебя найдут везде, если захотят. Лучше ударить первым и выпить врага, чем вечно хорониться в городских щелях и глубоких подвалах.

Бось вздохнул, пытаясь отогнать плохое воспоминание. Как бы они ни скрывались, но их всё равно нашли Жёлтые колючки. Хищные твари напали неожиданно, вынырнув из-под земли. Они технично располосовали всё тело Большой тёплой и выпили её, дрожа от удовольствия.

Видимо, с испугу Босик ринулся тогда в атаку, визжа от страха. Он ломал руками длинные иглы, пинал тварей и грыз их тела из последних сил, захлёбываясь в собственной ярости.

Так он остался один. А в правой руке у него теперь навсегда зажата длинная жёлтая игла с зазубринами. За последнее время он с ней почти сросся…

«Хм! А здесь тепло».

Бось даже стал чуть-чуть задрёмывать. Он любил тепло, любил каждой частичкой своего сердца. А ещё он дико устал. Не телом – оно у него сильное, жилистое, хоть и маленькое. Устал головой.

Очнулся резко, от слабого света, упавшего на его лицо. Да – оказалось, он провалился не слишком глубоко. Слева чуть наискосок тянулась большая тёмно-фиолетовая нить, в её пульсирующем боку осталась пробитая Босем щель. Через неё можно было разглядеть кусочек Города и рыскавших там в поисках еды обитателей.

Есть разные их виды – кто-то похож на больших насекомых с множеством лап и глаз, кто-то маскировался под хищное животное – тигра или носорога, пытаясь подавить врагов одним своим видом. Большинство же – это просто аморфные пятна-кляксы; такой была и Большая тёплая.

На улице уже шёл утренний бой – писк, визг, волны довольного хохота. Вспышки света и утробное сглатывание – кого-то уже выпили. Бесконечная война за свет продолжилась с первыми лучами солнца. Лишь участники сменились с ночных на дневных.

Тут же, в этом мире нитей, тихо и спокойно.

«Надо будет отдыхать только здесь, – сонно подумал Босик, крепче вжимаясь в спасительную нить. – Это отличное убежище».

Неожиданно звуки стихли. Бось насторожился. Это чаще означало лишь одно. Да-да, по улице шли хозяева Города – Люды! Так их называла Большая тёплая.

Все твари в ужасе разбегались с их пути. Людам не нужно даже драться ни с кем – высокие двуногие просто впитывали чужой свет, мгновенно выпивая попавшихся им на глаза неудачников. Даже толпой их не свалить, потому что Люды материальны.

Что это значит, Бось не очень понимал, но честно повторял сложное слово за Большой тёплой. Хозяева могли ходить сквозь стены, только если там были специальные ровные дыры в их рост. Они не спускались в подвалы и не залезали по лестницам, поскольку были довольно неуклюжи – им сложно преодолевать препятствия и неровности. Это и давало обитателям Города шанс на выживание.

Только дурак мог поселиться рядом с Людами. Да и то ненадолго.

Двуногие шли группой – медленно, тяжело ступая по булыжной мостовой. С их плоти отваливались куски гниющего мяса. На слабом утреннем ветру колыхались обрывки тряпок, которые они на себя зачем-то наматывали. Люды глухо ворчали, словно переговаривались между собой.

Босик висел среди нитей, боясь пошевелиться. Он искренне надеялся, что здесь его не заметят. Вот щель моргнула раз, другой – мимо шли хозяева. Один остановился, рыкнул что-то, хлюпнув дырявой грудью, и повернул голову в сторону щели. На Босика уставился огромный безжизненный глаз.

«Сейчас выпьют!» – едва не крикнул Бось и в панике оттолкнулся всеми конечностями от нити, пытаясь убежать как можно дальше от страшного глаза. Он истерично заколотил руками-ногами, быстро уплывая вглубь этого странного пространства, пока окончательно не потерял из виду фиолетовую нить своего Города. У него возникло жуткое ощущение, что он падает в какую-то цветную пропасть, и длиться это будет вечно.

Бось пытался ухватиться за пролетавшие мимо светящиеся канаты, зацепиться за них иглой, но тщетно – нити здесь оказались скользкими и призрачными, остановить падение не получалось.

Временами в темноте сквозь разрывы в нитях мелькали другие города. И даже целые планеты.

Бось хрипло орал, беспомощно кувыркаясь в пустоте, и не мог ничего поделать. Всё это до ужаса напоминало первый день в Городе.

Тогда Босик, совсем ещё крохотный, очень долго катился по какой-то железной трубе, больно ударяясь о встречные выступы. Торчавшие из стен ржавые болты рвали кожу, били по рёбрам, плечам и голове. А потом мальчик шлёпнулся на кучу мусора и тихо захныкал в темноте от боли и холода.

Когда приползла Большая тёплая, Босик уже не плакал. Просто сипел всё тише и тише, сжавшись в серый комочек. Большая согрела его, накормила синим светом и унесла из этого холодного вонючего места…

Всё повторялось! Всё повторялось! ВСЁ! Повто…

Бось едва успел заметить летящую на него огромную ярко-жёлтую нить и напрягся в предчувствии удара. В глазах на миг потемнело.

Задыхающийся и вконец охрипший, Босик неожиданно вылетел на морозный воздух. Закашлялся от холодного потока, стеганувшего по лицу, и тяжело рухнул в большой мягкий сугроб, взметнув облако снежинок.

Замер в глубине, скрючившись. Потом поднял голову, стёр с лица влагу дрожащими пальцами и быстро заозирался, выставив перед собой жёлтую иглу.

Вокруг виднелась только лунная ночь и белоснежные сугробы. Тут и там торчали голые сучковатые деревья, бросающие на снег резкие тени. До горизонта всё залито лунным светом, и врагов не видно. Но такого не бывает, чтобы без врагов! Как оказалось, даже в мир нитей Люды могли заглядывать. Так что враги, скорее всего, просто хорошо прячутся.

«Уже снег?» – мимоходом удивился Бось. – «Колдовство какое-то… Ладно, это потом».

Он вскочил на ноги и быстро-быстро побежал по снегу в сторону Города, оставляя за собой сверкающие буранчики позёмки. Да, он чувствовал свой дом. Не очень далеко – скоро доберётся. Разогнаться до световых полос почему-то не получалось, но с этим тоже можно было разобраться позже.

В Город, быстрее домой! Пусть там нужно постоянно драться за свою жизнь, но лучше так, чем сдохнуть в сугробах, откуда в любой момент может выскочить незнакомый враг. Сражаться в снегу Бось не умел, да и жутко не любил холод. Даже ненавидел!

Когда до Города оставалось совсем чуть-чуть, в дымке за деревьями показались первые крыши домов, освещённые рассветными лучами.

Заметив их, Босик обрадовался, но тут же остановился, словно ударился о стену. Это чужой Город!

У него до́ма не было цветных крыш, островерхих башенок и белых флагов, развевающихся на ветру. Никто никогда не украшал дома огоньками – их бы тут же выпили!

Бось с сомнением уставился на странный Город.

«Идти или нет? А почему же так тянет туда? Почему оттуда веет теплом?»

Он медленно двинулся вперёд.

Люды! В этом Городе жили Люды и только они. Много! Разных! Низких, высоких, взрослых и совсем маленьких. Выглядели они хорошо и двигались легко и быстро, без труда перемещаясь по мостикам и ступенькам. Совсем не похожи на хозяев из его родного Города!

Увидев толпу Людов, гуляющих по улице, Босик в ужасе подпрыгнул и зайцем ускакал обратно в лес, забравшись на первое попавшееся дерево. Сейчас его догонят и убьют! Догонят и выпьют!

– Это просто кошмарный Город! – бормотал он себе под нос. – И что теперь делать? Как вернуться домой? Я не смогу тут жить! Только дураки селятся рядом с Людами!

Но время шло, а за ним никто не гнался и не собирался пить его свет. Проторчав на мёрзлом дереве до темноты, Бось всё же осторожно вернулся в Город. Его тянуло к небольшому двухэтажному дому с окнами, полными жёлтого света.

«Вот что мне там делать?» – спросил сам себя Бось, осторожно перебегая от сугроба к сугробу и прячась в тенях.

* * *

– Ма, смотри, на веранде сидит какой-то зверёк. Маленький такой, – задумчиво произнёс пацанёнок лет десяти, уставившись в окно. – Он там не замёрзнет? Давай его покормим?

– Надо же! – К окну подошла полноватая улыбчивая женщина в пушистом халате и с любопытством выглянула наружу через голову ребёнка. – Не знала, что у нас водятся божики. Смотри-ка, прямо сюда пришёл. Удивительно!

Она направилась к входной двери, споро накинула полушубок, залезла в тёплые сапоги и вышла наружу.

Божик никуда не убежал. Он всё так же сидел на корточках в углу веранды, еле заметный в наступающих сумерках, и посверкивал в её сторону большими светящимися глазами.

– Божик-Божик, – мягко позвала женщина, тоже присаживаясь на корточки и протягивая в его сторону руку. – Пойдёшь в дом? Погреешься… Поешь…

– А кто это? – прошептал за её спиной сын, заставив женщину вздрогнуть. Ребёнок в криво застёгнутом пуховичке и валенках замер, с удивлением изучая гостя из-за маминого плеча.

– Это дух умершего младенчика, брошенное божье дитя, – пояснила женщина, с грустной улыбкой глядя на божика. – И я рада, что ты тоже видишь духов, сына, как мы с папой. Но давай тихо – не напугай малыша.

– А он добрый дух? А то мордочка у него какая-то…

– Да с чего ему быть добрым? – вздохнула женщина и снова заговорила медленно и ласково: – Божик-Божик, пойдёшь к нам в дом? Не бойся, маленький! Мы не навредим тебе… Погреешься… Поешь…

Бось не мог ей противиться, потому что она была Большая. И очень тёплая. Он испуганно смотрел на протянутую руку, и всё его естество тянулось к этой ладони, хотя внутренний голос орал: «Беги! Беги прочь!»

Бось качнулся вперёд и задрожал всем телом – ему было безумно страшно. Его трясло, но он всё равно сместился ещё чуть-чуть. И тут же отшатнулся. Тихо заскулил, разрываясь на части от ужаса и надежды.

– Не бойся, маленький, – снова зазвучал ласковый голос. Большая светилась синим светом и желала ему только добра. Он это чувствовал каждой клеточкой тела. Но она же Люд!

Он снова сдвинулся вперёд, скуля и тихо подвывая. Его нешуточно колотило, но как же ему хотелось прикоснуться к этим тёплым пальцам. Бось на коленках подполз ближе, ещё ближе к хозяйке. По грязным щекам сочились мутные слёзы. Он так надеялся, что всё будет хорошо. Наверное, впервые в его жизни у него внутри зарождалась эта надежда.

Через долгие минуты он наконец дополз до женщины, всхлипывая и скуля. Дополз и уткнулся лбом в её ладонь. Замер, впитывая синий свет и тепло. Выдохнул, расслабляясь.

Неожиданно его подхватили на руки и прижали к груди. Накрыли краем мохнатой шубы.

– Замёрз, малыш? – спросила женщина. А Бось ничего не мог ответить, лишь смотрел на неё снизу вверх глазами-фонариками, изредка вздрагивая.

– А чего божики едят? – спросил маленький Люд.

– Сына, открой нам дверь, – попросила его Большая тёплая. – Живей, давай, дружочек.

– Ага! Ма, а чего они едят?

Люди скрылись в доме, унося с собой пригревшегося божика.

А на веранде в углу осталась позабытая жёлтая игла, уже наполовину заметённая снегом.

Последняя песня

Захария Тиххо

Каждая щербатая ступенька подъездной лестницы отдавалась в теле Мирона тяжестью. От предвкушения нелёгкой встречи, от воспоминаний и стыда. Каким дурацким восторженным щенком он был, когда только познакомился с Витом. Сколько раз Мирон взлетал по этой лестнице на одном дыхании, не помня себя от звенящей юности и чувства, что ты делаешь нечто важное.

Вит был учителем Мирона. Мастером. Сенсеем.

Вит показывал ему, как отпускать призраков.

У каждого человека свои таланты. Особенно это очевидно в районе седьмого-восьмого класса школы: кому-то после уроков на спорт, кому-то в художку, кто-то любимец публики и всегда окружён друзьями. То, что оказалось талантом Мирона, он сам долгое время считал проклятьем. Видеть тени на краю зрения, силуэты, которые идут тебе навстречу по тёмной улице, а потом исчезают. Призраки – это случайный набор человеческих черт, которые маскируют дыру в реальности. Вот был кто-то, а потом перестал быть. Осталось эхо, шум, причудливое сплетение костей и мышц, порыва, движения… Почти никто этого не замечает. А Мирон – замечал.

Вит научил его не только замечать, но ещё и видеть. А потом устанавливать связь, дарить потерявшимся душам спокойствие, ощущение приюта. Забирать себе их тоску, их любовь, что угодно, что продолжало держать их в мире. И отпускать на свободу белых птиц.

Это не оборот речи: когда распадался тревожный, истерзанный контур призрака, освобождённая душа становилась белой птицей. Голубем, вороном, чайкой, стрижом… Мирон даже аиста видел как-то раз. Поначалу он пытался гадать, что значит тот или иной вид пернатых, но быстро перестал. Они вскоре улетали, а вот то, что ты взял на себя – оставалось. Точнее, оно таяло со временем, но очень медленно. Так ты и ходил, переполненный чужими надеждами, болью, обидой. Жизнь начинала казаться тяжеловесной, несправедливой. Тебе только четырнадцать, а ты как будто умирал уже трижды, и это только за последнюю неделю. Ну… Зато ты делаешь что-то, чего не может никто другой.

А вот и восьмой этаж, едва-заметно мерцающая лампа, побитая жизнью дверь. Мирон сделал пару глубоких вдохов и выдохов, пытаясь напомнить себе, зачем он пришёл. С «официальной» точки зрения – забрать свою книгу, сборник пьес, который однажды оставил Виту почитать и не успел вернуть до того, как они поссорились. Мирону тогда было лет шестнадцать, и эти многозначительные пьесы современных авторов казались ему очень глубокими и интересными (он даже не был уверен, что они придутся ему по вкусу сейчас, почти десять лет спустя). Вит выразил сдержанный интерес к тому, о чём Мирон постоянно говорил… А юному ученику так страстно хотелось делиться тем, что было ему дорого!

На самом деле, сегодня Мирону было нужно прикоснуться к истокам, чтобы с уверенностью отказаться от них навсегда. Он нажал на кнопку звонка, и что-то глубоко внутри него откликнулось мурашками на резкий звук по ту сторону двери. За ним последовала тишина. Мирон позвонил ещё раз, и ещё. Наконец – шаги, недолгая пауза (Мирон, догадавшись, что на него смотрят в глазок, выпрямил спину и слегка вскинул голову), щелчок замка.

Вит возник на пороге. Круги под глазами, волосы, наскоро собранные в хвост – перец с солью. А ведь ему сейчас должно быть всего немного за сорок. Меланхоличное, вытянутое лицо ничего не выражало. В первое мгновение Мирон решил, что учитель его не узнает, но Вит поскрёб щеку и произнес коротко:

– А, это ты.

Каждый, обладающий талантом отпускать призраков, делал это по-своему. Мирон быстро понял, что ему легче всего даётся прямой контакт. Он брал их за руку. Открывал им объятия. Вит же пел им колыбельные. Негромким хриплым голосом, прикрыв глаза. Нельзя сказать, что у него был большой талант к музыке, но в то же время Мирон не слышал ничего более искреннего. Остальное время Вит был ходячей глыбой льда – самоотверженный, вкрадчивый, равнодушный. Только призракам он открывал свою душу.

Какой учитель – таков ученик.

У Мирона почти не было друзей, не было жизни, кроме следования за Витом и выполнения их миссии. Он поступил на истфак, но почти не оставлял себе времени учиться. Получив диплом, работал то курьером, то продавцом, то «специалистом службы поддержки» – в общем, кем угодно. Разве это удивительно, что в какой-то момент Мирону захотелось развиваться в том, что он умел лучше всего? Что ему захотелось изменить мир к лучшему?

Мирон снова приосанился и попытался изобразить улыбку.

– Я зашёл за своей книгой.

– Книгой? – эхом отозвался Вит.

– За сборником пьес. Помнишь… такой, в черно-красной обложке. – Не заметив узнавания на лице учителя, Мирон замялся. – Назывался как-то… Вроде…

– То есть, ты притащился сюда без предупреждения за книгой, названия которой даже не можешь вспомнить?

На лице Вита всё ещё нельзя было различить даже проблеска эмоций. Последняя фраза была сформулирована так, чтобы звучать резко, неприятно. Но она оставалась совершенно бесцветной, беспристрастной – как приговор.

– Ладно, жди здесь, – произнёс Вит, пытаясь закрыть дверь. Мирон буквально втиснулся между ней и косяком за мгновение до того, как стало бы слишком поздно.

– Ты даже не предложишь мне зайти?

Из квартиры Вита всё так же веяло табаком и пылью – тяжёлый, горький запах.

– Ещё раз – ты не предупреждал меня, что придёшь. У меня не убрано, и, честно говоря…

– У тебя никогда не убрано, – парировал Мирон.

С каждой минутой он всё сильнее терял понимание, зачем пришёл сюда. Но уж точно не для того, чтобы нести почётный караул в подъезде:

– Ну же, перестань быть таким засранцем!

В глазах Вита мелькнуло нечто живое. Он обернулся, вздохнул и отступил от двери, пропуская Мирона в квартиру.

– Только не шуми, у меня жилец, и он может спать, – безучастно произнес Вит, пока Мирон разувался на коврике. – И не суй никуда нос, проходи сразу на кухню.

– Но ты ведь никогда не пробовал! – голос Мирона срывался от обиды.

– Конечно, не пробовал, потому что ни одному нормальному человеку это в голову не придёт.

– При чём тут вообще нормальные люди?! Нормальные люди не охотятся на призраков. Нормальным людям не мешает уснуть ночами то, что они скучают по жёнам и детям, которых у них никогда не было! Если мы должны страдать за других, почему бы не попытаться ответить на вопрос, ради чего это всё?

Во взгляде Вита читалось сочувствие, но даже оно не сделало этот взгляд мягче.

– Если это тяжело для тебя – перестань.

– Ты знаешь, что я не могу!

– Мирон. – Вит произнес его имя так, что лучше бы дал пощёчину. – Мы – не властелины жизни и смерти. Мы просто дворники, убирающие гниющую опавшую листву. Это тяжёлая и грязная работа. Оставь её, если хочешь, но не пытайся сделать из неё что-то другое.

Мирон промолчал.

«Я просто хочу знать, что по ту сторону. Что в этом плохого?»

В доме Вита стало больше растений, но большинство из них либо уже погибли, либо находились на грани смерти. Кухня обшарпанная, но чистая. Когда Мирон был восторженным щенком, она казалась ему уютнее. Сейчас он сидит на жёстком табурете, бессмысленно помешивая ложечкой чай. Вит копается где-то в комнате в поисках проклятого сборника пьес.

Они обменялись всего несколькими фразами:

«Мама умерла полгода назад».

«Соболезную».

«Теперь я продаю квартиру и уезжаю, в городе слишком шумно».

«Понятно».

«Зато я достиг определённых успехов».

Молчание, в котором слышно: ничего не хочу знать.

«Ладно-ладно… А как твои дела?»

«Сам видишь, нормально».

На самом деле, Мирон не видел ничего нормального. Жизнь Вита казалась серой и безрадостной. Ему хотелось закричать: зачем ты учил меня, если знал, что всё приведёт вот к этому? К бессмысленному прозябанию дворника для гниющих душ?

Но он обещал не шуметь. И, что важнее, в этом не было никакого смысла.

Сделав глоток обжигающего чая, Мирон почти убедился – он узнал, что хотел. Всё это время Вит был неправ. А потом он услышал пение… Не пение Вита и вообще не песня как таковая, скорее щебетание птицы. Но было в этом звуке и что-то от человеческого голоса. Звонкое, игривое, призывное. Мирон отставил чай в сторону и пошёл на зов.

Связь, которую Мирон устанавливал с душами, которые отпускал, иногда казалась самым реальным, осязаемым и существующим, что вообще есть в мире. Вит учил его обрывать её, отпуская птицу. Оставлять себе всю тяжесть, а ей – полёт. Но однажды Мирон понял, что можно делать по-другому. Можно продолжать «держаться» за душу, покидающую мир, теряя себя, смотреть её глазами на город сверху. Город, который растворяется в белом свете. Белый свет, в котором проступают очертания космоса, звёздных скоплений. Этот момент был похож на попытку изучить мироздание под микроскопом. И, честно говоря, для каждой души путешествие «за грань», как это называл Мирон, ощущалось по-разному. В этом не было никакого смысла, и в то же время – весь смысл был заключён именно в этом.

Мирон приходил в себя спустя время, которое никогда нельзя было угадать – несколько минут или пара часов. Опустошённый, потерянный, слишком лёгкий.

Ему всегда казалось – ещё один удар сердца, и он бы понял. Но этого одного удара всегда не хватало. Раз за разом. Раз за разом. Раз за разом.

И всё же он не сдавался. Люди заслуживают знать, что ждёт их после смерти. Тогда им не будет так горько, так страшно. Он заслуживает знать…

Вит больше не разбирал книги. Он застыл посреди комнаты, обычной «советской» комнаты в бежево-алых тонах – стоял, прикрыв глаза и улыбаясь. На старом пианино стояла приоткрытая клетка, где на одной из реечек примостился попугайчик. Пожалуй, в нём можно было бы опознать неразлучника, не будь оперение белоснежным.

Белоснежный попугай, который пел женским голосом.

Мирон не мог поверить своим глазам:

– Что это?..

Учитель резко обернулся и сделал отчаянный выпад в бесполезной попытке заслонить собой клетку. В этот момент его чувства можно было читать как открытую книгу: гнев, страх, боль. В другой ситуации Мирон испугался бы, но сейчас он, напротив, сделал шаг навстречу Виту, примирительно вскинув перед собой руки. Пение стихло.

– Вит. Кем она была?

Мужчина отвёл взгляд. Казалось, в нём оборвалась невидимая струна. Тёмные круги под глазами Вита будто сделались ярче, лицо осунулось. Мирон удивился, как сразу не заметил, каким усталым выглядит его бывший наставник. Каким больным.

– Учительницей музыки, – сказал он, наконец.

Ответ не прояснял ситуацию. Мирон подошёл ближе ещё на один шаг.

– Ты знал её?

Вит горько усмехнулся:

– Мы были женаты. Почти семь лет… Всего семь лет.

Вот, значит, как. Каждый нарушает правила по-своему. У каждого есть точка слома. Неразлучник… Кто бы мог подумать.

Мирон представил учителя счастливым. Влюблённым. Задача была не из лёгких.

– Мог бы позвать на свадьбу, – пошутил он.

– Пошёл ты, – ответил Вит беззлобно. В глазах его блестели слёзы.

Попугайчик снова запел. Так журчат весенние ручьи, так музыка побеждает тишину, так продолжается жизнь. Но пела об этом мёртвая женщина.

Мирон протянул руку и очень осторожно, как будто Вит вдруг стал невероятно хрупким, коснулся его плеча. Тот не отстранился, и Мирон обнял учителя, позволяя быть слабым, позволяя признать поражение, за которое никто не осудит. Вит не стал плакать. Он поморщился и судорожно выдохнул воздух через сжатые зубы, и замер. Попугайчик вылетел из клетки и опустился ему на плечо.

Смерть не делит на правых и виноватых. Мирон понял: они с Витом оба по-своему ошиблись. Но они не могли не ошибиться, потому что они оба – всего лишь люди, и смерть слишком тяжела для них.

Мирон слишком долго проживал смерть так, как её ощущают сами умершие. Искал утешение, искал лекарство от страха. Он совсем забыл, как чувствуют себя те, кто остаются. Даже смерть собственной матери он не смог на самом деле прожить, он был слишком одержим своей безумной погоней за правдой. Ведь, если он узнает, куда они уходят – это будет не так больно, правда?

Не правда. Тем, кто остаётся, нужно уметь отпускать в неизвестность. И продолжать нести всю свою тоску, и любовь, и что угодно, что значит – жить.

Он мог бы спросить – почему ты не обратился ко мне?

И Вит бы ответил – потому что я до сих пор считаю, что ты не прав.

Он мог бы спросить – почему тогда ты не отпустишь её?

И Виту пришлось бы признаться – потому что я не могу.

Вместо этого Мирон спросил:

– Хочешь, я сделаю это вместо тебя?

Он отстранился и подошёл к окну, открыл его настежь, впуская ветер, который разогнал застоявшийся запах табака и пыли. Вит осел на пол и снял попугайчика с плеча, бережно прижав его к сердцу. Все они знали – в последний раз.

Когда Мирон вышел из дома учителя, начинало смеркаться. Он знал, что сейчас конец апреля, но только теперь заметил это по-настоящему.

Мирон шёл, не разбирая дороги и не имея цели, впервые за долгое время наслаждаясь тем, что мир вокруг него живёт.

Иди ко мне

Виктория Радионова

– Мурзик… Иди ко мне.

Ваня подходил медленно. Ступал осторожно, как по шаткому мосту. Кот, только что спустившийся со шкафа, где провёл весь день, пристально следил за мальчиком.

– Му-урзик… Не бойся.

Глаза кота были полны подозрения и даже презрения, но страха в них точно не было. Кончик хвоста вздрагивал при каждом Ванином шаге.

Оставалось всего ничего. Кот не убегал, не нападал, как в первый день переселения в квартиру, лишь смотрел прямо в глаза. Этого вполне хватало, чтоб между ним и ребёнком выросла непреодолимая стена. Ване хотелось погладить чёрную, лоснящуюся шерсть, почесать за неровным от шрамов ухом, взять на руки зверя, красотой и силой притягивающего и отпугивающего одновременно. Но он не мог даже пальцем пошевелить под взглядом, предупреждающим: «Даже не…»

– Даже не думай! – Нина замерла на пороге комнаты, опасаясь спровоцировать нападение животного. – Мало досталось, все руки в зелёнке!

Ей хотелось броситься к сыну, обнять, закрыть собой от этого чудовища – кот, а злее собаки, но она, словно парализованная, не могла сдвинуться с места.

Кот моргнул и в один прыжок вернулся на антресоли. Ваня отпрянул, мать устало опустилась в кресло.

– Сколько раз говорила, не лезь к нему!

– Но мама, он же так ничего и не ел! Я хотел…

– Чтоб он съел тебя?

– Да не съест. Хотел покормить и погладить.

Ваня примостился к матери на колени, положил голову ей на плечо.

Первый класс закончил, а ростом, как детсадовец. Сам ничего не ест толком, а за кота переживает. Шейка тоненькая цыплячья, такую и кот, пожалуй…

Нина тряхнула головой, отгоняя дурное. Как бабушка говорила: «Чур меня!»

– Бабуле гладиться давался.

– Её он любил.

– А нас?

– И нас полюбит.

– А вдруг нет?

– Значит, так и будет на антресолях сидеть.

– Он же с голоду умрёт! Почему он не ест?

– Привык охотиться. А где я ему тут мышей возьму?

– Может, его на улицу выпустить?

– Потеряется. Это в деревне он всё знал. А тут машины, он их и не видел толком. Да и дома все одинаковые. У тёти Тани, помнишь, Том выбежал из подъезда и…

Нина объясняла, что у животного стресс: потеря хозяйки, новое жильё, но Ваня, как не слушал, канючил своё:

– Я же его люблю! Хочу погладить! Почему он не даётся?

Нина устала от упрямства, детского и звериного, от беспокойства за сына, остающегося наедине с полудиким животным, от тягот дурацкого обещания. Последнее мучило сильнее всего, давило виной за неразумность и суеверия. Не дай бог, покалечит ребёнка, тогда перед собой не оправдаешься, что, умирая, бабушка только об этом коте и твердила. Ни о ней, единственной внучке, которую растила с рождения, ни о правнуке словом не обмолвилась, лишь «Ванечка мой, Ваня…» Это ж надо было, котёнка паршивого именем правнука назвать!

Нина тогда крепко обиделась на бабушку. Потом поняла: тоскует старый человек в своей деревне, вот и чудит. К внучке в город переезжать наотрез отказалась. Нина всю душу измотала, да бабушка не кот, силой не перетащишь. С этим-то морока: зверем глядит, не жрёт ничего. Сдохнет, так и не поймёт, что не Ваня он теперь, а Мурзик. Не хватало двух Вань, с одним сладу нет! Одно слово – неслух!

Она сама не поняла, как накопленное раздражение выплеснулось на сына:

– Бабуля тебя тоже любила, а ты даже по голове себя погладить не давал.

Ваня вздрогнул. Это была правда. Когда дрожащие руки, с кривыми, узловатыми пальцами, жёлтыми обломанными ногтями тянулись к нему, хотелось бежать куда глаза глядят, хоть в тёмную чащу. Но и там старые сучья, покрытые проплешинами лишайника, словно пигментными пятнами на сморщенной коже, будут тянуться к нему, зацепят, поволокут, прижмут к иссохшему стволу, и от его хрупкого тельца «лишь мокрое место останется».

Он уворачивался, утыкался лицом в мамин живот, слушая скрипучее: «Не буду, не буду…», переходящее в тяжёлые вздохи. А потом вздрагивал от манящего: «Ва-ня, Ванечка, иди ко мне!» Неизвестно откуда появлявшийся кот запрыгивал бабушке на руки. Она радостно охала под тяжестью, не уступающей весу ребёнка, ворковала, целовала усатую морду, прятала слёзы обиды, зарываясь лицом в кошачью шерсть. Кот заходился в мурчании.

Теперь Ваня ощутил, каково было бабуле, когда он шарахался от её объятий. Мурзика он полюбил, как только увидел, мечтал охать под тяжестью и зарываться лицом в пушистое. Да видно для любимца сам был пугающим, а может, даже отвратительным.

Ваня расплакался.

– Я сегодня в ночь, – сказала мама. – Ужин на плите, спать в десять.

Шум воды в ванной заглушил мамины вздохи, ворчания на Мурзика и его ответное урчание. А когда, вволю наревевшись, Ваня закрыл кран, услышал, как захлопнулась входная дверь. «Вот я и один, совсем как бабушка…» – всплыло в мыслях и тягостно осело на душе.

Ваня постоял на пороге ванной, выбирая, куда ему идти, как в странной сказке: «направо пойдёшь – в спальню попадёшь, налево пойдёшь – на кухню попадёшь, а прямо…» Прямо была стена коридора.

Спать Ваня не хотел, побрёл на кухню. Есть он тоже не хотел, просто на кухне было много такого, к чему прикасались мамины руки: лоскутные прихватки, горка перемытой посуды, кастрюлька с пюре… Ваня зачерпнул одну ложку. Вкусно, но есть не стал. Даже вкусного не хотелось.

Налил молока в мамину чашку с гусыней в платочке.

К холодильнику на магнит-сердечко была прикреплена записка: «К коту не лезь! Целую. Мама». Ваня прижался к листку щекой, но холод дверцы сквозь сухость бумаги совсем не походил на поцелуй.

Спать пошёл без четверти двенадцать.

Ваня спокойно оставался один на ночь. Ночные мамины дежурства любил даже больше дневных, ведь весь день они были вместе. А когда спишь, какая разница, один или нет. Тем более сейчас с ним Мурзик.

– Спокойной ночи, Мурзик, – пожелал антресолям. Кота на них видно не было.

Лёжа в кровати, никак не мог отделаться от мысли, что бабушка, засыпая в одиночестве, обнимала кота и… плакала.

– Прости меня, бабушка, – шептал Ваня темноте.

Снова текли слёзы.

– Если б ты только вернулась, я бы тебя обнял. Сам. Первым. Вернись, пожалуйста! Я так хочу обнять тебя!

Ваня громко всхлипывал и не сразу расслышал скрипучее:

– Ва-ня…

А когда проскрипело повторно, после ещё и ещё, перестал не только всхлипывать, но и дышать. Всё внутри словно стянули в узел. После похорон соседка свалила бабушкину одежду и постельное в кучу на расстеленную простынь и, увязав концы, с силой затягивала, словно вещи могли вырваться и вернуться в хозяйский шкаф. Вот и внутри у Вани было так же туго.

Он убеждал себя, что ему показалось, может, скрипит дверка антресолей. Мурзик там, вот и открылась, болтается туда-сюда, пока скрипучее «Ванечка-а!» не раздалось у самого уха.

Ваня метнулся к стене.

Тут же донеслось уже из кухни: «Ванюша! Иди ко мне».

Ваня изо всех сил вжимался в стену, стараясь оказаться как можно дальше от края, словно «не ложися на краю» было спасением от невидимого кошмара. Он вглядывался в полумрак, силясь за привычными очертаниями шкафа, стола, дивана разглядеть источник звука.

Кто-то резко запрыгнул на кровать. Ваня вскочил, заорав что есть мочи, но из горла вырвался только сдавленный сип, слившийся с грозным шипением у самых ног. Мурзик, закрыв собой забившегося в угол мальчика, шипел в темноту. И тут Ваня увидел, на кого.

Это было невероятно, и Ваня прекрасно знал, что так не бывает, покойники не оживают, но… Бабушка смогла вернуться.

Появись она в своём деревенском доме, где всё, как в сказке: печь, лавки, подпол, огромный кованый сундук, это не было таким противоестественным, как здесь, в городской квартире, где газ, и вода в кране, и электричество… Зажечь свет Ваня не решался: боялся, что бабушка вовсе не призрак и не исчезнет с остатками темноты. Зато станет видно всё, что так в ней пугало: морщины, словно шрамы, искорёжившие лицо, противные торчащие брови и волоски из бородавки под рыхлым носом, белёсая плёнка на глазу и два вывернутых зуба, сверху справа и снизу слева – всё, что осталось на голых дёснах.

Сгорбленная, перекошенная на бок, фигура раскачивалась вперёд-назад на пороге комнаты. Темнота скрывала лицо, но на месте левой ноги отчётливо белели кости, словно ногу, как свиную рульку, долго варили, а потом тщательно очистили от кожи и мяса. Ване было отвратительно и стыдно за это сравнение, но невозможный и от этого ещё более пугающий кошмар требовал хоть какого-то объяснения. А Ваня не мог понять, как это так. Наверное, если б в комнате появился скелет целиком и тянул свои костяные руки к его кровати, он и то меньше бы испугался. Но видеть у бабушки вместо ноги обглоданную кость было невыносимо. Наверное, ей ужасно больно. Вот она и зовёт, тянет к нему руки, чтоб помог ей добраться хотя б до стула, а там, он даст ей воды и пледом укутает страшную ногу, и позвонит маме. Мама – фельдшер, она заберёт бабушку в больницу, а уж там…

Мурзик отвратительно завывал, словно давясь урчанием. Наверное, не узнал бабушку из-за ноги.

– Ваня, Ванечка, иди ко мне! – умоляла старуха, срываясь на плач.

– Иду, бабушка, – прошептал кто-то Ваниными губами, потому что сам он не чувствовал, как говорил это, как, пробираясь вдоль стены мимо разъярённого кота, спускался с кровати на пол, как раскинул объятия навстречу ковыляющей старухе.

Мурзик метнулся под ноги, преградив мальчику путь. Старуха, с невероятной прытью в один прыжок преодолев полкомнаты, присела на своей уродливой ноге. Кот выгнул спину, не подпуская нежить к Ване. Жилистая рука резко вытянулась вперёд, удлинившись в разы, обняла мальчика. Мурзик бросился, метя когтями в страшное лицо, но промахнулся. Старуха резко отклонилась назад, словно переломившись в спине, выгнулась мостиком. Выросшая рука стремительно втянулась до прежних размеров. В кулаке было зажато что-то прозрачное, почти невидимое. Она прижала это к вывернутой груди и, с пугающей быстротой перебирая тремя свободными конечностями, устремилась к стене, потом прямо по ней на потолок, унося с собой похищенное. Наверху она пропала, как сквозь землю провалилась, если б это был пол, но она исчезла в потолке.

Ваня остался стоять посреди комнаты, никак не реагируя на кота, который тёрся о ноги мальчика, мурчал, словно причитая. Так и простоял до самого утра.

– Давно проснулся? – крикнула Нина из коридора, увидев сына посреди комнаты.

Ваня не отвечал, смотрел куда-то мимо неё пустым взглядом.

– Обиделся, что не попрощалась вчера? Ты в ванной был, а я опаздывала. Записку видел? Ваня. Ванечка! Что с тобой? Прекрати так делать? Слышишь?!

Нина быстро поняла, что это не капризы, не демонстрация характера. Температура тела низкая, мышечный тонус повышен, на вопросы, прикосновения никакой реакции. Перепуганная Нина поначалу тормошила сына, обнимала, целовала, качала на руках. Кот крутился возле ног – нашёл время, паразит.

– Вон твоя еда, отвали! – отпихивала его ногой, собирая Ваню в больницу.

Но вывести сына из комнаты у Нины не получилось. Ваня словно прирос к месту. Как Нина ни тянула, как ни толкала, её сил не хватило перевести его через порог.

Психиатрическая бригада с этим тоже не справилась, он отталкивал медработников с такой силой, что взрослые люди не могли удержаться на ногах. При этом спокойно позволил поставить себе укол, взять кровь на анализ, даже не вздрогнув от боли. Лекарство не подействовало, состояние не изменилось. Врач посоветовал плачущей Нине взять себя в руки, вспомнить, что она сама медицинский работник, и наблюдать.

– Доктор, что с ним?

– Ступор. Угнетённое сознание. Похоже на диссоциативное расстройство. А вот причины… Может, стресс. Смерть близкого, похороны, остро отреагировал. Наблюдайте и не отчаивайтесь. Детская психика гибкая, будем надеяться. При ухудшении вызывайте.

И стал Ваня у бабушки жить-поживать. Вместе ходили они в лес дремучий по грибы да по ягоды. Тогда Ваня пугал маму, собирая с пола что-то видимое ему одному, то в воображаемую ёмкость, то прямо в рот, жевал и улыбался от удовольствия.

Бабушка купала Ваню в молочной реке. Мама плакала, наблюдая, как сын ложится на пол и словно плывет.

Ваня помогал бабушке топить печку-матушку, собирать молодильные яблоки, пасти гусей-лебедей.

Нина видела упорядоченность в движениях, но разгадать смысл не могла, как ни старалась.

Мурзик от Вани не отходил ни на шаг.

Нина брала его на руки, нежно прижимала к себе. Ваня обнимать себя не позволял.

Волновало то, что ребёнок не ел, не пил и не спал уже несколько дней. Он исхудал, давление было низким, пульс слабым. Движения теряли активность.

По маме Ваня тосковал, но как бабушку одну оставить? Вон она сидит на кисельном бережку счастливая, мочит костяную ногу в молоке тёплом. Лёг Ваня на спину, сложил руки на груди. Молочная река понесла его за высокие горы, за синие долы, в тридевятое царство…

До приезда медиков Нина сама делала сыну искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. А потом за реанимацией никто и не заметил, как кот в два прыжка по стене достиг потолка, задержался там на миг и пропал. Ваня начал дышать самостоятельно, вскоре очнулся и тут же кинулся обнимать рыдающую мать.

Поправлялся Ваня быстро, ни по дням, а по часам. Вскоре прошла слабость, а в весе и росте он даже прибавил, словно и не болел вовсе, а отдыхал у бабушки на пирогах да блинах, купаясь да по лесу бегая, как когда-то крепла за деревенское лето хиленькая Нина.

Мурзика нашли не сразу. Его не сразу и потеряли. Нина решила, что в суете выбежал из квартиры, а потом также незаметно прошмыгнул обратно. Деревенский же. Проныра.

Мурзик действительно ловко шмыгал туда-сюда: из квартиры с антресолей прямиком на печь в избу на курьих ногах, а потом обратно.

Смешил Ваню и Нину, гоняясь за невидимыми мышами, а бабушка нарадоваться не могла охотнику, ловкому да сноровистому. Свернувшись клубком, согревал костяную ногу, и ломота проходила как рукой сняли. А мурчание его навевало Нине самые сладкие сновидения, унося в счастливое деревенское детство, согретое солнцем, печкой и любовью бабушки.

Временами бабуля со своей замогильной тоской пыталась ворваться в Ванины сны. Вильнув хвостом, кот разгонял печаль-беду, а погодя по столбу золотому шёл наверх песни петь, а обратно – сказки сказывать.

Так и жили.

Город и его люди

Катя Макарова (Moreveter)

Рина любила города. Все, в которых бывала. И свой тоже любила, хотя нельзя было сказать, что радовал он постоянно. Новая застройка, не оставлявшая шанса солнечным лучам почаще проникать в окна к жителям; солнечные лучи, которые в принципе были не такими уж и частыми гостями в городе, разве что летом – конечно же, иногда город расстраивал. Даже раздражал. Или печалил: к примеру, когда Василий Степанович, чьим постоянным местом жительства был вестибюль станции Дубининская, уходил в очередной запой. В эти дни, а бывало, что и недели, чуть грустная романтика довольно неплохих стихов собственного Василия Степановича сочинения, декламируемых им каждый вечер, сменялась тяжёлым духом перегара. Стихи приглашали остановиться, оглядеться и выбрать дорогу. Пары дешёвого алкоголя звали быстрее выбраться на воздух.

Город был разным. Чаще он радовал. А уж в августе особенно. Тёплое медовое солнце раскрашивало улицы, как делает это только в конце лета. Рине казалось, что многие картины Эдварда Хоппера, которые ей так нравились, были написаны именно в августе, когда всё такое тягучее, плавное, и в то же время границы чётко очерчены, и не покидает ощущение конечности тепла, но волшебство момента примиряет с этим и согревает. Думая о таких абстрактных вещах, Рина отвлекалась от размышлений о необходимости поиска новой работы. Да и от мыслей, почему они решили расстаться с Вадиком, и правильно ли сделали, тоже отвлекалась. Как-то всё совпало этим августом. Рефлексию нон-стоп Рина могла, умела, практиковала и честно занималась самокопанием поначалу. А меньше, чем через неделю, настроение вернулось в норму. И, чтобы взбодриться окончательно, Рина позвонила ребятам. Мила, Даня, Ася, Майк и Рина. Они учились на одном курсе, дружили когда-то, да и сейчас, наверное. Собирались несколько раз в год. Делились, шутили, смеялись, жаловались, советовали, планировали. Встретиться договорились в трендовом ресторанчике на крыше бизнес-центра, что на Каменной площади.

Остановить такси Рина попросила примерно за километр до места. Шла по Цветной аллее, вдыхала быстро и неглубоко, потому что дышать было невкусно. Машины плелись рядом, расстраивались, что не могут обогнать, и портили воздух. Мотоциклы нарочито гордо взрыкивали, проезжая между рядами. Прохожие вздрагивали на бегу, уворачиваясь от самокатов. Рина хотела свернуть в какой-нибудь дворик, перевести дыхание, но тут ожил чат.

Майк: Я на месте

Ася: Бегу

Мила: Ползу

Майк: Копуши

Даня молчал, но он часто не обращал внимания на телефон, не ново. Рина написала, что будет через пять минут, и отправила летящую улитку. Даже ускорила шаг, чтобы соответствовать. Переход, торговый центр, небольшой музей, потом будет антикварный магазинчик в пристройке, а дальше – бизнес-центр и ресторан на крыше.

«Ягода-малинка оп-оп-оп, – надрывались динамики в практически раритетной фиолетовой девятке. – Маршрут перестроен. Через 50 метров поверните налево».

Рина краем глаза отметила покрасневшего водителя и на автомате повернула голову налево. Между музеем с пристройкой и махиной БЦ был установлен шлагбаум, внутренний дворик неожиданно пустовал. Вокруг высокой яблони стояло несколько скамеечек, чуть дальше – кусты, тень и каменный забор. Можно бы присесть на одну из скамеек, рассмотреть граффити на стене магазинчика…

«Ну что я как маленькая», – диалоги с собой ни у кого не вызывали вопросов, за волосами могло быть просто не видно наушников. Рина отвернулась от шлагбаума, поправила сумку-шоппер с вышитыми изумрудными звёздами и пошла дальше.

Девушка на сцене пела профессионально и безэмоционально. Все места были заняты, веранда гудела. Ася, откинувшись на спинку диванчика, накручивала рыжие локоны на палец и смотрела на Даню. Даня, как обычно, смотрел в тарелку и думал о чём-то своём. Возможно, об Асе. Майк и Мила травили друг другу байки из корпоративной жизни. Серьги у Милы были длинные, в форме красных молний, и качались туда-сюда, туда-сюда. Рина хотела рассказать о том, что ушла с работы и от Вадика. Или они ушли от неё, как понять. Но всё к слову не приходилось. Надо было говорить, пожалуй, когда Ася спрашивала у всех, как дела. Больше никто ничего не спрашивал, все что-то говорили. И все на своей волне.

– У тебя такое было? – вот, вопрос от Милы, а Рина пропустила.

Отвлеклась от Милиных серёг, перестала качать головой им в такт. Не слушалось. Не слышалось.

– А я кота хочу, – вдруг оторвался от ковыряния мидий Даня. – Рыжего! Замолчал на пару секунд:

– Но не обязательно.

– И я хочу… Можно кота. Не знаю… – начала Ася, но диджей сделал музыку громче. Певица, видимо, уже ушла.

– Народ, не пообщаться. Давайте, может, в другое место? Или погуляем? – Рина почти кричала.

Даня приложил руку к уху, показывая, что не слышит, Мила просто улыбнулась и покивала, сидящий ближе всех Майк пожал плечами:

– Да вроде и здесь неплохо.

Рина наклонилась к нему и попросила:

– Напишите потом, сколько денег скинуть и кому. Мне идти пора.

Вышла на воздух. Домой не хотелось. В метро не шлось. Вокруг было шумно и гулко, как будто на голову надели ведро и по нему лупят палкой. Когда-то в детстве они с братом проверяли, что будет, если так сделать. Успели только на Рине, потом прибежала мама. На брате пробовать так и не стали.

«Ну я же хотела погулять», – Рина дошла до шлагбаума, заглянула во дворик. Темно. Обошла ограждение и направилась к дереву. Под ногами причудливо изгибались тени, танцуя по асфальту и бетону. Ветра не было. Свет в окнах уже не горел. Рина начала крутить головой в поисках источников света и движения. На доме мигал дежурный фонарь, пусть и далековато. Ветер… Возможно, и был ветер, просто она не заметила. Да и что может быть необычного в обычном дворе офисного центра на Цветной?

Рина прошла между скамейками и села на кирпичный парапет, прогретый за день. Посмотрела на стену перед собой, улыбнулась пляшущим узорам:

– Привет! – вздохнула, пожала плечами. – Мне надо меньше пить или к психологу?

– Главное, чтобы не к психиатру, – мужской голос прозвучал совсем рядом, где-то справа и сверху. Рина подпрыгнула на парапете, успев подумать, что вроде ничего не взламывала, не била и не нарушала, что наверняка выглядела глупо, разговаривая со стеной, и что надо наконец становиться внимательнее и прекращать витать в облаках, так говорили мама и Вадик, и вообще.

– Вы где?

– Даже не «вы кто»?

– Это тоже, но потом.

Из-за каменного забора выглядывал смазливый парень с анимэшной чёлкой. Видимо, на что-то взобрался, чтобы получилось облокотиться о стену и взирать на Рину сверху вниз.

– Видишь Заботливую?

– Нет.

– А она есть.

– Вы о чём вообще?

Деревья зашелестели, тени на асфальте на пару секунд сложились в смайлик с высунутым языком.

– Издеваются, – Рина замерла. – Всё же психиатр? – Посмотрела на парня.

– Кому?

– Мне. Но можно и вам, вдвоём веселее.

– Мне не поможет. Ещё потом возиться придётся, человека успокаивать… Психиатры, они такие. Нервные. А вам помочь и я могу. Возможно. Если Заботливая была права, и вы к ней всё же пришли не случайно.

– Стоп. Вы знаете, я перестаю понимать, что происходит. И всё-таки да, вы были правы, я упустила важный момент – вы кто?

– Иннокентий. Заведующий кафедрой материальных эмоций.

– Эм. Ауры линеечкой измеряете? – Рина даже встала, расстроившись, что могла повестись на такую дешёвую ерунду.

– Нет. Учимся и учим работать с сущностями, созданными человеческими эмоциями и обретшими форму. Или только начавшими процесс самоидентификации.

– А, ну ок, – ползущую к её ногам от стены тень в форме сердца Рина решила игнорировать. Возможно, позже обсудить со специалистом.

– Бывает ок, но не всегда, – Иннокентий усмехнулся уголком рта. – Вы, дорогая Рина, представьте: большая такая… даже огромная масса человеческих эмоций, ставшая личностью. Может она влиять на окружающий мир? Чем займётся? Допустим, останется незамеченной людьми, а останется ли непрочувствованной? Вот на площади, где вы были, Фиганя долго собиралась. По мысли как по кирпичику. Потому что эмоции разные, перевес не очевидный, но пропустили момент – и вектор определился. Теперь мало кто здесь к другим прислушивается. Да и к себе тоже.

– А вы карты рисуете? Яндекс-Гугл? Здесь весело, там грустно, туда не ходи, там сущность, расстроен будешь. Забавно. Многим может и зайти.

– Шутка старая, но первокурсников до сих пор веселит. А приложение не допилим никак… Да и оно для внутреннего пользования. Мы с сущностями общаемся, – Иннокентий улыбнулся то ли стене, то ли земле, то ли сам себе, – стараемся на людей влиять.

– Социальная реклама?

– Пробуем. По граблям гуляем. Непросто всё. Но интересно!

– Хорошо. То есть, когда мы с Вадиком ругались, это на нас тоже чьи-то мысли влияли?

– Нет, это вы дураки.

– Что-о? – у Рины на такую наглость даже достойного ответа не нашлось.

– Простите уж! – Иннокентий поднял руки и чуть не свалился назад. – Погорячился. Но вы же сами понимаете, что всё не так просто. А студенты поначалу всегда начинают все свои промашки на сущности перекладывать.

– Ладно, проехали. Студенты… Как называется ваш ВУЗ? Может, даже аккредитация у него есть?

– Есть. Приходите к нам учиться. И работать. ВУЗ уважаемый. Кафедра уникальная. Факультеты разные.

– Приходите к нам учиться, заходите к нам лечиться… Простите. Нервничаю. Ночь, знаете ли, сущности всякие, вы вот. Если не хватает абитуриентов, есть ярмарки вакансий, – Рина представила себе агитационную речь. – Мдам… Ладно, могу понять, почему вы по переулкам последователей ищете. Но я уже отучилась.

– Знания лишними не бывают. Для нервов не всегда хорошо, но да ладно. А ищем, где придётся. У вас талант. Так говорят.

– Сущности?

– Конечно.

– Они же плохие.

– С чего вы взяли? Они разные. Как и люди.

– Так, Иннокентий… Как вас кстати по отчеству, не подскажете? Заведующий всё-таки.

– Да не важно, сейчас это и не обязательно вовсе. Зачем лишний раз делать акцент на солидном возрасте, – учёный муж картинно отбросил волосы, падающие на глаза.

– Хорошо, Иннокентий. Третий вопрос. Что вы всё-таки тут делаете?

– А и действительно, делать мне тут уже совершенно нечего. – Иннокентий улыбнулся и посмотрел на Рину, – Со счётом, кстати, у вас не очень. А вот с остальным… Я не шутил. Приходите к нам. Посмотрите, что и как. Чему учим, какие перспективы. Вы же чувствуете, что это не развод. Вас сущности, которые с нами сотрудничают, уже отчаялись дозваться, но самые упорные попыток не бросили.

– Заботливая? Которая есть?

– И она тоже. Она вообще родилась около приюта для животных. Сейчас по всему городу появляется. Упорная. Хоть везде ей и не успеть.

– Но мне никто не говорил…

– Или вы не слушали? Да и не важно, что было. Сейчас определяйтесь.

Декан посмотрел на стену, увитую тенями:

– Пока, Заботушка! – и спрыгнул с обратной стороны забора.

– Визитку бы хоть оставили, куда идти то? Если что… – Рина сама не ожидала, что спросит вдогонку такое, и решила думать, что просто уместно завершила беседу. Но Иннокентий ответил:

– Визитку не дам. Считайте вступительным экзаменом. Найдите и приходите. Доброго вечера!

– И вам! – Рина ответила на автомате. Подождала минутку, оглядываясь по сторонам, подошла к стене. Ухватилась за кладку наверху, нашла ногами опору, да и залезла повыше. Подумала, чуть подтянулась и заглянула на ту сторону. Парковка, просто парковка. Ни одной заведённой машины. Всё фонарями освещено, тихо и стандартно. Ну да ладно. Вдруг этот завнепонятнойкафедрой сидит с заглушённым мотором и посмеивается, наблюдая. Вряд ли, конечно. Но идти пора.

Спрыгнула обратно, напоследок взглянула на узор из теней. На доме путаница какая-то, а на земле стрелка… Куда-то вниз и вбок показывает, в зелень. Рина не удержалась и всё-таки подошла к кустам в углу. Веточки как будто зашевелились. Наклонившись, Рина увидела мелкое и пушистое, явно живое. Достала телефон, подсветила. Совсем ещё маленький рыжий котёнок не мяукал, но жалобно щурился на свет, безуспешно пытаясь выбраться из небольшой канавы.

– Ты здесь, ты же торопилась? Ася тоже ушла… Вряд ли скоро будет повод… А что случилось? – удивлённый Даня ждал Рину у выхода из ресторана. Как ни странно, сообщение он заметил и прочитал.

– Вот, – Рина протянула Дане котёнка. – Все любят котиков. Рыжий, как Ася хотела.

– Это я хотел рыжего… Но Асе тоже наверняка понравится. Точно! – Даня почему-то покраснел, бережно взял котёнка в руки и, перескакивая с одной мысли на другую, начал планировать, чем кормить малыша, когда заехать к Асе, как назвать будущего рыжего разбойника, и не испугает ли его такси. Рина расслабилась и выдохнула.

Утро наступило, как всегда, внезапно, но пришло под руку с решением. Чушь или чудо – попробовать стоит. Рина подошла к окну, потянулась и сосредоточилась на городе. Город звал. А вот куда? Не помогли ни чай, ни кофе. Попытка найти в Яндексе технику медитации и оперативно изобразить что-то похожее закончилась ушибленным пальцем, но ни к чему не привела.

– Хорошо. Что я не слышала? Чего хотела? – так ничего и не придумав, Рина вышла из дома, прошла двор. Около небольшого фонтана розочкой встречались парочки, одинокий мужчина пускал мыльные пузыри, дети играли во что-то взрослое. Здесь ей нравилось. Фонтан любил шептать, когда она проходила мимо после работы. Шептать? Фонтан? Рина подошла к бортику. В отражении были люди. Много. Как в метро. Метро?

Засомневалась Рина, уже практически подойдя ко входу в вестибюль ближайшей станции. Огляделась. Лоток с грузным печальным продавцом, торгующим шаурмой, и автомат с мягкими игрушками под навесом. Клешня, которой не одна сотня ребят надеялась вытащить большого плюшевого мишку или хоть что-то, раскачивалась из стороны в сторону: нет-нет-нет, обманут, обида. Рина тряхнула головой, подмигнула мишке и зашла в метро. По утрам здесь всегда много людей. Вниз по эскалатору, переход, вверх по лестнице… Сосредоточенные лица, почти никто не улыбается. Куда она едет? Задумавшись, Рина споткнулась, и босоножка улетела вниз. Протолкнуться против потока обратно сложно. Босоножку протянул идущий снизу мужчина:

– Ваша? – блеснул, отразившись в его часах, зелёный мозаичный орнамент на стене. Так похож на Северный парк на другом конце города. Старый. Уютный. Рина много раз хотела съездить туда погулять, но работа сама себя не сделает, Вадик тратить время на это не хотел, находились какие-то другие дела. Оно!

На выходе из метро – недострой. Рина остановилась. Что здесь чувствуют люди? Досаду? Желание поскорее пройти мимо? А это что? Деревянная будочка с книгами и картинами. Если нужны – подходи, бери. Бережно сложены стихи, детективы, басни, «Невидимый …». Старый выпуск «Вокруг света», лежащий сверху, закрывает название. Но не так важно, значит, дорога правильная.

Вот и парк. Рина встала на дорожке между деревьями, мимо пролетела сова.

– Куда дальше?

– Туда. Сама же знаешь, – нет, не говорящая птица. Женщина лет пятидесяти в серой толстовке:

– Иди, иди. Им нужны такие. Которые видят и не поддаются легко. Чувствуют, но не погружаются полностью. Кеше привет.

За парком – громада городского университета. Рина любила эти места. Когда-то думала о поступлении сюда, но не нашла подходящего факультета. Университет уважаемый, но вполне обычный. Высокие отполированные сотнями тысяч ног ступени. Колонна, отбрасывающая тень в форме птицы. И сидящий у колонны улыбающийся Иннокентий:

– Что ж, добро пожаловать!

Примечания

1

Из башкирского эпоса «Урал-батыр».

Content

Город спит, просыпается магия

Пальма Ева Я

Польза волшебства Катя Макарова (Moreveter)

Как пойдёшь направо, сразу за холодильником… Марта Скавронская

Пыль веков Никко

Художник Виктория Радионова

Во сне и наяву Евгения Кинер

Зеркало Юлия Воинкова

Дон ю край marrtin

Люди Повозок Наталия Самойлова

Получка Никита Дубровин

Из пустыни Александра Захарова

Всё в твоих руках Юлия Воинкова

В Руебурге всё спокойно Виктория Радионова

Алёша и Жля Андрей Ваон

Вахана Никко

Пожелай себе хороших снов! Ольга Котлова

Что вам наколдовать на вечер? Наталья Кохановская (Adanel)

Профессиональная деформация Наталья Лапшина

Ученица Ирина Першина

Рикки-Тави. В погоне за ведьмой Аркадий Рэм

Минус первый уровень Александр Лепехин

Перед прочтением – съесть Никита Ткаченко

Битлз атакует Екатерина Милютикова

Особое доверие Аня Тэ

Одна снежинка ещё не снег Андрей Ваон

Вкус детства Евгения Кинер

Пути и годы Александра Захарова

Вне зоны доступа Артём Виноградов

Или… Папкова Мария

Пыш и погань Аркадий Рэм

Тейлор и Кассиопея Наталия Самойлова

Взмывая выше ели Андрей Ваон

Волшебство Мурмука marrtin

Принцесса и джинн Лил Алтер

О трансцендентных практиках, проблемах безналичной оплаты и бинарных логических операциях Артём Виноградов

Сестрица Александра Захарова

По собственной воле Никита Дубровин

Большая тёплая Аркадий Рэм

Последняя песня Захария Тиххо

Иди ко мне Виктория Радионова

Город и его люди Катя Макарова (Moreveter)

Примечания