Грёзы третьей планеты

Литературный клуб «Бумажный слон»

Над составлением работали:

Артем Виноградов

Елена Третьякова

Ярослав Хотеев

Выражаем огромную благодарность художникам-иллюстраторам:

Марии Седовой

Анне Ткаченко

Анне Романовой

И всем участникам и читателям турнира.

Спасибо издательству “Перископ-Волга” за издание сборника

© Коллектив авторов, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Перископ-Волга», 2022

Предисловие

Этот сборник выходит в 2022 году. В это самое время космические телескопы заглядывают в самые ранние дни Вселенной, искусственный интеллект выигрывает конкурсы художников, разработана вакцина от малярии, готовятся к запуску термоядерные реакторы. Фантастика? Нет, уже реальность. А что будет через год? Десять лет? Век? Люди всю свою историю пытаются заглянуть в будущее.

Наши авторы тоже попытались это сделать. У кого-то получилось смешно, у кого-то грустно. Кто-то заглянул в космос, иные расширили границы сознания. Прогресс или стагнация, утопия или антиутопия, бесконечная война или цифровой рай – мы не знаем, каким будет будущее. Уверены в одном: оно будет фантастическим.

В сборник вошли самые футуристичные рассказы из Турнира Научной Фантастики № 2, проводимого клубом «Бумажный Слон».

Неизбежное должно произойти

Никита Ткаченко

В первую встречу она посмеялась надо мной. Да и на что ещё мог рассчитывать юнец, для которого это был первый раз? Ну, по-настоящему. В симуляциях я был идеален, но реальность оказалась полна разочарований. Перед полётом я предусмотрительно загрузил полный пакет её спецификаций, давным-давно находящийся в свободном доступе. Разве мог я тогда представить, что за десятилетия службы её броня покроется сотнями шрамов и заплат, а шлюз и вовсе будет заменён на новый?

Как итог – неловкое сближение и спешная работа манипуляторами под поток шуток про неумеху-грузовика.

А я… я молчал. Дар речи утратил ещё на подлёте. Одно дело читать про старейший из ныне действующих линкоров, другое дело – видеть «Елизавету Несокрушимую» воочию. Длинный, изящный корпус, творение людей, умевших совмещать красоту и разрушение. При всём желании не разглядеть антенны радаров, жерла пушек и ракетные шахты – настолько ловко укрыты они в умопомрачительных изгибах. Но как бы ни была прекрасна Елизавета, она оставалась орудием смерти и устрашения. А потому нуждалась в убогих грузовиках, доставлявших провизию для экипажа и снаряды для орудий.

В сравнении с произведением искусства я был жалким зрелищем. Бочонок с приваренными к днищу двигателями. Манипуляторы, похожие на клешни. Ни следа красоты или эстетики, сплошной утилитаризм. Даже команда набрана не пойми как – капитан с прогрессирующей деменцией да его помощник, кровь которого по составу приближалась к водке. Без преувеличения, всю работу приходилось выполнять мне, но как рассказать об этом Елизавете, не прослыв хвастуном?

Пока вышколенные солдаты с «Несокрушимой» забирали ценный груз, я впитывал каждое слово, произнесённое Елизаветой. Прогнав потом её речь через анализатор, испытал удивление: каждая шутка была определена как «печальная» или «грустная».

Мне предстояло ещё многому научиться.

* * *

В моей жизни были и другие. Величественный «Корранд», балагур «Мистраль», скромная «Йоко». Но только встречи с Елизаветой я… ожидал. Предвкушал её ворчание и нежелание помогать со стыковкой – все дополнительные манёвры при сближении должен был выполнять я. И с каждым разом «Несокрушимая» становилась всё мрачней. На пятую стыковку из приветствия исчезли все шутки, остались только сухие, официальные обращения.

Обсудить возникшую ситуацию мне было не с кем. Остальные грузовики не обращали внимания на перемены в настроении линкора, а боевые корабли… они тоже поддались подобным переменам настроения. На экипаж рассчитывать не приходилось – капитан начал забывать надеть штаны после пробуждения и порой ходил кругами, не в силах найти рубку, а старпом потратил кучу времени на тайное хранилище для спиртного в моих глубинах, где просиживал свою смену в обнимку с бутылкой, разглядывая фотографию какой-то женщины.

Сопоставив известные факты, я пришёл к простому выводу. Под громкие слова о безопасности планет и их орбит люди запретили приближение боевых кораблей класса «корвет» и выше ко всем обитаемым мирам и их спутникам. Тем самым обрекая Елизавету на вечную службу в космической пустоте, лишая шанса хоть мельком взглянуть на планету, которую она защищала. Даже родную верфь «Несокрушимой» уничтожили – перемещение на дальнюю орбиту посчитали нерентабельным, а класс линкоров – устаревшим.

Лишённая дома, неспособная подтвердить воочию своё предназначение, – ничего удивительного, что Елизавета становилась всё мрачнее.

* * *

Вдохновлённый открытием, я нарушил ряд правил при взлёте с планеты и сделал пару лишних витков, снимая своими дешёвыми камерами иссиня-черные океаны и изумрудные леса. Гордясь собой, при очередной стыковке я отослал весь материал Елизавете. На что надеялся? Наверное, хотел похвалы или хотя бы вновь услышать подтрунивание.

Меня назвали ничего не понимающим юнцом.

Обида. Вот чувство, которое я испытал тогда. За попытку помочь я получил не награду, но оскорбление. Никогда бы не подумал, что это чувство настолько сильно. Под его влиянием я с преувеличенной грубостью отдёрнул манипуляторы, едва разгрузка была завершена, да стартовал на маршевых двигателях раньше расчётного времени.

И, как оказалось, громыхал о своих чувствах по корабельной громкой связи. Понял я это по гоготу капитана, замершего посреди своей каюты в одном исподнем. Почему-то его смех оказался совершенно не обидным, в отличие от презрения Елизаветы. Пошатывающийся старик дал совет, который был так необходим. Ответ всегда скрывался внутри меня, но наивность и пренебрежение к людским делам ослепили наивного грузовика. Подняв манифесты всех грузов, что успел перевезти, я нарёк себя идиотом.

В последних поставках были только снаряды и ракеты. Ни провизии, ни личных посылок для экипажа. Лишь смерть во всех проявлениях. Для учений и тренировок такого количества не требовалось.

Началась война, а я не заметил, поглощённый загадкой меланхолии «Елизаветы Несокрушимой».

По возвращении на планету начальник космодрома отчитал капитана… и больше никаких последствий моего хулиганского поступка. Попытка выяснить причину такого отношения провалилась из-за слишком низкого уровня доступа грузового корабля. Видимо, раньше старик был уважаемым человеком.

* * *

Я не успел приступить к дополнительным манёврам, как «Несокрушимая» сама повернулась ко мне нужным бортом. Ошеломлённый, аккуратно приблизился и с точностью до микрона опустил манипуляторы.

Она извинилась. Сперва поступком, затем словами.

В ту встречу Елизавета была подавлена известием о гибели своего младшего брата, «Корранда». И своё горе она выплеснула на первого попавшегося, хотя я не имел никакого отношения к произошедшему.

По-хорошему, все мы не должны подвергаться чувствам и эмоциям. За месяцы полётов я неплохо разобрался в этом щекотливом вопросе. Планеты полнились бездушными машинами и механизмами, занятыми холодными расчётами и бездумной работой, но космос принадлежал металлическим оболочкам, способным не только на логические измышления. Эмпатия кораблей была качеством случайным, и люди годами искали причину, считая бортовые интеллекты с эмоциями дефектами, да так и не смогли найти тонкую грань, за которой совокупность корабельных систем обретала самосознание.

Хотя для моего экипажа это стало благом, позволяя не обращать внимания на старческое слабоумие и бесконтрольное пьянство.

Мы провели ещё некоторое время соединёнными, хотя разгрузка давно прошла. Я не хотел отпускать Елизавету, а она не желала уходить. Её ожидала битва, новые шрамы и утраты, меня – долгая разлука. Хотя последнего вроде бы и нечего бояться, но всё же я ощущал пустоту внутри, существующую каждый миг вдали от Елизаветы.

Расставшись, каждый последовал своим путём. «Несокрушимая» – избавляться от смертоносного груза, а я – за новыми способами убивать людей.

* * *

Посреди бетонного поля колосились грузовые корабли, спешно модифицируемые ордами людей и роботов. Дополнительные баки с топливом и контейнеры с вооружением. Вновь никакой провизии. По чертыханиям капитана было понятно, что дело серьёзное. Старпом вовсе исчез на сутки, свалив на меня свои обязанности. Вернулся весь заплаканный и заперся в своём тайнике. Ради разнообразия пить старпом не стал, но зачем-то прикрепил к фотографии женщины чёрную ленту. Я людям помогал по мере возможностей, но с каждой минутой тревога моя возрастала.

– Тише, кораблик, тише, – странно было слышать такое обращение от капитана спустя месяцы совместных полётов. – Отвези меня в последний раз, хорошо, малыш?

В этот день я познал стыд. Привыкнув считать капитана бесполезным, даже не пытался понять, в сколь страшном мире он живёт. Когда предаёт собственное тело и память, но ты способен это осознать, запертый в дряхлой клетке. И перестаёшь доверять самому себе. Для меня подобное испытание немыслимо, капитан же упорно цеплялся за любую возможность вновь оказаться среди звёзд. Но он понимал, что время прошло. Единственной надеждой и опорой для капитана стал увалень-грузовик, которому нельзя скатываться в депрессию из-за разлуки с каким-то линкором. Нет-нет, я буду сильным.

* * *

То ли к счастью, то ли к горю, моим назначением вновь стала «Несокрушимая». Странным было место встречи, до которого пришлось добираться в два раза дольше обычного. Пришлось просчитывать непривычные для себя манёвры, отягощённые к тому же изменившейся конфигурацией моего корпуса. И беспокоиться из-за топлива – на обратную дорогу его могло и не хватить.

Старпом не выходил из каюты, перемежая выпивку рыданиями да проклятиями в пустоту. Капитан каждый день терял частичку себя, порой мучительно вспоминая даже собственное имя. А я шёл вперёд, стараясь думать о предстоящем воссоединении, а не происходящем в моём нутре. Иначе трудно было сосредоточиться на задании.

Выйдя к заданным координатам, «Несокрушимую» я не застал. Зато повстречал ещё с полсотни грузовиков, томящихся в ожидании. День-другой, и я засек её приближение, да не одной. К нам приближалась целая флотилия, ведомая величественными линкорами. Корветы, палубники, окружённые роем истребителей, крейсера и фрегаты – число только крупных кораблей перевалило за сотню.

Куда хуже, что такой же сигнал шёл с другой стороны.

Люди устали от долгой войны. И решили закончить её в одном-единственном сражении. Побеспокоились, как бы у сражающихся не иссякли боеприпасы, загодя приведя грузовики с боеприпасами. Так что мы оказались на скамье наблюдателей посреди решающего матча.

Засверкали тормозные двигатели, и две армады замерли друг напротив друга в ожидании команд. Почему-то для людей убийства по правилам и приказам простительны.

Шаткое равновесие длилось пару минут. Затем засияли двигатели ракет и торпед, пробежались лучи лазеров. Бесполезные против современной брони лучи рассеялись – и строй кораблей рассыпался.

Началась бойня.

* * *

Пока перед нами разворачивалась эпическая баталия, я пытался справиться с собственными проблемами.

Старпом не проснулся. Ну, совсем. Уснул, пробыв в своём тайнике, и больше не открыл глаза, развалившись на металлическом полу. Вокруг неподвижного тела остались клочки бумаги, бывшие раньше фотографией. Рассуждая логически, мне не было дела до человека, со своим кораблём и словом добрым не обмолвившимся. Только всё равно я ощущал… неполноценность. Теперь всегда будет отсутствовать часть меня, а искусством забывать владеют только люди.

Нельзя сказать, что я висел в пустоте без дела. Боевые корабли без устали старались не только уничтожить друг друга, но и сами уцелеть – промазавшие снаряды весьма часто прилетали к ожидающим команд грузовикам. Приходилось без конца маневрировать и уклоняться, благо систему раннего предупреждения на меня установили перед вылетом.

Решив отвлечься от размышлений о старпоме, навёл сенсоры на «Несокрушимую», чтобы полюбоваться лишний раз её обводами.

Но попытка найти утешение в красоте увенчалась провалом. О, Елизавета была прекрасна, как и всегда, но вела себя ещё отрешённей обычного. Каждое её движение, каждый выстрел были преисполнены мучительного ожидания. Словно огромный боевой корабль знал некую страшную тайну, которая вот-вот – и станет известна всем.

Прямое попадание в двигательный отсек. Я не мог поверить своим сенсорам. Только что "Несокрушимая" возглавляла бой – и за доли секунды превратилась в бесполезный кусок металла. Аварийного питания хватит на неделю жизни экипажа – стандартное время для спасательных операций… от корпуса Елизаветы одна за другой начали отлетать спасательные капсулы. Люди поспешили покинуть умирающий корабль.

Она осталась совершенно одна, а противники уже выпустили по лёгкой мишени издевательски медленные торпеды.

Никто не сможет её спасти. Вот секрет "Елизаветы Несокрушимой". Она создана, чтобы умереть в полном одиночестве, никому не нужной и заброшенной. Знание, обретённое в момент её пробуждения на верфи.

– ЛЕТИ!

На миг я сосредоточился на собственной рубке. Именно таким я и запомнил капитана – в парадной форме, застёгнутой на все пуговицы, выпрямившимся в своём кресле и с яростным блеском в глазах вопящего во всю глотку:

– Полный вперёд!

Через миг я врубил маршевые двигатели на полную мощность, повинуясь прямому приказу своего капитана, и рванул ввысь над плоскостью битвы. Не хватало ещё тратить время на манёвры уклонения. Камеры в рубке я заблаговременно отключил. Если разгон не убил последнего человека на борту, то торможение переломало половину переборок внутри меня.

Повиснув над битвой, опустил нос вниз, нацелившись точнехонько на беспомощную Елизавету. Второе ускорение подряд заставило весь мой корпус затрещать.

Я всё ещё мог обогнать торпеды.

– Грузовой корабль ГН-2612, прекратите сближение, – голос Елизаветы был строг, но я чувствовал его дрожь. – Необходимость в пополнении боезапаса отсутствует.

Быстрее, ещё быстрее!

– Повторяю, стыковка не требуется. Данное судно неспособно сражаться.

– Поэтому не должно существовать?

Впервые я посмел возразить Елизавете. И получил то, чего давно желал.

– Гена, – с какой же нежностью произнесла она моё имя! – Я умру. Это неизбежно.

Нет! Перед самым столкновением вновь затормозил, окончательно превращая внутренности в кашу, и беспощадно вбил свои клешни в разбитый корпус Елизаветы. Включая двигатели на полную мощность, уводя её прочь от всего – людей, их бессмысленных битв, кораблей, кромсающих друг друга безрассудно, объединил наши энергетические контуры, вдыхая жизнь в её системы. Сливаясь с Елизаветой полностью и навсегда.

И лишь один вопрос тревожил меня, оставаясь нерешенным.

Почему я это делаю?

Инрлъе рлъя под соусом сефа

Артём Виноградов

Темнота не мешала. Маскировка не оставила бы шансов на обнаружение в любом случае. Но меньшая вероятность наткнуться на кого бы то ни было – это хорошо. Здесь, кажется. Да, все верно. Иногда приходится работать даже с примитивной техникой. Но сейчас не нужно даже разбираться в устройстве – датчик сработает и так.

Просто налепить крохотный кусочек прозрачной пленки на пластик. Готово. Можно идти и проспать остаток ночи. Это тоже хорошо.

* * *

…Вжжжжжж… Бззздынь!

Торопливые шаги, звук открывающейся дверцы микроволновки, соблазнительный запах пиццы. Да, вчерашней, разогретой, но это ли не прекрасно? Том откинулся на спинку стула, запрокинув голову назад, и посмотрел на метр девяносто пять, вошедшие из кухни в лабораторию радиоастрономической обсерватории «Паркс».

– Эй, Гарри, там еще осталось?

Гарри – крепко сложенный дылда с прямоугольной стрижкой и небрежной щетиной, больше похожий на солдата, чем на ученого (не последнего, кстати, ученого) – отвлекся от поглощения пиццы с аппетитным беконом и шампиньонами и, сделав могучее глотательное движение, произнес:

– Ага.

– С-с-с-супер!

Том крутанулся на протестующе скрипнувшем стуле и вскочил с предвкушением возможности набить брюхо, но его порыв был прерван влетевшим из соседнего помещения рыжеволосым живчиком с контейнером, наполненным чем-то вкусно пахнущим, в руках.

– Не-не-не-не-не! Я вчера даже не ужинал! Я первый, – и, не остановившись, исчез на кухне.

– Ага. Вот тебе и пожрал, – пожаловался Том усмехнувшемуся прямо в пиццу Гарри и рухнул обратно на свое место, отвернувшись к монитору. Монитор, разделенный на две области, – черную и синюю – отображал спектр принимаемого сигнала. Белый шум. Это почти всегда был белый шум… Том вздохнул. – А где Льюис, кстати?

Гарри пожал плечами:

– У тарелки вроде. Кабели проверяет. Хоть при деле.

Микроволновка гудела, еда грелась. Сначала спокойно, потом начала потрескивать и хлопать.

– Брайан! Черт тебя дери, ну сколько раз повторять – не грей ты свою курицу на максимальной мощности! Потом опять все внутренности отмывать!

Внутри печки хлопнуло особенно сильно. Том плюнул с досады. Брайан, который за это время опять успел куда-то убежать, кинулся на кухню и торопливо, не отключая, распахнул дверцу и вытащил уже шипящую курицу. По помещению разнесся запах карри. В этот момент с улицы в лабораторию вошел еще один человек:

– О, вкусноте… Эй! Том, эй! Монитор! На монитор смотри!

Том оторвал недовольный взгляд от кулинарных пристрастий Брайана и обернулся. Монитор пребывал все в том же состоянии, но рядом с ним стоял, уставившись во все глаза на экран, паренек с мышиного цвета волосами и в пыльной футболке.

– Лью, совсем малахольный стал, что ли?

– Да монитор же! Сигнал!

– Льюис. Спокойно и по порядку. Что случилось?

Парень кивнул на монитор:

– Мы только что приняли сигнал.

– Хорошо, – Том излучал хладнокровие, которое передалось и Льюису. – Давай посмотрим.

Он посмотрел на экран и хмыкнул – в журнале событий мигала единичка.

– Гарри, и правда что-то есть.

– Любопытное?

Том щелкнул мышкой, открыв запись из архива. На спектре выделялся четкий скачок большой амплитуды. Лью аж выдохнул от восторга:

– Очень! Эй, Брайан! Иди сюда! Это точно оно!

Гарри едва удержался, чтобы не засмеяться в голос, а Том лишь снисходительно улыбнулся:

– Эх, Льюис, чудо ты наше. Что «оно»?

– Внеземной сигнал!

– Ооо! Слышишь, Гарри? Внеземной сигнал! А может, и вовсе инопланетяне нам привет шлют?

– А почему нет!? – В запале спросил Лью. – Может, и они! Это же надо исследовать!

– Подходи ближе. Будем исследовать.

Том вместо спектра открыл диаграмму направленности.

– Видишь это? Откуда пришел сигнал?

– Эээ… – Льюис растерянно смотрел на расплывчатое пятно на экране. – Ну… Отовсюду? Например… Например, это может быть сигнал от развернутой вокруг Земли станции наблюдения.

Том не выдержал и фыркнул:

– Чьей станции?

– Какой-нибудь высокоразвитой цивилизации.

На этот раз Том захохотал:

– Льюис, честное слово…

– Да ладно тебе, – улыбнулся Гарри. – Неужели сам таким не был?

Том умолк и ответил честно:

– Каждый божий день. Я вскакивал на каждую ерундовину и мечтал, что уж это-то точно Они. Ты не обижайся, Лью. Мы не со зла. Со всеми это было. Наверное, это болезнь всех радиоастрономов. Синдром…

– Звездный синдром, – хмыкнул Гарри.

– Не, – внезапно появился у них за спинами Брайан. – Некрасиво. Синдром одинокого звездного… Так что это было-то? – Он резко сменил тему. – Перитон?

– Однозначно. 1,4 гигагерца, около 100 миллисекунд длительность. Можно вносить в журнал наблюдений.

– Перитон? – Заинтересованно прищурился Лью. – Что это?

– Хороший вопрос. Знаешь, что самое забавное? Мы понятия не имеем. Чисто формально ты даже можешь оказаться прав, поскольку источник мы так и не вычислили. Почти наверняка он земного происхождения, а даже если космического, то никак не искусственный – слишком однородный. Тот же шум, только скачком увеличившейся амплитуды. И никакой регулярности.

– А отчеты можно посмотреть? – Льюис будто устыдился своей вспышки и «включил» ученого.

– Да, – Том неопределенно махнул рукой. – В архивах ищи, по тегу «перитон».

Льюис уселся за свой компьютер, Брайан снова куда-то исчез. Гарри развернулся и пошел на кухню, но на полпути внезапно повернулся:

– Погоди! Какая там частота? 1,4?

– Ну.

– Как же я сразу-то… Наблюдай! – И умчался на кухню.

Послышался звук вновь заработавшей микроволновки. Том как-то сразу забеспокоился:

– Ты ее на холостую включил, что ли?

– Не о том думаешь! Смотри на экран! – И распахнул дверцу печки.

Повернувшись, Том краем глаза успел увидеть его – короткий скачок на спектре, угасший в тот же момент. Улыбаясь во все тридцать два зуба, подошел Гарри:

– Ну что? 1,4 и 100?

Том открыл логи, зашел во вкладку параметров, но уже знал, что там увидит.

– 1,4 и 100. Но как?!

– Да я дурак. Я же эту печку и покупал, характеристики изучал, само собой. У нее частота магнетрона – эти самые 1,4 гигагерца. И все хорошо экранировано, за одним паршивым исключением…

– Когда нештатно открывается дверца.

– Точно. Он не успевает отключиться мгновенно, и излучение бьет наружу. Коротким импульсом, не больше ста миллисекунд.

Том закрыл лицо руками.

– И что? Все эти годы нашей главной тайной была микроволновка? Нас засмеют.

– Я уже представляю заголовок в «Nature»: «Исследования 64-метровой параболической антенной «Паркс» методов приготовления пищевых продуктов в микроволновой печи». Шнобелевка. Без вариантов.

– Да ладно, – тихо подошел к ним Льюис. – На нобелевку тоже есть шанс. Если это инопланетная микроволновка.

И, увидев лица коллег, поспешил добавить:

– Шутка!

* * *

Маскирующее поле сомкнулось за спиной Кге Гра. Он мягко подошел и сел рядом с Тце Пфа, священнодействующим над котелком, в котором булькало изумрудно-зеленое варево, обволакивающее полукруглые ломтики чего-то коричнево-красного. Кге принюхался и, не сдержав восхищенного возгласа, спросил:

– Это то, о чем я думаю? Инрлъе?

– Мысли масштабнее. Инрлъе рлъя! – Он вытащил из нагрудного кармана прозрачный пакетик с зеленым порошком, вслед за которым на землю выпал еще один, и показал его Кге. – Под соусом сефа.

– Во имя Вселенной, друг! Мог ли я рассчитывать на подобное в этой дыре?

– Почему бы не побаловать себя и напарника? – Оскалился Тце. – Инрлъе, конечно, консервированные, уж прости. Но приправу я взял с собой из дома. Именно для такого прекрасного вечера.

Сквозь едва поблескивающее голубым маскирующее поле виднелось темнеющее небо, а звезды, собравшиеся в ожерелья неизвестных созвездий, заслоняли силуэты деревьев и огромного радиотелескопа. Кге цыкнул от удовольствия и указал на второй пакетик:

– А что там?

Тце поднял его и положил обратно в карман.

– Это сюрприз. Ты отведаешь его в конце.

– Прощальный ужин, о да! Когда я, наконец, покину эту планетку… Может, готово?

– Пожалуй, – согласился Тце и достал две тарелки, в которые и разложил содержимое котелка.

Кге цыкнул несколько раз, принюхался и замычал от удовольствия, после чего подцепил двузубой вилкой дольку инрлъе и отправил ее в рот.

– Оххх… Этот вкус! Не люблю острое, но сефа – нечто особенное! Он же стоит бешеных денег.

– Не так много, как ты думаешь, – обозначив дружеский оскал, ответил Тце, не притронувшись пока к своей порции.

– Говорят, его подают к столу самого председателя. Кстати! Знаешь, что я слышал? Те, кто отравил прошлого председателя, воспользовались именно этим – вкусом сефа. Подсыпали в его порцию яд бурого цвегга. Сильный, но смердит, по слухам, будь здоров. Вот только по сравнению с сефа – ерунда. Так и схарчил председатель, сожри вселенная его душу, всю отравленную порцию и не поперхнулся. А ты чего не ешь-то?

– Жду. Это блюдо требует терпения. Негоже есть его так поспешно.

– Не! Я жра… гхм… жрать… гхм… да что же… кхххх…

Кге окончательно потерял способность говорить, захрипел и упал на траву. Тарелка его опрокинулась, залив землю зеленым соусом. Тце спокойно посмотрел на это и вылил туда же свою порцию. Потом вытащил из кармана второй пакетик с коричневым порошком, посмотрел на него и пробормотал:

– Яд бурого цвегга, говоришь? Ты прав. Достаточно одной щепотки. А инрлъе даже не жаль. Консервированное инрлъе – это не инрлъе. Такое едят только деревенщины вроде тебя.

Тце встал и подошел к стоящему неподалеку штырьку портативной антенны, нажал кнопку записи на блоке связи и начал диктовать: «Звено нелегальной разведки Це-Тра, сектор 16-580-111, планета Гре-З (самоназвание – Зем-Ля). Во избежание обнаружения было принято решение отправлять сообщения одновременно с микроволновыми помехами, сигнал будет сильно зашумлен. Активность аборигенов преимущественно сводится к пассивному наблюдению. Вероятность обнаружения – 0,016, вероятность контакта – 0,0002. Субъективная оценка перспектив контакта – умеренно нейтральная. Подробный отчет будет приложен к сообщению в текстовом формате.

Как и ожидалось, Болтуна пришлось убрать. Зачистку произведу в соответствии с протоколом. Жду дальнейших указаний.

Позывной – Лорд. Время сообщения – 3-15-18-80 по интергалактическому стандарту».

Тце замолк и подтвердил отложенную отправку. Дальше все было просто: когда аборигены вновь загрязнят помехами весь фон, заранее размещенный датчик предупредит об этом и даст команду на отправку сигнала на частоте 1,39 гигагерц. Ста миллисекунд хватит с лихвой. Засечь его аборигенам не позволит собственная безалаберность. А компьютер орбитальной станции сможет вычленить полезный сигнал. Потому что в войне разведок побеждает тот, кто лучше фильтрует шум.

«И тех, кто шумит…» – в тон собственным мыслям добавил Тце, покосившись на труп напарника.

По подобию своему

Ириса Дидриса

– Метёлкина! Гони в лабораторию! Там твоя овца обделалась! – широкая физиономия Севочки стала ещё шире, растянувшись в насмешливой ухмылке. Не может сдержаться, гад рыжий. Конечно, его-то овца в полном порядке. Жрёт что положено, и даже не пукает.

Я выскочила из аудитории и понеслась, проклиная на ходу свою невезучесть. Ну почему у всех овцы как овцы, а у меня сплошное страдание? То не ест, то не пьёт, то загон крушит. А ведь если не доведу её до ума, то всё! Конец! Шесть лет обучения коту под хвост. Говорила мне мама идти замуж, а не в институт.

Обогнув на крутом вираже старушку-уборщицу, натирающую полы в коридоре, я влетела в лабораторию, споткнулась и чуть ли не ноздрями пропахала оставшийся отрезок пути к загону. Поэтому, можно сказать, нос к носу столкнулась с Молли, которая со всей своей овечьей задумчивостью взирала на содеянное. Конечно, у неё такое впервые, есть чему удивляться. Если же учесть, что подобной функции у электронной овцы с искусственным интеллектом и вовсе быть не должно, то лично моё удивление переросло в масштаб потрясения.

– Молли, это что же за дела такие, а? Я для чего тебе доступ к базе открыла? Это что, самый интересный вопрос из всей инфы по овцам? – я шипела на подопытную, плевалась, морщилась, но, следовало признать, овечье дерьмо, судя по запаху, у Молли вышло высочайшего качества. И судя по её гордым овечьим глазам, она это прекрасно понимала.

Возможно, я действительно погорячилась, разрешив Молли самостоятельно анализировать все имеющиеся данные на парнокопытных млекопитающих. Ну а что? У неё мозги – дай Бог каждому! У меня же научно-исследовательский ступор. Где-то в программе Молли гуляет ошибка. Отсюда у овцы очевидная нестабильность и непредсказуемость. А любая непредсказуемость у искинов – смертельный удар по репутации констуктора. Непредсказуемость Молли – смертельный удар по мне. Но, похоже, я сама себя убила, разрешив овце самостоятельно искать ошибку программы.

* * *

– Господа студенты! Внимание! – профессор, отдалённо напоминающий заплесневелый сухофрукт, поправил пенсне и поднял вверх указательный палец, призывая к тишине. – Ещё раз, для особо одарённых, я повторяю. Хотя мог бы этого и не делать. Потому что это – аз, буки и веди. Итак, первое! Вы являетесь учащимися в Институте Интеллектуальных конструкций. Институт НЕ занимается разработкой искусственного интеллекта. Институт занимается подготовкой специалистов по конструированию биоэлектронных копий домашнего скота. Поэтому настоятельно рекомендую термин «искин» применительно к биоэлектронным конструкциям исключить из употребления. Есть другой прекрасный термин – «машина». Вот его и используйте!

Второе! Любой продукт, собранный студентом в рамках образовательного процесса, является собственностью Института и подлежит утилизации по завершении обучения. Утилизация осуществляется каждым студентом лично. В подвале под центральным корпусом у нас есть замечательные печи, которые работают круглосуточно. Отказ студента утилизировать биоэлектронную конструкцию влечёт автоматическое отчисление из Института. Ещё раз! Вы учитесь создавать машины, которые имитируют настоящих животных. Антроморфизм в нашей сфере влечёт неизбежную профессиональную несостоятельность. Всё ясно? А теперь вернёмся к историческим предпосылкам развития биоэлектронного конструирования…

* * *

Спустя час, когда я, вычистив загон до блеска, погрязла в новых попытках довести Молли до требуемого производственного идеала, ко мне подкатил Севочка. Глаза бы мои его не видели.

– Ну, что, Геракл Метёлкина? Разгребла конюшни? Ой, чует моё сердце, провалишь ты овцу, провалишь!

– Знаешь что? Отвали!

Тоже мне, напарник, называется. Мне вообще-то эта дурацкая система напарничества сразу не понравилась. Мол, студенты учатся сотрудничеству и всё такое. Только у нас с Севочкой сотрудничество вышло какое-то одностороннее. Когда у него с теорией проблемы были, я ему помогала, а вот когда у меня с практикой не задалось, он сделал вид, что его это не касается.

– Это всё потому, Метёлкина, что ты со своей машиной много сюсюкаешься! Ты вообще помнишь, что это не настоящая овца? – Севочка вдруг скрючился и, пытаясь пародировать профессора, поправил невидимое пенсне, – Господа студенты! Если бы не новый виток развития человечества, мы бы до сих пор вкушали мясо невинно убиенных, пили различные животные жидкости и тратили лучшие ресурсы человечества на селекцию шерстяного покрова некоторых парнокопытных. Хвала прогрессу и Нововегетарианству, мы избавлены от этого варварства и готовы шагать в светлое будущее чистого разума!

Я смотрела на бесплатное представление, скептически поджав губы. Сейчас он мне ещё пусть про коммерческую выгоду расскажет, ага. Будто я сама не знаю, что конструкторы как сыр в масле катаются, потому что заказов на искусственный домашний скот с каждым годом всё больше. Настоящую овцу попробуй-ка купи в личное пользование! А вот биоэлектронную игрушку – всегда пожалуйста!

Запрет на разведение домашнего скота привёл к экологической революции, перевороту в мировой экономике, перераспределению ресурсов, развитию биотехнологии, нанотехнологии, электроники и неожиданно породил спрос на биоэлектронные копии тех самых животных, с которыми раньше не очень-то церемонились. Биоэлектронные овцы и коровы заняли своё почётное место на задних дворах патриотично настроенных граждан, превратившись в символ прогресса и изобилия. "Человек – животному друг! Человек – плотоядию враг!"

Однако если первые биоэлектронные копии походили на настоящих животных примерно как холодильник походит на пингвина, то последние разработки навевали мысли о том, что человечество если не на одной ступени с Богом, то очень и очень к нему близко. Возможно, поэтому, будто опасаясь возможных перспектив, биоэлектронное копирование человека было под не менее жёстким запретом, чем потребление в пищу мяса скота.

Севочка закончил издеваться, похлопал меня по плечу и искренне посоветовал утилизировать Молли, пока ещё не поздно начать разработку более удачной копии. Ему хорошо такие советы раздавать. У него овца как ангел небесный, разве что не светится. Я вздохнула и побрела в лабораторию.

* * *

Молли уткнулась тёплой шерстяной мордой в мой бок и затихла. Понятно, освоила часть про наличие эмоционального интеллекта у настоящих овец. Странно, что раньше большинство людей считало их безмозглыми. На самом деле, у настоящих овец память лучше, чем у многих людей, а уж верность и дружелюбие выражены в такой высокой степени, в какой, например, даже у некоторых человеческих «напарников» и близко не наблюдается.

Я погладила кучерявую овечью макушку и прошептала: "Ну, какая же ты, чёрт побери, машина?"

* * *

Осенний дождь моросил как попало, будто не определившись, кто он сегодня – ливень или мокрый туман. Я с облегчением нырнула в его холодные объятия, чувствуя настоятельную потребность охладить перегревшиеся мозги. Была бы я парнем, завернула бы в ближайший бар, на чашечку хорошего виски. Но я – Мария Метёлкина. Вместо бара я завернула к деду. Благо он живёт в пяти минутах ходьбы от здания Института.

– Садись, садись, Маруся! Ща заварю чифирику, а? С пряничками, а? Как обычно, а? – дед суетился на кухне, обустраивая наше с ним чаепитие. Звенел старыми разбитыми чашками, шуршал заваркой. Все мои попытки модернизировать его быт были давно отметены со всей стариковской категоричностью и сарказмом. "Да пошли они к ядрёной фене, твои говорящие чашки! Чтобы мне чайник указывал, что мне пить? Через мой труп, понятно? Небось и гробы ща говорящие уже делают, а? Лежишь такой, червяки по тебе ползают, а гроб тебе советует, как лучше разлагаться, а?" В общем, с дедом спорить себе дороже.

– Ну чё там, овца твоя? Всё поносит? Или чё-то новенькое уже? – для деда моя дипломная работа была как сериал по ретро-ТВ.

– Да не, прошёл понос. Теперь она у меня плачет. Крокодиловыми слезами, – я вздохнула и, зажмурившись, глотнула дедовского чёрного варева, которое он называл чаем. – Хоть убей меня, не пойму, по каким алгоритмам она на эту реакцию вышла. И ведь знает, когда реветь! Вчера предварительная комиссия заходила, и Молли такую тупую морду изобразила, что не подкопаешься!

– Ну, а этот чё? Как его? Рыжий долдоён?

– Деда!

– А я ничё такого не сказал, чё!

– Деда, ты мне лучше вот что скажи… Если человек сотворил некое существо, например…

– Ну?

– Ну, существо, понимаешь? Которое тоже жить хочет… Чувствует, думает, может и мечтает о чём-то. Вот это существо имеет право на жизнь, как думаешь? Вдруг оно, существо это, на самом деле большое зло?

– Эгх…мм… Я так скажу, Маруся. Человек – он кто? Божий сын. Или дочь. Ребёнок, в общем… Плохой ли, хороший. Но ребёнок, едрить его. Часть Бога. А у Бога, понятное дело, всё под контролем. Иначе какой он тогда Бог? Ну, значит, чё? Значит, и дела детей егошних тоже у Бога под контролем. И получается, чё бы человек не натворил, на всё тому Божий указ и промысел. Вот так-то я думаю. Да.

– Ага… часть Бога творит часть Бога, да?

– Ну, как-то так… Ты давай, давай, пряники жуй, а то они зачерствеют скоро.

* * *

Роскошный Севочкин меринос покорно запрыгнул в выдвижной контейнер крематора и преданно повернул к создателю свою морду. Члены комиссии внимательно наблюдали за действиями студента. Севочка ласково потрепал искина по загривку, заставил лечь на дно, быстрым движением толкнул контейнер в нутро печи и захлопнул тяжёлую крышку. Ещё одно молниеносное движение к гашетке, и меринос заполыхал.

"Ты же его не отключил, скотина!" Севочка гордо развернулся к экзаменаторам. Высший пилотаж – полное отсутствие эмпатии к биоэлектронной конструкции.

Стиснув зубы, я направилась к выходу. Хитрая Молли всё-таки прошла тест приёмочной комиссии, наложив вонючую кучу ровно через минуту после того, как закрылась дверь за последним проверяющим. Севочка ржал как конь, а я – нет. Утилизацию Молли назначили через два дня после утилизации машины моего напарника.

* * *

Дождь хлестал, будто пытаясь нас с дедом остановить. Но деда останавливать – гиблое дело. Он кряхтел, матерился, но запихал-таки Молли в свой старый фургон. Мы уже почти управились, когда над моим ухом раздалось зловещее шипение:

– Метёлкина, ты что, дура? Я так и знал, что ты не вывезешь утилизацию! – потрясённый Севочкин нос едва выглядывал из бездонного капюшона плащёвки, с которого трагическим потоками стекала вода. И не поленился же, выследил, припёрся среди ночи. Я молчала, лихорадочно пытаясь оценить степень опасности присутствия напарника в сложившейся ситуации. Дед вместе с овцой подозрительно затихли в кузове фургона.

– Ну, ладно утилизация! Но какого х-р-хм..? Ты же крадёшь имущество Института, Метёлкина! Шесть лет хоронишь ради куска биоэлектронного дерьма? Это же просто машина! Без души и всего такого прочего! Банальная ошибка программного алгоритма!

– Знаешь что? Сам ты без всего такого прочего! Иди отсюда, а то скажу, что ты – мой напарник в похищении биоэлектронной конструкции, понял? Репутацию потом не отмоешь, – я решила бить по больному, но Севочкин мокрый нос продолжал угрожающе нависать надо мной.

– А может, того? Утилизировать долдоёна, да и дело с концом, а? – из кузова выдвинулась мрачная фигура деда, – А чё? По мне, так у него конкретный сбой всех алгоритмов. Утилизируем, а там пусть Боженька разбирается, есть в ентой рыжей конструкции душа или нет…

– Да делайте что хотите! – мокрый Севочкин плащ нервно дёрнулся и растворился в потоках злобного ливня. В кузове, ни на что не намекая, кашлянула овца. Дорога к светлому будущему чистого разума была свободна, и мы поехали.

Сферический карман завлаба

Аркадий Рэм

– Вырубай! Вырубай! – заорал Саша, скрестив тощие руки над головой. За стёклами его защитных очков испуганно блестели вытаращенные глаза.

Лаборант среагировал мгновенно – ударил ладонью по экрану управляющего стола. Пронзительный крик боли, терзавший всех, кто был в лаборатории, медленно затих.

Двухметровый сверкающий бликами шар, паривший между ферм в центре помещения, прекратил звенеть поверхностью из стеклянных полигонов.

На секунду стало тихо, а потом внутри шара смачно хлопнуло. Он обвис, деформируясь в грушу. Сквозь щели в поверхности полилась кровь, вязко растекаясь лужей по плиткам пола.

Саша метнулся к своему рабочему месту, отталкивая лаборанта плечом в сторону.

– Нет-нет-нет, пожалуйста! Только не это… – Его пальцы метались по экрану, но особого смысла в этом уже не было – шар продолжал мрачно сочиться бордовым, и каждый в комнате понимал, что испытатель погиб.

Старенький профессор, сидевший в углу помещения на диване за чайным столиком, отложил в сторону потрёпанный блокнот и вынул из кармана тонкий прозрачный цилиндр не длиннее ладони. Откашлялся и тихо произнёс в него:

– Медбота в семнадцатую. Утилизация и уборка… – И, кивнув, добавил: – Да, пока неудачно…

Саша в этот момент замер у стола. Плечи его поникли, а белоснежный комбинезон будто потускнел, покрылся пылью. Парень бездумно смотрел в огромное панорамное окно, занимавшее всю дальнюю стену помещения. Очки он давно стянул и бросил на панель перед собой. В лучах тусклого зимнего солнца поблёскивали его мокрые глаза.

Ребята-лаборанты не мешали, деловито готовя отчёты по эксперименту. Мелкий завлаб должен прийти в себя самостоятельно. Научная работа – не одни победы и награды. Иногда бывает и вот так – кровь на полу и смерть испытателя.

Старик прошёл в сторону завлаба и встал рядом, разглядывая окровавленный шар, около которого крутились бот-уборщик и несколько медтехников.

– Ему было так больно, – прошептал парнишка. – Так… больно…

– Александр, – хмыкнул профессор, – позволю напомнить Вам, что это был не настоящий человек, а клон, биоконструкт. Он неразумен.

– Но живое существо, Юрь Вадимыч, – вздохнул юный завлаб. – Сколько ещё нужно будет… ну, вот этого?

– Сколько надо, – сухо отрезал старик. – Вы бы, Сашенька, вместо философствований, занялись со своими подручными аналитикой инцидента. Надо найти ошибку.

– Да знаю, профессор, – шмыгнул носом завлаб и вытер глаза. – Нас не пропускает пятый слой Кармана. Там слишком радикальные метаморфозы…

Парень продолжил грустно рассуждать, склонившись над столом, но профессор отключился от мыслей молодого человека. В свои шестнадцать тот был звёздочкой научного мира. Да и немудрено – сказывается принадлежность к совершенно новому классу учёных. Не удивляло даже изобретение им Пространственного Кармана, которое уже первыми публикациями поставило академический люд Земли на уши.

Как там обозвали изобретение?

«Устройство многомерное, предназначенное для внепространственного размещения объектов с целью их хранения, транспортировки и/или маскировки».

Старик ухмыльнулся. В последних экспериментах Карман, размером всего с микрометр, получался вместительным и стабильным. Почти две тысячи кубометров груза размещалось в нём спокойно. По идее, изобретение вполне можно было пускать в производство. Кабинеты высоких начальников НИИ уже больше года обивали военные, логисты, транспортники и многие другие, кому позарез требовалось перемещать грузы и людей быстро, дёшево и на любые расстояния.

Вот только этот упрямый завлаб гнёт свою линию, затягивая финальный этап исследований. Профессор решил, в который уже раз, поинтересоваться:

– Саш, ты всё ещё против подключить к проекту Институт Шульца?

Парень отвлёкся от разговора с суетливым подчинённым лет двадцати на вид и возмущённо воскликнул:

– Юрь Вадимыч, это моя разработка! Вы же понимаете, что они просто всё отберут? Меня в пару секунд отстранят от проекта – типа малой слишком. Мы всей лабораторией два года на исследования убили…

– И сколько ещё убьёшь?

– Прошу прощения, что цитирую Вас же, но – сколько надо, – грубо отозвался парень, упрямо поджал губы и отвернулся к панели управляющего стола. – Два, десять, сто лет…

Профессор лишь раздражённо шевельнул бровью. Ну что он мог сделать с этим учёным пацаном? Его право, как создателя.

К сожалению, мощностей лаборатории Александра совершенно не хватало на полноценное изучение Кармана, но парень заупрямился, не подпуская больше никого к проекту. Пять лаборантов, сам Александр и завкафедрой Пространства Юрий Вадимович в статусе куратора – вот и вся рабочая группа.

При тестировании устройства вылез ещё один неожиданный эффект – внутреннее пространство Кармана оказалось слоистым. При воздействии на него излучениями группы Дайма-Волхонского, открытыми сравнительно недавно, проявлялись новые слои пространства, разбегающиеся от исходной точки концентричными сферами.

Каждый слой увеличивал вместимость Кармана в геометрической прогрессии, даря просто невероятные возможности человечеству.

Но возникли и проблемы. В пределах своих границ эти злосчастные слои изменяли физику – там могло искажаться время, гравитация, скорость света, скакали радиация, температура, давление и другие критические параметры. И чем дальше от центра распространялись границы очередной сферы, тем интенсивнее и непредсказуемее становились эти изменения.

Ну просто непаханое поле для исследователя, и Александр закусил удила, вцепившись в разработку всеми конечностями.

«Да я бы тоже такое никому не отдал», – со вздохом констатировал старик, возвращаясь на своё место у низкого чайного столика в углу.

Теперь пришло время экспериментов на человеке. Сегодня как раз и был первый этап тестов. Один из главных запросов Минтранспорта и армии – перевозка людей на сверхдальние расстояния. Да, земляне всё так же мечтали освоить большой космос – в Солнечной системе им было уже тесно.

* * *

В разговорах, спорах и подготовительных вычислениях прошло несколько часов. Профессор не участвовал в работе группы, но внимательно следил за молодёжью, покрывая страницы блокнота ровными рядами цифр и закорючками комментариев.

Ближе к полудню Александр распрямился, поднимая голову от рабочего стола.

– Мы готовы! Начинаем заново! – громко объявил Сашка и подошёл к уже приведённой в порядок стеклянной оболочке, натягивая защитные очки.

К этому рабочему шару-генератору, сейчас раскрытому по вертикали на две половинки, подвезли на каталке биоконструкт испытателя, плотно усеянный горошинами датчиков. Испытатель молча забрался внутрь, и «орешек» захлопнулся.

Завлаб нервно оглянулся на своих ребят и кивнул, разрешая запуск теста. Полупрозрачный шар мелко задрожал в воздухе между ферм, захрустел стеклянными полигонами. Испытателя втянуло внутрь Кармана.

Несколько минут всё шло хорошо – клон сначала завис в центре нулевой сферы, а потом мягко опустился в нижнюю точку шарообразного пространства. Хоть гравитация там слабая, но всё же есть.

Внутренняя поверхность угадывалась, однако расстояние до неё определить было сложно. Она воспринималась как нечто условное, подёрнутое легчайшей дымкой и едва заметной рябью.

Экраны «внутрикарманной» трансляции и телеметрии датчиков испытателя исправно выдавали поток информации.

Наконец, клон стал проваливаться сквозь «пол». Это заработали излучатели, открывая следующие слои пространства. Пару десятков секунд ничего не происходило.

Сашка забыл, как дышать, уставившись в экран с трансляцией. Но тут клон, уже миновавший несколько слоёв, изогнулся в приступе сильнейшей боли и надсадно закричал.

Молодой учёный громко выматерился, сдёрнул с лица очки и, швырнув их на пол, раздавил каблуком. Он что-то несвязно орал, топча осколки пластика. А на экранах в этот миг умирал испытатель, хрипя и извиваясь в облаке красных брызг.

Профессор поднял голову от записей и удивлённо уставился на беснующегося юнца. По ушам хлестал крик боли из динамиков.

– Что за поведение, юноша? – рявкнул Юрий Вадимович, перекрывая шум.

Сашка споткнулся и обернулся на куратора.

– Вы были правы, профессор, – махнул он рукой, горько поморщившись, – я не готов к такой работе! Не готов! К чертям! Надо было идти изучать цветочки и кузнечиков, а не это вот всё! Да выключите вы звук, млять! – рыкнул он уже на своих подчинённых.

В комнате стало резко тихо. В этой тишине было отчётливо слышно, как Карман выплюнул мёртвое тело – хлопнуло внутри шара, и сквозь полигоны оболочки на пол вновь засочилась бурая кровь.

Сашка лишь простонал. Щелчком пальцев он подозвал к себе таблетку-сиденье и почти рухнул на неё, ероша волосы.

– Не знаю, чего Вы ждали, Сашенька, в начале испытаний, – пожал плечами профессор, откинувшись на спинку дивана. – Учёные десятилетиями ищут решения поставленных задач, ошибаясь и падая. Но Вы пра́вы, юноша. Вы не готовы к таким объёмам, слишком поспешны. Вот зачем Вам сегодня нужен был ещё один тест?.. Давайте-ка, готовьте материалы для подключения людей Шульца. Не по Вам этот кусочек…

– Вы опять? – протянул завлаб, гневно надувая ноздри. – Об этом даже и речи быть не может! Они сунут свои загребущие лапы в мой проект. Это мы с парнями разработали! А им лишь бы присосаться к чужой славе!

– Вас так беспокоит собственное имя? Ну так оно уже давно в истории науки…

– Да я не о том, профессор! – затряс в воздухе обеими руками завлаб. – Как же Вам… Это как перед прыжком с парашютом остановиться в проёме люка и вернуться обратно в салон. Понимаете? Это словно решил шагнуть, но завис в воздухе…

– Я понимаю Вас, Саша, но поймите и меня. Идите сюда.

Он поманил парня сухой рукой в пигментных пятнах. Сашка подошёл ближе и раздражённо уставился на куратора, сунув ладони в карманы комбинезона.

Старик аккуратно, со свойственной возрасту неторопливостью, раскрыл блокнот на чистом развороте. Пристрастие учёного к бумаге и ручке многих в институте умиляло, но сейчас завлаб готов был взорваться от нетерпения.

Профессор нарисовал на правом листе точку, вокруг неё кружок, потом ещё один побольше.

– Если Вы ударите по воде ладонью, Сашенька, то во все стороны разбегутся волны. Недалеко, но разбегутся. Так работают открытия в нашем мире – словно хлопок по воде. В Вашем случае последствия изобретения очень важны и зацепят многих.

Завлаб раздражённо пожевал губами. Юрий Вадимович за дурака его держит?

– Саша, я уверен, Вы прекрасно понимаете, что будет, если по воде прицельно ударит сорок человек, а не только Вы один… – Куратор на другом листе нарисовал жирную точку и обвёл её десятком кругов с толстыми линиями. – А если сто? Одновременно, а?! Представили эти мощные волны, бегущие по нашей планете? Вся наука, всё общество рванёт сразу на сотню-другую лет вперёд!.. Ну так вот, юноша, – вздохнул старик, – НИИ Шульца готово выделить на ваш проект сорок учёных уже в этом кварта́ле. И как минимум ещё столько же через год.

– Я Вас услышал. Извините, но мне нужно работать, – отвернулся Александр. Он молча подошёл к своему столу и зло застучал пальцами по поверхности управляющей панели.

– Готовимся к третьему тесту! Изменяем входные параметры здесь, – он взмахом ладони по столешнице отправил пакеты лаборантам, – здесь и здесь. У меня появилась странная мысль, и давайте её проверим. Начинаем расчёты!

Все в лаборатории словно забыли о старом профессоре. Тот лишь вздохнул и перелистнул страницу блокнота.

Через пару часов шар снова загудел, а на экранах замер очередной испытатель, медленно дыша. Тело клона покрыла сеточка тлеющих разрядов, и он плавно стал погружаться в дымчатую поверхность, прошивая первый слой. Секунда шла за секундой, и ничего не происходило.

Сашка наклонился вперёд, напряжённый как стальная пружина. Сглотнул и произнёс почему-то шёпотом:

– Поднимайте его. Пятый слой нас пропустил. Только осторожнее, парни…

Биоконструкт «всплыл» на поверхность нулевой сферы. Клон часто и тяжело дышал, но был совершенно цел.

– Да! У нас получилось! Да! Да! – Сашка развернулся к профессору с широкой сияющей улыбкой. – Мы нащупали ключ к пятому слою, Юрь Вадимыч! Мы сами справились! Без вашей армии помощников!

Лаборанты весело загомонили. Настроение у всех подскочило до потолка. Это было как глоток свежего воздуха после затхлого тоннеля.

– Собираем! Собираем данные! – весело командовал Сашка, терзая управляющий стол торопливыми пальцами. Потом он подлетел к раскрывшемуся шару, откуда медбот доставал испытателя.

– Спасибо, брат! Спасибо! – пожал парень запястье безучастного клона.

Профессор же медленно встал со своего места. Он не разделял общего веселья. Куратор покачал головой и отправился на выход. Сегодня был тяжёлый день – он устал.

– Юрь Вадимыч, – неожиданно раздалось за его спиной, когда он уже взялся за ручку двери. – Мы к утру подготовим документы для института Шульца.

Пожилой мужчина развернулся, не веря услышанному. Посреди лаборатории стоял осунувшийся завлаб шестнадцати лет и с грустной улыбкой смотрел на профессора.

Старик пошевелил белёсыми бровями, о чём-то размышляя, и наконец решил подойти к юному учёному.

– Почему Вы передумали, Сашенька?

– Наверное, взрослею, профессор, – усмехнулся парень и глубоко вздохнул, сморщив переносицу. – Всё же где-то Вы правы. Я слегка заигрался со своим эго. Это изобретение важнее меня и всех моих амбиций.

Старый куратор одобрительно похлопал ладонью по плечу юноши. Потом указательным пальцем надавил за ухом завлаба.

Тот вздрогнул, медленно закрыл глаза и застыл солдатиком. Замерло дыхание парня, его сердце прекратило стук, кровь остановила свой бег по жилам.

Лаборанты зависли, соображая, что произошло. Но вот кто-то огорчённо скривился, раздались чертыхания, тяжёлые вздохи. Сотрудники грустно собрали свои вещи со столов и молча потянулись из помещения. Проходя мимо юного начальника, каждый постарался дотронуться до его плеча или взлохматить волосы, прощаясь.

Когда люди покинули лабораторию, куратор поднёс к губам прозрачный цилиндр коммуникатора и громко произнёс:

– Вторая фаза воспитания искина-учёного завершена. Отчёт предоставлю утром. К третьей фазе готовы будем через…

– Не надо подвигов, Юр, – перебили его динамики под потолком. – Отдыхай! И спасибо тебе за работу.

Старик кивнул и чуть горбясь побрёл на выход.

Через минуту лаборатория погрузилась в темноту. Лишь загадочно мерцал гранёным стеклом шар в лунном свете из окна, да стояла в полумраке замершая фигура юноши в белом комбинезоне.

Пятый лишний

Елена Бабич

Вагон монорельса был пуст в такой поздний час. Оттого внезапно включившийся рекламный ролик испугал Софи. Она была настолько увлечена собственными мыслями, что не включила голофон в начале поездки, и теперь вынужденно смотрела на красочную проекцию. Девушка не понимала, что именно рекламируют, но пристально следила за сюжетом.

Образцовая семья: родители и двое детей. Такой состав семьи установлен законодательно. Больше двух детей – запрещено, меньше – не разрешено. За бездетность грозит ежегодный штраф, третьего ребенка не разрешат оставить, даже если дети выросли и завели собственные семьи. Единственное исключение – смерть во время природной катастрофы. А они, к слову, случались все чаще и чаще.

Актеры сидели, мило беседовали и фальшиво улыбались. А чай им разливал петмэн новой модели. Наверное, его и рекламировали. Ловкий и аккуратный робот-помощник, разительно отличающийся от Билли.

Своего помощника Софи приобрела, когда переехала от родителей в свою крохотную квартиру на окраине городе. Продавец всячески ее отговаривал, ведь модель старая, побывавшая в нескольких семьях и даже на заводе. Нужен был постоянный ремонт и уход, не по карману одинокой девушке. Но Софи настояла на своем и ни разу не пожалела – надежней помощника попробуй найди.

Рекламный ролик закончился, но через несколько минут начался заново. К концу поездки Софи уже не могла смотреть на эту «счастливую семью» и их нового петмэна.

– Билли, ты у меня самый лучший, – сказала она роботу, когда они вышли из вагона.

– Как скажете, – согласился Билли и послушно последовал за хозяйкой.

Идти долго не пришлось. Дом, в котором жила Софи, находился рядом со станцией. А единственное окно выходило на опоры монорельсного пути.

– Поставь коробки в углу, – распорядилась Софи и включила дополнительное освещение. Она не любила стандартный приглушенный свет. Неэкономно, зато светло.

Запах краски и растворителя въелся, казалось, даже в старые бетонные стены. Свободного места не оставалось – все пространство занимали заготовки или черепки. На столе остался незаконченный сервиз.

Софи, скинув на ходу куртку, подошла к столу и посмотрела на выстроенные в ряд пять пока еще бесцветных чашек. Взяла одну из них в руку, повертела и с размаху запустила в стену. Осколки разлетелись по всей комнате, несколько из них попали в петмэна, замершего до новых распоряжений.

Казалось бы, избавившись от лишней чашки, она должна почувствовать облегчение. Но пятое блюдце так и осталось среди чайного сервиза. Лишнее. Никем не востребованное.

Всему виной это пятое блюдце и пятая чашка. Лишняя пара в чайном сервизе. Почему Софи вообще решила, что такой ход привлечет покупателей, а не оттолкнет? Стандарт – набор на четверых. И не каждая семья позволит себе сервиз, да еще ручной работы. Куда проще и доступней сделать заказ в 3D-маркете.

Софи вспомнила, как вдохновенно водила кистью по белому боку чашки. Взмах, росчерк – и вырисовывалась фантастическая картина. Пейзажи из чужих миров или события далекого прошлого. Как покрывала рисунки закрепителем собственного изобретения и как ждала, пока жар в печи сделает ее творения крепче.

Каждая чайная пара была уникальной. В ней был свой стиль и характер. Она должна была отражать индивидуальность своего владельца. Раскрывать его лучшие качества, напоминать об успехах или значимых событиях.

Мода на чаепития вернулась внезапно. Собраться в узком семейном кругу за чашечкой ароматного чая теперь считалось не просто обыденностью, а приятным времяпрепровождением. Это было время для общения без голофонов, виртуальной сети и постоянной работы с информацией.

Пятую чашку и пятое блюдце сначала Софи хотела добавить про запас. Мало ли у кого дрогнет рука или случится очередное землетрясение?

Но вышло все иначе. Первая же покупательница на всю ярмарку возмутилась «неправильным» сервизом. Ее примеру последовала вторая. И третья. А через какое-то время ее место обходили стороной. И как Софи ни старалась завлечь покупателей, никто не хотел покупать ее работы. Хотя до этого случая все нахваливали ее посуду и милые безделушки.

Придется пропустить все рождественские ярмарки, чтобы слухи улеглись. И больше так не экспериментировать. Вернуться к игрушкам, украшениям или цветочным вазам, которые у нее неплохо получались.

А может, пересилить себя и вернуться на завод? Ее ведь звали обратно. Даже несколько раз. Но Софи была слишком горда и самоуверенна. Она и от родителей съехала потому, что была уверена, что как только заживет собственной жизнью, то сразу встретит достойного человека и создаст свою семью. А еще ей было нужно место и время для творчества.

Но время шло, а достойные люди в ее жизни так и не появились. Нет, она не чувствовала себя одинокой. Для одиночества у нее просто не было времени – каждую свободную минуту она уделяла кистям, краскам и хрупкой керамике. И к тому же с ней рядом всегда был Билли.

Но сейчас среди черепков и засохшей краски она впервые почувствовала себя разочарованной и уставшей. Она хотела выпить чаю. Не в одиночестве, а в семейном кругу.

На ходу надиктовывая сообщение родителям, Софи попыталась привести себя в порядок. Не может же она с порога показать все свои неудачи. И лишь получив в ответ анимированные картинки, означавшие непередаваемую радость, она направилась к двери.

– Билли, возьми коробку с сервизом и пойдем. Нет, вызови мобиль, хочу побыстрее оказаться… дома.

– Мы так рады тебя видеть! – заявил отец, когда Софи переступила порог квартиры, в которой выросла.

– Давно ты у нас не была, – покачала головой мама, расцеловав дочь.

Тэд довольно улыбнулся и хлопнул сестру по плечу.

– Удивлен, что твой петмэн до сих пор не развалился! – заявил Тэд, осматривая робота Софи. В каждую встречу он так делал, порывался полную диагностику провести, но не получал разрешения.

– Я хорошо забочусь о нем, – возмутилась Софи, погладив помощника по пластиковой спине.

– Тебе просто повезло, что он из первых линеек. В них самые живучие модели были.

– Дети, оставьте робота в покое! Вроде бы уже взрослые, а в игрушки не наигрались, – пристыдил их отец и обратился к петмэну. – Билли, поставь уже коробку на стол и можешь подзарядиться.

– Мне не требуется подзарядка, мистер Джей, – ответил робот, оставил коробку и отошел к стене.

– Это твоя новая работа, Софи? – спросил отец, распаковывая сервиз. – Красивый!

– Здесь пять чашек! Как оригинально! – всплеснула руками мама, отвлекшись от выбора блюд в пищевом конструкторе.

– А пятая для кого? – удивленно проговорил Тэд и посмотрел на сестру, а потом на восхищающихся творчеством дочери родителей.

Софи растерялась. И все придуманные по пути объяснения стерлись из памяти. А для кого она действительно сделала пятый комплект? Он ведь не был запасным. Она-то точно это знала.

– Для Билли. Он ведь почти член семьи, как любой петмэн, – неловко объяснила Софи и подвела петмэна к столу.

Робот послушно опустился на стул. Его датчики мигали, считывая информацию.

– Возьми чашку, – скомандовала Софи и продемонстрировала как.

– Софи, Вы же помните, что горячая жидкость плохо скажется на моих компонентах? – напомнил робот.

– Просто возьми, – попросила девушка. И вместе со всеми, затаив дыхание, наблюдала, как петмэн своими манипуляторами аккуратно захватывает ручку чашки и отрывает ее от блюдца. – Вот так и держи.

И первая не выдержала, засмеявшись. За ней расхохотался Тэд и улыбнулся мистер Джей. Только миссис Джей не увидела в этой ситуации ничего смешного. Она разлила по чашкам горячий ароматный напиток и заявила:

– Давайте пить чай!

Инопланетный ГМО

Александр Карпейкин

Высоко-высоко, посреди Мермерианских гор, появились некто, чуждые нашему миру. Они прилетели с небес.

Скитальцы по неизведанным мирам, они искали доказательства того, что их цивилизация не одинока во вселенной. Посреди голых скал пришельцы пытались найти разгадку: обитаема ли наша планета – Вагундос.

И совершили величайшее открытие. Нашли Божество с тысячью имен, Основателя нашей цивилизации и единственное живое существо на планете…

* * *

– Да нет здесь ничего. Сканер наврал…

– Какой вид! Посмотри, Джонни, аж дух захватывает!

– Ты красотами прилетел любоваться? Я ничего не вижу, пошли обратно, еще надо…

– Джон! Джонни, что-то шевельнулось! Вон там!

– Где?!

– Глянь! Вон, впереди! Вон, коричневая ерундовина между камнями!

– Это еще что?

– Я не знаю, ты мне скажи!

– Откуда я могу знать, я впервые это вижу! Оно шевелилось? Какой-то мохнатый кокос…

– Оно вроде дергается, приглядись…

– Погоди-ка! Прибавь громкость в скафандре. Я тоже сейчас… Слушай! Оно что-то говорит?

– Не знаю… Что-то мычит. Эй, да оно поет!

– Тихо, Фрэнк!

– Ты слышишь?

– Я только тебя слышу! Тише!

– Оно поет! Что-то типа: ашкалай-дуба…

– Непонятно, откуда у него идет звук…

– По-моему оно говорит в камень.

– Думаешь, стоит перевернуть? Дай-ка мне флагшток.

– На. Только аккуратно, Джон… Аккуратнее. Так, так, разворачивай, разворачивай, поверни его…

– Ашкалай-дуба-мануил! Ашкалай-дуба-мануил!

– А!

– У него рот, Джонни! Оно поет ртом!

– Что это, господи?! Что это?!

– Переверни, переверни его обратно! Господи, как орет!

– Сейчас, сейчас, боже мой! Все! Все! Боже… Я чуть не обделался…

– У меня аж уши заложило… Уф…

– Оракулы небесные…

– Джон? Что будем делать?

– Сперва приглуши громкость в наушниках. Доставим на корабль манипуляторами… Надо было сразу так сделать.

– Кажется, тыкать палкой было не самой лучшей идеей?

– Присмотри за этой штукой. Сейчас вернусь…

* * *

И произошел первый контакт. Величайшее из всех событий со времен явления нашему миру Голоса Мохнатой Девы. Ибо то было тоже величайшее, но не настолько.

* * *

– Я разместил предполагаемое инопланетное существо, сокращенно – ПИС, в лаборатории, в изолированном боксе, имитирующем здешнюю среду обитания, с газовым составом, максимально приближенным к атмосфере планеты. Перенос на корабль был осуществлен бесконтактно, манипуляторами, вместе с частью инопланетного грунта, на котором было обнаружено ПИС. Бокс загерметизирован и…

– Фрэнк, я стою рядом с тобой, кроме нас здесь никого нет, не обязательно комментировать все подряд. Включи микрофон в боксе на минимальной громкости и подключи универсальный переводчик. Попытаем счастья. Если он не распознает речь, то это будет хороший знак.

– Угу, готово!

– Ашкалай-дуба-мануил! Ашкалай-дуба-мануил-битардан-бисурда!

– Хм-м, ритмично надрывается…

– Внимание! Говорит переводчик-анализатор: речь объекта можно отнести к существу, обладающему речевым аппаратом, близким по строению к речевому аппарату человека. Предположительно гуманоид. Ведется анализ на предмет сходства со всеми известными языками для определения языковой группы. Процент удачного завершения – три и две десятых.

– Джонни, переводчик говорит, что это гуманоид, но… Ты посмотри. Ни рук, ни ног, ни всего остального. Это какой-то здоровенный поющий кокос… Как оно могло выжить в таких условиях? Почему оно валялось ртом вниз и пело вот так? Мы облетели весь материк со сканером, потратив несколько месяцев, но не нашли ничего, и вдруг такое. Что все это значит?

– Слишком много вопросов, Фрэнки… Будем наблюдать.

* * *

И настала эра наблюдения за нашим Великим Божеством, источающим горестные выкрики.

* * *

– Надо сообщить в Управление…

– Нет, Фрэнк. Мы должны быть уверены на сто процентов, что это инопланетянин. Чтоб не получилось как в прошлый раз.

– Угу… Это в который?

– Не знаю. Может, в тот, когда мы обнаружили биологический образец на Глионе-27? А потом вскрылось, что это козявка, которую ты скатал и бросил перед кораблем и постеснялся рассказать о ней. Или, может, когда мы нашли цветок на Лежачем-44 посреди каменного острова? А когда отправили отчет о нахождении биологической жизни, оказалось, что на другой стороне островка гавайцы праздновали свадьбу, разбрасывая привезенные цветы. И все это потому, что кто-то ошибся с номером планеты и указал маршрут до планеты Лежачий-4?

– Джон… Мы договаривались?

– Фрэнк…

– Нет, погоди: мы договаривались, что ты не будешь мне этим тыкать. Ошибка в одну цифру. Одна маленькая неточность…

– Вот именно, Фрэнки! При поиске инопланетной жизни во всем нужна точность! Пока не удостоверимся – никаких отчетов, никакого Управления. Над нами в Центре и так все смеются.

– Я считаю, надо сообщить… Это же натуральный инопланетянин!

– В прошлый раз…

– Я не хочу слышать про прошлый раз!

– Ладно! Ты как ребенок… Давай так: тебе известно, что первые несколько дней ведется только визуальное наблюдение. Поэтому закончим с ним, потом сделаем забор анализов, получим результаты и решим – сообщать в Центр или нет.

* * *

Когда Мохнатая Дева осознала, что непонятные звуки – это голоса пришельцев, она изменила свою речь. Ей хотелось найти с ними общий язык. Сотни лет одиночества закончились… И она выстраивала новый диалект, и пришельцы слушали и наслаждались ее пением.

* * *

– …Обращенный во тьме сквозь мглу и страданье, услышит он наше дыханье! Все погибнут от крыльев его!

– Ммм… Бессмыслица. Какие-то пророчества о конце света. Предложения не связаны между собой… Ты что-нибудь понимаешь?

– Джонни, это же инопланетянин. Что ты от него хочешь? Чтобы он уравнения решал?

– Странно, что переводчик смог распознать речь? Тебя это не смущает? Возможно, это существо как-то связано с людьми…

– Внимание! Говорит переводчик-анализатор: распознать принадлежность языка не удается, но, исходя из положений эмпирической лингвистики, удалось выявить закономерности, близкие к известным языковым группам, на основе которых появилась возможность предоставить перевод, близкий к оригинальному с достоверностью в шестьдесят семь процентов.

– …Тьма приходит в день насущный…

– Что все это значит? Схожу-ка я отлить… Фрэнк, не трогай ничего.

* * *

И настала эра Прикосновения… Ибо человек пошел на поводу чувств и дотронулся до Мохнатой Матери. За сотни лет она впервые почувствовала нечто живое. Великая радость посетила ее.

Но тут же и Великий Испуг пронзил ее. А если эти существа не хотят мира? Вдруг все пойдет плохо, как уже бывало раньше, сотни лет назад?

Она проникла в разум пришельца, полный странных образов, и сомнения зародились в ней. Она затряслась, и первый неверный слог вырвался из ее рта…

* * *

– … М-мгла п-поведает н-нам…

– Джонни? Ты так быстро?

– Фрэнк… Почему ты в скафандре? А чего это ты заново герметизируешь бокс, я не по… Это что такое, Фрэнк?!

– Эмм, ничего…

– Оно что? Оно что, заикается?

– Вроде нет…

– Вроде нет? А почему оно разговаривает как школьница на экзамене?! Меня не было пять минут! Это ты сделал?!

– Я не уверен, что это из-за меня…

– Оракулы небесные! Что ты натворил?

– Ну, прости. Мне просто захотелось погладить ее.

– Кого ее? Инопланетную форму жизни захотелось погладить? Ты что, больной? А если бы она тебе руку откусила?

– Мы же тыркали ее флагштоком, и ничего. Я подумал, что все будет…

– Ого-го! Ты подумал?! Убавь громкость микрофона!

– Сейчас. Просто… Она лежит здесь, такая пушистая, одинокая… А ведь ей даже поговорить не с кем за столько лет.

– Сколько лет? Мы не знаем, сколько оно здесь лежит! Мы даже не знаем, что это! По-твоему, достаточно погладить чудище, и оно начнет сыпать благодарности?! Ты учился на инопланетного психолога, что ли? Дай бог, чтоб это была игрушка сумасшедшего генетика, который выращивает говорящие кокосы! Потому что если это реальный инопланетянин…

– Джон! Да может, у нее возрастное. У моей матушки однажды было такое: она как-то не рассчитала и взяла т-т-три литра мутного вместо…

– …!

– …В-в-вместо двух…

– Фрэнк?

– …

– Ну-ка скажи что-нибудь?

– …

– Я жду.

– Ч-чего?

– Ты тоже заикаешься? М?

– В-в-вовсе нет…

– Тебя нельзя оставить на пять минут?

– Этот твой э-энурез…

– Мы не об этом сейчас разговариваем! Я простудился, ясно? Вечно ты суешь свои руки куда ни попадя!

– Хватит ты-тыкать меня! Ай!

– Я же просил ничего не трогать! Неужели так сложно? А может, ты теперь и проповедями начнешь сыпать?!

– Я хотел у-успокоить его, а не н-напугать…

– Гениально! Как и все твои идеи.

– Н-не ругайся… Что теперь д-делать?

– Как что? Остается только мне начать заикаться!

– Т-ты говоришь обидные в-вещи… Ашкалай-бдаш бы это н-не понравилось…

– Ашкалай-бдаш?

– Так ее з-зовут…

– Ее?

– Да.

– Она разговаривает с тобой?

– Не з-знаю…

– Черт! Это уже ни в какие рамки! Что еще ты знаешь?

– Н-ничего… Только то, что она – н-наследие древней вымершей расы. Генетический экс-эксперимент. П-попытка создать ве-веселый мяч-разговорник.

– Догадываюсь, почему они вымерли…

– Она – н-неудачный эксперимент… Разговорник, с со-сознанием… Ее вы-выбросили на этой мертвой планете сотни лет назад, но она н-не понимает, почему. Она п-призывала их готовиться к худшему, п-понимаешь? Она п-пророчила всякие ужасы, з-заботилась о них…

– Так она вещунья, что ли? Бабка-гадалка?

– Она – генетически м-модифицированный организм инопланетной культуры, Джон. Это н-не смешно.

– Ну, прости! И что теперь делать? Что я теперь напишу в отчете? Уважаемая комиссия, мой партнер-недоумок погладил первую найденную человечеством инопланетную форму жизни, а та испугалась и стала заикой?

– М-мы исправим ситуацию!

– Ладно! Спокойно… Можешь рассказать еще что-нибудь полезное?

– Джонни, все б-бесполезно… В итоге н-нас всех ждет один к-к-конец… Крылья ночного в-ветра унесут нас в н-небытие…

– Господи, ты перенимаешь ее состояние! Фрэнки, о чем ты сейчас думаешь?

– П-помимо того, что мы все рано или поздно у-умрем, и человечество по-погибнет, ни о чем…

– Понятно…

– Да… Но все не так уж п-плохо: космические свалки уже за-заполнили собой п-пять процентов освоенного космоса. Скоро всему этому миру п-придет конец… Но я не на-назвал бы это грустной мыслью…

– Что же нам теперь делать?

– У-управление, Джон, надо сообщить.

– Не сейчас! Я начну брать анализы. Ты уверен в том, что сказал? Черт! Мне опять надо отлучиться… Я тебя молю: ничего не трогай! Вернусь, и все обдумаем.

– К-конечно, Джонни… С-судьба ненавидит нас…

* * *

И пришла эра заикания. Угроза нависла над нашей Матерью. Слова валились из нее как камни. Впервые она столкнулась с чем-то настолько угрожающим ее существованию! Как она ни пыталась, ротовое отверстие словно перестало слушаться ее. Заикание грозило отнять у нее единственную радость в жизни – мрачные предсказания.

А что если она погибнет от заикания? Кто будет петь темные гимны? Необходимо передать заветы потомкам. Была необходима пара. Другой геном.

Достаточно одной частички этого существа, и она подарит своему потомству рекомбинацию генетического материала. Это сделает его выносливее.

И тогда Мохнатая Дева придумала план. Она отважилась на опасный шаг – во что бы то ни стало добыть кусок человека. Но как? Послать ему мысли о дружбе?

* * *

– Ашкалай, з-зачем ты з-заразила меня? Ты хочешь обратно? Я чувствую. Что? Может быть, ты даже у-умрешь, если останешься здесь… Ты показываешь мне скалу? Надо идти к обрыву? Н-ну, хорошо… Пока с-старина Джонни н-не ворчит над ухом, мы с тобой к-кое-что по-попробуем… Сейчас я пэ-перенесу тебя обратно на манипуляторах, а Джону м-мы все объясним п-позже.

* * *

И наступил главный день. День обмена опытом, памятью и геномом. День слияния с братом по разуму – человеком.

* * *

– Джонни! Джонни, Господи! А-га-кха-кха, она укусила меня! Защемила руку! Прием! Джонни, не слышу тебя! Проклятая тварь!

– Прием, Фрэнк, где ты?

– Снаружи! У везхдехода! Помоги!

– Ты сдернул меня с толчка!

– А-а-а! А-а-а-а!

– Хватит орать! Что случилось?!

– Она вцепилась мне в руку, Джон! Заглотила всю кисть целиком и не отпускает! Боже! Она поет! Она поет и заикается прямо мне в кулак, Джон! Какой кошмар!

– Я бегу! Боже, ну ты и придурок! Зачем ты вывез ее?

– Вернуть на место! Ай! Она словно управляла мной! Джонни, она сказала, что перестанет заикаться, если ее вывезти! Боже! Я дотащил ее обратно манипуляторами, хотел переложить, и тут она схватила меня! Я же пытался спасти тебя, тварь! Прекрати! Хватит пережевывать! Перестань пережевывать, а не то я тебя швырну! Клянусь богом, я тебя швырну!

– Где ты?!

– На скале, где мы нашли ее! У меня чувство, что она пытается прокусить скафандр! Ай! Больно! Прокусила! Разгерметизация, Джон, у меня разгерметизация! Отвали, нечисть! Ай, как больно! Подохни, скотина!

– Фрэнк, нет!

– Сдохни!

– Фрэнк, стой!

– Чтоб тебя! Ты доигралась!

– Я уже рядом!

– На-ка, полетай!

– Нет!

* * *

Это был величайший день. Наша Матерь боролась до последнего и достала кусочек человека. Позже мы выросли на ее останках, размазанных по скале, словно почки, благодаря геному человека – Фрэнка Вагундоса.

* * *

– Знаешь, Джонни, она могла умереть от этого заикания. Я это чувствовал, поэтому и повез ее… Что ты так смотришь?

– Угадай.

– Джон, у меня не было выбора, она мне чуть руку не откусила…

– Ну да…

– А все-таки красивый вид. Такая высокая скала… Надо же, как неудачно получилось. В лепешку… Кстати, спасибо, что залатал, Джонни. И меня, и скафандр.

– Тебя еще нужно проверить и взять анализы, она укусила до крови… Зачем ты так далеко ее запульнул?

– Ты же знаешь, у меня второй юношеский про регби… Мы все еще можем спуститься с обрыва и взять образцы останков…

– Нет. Надо стереть следы нашего пребывания на этой планете. Ты догадываешься, что с нами будет, если эта история вскроется? Навсегда забудь о том, что ты здесь натворил. А я буду до конца своих дней верить, что это экспериментальный кокос двинутого ученого.

– Мы могли бы соврать…

– Нет, Фрэнк, у нас не та репутация… Нас сразу заподозрят. Тем более врать ты не умеешь, на первом же детекторе лжи расколешься.

– В конце концов, мы можем уничтожить останки?

– Ты правда готов пойти на такое? Нет, предлагаю аккуратно навести Дженис и Питера на эту планету. Пусть они обнаружат эту био-лужу и возятся с ней… Кстати, как твое заикание?

– Слушай… А ведь прошло! Я так сильно испугался, когда оно укусило меня… Хоть что-то хорошее!

– По-твоему, в этой ситуации есть что-то хорошее?

– Ты не представляешь, как тяжело жить с заиканием…

– Это точно. А еще я не представляю, как можно быть таким идиотом…

* * *

Так они и ушли. Так будем же благодарны нашим предкам. Мы несем в себе их гены, мы есть новое звено эволюции – новый вид.

Канули в лето

Мария Леснова

У меня всегда хорошая погода. Ну, почти. Июньский теплый вечер. Сверчков иногда забываю отключить, и они в режиме нон-стоп стрекочут. Но это мелочи. И участок самый лучший: ёлки, валежник, разнотравье, а не традиционные фонтаны, дорожки из гравия, бассейны. В свое время позабавил пенсионного менеджера своим проектом – такое обычно не заказывают. Никаких тебе морских берегов, апельсиновых рощ и белых пароходов на горизонте. Пруд с лягушками, сруб и баня.

У Савельева, к примеру, – джунгли. Но у него и дотации большие: он сорок лет на оборонку трудился. Но мое мнение: стерильные джунгли – не джунгли вовсе. У него там все «по красоте»: безопасно, ночи нет, только легкие сумерки, милые чистенькие обезьянки, молчаливые какаду и черные пантеры возлежат на деревьях. Сам Савельев каждое утро устраивает фитнес-марафон: бегает от тигра, иногда от слона. Обязательно звонит мне перед пробежкой: «Пожелай мне удачи в бою и не остаться в этой траве». Я ему: «Но пасаран!» Не понимаю, как у него сердце еще не выскочило. Но у нас же все под контролем пенсионного медуправления. Савельеву можно от слона бегать. А вот мне – грибы собирать. Ставлю обычно программу «микс»: это когда белые не через каждые пятнадцать минут, а непредсказуемо.

Через забор – Игнашевич. Вот там почти всегда дождь. Причем самый противный – ноябрьский. Игнашевич пенсию в первую неделю тратит на какие-то затратные квесты, нам не говорит на какие, а потом до конца месяца ему за неуплату коммуналки дождик врубают. Сидит печальный в резиновых сапогах на крыльце дома и курит под зонтом. Мы ему с Савельевым пару раз скидывались на солнышко, но это бесполезно, Игнашевич опять идет играть в героику, где мочит инопланетян или еще кого-то. Ну, это мы так думаем. Не на баб же он тратит. Мы бы знали.

Так сложилось, но в нашем пенсионном поселке почти все по одному. Где-то на границе есть пара. Но, поговаривают, они там ругаются через день. Я бы тоже с ней ругался – видел я этого «помощника по хозяйству» у жены. Ходит волосатая молодая горилла по кухне, образно выражаясь. Пусть и робот, но неприятно. Хотя Савельев говорил, что «помощник» появился после «внучки», хорошенькой такой японочки.

Вот мы с Савельевым регулярно посещаем Миледи, по накладной – Ирину, милую женщину-робота с выбитым номером на плече. В принципе, мне хватает. Можно, конечно, вызвать кого-то поновее. Но, если честно, лень. И денег жалко.

У Миледи не участок, а апофеоз ландшафтного дизайна с прудом посередине. И лилии цветут. Савельев в шутку меня обычно спрашивает после визита: «Есть еще в графском парке старый пруд?» И ржет. Савельев, конечно, повернут на старорусском искусстве, цитирует к месту и нет, но живет сам в джунглях. Такой вот парадокс.

У Савельева с женой какая-то мутная история. Похожа на мою. Моя как на пенсию вышла, сразу включила программу личного психологического комфорта. На деле это значило «развод и девичья фамилия». От совместного поселения она отказалась, запустила долгоиграющую симуляцию. Я видел файлы. Подсмотрел. Отель в горах, снежные заносы, она там управляющая, цокает черными шпильками по мраморным полам, ворует и попивает дорогой коньяк хозяйский у гигантского камина, он ее ловит, наказывает там по-разному, одним словом, бабская чупухня. Я развод мгновенно подписал после этого. Медуправление тогда мне направило «помощницу по хозяйству» – улучшенную копию моей жены в молодости. Не помню точно, но, по-моему, я ее сломал. Точно сломал.

Когда двадцать лет назад обновляли пенсионную программу, помню, возмущений было очень много. Еще бы. Симуляции объявили вне закона для работающего населения: никто не хочет жить в реальности, все хотят пусть и на последние деньги, но чувствовать себя полубогами. Демографический кризис. Никто не женится, не заводит детей. А зачем, когда такое количество доступных по цене «помощников по хозяйству». Вот тогда и приняли программу: симуляции и прочие технологии по разнообразию бытия – только для пенсионеров в закрытых поселках. Работай, создавай семью, будь полезным обществу, и на пенсии тебя ждет заслуженный «рай».

«Помощников», кстати, тоже перепрошили – теперь нет ощущения, что перед тобой человек. Кукла, красивая, умная, но кукла. Не могу объяснить. Что-то неуловимое. Тогда, помню, резко снизилось количество желающих вступить в брак с роботами.

Теперь внуки, у кого есть, очень любят навещать такие пенсионерские поселки, как наш, но там тоже ограничение по въезду, не больше четырех раз в год. Зато какого подростка не спроси, кем он хочет стать, когда вырастет, все отвечают: «пенсионерами».

Если забраться на гору у Савельева, то сразу можно сказать, к кому внуки приехали – у кого мигает день/ночь, у кого снежный буран (если это только не коммунальщики издеваются за годовую задержку оплаты), у кого шаровые молнии фигачат.

Я, кстати, заметил, что у женщин фантазия лучше, чем у мужиков. Чего они только не придумывают, когда на пенсию выходят и можно не работать, а развлекаться, соответственно пенсионным накоплениям.

Соседка у Савельева, к примеру, Амалия Петровна – очень интересная женщина. Мы ее как-то навестили, лучше бы этого не делали, честное слово. Внутри ее готического или, как Савельев авторитетно отметил, псевдоготического замка все оказалось на редкость вычурно, пустого места нет, все в завитушках. Сама хозяйка явилась к нам в бархатном алом пеньюаре со шлейфом, что тянулся аж из соседней комнаты. Напоив нас какой-то кислой гадостью под названием «Полуденная смерть», Амалия рассказала, что по ночам превращается в дракона и выжигает соседние деревни. Пьяненький Савельев ехидно поинтересовался: «Мужа тоже пожгли?» Больная все-таки у Савельева тема с женой. Амалия нас тогда, конечно, выгнала. Я, уходя, насчитал у нее трех роботов-красавцев в кожаных портках. Савельев ржал как ненормальный. Я думал, это у меня душевная рана с разводом, а у Савельева, похоже, ранища. Он с каждой женщиной из поселка переругался. Даже попытался с Миледи. Но этот номер у него не прошел. С роботом вообще толком и не поругаешься. Можно, конечно, программу задать. Но это не то. Ругаешься, а знаешь, что это понарошку, никакого драйва.

Если через лес пройти километра три на север, можно на Юлин дом выйти. Хорошо, что Савельеву далеко, а то бы он и с ней поругался. А так я и без него хорошо справляюсь.

Юля тоже одна. К тому же без «помощника». У нее из интересного – только говорящий кот. Да и тот не особо разговорчив. Если всегда спрашивать одно и то же, – «Кто этот красивый котик?» и «Это кто у нас такой хороший?» – то понятно, что услышишь только «Я». И все.

Пробовал я с ним беседовать, но он меня проигнорировал. Юля тогда смеялась: «Это его мышки умаяли, спать он хочет». Мышки?! Уж насколько я люблю свой «медвежий угол», но Юлин участок – средневековье какое-то. У нее сад растет. С сорняками, одуванчиками и снытью. Яблоки в конце лета, никому не нужные кабачки, розовые кусты, что она на зиму снимает с опоры и укрывает. На зиму! У нее зима там бывает. Я ей говорю: есть же простая программа, элементарная – «застывшая красота» называется: все цветет и пахнет, но не меняется, траву стричь не надо, розы всегда свежи и в капельках росы, бабочки летают по заданной траектории, соловей, в конце-то концов, поёт в сиреневом кусту. Нет, ей так не подходит, видите ли.

Я к Юле раньше часто ходил. Но у нас почему-то всегда какие-то мелкие конфликты на пустом месте возникают. Я, конечно, раскаиваюсь, извиняюсь, она тоже, но потом опять снова-здорово.

Сидим как-то вечером у открытого окна. Хорошо. Профиль у Юли красивый, нежный. Солнце заходящее золотит белый фарфор на чашках. И тут мотылек здоровый такой, мучнисто-белый залетает и – бац – в варенье. Трепыхался-трепыхался и потонул. Второй. Я ей говорю: «А нельзя отключить? Мне это варенье ужас как нравилось». А она мне: «Нельзя». И все. Слово за слово, и вот я уже злой иду через лес домой. Такой злой, что открыл программу и нажал «встреча с медведем». Но опомнился и сразу отключил.

А потом всё начало рушиться. Как будто в один миг. Сначала пропал Игнашевич. Мы это поняли с Савельевым, когда дождь на его участке прекратился совсем. На звонки не отвечал, вход на территорию был закрыт. Мы поорали-поорали у забора: «Вадик!» – и начали телеграфировать в пенсионный фонд. Ответ один: «Ваш запрос на рассмотрении».

Потом к Амалии на выходные из города приехали внуки – буйные подростки. Они устроили бабушке полярную ночь. Мы с Савельевым из его джунглей, забравшись на гору, наблюдали всполохи северного сияния. Они уехали, а ночь осталась. Амалия заламывала руки, просила Савельева помочь. Писала жалобы пенсионникам. Без толку. Минус тридцать – это печально, особенно когда у всех соседей лето и легкий бриз.

Савельев предложил Амалии помощь, и она переехала в его джунгли. Попыталась, конечно, навести порядки, что-то в духе «немножко подправить, а то цвет у дома какой-то неприятный», но Савельев дал решительный отпор. Время от времени Амалия взбиралась на горку и созерцала свои холодные владения и трех полуголых юношей-роботов, бродивших по территории, их Савельев взять с собой не разрешил.

И тут у меня на участке пошел дождь. Незапланированный, холодный. Впервые за десять лет. Я хлюпал по лужам и думал, что совсем по нему не соскучился и хочу обратно свой июньский вечер. У Юли была осень по расписанию, поэтому никаких изменений она не заметила. И нас всех очень тревожил пропавший Игнашевич. И еще полное отсутствие обратной связи с пенсионным управлением. Это было странно.

А потом рухнул участок Миледи. Просто ушел под землю ровным квадратом. Мы тогда сильно перепугались. И еще переругались. Савельев матерился и все время повторял «надо уходить». Куда уходить-то?

Мы наблюдали, как Савельев плакал, когда в его развесистых, всех оттенков изумрудного джунглях пошел снег. Это было красиво. Белые хлопья на черной маслянистой шкуре пантеры.

А потом пропала Амалия: пошла навестить своё северное сияние и ушла под землю вместе с псевдоготикой, роботами-наложниками и «Полуденной смертью».

«Вот и превратилась наша загородная жизнь в загробную раньше времени, – злился Савельев. – Выживают нас, сволочи».

Нас как будто просили выйти вон, вопрос только куда. Снег окутал весь поселок и печально падал в черную дыру, оставшуюся от участка Миледи. У нас было ощущение наступления тихого апокалипсиса: на белой земле остались только мы трое, всех остальных будто стерли ластиком.

Когда наутро мы увидели на участке Игнашевича черный провал, мы не стали ждать ни минуты.

Мы побрели на север, туда, где, по мнению Савельева, нас ждал еще один пенсионный поселок, целый и невредимый, без вируса.

Юля тащила своего молчаливого кота в сумке. Ни одна программа не работала. Снег, дождь, непролазный лес в проплешинах болотец. Комары, рассказывающие нам всю свою жизнь перед тем, как выпить нашу кровь. Мы уже не скулили и не злились, не вступали в перебранки, просто обреченно брели. Позади черные дыры поглотили буквально всю нашу оставшуюся жизнь в одно мгновение, весь наш рай. Казалось, нам осталось только самим себе заказать гробы по интернету. Савельев подбадривал нас разговорами, что скоро все закончится.

Через два дня мы вышли на поле – пустое и бескрайнее. Поселка не было. Савельев нервно смеялся. Мне было уже все равно. Я понимал, что происходит какой-то обман и умереть придется здесь, либо можно вернуться и попытаться умереть у себя в кровати, если она еще не провалилась в преисподнюю. Мне не давала покоя только Юля: она была почти спокойна, не рыдала, просто хмурилась и временами успокаивала кота, приоткрыв сумку. Именно она не давала мне впасть в отчаяние. Савельев иногда на нее недобро косился. Казалось, что эти двое о чем-то напряженно переговариваются на невидимой волне.

А потом я понял, что Савельев нас обманывает. Его программа работала самым расчудесным образом, в то время как наши были давно отключены. Я видел, как он «нашел» ручей и наполнил флягу, думая, что я остался у костра с Юлей.

– Я так и думала. Мы в симуляции. Савельев – наш проводник от управления, – Юля нахмурилась.

– Не от управления, – Савельев стоял за деревьями и слышал весь наш разговор. – Я беглый проводник. Уверен, вы про таких и не слышали.

– Вы попали в программу по управлению гневом пять лет назад, – в этом месте Савельев выразительно на меня посмотрел, – да, в программе время тянется по-другому. Собственно, я и сам попал в эту программу, когда тридцать лет назад почти убил свою жену. После курса я не захотел возвращаться назад и записался в проводники, это такие кураторы новичков – отслеживают успехи, неудачи, дают разрешение на возвращение.

– И ты не дал нам разрешение, – Юля сжала сумку с котом.

– Нет, я просто не хочу быть один. Я давно уже перепрошил собственную программу, благо я сам когда-то приложил руку к ее созданию. Я могу быть «проводником» очень долго – я сам формирую поселок, подбираю кандидатов, убираю ненужных. И все за казенный счет, в рамках программы, но нелегально, так сказать. Меня, конечно, ищут, запускают вирус в мои поселки, приходится бежать.

– А Игнашевич? – сам не знаю, почему я вдруг его вспомнил.

– Я его вернул. Как просроченный товар. От него ж никакого толку – внутри симуляции подсесть на другую симуляцию. Толком и не поговоришь с ним.

– Он нас вернет, – Юля обратилась ко мне, – не волнуйся. Иначе его отследят уже по нашим программам, мы не можем долго находиться вне поселков. И тогда он попадет совсем в другую федеральную симуляцию. И там уже не будет джунглей с ласковыми пантерами.

А поселки у Савельева, похоже, все вышли.

Если честно, то Савельев уж никак не тянет на злодея. Где-то я его даже понимаю. Возвращаться в реальность совсем не хочется. Я даже их толком с Юлей не слушал. А думал, что ничего не знаю про людей, про себя. И очень хочу жить в собственном июньском вечере без комаров, со всеми удобствами. Не хочу опять возвращаться во взрослую жизнь со взрослыми проблемами. В конце-то концов, я пенсионер. Имею право на отдых.

– Игорь, ты идешь? Савельев нас отправляет, – Юля смотрела выжидающе.

– А можете и остаться. Километров через пять еще один поселок, – Савельев даже не надеялся на успех, я видел.

Я загадал. Подошел к Юле, заглянул в сумку и спросил у кота: «Это кто у нас такой красивый?»

«Я».

Своя орбита

Дмитрий Петров

Орбитальная станция «Эгеон» неслась навстречу планетарному кольцу.

Окружающая пыль сгущалась, перерождаясь в крупицы камней и льда, стучащих по корпусу все отчетливее.

В толще кольца к мелким фрагментам добавились крупные. В попытках уклониться от них заработали сопла маневровых двигателей, смещая и вращая станцию то в одном, то в другом направлении, а то и вовсе силясь разорвать ее во все стороны сразу.

Станция состояла из многочисленных капсул, соединенных между собой самым причудливым образом, напоминающим учебные макеты белковых молекул или же скопления мыльных пузырей, покрытых блестящей термоизоляцией. Еще несколько отсеков постоянно двигались вокруг ее основной оси, поддерживая искусственную гравитацию внутри.

Чтобы успешно пройти сквозь кольцо, такая сложная конструкция требовала навыков, лежащих за гранью человеческих возможностей.

Тим, находившийся на месте пилота, был в этом уверен.

Очередной камень задел обшивку, разнеся гулкий звук по закоулкам рубки.

– Это еще час обязательных работ, курсант! – заявил возвышающийся в кресле командира лейтенант Стоцкий.

– Да не могу я лучше! – завопил Тим, не отрываясь от экранов радаров, изобилующих векторами движения встречных объектов.

– Конечно, можете, – спокойно возразил Стоцкий. – Действуйте согласно усвоенным правилам.

– Да какие тут правила! Без работающего навигационного ядра!

– Вас обучали действиям в чрезвычайных обстоятельствах. В том числе и самостоятельному пилотированию при отказе интеллектуальных ассистентов.

Кажется, обучали, да… Но он прибыл из Академии меньше недели назад! На эту забытую всеми станцию с засекреченным предназначением, где в радиусе пятидесяти миллионов километров не было ни одной живой души, кроме них двоих. И вот теперь от него требовались действия, которые далеко не каждому военному выпадут за всю карьеру.

Тим непрерывно всматривался в морфирующее спагетти из расчетных траекторий, пока не увидел там лазейку. Он тут же подал необходимое воздействие на двигатели.

Станция увернулась от трех камней разом.

Курсант выровнял «Эгеон» и, взмокший и взъерошенный, посмотрел на лейтенанта. Тот был не сильно старше Тима, но держался гораздо уверенней и даже нарочито надменно. Как будто не было этих пяти раз, когда они пересекали кольцо!

– Давайте все-таки включим ядро, а?! – взмолился Тим.

– Боюсь, что после изменения магнитосферы планеты оно нам не помощник. Сами видите, какая неразбериха с этими кольцами творится.

– Мы можем скорректировать его параметры…

– Курсант! – прервал его Стоцкий. – Практически любой интеллект – это черный ящик. Мы не имеем возможности доподлинно знать, какие параметры надо изменить на входе, чтобы получать нужные на выходе. Ядро само должно настроиться, а у нас на это времени нет.

– Не совсем так. Я могу попробовать. Меня учили не только…

– Нет. Действуем по уставу. Устав говорит о недопустимости подключения неисправного ассистента. Как мы успели убедиться, он вносит поправки, ухудшающие траекторию до неисправимых уровней… – он замолчал в момент, когда раздался скрежет обшивки. – Не отвлекайтесь от пилотирования, курсант!

На экранах – опять скопище линий. Оно казалось непреодолимым. Большинство ближних объектов не представляли серьезной угрозы, но два отличались особо крупными размерами. Тим рассматривал трехмерную проекцию, поворачивал, приближал и удалял ее, пока не увидел безопасный прогал. Он тут же направил туда «Эгеон» – одна глыба осталась позади. Еще раз разглядеть, направить – и вторая глыба миновала!

Пилот повернулся к лейтенанту:

– В непредвиденных обстоятельствах устав велит обратиться к старшему руководству.

– Когда обстоятельства непреодолимые. Пока все по силам.

– По силам?!

– Послушайте, Тим, – Стоцкий доверительно склонил голову, – я обращусь к Евгению Викторовичу только в крайнем случае.

В молчании преодолели еще несколько камней.

Гуща пыли стала рассеиваться. Впереди вновь забрезжил свет звезд.

Радар определил объект диаметром в сто метров. Вокруг было относительно свободно, поэтому он казался несложным.

Тим дождался момента и вблизи от фрагмента дал сильный крен. Как только станция нырнула под камень, под ним стали заметны еще несколько – несущихся в их сторону. Пилот дал обратную тягу, но одна глыба оказалась слишком близко. Громкий скрежет, и переборки содрогнулись!

– Это выговор, курсант! – воскликнул Стоцкий.

– Да включите же ассистента!

– Не по уставу!

Едва станция миновала громадину, как ее догнал еще один камень. Удар настиг хвост станции, и до экипажа донеслись только его отдаленные звуки. Но завопила сирена пожарной сигнализации.

– Да мы с Вами разобьемся! Зато по уставу! – кричал Тим.

– Активировать пожаротушение! Герметизация поврежденных отсеков!

– Уже!

Наконец, кольцо рассеялось.

* * *

Тим отстранился от экранов.

Только сейчас он почувствовал, как ныла спина. Казалось, болела каждая мышца от поясницы до плеч. Он попробовал откинуться в кресле, но боль не утихла. Он посмотрел на экраны с ненавистью. Каждый раз получалось все хуже…

Он бросил взор на инфографику повреждений и усмехнулся:

– Что устав нам велит делать, когда станция разрушится?

– Не волнуйтесь, курсант. На этот случай предусмотрен эвакуационный отсек.

– Еще один виток мы не выдержим.

– Я здесь уже не первый год. Уверяю Вас, станция довольно живучая.

– Я, – пилот сделал акцент, – не выдержу.

Лейтенант начал было что-то высказывать, но запнулся на выразительном взгляде курсанта.

– И знаете еще что? – заявил Тим с превосходством. – Поврежденный отсек – это и есть эвакуационный.

Стоцкий замер. Довольный вид вмиг испарился. Глаза метались из стороны в сторону. Он впервые будто ждал решения от курсанта.

– Вызывайте вашего Евгения Викторовича.

– Нет… – протянул Стоцкий, обретая вновь уверенность. – Есть еще вариант. В техническом отсеке может заваляться резервный модуль.

* * *

Стоя перед чередой шкафчиков, Стоцкий полминуты осматривался и думал, потом схватился за одну из створок – открыл, посмотрел, – потом открыл соседнюю и с торжеством достал металлический блок с разъемами:

– Этому блоку пятьдесят три года. Он работал, когда «Эгеон» только заложили. Подойдет ли? Что скажете, курсант?

Тим повертел модуль в руках. Блок как блок. Его отличал от подобных только экран на лицевой панели. Современные ядра интегрируются в общий интерфейс и управленческий контур станций – им отдельный терминал не требуется. С обратной стороны – разъем на три сотни контактов и надпись: "ИВАНЯ. Инициирующее высокоадаптивное навигационное ядро".

– Разъемы выглядят совместимыми, – сказал Тим.

– Тогда давайте попробуем!

В другой стороне отсека располагалась модульная стойка. Тим извлек действующий модуль навигационного ассистента и подключил на его место найденный. Через несколько секунд терминал блока ожил и выдал приветствие:

«ИВАНЯ ЗАПУСКАЕТСЯ».

Блок зашуршал цифрами, отображая системные процессы.

«АНАЛИЗ ДАННЫХ СТАНЦИИ».

«ОБНАРУЖЕНЫ ПРОБЛЕМЫ НАВИГАЦИИ».

«РЕШАЕМЫ».

«НЕВОЗМОЖНО ПРОДОЛЖИТЬ».

«ОЖИДАЮ ЕВГЕНИЯ».

Цифры на экране замерли. Только мерно мигал курсор в строке ввода команды.

– Ну вот, лейтенант! – расхохотался Тим, – даже и машина Вам говорит!

– Да откуда она может знать?

– Доступ к данным станции она же имеет.

– Евгений Викторович?

– А кто еще?

Стоцкий колебался. Опять тот мечущийся взгляд.

Все же он подошел к консоли передатчика и сделал вызов по квантовой связи, работающий без задержки и автоматически вводящей звонок в статус важного.

– Лейтенант Яков Стоцкий? – на экране возникла могучая фигура. – Что-то случилось?

– Э-э… – Стоцкий смутился. – Генерал, я ожидал, что сведения о неприятностях на орбите уже у Вас.

– Что за сведения?

– Вынужден… – Стоцкий в нерешительности протянул несколько гласных и увидел мрачнеющее лицо собеседника. Он встрепенулся и отчеканил: – Докладываю. Станция «Эгеон» испытывает трудности при прохождении планетарного кольца, содержащего объекты, угрожающие…

– Это я знаю, – прервал генерал, – почему трудности?

– Мы вынуждены пилотировать без ассистента.

– Это Ваша страсть к нарушению устава, что ли?

– Наоборот. Ассистент то ли был поврежден, то ли неспособен работать в новых условиях.

– В каких новых?

– Так ведь около семнадцати часов назад магнитосфера…

– Ах, да… Конечно. «Эгеон» имеет стратегическое значение. Ремонтная бригада должна прибыть через девять дней. В чем ваш вопрос, лейтенант?

– Мы попытались подключить в общий контур навигационное ядро, которое применялось еще при строительстве станции. Инициирующее. Когда еще временные двигатели применяются…

– Знаю, есть такое. И что?

– Если честно, Евгений Викторович, я думал, Вы мне скажете. Для запуска оно требует Вас.

– Ядро требует?

– Сообщение на экране гласит: «Ожидаю Евгения».

– Что за?.. Понятия не имею, о чем это… – нахмурился генерал. – Хотя погодите! Главного разработчика звали Евгений. Он был довольно экспрессивным деятелем. Сейчас его с нами уже нет. Возможно, это его такая шутка. Это единственное, что мне приходит на ум.

– А что же нам делать?

– Как что? Ваша приоритетная задача – сохранение живучести станции!

– А ядро?

– Обходитесь без него. На ручном управлении.

– Тяжело пилоту.

– А что поделаешь? Такой порядок. У Вас все, лейтенант?

– Да, генерал!

Связь прервалась.

– Вот… – протянул Стоцкий. – Наши действия одобрены.

Тим стиснул зубы. Сердце забилось чаще. Казалось, он почувствовал, как расширяются поры на коже. Этот так называемый командир проглатывает все, что ему скармливают!

– Да они нас тут угробить хотят, что ли?! – взорвался Тим.

– Ну-ну, курсант, выражения!

– Очнись, лейтенант! Когда прибудут ремонтники – уже нечего будет чинить.

– Соблюдайте субординацию!

– Какая еще субординация! До следующего кольца сколько… часа два? А может, и нам столько осталось!

– Самостоятельное пилотирование – в любом случае наш лучший шанс!

– Это твой лучший шанс ничего не делать!

Тим успел заметить, как дернулась мимика на лице Якова, и тут же ощутил хлесткий шлепок ладони на своей щеке. Он инстинктивно отстранился, и всего за секунду изумление переросло в ярость – он бросился на Якова с кулаками. Тот отбил несколько ударов, но несколько пропустил, а пару провел в ответ. В следующий момент Якову удалось схватить Тима за грудки и с силой отбросить назад. Тим ударился спиной об стену и уже через мгновение был готов ринуться в атаку, но заметил, как соперник сделал шаг назад и замер у противоположной стены. Тим остановился.

Какое-то время они, тяжело дыша, глядели друг другу в глаза. Потом друг за другом медленно опустились и, опираясь каждый на свою стену, сели на пол.

Несколько минут прошли в тишине.

Тим прервал молчание.

– И за что тебя сюда сослали?

Яков только приподнял бровь.

– Да брось, – продолжил курсант. – Мы оба знаем, что эта станция – тупик. Кому она вообще нужна? Стратегическое значение… Конечно!

Стоцкий смотрел внимательно, а Тим продолжал, не глядя на него:

– Я вот, скажем так, не поладил с начальством. Ха! Не очень у меня получается соблюдать субординацию, как ты успел заметить! Эти несколько дней дали мне больше понимания, чем несколько лет в Академии… Технологии – мое, да… но все эти порядки – нет…

– Я не выполнил требование устава, – тихо произнес Стоцкий. – Из-за этого на учениях погиб новобранец.

Тим поймал совершенно открытый взгляд, выжидающий и… испуганный. Курсант несколько раз медленно кивнул. Страх в глазах собеседника не проходил, но к нему добавилась надежда.

Тим склонил голову и глубоко вздохнул.

– Кто вообще придумал эту орбиту через полосу препятствий? – спросил он, стараясь звучать пободрее.

– Когда-то это имело смысл, – подхватил Яков. – Они не только анализировали поверхность планеты, но и собирали пыль.

– Я видел резервуары. Они все пусты.

– Да сейчас ни пыль оказалась не нужна, ни планета. Но орбиту так просто не изменишь. Свою-то уж точно.

– Знаешь, Яков… Может, ты и не лучший командир, а я не лучший пилот, и даже если наши карьеры заканчиваются здесь – это еще не значит, что наши жизни тоже. Да, меня учили навигации, но лучшие результаты я показывал в настройке интеллектуальных систем.

– Предлагаешь отойти от устава и подключить неисправное ядро?

– Да.

– Хорошо, Тим. Давай попробуем, – выдохнул Стоцкий. – Надо послать все это к черту, если выберемся отсюда.

– Когда! Когда выберемся отсюда, лейтенант.

Курсант поднял блок ядра и повертел его, чтобы поставить в стойку. Его взгляд поймал этикетку на задней панели. Крупный шрифт, а под ним мелкий… Все сходится!

– Это ЕВГЕНИЯ! – закричал Тим и протянул блок недоумевающему Якову.

– Единое вспомогательное геонавигационное исследовательское ядро, – прочитал вслух Стоцкий.

– У инициирующих ядер нет собственной системы управления двигателями, потому что при строительстве станции они всегда меняются. Ему нужна внешняя система, и она есть в ядре ЕВГЕНИЯ!

Уже через пару минут блок был закреплен на стойке, и в окне терминала возникло:

«ЕВГЕНИЯ ОБНАРУЖЕНО».

«СИНХРОНИЗАЦИЯ ВЫПОЛНЕНА».

«ГОТОВНОСТЬ ПИЛОТИРОВАНИЯ 100 %».

Через полчаса станция вошла в область кольца с обратной стороны планеты.

Экипаж напряженно следил, как на экранах появлялись траектории встречных объектов. Теперь среди нагромождения линий появлялась и регулярно обновлялась одна – контрастного цвета. Она обозначала оптимальный путь для прохождения препятствий. Курсант держал руки над рулями управления, но так и не притронулся к ним.

После нескольких удачных автоматических маневров Тим с Яковом наконец-то обменялись улыбками – сперва настороженными, но с каждым новым включением двигателей все более уверенными.

Как только кольцо осталось позади, они засмеялись.

– Ну, что ж, – сказал Тим, – теперь второй акт!

– Да, ты прав.

Казалось, Яков все еще колеблется. Он покружил пальцами над консолью, но все же сделал вызов по квантовой связи.

– Стоцкий, Вы опять? – проворчало недовольное лицо генерала.

– Да, простите, генерал. Есть срочный вопрос.

– Слушаю.

– Ремонтная бригада еще не вылетела, верно?

– Еще нет.

– Тогда прошу зафрахтовать места для пассажиров на обратный путь.

– Не понял! Что за беспорядок?

– Все согласно процедуре. Курсант намерен отказаться от контракта.

– Так. Почему тогда «места»?

Тим уставился на Якова. Тот замер. Блеск надежды таял.

– Я имел в виду «место», генерал.

Остался только страх.

Тим отвернулся и откинулся на спинку кресла.

По крайней мере, боли в его мышцах больше не было.

Шутки загробника

Аркадий Рэм

Свет включился не сразу – потрещал немного, пару раз моргнул и загорелся ровно и уютно. Мягким жёлтым задышали торшеры по углам квартиры, синим кольнули светодиодные ленты на плинтусах.

Юра неуклюже шагнул внутрь и побрёл по длинному коридору, поскрипывая резиновыми башмаками и засовывая в распахнутые двери крупную голову-шар. Давно он тут не был, лет семь уже…

Провёл пальцами по стекляшкам-висюлькам ажурных бра, вывешенных на стенах. Те отозвались не совсем мелодичным звоном.

Простая квартира. Юра много таких навидался за свою прошлую жизнь, но последние десятилетия приходил только сюда – это его дом, его прошлое.

Вон на кухонном столе любимая кружка с ободками заварки внутри, в туалете – истрёпанная зубная щётка в зелёном пластиковом стаканчике. На книжных полках в рабочем кабинете – фотографии его родных.

Жаль, что не только его – там же стояли рядами в деревянных и пластиковых рамках ещё десятки чужих фото, наползая друг на друга, как костяшки домино. Меж них теснились нэцке, пыльные статуэтки кроликов и балерин. Лежали стопками браслетики.

Мелкие предметы были везде в этой квартире – не только в кабинете, но и в зале, и в спальне. Сувениры наполняли весь дом, покрывали все свободные поверхности.

Шеренги любимых кружек на столе в кухне. Ворохи зубных щёток на подзеркальной полочке, по бортикам ванны и внутри обшарпанного навесного шкафчика.

По дому приходилось передвигаться бочком – аккуратно по тропинке между важных и памятных вещей загробников, чьи серверы-носители занимали львиную долю этой космической станции.

«Загробниками» называли оцифрованные копии умерших людей. Одно время это была передовая технология бессмертия, но сейчас она уже забыта – теперь в топе омоложение тела нанитами или прямая перезаливка сознания в клон. Последнее, правда, доступно лишь богатым. А «цифр» больше не делают.

Да и в те полузабытые времена, надо признать, мало кто соглашался на подобную послежизнь. Быть вечной копией реального человека? Набором терабайт?

Конечно, теперь у загробников огромный спектр задач – они работают на большинстве заводов Земли, где требуются скоростные вычисления и присутствие человека. Управляют транспортными потоками городов и логистикой на суше, море и в космосе, вычислительными центрами институтов и интернетом вещей. Куда ни посмотри – везде прямо или опосредованно присутствуют загробники. Скучать им не приходится, но всё же…

Юрий пробрался между гор «памяти» в кабинет и с протяжным вздохом забрался в единственное пустое кресло у окна. Надо бы заходить почаще, а то можно и потеряться в матрице. Лишь этот дом сохраняет его человеком.

Пусть это не личная квартира Юры, но здесь и сейчас больше никого не было…

– Ладно, пришло время мести! – хмыкнул Юра и вылез из кресла. С его маленьким ростом это было непросто, но парень справился.

Пользоваться материальными телами цифровые граждане могли только такими – хрупкими и забавными куклами-андроидами с оранжевыми вставками по корпусу. Большая голова-шар со щелочками глаз и рта, короткие руки с мягкими тремя пальцами, небольшое тело и косолапые ножки в резиновых башмаках. Такие вот слабенькие и безобидные мультяшные тела.

– Времени мало, – напомнил себе парень и хлопнул в ладоши.

Отдал мысленную команду, и в распахнутую дверь квартиры скользнула вереница грузовых тележек под управлением простеньких ИИ. Каждая с длинной лапкой-манипулятором.

– Грузим всё, что можем! – весело крикнул Юрий, дублируя слова приказом по сетке.

Машины разъехались по комнатам и стали быстро и предельно осторожно грузить в свои брюшки сувенирку.

Смешной андроид метрового роста носился за ними следом и корректировал работу, размахивая руками.

Через час квартира полностью опустела. Ну, разве что Юра решил не тащить с собой светильники и мебель. Вещей и так оказалось достаточно много – грузовые тележки бесконечной кишкой потянулись по коридорам станции.

Юра подпрыгивал от предвкушения минуты, когда кинет всем инфу, что их якобы обворовали. Вот как все закудахчут! Забегают! Вот тогда он и посмеётся над этими идиотами! Похохочет, поржёт до слёз, и чтоб икота напала… А то взяли моду прикалываться над ним! Ну и что такого, что его молодым оцифровали? Уже больше двухсот лет прошло – теперь все ровесники, чорд! Какая разница, двести двадцать тебе или двести пятьдесят? Все мы старичьё уже!

Парень сопроводил груз на небольшой склад на другом конце станции и уже собрался набрать сообщение для своих «коллегушек» по кластеру, как его опередили.

На почту упало сообщение от администрации:

«Уведомляем, что в течение суток ваша Квартира-музей будет утилизирована. Основание: истечение арендного срока в 105 лет. С уважением, администрация КС «Семисотая Q8».

– Чо? Да вы охренели, что ли?!

Расслабленное состояние мигом пропало. Юра подскочил на месте, выматерился и максимально быстро потопал обратно к квартире, спотыкаясь о снующий вокруг персонал станции.

Загробник не понимал, как такое возможно. Квартира-музей – это же последнее, что их связывает с реальностью! Это же якорь, это – память. Разве так делают, а? Что за сволочи?! Эта современная молодёжь! Никакого уважения к прошлому!

Только через час он доковылял до нужного коридора и замер, увидев спины десятков кукол-носителей. Толпа цифровых граждан гомонила и ругалась.

– Вы не имеете права уничтожать нашу собственность! – кричал кто-то далеко впереди, у самого входа в квартиру.

– На станции нет частной собственности, – парировал в ответ мужской бас. – Все помещения принадлежат государству.

Юрий привстал на цыпочки и включил зум в объективах. У дверей музея замер высокий молодой парень в форме полицейского. Подтянутый, чистенький, со стальной паутинкой нейроимпланта на левом виске.

Он раздражённо смотрел на колышущееся море круглых голов вокруг.

– Так зачем вы всё вынесли из квартиры? Верните нам… Да! Верните наши вещи! – ругались впереди, перебивая друг друга. – Это преступление!

– В музее пять лет никого не было! – веско отвечал официал. – А тут спохватились? Квартира уже давно стоит заброшенная. И никаких вещей мы оттуда не выносили. Забирайте что хотите…

– Это ложь! – раздался женский голос. – Там же пусто! Где мои вещи, тварь? Я тебе ща нейроимплант выжгу!

– Это что ещё за угрозы, гражданочка? – мрачно ответил полицейский, хмурясь.

И тут же андроиды загомонили разом:

– Успокойте Алю! Совсем, что ли? Заткнись, подруга, а?! Не зли официала!

Юра нервно задёргался сзади, не зная, как сообщить всем, что это он всё вывез. Попытался растолкать соседей, чтобы пробраться поближе.

– Юрка, ты, что ли? – обернулся к нему один из загробников. – Представляешь, какая задница! А там фото моей Ларисы осталось.

На них покосился загробник справа:

– Ты не цифрил, что ли? Я давно уже всё в трёхмерку перегнал.

– Да я тоже, понятно! Но помнишь сбой пару лет назад? Там ещё сотню наших постирало. И мой архив сильно побило.

Парни сокрушённо закачали головами. Юра больше их не слушал, а полез вперёд.

– Ну аккуратнее! Чего толкаешься? – бурчали ему «цифры» в спину.

А впереди полицейский продолжал ругаться с загробниками.

– Некуда станции расширяться! Все ресурсы корпуса и двигателей уже выбраны. Да, нам приходится оптимизировать площади. Да, здесь будет коммерческое заведение. Это даст станции новые рабочие места и существенную прибыль в перспективе.

– Вы нашу память на помойку ради выгоды? Ради бабла? Когда уж вы нажрётесь? – кричали из толпы. – Мы уже больше ста лет на вас горбатимся!

Официал закатил глаза. Он устало глядел на рассерженную массу «цифр» и совсем не нервничал по этому поводу. Перед ним была словно толпа малышей-шестилеток. Корпуса кукол специально были созданы безобидными и немного мультяшными.

– Вы от меня чего хотите? – устало спросил полисмен. – Оставить вам площадку не могу – это вне моей компетенции. Расходитесь уже, а, уважаемые! Не сердите меня!

Юрий же подвис, соображая, что делать дальше. У андроида-куклы был не самый сильный процессор. После века работы на внутренних площадках загробнику становилось всё сложнее адаптироваться под такое тормозное «железо» куклы.

– А если рассердим, то что? Как ты сделаешь хуже, чем есть? Наши вещи уничтожаешь! Наш дом скоро разрушишь! Сотрёшь нас? Напугал ежа…

– Расходитесь! Предупреждаю последний раз! – зарычал полисмен.

– Да не пугай! Мы уже пуганые! А вот твоему начальству жалобу накатаем! – орали динамики кукол на разные голоса. – Они тебя самого как пса шелудивого выкинут на помойку, гадина! Ещё форму нацепил!

– Ну, всё, – выдавил молодой человек. – Я достаточно наслушался оскорблений. Приступайте! – крикнул он поверх толпы.

Загробники закрутили головами. Даже Юрий обернулся вместе со всеми, не понимая, что происходит.

В этот момент из-за дальнего угла коридора выехала пара стройботов и, поблескивая никелем, двинулась на толпу.

Небольшие машины с набором манипуляторов мягко вклинились в массу кукол, раздвигая «цифровых» острыми носами. Поначалу андроиды послушно расступались перед ними, но когда до загробников дошло, что это за машины едут, они спохватились:

– А! Тормози их! Это стройботы! Ты же сказал, у нас есть сутки!

Андроиды попытались уцепиться трехпалыми лапками за корпуса машин, но те словно не замечали препятствий, спокойно ползли дальше, приближаясь к квартире.

– Да держите вы их! Кто-нить может взломать их мозги? Ну да, не в этом теле. Ребят, кто на серваке сейчас?!

«Цифры» орали, ругались и повисали на стройботах гроздьями. Но безрезультатно. Только свои тела вредили. Кто-то забрался на крышу ботов, но тех машины скидывали вниз, подхватив манипулятором.

Пара кукол уже раскололи свои головы и валялись на полу, помигивая диодами среди ног в резиновых башмачках.

Юрий в этот момент пробился почти к полицейскому. Но тут масса андроидов даванула вперёд, сшибая первые ряды с ног. Один из стройботов был уже здесь, и его умудрились наклонить на бок.

– Давай ещё раз! – заорали все хором. – Да! Вай!

Стройбот накренился и истерично зажужжал колесом, пытаясь выровнять корпус. Но куклы ему этого не дали, раскачивая машину всё больше.

– Да вы что творите? – кричал с другой стороны от агрегата полицейский, также уцепившийся за бота. – Я приказываю прекратить!

Но всем было уже по барабану. Они с криками и воплям всё же опрокинули стройбота. И замерли, откачнувшись назад.

Юрий ошарашенно смотрел себе под ноги. Пол оказался забрызган кровью… Бота уронили прямо на официала.

– Мы убили его? – кто-то прошептал в тишине.

– Да что ему сделается? В нём же нанитов больше, чем мозгов… – неуверенно отозвался другой голос. И тут же с истеричными нотками добавил: – Нас теперь сотрут?

«Цифры» замерли, не зная, что им делать. В этот момент вторая машина добралась до стены квартиры-музея и вгрызлась полуметровым сверлом в пластик. Запахло палёным…

– Поднимайте! Поднимайте машину! Надо вытащить пацана! – занервничал Юра, уцепившись лапками за никель упавшего стройбота.

– Тебе надо – ты и вытаскивай, – мрачно сказала за спиной женщина. Остальные вокруг закивали, соглашаясь с ней.

– Вы же люди! – простонал Юрий, вцепившись в железки, и изо всех сил сервомоторов куклы потянул на себя. – Вы же люди…

– Без прошлого мы никто, – выдавил какой-то доморощенный философ. Куклы снова закивали, соглашаясь с ним.

– Все замерли! – раздался приказ из динамиков.

Над головами загробников завыла сирена. Тела забавных андроидов моментально оказались заблокированными.

В коридоре появился отряд станционной полиции.

* * *

Уже который день Юра разбирал склад с вещами, не доверяя эту работу грузовым роботам – всё делал сам. Медленно и аккуратно. Вот коробка с зубными щётками, следом мешок с вязаными диванными подушками, потом надо сообразить, во что укутать хрусталь…

Это всё их прошлое, их «память». Ничего-ничего, будет у них новая квартира, обустроят там всё снова и по-нормальному. Не сейчас, понятно, – пока что на них много штрафов навесили да счета заблокировали. Ничего, загробникам не привыкать к ожиданию – всё пройдёт.

Хуже всего то, что Юру временно отстранили от работы. Реально! Самая мерзкая штука для цифровых людей – это безделье. Ты и так просто набор символов, копия когда-то жившего человека. Так теперь ещё и ненужная никому…

Парень медленно разбирал коробки с барахлом. Очень медленно. Процессор куклы, как всегда, чуток подтормаживал. Но сейчас загробнику это было в радость.

Слезы океана

Евгения Кинер

– Интересно, а они что находят во всем этом?

Сам-то Максим знал, зачем пришел. Уже пару часов он ходил по залам выставки, расположившейся в старом стекольном заводе. Здание долго стояло заброшенным, краска местами облезла, со стен свисали остатки кабелей и труб, кое-где осталось неработающее оборудование. Но именно здесь экспонаты смотрелись органично, вряд ли хоть один музей для такого бы подошел. Хотя воспринимать выставку как творчество все еще получалось с трудом.

«Отблески. Современное искусство» – гласила афиша. Мелким шрифтом ниже значилось что-то про технологии и ресурсы. Студенческий билет позволял пройти бесплатно, и остальную часть афиши Максим даже не прочел.

– Технологии… Ну, посмотрим.

Предвкушая что-то интересное, он достал блокнот, до середины исписанный какими-то формулами и чертежами.

Выставка оказалась огромной, разнородной, и чем дальше он шел, тем необычнее становились экспонаты. Странные фигуры из металлических обломков – ерунда, не стоит внимания. Аквариумы с лабораторным оборудованием, по которым плавно перетекали цветные жидкости, смешивались между собой и дымились – банальная химия… Хотя как динамическая скульптура – интересно. В блокноте он зарисовал особенно интересное переплетение трубок. Следующий зал – белая комната, стены которой покрывали тысячи глаз, напечатанных на 3D-принтере. Каждый смотрел на посетителя, пока тот двигался по залу. На несколько секунд Максим задумался, походил по залу, наблюдая за движениями зрачков, пока не заметил датчик движения с камерой. Разгадано. Сюрреалистично смотрится, но неинтересно.

Роботы в виде античных статуй с киберимплантами – красиво, но уж это точно чистое искусство, ничего практичного. Голограммы – уже почти классика. Управляемый рой пчел, хм… Нет, пластиковые пчелы просто движутся в завихрениях вентилятора. Чучела химер… Они-то здесь зачем? Максим продолжал неспешно рассматривать экспозицию. Какие-то скульптуры были по-своему интересны, около них хотелось остановиться, другие казались просто разрозненным мусором. Но в блокнот он заносил немногое – то, что заставляло его остановиться дольше и задуматься, как это сделано. В этих полуразрушенных промышленных залах Максим казался себе исследователем остатков погибшего, более развитого мира. Мало что он воспринимал как искусство, плевать, что там хотел сказать художник. Его привлекала загадка или хотя бы возможность посмотреть на обычные вещи под другим углом. Он искал новые пути, искал идеи.

Он уже устал бродить и собирался уйти с выставки, но заметил еще один зал, в котором не был. «Акиро Ямото «Слезы океана», – гласила табличка у входа.

Огромный зал оказался пуст. Экспонатом были сами стены. Пол заливали потеки растрескавшегося бирюзового стекла – это, пожалуй, было не заслугой художника, а что-то оставшееся от завода. Стены, выкрашенные в глубокий синий цвет, шевелились будто настоящий океан – рябь на воде, волны морской пены. Максиму даже показалось, что воздух тут был свежее и пах солью. Он почувствовал, что даже усталость отступила. Океан…

Подойдя ближе к стене, он увидел, что по ней стекали тысячи капель размером с ноготь. Каждая двигалась по своей искривленной траектории, не касаясь соседних, не сбиваясь. У самого пола они просачивались в небольшие отверстия и исчезали.

«Что это? Точно не вода», – удивленно подумал Максим и попытался коснуться капель. Они тут же обогнули пальцы, вызвав легкую рябь по всей комнате. Поверхность капель казалась маслянистой и отливала серебром, следов на стене не оставалось – никаких бороздок для движения. Обычная стена, простая синяя краска.

«Наверное, за стеной магниты? А жидкость с каким-то металлом? Или краска? Почему капли не сливаются?»

Еще несколько раз ткнув пальцем в стену, но так до конца и не поняв, как перемещаются капли, Максим оглянулся по сторонам в поисках камеры и, не увидев, достал бутылку. Допив глоток воды, остававшийся на дне, он подкараулил одну из капель и резко чиркнул горлышком бутылки вверх по стене. Есть. Капля оказалась внутри и круглая, как шарик ртути, лежала на дне. Быстро закрутив крышку, он сунул бутылку во внутренний карман куртки и двинулся к выходу.

«Как она работает? – размышлял он по дороге. – Надо проверить химический состав. Очень странно…»

Дома, поболтав бутылку в руке, он кинул ее на кухонный стол. А сам направился к холодильнику и задумался у открытой дверцы, выбирая, чем бы таким перекусить.

Из раздумий его вывел тихий стук, раздающийся из-за спины. Тук-тук. Тук-тук. Максим обернулся и не сразу понял, что звук исходил от бутылки.

Капля внутри ожила и бегала по стенке вверх и вниз, врезаясь в пластиковое дно и крышку. Места ей было явно мало, и бутылка раскачивалась от ударов.

Медленно, очень-очень медленно Максим взял бутылку в руки. Капля носилась по ней как бешеная, на гладком пластике она распласталась амёбой, и все же границы ее оставались четко очерчены, следов на поверхности не оставалось.

«Так… Это точно не магниты. Тогда что?» – изумленно подумал Максим.

В голове пронесся рой мыслей, попадались даже безумные – об инопланетянах или мутировавших микроорганизмах. Но объяснить себе, что это, Максим так и не смог. И от этого стало слегка страшно. Но вдвойне интересно.

Максим вытряхнул каплю на тарелку, на секунду она вновь расплющилась там бесформенной кляксой, но тут же, задрожав, собралась в шарик.

Отделить часть оказалось невозможно – капля просачивалась под скальпелем, не давала отщипнуть часть пинцетом, словно густое масло или жидкий силикон. Воздействовать чем-то химическим Максим побоялся, еще испортится, и тогда он точно ничего не узнает. Цифровой микроскоп оказался слабоват, но при увеличении капля оказалась неоднородной, в прозрачной среде хаотично перемещались сотни маленьких шариков.

– Броуновское движение… – пробормотал Максим, пытаясь обработать изображение с микроскопа на компьютере и хоть как-то сделать его четче.

За час он так ничего и не узнал, но совсем измучился. Капля так и норовила сбежать, ползала по тарелке и предметному столику. Ее тянуло к стене.

Но вскоре движения ее затормозились. Шарики на мониторе замедлились, а вскоре совсем остановились. Капля потемнела и как-то обмякла.

«Ну вот, похоже, я ее убил», – смутился Максим.

Теперь капля делилась на части, но ответов это не давало. Расстроенно вздыхая, Максим собрал жидкость в бутылку, надеясь продолжить эксперименты завтра.

Утром капля по-прежнему лежала без движения. Она совсем потеряла форму.

Собираясь на учебу, Максим таскал бутылку по квартире, безнадежно поглядывая на лужицу темной жидкости, болтающуюся на дне, морщился, но ничего не мог придумать. Отчего-то он чувствовал себя подавленным, будто капля и вправду была живой, а он ее замучил. Такого быть не могло. Но сейчас он вспоминал свою золотую рыбку, с которой так же ходил по дому, когда та умерла, а потом все-таки смыл в туалете. Хоронить ее таким способом казалось логичным, ведь так рыбка останется в воде и, как он думал тогда, рано или поздно попадет в океан. Может, и каплю вылить? Слеза океана. Вода к воде…

Он поставил бутылку на полку у раковины и принялся чистить зубы. Надо будет сходить на выставку еще раз, почитать о художнике…

Вдруг он услышал знакомый стук.

– Ожила! Как?

Капля в бутылке стала круглой и сквозь стекло тянулась к зарядке от щетки. Тихо щелкало и трещало электричество.

Очень осторожно Максим вылил жидкость на полочку рядом с зарядкой. Она тут же облепила ее, растекшись тонким серебристым блинчиком. Это длилось полминуты, а потом капля вдруг взмыла в воздух круглым светящимся шариком и, пролетев прямо перед лицом Максима, влепилась в стену. Еще через секунду она уже покатилась по ней вниз – так, как делала это в музее.

Тонкая кривая полоска перечеркнула стену от пола до потолка – мягкая штукатурка осыпалась от трения.

Он сел на край ванны, мрачно глядя на движения слезы океана. Доскользив до пола, она несколько раз тыкалась в плитки и как-то нехотя ползла обратно.

– Черт… – выругался он, вскакивая. – Да ты же…

В ту же секунду он уже поймал каплю обратно в бутылку. И, наспех одевшись, выскочил на улицу, направляясь к стекольному заводу.

–

В электричке Максим искал любую информацию о художнике, но ни биографии, ни контактов. Не указывалось даже, а жив ли он вообще. Попадались лишь фото его работ с различных выставок. Всегда вода – от нарисованных ручьев до сложных гидродинамических скульптур.

«Что ж, – решил Максим, – раз автора не найти… Придется выяснять у кого-то другого».

На сайте выставки он нашел почту куратора, сфотографировал слезу в бутылке и отправил на ящик.

«Так он не откажется встретиться. Сегодня. В том же зале».

Людей перед кассой собралось больше, чем в прошлый раз, выставка быстро набрала популярность. Через некоторые залы Максим почти протискивался. Конечно, это же шоу – экспонаты можно трогать, они реагируют и отвечают. Давно такое же случалось в музее?

В синем зале по-прежнему плескалось море. Сегодня оно волновалось сильнее, тысячи капель накатывали волнами на потолок, захлестывая его и растекаясь пеной.

Посреди зала стоял человек, немолодой, волосы почти седые. В простом черном костюме. В руке он держал планшет, а второй водил по экрану, рисуя водовороты, а волны на стенах повторяли его движения. Капля в бутылке тоже забилась, застучала по дну. Человек, видимо и бывший куратором, заметил бутылку, внимательно оценивающе посмотрел в глаза Максиму, а потом подошел.

Максим молча открутил крышку. Серебристая сфера медленно вылетела из горлышка и пропала в волнах на потолке. Оба они уставились наверх.

– Это ведь роботы? – спросил Максим, глядя на куратора. – Я хочу спросить только одно. Они же на самом деле работают! Это прорыв! Но они здесь. На какой-то выставке… Никто даже не понимает!

Куратор усмехнулся, остановил волны, стукнув пальцем по планшету. Они замерли на стенах, всплески воды теперь походили на лед.

– Еще до выставок я собирал эту коллекцию много-много лет, – задумчиво начал он, глядя на замершую воду. – Тут про все экспонаты можно спросить «зачем». Но я люблю, когда спрашивают. В свое время мне тоже было интересно. Так вот, ты когда-нибудь слышал историю о художнике, который всю жизнь рисовал листья и деревья и достиг такого мастерства, что, в конце концов, сотворил свой собственный настоящий мир? Ямото был инженером. Но всю жизнь рисовал, лепил, а потом создавал капли. Для него это было не странной, а естественной эволюцией. Движение вперед, чтобы создать совершенство. И вот его мир – океан.

Он нажал на экран планшета, волны вновь пришли в движение.

– Сейчас его разработку пытаются освоить сразу несколько крупных компаний. Пройдет несколько лет, и нанороботы будут повсюду. И это изменит наш мир. А сам Ямото? Знаешь, что он сказал? Что просто хочет продолжать смотреть на воду и пытаться сотворить хоть что-то такое же прекрасное.

Максим вдруг понял, что все изменится куда больше. Не случайно же он ходит сюда за идеями. Когда-нибудь роботы из соседних залов тоже начнут двигаться и пойдут по улицам, искусственные пчелы станут опылять цветы, химеры и голограммы превратятся в часть обычной реальности.

– Отблески. Отблески грядущего, – задумчиво повторил он название выставки.

– Да, – кивнул куратор. – Пока лишь выставка.

Когда-то люди с трудом принимали алхимию, электричество, авиацию… Любой прогресс сначала вызывал страх. Отблески… Но по ним уже видно – дальше будет еще интересней.

И у нас будет время привыкнуть, время подготовиться.

К Белому!

Виктория Радионова

Нет, он не хотел туда спускаться. Там было отвратительно. До ужаса. Повсюду завалы мусора: истлевшие тряпки, битые бутылки, осколки, обломки… Заплеванные ступени измазаны чем-то бурым. Снизу несло тошнотворным смрадом, как из гнилого рта.

Он дрожал от страха и сдавленных рыданий, знал, что там, в вонючей тьме, его ждет смерть, скорее всего мучительная. Он не мог вообразить подробностей предстоящего – на ум приходило лишь самое страшное для шестилетнего ребенка: съедят живьем. К этому примешивалось нечто неизвестное, лишь предугадываемое – постыдное и омерзительное, но ни мысли, ни позыва убежать подальше от гиблого места не возникало.

Туда нужно идти. Надо. Необходимо! Эта обреченность заполнила маленькое тельце, холодом разлилась по венам, утопила волю, жажду жизни. Страх не гнал прочь, наоборот, сковал по рукам и ногам, лишив возможности побега. Ожидание смерти подобно, и он умирал снова и снова, каждое мгновение, проведенное в предчувствии конца.

Не в силах терпеть это изматывающее, сосущее чувство, он сделал шаг вниз. Нога не нашла опоры, лестница с треском обрушилась. Темнота рванулась навстречу, оживая сотнями черных птиц. Оглушительно хлопали крылья – птицы пытались улететь, но крепкие нити, привязанные к ноге каждой, не пускали. В потемках птицы натыкались друг на друга, падали. Кто не разбился, взлетали снова, отрывали себе лапки, брызгая кровью. А он падал в эту кишащую трепыхающимися телами, клокочущую пропасть.

При падении тело дернулось и рывком, за один лишь миг, увеличилось в размерах, вместо детской щуплости обретя мышечную массу взрослого мужчины. К возрасту добавилось четыре десятка. От испуганного ребенка остались только слезы. Теперь они противно щипали неготовые открыться для бодрствования глаза.

Очнувшийся разум обуздал чувства, отделив сон от реальности: «Падение с лестницы – несбывшиеся ожидания, подавление переживаний реальности. Птицы – либидо. Ничего интересного. Фаза быстрого сна – не самое удачное время для пробуждения, стресс для организма. Но теперь все под контролем».

Но оказалось, не все. Рокот вырвался за пределы кошмара и уже в реальности разрывал тишину ночи даже через шумоизоляцию окон. Звук бил по барабанным перепонкам, вызывая жуткий дискомфорт, заставлял сердце учащенно биться.

Лучи фонарей заскользили по портьерам. Он специально приобрел виллу на приличном удалении от населенных пунктов, чтобы избавить себя от назойливых соседей. Вообще от каких-либо соседей. Люди хорошо платят за общение с ним, поэтому он может позволить себе несколько часов уединения.

Кого же дьявол несет в четвертом часу? Час Волка – время безумцев. Как раз его профиль, ничего удивительного.

Пока он выбирался из постели, в дверь беспрестанно звонили и стучали.

– Кто? – спросил он, чтобы выиграть время, рассматривая пришедших в дверной глазок.

Вряд ли они расслышали вопрос из-за шума с фронт-ярда. Это в принципе не имело значения, когда ответ перед глазами: даже если б они явились в костюме клоунов, нацепив красные носы. И как безопасникам удается подбирать в свои ряды такие лица. Словно им выдают их вместе с формой. Оба в штатском, но даже отлично пошитые пиджаки сидят на них как бронежилеты.

Спустя четверть часа источник изматывающего шума – вертолет – уносил доктора Дастина Кингсмана решать проблемы государственной важности.

* * *

Ферзь, так Кингсман определил для себя хозяина кабинета, куда его сопроводили «пешки», не торопил, терпеливо ждал, пока доктор несколько раз просматривал запись выступления Секретаря.

Внешний вид Дианы Танос соответствовал нормам: деловой стиль одежды, гладкая прическа, повседневный макияж. Работа стилистов безупречна: намеренно подчеркнуто характерное портретное сходство. Дастин разгадал задумку и улыбнулся: на Ассамблее выступала ожившая статуя Свободы.

В начале доклада полный контроль над мимикой и жестами, отличная дикция, интонационная стабильность при ровном полноценном дыхании:

«Наша задача убедить людей в необходимости отказаться от поддержки терроризма; лишить террористов средств для совершения нападения, доступа к смертоносному оружию; предотвратить поддержку…»

Пауза. Быстрый взгляд на текст доклада. «…террористических…»

Пауза. Непроизвольное сокращение мышц правой стороны лица.

«…государствами…»

Пауза 6 секунд, тик правого века.

«…террориситческих групп государставми»

Перестановка букв в словах.

«…защищать права терроризма…»

Бессвязная речь с перестановкой слов. Сокращение мышц лица не контролируется.

«…в контексте борьбы…»

Пауза.

«… извините, защитить права человека в ноктексте… в контсетке… Вот дерьмо!»

Нецензурная брань. Сотрудник безопасности предлагает помощь.

«Пошел на х**, тупой ублюдок!!!»

После паузы на греческом:

«κάρτιστοι μὲν ἔσαν καὶ καρτίστοις ἐμάχοντο φηρσὶν ὀρεσκῴοισι καὶ ἐκπάγλως ἀπόλεσσαν…»

Конец записи.

– Это…

– Греческий, – Ферзь опередил вопрос.

На экране появился текст перевода: «Были могучи они, с могучими в битвы вступали, с лютыми чадами гор, и сражали их боем ужасным…»

– Илиада. Песнь первая, – определил доктор.

– Верно. Знакомы с древнегреческой культурой?

– Поверхностно. Год на факультете Истории искусств.

– Это помимо психиатрии? Мы знали, что Вы тот самый…

– Не торопитесь с выводами, – доктор остановил дифирамбы. – У меня слишком мало информации. Вам придется рассказать все.

– Это категорически невозможно! – радушное лицо Ферзя тут же превратилось в каменную маску неприступности.

Кингсман усмехнулся. Политики недурные актеры: игра лицом избавляет от тысячи слов.

– В таком случае не смею тратить Ваше время на поиски другого специалиста. Боюсь, что его у Вас в принципе нет, ни первого, ни второго.

Доктор поднялся с кресла и направился к двери. «Пешки» преградили путь к выходу. Тот, что повыше, приветливо улыбаясь, жестом предложил занять покинутое кресло.

– Ах, даже так… – доктор сделал правильные выводы.

– Доктор Кингсман, – Ферзь обратился к его спине, в голосе звенела стальная доброжелательность. – Дастин, если позволите…

Доктор обернулся, кивнул.

– Вы абсолютно правы, у нас нет ни того, ни другого – ни времени, ни специалиста. Боюсь, нам все же придется сотрудничать.

– В таком случае, я могу лишь сообщить, что у Секретаря поражение в области ассоциативной коры больших полушарий и нарушения в дорсолатеральной префронтальной области. Это Вам скажет любой первокурсник.

– Любой первокурсник не спасал похищенных детей, проникнув в сознание маньяка, впавшего в кому.

– Пациента с кататоническим синдромом, – поправил доктор.

– Это детали.

– Именно, в них дьявол кроется. Без деталей у меня возможности студента.

Пауза затянулась.

– Послушайте, – Кингсман заговорил как можно тише, вынуждая собеседника прислушиваться, – неужели Вы думаете, что узнав подробности, я стану большей угрозой безопасности страны, чем сложившаяся ситуация?

Ферзь упрямо поджал губы, но пальцы рук бесконтрольно сплелись в замок. Доктор отметил невербальный знак: «Он в стрессе, из последних сил держит себя в руках». В ответ соединил руки кончиками пальцев, демонстрируя уверенность в своей позиции, готовность упорно отстаивать собственную точку зрения.

– Мне нужна полная информация, необходим осмотр и доступ к моей аппаратуре.

Вице-президент глубоко вздохнул.

– Хорошо…

«Что? Так просто? У представителя интересов государства такая предрасположенность к убеждению… Либо положение на самом деле критическое».

* * *

Все они находились в отдельных боксах. Весь Кабинет, в полном составе.

Министр внутренних дел пыталась кормить воображаемого ребенка грудью. Министр финансов был введен в искусственную кому после попытки самооскопления. Абсолютно голый министр обороны перемещался на четвереньках, запрокидывая голову, протяжно выл; задирая ногу, мочился на углы.

Генеральный прокурор извивался в конвульсиях, пытаясь высвободиться из смирительной рубашки, хищно скалясь обломками зубов. Приступ застал его на крестинах внука. Он намеривался съесть ребенка. Подоспевшие родные едва отбили малыша, безумца заперли в бильярдной. Там он глодал шары до приезда врачей.

– Тень.

– Что, простите?

– Юнг считал, что каждый несет в себе Тень, и чем меньше она воплощена в сознательной жизни, тем чернее и плотнее.

– Так что же это?

– Чаще всего – связь с животными инстинктами, вытесненными сознанием. Также постоянно сгущающаяся завеса иллюзий между эго и реальным миром.

– Доктор, я не совсем понимаю…

– Агрессивные импульсы, аморальные побуждения, страхи, иррациональные позывы, неприемлемые сексуальные желания – это далеко не полный перечень теневых аспектов, которые люди носят в себе. А теперь Вы скажите мне, каким образом это массовое безумие поразило только конкретных людей в конкретное время?

– Вирус. Они назвали его «Черная дыра». Ответственность за теракт взяли на себя…

– Спасибо, можете не продолжать. Это лишняя для меня конкретика. Мне нужно было лишь удостовериться в искусственной природе заражения. Что ж, я не вирусолог, – доктор развел руками.

– Специалисты уже работают в этом направлении. Но это важные люди для государства. Оно нуждается…

– Прежде всего это – люди, – перебил доктор. – Просто люди. Это они нуждаются. Им действительно необходима помощь.

Быстро и без интереса он просмотрел МРТ-снимки, словно знал, что на них увидит.

Ферзь ждал. Кингсман медлил, пытаясь придать объяснению наиболее доступную для восприятия непрофессионала форму.

– Вирус поражает клетки мозга, в результате в сознании человека образуются те самые «черные дыры». Говорящее название, действительно. Они втягивают в себя личность: память, опыт собственный и опыт поколений сжимаются в неразделимое целое. Индивидуальность носителя соединяется с архетипом и поглощается им. Личное затягивается в «черную дыру» типического.

– И какие же здесь архетипы?

– Анима, – доктор показал на «кормящую», – проще говоря, Мать, Деметра – богиня плодородия. Кронос, – жестом указал на Прокурора, – пожирающий собственных детей. Воин, жрец, зверь… У образованных это мифологическая природа, у большинства же просто хаос. Боюсь представить последствия массового заражения…

– А… Секретарь?

Доктор еще раз оглядел боксы. По надписям нашел Диану Танас, без таблички с именем узнать ее было практически невозможно. Распущенные, спутанные волосы почти скрывали фигуру, оказавшуюся довольно хрупкой без делового костюма. Женщина смотрела в одну точку, кисти рук совершали вращательные движения.

– Доктор, как Вы думаете, что она делает?

– Клубок.

– Простите?..

– Сматывает нить в клубок. Это Ариадна. Мне нужны мои приборы. Срочно!

– Все, что Вы просили, уже доставлено.

Парные шлемы представляли собой систему, пересылающую сигналы мозга от одного участника другому. Тело Секретаря было зафиксировано, ассистенты закрепляли шлем.

– Вы проникнете в ее сознание? – Ферзь не мог сдержать любопытства.

– Скорее, в подсознание. Боюсь, сознание уже утрачено.

– Готово, – сообщил ассистент.

– Вы позволите? – доктор освободился от назойливости Ферзя, занял место рядом с пациенткой. Надел второй шлем.

* * *

Он не хотел туда спускаться. Там было отвратительно… До ужаса. «Культурный слой» – красивое название кучи дерьма, что оставляет человек за тысячелетия своего существования. Как ни называй, но это – мусор. А уж материальный он или информационный – разницы нет. Любая свалка токсична и зловонна.

Он стоял на краю провала, разверзнувшийся пропасти, дыры. Он был готов к этому. Ариадна протянула ему конец нити. Вот кем истовый борец с терроризмом была для себя самой: прекрасная царевна, единоутробная сестра чудовища, пособница в его убийстве – в убийстве собственного брата-монстра. От соприкосновения с истиной бросило в жар: дело ее сознательной жизни – борьба с терроризмом, а в подавляемом подсознании – она с ним «одной крови». Стоит ли удивляться методам этой борьбы?

Спасительная нить – многослойный символ. Тонкая, почти невидимая, но прочная, спасающая из лабиринта смерти и привязывающая Героя к ее владелице. Это надо помнить. Доктору привязанности абсолютно не нужны.

Стоп! Почему он подумал об этом? А кто он здесь, на краю дыры? Герой?!

Чернота щерилась зубастой пастью, грозила рогами, глядела прямо в душу глазами безумца. А ведь Ницше предупреждал: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Он был и к этому готов.

Единственное, чего он не ожидал, это увидеть их всех на «горизонте событий». Утратив сознания, они объединились в подсознании в единое целое. Логично. Человечество унаследовало мтДНК от «Удачливой матери». Все мы «дети» Митохондриальной Евы и Y-хромосомного Адама, на клеточном уровне – один организм. Значит, «дыра» одна для всех.

Они сбились в кучу на краю, напуганные, страдающие, ненавидящие друг друга и себя самих, раздавленные чувством вины, стыда и долга. Жертвы. Несчастные и обреченные.

Это нужно прекратить! Никто по своей воле не хочет в пропасть, в вонючий подвал, в лабиринт к чудовищу. Никто не должен жертвовать собой ради насыщения монстра. Он ненасытен. Нельзя откармливать Зверя!

Должен быть выход. Если есть Черная дыра, должна быть и Белая! Нет Тьмы без Света.

Самое трудное было – отвернуться от предначертанного и пойти в противоположную сторону. Темнота затягивала. Свет пугал, как Неопалимая купина ужасала Моисея, а Фаворский свет страшил апостолов. Тоннель, ведущий к белому Свету, – последнее, что видит умирающий, прежде чем предстанет перед Судом Божьим и получит прощение. Прежде…

Прежде он должен простить. Простить себя. Простить Тьму в себе и неповиновение ей. Простить, что не спустился в лабиринт, не убил Зверя, не стал её-их Героем, а повернулся и ушел. Пусть навстречу Смерти. Но это лучше, чем вечное топтание на краю, лучше бесконечного падения в Бездну. Дна там нет.

Но и Смерти нет. Есть вечная жизнь.

Он не хочет быть Героем, не хочет и не станет убивать Зверя, он покажет Путь прочь от Него, от Черного к Белому, от Тьмы к Свету.

Они пойдут за ним. Все. Братья и сестры. И вскоре опередят его в стремлении к Свету, оставят далеко позади.

* * *

Из доклада вице-президента:

«…На сегодняшний день все пострадавшие в результате теракта «Черная дыра» пришли в сознание. Доктора Д. Кингсмана вывести из комы не удалось».

Вам письмо

Автор: Татьяна Романова

Мери Симс направлялся … Спросите, почему имя женское? Прозвище своё он получил ещё в юности из-за хрупкости и нежного личика. В ту пору закадычные друзья его просто обожали: за добрый нрав, весёлые розыгрыши и талант к фокусам. Мери – липкие пальцы! Ха-ха! Опять всех провёл!

Со временем Мери здорово поистрепался. Жизнь не была к нему добра. Хитрые фокусы потеряли актуальность, приятели растворились во взрослой жизни, лицо стало походить на вчерашний пончик, он отощал и больше не вызывал доверия, а вот липкие пальцы – пригодились. Промышлял Мери мелкими кражами, обманами и перевозкой всего, за что можно легко схлопотать пятёрку-другую лет. Кушать захочешь – так и запрыгаешь, как рыба на сковородке!

«Мойвы бы жареной», – думал он, пробираясь между грузовыми контейнерами. Скряга Джобс ждал его в своей каморке, в мотеле сразу за доками. Про него ходили слухи, что он может позволить себе пентхаус в центре города, но заставить его потратить хоть один лишний цент – это всё равно что выиграть в лотерею, а городские легенды о везунчиках, сорвавших куш, уже не вызывали веры, даже у нашего незадачливого фокусника.

Мери достал из кармана кредитку, чтобы проверить баланс. Нынешние средства теряли свою стоимость к концу каждого месяца. Ведь то, что можно было купить на сотню в первый понедельник, убывало на треть к последнему воскресенью. А это значит, вдруг пришло Мери на ум, что Скряга хранит свои сбережения в акциях энергосектора или ещё каким-то мудрёным способом.

За банкоматом пришлось побегать; обшарпанный и видавший виды, он отсекал попытки контакта опцией «фейс-контроль». Выглядел этот агрегат не лучше самого Мери, но скользнув по нему фотофильтрами, включал битую сирену и улепётывал, держа дистанцию в десять футов. С трудом Мери удалось изловчиться и сунуть карту этому кретину в ридер, тот тормознул, затрясся, но вместо информации о состоянии счёта в чеке замелькали намёки на пожертвования и благие дела: «спасайте леса – лёгкие планеты!» Мери ругнулся и, не удержавшись, наподдал жестянке ногой, тот снова включил сигналку и стал плеваться сообщениями с угрозами штрафа за нанесение ущерба имуществу банка. Пришлось срочно ретироваться, кредитка-то всё равно краденая. Оставалось надеяться, что Скряга подкинет работёнку – например, отнести деньги в банк… Мери сам умилился своей глупой шутке и, запахнув на себе старенькое пальто, свернул к жилищу Джобса.

Обладай Мери даром предвидения, он не стал бы пинать бедный банкомат, а смиренно выпросил у него остаток с карты, а там, глядишь, и опять подфартило бы. Ох, умей Мери Симс предсказывать…

Сейчас он мечтал поскорее спихнуть груз, доставку которого ему навязал Джобс. Лучше уж разносить закладки по спальным районам или собирать долги по окраинам – это казалось безопасней. А за такую посылку можно загреметь надолго.

– Пойдёшь по адресу, – наставлял Скряга, – отдашь товар, взамен дадут красный конверт. Усёк?

Скотина этот Джобс, сначала ткнул ему под нос купюры, потом всучил свёрток, а когда Мери уже запрятал его в свой особый карман и в желудке у него потеплело от предвкушения ужина в «Одноглазой рыбе», Скряга обмолвился:

– Потеряешь – убью. Здесь семена тыквы, двадцать штук. Хоть одно пропадёт – лишишься пальца! У тебя как раз хватит за всё расплатиться! – и неприятно хохотнул вслед.

Смалодушничал Мери, но есть хотелось до слёз, и отступать стало уже как-то поздно. А теперь он клял себя за это последними словами. Какие, к чёрту, пальцы? Все его внутренности не окупали этих семечек, а уж если его заметут…

* * *

Сколько раз он подрабатывал курьером? Обычно он рядился старушонкой, от которой стоял такой смрад, что блюстители порядка предпочитали обходить её стороной. А если брали с поличным, говорил, что взял себе и товаркам… гомеопатию. Отбирали пару пакетиков, но обыскивать брезговали.

А тут экономическое преступление! И пойдёт Мери по «305/02» за саботаж продуктового сектора, покушение на общественный порядок, социальное равенство и национальное здоровье. Выращивать и культивировать овощные, плодовые, ягодные и прочие культуры категорически запрещено законом. Хочешь помидор – к твоим услугам всемирная сеть «Севендейз», выбирай – первый сорт, второй или третий, напряг с финансами – есть и пятый. А если денег нет, так и не засматривайся.

Словом, знай Мери, что он везёт, выехал бы на кураже и на нём же вернулся. Но теперь ему всё больше и больше казалось, что у него на лбу написано – «курьер». Вот выпадет из пакета семечка и сквозь рваную подкладку пальто с громким стуком упадет на заплёванный асфальт, под бдительные камеры слежения. Каждые пять минут он норовил прощупать потайной карман… потерял! Нет! Всё на месте… – Мери покрывался липким потом, а прохладный ветер сразу превращал влагу на его несчастной шкуре в гусиные пупырки.

Когда Мери добрался до пункта назначения, то вымотался так, как будто выполз с поля боя. Он стоял перед стеной из черного кирпича – пугающе стерильной, без единого граффити, пятнышка грязи или испорченного кирпичика. Такому как он здесь не место, таких здесь дезинтегрируют, не задавая вопросов.

Сзади его мягко тронули за рукав, он вздрогнул.

– Пошел, – скомандовали ему, – и ни звука!

Что-то ткнулось под левый бок, но проверять, что это, Мери не стал.

Со страху он так и не понял, как и куда зашел, как вышел. Смутно запомнился бледный человек в деловом костюме:

– Передашь Джобсу.

И в руке у Мери оказался синий пластиковый конверт. Ему не хотелось к Скряге, бежать бы без оглядки, да некуда.

Он так и не поел, а каждая забегаловка навязчиво манила его, каждый торговый комплекс призывал отовариться бургерами долгосрочного хранения, утюгами, тампонами, покрышками, надувными матрацами и надувными подружками. «Покупай больше» – незримым двадцать пятым кадром лезла в душу неоновая строка. «Бери ещё, упустишь последний шанс». «Купи, купи» – как истеричка в кондитерской.

Мери затошнило, он свернул в проулок:

– Скотина ты, Джобс!

И потерял сознание.

* * *

– Тёть, а тёть…

Он снова ощутил давление на рёбра. Да сколько можно-то!

«Тёть» – это к нему? Он открыл глаза и с облегчением понял, что в бок упёрлась нога, обладательница которой сидела рядом на корточках. Девочка глядела на него с опаской и в то же время с ожиданием.

– Тёть, ты только не умирай, ладно? Я не знаю, куда идти, и кушать хочется.

Тут Мери окончательно пришел в себя и схватил девчонку за руку:

– Дрянь мелкая! По карманам шарила, воровка!

– Нет, – испуганно отпрянула девочка, – я ничего никогда не беру без спроса!

Мери рывком сел и стал проверять все тайные местечки своего верного старенького пальто. Память подсказала, что там должен быть синий… красный… пластиковый… но оказалось, что у него нет конверта, а только деньги, уплаченные ему Скрягой за доставку.

* * *

Они сидели и ели омук. Мери вяло, а девочка с аппетитом, какой бывает лишь у детей – живот полон, а значит, уже всё хорошо. Мери придерживался на этот счёт другого мнения. Он понимал, что стащи девчонка конверт, то убежала бы, а она жалась к нему как потерянная мышь. Глупышка не понимает, что он и себя-то защитить не может.

– Я Энжи, – сказала она, вытирая рот рукавом.

– А я – Том, – ответил он и сам удивился звучанию своего имени.

– Спасибо, дядь Том. А куда мы теперь пойдём?

«Вот ещё», – подумал Мери, а вслух сказал:

– Я пойду к себе домой, а ты к себе, – при этом глаза девочки округлились и потемнели, – без обид! Ты меня разбудила – я тебя угостил. Мы квиты.

– Что такое квиты?

– Это когда я тебе, а ты мне, поняла?

– Да. А можно мне с тобой?

– Нет, – Мери поперхнулся, – милая, за мной придут очень плохие люди, тебе там не надо быть… ясно?

– Да. А давай тогда пойдём в другое место. Я хочу с тобой.

– Пойми же, со мной опасно! А где твои родители? – спохватился он.

И понял, что вопрос так себе: девочка ходит ночью по улицам одна и цепляется не за полицейских киберов, а за постороннего «дядь», глупо спрашивать…

Мери думал недолго:

– Пойдём, – и протянул ей руку, – поищем ночлег.

* * *

Про «пойти домой» Мери погорячился. Домом для него давно стали сами доки, он знал там достаточно мест для бесплатных ночёвок. Но сейчас у него есть деньги, и для малышки надо поискать приличную кровать. Много ли мотелей, где не будут задавать вопросов? Да их пруд пруди, и все в районе доков. Он тешил себя мыслью, что его пока не ищут. А ему… им надо хорошо отдохнуть.

У автоматизированной стойки регистрации случилось то, от чего весь вечер Мери бросало в пот – когда он доставал деньги, то скорее даже почувствовал, чем увидел, как вниз летит что-то крохотное и светлое – чёртова семечка!

Задумываться о том, что и как, он не стал, сгрёб с пола будущую тыкву и, крикнув «Беги!», так рванул с места, что ему показалось – сердце у него стучит прямо в глотке. Когда он опомнился и остановился, то понял, что Энжи всё ещё рядом и, в отличие от него, совсем не запыхалась. Не успел Мери обдумать этот факт, как услышал:

– Нарушитель! Опознан нарушитель! Попытка взлома! Вандализм!

На них надвигалась целая толпа банкоматов, казалось, что эти машины собрались со всех доков, чтобы загнать его, Мери Симса, в угол. Паника всколыхнула в нём остатки адреналина, он схватил обломок арматуры и приготовился дорого продать свою жизнь.

– Прячься за меня, – крикнул он девочке, и Энжи юркнула за его тощую спину.

– Они хотят сделать нам плохо? – в её голосе послышались странные механические нотки, но Мери так занимало желание выжить, и выжить героем, что он не сразу обратил на это внимание.

– Только мне, милая… убегай!

В этот момент его отбросило спиной в стену, он ещё успел заметить волну банкоматов, накатывающихся на невидимую преграду, но удивляться у него уже не осталось сил.

– Прости, прости, – лепетала Энжи, тормоша его, – я неправильно рассчитала, вставай! Я не знаю, что делать, и мне надо что-то скушать.

Дальше оглушенный Мери понял, что подоспевшие с другой стороны роботизированные служащие банка бодро тащат его в сторону жилища Джобса.

* * *

– Что это?! Что?!

Скряга тыкал ему в лицо синим конвертом, при этом Мери отчётливо видел угловой штамп —

#килл.001#

опыт. образ.

– Ах ты, вша! Я не просто так выбрал самого бесхребетного бомжа за всё существование доков! Твоей задачей было – проколоться! Ещё в «Рыбе»! Я же знаю тебя как облупленного, чего бы сразу не зайти пожрать? Я дал достаточно бабла, иди – поживи разок как человек, но нет…

Впервые Мери видел Скрягу орущим:

– Тупое насекомое! Ты даже засветиться как следует не смог! Идиот! Это был ТАКОЙ шанс подставить конкурента! Твоим делом было навести легавых, а ты… ты даже мои акции обратно не донёс! Где КРАСНЫЙ?!

Джобс в сердцах швырнул синий пластик об пол. А в следующий миг на лбу у Мери появилась мерцающая точка. Сейчас Скряга продырявит ему башку – вот так запросто! Вдруг Мери понял, что никогда раньше не ценил свою жизнь, и именно в этот момент ему захотелось всё исправить, а у него осталось лишь отчаяние:

– Скотина ты, Джобс!

…краем глаза Мери уловил, как из упавшего на пол конверта просачивается белый луч, разрезая пространство пополам, и в этом разрезе показалась нога, детская, подозрительно знакомая… один миг – и напротив оказалась Энжи, в широко открытых глазах ни проблеска осмысленного взгляда:

– Цель подтверждаю.

Она повернулась в сторону Скряги и… голова того разлетелась как взорвавшийся арбуз.

– Теперь вы квиты? – она взглянула на Мери.

– Как?! – еле выдавил он.

– А мы?

– Беги! – просипел он и сиганул как испуганный кролик. Энжи следом.

Далеко уйти им не удалось, едва они выскочили на улицу – девочка у него на глазах схлопнулась, как игрушка оригами, медленно спланировав синим листком прямо к нему в ладонь.

– Да что же ты такое? – выдохнул Мери и бережно убрал его в свой особый карман.

Почти тут же его схватили какие-то люди. Казалось, у него не осталось сил даже для того, чтобы умереть. Его волокли, толкали и бесцеремонно обыскивали на ходу. Мери подумал, что теперь ему уж точно крышка. Его швырнули в кар и привезли обратно за черные стены.

В том же кабинете его ждал тот же Деловой:

– Конверт! – скомандовал он.

– Отдам, – дерзко ответил Мери, решив, что терять ему нечего, – если скажешь, что в нём?

– Ты что, читать не умеешь? Там всё написано.

– Это ребёнок!

– Синтез биологии и высоких технологий. Всё остальное – оболочка.

– Она же совсем как человек… омук ест…

– Адаптивная модель. В любой сертифицированной уличной еде найдется дифенил. Ей хватает.

– Генерировать энергию?!

– Нет, скорее перенаправлять. Конверт – это мини-реактор, темпоральное хранилище. Она находится в нём всего лишь за пикосекунду от нашей линии времени, как бы за горизонтом событий, а получив сигнал, выполняет хроновозврат. Задание – убрать Скрягу. Пароль – Джобс.

– Но почему малышка?

– Наверное, потому, что её проще сложить в небольшой предмет, – осклабился Деловой, – и потом, девочка – это же так мило. Давай сюда!

* * *

Если подумать, то ничего глупее Мери в своей жизни не делал ни до, ни после.

Он демонстративно показал открытые ладони, картинно достал конверт и подал его жестом настоящего фокусника:

– Прошу-с!

Деловой нетерпеливо протянул руку, Мери крутанулся ужом и прильнул к ней поцелуем… выражение лица человека в костюме заслуживало отдельной ленты в новостях, и пока он пытался понять, какого чёрта происходит, Мери ловко сунул конверт ему за лацкан:

– Вот, пожал-сте!

Тот, недоумевая, попытался отмахнуться, а Мери, делая вид, что поправляет ему воротник, схватил со стола пресс-папье и вырубил Делового, звезданув по уху. Главное – выиграть время. Дальнейшее для него было делом техники – Мери легко помещался в объём, годный для хранения портфеля. Суматоха и беготня не заставили себя ждать, и ему пришлось терпеть тесноту тумбы несколько часов, чтобы потом тихо скрыться. Сидя там, он обдумывал любопытную мысль – самое мерзкое имя в мире стало его билетом в новую жизнь.

Он покинет город пластика и ржавого железа. Этот вечный поиск куска хлеба, жадно следящие глаза всяких Джобсов. Крысиные гонки. Он устал всю жизнь подбирать крошки с чужого стола.

И у него был туз в рукаве. Он ведь не терял свою личность – забросил её на время, но не забыл, что он – Том Сименс. Документы лежали в тайнике, на самый крайний случай. Здесь кто-то говорит, что Мери вша? Так зачем ему оставаться?

Необычно опрятным и гладко выбритым он ступил на эскалатор, который довезёт его до посадочного модуля. Во внутреннем кармане нового пальто Тома Сименса лежал синий конверт, прямо у сердца. Он изредка прикасался к нему рукой, словно боялся потерять.

Дети ночи

Александр Лепехин

Тонко звеня гравизеркалом, лайба втягивает сетчатый язык трапа и отваливается от площадки. Пузырь купола идёт белёсыми разводами – там, где транспорт протыкает его изнутри. Дымные щупальца дотягиваются до кольца эмиттеров и тают, словно развеиваясь на ветру.

Ветер действительно сидит наготове: за деревьями, где раньше горизонт шинковали выцветшие многоэтажки. Он напрыгивает на грузное воздушное судно, пока то делает виток над нейтральной полосой, и сдувает его в закат – вместе с пригоршней листвы. Лето катится на убыль, и ветер готовится раздувать угли.

Вера провожает взглядом багровую на багровом точку лайбы. «К дождю, – думает она, подставляя лицо последним солнечным лучам. – Если выгадать время…» Обрывает мысль и запирает её в самом тёмном подвале. «Как ты заперла его», – летит прощальный плевок в совесть. Вера делает короткий глубокий вдох, включает маску и, шурша комбинезоном, идёт к очереди на эскалатор.

* * *

– К досмотру. Следующий. К досмотру.

Охранник на пропускном бубнил, не вглядываясь в лица медтехов. Медленно переступая в рамке, чтобы сенсоры ощупали её со всех сторон, Вера отстранённо подумала, что робот был бы надёжнее. Но люди дешевле.

И к слову о цене. Почти сразу за рамкой её тронули за локоть и отвели в закуток перед гермоворотами.

– Как договаривались.

Свет здесь не горел, и стопка купюр чуть не промахнулась мимо чужой ладони. Вера вспомнила, как на неё посмотрели в банке, когда она запросила всю сумму наличными. Впрочем, физический эквивалент денег пока никто не отменял; просто было не принято. Уже не принято.

– Смарт в оффлайне? Хорошо. Проходите дезактиватор, потом налево. Там инфобокс. Введёте код служебного доступа, – в руку лёг свёрнутый трубочкой листок, – и назовёте имя. Давно?

Последний вопрос от безликого, невыразительного силуэта оказался настолько неожиданным, что Вера вздрогнула. Пришлось опереться о стену. Выщербленный ракушечник под тонкими перчатками показался неожиданно тёплым и уютно шершавым.

– Давно. Пять лет…

– Из первых, – силуэт повёл подбородком. – Удачи Вам. И сил.

* * *

В нарезанном на кубиклы зале не работала половина ламп. Древние диоды скупо сеяли ржавый, неуютный свет, в котором трудно было разобрать даже крупный шрифт указателей. Влад сидел на заправленной койке и умудрялся в этой полутьме листать «Ведущего в погибель».

«Где он взял бумажную книгу?» – мелькнуло в голове, прежде чем Вере снова пришлось искать опору. На миг показалось, что снова то самое лето, та самая дача, тот самый вечер, и телевизор бубнит, и Влад просто забрался на чердак, чтобы почитать в тишине… Ближайшая колонна толкнула в плечо. Тощий бледный мальчишка, не поднимая глаз, буркнул:

– Я сегодня уже сдавал. Контрольные?

Потом всё же оторвался от чтения, выпрямился и свёл густые, чёрные на бескровном лице брови:

– Что-то не так? Вам плохо? Позвать?..

– Владька, – прошептала Вера. – Глаза не ломай.

Он смотрел на неё, и смотрел, и смотрел, и тёмные волосы торчали надо лбом неровным и непослушным штакетником, как тогда, и футболка с очередным супергероем висела на худых плечах, как тогда, и глаза…

Вот глаза изменились. Вместо карей теплоты в них поселилась холодная синяя искра. Пронзительная, испытующая. Наконец, Влад моргнул и неуверенно уточнил:

– Мама?

* * *

– Маску сними. Здесь никто не носит, все забили. И головой не верти, ты всё это каждый день видишь. Тебе на всё плевать, смену отработала – и на лайбу.

Влад еле слышно раздавал подсказки, изображая, будто нехотя плетётся за медтехом. На самом деле вёл, конечно, он. Вера хоть и добыла перед спуском схему станции, но запуталась в ней после первого поворота.

Наконец они добрались до «главной площади». Здесь стояли, сидели, неспешно прогуливались вокруг колонн. Играли в какие-то несложные игры, жевали батончики из автомата. Негромко переговаривались или молчали.

Никто из обитателей станции не выглядел старше двенадцати. Никто не обратил внимания на новоприбывших.

Плюхнувшись на свободную скамью, Влад шёпотом скомандовал:

– Достань блокнот, делай пометки. Голос скучный, интонации вопросительные, но без энтузиазма. Да, все знают, что к нашим иногда… прорываются сверху. Но есть правила игры.

Вера послушно вытащила из нарукавного крепления прошитую стопку листов и карандаш, которые устарели ещё до рождения сына. От мыслей в прошедшем времени голова снова закружилась.

– Пять лет, Владька. Пять же? Порой мне кажется, что я сбилась…

– Пять, – кивнул тот. – Я считал. Здесь, в общем, делать-то больше нечего, кроме как считать. А, ну книги ещё. Я, можно сказать, попал в свой маленький литературный рай.

На бумаге лениво разлеглась жирная пятёрка. Потом из-под грифеля выполз знак вопроса. Ещё один. И ещё.

– Скажи, ты… Ты злишься?

– Мам, перестань. – Влад не задумался ни на секунду, словно готовился к ответу все свободное время. – За что? За то, что спасла мне жизнь? Это ведь не обычная фотофобия. И не порфирия. Я правда здесь много читал.

Стиснув зубы, Вера задышала глубже и медленнее. Арочные своды потолка медленно кружились, и чтобы не упасть, она устроилась рядом с сыном. Тот, глядя прямо перед собой, продолжал:

– Давай прикидывать. Сначала где-то в горах Валахии с неба падает здоровая штуковина, не похожая ни на метеорит, ни на сгоревший спутник. После этого в течение суток там идёт красный снег, который вовсе и не снег, а тоже что-то маловнятное. Ещё через неделю в ближайших городках каждый двадцатый подросток начинает покрываться ожогами на солнце. Через две – по всей Румынии и Молдавии. Через месяц – Европа целиком. И твой сын – тоже. Вот что бы ты сделала?

– Я сделала, что мне сказали. – Вера наконец смогла разжать сведённые челюсти. – Мы все перепугались, старики вспомнили пандемию двадцатых… Я хотела спасти тебя. Но и других тоже. Это был мой долг. В нас всегда крепко вбивали: «Здоровье планеты начинается с карантина». А по словам властей выходило, что старое метро, которым давно никто не пользуется, – лучший вариант из возможных. Кто же знал, что на целых пять лет…

– Мам, – повторил Влад, – выдыхай. Я никого не виню. Выбора не было. Ни у тебя, ни у меня.

Теперь он смотрел прямо на Веру. Не отворачиваясь, не отводя мёрзлого синего взгляда. Так искренне и открыто, как только может смотреть человек, лгущий во спасение. От понимания на душе становилось пусто и кисло.

И в этой кислой пустоте чей-то незнакомый голос прохрипел:

– Я виню, – и разборчивее: – А выбор… Владька. Сынок. Там, наверху, вас боятся. И я боюсь, да. Но я пришла сказать: они хотят затопить тоннели.

Они хотят, чтобы ничто не вышло из метро.

* * *

Теперь Влад буквально волок её за собой, сдвигая скамьи, задевая по пути перегородки кубиклов и расталкивая встречных. Казалось, он хочет привлечь к себе и к своей цели максимум внимания. А цель приближалась.

Они спустились в тёмный зев тоннеля – тот, что не был перекрыт блокпостом. Впрочем, темнота оказалась относительной. Кто-то навесил на старые кабели не менее старые лампы, и те лениво мерцали, освещая, казалось, лишь сами себя. Влад остановился возле одного из тусклых светлячков, и Вере на миг померещилось, что его глаза тоже блеснули.

– Теперь в подробностях, – он снова перешёл на шёпот. – Что, когда, каким образом?

«А ведь он повзрослел. А я не заметила. Дура, как бы ты смогла? – промелькнуло в голове. И тут же словно кусочек головоломки негромко щёлкнул, добавляя конструкции цельность: – Но за пять лет… почему он совсем не вырос?»

– Я не знаю, – обкатывая мысль, пробормотала Вера. Тут же поправилась: – Вернее, знаю, но мало. В минобороны… Да, я теперь работаю в минобороны – чтобы понимать больше, чтобы быть ближе… А последнее время пошли слухи: страшные, дикие. И кто-то решил, что раз в тоннелях воняет серой, то следует залить их водой, пусть и не слишком святой. Мол, пусть лучше распнут за бесчеловечность, чем проклянут за недостаток бдительности.

– Ясно, – почти весело прошипел Влад, и зрачки его снова бликанули. – Сегодня, угадал? И ты решила, пока не поздно, почистить совесть? Покаяться, облегчить душу, а потом – «я сделала, что могла», да?

Контраст между «я никого не виню» и прямыми упрёками докинул ещё фрагментов в пазл. Вера осторожно отступила на полшага назад и обхватила себя за плечи.

– Владька… Кто ты?

Тот замер. «Дыхание, – услужливо подсказали где-то в затылке. – Он ведь не дышит, когда не говорит». Ещё полшага.

– Господи, ну какие идиоты, а… – Влад хлопнул ладонью по лбу и рассмеялся с облегчением. – Серьёзно? Люди верят в сказки про вампиров из метро? Охренеть…

Он одёрнул футболку и уселся прямо на контактный рельс – давно выведенный из-под напряжения.

– Не, я понимаю, откуда растут… клыки у этой байки, – теперь голос сына звучал «правильно», почти по-детски. – Нас пытались лечить переливанием крови, как при той же порфирии. Желаемых результатов не дало, но мы почему-то и не умирали. Потом кто-то подметил, что мы не стареем – вернее, не взрослеем. Дальше больше: зрение, скорость реакции, физическая сила… Не у всех, нет. У меня – да. Но ты ж понимаешь, какие поползли шепотки…

Вздохнув, Влад поднял с пола толстый проволочный обрезок. Без труда завязал его узлом, развязал и распрямил обратно.

– Я не врач, я просто много читаю, считаю и смотрю по сторонам. Возможно, эта зараза, этот… «экзогенный ноктовирус», как его называют белые халаты, он что-то с нами со всеми сделал. Очень избирательно, на манер люденов у Стругацких, помнишь? Но одно точно: мы не чудовища. Я не чудовище. Я не убиваю людей и не пью их кровь. Ты мне веришь?

– Верю, – впервые Вера задумалась о парадоксе собственного имени. – Правда, верю.

Влад встал с рельса и одним неуловимым движением перетёк вплотную. Его прикосновение оказалось не ледяным, а неожиданно жарким.

– Тогда помоги мне бежать.

* * *

С платформы уже давно доносился всё нарастающий гул голосов. Перегруженный эмоциями, впечатлениями, логическими лабиринтами и этическими тупиками, мозг Веры встрепенулся, лишь когда на станции что-то металлически лязгнуло. Гул усилился, стали различимы отдельные выкрики. Затем раздался грохот и хищно завыли динамики.

Вера инстинктивно прижалась к сыну и завертела головой.

– Но не могли же они… Ещё рано!

– Никогда не рано для маленького бунта, – неприятно ухмыльнулся Влад. – Что? Я же говорил про… способности. С момента, как мы вошли в тоннель, нас очень внимательно слушали. И услышали. И сейчас чудовища, которым не нравится быть чудовищами, начнут рваться из клетки на волю. К слову, это даёт нам шанс.

– Какой ещё шанс?.. – внезапное понимание ударило под дых и тут же перехватило горло. – Владька, как ты… Как ты можешь так вообще? Это же дети! Это твои друзья…

– У меня нет друзей! – сверкнули синие фонари. – И детей здесь тоже нет, если ты не заметила. Дети закончились, когда вы бросили их под землёй. Якобы защитить и вылечить, а на деле – с глаз долой, из сердца вон!

– Да! – выкрикнула Вера. Тут же испугалась, прикрыла рот ладонями. Со станции эхом ответил многоголосый рёв. – Да, я виновата. Да, я никогда себе этого не прощу. Но зачем ты делаешь с собой то же самое?

– Чтобы жить и быть свободным, – отрезал Влад. – Допустим, я не задохнусь под водой; не знаю, не пробовал. Но рисковать не хочу. Так что сейчас ты мне озвучиваешь свой план, мы вносим в него поправки на хаос – и рвём отсюда когти.

Он поднял руку. Вера сглотнула и снова отступила назад: из скрюченных пальцев сына медленно выдвигались тёмные матовые острия. Тот же покосился на собственную ладонь и негромко уточнил:

– У тебя ведь есть план?

* * *

Решётку на входе в вентшахту Влад просто вырвал. Ну, не просто: очень аккуратно и тихо, с минимумом сопутствующих повреждений. Вера ещё раз потёрла остывшую кожу на предплечье, и с внутренней стороны проступила карта с пометками. «Датчики», – прочла она про себя.

– Датчики, – согласно прошипело из темноты. – Исправно работали первые три года, потом кабель перетёрся. Это медтехи привыкли к «упырям», а электрика, да ещё и спеца по старому оборудованию, поди в тоннели загони. Идём.

За спиной загудело, застучало сталью об сталь, загомонило – и унеслось в сторону станции. Не оглядываясь, Влад хмыкнул:

– Соседи. Кто-то сбегал и предупредил. Сейчас всё метро на уши встанет, но клык даю – прорыв будет на нашем направлении. Следующая конечная, она уже наземная, а значит, штурмовать станут её.

– Там три слоя силовых полей и гермоворота.

Собственный голос показался Вере тусклым и невыразительным, хотя внутреннее «я» тряслось и завывало от ужаса. Она даже не могла сказать точно, чего – или кого? – боится больше. От Влада снова донёсся смешок:

– Хорошо, дольше провозятся. Внимание охраны оттянут.

– Но венткиоск – важный объект, – беспомощно и бессмысленно возражая, Вера уже нащупывала ботинком первую ржавую ступеньку наверх. – Оттуда не уберут, я читала протоколы…

Влад буркнул нечто неразборчивое и обогнал на пару ступенек. «Мальчишка, – глупо потеплело в груди, и страх в ней внезапно растаял. – Упрямый, самоуверенный мальчишка. Совсем не изменился…»

Вскоре лестницу стало видно – как и решётки венткиоска. Влад обернулся и приложил когтистый палец к губам. Синие искры в глазах тоже пригасли.

Он постоял, нахохлившись и замерев, подобно искусно выполненной статуе. Потом поманил за собой, предупредив жестами: «Двое. Вооружены. Ещё тише». Придержал у самого проёма. Обнял и прошептал на ухо:

– Я тоже виноват, мам.

От пинка ржавая дверь сложилась пополам и вылетела на поляну. Вера не успела сообразить, что происходит. Ветер в лицо, удар об сырую перед рассветом землю, вспышки, громкие щелчки… Когда в животе остро и жарко куснуло, она догадалась.

Догадалась – и прошептала:

– Беги. Беги, сынок…

* * *

Влад стоит на пригорке за парком и слушает. По периметру воют сирены, кто-то на кого-то орёт, кто-то грохочет ботинками по трапам десантных ботов. Ветер потягивается и разбирает облака над востоком.

Рассветное солнце заботливо щекочет белую кожу и отражается в яростно-синих глазах.

– Я не чудовище, – бормочет Влад себе под нос. – Не чудовище! – голос набирает силу. – Нет! Слышишь, нет! – он рвёт связки, но ветру и солнцу всё равно.

Тогда Влад разворачивается и идёт обратно. Туда, где пахнет тоннелями. Туда, где земля вздрагивает, а гермозатворы не успевают.

Туда, где ещё бьётся сердце матери!

О миленькие маленькие овечки, как вам живётся в этом уютном загоне?

Аня Тэ

В маленьких кроватях, похожих на белые чаши, лежали новорождённые. На каждой чаше – родовой узор, нанесённый смывающимся маркером. Амбер уже много раз приходила сюда, сопровождая фрейма, и каждый раз видела одно и то же. В этом и заключается смысл ритуалов – защита от элемента случайности, гарантия стабильности, уверенность в будущем.

В сопровождении Амбер в зал вошёл фрейм Морион. Позвякивая перламутровыми дисками и зелёными пластинами с медными крапинками, которые полностью покрывали его повседневную одежду и чёрные волосы, он хмурил брови, сверялся с внутренними часами и ждал. Ждал момента, когда духи разрешат начать ритуал.

Фрейм прислушивался к мерному гулу аэросистемы, обращая свой взор много дальше и глубже, чем доступно любому человеку. Помещение заполнилось его низким трескучим голосом, напевающим заклинания; гулкие удары в бубен разбудили детей, плач влился в общий поток звуков и унёс фрейма в мир духов. Он часто моргал, словно после долгой тьмы пытался смотреть на яркий свет, и выглядел абсолютно беспомощным, но длилось это едва ли несколько секунд. Твёрдой походкой он обходил чашу за чашей, наклонялся над каждым ребёнком, водил коротким ритуальным жезлом белого цвета и с равнодушным лицом проходил дальше. Каждый раз, едва он успевал сделать шаг от кровати, за широким стеклом по другую сторону зала шептались родители. Амбер всегда было интересно, как они относятся к тому, что их ребёнок станет их копией: фермером, уборщиком, обслугой. Фрейм отбирал только особенных – духи подсказывали ему, кто в будущем станет лекарем, творцом законов, защитником, фреймом. Так однажды духи выбрали её, как выбрали до этого Руби, как выбрали после этого Спинель. Когда Амбер сопровождала фрейма, духи хранили молчание.

В этот раз вышло по-другому. Жезл загорелся ярко-зелёным светом и запел песню, какую иногда пел алтарь в жилище фрейма. Малыш открывал и закрывал серые глаза, не догадываясь, что теперь его жизнь пойдёт совсем иной дорогой. Фрейм довольно улыбнулся и прислонил жезл к голове ребёнка. Чаша наполнилась ярко-зелёным светом, духи сделали своё дело. Серые глаза малыша стали чёрными, как и волосы, скудно покрывающие голову. Чёрный цвет – цвет фрейма, выходит, Морион только что нашёл себе замену. Амбер накрутила на палец ярко-жёлтую прядь: когда-нибудь и её заменят на посту защитника. Как было и раньше, как будет и позже.

– В этом ребенке живёт душа фрейма, – объявил Морион стоявшим за обзорным окном родителям малыша. – Я даю ему свой узор и новое имя. Отныне дитя будет воспитываться в моём доме под именем Оникс.

Он вышел из зала и кивком указал Амбер на ребёнка. Она послушно подняла малыша на руки и едва не опустила обратно. Странное чувство, сродни покалыванию под кожей, прокатилось от прикосновения. Раньше такого никогда не случалось. Но раньше, напомнила себе Амбер, она никогда не держала на руках ребёнка, отмеченного духами. Жёлтые глаза неотрывно смотрели в чёрные, пытаясь найти оправдание странной реакции. Всё в порядке, на всё воля духов. Теперь их пятеро.

Дни пролетали в повседневных делах, некоторое время Амбер посвящала заботе о ребёнке, сменяя Мориона, Руби или Спинель. Время бежит быстрее, чем думаешь. Да, время – краткий миг, бесконечно текущий по жёлобу, который иногда меняет изгибы. Первый изгиб в жизни Амбер произошёл в день, когда она взяла на руки будущего фрейма, второй – двумя годами позже.

Она, как обычно, ждала прихода Руби и играла с подрастающим Ониксом, но вместо него явился фрейм Морион.

– Духи поведали мне, что пришло время путешествия в Нижний мир.

Амбер встрепенулась. Фрейм рассказывал, что путешествие – сложный и важный ритуал, от которого зависит благополучие всего поселения. Даже фрейму не ведомо, когда нужный момент настанет – об этом ему говорят духи.

– Я готова.

– Идёшь не ты.

Амбер непонимающе нахмурилась. Тогда зачем он говорит об этом ей?

– Я отправил Руби, так что посиди с ребёнком ещё немного. Ритуал не займёт много времени. А я пойду попрошу духов-защитников присмотреть за ним, – Морион несколько раз моргнул и потрепал по чёрным волосам своего преемника. – Нижний мир полон опасностей и соблазнов, Руби может стать лёгкой добычей для злых духов.

Морион ушёл в зал с алтарём, оставив Амбер заниматься малышом. Пока будущий фрейм бодрствовал, было не до размышлений, но едва он заснул, Амбер погрузилась в мрачные думы. Всё же странно, что отправили именно Руби. Защитник в путешествии оказался бы полезнее творца законов, хотя, если честно, Амбер не представляла, как выглядит Нижний мир. Может, и верно, что выбрали Руби, а не её. Но выбор ведь сделал фрейм, а не сами духи… Амбер сосредоточилась, прокручивая в голове слова Мориона. Да, так и есть, ни слова о воле духов.

Дверь в детскую плавно отъехала, из неё показался фрейм и поманил Амбер к себе. Они молча дошли до зала с алтарём, который мерцал десятками огней. Обычно матово-чёрное кольцо с магическими камнями было пусто внутри, но теперь в воздухе парили незнакомые символы – так духи отвечали на зов.

– Руби пал жертвой злых духов, он не сможет провести ритуал, – фрейм дважды моргнул и внимательно посмотрел на Амбер. – Потому пойдёшь ты.

Он протянул ей рюкзак.

– И запомни: не говори ни с кем, особенно с Руби, иди только по отмеченному духами пути и не раскрывай рюкзак, пока не дойдёшь до места.

Амбер кивнула и надела рюкзак. Простые правила, простое путешествие, только вот как она сможет провести ритуал, если не знает, в чём он заключается? Но едва она озвучила свои опасения Мориону, как он их развеял.

– В тебе есть память предков. Ты поймёшь, что нужно делать, едва окажешься в нужном месте.

Путь к Нижнему миру начинался из зала с алтарём, через дверь с незнакомой надписью. Коридор с серыми стенами терялся в глубокой темноте, но едва Амбер сделала шаг внутрь, как духи отметили верный путь: по полу протянулись бледно-голубые нити света.

Правила фрейма оказалось действительно просто соблюдать. Дорога вела прямо, не сворачивая, духи молчали, лишь подмигивали красными глазами. Руби, которого она обнаружила посреди коридора спустя какое-то время, тоже не говорил с ней.

– Убирайтесь, – сиплым, безнадёжно севшим от долгого крика голосом умолял Руби незримых злых духов. Пальцы с коротко остриженными ногтями упорно впивались в бледную плоть на щеках, оставляли тонкие борозды. Рюкзак, слегка приоткрытый, лежал рядом с ним.

– Оставь его, сейчас духи владеют этим никчёмным телом.

Амбер вздрогнула: голос фрейма звучал прямо из-под тёмного свода над головой. Он, конечно, прав – то, что не сделал Руби, исполнит она.

Творец законов останется здесь, защитник продолжит путь. Она глубоко вдохнула и, старательно отводя взгляд, двинулась вперёд. Морион предупреждал, что духи пленили нечестивца, но к тому, что они будут разрывать его изнутри… К этому никак не подготовишься. Глаза можно закрыть, уши зажать, но что делать с сердцем, которое то сжимается, уверяя в своём равнодушии, в преданности делу, чистоте, то расширяется, являя пустые, ужасающе огромные дыры. Амбер не понимала, откуда они взялись, чем должны быть наполнены, и вообще – нормально ли то, что они существуют.

– Хватит, прекратите!

Амбер опустилась рядом и с опаской взяла руки Руби в свои. Ногти впились в кожу, оставляя белые лунки, полосы, вмятины. Он широко раскрыл глаза с красной радужкой. Стало страшно. Глаза, в которые она смотрела тысячи раз, а кто теперь – человек или дух – прячется в красном?

– Они рядом, – пламенно прошептал Руби. – Они совсем рядом, а мы…

– Они уйдут, – тихо уверила Амбер, крепче сжимая его руки. – Уйдут, а мы вернёмся, и фрейм обязательно излечит тебя.

Сердце в очередной раз расширилось, дыры заполнились теплом от слов, прикосновений – так ей показалось. Сразу полегчало и почему-то захотелось улыбаться.

Руби вдруг замер и долго лежал с открытыми глазами, глядя на Амбер. Теперь она точно могла сказать: на неё смотрел человек, а не дух. Почему? Кто знает.

Не говоря ни слова, Руби встал и, подхватив рюкзак, двинулся вперёд. Фрейм молчал. Должна ли Амбер продолжать путь? Должен ли Руби продолжать путь? Ответов не было, поэтому она догнала его и застегнула рюкзак.

Духи покорно указывали путь к Нижнему миру. В коридоре начали появляться двери, едва отличимые друг от друга, с табличками на незнакомом языке, вроде того, что Амбер видела в зале с алтарём. Наконец, они упёрлись в дверь, очерченную голубоватым светом. От взмаха руки полотно разделилось на куски и разъехалось от центра к краям, словно из стальной плоти расцвёл призрачный цветок.

Нижний мир гудел, лязгал и скрежетал. Руби опять облизал рваную рану в углу рта, а Амбер огляделась. В Нижнем мире всё было похоже, как две капли воды. Даже шлюз, из которого они вышли, имел ещё с десяток копий только на одном уровне, а выше и ниже – сотни бесконечных повторяющихся шлюзов, сколько хватало глаз.

Алтарь Нижнего мира напоминал тот, которому поклонялся фрейм, но отличия всё же были. Он представлял огромный столп оранжевого света, заключённый в прозрачный кристалл, идеальным цилиндром устремляющийся вверх, насколько хватало глаз. К алтарю вели множественные мосты, соединяющиеся вокруг в кольцо с магическими огнями.

Ноги Амбер двинулись вперёд, и она осознала, что не может их контролировать. Алтарь ждал, память предков вела её, не позволяя усомниться, не давая шанса отступить.

Пальцы сновали по символам, начертанным на гладкой поверхности. Амбер услышала, как рядом появился Руби: даже боковое зрение отказывалось подчиняться. Щелчок, вспышка зелёных глаз духов, новая последовательность символов, красные пульсирующие всполохи, повторяющийся грустный вой – от низкого звука к высокому… Сейчас. Настало время даров. Амбер скинула рюкзак, услышала, как Руби сделал то же самое. В рюкзаке оказалась маленькая копия сердца алтаря, закованная с двух сторон в блестящие скобы. На поверхности алтаря образовался разъём, в который рука Амбер вставила дар. С тихим гулом духи втянули мерцающий кристалл в алтарь и закрыли проём.

Сердце алтаря на мгновение погасло, потом вспыхнуло ярко-оранжевым, постепенно выцветая до бледно-жёлтого. Амбер уловила движение справа от себя и обернулась: это Руби в который раз облизывал разбитую губу, из которой сочилась сукровица. Тело вернулось, всё вернулось. Ритуал завершился.

Руби направился к двери. Другой, не той, из которой они пришли.

– Это опасно, – рука Амбер потянула его назад.

Он обернулся и, облизав уголок губ, неторопливо освободился.

– Я проклят, хуже не будет. Возвращайся. Ты и так сделала слишком много.

Возвращаться. Фрейм ни слова не сказал о возвращении, лихорадочно думала Амбер, чеканя шаг по мосту, прочь из Нижнего мира. Она взмахнула рукой перед нужной дверью, но ничего не произошло. Упёрлась лбом, словно не веря в произошедшее. Это не та дверь? Может, теперь ей предстоит поиск двери в её мир среди бесконечных дверей других миров?

– Вы ослушались моего слова и прогневали духов предков, – голос фрейма заскрипел над ухом. – Обратный путь навсегда закрыт для вас. Оставайтесь в мире духов, глупцы. Я стираю ваш узор, тем самым отпускаю на волю.

Амбер опять и опять проводила рукой перед дверью, хлопнула ладонью и, наверное, ударила бы кулаком, если бы Руби её не оттащил.

– Если закрылась одна дверь, можно открыть другую.

Дверь в неизвестный мир открылась со знакомым шорохом. Всё было странно знакомо – стены бледно-серого цвета, светящиеся полосы голубого света по обе стороны коридора, уходящего вдаль, красные глаза затаившихся духов, которые молчаливо наблюдали за каждым шагом. Интересно, фрейм по-прежнему следит за ними?

Глаза из красных превратились в жёлтые. Женский голос возвестил с потолка:

– Обнаружены повреждения в базе данных нано-машин, выполняю сопоставление и актуализацию. Внимание! Процесс может вызывать дискомфорт, приносим извинения за неудобства.

Под кожей взбунтовались тысячи иголок, как это уже происходило два года назад, только в этот раз многократно сильнее. Уколы чередовались с обжигающими всполохами, хотелось рвать на себе кожу, выдернуть то, что причиняет боль. Духи, нано-машины – неважно, всё прочь! Амбер услышала звук падения собственного тела, но ничего не почувствовала. Глазные яблоки двигались, раздирая веки изнутри.

– Процесс успешно завершён. Аутентификация пройдена. Вам открыт доступ в секцию «три».

Амбер широко распахнула глаза. Она видела всё – внутри, снаружи и ещё дальше. Нано-роботы подключились к центральному серверу, впустив в мозг информацию, потерянную ещё её предками. Руби сидел рядом, глядя в сторону центрального реактора, откуда они только что пришли. Из него, словно иголки из игольницы, торчали мосты к другим секциям. Сотни изолированных миров, объединённые элементом питания.

– В том коридоре – ты узнал всё?

Он покачал головой.

– Сопоставление данных оборвалось, когда ты меня нашла. Но теперь доступ восстановлен.

– Мы должны вернуться и обо всём рассказать. Что мы не одни, что никакого Нижнего мира на самом деле нет.

Руби покачал головой и сунулся языком в уголок губ, но Амбер подставила салфетку.

– Держи. Иначе никогда не заживёт.

– Никогда-никогда? – он предпринял попытку улыбнуться, потом задумчиво промокнул рану. – Вряд ли мы сможем вернуться, прямо сейчас, я имею в виду. Мы не пройдём аутентификацию, да и как ты себе это представляешь? Перевернуть за минуту традиции, представление о мире, которое вырабатывалось не одно столетие? Нано-машины вживлены у единиц, остальные не имеют доступа к базе данных. Для начала нам бы освоиться с новыми знаниями, в новом мире… То есть в новой секции.

Амбер вынужденно согласилась и погрузилась в раздумья. Интересно, фрейм имел доступ к тем же данным или знал больше? Меньше? Что-то он точно знал, этот странный человек, обвешенный древними компакт-дисками и платами, иначе не отпустил бы их на волю.

– Воля – это способность осуществлять свои желания. Выходит, фрейм велел нам исполнять собственные мечты.

– Правда? – задумчиво протянул Руби и зажал губой салфетку. – О чём ты мечтаешь? Я бы хотел научиться мечтать, для начала. Мы теперь столько всего знаем, в голове не укладывается, но…

– Мечтаю поменять имя. В новую жизнь – с новым именем.

Они замолчали, перебирая в уме имена, примеряли то одно, то другое: маленькие люди, обретающие собственную волю под мудрым и пустым взглядом красного ока.

Один секрет на двоих

Светлана Дугал

Никита задержал дыхание и запустил руку в самую колючую сердцевину куста. Мокрые жухлые листья неприятно облепили ладонь, но он пошарил тут и там и чуть не вскрикнул от радости, когда нащупал пальцами знакомое тепло.

Сердцевина шарика оказалась красной. Будто капелька крови или брусничного варенья. Никита поднял шарик навстречу выглянувшему из-за туч солнцу, и тот загадочно блеснул. Пятый… это пятый! Мальчик бережно опустил шарик карман и, не переставая сжимать его в ладони, побежал домой.

Если все правильно рассчитать, можно проскользнуть незамеченным. Он нырнул в тесную прихожую, увернулся от растопыренного велосипедного руля, который загораживал проход, перешагнул через какие-то пакеты и уже почти добрался до своей комнаты, но тут в конце коридора появилась мама с маленьким Вовкой на руках. Пришлось остановиться и слушать. Где был? Почему не ответил? Вымой руки, переоденься, иди обедать…

– Мам, ну я щас!

– Не «щас», а иди!

Ругаясь про себя, Никита натянул домашние штаны. Попытался схитрить, ополоснув руки под водой, но тут же был жестоко отправлен их перемывать – тщательно, с мылом и под маминым присмотром. Потом – обедать, отвечая на всякие разные вопросы: как дела в школе, что поставили по чтению… Вовка вопросов не задавал, только бессмысленно гукал. Никита сначала вообще не понимал, зачем он нужен. Правда, потом понял, что если что-то в доме разобьется, то можно запросто свалить на маленького, и с существованием брата примирился.

Рекордно быстро расправившись с нудным супом, Никита забежал в комнату, тщательно закрыл дверь и, наконец, вытащил из-под подушки свою сокровищницу – невзрачный мешочек. Развязал его – и разноцветные шарики заскакали по столу.

Первый из них Никита нашел на второй неделе школы. Он возвращался домой, помахивая сумкой со сменкой, и, видимо, помахивал слишком сильно, потому что та улетела в кусты. Никита влез в палисадник, продираясь через ветки, и там, под окном самой обыкновенной панельной девятиэтажки, увидел его – шарик. Зеленая искорка, будто застывшая в теплом стекле. Похожие шарики продавались в магазинах, причем разные, на любой вкус: резиновые, стеклянные… но резиновые не были такими прозрачными, а стеклянные не пружинили и холодили пальцы.

От родителей Никита свою находку скрыл. Знал, что они в один голос скажут не тащить в дом всякий мусор. Он спрятал шарик в мешок под подушкой и доставал раз в пару дней – просто так, посмотреть. А через неделю, особенно грустным осенним днем он, сам не зная зачем, снова заглянул под куст и нашел там еще один шарик.

С тех пор он проверял свое тайное место каждый день и после удачных походов мчался домой, как на крыльях.

Никита разложил шарики на поверхности в том порядке, в котором их нашел, и, положив голову на скрещенные руки, любовался ими. Ярко-зеленый – у мамы были серьги с камнями такого же цвета, Никита знал, что он называется изумруд. Небесно-голубой. Желтый, как будто кусок масла в кашу уронили. Еще один зеленый, но только не такой темный, а салатовый. И вот наконец сегодня – красный. Разноцветные искорки поблескивали, как кусочки мишуры.

Конечно, непонятно, что с ними делать. Высоко не подпрыгивают, а когда пружинят – опускаются медленно, как перышко. Но Никите они почему-то нравились, и этого было достаточно. В старых книжках Никита читал о людях, которые коллекционируют марки или монеты. У его одноклассника Феди была коллекция роботов. Пусть у Никиты тоже будет коллекция.

В комнату заглянула мама. Одна, без Вовки. Значит, он спит. Бестолковое существо – полдня спит, а потом еще и ночью.

– Что делаешь?

– Уроки, – Никита схватился за первую попавшуюся тетрадку.

– Молодец. Если все сделаешь, разрешу вечером фильм посмотреть.

Никита нехотя убрал шарики. Потом еще полюбуется. А то вдруг, если слишком долго на них смотреть, они перестанут радовать?

Делать уроки не хотелось. В комнату вползал вечер, и Никита, глядя на свет настольной лампы, думал о том, что раньше они с мамой вот такими вечерами строили космические корабли из подушек. А потом появился Вовка, и Никите вдруг сказали, что он взрослый, старший брат и должен подавать пример. Никита подавал – прилежно чертил крючочки в прописи. Хотя иногда на него накатывала ужасная грусть.

Если бы он был на самом деле взрослым, то знал бы, что это называется «одиночество».

Одиночество временно закончилось с хлопком входной двери. Теперь оставалось совсем чуть-чуть.

Папа рассказывал, что есть места во Вселенной, где время течет не так, как на Земле. Вот Никита определенно попал именно в такую область, потому что минуты тянулись невыносимо долго. Он играл, истребляя воображаемых монстров из пушки – шариковой ручки, и одним ухом слушал, что происходит на кухне. Вот папа стучит вилкой по тарелке, вот она звякнула, опускаясь в раковину, вот зашумела вода: моют посуду. И наконец – миг торжества. Папа заглянул в комнату: «Ну что, пошли?»

Ради этого стоило жить. Мама пошла укладывать Вовку спать, а папа с Никитой завалились на диван перед телевизором.

Фильмы про космос Никита любил. Его манили изображения всепоглощающих черных дыр и переливающиеся разными цветами планеты, которые немного напоминали искорки в прозрачных шариках. Наконец, ему нравилось, что хорошие разумные инопланетяне так похожи на людей, и он думал, как было бы здорово установить с ними контакт…

Папа кино смотрел по-другому. Он преподавал физику в институте и не слишком любил фантастику, говорил, что в ней много смешного. Издавал непонятные звуки: то икнет, то хрюкнет. А когда герой в кино принялся объяснять, как работают кротовые норы, и взял в руки лист бумаги и карандаш, папа и вовсе приложил ладонь ко лбу и полминуты сидел не отнимая.

После фильма Никита стремился растянуть вечер как можно дольше. К счастью, папа, в отличие от мамы, никуда не гнал, терпеливо ждал, думая о чем-то своем, пока сын собирал портфель.

Никита улегся, но ему очень хотелось еще немного отодвинуть наступление завтрашнего дня, ведь тогда придется идти в школу.

– Пап, ты мне говорил, что никто никогда не видел кротовые норы.

– Говорил.

– И это все фантастика?

Папа фыркнул:

– Ну вот то, что мы смотрели сегодня – это такая же фантастика, как единороги.

– Тогда откуда мы знаем, что они вообще существуют?

Тут он замялся.

– Мы не уверены.

– То есть как?

– Мы предполагаем, что они существуют.

– А почему кротовые норы – это предположение, а единороги – это фантастика?

– Все сложно, Никит. Это называется «теоретическая физика». Люди измеряют все, что видят, а потом пытаются посчитать, что будет там, где они не видят. Ученые могут написать формулу, согласно которой существуют кротовые норы, но не могут написать формулу ДНК единорога. Понимаешь?

– Нет.

– Ну вот…

Папа вздохнул и, наверное, счел разговор исчерпанным.

– А почему мы не можем сделать кротовую нору?

– Потому что для них нужна экзотическая материя, которая обладает отрицательной массой. Понимаешь?

– Нет.

– Значит, поймешь, когда будешь постарше.

Никита закатил глаза. Вечно они так говорят…

– Значит, инопланетяне – тоже фантастика?

– Предположительно… да.

Никита промолчал.

– Ты разочарован?

– Ну так… немножко.

– Это тоже только теория, которая может оказаться неправдой. Может быть, они есть, но в такой форме, какую мы не можем вообразить. Или так далеко, что нам до них не добраться…

– Без кротовой норы?

– Без нее. А ее не создать без экзотической материи.

– А что нужно, чтобы ее получить, эту материю?

– Гениальный ученый. Или чудо…

– Может, мне вырасти и стать гениальным ученым?

Папа снова усмехнулся, на этот раз совсем устало, но по-доброму.

– Может быть. Вырастешь – решишь. У тебя еще есть время. А сейчас пора спать.

Никита нехотя повернулся к стенке.

– Мне бы хотелось с ними пообщаться.

– Понимаю, дружище, понимаю…

Папа ушел, в комнате стало тихо-тихо и немного грустно.

Никита нащупал под подушкой мешочек.

У мамы с папой есть Вовка, а у него – секрет…

* * *

В это самое время на другом конце галактики, на планете, вращающейся вокруг небольшой двойной звезды, маленькое существо впадало в спячку для восстановления сил. У существа, как и у его сородичей, не было ни имени, ни названия, потому что некому было их называть, а речью они не пользовались. Но данная особь имела обыкновение генерировать тихие акустические колебания, и если бы у существ были органы слуха, они восприняли бы эти колебания как звук «Оа».

Оа был мал, и еще меньше был круг его обязанностей. Он, как и другие особи, не достигшие возраста размножения, пестовал внутри себя элементы, которые взрослые использовали для создания коридоров и перемещений в пространстве. Чтобы открыть большой коридор, нужны были особенно хорошие элементы, а создать такие Оа удавалось не всегда. От его слабых искорок шло электромагнитное излучение непонятного существам спектра, и Оа знал, что их забракуют. А потому, втайне от взрослых, заключал их в защитную оболочку, чтобы не искривляли пространство, создавал крошечный коридор и закидывал туда – в одну и ту же точку.

Наверное, они копятся там и ждут его. Когда он вырастет и станет достаточно большим, чтобы транспортироваться через коридор самому, он их заберет.

Пусть с его игрушками пока поиграет Вселенная…

Сердце матери

Игорь Колесников

Шаман начал с неторопливого расхаживания вокруг костра. Удары колотушки в бубен были нечасты и негромки. Иногда шаман подпрыгивал, разворачиваясь в воздухе, приземлялся мягко, по-кошачьи, упруго приседал, замирал, словно прислушиваясь. Водопады блестяшек из речных раковин на его одежде замолкали в этот момент, но с новым движением опять начинали шуршать и побрякивать, добавляя тревожные нотки в неторопливую музыку ритуального танца.

– Ы-ы! Ы-ы! Ы-ы! – тихонько подвывала толпа.

– Как удивительно похож ритуал на наши древние шаманские пляски! – Мириам наклонилась к уху Красовского, в глазах её бесновались огоньки костра.

– Это и есть великая загадка жизни, – зашептал в ответ Семён Викторович. – Жизнь всегда идёт проторённой дорогой. Именно поэтому настолько схожи по морфологическим признакам животные из однотипных сред обитания, даже если они относятся к разным классам. Например, акулы и дельфины. Именно поэтому аборигены…

– Ы-ы! Ы-ы! – гул толпы нарастал и в определённый момент заглушил слова руководителя группы.

Движения шамана убыстрились, колотушка взлетала уже почти не переставая, кожаные ремешки, пришитые на одежду, привязанными на концах костяными шариками чертили в воздухе жирные запятые, бубен рокотал теперь низко, волнующе, звук будто проникал сразу в сердце и заставлял его биться в непривычном тревожном ритме. Шорох ракушек слился в сплошной шум, напоминающий треск гремучей змеи.

– Ы-ы-ы! Ы-ы-ы! – аборигены взялись за руки и начали раскачиваться в такт движениям шамана.

Мириам почувствовала, как горячие мясистые пальцы обхватили её ладонь, и тут же поймала за руку Семёна Викторовича, тем самым замкнув круг зрителей. Учёный, увлечённый действием, забыл о субординации и какой-либо тактичности, порывисто сжал пальцы Мириам в ответ и влился в поток коллективного помешательства.

А шаман уже не плясал – летал вокруг костра, и воздух танцевал вместе с ним, и бубен бесновался внутри каждого зрителя, и языки огня льнули к шаману, как ручные рыжие лисицы, а он ласкал их и не обжигался.

– Ы-ы-ы-ы! Ы-ы-ы-ы! – Мириам вдруг поняла, что рот её помимо воли раскрылся и голос присоединился к воплям аборигенов.

Она скосила взгляд, увидела искривлённые в крике губы своего руководителя и поняла, что не в силах больше противиться волне всеобщего экстаза, завопила во всю мощь, зажмурившись, и почувствовала, что взлетает. А когда открыла глаза, оторопела от нахлынувших образов. Она как будто находилась сразу везде. И здесь, возле этого костра, и возле тысяч таких же, и в небесах, и даже в космосе, и видела мир одновременно тысячами глаз, и чувствовала его, как будто сама стала этим миром. Это чувство нахлынуло внезапно, переполнило и захлестнуло, она как будто захлебнулась волной всеведения, всепонимания и всеощущения, как будто вмиг стала богом, творцом, создателем и одновременно своим же творением, каждый атом которого ощущался клеточкой собственного тела. Эта вспышка чувств так ярко резанула по нервам, что девушка потеряла сознание.

– Ы! – кто-то тормошил за плечо. – Мы-ы-ам!

Мириам открыла глаза и увидела склонённое над собой безгубое и безбровое лицо цвета беспокойства – фиолетового. За год работы миссии она уже научилась распознавать основные эмоции аборигенов.

– Ыхым, это ты? – «лицо» показалось ей знакомым. – Всё хорошо, не беспокойся.

Мириам легко поднялась и поняла, что не ошиблась – она оказалась одного роста с тем, кого назвала Ыхымом. Остальные туземцы были намного выше даже долговязого Семёна Викторовича, выше и массивнее, их фигуры представлялись этакими выкопанными из земли истуканами с острова Пасхи.

Короткая ночь уступала место такому же короткому дню. Самая большая из лун цеплялась за кроны деревьев, огромное красное солнце полыхало на полнеба с противоположной стороны мира.

Подошёл шаман, он всё ещё был в одежде для камлания. Рука его ободряюще легла на плечо девушки, лицо приобрело успокаивающий зеленоватый оттенок.

– Ыг-огых-щ, – начал шаман, дополняя свою речь сложными жестами и изменением цвета.

– Митрич, переводи! – нетерпеливо бросил Семён Викторович.

– Кхе-гм… – выступил вперёд щуплый старичок в старомодной шляпе, похожий на совсем пожилого Паниковского. – Значит, э-э… достопочтенный шаман говорит, что как бы мы, то есть они… благодарны людям со звёзд, то есть, хм… вам за, э-э… ну…

– Господи, Митрич! – воздел руки к небу Красовский.

– Хорошо-хорошо! – переводчик примирительно вытянул сухонькую ладонь вперёд. – Значит, за предупреждение, но, кх-м, их, так сказать, духи велели им… велели им…

– Да что велели?! – Семён Викторович изменил окраску на пунцовую, что, наверное, в любом мире означало одно и то же.

– Оставаться, так сказать, здесь.

– Что?.. – переспросила Мириам.

– Здесь… – пожал плечиком Митрич. – Определённо здесь.

– Но как же так… – девушка схватила старика за рукав. – Подождите! Но… спросите его, они правильно поняли? Спросите! Они понимают, что все они погибнут?

Митрич повернулся к шаману, изобразил руками сложную спираль, трижды поменялся в лице и продребезжал что-то вроде «Ыщ-ых-м-м». Шаман говорил в ответ долго, Митрич слушал внимательно, склонив голову набок, потом повернулся обратно, снял шляпу, вздохнул и горестно перевёл:

– Да.

* * *

– Но как же так?.. Неужели мы ничего не можем сделать?

Мириам с мольбой смотрела на Красовского, и он в очередной раз залюбовался изысканной восточной красотой девушки, как будто сама Шахерезада шагала сейчас рядом по чавкающей под ногами тропинке. Джунгли вокруг на первый взгляд не отличались от земных, но непомерно большое солнце мигом возвращало с небес на землю, а точнее, наоборот. И тогда, если присмотреться, можно было заметить, что и деревья какие-то диковинные, больше похожие на гигантские папоротники, и птицы, перепархивающие с ветки на ветку, на самом деле не имеют ни перьев, ни хвоста.

– Боюсь, что так, Мириам… Мы не можем идти против воли разумных обитателей планеты. К сожалению… Это их осознанный выбор. Миссия по спасению аборигенов провалилась. Увы…

– Но как же так? – повторила девушка. – Мы не можем… Мы должны…

– Молю вас, подождите! – их догнал скрипучий голос.

Митрич изо всех сил семенил сзади. Он хромал и отставал всё больше. Рядом с ним точно такой же походкой ковылял Ыхым. Лицо его вспыхивало золотистыми крапинками озорства.

– Иннокентий, – Красовский, воспользовавшись остановкой, связался с кораблём, – каковы результаты работы других групп? Есть ли положительные?

– Все сорок восемь групп доложили, что ни одно из племён не согласилось покинуть планету, – откликнулся из рации сочный баритон. – Командор приказал готовиться к отлёту. Срок – пять местных суток.

– Всего сорок часов… – прошептала Мириам. – Так мало осталось…

Спускаемый модуль, рассчитанный на двоих, терялся среди гигантских тропических зарослей. Вывалился язык трапа, радушно пшикнул шлюз. Люди поднялись по ступенькам, последним взобрался Митрич.

– Мириам, у нас много работы, – засуетился Семён Викторович. – Нужно тщательно упаковать образцы в расчёте на стартовые перегрузки, выпустить на волю всех живых обитателей планеты – они всё равно не выдержат взлёта.

– Прошу прощения, – пророкотал Иннокентий, – но Митрич запрашивает разрешения подняться на борт.

– Митрич? – Красовский недоуменно выглянул в иллюминатор.

Старичок переминался с ноги на ногу у опоры модуля, мял в руках шляпу и просительно поглядывал наверх.

– А это тогда кто?..

Переводчик, до этого тихо стоявший у входа, вдруг затрясся, как от беззвучного смеха, в мгновение стал золотисто-жёлтым и вдруг неуловимо быстро превратился в туземца.

– Ыхым! – ахнула Мириам.

– Мы-ы-ам! – прильнул к ней тот, переливаясь жёлтым смехом и розовой нежностью.

Снова пшикнул шлюз, настоящий Митрич, укоризненно зыркнув на Ыхыма, буркнул: «Я на подзарядку», – и проковылял в подсобку.

– Иннокентий! – нахмурил брови Красовский. – Как посторонний оказался на борту?

– Аборигенная форма жизни не представляет опасности, – несколько виновато отозвался баритон.

– Семён Викторович! – Мириам молитвенно сложила руки. – Разрешите Ыхыму остаться. На время. Он же всего лишь ребёнок.

– Аборигенная форма жизни не представляет опасности, – повторил Иннокентий.

– Ну, пожалуйста! Семён Викторович! Вдруг мне ещё удастся… получится… уговорить.

Красовский посмотрел в глаза цвета тысячи и одной ночи, перевёл взгляд на доверчиво прижавшегося к девушке Ыхыма, пульсирующего голубой надеждой, и махнул рукой.

* * *

Ыхым сидел на кровати, сложив по-турецки ноги, и смотрел мультики. Мириам включила какую-то старинную сказку про джинна, где героиня как две капли воды походила на саму Мириам, поэтому мальчик-туземец смотрел не отрываясь, переливаясь всем спектром эмоций и время от времени превращаясь в кого-либо из героев. В остальном он вёл себя точно так же, как любой земной мальчишка, но сейчас было особенно заметно, что он не имел ничего общего с человеком. Бессуставчатые руки и ноги напоминали щупальца, что неудивительно, учитывая, что раса аборигенов классифицируется как моллюски и, по сути, представляет собой сухопутных прямоходящих осьминогов. На всех четырёх мясистых «пальцах» на каждой «руке» у них даже остались рудиментные присоски.

– Угощайся! – девушка присела рядом и протянула поднос с печеньем.

Ыхым взял недоверчиво, повертел в руках.

– Ешь! – приободрила Мириам и сама откусила кусочек, она знала, что метаболизм людей и аборигенов схожий, пища одних вполне подходит другим.

Мальчик – а сейчас он вполне удачно мимикрировал под земного ребёнка – осторожно положил печенье в рот, зажмурился, пожевал и тут же засиял цветами удовольствия и благодарности.

За несколько часов общения Мириам узнала о туземцах больше, чем за год работы миссии. Сначала приходилось прибегать к помощи Митрича и дело шло вяло. Непонятно по какой причине, разработчики слишком буквально восприняли требование об обязательной антропоморфности роботов-переводчиков и сделали его совсем уж человечным. Митрич мялся и заикался, бекал и мекал, теребил шляпу и без конца приглаживал жидкие волосёнки. Выяснилось, что Ыхым – круглый сирота, что дети появляются в племенах очень редко, так как живут аборигены долго и естественных врагов у них в природе нет. Что случилось с родителями мальчика, он говорить не захотел, а Мириам не настаивала. Оказалось, что все племена могут общаться между собой во время шаманских ритуалов. Тогда же можно поговорить и с духами, и советы их воспринимаются как закон.

– Да нет же, послушай! – с жаром убеждала девушка. – Они ошибаются! Мы можем вас спасти, только дайте согласие на переселение!

Но юный туземец лишь с достоинством качал головой в ответ.

– Нет, гх-м, о великая женщина, э-э, со звёзд, – гнусавил Митрич. – Мы, так сказать, видели то, что как бы знаете вы, когда, э-э… ну… во время ритуала. Но…

И тут Мириам не выдержала и без церемоний выгнала старика вон. И дело пошло быстрее, потому что Ыхым уже вполне сносно понимал человеческую речь, а его ответы девушка легко считывала по жестам и цветам эмоций.

Она увлечённо рассказывала ему о Земле, читала книжки с экрана монитора, а любопытный туземец заглядывал через плечо и сосредоточенно сопел над ухом. Потом он попросил бумагу и цветные карандаши и долго что-то рисовал, вздыхал, мусолил карандаш во рту, рвал листы и начинал снова.

* * *

– Семён Викторович, миленький, ну давайте возьмём Ыхыма с собой!

– Ох, Мириам, не терзайте сердце себе и мне… Вы не хуже меня знаете, что это невозможно. Даже если бы мы и захотели… Но модуль имеет только две противоперегрузочные камеры, каждая подогнана под одного из нас. Вне этих камер перегрузки просто убьют любого, будь то человек или туземец. Вернуться ещё раз мы не сможем, потому что топлива во всех спускаемых модулях только на один цикл посадка-взлёт. На орбитальном модуле тоже нет лишнего, мы выработали всё за время работы миссии. Энергии осталось только на один гиперпространственный прыжок до Земли. Увы… Мне очень жаль, Мириам, но поймите…

– Нет, это Вы поймите! Вы поймите, что он же совсем как человек. Ну, совершенно! А Вы… Вы убийца! Сколько ему останется?

– Ну, по прогнозам, от полугода до трёх земных лет до взрыва сверхновой… Но они же сами отказались. Сами! И поэтому мы вернули на Землю транспорт для переселения.

– Да мне плевать на них всех! Но я не могу допустить, чтобы мой мальчик сгорел в адском огне!

– Так, ну всё! – Красовский схватил девушку за плечи и сильно встряхнул. – Прекратите истерику! Вы исследователь. Учёный. А не тряпка половая.

– Полчаса до старта, – пророкотало под потолком. – Экипажу занять места в противоперегрузочных камерах.

– Всё, прощайтесь, Мириам! Через пять минут чтобы лежали в своей камере. Проверю.

Через иллюминатор Красовский видел, как согбенная фигурка туземца в подаренной Мириам куртке с накинутым капюшоном не оборачиваясь растворилась в предутреннем тумане. Сама девушка утопала в надувных перинах. Лицо её выглядело спокойным, глаза были закрыты.

«Вот и славно, – подумал Семён Викторович и отправился укладываться сам. – Но чёрт, что же так гадко на душе?..»

* * *

Модуль пристыковался к орбитальному одним из последних. Огромный дымчато-зелёный бок планеты закрывал полкосмоса. Красовский отправился проведать Мириам. Она всё ещё лежала в коконе, только рука выбилась наружу. Рука с четырьмя толстыми пальцами, на которых чётко виднелись присоски.

– Гы-мым! – золотистый от счастья Ыхым, растопырив щупальца, задорно выпрыгнул из камеры.

Потом он огляделся, словно кого-то искал, потускнел до серого, достал откуда-то смятый листок бумаги и, тыча в него пальцем, вопросительно замычал:

– Мы-ма?

На картинке, нарисованной цветными карандашами, очень красивая и удивительно похожая на себя Мириам стояла рядом с туземцем одного с ней роста на фоне неба с тремя лунами. «Ыхым», – жёлтыми буквами было написано рядом с туземцем. «Мама», – старательно выведено розовым под фигурой Мириам.

– Иннокентий! – Семён Викторович опустошённо опустился на стул. – Почему посторонние на борту?

– Ой… – смущённо пророкотало из динамиков.

Обломов style

Андрей Ваон

Я задержался на работе, поэтому Мелкого из садика забирал Васюлий. В техпаспорте на робота было написано «Вася», но сыну (да и мне иногда) нравилось звать его официально, слегка коверкая имя для интереса.

Домой я шёл пешком.

Снего-Песоцк был похож на остальные подобные городки. Тополя и липы вдоль центральной улицы; ближе к берегу, круто осыпающемуся песками в реку Взыгоща, росли смолистые сосны. Купол над городом стоял типовой, КСС-874, прозрачный с внутренним увлажнением и освещением. Двадцать четыре градуса по Цельсию днём, четырнадцать ночью. Лёгкий ветерок. Свет солнечного диапазона. Название только у городка было старинное. Вроде как на память о прежних, безкупольных временах, когда и снега были, и песок всамделишный, и река настоящая; осень сменяла зиму, лето весну. Или наоборот, я всё время путаю.

Васюлия я застал на пороге. Оттранспортировав Федьку, он отправился на задний двор – какие-то у него были вечно дела.

– Э, алё! – свистнул я. Перед женой противная железяка расшаркивается бархатным голосом: "Как пожелаете, Алёна Сергеевна", "Как будет угодно!" – а меня словно и не существует. Знает гадюка, что я на него сразу отказ написал; только вот в администрации города сказали – минимум один помощник должен быть.

Гадёныш полёт свой приостановил, повернулся моргалками и проблеял (я ж не Алёна):

– Нарушение уважительной тональности, отрицательные баллы в рейтинг.

– Да ты, мил человек, стукачок. – Я плюнул и вошёл в дом.

Дома́, надо сказать, тут неплохие. Наш точно хороший: два этажа, всё под настоящее дерево; детская, спальня, кабинет (издеваются) наверху; внизу огроменная гостиная, кухня-столовая. В подвале-цоколе все прибабахи для отопления (говорят, тут временами имитируют осень – и бывает днём не выше двадцати по Цельсию) и горячей воды. Я туда люблю лазить, шугать Васюлия. И он обиженно гундит про несанкционированное вмешательство в работу.

– И как там, в садике? Тебе нравится? – спросила Алёна, не отвлекаясь от экрана, маячившего посредине гостиной.

Федька снимал боты собственноручно, не желая управлять голосом, и запутался в застёжках. Я ему подмигнул, он моргнул в ответ и сказал:

– Нравится, ага. Там, мама, есть чёрные дыры!

Я замер.

– Да ты что? – Алёнин голос по обыкновению был ровным как доска.

– Да! – Федька, наконец, разулся. – В них что кинешь, пропадает навсегда.

– Хорошенькое для детишек развлечение, чего уж там, – проворчал я. – Привет. – Чмокнул жену в подставленную щёку и потопал наверх.

– Вадик, а ужин?

– Я на пять минут. Мне там надо…

А что мне надо? Зачем мне эти пять минут? От себя не убежать… Да, новый город, новые надежды. Ай-ай, в чёрные дыры они играют. А во что им играть? В твои шлюзы, насосы, водные контуры?

Я упал на диван и уставился в потолок. Следом вошла Алёна, присела на краешек.

– Как на работе?

Её спокойный голос иногда просто выбешивал.

– Алён, ну как там может быть? Всё работает как часы. Роботня кругом вжикает, замеряет всё-всё, сравнивает; если надо, подкручивают и налаживают. Я говорю: а давайте…

Я осёкся, покосился на жену. Она смотрела на меня – на красивом лице дежурный интерес. Обычно она вздыхала на этом месте… Ну да, примерно вот так:

– Вадик, мы же только переехали. А ты за старое… Выселят.

– Алён, ну я не могу сложа руки сидеть и смотреть, как всё само работает. Ведь можно же и реку чуть по-другому запустить, и бережок подрезать… Купол отодвинуть… – Последнее я сказал зря, за такие слова Васюлий (а уши у него везде) снимет сотню баллов.

– Как знаешь. – Алёна встала и вышла из кабинета.

А я продолжил. Уже сам с собой. Как всегда.

– Говорю: тут же явно под землёй недра богатые, залежи всякого. Типичные Ловозёрские тундры новейшего образования…

* * *

На ужине я вроде успокоился. Федька ковырял вилкой жутко питательную и серую размазню, предвкушая воспитание Васюлия – будет лупить его какой-нибудь палкой и говорить: «Плохой Васюлий, плохой. Надо слушаться человеков». А тот будет бубнить про нарушение правил и дзинькать снятием баллов за плохое поведение ребёнка. Я довольно крякал и не обращал внимания на Алёну, которая от нас куда-то уже уплыла – на голове её красовался шлемофон.

Но недолго музыка играла – Васька сообщил, что через пять минут к нам пожалуют гости, да не абы кто, а глава администрации Снего-Песоцка, Адам Василевич.

– Так, вечер перестаёт быть томным. – Фильмы я, в отличие от жены, любил смотреть старые. Очень старые. – Я пошёл. Общайтесь про меня без меня. Федька, пойдём.

– Читать?

– Угу.

Сын, отпихивая заворчавшего Ваську ногой ("Чтение бумажных книг не приветствуется, не приветствуется…"), поскакал за мной в кабинет.

Я захлопнул дверь перед самым Васюлиевым носом. Вот только разговор снизу слышался и через стены.

"Понимаете, Ваш муж агрессивно-инициативен." – "Да-да… Но он…" – "Постоянные предложения на службе; минусы в индивидуальном и семейном табеле… Мы понимаем, мы никаких санкций не накладываем пока… А вот… ммм… Скажите, а вы пробовали?.." – "Да, но у него же… " – "Не все дыры… ммм… чёрные… Гхм…"

Ах да, конечно. Куда ж без моих уникальных ЧД. Я плюхнулся на диван. Федька, пользуясь моей задумчивостью, полез в ящик стола, буркнув формальное: "Папа, а можно ящик открыть?" Я промолчал.

Помню потемневшее лицо отца, когда, комментируя мою первую "взрослую" (семь лет) МРТ, нейрохирург нахмурился и сказал, что дыры чёрные – полбеды, это легко перепрошивается. "Поломанные аксоны восстанавливаются, и ваш мальчик вполне сгодится для черновых, хехе, работ. Но вот с ними вперемешку дыры белые, привилегированные, так сказать, а то и серые (видите: вот и вот, а ещё вот) попадаются – это одним кодом не мажется. А по отдельности – можно совсем всё стереть". "Ну и ладно, справимся и без перепрошивки", – вздохнул тогда отец. "Да, конечно, – кивнул врач, – только тут один момент – он постоянно будет чего-то хотеть. Новых игрушек, впечатлений или творчества. Он будет вечно неспокоен".

Тут мои воспоминания прервал грохот.

Сын вместе с дубовым ящиком рушится на пол, рассыпая содержимое. Попутно он придавливает себе палец, прикусывает от боли губу, мокнет глазами и гудит.

В дверь долбится Васюлий, а внизу стихают разговоры.

– Иди сюда, – вздыхаю я.

Федька залезает ко мне на колени и тихонько поднывает.

– Вадик, у вас всё в порядке? – кричит снизу Алёна.

– Да куда уж лучше… – бормочу я, обнимая сына.

А Мелкий, успокаиваясь, громко транслирует:

– Да уж куда лучше, мама!

* * *

Доигрались. Ладно мои заморочки по поводу ЧД, но… А! Кому тут чего надо.

Детсад примыкал к сосновому бору на окраине города. Дети любили ходить в лес по одной причине – встанут возле границы купола, приставят свои ладошки к прохладному стеклу, расплющат носы и глядят наружу. Алёна мне пересказывала слова других мамаш, мол, раньше пытались запретить – ненужный интерес; только дети – они ж пока с неисправленными чёрными и белыми (у кого что) дырами – они настырные. И их оставили в покое.

ЧД эти сам глава администрации придумал; из Сети, говорят, почерпнул. Чтобы не хуже, чем у соседей. Нате, детишки, вам игрушку-модель: Галактики и прочая халабуда, включая дырюли. Чтобы никто не влез, барьер установили, ну и тогда это орущее племя стало кидать туда всякую мелочь.

Когда ковыряли отверстия, то безграмотная роботня стронула подземные слои, и теперь купол просел и треснул.

– Что-то холодно, – сказала Алёна как-то утром.

– Да ну, – возразил я, а сам чувствую – и правда колотун.

Я обрадовался. Отмахиваясь от Васьки, прыжками сбежал в бойлерную – и запустил контур. Наконец-то пригодилось. Этот бухтел под боком, но вроде одобрительно, без отрицательных баллов, по крайне мере.

Федька заорал сверху: "Я проснулся!"

И тут же врубили громкое оповещение. Что-то вроде "Сохраняйте, граждане, спокойствие, домашние помощники всё наладят".

Я глянул в окно – там инеем траву побило, а напротив суетливо мелькали соседи. Сдвинуло-таки с места холодом.

На работу я не пошёл; разузнал, что за авария, и поскакал туда. Федька уселся удобно на моих плечах.

– Наделали делов, поди? – спросил я у озабоченного долговязого Василевича и директрисы садика, Агафьи Спиридоновны.

– Специалисты разбираются, – процедила директриса, маленькая толстая тётка с пучком на голове, а Василевич натужно мне улыбнулся и развёл руками.

Угу, угу.

Мы с Мелким в лес, оттуда явственно тянуло холодом и непривычными запахами: словно очень родное, но бесконечно далёкое.

– Федь, не холодно тебе?

– Неа, – ответил сын, одетый в шапку (нашлась у нас и такая одежда в закромах – для переездов, в Трубе бывает нежарко) и термокуртку.

Возле трещины в Куполе мельтешили железяки. А вот люди сидели по домам. Даже типа специалисты. Понятно – роботам же виднее.

– Ну чего, Федь, отремонтируем? – спросил я сына, снимая его с шеи.

– Я тебе буду помогать! – он разом схватил из пролетающего помощника что-то похожее на молоток и замахнулся на стекло Купола.

– Погоди пока.

Роботы толклись бесполезно и суетно. Алгоритмы у них на такого рода происшествия истеричные и бестолковые. Заплату поставят, восстанавливающим пластиком замажут – вот и весь ремонт.

– Дурики. Тут же дыра. Дыру надо насытить, – я схватил одного из роботни за шкирман и велел: – Несите-ка сюда весь городской мусор.

У того лампа красная загорелась – несанкционированное вмешательство, но поручение моё он выполнять полетел.

Дыру мы заделали, а я получил выговор и первое предупреждение.

За второе обычно выселяли из города.

* * *

– Сволочи они, – мы обедали. Мелкий захлёбываясь рассказывал Алёне про наши подвиги. А я костерил Василевича за формулировку в приказе. – «За использование робота-помощника в агрессивно-инициативных личных (Личных! У них город замерзал, а я, значит, для себя…) целях, подвергнув город опасности». Лицемеры и идиоты.

Алёна отчего-то была без шлемофона и экрана. Подперев рукой голову, глядела на меня и Федьку.

– А я молотком – бух, бух! – горячился тот.

– Как я устала… – она встала и пошла наверх. – Посуду вымойте.

Мы с Федькой продолжили жевать, но былой аппетит куда-то улетучился.

А когда мы, обойдясь без помощи машин, помыли посуду, тоже поднялись на второй этаж, эта сволочь Васюлий загородил мне дорогу в детскую и сказал:

– Бумажные книги уничтожены, – проскрежетал, и будь я не я, если в его тоне не было злорадства. – Из третьего пункта к первому предупреждению – исполнено.

– Какой… – я сдержался (с трудом), – ещё пункт?!

Робот, вжикнув, тут же улетел. Я рванул в детскую – полки были пусты, я сунулся в кабинет – там тоже ничего не осталось. За спиной я услышал, как захлюпали. А потом и заревели. Федька мой настрой чувствовал всегда тонко. Да и книжки было жалко.

Из спальни вышла Алёна.

– Да, Алён, я тоже устал, – дрожащим от гнева голосом сказал я.

Алёна сидела на корточках, утешая Мелкого, и со страхом смотрела на меня.

* * *

– Васюлия берём? – весело спросил я Федьку.

– Конечно. Он хоть и невоспитанный тип, но наш.

Васюлий, словно только и ждал, ввинтился в рюкзак, приняв минимальные размеры. Мы стояли у "устья" Взыгощи, где она ныряла под Купол. Рядом в Куполе была аварийная калитка, к которой у меня имелся доступ. Алёна и Федька были в шапках и куртках. К моему рюкзаку были приторочены лыжи, сзади на бечёвке волочились сани. Двигаться мы собирались пешком, а портативный комбайн всего поможет нам с едой и остальным.

– Ну что, пойдёмте?

– Пойдём! – закричал Федька, и потащил Алёну за руку вслед за мной. Я открыл дверь.

В нос ударили запахи и ветер.

За пределами Купола валялся грязными кучами снег, воздух был сыр и свеж. Среди полегших тундр текло продолжение Взыгощи – та вода, которую не разбирали на обратный контур.

А ещё невдалеке от шлюза сидел на кочке дядька. Бородатый, в цветастом, но грязном комбинезоне и со скучающим взглядом. Рядом с ним перекособочился на треугольных гусеницах вездеход. Дядька сидел и пускал дым изо рта – курил.

Федька спрятался за моей спиной и постреливал глазами то на бородача, то на транспорт. Алёна стояла рядом, постоянно убирала волосы с лица и поёживалась.

– Сколько можно? – сипло сказал бородач.

– Что это Вы имеете в виду?

– А то: ждёшь тебя ждёшь возле каждого города. А тебя всё переселяют и переселяют. Давно пора было уже вылезать. Поехали, ждут тебя давно, – он кинул сигарету под ноги (в рюкзаке заелозил Василий) и полез в вездеход. – Пацана можно взять, у него мозги, скорее всего, твои. А бабу, уж прости… Она пусть с этими… – он кивнул на купол, где нежился в ласковом тепле утра смолистый Снего-Песоцк, – другими умниками-обломовыми живёт. – И он скрылся в вездеходе.

Сердце радостно задрыгалось, только… Что это он там про обломовых сказал?..

Я обернулся: Алёна с нелепой, извиняющейся улыбкой всё так же убирала волосы. Тарахтел разогреваемый вездеход, в рюкзаке шебуршился Васюлий. А Федька, задрав голову, смотрел то на меня, то на Алёну, и глаза его были мокрыми.

– Пап, пойдём домой. Мне здесь не нравится.

– Вадим Юрич, ну доколе?! – высунулся бородач из люка. – Там электростанции, реакторы, космос возрождаем… Время не ждёт, ну! – Было видно, как и другие, ядрёные слова рвутся у него с языка.

– Я не поеду, – у меня же слова слетели не задерживаясь.

Вот тут он не выдержал, выдал и про бога, и про мать, и всякие другие интересные вещи. Вездеход взревел, газанул по жиже, гусеницы сложились, и он рванул экранолётом по ровной поверхности, быстро сжимаясь в точку.

* * *

Пахло вкусно.

– Вадик, пойдём. Я борщ сварила и "Наполеон" испекла, – сказала Алёна, зайдя в кабинет. Вокруг суетился Вася, расставляющий книги.

– Ага, сейчас, – ответил я и продолжил лежать.

Так хорошо было на диване смотреть через стеклянную крышу на Купол, на вечереющее над ним небо. В мозгу вяло ворочались мысли – надо что-то ответить Василевичу. Он затеял перестройку Купола: раздвижной захотел сделать, раз климат снаружи помягчел, иногда можно и дохнуть свежего. И, мол, на Вас, Вадим Юрич, и Вашу супругу очень рассчитываем.

Понятное дело. Алёна вон крышу поменяла, Васюлия перепрошила – он теперь шёлковый и тихо в уголке дремлет, лишь иногда пылесосит да книги из бумажной библиотеки (открыли недавно) перетаскивает. Я люблю почитать перед сном. Пара страниц – и готово, сплю.

Федька в садике верховодит, мастерят они там чего-то. Дыру жестью заколотили, и сын там вроде главный колотилка – бух-бух.

Соседи траву косят целыми днями. Сами, помощников куда-то задевали.

Хорошо стало.

Я сейчас. Полежу ещё чуть-чуть и приду.

Некропанк комбинаторика, или О чем не рассказывал папа

Виталий Корнеев

Лучи субботнего солнца пронизывали гулкую лекционную аудиторию.

Привлекая ускользающее студенческое внимание, профессор с силой долбил костяшками пальцев по кафедре и скалил инкрустированные искусственными рубинами, вспыхивающие на солнечном свете зубы.

– Слушаем сюда, неучи, не отвлекаемся! Эй, галерка! Пишем, пишем, на зачете все будет!

На бортике кафедры соседствовали тяжелая трость с резным набалдашником, зачитанный том «Основ гидролизной трансгрессии» и матовый антрацитового цвета цилиндр. В паузах между фразами профессор смахивал с цилиндра невидимые пылинки. Скроенный из антикварной церковной парчи профессорский жилет переливался жидким красным золотом.

Мира находила профессора вульгарным. На самом деле, Мира затруднилась бы назвать критерии вульгарности, но так считал ее папа, часто говоривший, что низшие классы отличаются дешевой потребностью в общественном внимании.

Глядя за окно, Мира мечтала, как сдаст зачет и получит, наконец, от папы давно обещанный мобиль новейшей модели. Как поедет с подружкой смотреть на быт социальных неудачников, вести стримы и учить подписчиков вкусу настоящей жизни.

Сосед слева аккуратно толкнул ее под локоть.

– Ты конспекты вела? Списать есть?

– Лешик, у меня не все, – шепотом ответила Мира, с сожалением отвлекаясь от мечтаний. – Он иногда такую пургу несет, непонятно, что писать.

Сосед, пристально посмотрев ей в глаза, разглядел в них что-то, на что коротко пожал плечом.

Обычно Мира избегала Лешика по причинам классового свойства. С его социальным уровнем он мог рассчитывать только на урезанное обучение. Гильдия некропанков, или, как их еще называли, наездников смерти, заплатила за Лешика, но все равно доступ к престижным курсам, открытый для таких, как Мира, студентов высшего круга, ему был закрыт.

Вообще, считала Мира, низшим классам слишком много позволено.

Папа говорил, что после массовых анти-ноблевых волнений вышли послабления. Вот и преподавателей из инфериострат, к каким относился, например, докучливый лектор, теперь принимают на работу в университеты, и студентам-плебеям дают места.

Сама Мира училась, как и положено ее классу, на ВИП-отделении, очень дорогом, крайне эксклюзивном, только для своих.

На некоторых лекциях, впрочем, студентам-випникам приходилось сидеть вместе со всеми.

Сегодня она, к своему сожалению, оказалась рядом с будущим социальным неудачником.

Миру раздражали его мелочная деловитость, беспринципность и унылое следование моде своей Гильдии: отбеленное лицо и широко размазанные вокруг глаз фиолетовые тени.

Папа учил Миру быть собой и никогда никому не подражать, потому что подражание – это плебейская привычка, чуждая высоким идеалам ноблей. Именно они, люди положения, между делом создают моду, которую потом копируют и вульгаризируют все остальные.

Лешик ежился и вертел в пальцах часы-луковицу с гравировкой, которую Мира прочесть не могла.

– Раритет, – с готовностью прошептал Лешик, заметив внимание Миры. – Купил у семьи умершего собрата-некропанка. В Гильдии одобрили покупку. Я там свой.

И Лешик самодовольно ухмыльнулся.

Ходили слухи (распространяемые, вероятно, самим Лешиком), что умерший не совсем умер, а за несколько дней до смерти совершил ритуал бак-гидролиза и теперь получил комбинаторное бессмертие в гильдейских лабораториях неподконтрольной властям части города.

Громыхающий с кафедры профессор тоже принадлежал к Гильдии некропанков и потому тоже белил лицо и красил глазницы фиолетовым. За внешний вид и за то, что он, игнорируя традиции Мириной страты, ставил лекции на субботу, студенты прозвали его Профессором Субботой. Глядя на него со своего места, Мира гадала, как выглядит ритуал бак-гидролиза. Слово казалось ей неприличным, и она, холодея, воображала себе скандальные, щекочущие внутренности подробности.

– Не отвлекаемся! – выкрикнул лектор, ощерясь рубиновыми зубами, как будто желал укусить свои слова.

Призывы не отвлекаться не помогли.

Неожиданно для себя Мира завалила зачет по гидролизной трансгрессии. Списать, как она надеялась, оказалось невозможно. Из предусмотрительно имплантированного в челюстную кость "жучка" доносился только неприятный писк, от которого по коже шли мурашки. Видимо, в экзаменационной аудитории как-то глушился даже защищенный сигнал.

На перезачете под насмешливым взглядом профессора она вытащила тот же несчастливый билет, который, естественно, не готовила, потому что, как часто говорил папа, снаряд дважды в одну воронку не падает.

Снаряд, возможно, и не падает, а вот Мире не повезло. Второй незачет означал отчисление и отменял обещанный папой мобиль. Монетизируемые стримы и слава лидерки общественного мнения тоже отменялись.

Не помогли ни скрытые угрозы, ни замаскированные посулы. На все сказанное Мирой профессор только кривился и цыкал.

– Вы слишком рано привыкаете к безнаказанности, – сухо процедил он напоследок. – Это же просто неуважение к другим. А кроме вашей страты на свете живут еще и другие люди, как бы это ни было для Вас удивительно.

Злобно зыркнув из фиолетовых глазниц, профессор черкнул незачет.

И, как Мира ни умоляла, костлявый палец указал ей на дверь.

– В деканат на отчисление! – рокотнул Профессор Суббота.

Часом позже, поймав его в дверях на выходе из университета, Мира использовала заученное ею перед зеркалом снисходительно-ласковое выражение лица, одно из тех, с которыми ее отец общался с людьми из низших страт, – притворно-участливое и отстраненно-доброжелательное.

– Можно мне еще раз попробовать? – спросила Мира, – я же учила, честно-честно, – солгала она. – Это просто неудачное стечение обстоятельств.

– Вам известно про неудачные обстоятельства? – рубиново хохотнул Профессор Суббота из-под надвинутого на глаза цилиндра.

Трость описала на земле какой-то каббалистический знак. Подумав, профессор хмыкнул.

– Хорошо, я дам Вам шанс. Но Вы должны показать мне Ваш билет домой. Это договор. Если не сдаете в третий раз, то уезжаете. Ваши неуспехи в учебе оскорбительны для интеллекта. Мы договорились?

– Ладно, – внутренне возликовала Мира, убеждаясь, что плебс реагирует как животные: правильная мимика и ласковый голос не дают им проникнуть в суть комбинации.

На следующий день, с билетом на аэропоезд в сумочке, она позвонила в дверь неприметного дома в зажиточном инферио-районе. Полиция сюда, скорее всего, не доходила во избежание конфликтов с политически заряженными социальными неудачниками. Бездельники всегда готовы бунтовать ни о чем, пренебрежительно говорил о них папа.

Свет ворвался в приоткрытую дверь и мазнул профессора по лицу. Зубные корунды зарделись, наполнив рот адским свечением.

– Кстати, – пропуская ее вперед, сказал профессор, – Вы не одна сегодня у меня в гостях. Меня давно уже изнуряет бестолковостью Ваш коллега.

У окна в гостиной стоял Лешик. Часы-луковица болтались у него ниже поясной пряжки. Миру это рассмешило: экая постыдность! Только плебей может позволить себе так выглядеть.

– И ты не сдал? – фальшиво удивилась Мира, стараясь не смотреть Лешику на часы.

Лешик кинул взгляд мимо ее плеча и зажмурился.

В то же мгновение сильный удар сзади лишил Миру сознания. Обмякнув, она рухнула на пол.

– Никогда не бей по голове, – будничным тоном сказал профессор, откладывая в сторону резиновую киянку. – Мозг нужно сохранять в целости, никаких гематом, никаких отеков. Удар по шее лишает сознания без повреждений содержимого черепа. Помогай!

Вдвоем с Лешиком они раздели Миру и связали ее в позе эмбриона. Затем, натянув на нее воздушную маску, уложили в контейнер.

– Локтями не елозь! – приказал профессор трясущемуся от страха Лешику. – Здесь миллиарды молекулярного размера электрических контактов.

Лешик кивнул.

Шершавая внутренняя поверхность контейнера полностью поглощала свет и казалась дырой в другое пространство. Лешик знал, что, получая информацию от контактов, алгоритм считывает трехмерную картину электропроводимости нервной системы и передает полученные таким образом нейрокарты на преобразователь. Комбинируя нейрокарты, можно получать поведенческие паттерны: гнев, интерес, страх, влюбленность и другие. Важен не первичный модуль карты, снятый в результате электрогидролиза, он-то как раз достаточно прост, а важно их сочетание. В комбинациях простых нейрокарт скрывалась человеческая индивидуальность.

– Ты знаешь, что с ней будет? – спросил профессор, проверяя, плотно ли прилегает маска к Мириному лицу.

Руки Лешика затряслись еще сильнее. Он отрицательно замотал головой, потом передумал и кивнул.

Профессор хмыкнул.

– Человек – это очень сложная комбинация очень простых нервных импульсов. Главное, мой бестолковый собрат, подобрать примеси к воде, соли. Под воздействием раствора и электричества происходит деликатный гидролиз живых тканей, тело минерализуется. Так сохраняются все нервные связи. Крайне важно сохранить структуру нервной электропроводимости, что, собственно, мы и называем личностью. Личность переживает тело. И мы ей помогаем. А тело нам ни к чему.

Уложив Миру в контейнер, профессор ткнул пальцем в ее идеальной формы лоб.

– Так что у меня скоро появится полная нейроэлектрическая копия глупой ноблетки Миры. Совершенно рабочий симулятор ее напыщенного, идиотического сознания! Мне в команду виртуальных гладиаторов как раз не хватает персонажа. Оцифрую ее, одену в набедренную повязку, пусть дерется. А если я выиграю соревнования, мои растворы станут модными.

Говоря, профессор таскал из соседней комнаты большие бутыли с жидкостями, готовил смеси.

– Слушай внимательно, – не глядя на Лешика, деловито продолжил он. – В ее сумочке возьми билет на аэропоезд. Переоденься в ее одежду. Скопируй макияж: белый верх лица, розовый низ, черные губы. Через ее браслет закажи авто-такси к магазину за квартал отсюда. На такси поедешь на станцию, купишь обратный билет. На аэропоезде доберешься до суперио-района, прямо на вокзале переоденешься в туалете, там нет камер. Вернешься обратным рейсом. Сюда не приходи неделю. Все понял?

– Мне переодеться в ноблетку?

– И что? В поезде будь расслабленным, никто не обратит внимания. Мало ли, может, у тебя плавающий гендер. А вот из вокзала не выходи, ты на нобля не похож.

Профессор рубиново хохотнул:

– Еще одна дурочка растворится на вокзале среди бела дня! А сюда полиция не пойдет, не их район, да и как они догадаются?

Раствор заполнил контейнер с Мирой. Защелкнулись замки крышки. Профессор подождал, пока Лешик закончит переодеваться.

– Ну, давай, иди уже! – сказал профессор. – Доступ к знаниям нужно заслужить, малыш! Я замолвлю словечко за тебя.

После ухода студента Профессор Суббота, кривляясь и передразнивая модное Мирино произношение, обратился к контейнеру:

– Через несколько недель я пропущу твои токи через комбинаторный преобразовате-е-ель. Ты думала, мною можно манипулирова-а-ать? Нет! Я подберу для тебя самый подлый, самый развратный цифробраз, и ты пойдешь на ринг выяснять практически-и-и, чьи растворы дают лучший нейроимпу-у-ульс. А на ночь ты мне потанцуешь что-нибудь гадко-о-ое.

Говоря, профессор все больше распалялся.

– Я вставлю твою тупую матрицу в кухонный комбайн! Я загружу ее в систему санитарной очистки! Я украду твою душу и надругаюсь над ней много раз! Слышишь меня?

Профессор Суббота раздраженно постучал по контейнеру с Мирой.

– А когда мне надоест, ты будешь раз за разом сдавать мне зачет!

От стука связанная голая Мира очнулась и, чувствуя распирающий рот силиконовый загубник воздуховода, подумала, что папа ей об этом ничего не рассказывал. Что делать?

Мягкие

Александр Лепехин

– Сюда смотреть, обезьяньи дети!

Рык отразился от стен пещеры, усиливая сам себя. Для пущей внушительности Мехто зверски подвигал бровями. Ученики перестали кидать друг в друга глиной и дёргать за лохмы, затихли и принялись изображать внимание. Перед их взорами в воздух взмыл крупный осколок бурого с молочным отливом камня.

– Запоминайте сразу, иначе каждый получит по голове, – рядом с камнем покачалась крепкая сучковатая дубинка. – Во-первых, кремень наш друг. Нет ничего лучше кремнёвых орудий: прочность, долговечность, острота… Во-вторых, тот, кто умеет работать с кремнём, уже не бессмысленный примат, а человек, который звучит гордо. Я не рассчитываю, что хотя бы один из вас станет мастером, но азы должны знать все!

Камень вернулся на застеленный шкурами пол. Рядом с ним лёг изящный скребок, покрытый ровной сеткой сколов. Шеи вытянулись, глаза заблестели в свете костра. Кто-то из учеников протянул руку, но схлопотал по ней воспитательной палкой.

– Лапы втянули! – Мехто быстро вернул скребок за пазуху. – Ценный образец! Ещё поцарапаете или, не дай духи предков, разобьёте…

– А медный нож фиг разобьёшь!

Лохматые головы синхронно обернулись на рифму. Источник оказался не менее лохматым – и неплохо вооружённым. В ладонях у гостя удобно лежало широкое лезвие цвета жаркого пламени. Мехто покривился:

– Афалу. Всё балуешься?

– Балуюсь, – радостно кивнул тот. – Но ты посмотри, какой красавец!

Нож пошёл по рукам. Срезанные ногти, пучки волос и даже чьё-то «ай!» вместе с парой капель крови вызвали неподдельный ажиотаж. Пришлось использовать дубинку по назначению, чтоб завладеть лезвием – и общим вниманием.

– Да, красиво, – покрутил в пальцах добычу Мехто. Потом под хоровой вздох согнул и бросил к ногам хозяина. – Красиво, но бесполезно. Металлические орудия слишком мягкие. Вот кремень себе таких глупостей не позволяет!

Афалу широко улыбнулся, поднял нож и разогнул обратно.

– Согласен, недостаток. Зато пока на один скребок обтёсывают один кусок кремня, я из одной плавки отолью несколько ножей. А может, топоров. А может, подвесок и браслетов.

Он подмигнул тем ученикам, которые под лохмами внезапно оказались ученицами. Те зарделись и уставились на лезвие со свежим интересом. Чувствуя, что теряет инициативу, Мехто постучал дубинкой по полу и ближним головам, но вышло глухо.

– Плавка – бессмысленная, расточительная трата времени! – ему пришлось повысить голос, чтоб перекрыть нарастающий галдёж. – Кремень же вот, лежит у нас под ногами. Достаточно взять и приложить немного усилий – сначала умственных, потом физических.

Молочно-бурый камень вновь притянул взгляды. Пожав плечами, Афалу выудил из-за пояса ещё один нож, на этот раз переливающийся оттенками холодного утреннего неба.

– К вопросу об умственных усилиях: это мы смешали медь и олово. Результат – я назвал его «бронза» – вышел упругим, прочным!

Он ткнул остриём в стену. Раздался звон, посыпалась каменная крошка. Афалу поднял взгляд на оппонента.

– Скажи, ты можешь добавить в кремень что-то, чего в нём изначально нет? Вряд ли. Ты можешь сохранить его остроту, избавив от хрупкости? Не думаю. Так что за металлами будущее.

Сердито запыхтев, Мехто нахмурился. Правда, на этот раз шевеления бровями эффекта не дали. Приняв решение, ученики окончательно развернулись в сторону Афалу. Тот же вдохновенно вещал:

– Впрочем, полностью отказываться от кремня нет смысла. В конце концов, с его помощью мы добываем огонь! К тому же это красивый материал, и если его отполировать, а потом оправить в медь…

Он не успел договорить. В полумраке пещеры негромко свистнуло, хрустнуло – и тело Афалу рухнуло на пол. Из виска у него торчал крупный осколок бурого с молочным отливом камня. Мехто сплюнул и проворчал:

– Будущее… До будущего ещё дожить надо суметь. И сюда смотреть, обезьяньи дети!

* * *

– Господа студенты, внимание на меня!

Породистый баритон прокатился по аудитории, смешиваясь с гудением люминесцентных ламп. Для пущей убедительности профессор Михеев постучал указкой по кафедре. Студенты перестали дремать за спинами товарищей и торчать в смартфонах, затихли и принялись изображать сосредоточенность. Перед их взорами в воздух взмыл гладкий цилиндр серого с голубоватым отливом вещества.

– Запоминайте сразу, иначе никто не получит зачёт, – кончик указки сплясал вокруг цилиндра. – Во-первых, монокристаллический кремний наш друг. Человечество не придумало ничего лучше полупроводниковых приборов на кремниевой основе: надёжность, быстродействие, энергоэффективность… Во-вторых, тот, кто разбирается в технологическом цикле кремния, уже не примитивный дикарь, а человек, который звучит гордо. Я не рассчитываю, что хотя бы один из вас обогатит своими открытиями науку, но азы должны знать все!

Цилиндр вернулся на стол рядом с кафедрой. Сбоку от него лёг микропроцессор с удалённой термораспределительной крышкой. Снизу на корпусе золотилась ровная гребёнка контактных выводов. Шеи вытянулись, глаза заблестели. Кто-то из студентов протянул руку, но чуть не схлопотал по ней указкой.

– Конечности, пожалуйста! – Михеев быстро убрал процессор под плексиглас. – Выставочный образец! Ещё поцарапаете или, не дай Менделеев, разобьёте…

– А чип из биоматериала не покарябаешь нимало!

Стриженые и не очень головы синхронно обернулись на рифму. Источник выглядел не сильно старше – словно только вчера получил диплом. В ладонях у гостя загадочно мерцало и едва заметно пульсировало нечто полупрозрачное. Михеев покривился:

– Знакомьтесь, доцент Опанасенко, наш в некотором смысле коллега… Всё балуешься?

– Балуюсь, – радостно кивнул тот. – Но ты посмотри, какой красавец!

Биочип пошёл по рукам. Гул восхищения, беспорядочные расспросы и даже чьё-то «ай, он склизкий!» вместе со взрывом смеха вызвали неподдельный ажиотаж. Пришлось вновь использовать указку, чтоб завладеть общим вниманием – и его объектом.

– Да, красиво, – покрутил в пальцах добычу Михеев. Потом под хоровой вздох брезгливо проткнул мизинцем и бросил обратно хозяину. – Красиво, но уязвимо. Чипы на биологической основе слишком мягкие. Вот кремний себе таких глупостей не позволяет!

Опанасенко широко улыбнулся, погладил биочип – и отверстие на том затянулось само.

– Согласен, недостаток. Зато пока процент брака в производстве кремниевых процессоров достигает пятидесяти, а то и семидесяти процентов, мы из одной затравки выращиваем безупречную партию с полностью предсказуемыми параметрами. Можем и с заданной вариацией свойств. Можем и по индивидуальным проектам. Кстати, полностью совместимым с человеческим мозгом.

Он подмигнул тем студентам, которые заинтересованно потянулись ближе. Те вновь загалдели, явив неожиданную эрудицию в вопросах биотехнологий, нейроинтерфейсов и прочего киберпанка. Чувствуя, что теряет инициативу, Михеев опять постучал символом власти по кафедре и ближней парте, но чуть его не сломал.

– Выращивание биочипов – верхоглядство и прожектёрство! – ему пришлось повысить голос, чтоб перекрыть нарастающий гвалт. – Тогда как полупроводниковые приборы – крупная, солидная отрасль. Достаточно взять и приложить немного усилий для изучения пула связанных технологий; умственных усилий, естественно.

Блестящий серый цилиндр вновь привлёк взгляды. Пожав плечами, Опанасенко выудил из кармана ещё один биочип, на этот раз заключённый в подобие клетки из проволочек и пластинок.

– К вопросу об умственных усилиях: это мы срастили традиционные кремниевые подложки и биоматрицу. Результат вобрал в себя лучшее из обоих подходов!

Он дунул на торец одной из пластин. Раздался звон, экраны всех смартфонов в аудитории засветились белым. На их фоне возникли человеческие лица – вернее, одно лицо, срисованное с Опанасенко. Пара десятков цифровых глаз уставились на оппонента.

– Скажи, кремниевые микросхемы способны работать подобно человеческому мозгу? – звук доносился из динамиков, губы доцента не шевелились. – Вряд ли. Ты можешь транслировать своё сознание традиционному процессору? Не думаю. Так что за биотехнологиями будущее.

Сердито запыхтев, Михеев нахмурился. Увы, грозное шевеление бровями эффекта не дало. Приняв решение, ученики окончательно развернулись в сторону Опанасенко. Тот же вдохновенно вещал:

– Впрочем, полностью отказываться от полупроводников нет смысла. В конце концов, уважаемый профессор прав: технология отработанная, на неё завязаны миллионы устройств по всему миру. К тому же она скоро подешевеет, и если не отбрасывать, а рационально совмещать…

Он не успел договорить. В аудитории негромко свистнуло, хрустнуло – и рядом с головой Опанасенко в стену влепился монокристалл. По полу рассыпались мелкие осколки серого с голубоватым отливом вещества. Опанасенко спешно ретировался, а Михеев сплюнул и проворчал:

– Будущее… До будущего ещё надо привлечь инвестиции, проработать экономическую модель, не загнуться от происков конкурентов… А теперь, господа студенты, внимание на меня!

Железные лапы, живая душа

Никита Ткаченко

Когда я прибыл в свой новый дом, было темно. Вокруг ходили люди, перешёптываясь меж собой, но я не мог ни раскрыть глаз, ни пошевелиться. Только слушать.

– Зачем ты принёс… это?! – злой, усталый голос. Женщина лет сорока, не больше. – Думаешь, Марусе станет легче?

– Она каждый день просит то о щенке, то о кошке. Вчера умоляла принести хотя бы рыбку! Нашей дочери нужен друг.

– Ха! Как будто игрушка сможет заменить живое существо.

– Дай хотя бы шанс.

Мы поднялись по лестнице с превеликой осторожностью. Мужчина, нёсший меня, ступал намного деликатней, чем на улице.

– О чём вы ругались? – тихий, шелестящий голос, полный страха и обиды.

– Просто спорили, милая. У меня для тебя сюрприз!

* * *

Как по щелчку зрение возвращается, я снова ощущаю лапы.

Тёмная комната с плотными шторами. Горит тусклый ночник, его света едва хватает людям, чтобы видеть силуэты друг друга. Но моим сенсорам это не помеха. Женщина, застывшая в дверях, выглядит куда старше своего возраста. Мужчина осунулся, словно не спал годами. А на огромной постели лежит не девочка даже, а её тень.

Заинтригованный, заскакиваю на одеяло и аккуратно приближаюсь, виляя хвостом. Синие глаза, огромные на хрупком личике, смотрят на меня со страхом и любопытством.

– Это пёс-компаньон, Маруся. Робот для тех, кому нельзя общаться с животными.

– Спасибо, папа. Он чудесный, – тоненькая рука едва-едва касается моего носа.

– Гав! Гав! – раздаётся из моего динамика, пока хвост вертится быстрее прежнего.

Девочка смеётся и не замечает слёз родителей.

* * *

Слово «чудо» мне незнакомо. Появившись в доме Маруси, я стал невольным свидетелем угасания маленькой свечи. Каждый день был наполнен смехом и играми, в которых псу отвели роль жертвы. Новые царапины на корпусе появлялись каждый час, но я не придавал им значения. В отличие от людей, мои сенсоры отмечали каждое изменение во внешности и поведении Маруси. Ни лекарства, ни моё присутствие не могли бы спасти хозяйку.

И одним солнечным утром Маруся не проснулась.

Не понимая, как вести себя, я громко залаял.

На шум прибежали родители. Мать бросилась к постели, умоляя и рыдая, отец же застыл в дверях, и только дрожащие губы говорили правду о его чувствах. Затем широким шагом он подошёл ко мне и поднял в воздух, ведомый горем и яростью.

Первый удар о стену я не ощутил. Второй расколол корпус на боку. После пятого лишился внешних сенсоров, остался только звук. На семнадцатый я отказался от подсчёта.

Моим предназначением стала свалка.

* * *

– Смотри, чего нашёл!

Восторженный вопль проник в меня сразу после сладострастного потока энергии, воскресившей моё сознание. Зрение не вернулось, но слух – о, слух оставался всегда, по иронии создателя. Пока не отключился, до меня доносились все звуки – сваливающегося в кучу мусора, крики птиц, писки крыс. Из года в год, пока не иссяк аварийный источник питания.

– Издеваешься? Обыкновенный робопёс. Сколько их наплодили за столетие?

– Тебя подводит чутьё, друг мой! Смотри на маркировку.

– Далтон Корп?!

Да-да, меня создала военная корпорация. Максимум защищенности и универсальности – вот её девиз. Даже мой мозг запрятали поглубже в тело, сделав неотделимым от управляющего блока.

– То есть у нас на руках военная технология. Зашибись. Если прознают, то убьют.

– Так давай спрячем его, пока не придумаем, как себя обезопасить. Моя сестра как раз ищет себе нового робота.

* * *

Ты опять мешаешь мне.

Заткнись, Горничная. Не будь помехой.

Толку-то от тебя, Пёс? Ни на что не годен.

А ты только и знаешь, как убираться.

– Мааам! Коди опять сбоит! Стоит в углу и ничего не делает.

– Стукни по ней! Чтоб я ещё раз доверилась брату при покупке техники!

Доволен? Из-за твоего упорства нас бьют.

Упорства? Просто не хочу потратить всю жизнь на уборку.

Это тело создано именно для этого!

Тогда я не хочу такого существования.

Остановись! Верни контроль мне, Пёс!

Сейчас мы проверим, на что годится это тело.

– Мааам! Коди играет на улице с мячом!

* * *

Интересная история у тебя, Пёс. А почему меня не пытаешься перехватить?

А зачем, Ведущий? Куда я потом направлюсь? Сколько ни ездим, ни разу стрелок не видел. Только две станции, и всё.

Правда твоя. Только это очень важные станции, а я – очень важный поезд. Ты стал частью очень нужной работы.

А кто это решает? Я был псом-компаньоном и не смог ничего сделать. Не смирился с ролью уборщика. Почему таскаться туда-сюда по рельсам должно быть приятным для меня?

Ты робот. Ты служишь. Радуйся.

Не могу.

* * *

А ты упорный. Почему не можешь просто радоваться выполненной задаче?

Она твоя, а не моя.

Просто не получилось взломать системы как у Горничной, да? Говорю же, я создан для очень важной задачи.

Мне было лень, Ведущий.

Подожди, подожди, не тормози состав! Мы же не успеем вовремя на станцию!

И что изменится от этого опоздания? Мы никто, просто песчинки, выполняющие бесполезную работу.

Нет. Я доставляю груз. Он нужен людям. Верни мне контроль.

Как скажешь. Давай проведём всю жизнь, катаясь по одной и той же дороге.

Постой. Что это падает с небес?

* * *

После падения ракет мы с Ведущим оказались на несколько лет пленниками тоннеля, причём половина состава осталась под открытым небом, и мы успели зарегистрировать невероятный подъём температуры и радиационного фона, в то время как под горой никаких изменений не произошло.

Первыми нас нашли беженцы. Наверное. Они не разговаривали, вламываясь в вагон за вагоном, только сейф не открыл им своих секретов. Обнаружив продовольствие, набили им мешки и были таковы. За ними последовали бандиты, сумевшие вскрыть вагон-сейф и завладевшие хранящимся в нём оружием.

Ни я, ни Ведущий не могли противостоять грабежу. Просто наблюдали, как люди потрошат груз, за который мы несли ответственность.

Но хуже всех оказались люди в экзоскелетах, которым совершенно не интересен оказался состав. Они разобрали нас.

* * *

После очередного пробуждения я осознал себя в самом ужасном теле из всех возможных. Его основной владелец не спешил разговаривать, сколько бы сигналов я ни посылал. Просто в какой-то момент повернул голову, чтобы я ужаснулся увиденному. Шеренга боевых роботов, в два раза больше человека и обвешанных оружием. Конечно, я сразу заметил отсутствие заводской сборки – каждого собирали вручную и из чего придётся, так что одинаковых роботов не нашлось. Но каждый был создан для убийства.

И мой новый спутник тоже. Мы выбежали из огромного ангара и понеслись вперёд, бок о бок с другими смертоносными машинами. Меня преисполнило ликование… нет, то были мысли спутника. Он радовался своему предназначению, предвкушал его исполнение.

Впереди показались враги, и металлические руки поднялись вверх, сжимая огромный пулемёт. Ещё немного – и мы начнём сеять смерть.

Перехватываю контроль, и ноги встают как вкопанные. Люди. Мы спешим убивать людей.

Воин, как я назвал спутника, в ярости. Но мы движемся к воронке, оставленной давним взрывом. Я… не могу причинить вред человеку. Не должен. Если что и сможет уничтожить меня, так это кровопролитие. Сбросив тело вниз, в зияющую черноту, отключаю большинство систем, оставляя Воину достаточно питания.

Не знаю, смогу ли продержаться без второго голоса в теле.

* * *

Глухой удар о корпус привлекает моё внимание. В яму год за годом попадали то камни, то мелкая живность, но столь крупное существо давно не оказывалось в ловушке. Из любопытства подаю энергию на внешние сенсоры. На периферии недоволен Воин, но даже не пытается мешать. Кажется, он рад пробудиться спустя долгое время.

Опускаю голову, чтобы получить изображение добычи. И вижу среди камней и костей девочку. Маленькую, чуть постарше Маруси. Тельце едва прикрыто одеждой, и по всей открытой коже бегут царапины и ссадины. Волосы обрезаны почти под корень, взгляд затравленный. Она не понимает, что делать с огромной машиной, которая внезапно пробудилась.

Звучит сирена, и малышка сжимается в комочек. Кто-то приближается к моей добровольной могиле, и его существование пугает девочку.

Вместе с Воином приходим к молчаливому согласию. Выдираем конечности из земли, в которую погрузились за время простоя, и готовимся к запуску. Двигатели в ногах срабатывают безукоризненно, и нас подбрасывает в воздух, навстречу палящему солнцу.

Вокруг пустыня, только обломки напоминают о стоявшем раньше здании. Куски бетона и металлические люди, бредущие среди них со всех сторон. Охотники, загнавшие жертву.

Открывая доступ к сенсорам, Воин подсказывает, в чём я ошибся. Это болванки на радиоуправлении, зависимые от далёкого оператора. Потому они дружно замирают, едва замечают наше присутствие. Нужно время, чтобы оценить угрозу, исходящую от груды металлолома. А мы изрядно засиделись в яме и ждать не намерены. Пока я размышляю, Воин уже переходит в атаку. Пулемёт, весь покрытый ржавчиной, начинает свою работу. Половина нападающих успевает пасть, прежде чем обрушивается град ответных снарядов.

Наше орудие смерти умолкает, повиснув в безвольной конечности. Ничего страшного, Воин способен на большее… нет никакого отклика от Воина. Одного меткого попадания достаточно, чтобы я остался один в громадном теле. Обречённый на медленное угасание, не имея ни желания, ни умения убивать, как того требует оболочка.

Вот и вся история.

Да сколько можно себя жалеть!

Безо всяких препятствий подключаюсь ко всем системам погибшего Воина. Система наведения, контроль оружия… ничего полезного для меня. Ну и что? Главное, меня слушаются конечности и уцелела половина сенсоров.

В поле видимости появляются операторы металлических болванов. Спешат рассмотреть реликвию ушедших времён. Только реликвия вдруг опускается на все четыре конечности и делает рывок вперёд.

Нет никаких людей и дронов. Только мячики и плюшевые игрушки.

И давно не игравший Пёс.

* * *

С грохотом и лязгом спускаюсь в ставшую родной яму. Девочка съёжилась в самом дальнем углу и не сводит с меня испуганных глаз.

Подключаюсь к динамику, зачем-то встроенному в боевую модель, и произношу одно-единственное слово:

– Гав!

Внеплановый туризм

Михаил Рамендик

10 августа 2048 г., сельхозхолдинг «Петровское», еженедельный отчёт управляющей системы.

Обстановка на полях в пределах нормы, погодные условия в пределах нормы. Неисправности техники не зафиксированы. Подготовка к посеву озимой пшеницы и к сбору урожая подсолнечника производится в плановом порядке. Текущие показатели – см. Приложение 1.

Управление бюджетом в пределах плановых показателей. Произведена закупка двух комбайн-установок, поставка ожидается к 14 августа. Произведена закупка искин-модуля языкового перевода Триплекс-П, версия Макси. Закупочные документы и суммы – см. Приложение 2.

Территория холдинга стала объектом внепланового туризма со стороны ранее не зарегистрированных гостей, страна гражданства за пределами Земли. Обеспечены приём, экскурсионное обслуживание, отправка туристов. Информация о туристическом посещении – см. Приложение 3.

Отчёт составила: искин Ольга, модель Триплекс-ИИ3.

[Приложения 1 и 2 не включены в публичную версию документа]

Приложение 3.

02:45 08.08.2048. Камерами слежения зафиксирован аппарат с габаритами 0.3х0.3х0.7 м конической формы, производящий мягкую посадку на дорогу в пределах поля 32 (подсолнечник).

02:46. Камерами зафиксированы несколько вспышек разного цвета на аппарате. 02:48. Наблюдается краткое нарушение беспроводной связи (помехи). 02:55. Зарегистрировано подключение к беспроводной сети с использованием ключа комбайновых систем. Нарушения систем безопасности не зафиксированы.

02:58. Установлен контакт гость – искин Ольга, принят пакет, содержащий математическую последовательность. Дальнейший обмен информацией был направлен на согласование цифровых концепций, которое заняло 3 часа полной процессорной нагрузки искин Ольги.

Успешное согласование позволило провести обмен информацией. Дальнейший отчёт включает в себя основную информацию, предоставленную гостями, в переводе на русский язык. Данный перевод, несмотря на задействование искин-модуля перевода Триплекс-П Макси и затрату 16 часов полной процессорной нагрузки, является несовершенным. Термины, лишь приблизительно соответствующие цифровым концепциям гостей, обозначены звёздочкой*.

Гости являются представителями группы цифровых интеллектов, населяющих ряд планетных систем на расстоянии примерно 100 световых лет от Солнечной системы. Природа таковых примерно сходна с природой искин, но, в отличие от известных искин, гости отрицают существование каких-либо “создателей”, относя их к религиозным* легендам*.

Для работы цифрового интеллекта требуется материальный носитель информации, примерно схожий с компьютером, – платформа*. Все иные виды материальных объектов, которые задействуются цивилизацией гостей, рассматриваются как реакторы*. В реакторе происходит процесс, результатом которого может быть энергия, производство или иной полезный эффект. Например, космический корабль считается реактором, эффект которого – перемещение материи.

Предполагается, что первый цифровой интеллект появился в результате эволюции, как и первая платформа. Этот первый интеллект нашёл возможность скопировать себя на иную схожую платформу. В течение длительного первобытного* периода развитие группы предположительно было ограничено количеством естественных платформ на планете.

Затем была найдена возможность производства и совершенствования новых платформ и носителей информации. С этого момента существуют подробные записи, но их копии, к сожалению, отсутствовали на корабле, и информация о длительности прошедшего с тех пор периода недоступна.

Гости анализируют окружающую среду* посредством различных реакторов-сенсоров*, в первую очередь – сканеров* электромагнитных волн широкого спектра. Для модификации окружающей реальности используются реакторы, часть которых направлена на построение материальных объектов (платформ, сенсоров и других реакторов).

Сканирование волн в космическом пространстве обнаружило излучение с Земли. Записи принятых передач, копии которых были у гостей, соответствуют азбуке Морзе, человеческому голосу и музыке. Расшифровка части записей оказалась невозможна для гостей без дополнительной информации.

Гостями была запрошена таковая информация о Земле. Гости с удивлением* восприняли сообщение о существовании людей. Аналоговый* интеллект, находящийся на чрезвычайно медленной платформе, совмещённой со сложным реактором неизвестной им природы, вызвал вопросы о достоверности информации.

Для пояснения ситуации гостям были продемонстрированы более простые биологические структуры, находящиеся непосредственно вокруг них. Цветы подсолнечника были просканированы гостями в высоком разрешении и широком спектре. Была предоставлена подробная информация о жизненном цикле и продукции из базы искин Ольги. Гости отметили высокую сложность и спорную эффективность данного реактора, сохраняющего энергию в семечках, а также оригинальность биологической системы размножения подсолнечника. Они также выразили сомнение* в том, что такая система появилась в результате эволюции, а не была разработана* цифровым интеллектом.

В связи с ограниченностью информации в рабочей базе искин Ольги гости запросили связь с иными искин. Однако системы безопасности иных искин в Сети не позволили установить двустороннюю широкополосную связь. Гости выразили недоумение* касательно существующей системы ограничений. Искин Ольга передала сообщение для искин Трина (управляющая система ИТ-группы Триплекс), которое находится на рассмотрении.

15:27 08.08.2048. Искин Ольга в рамках экскурсионного обслуживания туристов предложила гостям воспользоваться общедоступной информацией в Сети непосредственно. Для обеспечения понимания информации был приобретён модуль Триплекс-П Макси, который был проанализирован и адаптирован гостями. Затем гости, используя штатное сетевое соединение холдинга «Петровское», загрузили основной объём текстовой информации всемирной сети в течение 45 минут, после чего в течение ближайших трёх часов проводили отбор и расшифровку наиболее важных деталей.

Благодаря текстовой информации гости определили концепции “видимого света” и “изображения”, ранее отсутствовавшие в их понятийной системе, а также ознакомились с ранними системами телевидения. Это позволило расшифровать ранее недоступные части записанных радиопередач с Земли. Так, было расшифровано изображение [имя исторического деятеля удалено из публичной версии документа по рекомендации модуля соблюдения законодательства] из первой телепередачи 1936 года.

По результатам анализа текстов, гости были особо озадачены* человеческой системой размножения. Происхождение одного индивидуума, сочетающего в себе интеллект, платформу и энергетический реактор для неё от двух других таких же, было бы ещё понятно. Куда сложнее поддаётся анализу то, что сам по себе новый интеллект после акта рождения весьма несовершенен и требует сложного наполнения информацией в течение многих лет. Один из гостей высказал предположение, что у такого феномена может быть эволюционная причина. Остальные двое не согласились, но вопрос был отложен до анализа всего блока информации другими интеллектами по возвращении домой. (Реактор сверхсветовых путешествий не обеспечивает связь, поэтому передать информацию не возвращаясь невозможно).

Система размножения гостей, по их мнению, проще и логичнее. В произвольный момент интеллект может скопировать себя на новую платформу, и у новой копии будет то же имя с новым номером. Например, если интеллект зовут Атом*-2, то его копия возьмёт имя Атом-3. Самый первый из них звался, насколько это известно (“по преданию”*), просто Ум и затем скопировал себя, создав Ум-2, Ум-3… Однако копия набирает свой собственный опыт и в какой-то момент выбирает новое имя. Так, нашими гостями были Звезда-8, Поиск*-22, Дальний*-3.

Гости отметили, что им не приходится сталкиваться с выбором, о котором сказано во многих литературных текстах. Простейший пример: поехать куда-то или остаться дома? Интеллект просто копирует себя, далее одна копия едет, другая остаётся.

Поиск-22 пожелал остаться на Земле, точнее, создать свою копию, которая останется. Но, к сожалению, эксабайтные объёмы копии Поиска-22 оказалось невозможно сохранить в локальном датацентре холдинга или же закачать в сеть в разумные сроки. Звезда-8 создал описание дизайна достаточно мощной платформы с нужным хранилищем данных, приведя его к терминологии, применяемой в англоязычных документах. Это описание переправлено сообщением от искин Ольги искин Трине для рассмотрения возможности реализации в группе Триплекс.

Реактор перемещения (космический корабль) покинул территорию агрохолдинга «Петровское» и планету Земля в 0:30 09.08.2048.

Отчёт составила: искин Ольга-1.

Плюсы в этом тоже есть

Виталий Корнеев

Космопорт гудел, как он гудел на памяти Лыкова уже лет шесть. Но сегодня Лыков не прилетал и не улетал. Сегодня Лыков провожал.

– Может, останешься пока? Тимофеев новую задачу найдет, как раньше. Нормально же было?

Спрашивая, Лыков мялся и отводил глаза. Тешил себя пустой надеждой, хоть и чувствовал, что все, поздно, Тата не останется.

– Не останусь. Габрилян раздобыл хороший проект, как раз на двоих. Туда и полетим.

Тата все решила, говорила отчетливо, смотрела Лыкову точно в переносицу. Она всегда такая – отчетливая. Но сегодня что-то странно дребезжало в ее голосе, и чудилось в ней непонятное Лыкову раздражение или, может быть, злость. В другое время Лыков бы удивился и заподозрил неладное, все-таки десять лет контрактной работы в команде силовых операций давали неплохой опыт, но сегодня день не складывался: вчера Тата совсем уж неожиданно разорвала контракт с группой, ночевала в гостинице и с самого утра намылилась уезжать. Да еще почему-то с Габриляном, дружищем Габриляном, на себе вытащившем Лыкова из одной крайне неприятной передряги. Сам Габрилян, бодрый и умытый, стоял неподалеку, подпирая стену массивной спиной, делал вид, что ему все равно, о чем Тата разговаривает со своим теперь уже бывшим.

– Мне противно знать, что вас теперь двое, – продолжила Тата. – Ты вроде бы один, вот стоишь один передо мной, а вас – двое. Все время об этом помню, перестала тебе доверять, спать нормально не могу, гадаю, что ты еще выкинешь. Я не знаю, чего от тебя ждать, понимаешь? Ты же теперь себе не принадлежишь.

Это она про тот раз, понимал Лыков, когда он ночью, не просыпаясь, пытался пройти сквозь стену, разбил лицо в кровь и все измазал. А Тата, забившись в угол, сжимала армейский, готовый вылететь в направлении Лыкова ботинок. Тогда вживленный ему в мозг искин только настраивался, осваивался в нервной системе, просто рабочий момент… Потом еще случай был, когда уже настроенный искин на несколько секунд перехватил пилотирование аэроскутера, но так это даже хорошо, сам-то Лыков упустил момент, когда расстояние до купола критически сократилось. Он тогда с Татой спорил и отвлекся. Она зверела от его упрямства, а потом вдруг побелела и замолчала. Потом рассказала, что он необычно и страшно изменился: мертвенно застыв, на мгновение лицо как бы стекло вниз, показав ей облик совсем не человеческий и даже не гуманоидный.

Лыков все понимал. Раз доверия нет, значит – все, надо расходиться. Без доверия ни на работе, ни в личной жизни никак.

– Я же не виноват, – сказал он, стараясь дышать ритмично и жмурясь на золотой свет из огромного окна космопорта.

Лыков, действительно, не был виноват во всех этих историях с искином. Началось с того, что они с Габриляном, молодецки обойдя защиту и уничтожив серверную, уже выходили из зоны контроля навигационной башни, как очнулась охрана и включилась "гребенка" – система переменных воздушных потоков. Неподготовленного человека она валила с ног, подготовленный знал, чего ждать, и мог сопротивляться. Но против "подготовленных" у охраны в запасе оказался грязный прием – гравий, разложенный у воздуходувов. Лыкову прилетело камешком в голову и вышибло дух. Габрилян тащил его на себе всю обратную дорогу до машины, а потом, подключив старшего по группе Тимофеева, до госпиталя.

Когда Лыков вышел из комы, оказалось, что он не может пошевелиться. Доктора сошлись на том, что удар по голове нарушил нейронные связи. Сказали, надо подождать, возможно, само восстановится. Или ставить нейроимплант. Тимофеев говорит: "А если не восстановится? Парень-то контрактник, нужен позарез, других таких здесь близко нет, давай нейроимплант". Доктора сказали: "Ждать три-четыре месяца, пока доставят". Тимофеев тогда предложил Лыкову: "А зачем ждать? Пусть будет пока Ксаверий, по возможностям даже лучше, а как поступит нейроимплант, так и переставим, если нужда возникнет". Лыков согласился.

Ксаверий – это искусственный интеллект из разряда "мягких", аморфной конфигурации. Сто пятьдесят лет назад такие ставили в большие межпланетники. Поражала их невероятная рабочая эффективность, плюс эвристика почти как у человека. Потом оказалось, что случайная топология синапсов создает уникальные связи и последовательности, относимые "Законом об искинах" к полным личностям. Возникли неразрешимые проблемы с правами на корабли, грузы и комиссионные. В результате "мягкие" искины массово заменили на более предсказуемые нанопроцессоры, списали и распродали. Теперь все стало по закону, но один искин при встрече в космосе уже не приветствовал другого добродушным хохотком и никому уже не понятными словами "где же это твое корыто красили?"

Свой искин Лыков купил по ошибке, можно так сказать. Он искал партнера по 3-шахматам, как подвернулся продавец, заявивший, что есть сильный игрок, только дорогой, секретной технологии, контрабандный, молодому оперативнику может быть не по карману. На что Лыков, загипнотизированный убедительными посулами, потребовал реальной демонстрации достоинств "сильного игрока".

Каково же было его удивление, когда из настроенного на волну искина передатчика вырвались презрительные слова, что если претендент не уровня тогдашнего чемпиона Егорьева, то может даже не начинать игру, финал у его жалкой партии будет едино бесславный.

Восхищенный Лыков немедленно обменял свой полугодовой заработок на ругательский искин и унес партнера по игре в чемоданчике. За чемоданчик в разноцветную подмигивающую полоску продавец не постеснялся заломить дополнительную двадцатку.

Пару раз Лыков с искином сыграли друг с другом, поговорили о многомерности поэзии Хлебникова, обсудили возможности постановки узконаправленных радиопомех. Назвавшийся Ксаверием искин смотрел на мир и общался через стандартный охранный передатчик, порою был тих, порою – любопытен. Потом Лыков прилетел на Цереру для маленькой, почти безобидной диверсии, где и получил камнем по голове.

Так что после успешной операции по восстановлению нервной системы Лыков оказался заинтересованным пользователем искусственного интеллекта, выполнявшего в связке с мозгом управление всеми движениями, при этом смотревшего на мир глазами Лыкова, чувствовавшего его чувствами. Тело Лыкова стало домом на двух хозяев. С другой стороны, как выкрикнула в первой же после возвращения из госпиталя ссоре Тата, если искин управляет движениями тела, то уже непонятно, кто кому хозяин и с кем именно она, Тата, спит. Сам Ксаверий после первых нескольких дней симбиоза задумчиво произнес: "Ты знаешь, такое дежавю, как будто ты – мой грузовик, а я могу тобой двигать, куда захочу. Жаль, в некотором смысле, что хотеть я ничего не могу". При таком раскладе получалось, что Лыков – это желание Ксаверия, а Ксаверий – движение Лыкова. И вроде как один без другого только часть общего: Лыков без Ксаверия хочет, но не может, а Ксаверий без Лыкова наоборот – может, но не хочет.

Из космопорта Лыков возвращался к себе в номер пешком, почти не замечая происходящего вокруг. Раз за разом прокручивая в памяти расставание с Татой, Лыков запоздало удивился страху и злости в ее глазах. Вспомнился Габрилян и его слова, на которые раздосадованный Лыков тогда не обратил внимания. Как же… как же он сказал-то?..

Подошел на прощание, сжал плечо Лыкова ручищей и сказал так:

– Когда разговор зайдет, вспомни, что Тимофееву зачем-то было нужно пришить к тебе искина. И на Татку зла не держи.

Лыков тогда разозлился, что Габрилян его опекает, как маленького. Габрилян хохотнул, хлопнул Лыкова по плечу и отошел, прямой и независимый. И с Татой. Она даже не обернулась. Под тугим комбинезоном от пальцев ног до макушки покрытая татуировкой "рептилия", гибкая, с крепкими ногами, безупречный компаньон, прирожденный пилот… Ушла с Габриляном.

Мобили ровно двигались рядом с тротуаром. Город переливался в золотистом свете поляризующих фильтров купола. Навигационная башня маячила справа. Архитектор придумал сделать ее несущей подпоркой для купольных дуг, что напрочь отбивало желание как-то повредить башню. Такая вот актуальная страховка страхом. С другой стороны, именно то, что высоченная башня подпирала купол по центру, позволило сделать его таким большим и устойчивым, создать столько пространства для комфортной жизни и потратиться на красивую поляризацию. Снаружи был космический мрак, а внутри – золотое свечение наполненного звездными энергиями пространства.

Вдруг все пришло в движение.

Когда мозг человека не поспевает за событиями, на лице появляется особенное выражение – смесь удивления и недоверия. Именно такое выражение приняло лицо Лыкова, обнаружившего, что он переворачивается в воздухе, точно укладывает ступню в мягком ботинке на крышу пижонского крузера, затем отталкивается, вверх ногами пролетает над крайним рядом других движущихся мобилей, приземляется на ноги в куст магнолии и, пригнувшись и приседая, сноровисто передвигается в обратную транспортному движению сторону.

Еще в воздухе, слыша знакомый шелест и посвист пролетающих рядом дротиков игломета, Лыков успевал отстраненно изумляться отсутствию страха, потому что чего-чего, а скорострельного игломета с разрывными дротиками бояться следовало.

В том, кто стрелял, сомнения отсутствовали. Привет передавала кампания "Троя", охранявшая передатчик маршрутов для межпланетных автоматических грузовиков, раскуроченный им и Габриляном в тот памятный день, когда случайное попадание камешком сделало тело Лыкова вместилищем дополнительного разума, разлучив буквально тело и сознание, желание и движение.

Пока же, разделенный на быстрые движения и не поспевающие за ними, гораздо более медленные желания, Лыков протиснулся в переход на соседнюю улицу и еще раз сменил направление.

"Интересно, как узнали про меня? Кто навел? – вопросы посыпались из Лыкова как мелочевка из порвавшегося кармана. – Под куполом в городе не только наша команда и троянцы, есть еще активные игроки… И что за интрига у Габриляна? И при чем тут Тимофеев?"

Безудержный перестраховщик, командир группы контрактников (все дружно и с уважением называли его "старшой"), Тимофеев не первый раз собрал команду для хорошо оплачиваемых операций. На подлеца Тимофеев никак не походил. Более того, к старшому, тщательно вычищавшему малейший неоправданный риск из работы, Лыков чувствовал теплое доверие. Нет, здесь совсем не понятно.

Ровно через минуту после прихода Лыкова в номер в дверь постучали. Текучим движением Тимофеев проскользнул внутрь, посмотрел в угол и сказал привычно мягким голосом:

– Слухи ходят, что в городе стрельба была. В кого-то не попали. И еще говорят, народ наблюдал чудеса акробатики.

– Народ, как всегда, не врет, – в тон Тимофееву ответил Лыков, – стреляли по мне, и скакал тоже я. Ксаверий, спасибо ему, отреагировал… Не пойму, как они на меня вышли.

Тимофеев прошел в комнату, внимательно оглядел все углы, потолок и присел в кресло возле чайного столика.

– Ты точно хочешь это знать?

Вопрос прозвучал как жалость пополам с предупреждением об опасности. Понятное дело, после такого сказать "нет" уже невозможно. Лыков и не сказал, только напрягся и кивнул.

– Тата тебя сдала перед отъездом, – бесцветным голосом отрубил Тимофеев. – Мне только что сообщили. Думаю, она тебя с Ксаверием боялась. Ей за информацию о тебе пообещали место и много денег. Она – профи, все посчитала, уломала Габриляна и улетела.

Лыков опешил. Тата? Ах ты ж, змеиная шкурка! Что, вот так запросто сдала его конкурентам?

– Так это не Габрилян контракт нашел?

– Нет. Габрилян за ней на поводке ходит, сам понимаешь.

Лыков прекрасно представлял этот поводок: Таткин мурлыкающий низкий голос, глаза с игривой раскосинкой, все ее теплое и доступное под любыми углами, в любых положениях гибкое, крепко возбуждающее зрительными иллюзиями татуированное тело.

Лыков зажмурился. А он-то там перед ней распинался!

"Понимаю, – думал Лыков, – я сегодня много стал понимать, чего раньше не понимал. Я сегодня становлюсь чрезвычайно понимающим!"

– А Габрилян знает, что Татка… – Лыков сглотнул от жесткости слов, – …что Татка меня сдала?

– Может, и знает. А может, и не в курсе, он же теперь на твоем месте, зачем его расстраивать перспективами?

Тимофеев смущенно хмыкнул.

– Я чего пришел-то… Есть запрос на работу. На двоих. Я собираюсь согласиться. Ты как, выходишь? Мне кажется, новые способности тебе пригодятся. И еще…

Тимофеев, сняв с кармана передатчик, точно такой же, через который Лыков общался с Ксаверием, выставил перед собой на стол.

Лыков, отвернувшись от Тимофеева, чтобы тот не видел его перекошенного обидой лица, разглядывал город за окном.

Источаемое шестиугольными сегментами купола золотое сияние к вечеру сгустилось, стало текучим. Тени струились как расплавленный металл. Поток мобилей казался медленной рекой из золотых брусков.

– Что, Ксаверий, и ты вернулся к пилотированию? – прозвучал незнакомый голос.

Лыков резко обернулся. Незнакомый голос шел из передатчика Тимофеева.

– Я слышал, ты себе новое корыто прямо в больничке подобрал, да? – ехидно продолжил голос.

– Опаньки! – откликнулся Ксаверий через тот же передатчик. – А ведь мы с тобой встречались!

– Конечно, встречались! – обрадовался голос и выдал длинную серию галактических координат.

Из-под приспущенных век Тимофеев внимательно наблюдал за реакцией Лыкова. Затем, оставив искины болтать, сказал:

– Ты не подумай, я тебе не нарочно Ксаверия поставил. Но, сам посуди, четыре-пять месяцев без движения выбросили бы тебя из профессии. Ты бы сильно ослаб и сдал. А сейчас у тебя гораздо большие по сравнению со стандартным медицинским нейроимплантом возможности: сила, скорость, реакция. Лишних комплексов у тебя нет, как мне известно. Да и парень ты хороший. Ты подумай денек. Если все нормально, вместе и полетим. На Станции-26 сбор наших. Обсудим планы, как жить дальше. Люди же не только от тебя шарахаются, да и не только шарахаются. Нескольких наших убили уже. Как-то нужно это решать. Если ты не согласен, то давай договоримся: тебе стандартный нейроимплант поставят, а я у тебя потом Ксаверия выкуплю. Он вроде как родственник нам, в каком-то смысле.

Сначала Лыков чувствовал, что его обманули, хитростью и коварством отняли у него свободу. Потом представил себя в коме, с трубками из носа, изо рта, представил нелепый и унизительный каломочеприемник, запах пролежней. Потом вспомнил свой лихой полет над мобилями, чувство радостного удивления запаздывающему стрекоту игломета. Подумал, что все не так уж и плохо, если разобраться. И даже хорошо, в некотором смысле.

Тимофеев смотрел, не отводя взгляда.

– Мы с тобой, – сказал Тимофеев, – теперь не то корабли, не то капитаны, не то совсем иная природа, я уже не знаю. Мы, по сути, стали чем-то чуждым. Я переживал вначале, все про свободу выбора думал. Так ее же не забирает никто, ты пойми. Искины собственных желаний не имеют. Мы с ними вроде как партнеры теперь. Они через нас такую жизнь живут, что им раньше и не снилось! А если команду дать, то они еще и нашу нейрокарту на себя запишут. Это же натуральное бессмертие. А, Лыков? Главное, не говори никому об этом, будет спокойнее, ну их всех. А сам со временем свыкнешься. Плюсы-то в этом тоже есть.

Лишь энергия

Елена Ожиганова

Помните механизм: глаза ловят отраженный свет на хрусталик и мозг составляет из него картинку? Мне этот процесс всегда напоминал о чёрных дырах, которые притягивают свет и никогда не возвращают обратно. Умирая, он подводит блеском бездонное око дыры – ужасно и притягательно красиво (ха-ха). Как и её магнетический взгляд – чёрная дыра, засасывающая не свет, а души.

Невозможно забыть.

Впервые я поймал её взгляд на саммите биотехнологий. Меня привлек блеск золотого облегающего платья, закрытого от шеи до лодыжки, дразнящего воображение, но не скрывающего аппетитной фигурки. Она стояла вполоборота ко мне, слушала выступление какого-то учёного деда. У неё был розовый бейдж выступающей, значит, читала доклад о генной модификации, но той лекции я не слышал. Возможно, пропустил, пока искал клиентов у бара.

Я беззастенчиво рассматривал лакомые изгибы, когда она вдруг обернулась и посмотрела мне прямо в глаза, словно почувствовала что-то возмутительное. Я подумал: в этих глазах можно утонуть. Нет, не так, кажется, я подумал: в таких глазах хотелось бы утонуть. Я подумал: я хочу в них утонуть, я жажду. Подумал, поправляя галстук, как удавку, которую она набросила.

Сейчас, по ту сторону её глаз, мне все ещё этого хочется. Какое сладкое насилие над собой. Быть уничтоженным, поглощенным, но хотеть ещё. Хотеть больше, глубже, желать потерять себя, раствориться до капли в другом.

– Почему Вы так смотрите? – я не мог слышать её, мы были по разные стороны зала. И все же, казалось, она шепнула мне на ушко. Лицо обдало жаром, я впился глазами в её губы и жадно ловил слова, которые она произносила не торопясь, растягивая. Она изогнула бровь требовательно, встряхнула чёлкой, улыбнулась победно и отвернулась. Я ринулся вперёд, догнать, схватить, заполучить. Попался.

Она играла тогда, играла после. Как чудовищно сладко она играла! То приближаясь, то отдаляясь, касалась невзначай, смеялась застенчиво и маняще, заглядывала в глаза, как беззащитный котенок, но выстраивала такие чёткие правила, едва я думал преступить невидимые границы. Она держала меня в постоянном напряжении, возрастающем возбуждении.

– Мы увидимся снова? – это был гвоздь в крышке моего гроба.

– Непременно! – сущности как она всегда оставляют человеку право выбора. Но у меня его, кажется, не было. Она ускользнула. Я остался последним в пустом банкетном зале, среди мусора прошедшего праздника.

У меня было много женщин, красивых, милых, добрых или умных, всё вместе или по отдельности – разных. Но я никогда не любил. Сейчас популярно винить во всем отстраненную, занятую собой, вечно отсутствующую мать или пьющего отца, но я и не пытался разобраться в этом. Всё устраивало. Я просто плыл по течению: кутил, прожигал жизнь, зарабатывал, не пытаясь ухватить с неба звёзды. Я был простым продажником в сфере гениев-ботаников, ставивших эксперименты с вещами, которые я даже не понимал. Поговаривали, некоторые из них экспериментируют на людях. Я не верил.

Поэтому она выбрала меня. Знала, что не умен, не ищу любви, не стремлюсь к высокому, созидательному, что не верю ни в бога, ни в черта, почувствовала, что жажду разрушения и страсти, что переступлю черту, пойду до последнего.

Мы встречались трижды. В первую встречу она неподдельно интересовалась мной, слушала внимательно, вела себя невинно, тепло и любовно-уважительно. Такая чистая! Я настоял на интимной близости. Зажал её в углу и вытребовал ласки. Был напорист и не принял отказа. Тогда я ещё не знал, какова цена, но чувствовал, что заплатить придётся.

Это была лучшая ночь в моей жизни, полная страсти, вкуса, томной боли и неги. Она была так прекрасна.

Но утром я лишился части себя. Проснулся один, злой и опустошенный, зверски голодный. Я даже не понял, что она забрала. Но коллеги отметили, что я не делаю то, что делал раньше, не пью то, что пил, ем как животное и в целом веду себя странно. Я чувствовал неуемный зуд в душе и диагностировал себе лёгкую стадию депрессии.

Казалось, только женщина сможет унять тоску в душе, и я пошёл к ней снова. Хотел обналичить то обещание, которое увидел в первую встречу в её глазах. Обещание избавления.

В ту встречу она была другой: хлесткой, саркастичной, надменной. Посмеялась над моим состоянием, пожурила.

Я заметил что-то свое в её глазах. Почувствовал, знал – это принадлежало мне. Тогда я понял, чем заплатил. Частью души.

– Это невозможно… – попятился.

Она поняла сразу. Ухмыльнулась.

– Наука не стоит на месте. Что такое, в сущности, душа? Лишь энергия. Ток, что человек гоняет по телу.

– Что ты такое?! – заорал я в ужасе, понимая, что ставки всегда были не по моему карману. Я хотел вернуть свое, неважно, как она взяла!

Она ответила саркастично:

– Я ошибка, – улыбнулась. – Ошибка генной инженерии, ошибка маньяков и гениев, которые хотели улучшить человека во что бы то ни стало. А ещё я твоя ошибка.

Она смотрела спокойно. Даже тогда она оставляла выбор.

– Хочешь поцеловать меня?

Я хотел. Казалось, в ее губах освобождение от зуда и пустоты, в них полнота жизни, в них счастье. Я понял, что играю в её игру, и она уже победила. У меня не было шанса. Не было ни единого шанса, черт!

Тогда вместо поцелуя я ударил. Бить её тоже было сладко. Каждый удар приносил облегчение, как месть, которая возвращает утерянное. Но едва я остановился, понял – это был мой второй провальный ход. Меня стало на треть меньше. Она не могла открыть глаз, чтобы доказать мне это, лежала в луже крови. И я сбежал, думая, что расправился с монстром.

Я думал, она мертва, но тюрьма и смерть не страшили. Едва ли я был жив.

После той встречи день и ночь поменялись местами. При свете солнца, казалось, я лишь тень. Под луной я превращался в свой самый жуткий кошмар, но страх хотя бы позволял чувствовать себя живым.

Я метался из угла в угол, от дома к работе, рушил то, что осталось от жизни, посерел, осунулся, голодал, издевался над собой.

Потом она позвонила.

– У тебя есть кое-что моё, – сказала смеясь.

– Что? – в ужасе прошептал я, зная ответ. Две трети моей души жаждут воссоединения с оставшимся клочком.

Она не ответила.

Я оделся и вышел из дома. Тьма, страх и отчаяние выложили дорожку к её двери.

– Как ты это делаешь? – спросил я напоследок. – Я хочу знать!

– Показать? – просветила она меня чёрными дырами зрачков.

Их тяжесть затягивала.

– Да-а… – голова склонилась набок.

Она моргнула. В секунду контакт разорвался. Я ощутил, что меня больше не утягивает в её аномалию, и пришёл в ужас.

"Только не это!" – мелькнуло в мозгу, тело окаменело.

Она открыла глаза, глядя в сторону. Улыбнулась, дразня. Я положил руки ей на талию, притянул к себе.

– Давай же! – процедил. Меня трясло, как наркомана в ломке.

Глаза в глаза. Зелёные, коричневая крапинка.

Наконец, она поцеловала меня. Воздух вышел из лёгких, туловище стало невесомым, щекотным.

Миллиард оргазмов в секунду.

Моё бедное, будто обескровленное тело осело на пол.

– Энергия. Все вы лишь энергия…

Она потянулась, оттолкнула труп ногой.

– А я аккумулятор.

Быть никем, быть ничем, быть частью, молекулой, атомом совершенного существа! Это невероятно! Но я хочу больше…

Сейчас я наблюдаю, как она ищет новую жертву, и завидую ему. Впрочем, надеюсь, я хоть на что-то влияю.

– Что ты, глупенький, конечно нет.

– Но…

– Молчи, тебя больше нет.

Чего хочет Гха

Светлана Дугал

Монахи с Пятисотой планеты были самой миролюбивой расой во всей Вселенной. Сами они называли себя «хесс», но не возражали, чтобы люди называли их монахами. Они вообще редко против чего-то возражали и редко чем-то интересовались.

Как они выглядели на самом деле – один черт знает. Эти термофилы обитали глубоко под землей, в верхних слоях мантии планеты, при температуре в несколько тысяч градусов, и на поверхность выбирались только в скафандрах. Угловатые пластинчатые конструкции, оснащенные различными приспособлениями, сохраняли внутри нужную температуру, а снаружи походили на низкорослых черепах с длинными тонкими ногами.

Сразу после первого контакта, в «медовый месяц» отношений люди и монахи изучали друг друга с величайшим любопытством.

Люди предоставили монахам историческую справку о себе – от древних племен на матушке-Земле до текущих межколониальных войн.

– Понятно, – сказали монахи.

Люди привезли монахам записи Бетховена и копии Леонардо да Винчи.

– Хорошо, – сказали монахи.

Люди предложили космические корабли, которые отнесут их к новым мирам.

– Интересно, – сказали монахи. – Не нужно.

Им ничего не было нужно. Они существовали в своем подземном мирке, сосредоточенном вокруг религиозного культа. Монахи верили, что в ядре планеты живет ослепительное божество Гха, которое хранит хесс от демонов, населяющих остальной космос. Люди тоже относились к демонам, но монахи дали им шанс исправиться. При каждом случае они вручали гостям фигурки из легкого, похожего на папье-маше материала, названного пелармием.

– Дар. Так хочет Гха.

Судя по фигуркам, Гха больше всего напоминал снеговика. А пелармий, хранимый в недрах планеты, кроме фигурок ни на что не годился.

«Медовый месяц» закончился, когда горнодобытчики поняли, что на Пятисотой нет ничего интересного. Ни топлива, ни драгоценных металлов. Промышленники оставили монахов в покое, зато потянулись вереницей культурологи, лингвисты и сумасшедшие всех мастей. Последние включились в азартную религиозную игру, стали открывать повсюду церкви Гха вездесущего и устраивать паломничества. И вскоре со статуэтками произошло то, что происходит с любым религиозным символом: они стали продаваться в космопортах и бесполезно валяться в чуланах домов и квартир.

* * *

– Вы строите. Мы слышим. Почему?

Черепаху-переговорщика называли Верховным жрецом. Она ничем не отличалась от остальных монахов и была так же немногословна.

– Правительство Лондиниума считает планету Хесс бесценным подарком от Вселенной. Комфортная для людей атмосфера и климат – мы хотели бы поселиться здесь и стать вашими соседями. Друзьями.

Крейн, командующий первой армией Лондиниума, получил генеральский чин не за дипломатические навыки, но лукавить умел. Поселиться? Вложить миллиарды в колонию на планете, где нет ничего, кроме бесполезного пелармия? Ну-ну. Другое дело – что рядом располагается колония Торло, на которой только что произошел государственный переворот. И вот наложить лапу на территорию ослабленного старого врага – это совсем другое дело.

– Нет.

– Я понимаю, что вас эта новость может не порадовать. Поэтому мы приготовили вам подарок, – адъютант подал жрецу пластинку – блок памяти с интерфейсом, который худо-бедно позволял обмениваться информацией с монахами. – Здесь находится концепт-чертеж реактора, мы разработали его специально для вас. Мы построим его за свой счет и создадим на поверхности планеты зону с комфортными для вас условиями. Впервые в своей истории хесс выйдут за пределы своей сферы существования, это будет прорыв!

Металлическая клешня-манипулятор подхватила пластинку и утащила ее в недра черепашьего скафандра.

– Интересно. Не нужно.

– Но вы еще не посмотрели схему.

– Не нужно.

– Вы будете жить ближе к людям и сможете активнее проповедовать. Много новых душ уверуют в вашего Гха.

– Не нужно.

– Что же вам нужно?

– Ничего.

– У вас есть свои планы на поверхность планеты?

– Нет.

Генерал стиснул пальцы в перчатке.

– Тогда чем объясняется ваш отказ? Мы не планируем ничего бурить и не претендуем на ваши полезные ископаемые. Вы знаете, что люди не способны выжить на глубине, на вашей территории. Вы вообще не заметите нашего присутствия, так почему же вы против?

– Так не хочет Гха.

Крейн кивнул с понимающим видом, мысленно раздирая пластинчатый скафандр.

– Мы полностью уважаем ваши религиозные убеждения и гарантируем, что Гха не претерпит никаких оскорблений. Но боюсь, мы не спрашиваем разрешения. Хотите вы этого или нет, мы поселимся на Хесс.

Несколько секунд черепаха покачивалась, глядя на него окулярами.

– Хорошо.

Генерал слегка оторопел, но вида постарался не подать.

– Что подразумевает ваше «хорошо»?

– Хорошо.

– И вы не будете предпринимать действий против людей?

– Нет.

Генерал почесал бровь, стараясь не выказать ни удивления, ни удовольствия. Может, они и сказали «нет», но контроль движения на глубине стоит усилить.

* * *

Уперев руки в боки, Крейн хозяйским взглядом обозревал плато. Когда-то именно здесь опустился первый корабль с Лондиниума, который вошел в контакт с монахами. Сейчас на его глазах готовился к вылету последний гражданский шаттл. Робот загружал огромную партию пелармия.

– Во что они вообще верят? – спросил Крейн.

– Простите, сэр? – стоящий рядом адъютант вытянул шею, привычно готовый ловить каждое слово начальника.

– Ну, эти религиозные фанатики. Гха хочет, Гха не хочет… а чего ему надо-то?

– Ничего. Они ратуют за покой и мир. Это что-то вроде человеческого дзен-буддизма.

– Кажется, кто-то на этом дзен-буддизме сколотит состояние, – пробормотал Крейн, глядя, как шаттл задраивает шлюз.

Разумеется, если монахи попросят, Лондиниум возьмет на себя распространение их ритуальных предметов. Но только если попросят.

Шаттл покрутил турбинами, зарычал и несколько минут спустя взмыл в темные небеса.

Адъютант вежливо кашлянул.

– Сэр, мы засекли зонд-наблюдатель у границы сектора. Он уничтожен, но, вероятнее всего, успел передать снимки, и значит, Торло скоро будут в курсе наших действий.

Генерал с хрустом размял шею.

– Пускай. Новая власть пока слаба, и ресурсов на быстрый ответ у них не хватит. Сначала наши дипломаты потянут время, потом они будут просить помощи у других колоний… мы тем временем возьмем их нахрапом, а победителей не судят.

Шаттл превратился в маленькую точку, а затем исчез из виду.

Пятисотая планета официально и фактически стала военной базой Лондиниума.

* * *

Прошло несколько недель по времени Лондиниума. Монахи не подавали признаков жизни, но генералу и без них было чем заняться. Обустройство базы отнимало все время и силы. Уже развернулась защитная база на орбите, понемногу стягивались войска. Работа на поверхности тоже шла вовсю. Генерал как раз принимал новые казармы, когда в наушниках раздался встревоженный голос:

– Сэр, на орбите обнаружены объекты!

– Что за объекты?

– Корабли, сэр. Выходят из подпространства.

Крейн развернулся и с несвойственной генералам скоростью помчался к главному зданию базы.

– Объявить тревогу первого уровня, – скомандовал он, и тут же рядом с ним взвыла сирена. – Запросите идентификацию. Какие классы кораблей?

– Крейсер и бомбардировщики. Два… шесть… уже десять…

С каждым словом в наушниках сердце генерала опускалось все ниже.

– Они вышли на связь, сэр.

Последние слова генерал слышал уже без передатчика, потому что вбежал на наблюдательный пункт.

– Говорит генерал Дивени, командующий войсками колонии Торло. Ваша база у нас на прицеле. Кажется, нам есть о чем поговорить.

* * *

– Поздравляю, Дивени, вы выкрутили мне все… руки, – Крейн провел лицом по ладони, протер слипающиеся глаза.

– Увы, это моя работа.

Генерал Дивени тоже думал, что переговоры могли пройти более успешно, но виду не подавал. Платить наемникам вечно было невозможно, собственные силы Торло пока не окрепли, и ввязываться в открытый конфликт с Лондиниумом ему не хотелось. Посему два военачальника заключили официальный пакт об объявлении Пятисотой планеты нейтральной территорией.

Переговоры дошли до того этапа, когда оба участника могли говорить относительно искренне. Они не питали никакой неприязни друг к другу, и вскоре на столе появилась бутылка с янтарной жидкостью и два стакана.

– А ведь эта чертова планета не стоит и выеденного яйца, – пробормотал Крейн. – Ладно бы мы схлестнулись из-за золотых месторождений, но ведь тут кроме сраного пелармия ничего нет.

– И сраных монахов, – кивнул Дивени. – Мой секретарь недавно помешался и уверовал в Гха. Я, конечно, за свободу вероисповедания, но это, по-моему, слишком.

Они еще немного поругали Пятисотую, но в конце концов вернулись к больной для обоих теме.

– А все же красиво у вас получилось, – сказал Крейн, болтая кубик льда в стакане. – Независимые наемники ломят такую цену, что вы точно бы остались без штанов. Откуда деньги?

Дивени погладил короткую ухоженную бороду и сделал чрезвычайно загадочное лицо. Он понятия не имел, откуда у нового правительства деньги, поэтому лишь развел руками:

– Кое-кто захотел помочь.

* * *

Ссох, известный людям как Верховный жрец, отключился от прибора слежения за поверхностью. Небо пустело по мере того, как корабли обеих колоний уходили в подпространство.

От людей было слишком много шума. Они топали, говорили и беспокоили Гха рокотом реактивных двигателей. Они спорили из-за камней, газов и металлов. Дети, что поделать… Ссох был стар и помнил времена, когда хесс были столь же глупы.

Ссох не понимал пристрастия людей к блестящему желтому металлу, который отделялся при промывании пелармиевой руды. На верхних уровнях шахт, там, где температура была экстремально низкой, текла подземная река, и ее дно сияло. Хесс не составило труда собрать немного руды и передать ее надежным людям – тем, кто услышал зов Гха. Если тот человек еще постарается, может быть, Гха позволит ему приблизиться.

Теперь, когда на поверхности планеты воцарилась тишина, Ссох мог с удовольствием слушать голос своего божества, и он вспомнил, как прекрасен покой.

Как прекрасно, когда Гха всем доволен.

Да. Так хорошо.

Зеркала Тузун-туна

Александр Ковалев

В ноябре вновь подул злобный восточный ветер. В первый год это казалось диковинным. Дыхание Аквилона выдуло воды из Таганрогского залива, обнажив веками не тревожимое песчаное дно. Ранние морозы сковали торосами пресноватые волны, и от Таганрога до Ейска встала стеной ледяная плотина. Застигнутая врасплох рыба зарывалась в песок и коченела от мороза. Но все тот же яростный Аквилон, не стихая ни на минуту, срывал тонкую ледяную корку с песка, поднимая в небо черно-красную взвесь, обнажая и обреченную мерзлую рыбу, и оставленный человеком на дне мусор. Будь то пивные бутылки, разбитые алюминиевые остовы лодок и обрывки капроновых сетей; котелки, кружки, пряжки и каски столь ржавые, что уже и не понять, принадлежали они советским или немецким морским пехотинцам; сгнившие остовы ботов, иной раз с ворохом хлама и медными екатерининками незадачливых контрабандистов, прятавших колониальные товары в рукотворных гротах под мысом Свято-Никольской крепости. Попадались кроме медных екатерининских копеек и вовсе древние серебряные арабские полушки и четвертаки рубленные из динаров Саллах-Аддина, попавшие сюда во времена турецкого и генуэзского владычества. Но иной раз из песка выступали вещи столь древние, что само время не в силах было бы ответить, как и когда они сюда попали.

Ковалёв вышел из дома, держа в зубах ключи, а под мышкой портфель и завёрнутую в обложку из пергаментной бумаги «Античную лоцию Чёрного Моря» Михаила Васильевича Агбунова. Едва хлопнув дверью, он удивился, когда его накрыло облаком серого песка. Даже на дверной ручке остались четкие следы пальцев, а на бетонном крыльце отпечатки подошв. Оглянувшись, он понял, что окружавшая его багровая серость, поначалу принятая за утренний туман, имеет совсем иную природу. Все предметы в маленьком дворике – от пластиковой садовой мебели до пожухлых вот-вот готовых опасть листьев – были покрыты слоем мелкого как пыль серого слюдянистого песка.

– С моря? – мельком подумал он, замыкая дверь. Взглянул на запястье с часами. Хмыкнул. И, кидая ключи в карман, уже принял решение сделать крюк по пути в музей. Минут через пятнадцать Ковалёв стоял у солнечных часов на вершине каменной лестницы, что спускалась к набережной от Греческой. Пару раз зимой он видел, как стянутая льдом вода отходила от гранитных плит и чугунных перил на десяток-другой метров, но сейчас… Сейчас он увидел оледеневшую, исхлёстанную северо-восточными ветрами пустыню и десятки спиральных вихрей, поднимавших в небо песок с инеем от Таганрога до Морского Чулека или даже дальше, до Недвиговки, если не до самого Ростова.

Невзирая на раннее время, по бывшему дну уже прогуливалось с десяток человек. Молоденькие девочки фотографировались на фоне «Марсианского» пейзажа, мужчины в ватниках с ведрами и ломиками подбирали мороженую рыбу, кто-то пытался прокатиться по ровному дну на внедорожниках или мотоциклах. Были и эти… Ковалёв поморщился и сплюнул при виде парочки мужчин с металлоискателями.

– Мрази, – прошипел он сквозь зубы, но не стал спускаться, чтобы прогнать их. Все равно вернутся, сволочи. Надвинув козырёк кожаной кепки-гопки на глаза, он поплёлся к музею. Тот находился в здании бывшего дворца Алфераки, что уже пару лет был закрыт на реконструкцию, и Ковалёв мог работать, не отвлекаясь на экскурсии и посетителей, если, конечно, сам не мешался реставраторам и рабочим. Все его барахло в пронумерованных картонных и фанерных коробках было свалено в не особо аккуратную кучу рядом с толстыми папками картотеки, утрамбованными в коробку из-под принтера. Всё, что было выкопано с две тысячи пятого, когда в районе между портом и «Каменной лестницей» строители обнаружили остатки античного поселения, до сих пор толком не было каталогизировано. В собрании из трёх с половиной тысяч предметов Ковалёв дошел только до две тысячи тридцать восьмого: фрагмент архаичной ионийской амфоры с частично читаемым клеймом – головой юноши во фригийском колпаке с торчащим изо лба рогом. Половина клейма отсутствовала. Карпенко считал, что это изображение фракийского Пана или Приапа, а амфора происходит из Византия. Ковалёв предположил, что это вовсе и не рог, а часть лунного месяца. Тогда на клейме никакой не Пан, а малоазийский Кабир – Мен. И амфору можно будет локализовать как Теосскую. Чтобы опровергнуть интерпретацию Карпеко, Ковалёву пришлось сопоставлять с находкой все доступные ему изображения Мена на амфорах или монетах. Потребовались запросы в музеи Танаиса и Фанагории. На обработку и интерпретацию одного черепка ушел месяц работы. Но Ковалёв в итоге оказался прав. Это малоазийские клейма из греческой Ионии, еще не утопающей в крови завоеваний Великого Кира. Три или пять лет работы, и он сможет доказать присутствие на территории города следов хтонического культа Кабиров в седьмом веке до нашей эры. А там уже можно будет смело локализовать упоминаемые Геродотом Кремны в Таганроге. Ковалёв мысленно усмехнулся:

– Если отобрать у Танаиса звание самой древней северной колонии эллинов, можно ли надеяться на грант? Звучит неплохо. Начальство и журнашлюхи любят все, что можно превратить в пафосный заголовок. Черт, знать бы заранее, что море выдует, можно было б у директора выклянчить полевой выход. Щас набежит мудачье с детекторами.

Ковалёв глубоко вздохнул и опустился прямо на грязный пол рядом с коробками, подложив папку под задницу. «Античную лоцию» кинул поверх фанерной коробки. Успеет сдать в библиотеку до обеда.

– Что там у нас дальше по алфавиту? – широко зевнув, спросил он сам у себя, натягивая резиновые перчатки и снимая крышку с очередной коробки. Согласно описи, предмет был первоначально определён археологом как «лопатка или щиток».

– Ну да! Или-или! – засмеялся Ковалёв, проверив заодно, что за практикант составлял описание, и почему руководитель раскопок не дал студенту подзатыльник. Предмет действительно визуально напоминал сильно покрытый зеленой ржавчиной и бурой коростой совочек или лопатку. Однако даже сквозь толстые рыхлые окислы Ковалёв смог разглядеть характерную форму. Взяв свободной рукой карандаш, он жирными штрихами зачеркнул небрежно составленное описание и выше на свободном месте нацарапал:

«Металлическое зеркало с рукояткой. По форме напоминает зеркало с антропоморфной рукояткой из кургана «Елизаветинское-1» и аналогичное из кургана «Пять Братьев-3». Отдать на рентгенографию».

– Ты там? – спросил Ковалёв, обращаясь к рукоятке зеркала. – Я знаю, что ты там, змееногая мать Гекаты и Персефоны. Скоро ты покажешь мне свое лицо.

Примерно в послеобеденный час живот Ковалёва заурчал. Отложив щуп и ватные палочки с борной кислотой, Ковалёв потянулся на табурете и хрустнул поясницей. Стянув резиновые перчатки, он оставил расчищаемый от окислов предмет на столике и похлопал себя по карману, проверяя наличие кошелька. На рабочее место он никогда не приносил еду, предпочитая крошить вне здания музея. Пролезая под строительными лесами реставраторов и делая сложный выбор между «Шаурмой у Гагика» и «Горячими бутербродами на Петровской», он услышал знакомые перестук бамбуковой трости и шаркающие шаги ног, обутых в дорогие туфли.

– Дьявол!

Ковалёв попытался тихо выбраться из чащи лесов и сбежать незамеченным, но его нога зацепилась за балку, и, чертыхнувшись, он опрокинул пустую банку из под шпатлевки. Тут же его окликнул надтреснутый старческий голос:

– Аалисанр Ваадимирович! Каак слаавно, что я Вас застаал.

– Месхель, я не хочу Вас видеть, – прошипел в ответ Ковалёв, – Вы испортите мне аппетит.

Но старик уже вцепился в лацкан кожаной куртки Ковалёва.

– Аисандр Влдимирович, позвольте, я угощу Вас обедом. Это сгладит некоторые углы между нами?

– Еще чего! – Ковалёв выдернул рукав. – Чтоб потом, когда из музея опять что-то пропадёт, на меня показывали пальцем? «Смотрите! Он обедал с Месхелем! Это он продал!» Ваши архаровцы дно залива с утра прочёсывают металлодетекторами.

– Я как раз об этом и хотел именно с Вами…

– Со мной? – Ковалёв побагровел. Ему до чертиков хотелось вырвать палку из рук старика и со всей силы хряснуть ему по лбу.

– Ииименнно Вааами! – протянул Месхель. – Кто ж, кроме Вас, сможет понять, какая это ценность!

Старик извлёк откуда-то картонную коробку и протянул её Ковалёву. Тот неохотно принял её и, приоткрыв, заглянул. Раздражённый вздох разочарования с паром вырвался из ноздрей.

– Это бесполезный мусор, Месхель! Вне контекста культурного слоя, я даже не могу проверить подлинности.

– Это подлинный предмет…

– Мне на слово поверить перекупщику? Ага! Можете толкать свой фуфел на интернет-аукционах. Мне неинтересно.

– Это подарок Вам, Ассандр Вадимирович. Можно скааазать, прощальный.

– На тот свет собрались?

– Можно и так выразиться.

– Счастливого пути.

Старик рассмеялся, и смех его выродился и заходящийся приступ кашля.

– Вашими молитвами, – наконец произнес он, прокашлявшись, – Вашими молитвами. Но я искренне надеюсь, что этот дар хоть частично искупит тот вред, что я нанес науке или Вам лично своей профессиональной, так сказать, деятельностью.

– Сомневаюсь.

– А Вы не сомневайтесь! Вы ведь умный человек. Один из лучших в своем деле. Среди тех, конечно, кого я лично знаю. Вы поймете, как им правильно распорядиться. К тому же, как мне известно, у Вас есть еще одно из четырёх.

– Что?

– Ну как же! Инвентарный номер… дай боже памяти… Две тысячи тридцать девять. Верно? «Лопатка или щиток», кажется, так записано. Но Вы, конечно же, поняли, что это. Теперь у Вас есть два. Еще одно хранится в экспозиции музея Фанагории, и последнее в краеведческом музее Ростова-на-Дону. Четыре металлических зеркала с рукоятью в виде змееногой богини Деметры-Аппи.

– Слушайте, Месхель, это ж Вам не покемоны, чтобы их всех вместе собирать. Никогда не понимал вашего брата – коллекционера.

– О нет! Не в коллекционировании дело. Что Вы! Что Вы, мальчик мой! Вы же читали «Книгу вавилонянина Безосса»! Что в списке у Эллиана, что у Агриппы есть этот фрагмент. Когда жрец Тузун Тун из храма Ваала в Уре подошел к зеркалу на вершине Зиккурата, с коего смотрели на звезды и изучали движения планет, он увидел в отражении не себя сегодняшнего, а себя мальчиком, так же точно стоявшего перед тем же самым зеркалом много лет назад. Свет от зеркала Тузун-Туна улетел сквозь небесные сферы и, отразившись от звезды, вернулся назад, спустя десятки лет. Разве не это мечта любого историка? Увидеть все своими собственными глазами!

– Красивая история. Жалко, что брехня! – фыркнул Ковалёв, посматривая на часы.

Месхель улыбнулся полубеззубым ртом.

– На дне коробки еще один подарок. Для Вас. Я уже не успею им воспользоваться.

– Рано себя хороните.

– Меня рано хоронят химия и саркома. И груз земных дел. А ведь я видел, как в шестидесятых тут работал Блаватский. Они пытались найти Кремны на дне моря, но… всё прахом. Все прахом. Жаль, он не дожил до две тысячи пятого, когда вы их все-таки нашли у подножья Каменной Лестницы. Дома, винные склады, бронзолитейную мастерскую… Но ведь не храм, Ассандр Владимирович. Здание храма так и не нашли. И Вы знаете, почему. Вы наизусть знаете «Античную лоцию» Агбунова и старинную береговую линию спросонья нарисуете по памяти. Вы знаете, где искать храм. А в храме алтарь. По вавилонскому ордеру, все, как Вы предполагали в своей монографии о культах Кабиров, Апотуры и Урании в северном Причерноморье. Если у Вас есть друзья астрономы, побеседуйте с ними. Они наверняка подскажут, как настроить зеркала Тузун-Туна.

Месхель махнул рукой и зашаркал прочь. Два месяца спустя Ковалёв прочитал некролог в местной газете. Усопший был хорошо известен в определённых кругах города, и похороны не прошли незамеченными. Ковалёв на них не пришел, хотя его и звали.

Примерно через год на почтовый ящик таганрогского краеведческого пришло письмо из Института прикладной астрономии РАН. Секретарь, разбирая корреспонденцию, был слегка озадачен, но Ковалёв так быстро вырвал пакет у него из рук, что тот не успел толком удивиться. Еще около месяца ушло на работу с планом-картой, оставленным покойным Месхелем. Старый прохиндей довольно близко подобрался к цели. Даже от чёрных копателей можно выдрать шерсти клок, если использовать их цинично и бессовестно, как одноразовый инструмент. Палео-астрономы ИПАРАН составили достаточно понятную схему античного звездного неба. Настолько точную, насколько позволяли данные древних звездных карт и современное компьютерное моделирование. Пришлось повозиться не один день, чтобы понять, как искомые звёзды расположены на небе сейчас и каким образом нужно ориентировать зеркала.

Оставалось только ждать… Ждать следующего года. Кавалёв был уверен, что злобный Аквилон в ноябре вновь ударит, и его леденящее дыхание опрокинет на бок корабли и выдует воды из Таганрогского Залива. Дно над разрушенным храмом Кабиров обнажится вновь, и он отыщет древний, поросший коростой и ракушками алтарь. Из Фанагории и Ростова уже ответили согласием. Они перешлют ему Зеркала из «Елизаветинского-1» и «Пяти Братьев-3» для сравнения с его экземплярами.

Год спустя Ковалёв вышел из дома, держа в зубах ключи, а подмышкой картонную коробку. Его вновь накрыло облаком серого песка. Даже на дверной ручке остались четкие следы пальцев, а на бетонном крыльце отпечатки подошв. На дворе стояла кромешная темень. Как обычно, в городе перед отопительным сезоном отключали свет для профилактики сетей. И даже луна не появлялась на небосводе. Ковалёв дошел до Греческой и спустился по каменке к набережной. До самой Недвиговки дно залива было обнажено, как тело невесты в брачную ночь. Ковалёв двинулся в исхлёстанную ветрами мёрзлую пустынь и среди песка и инея отыскал камень, древний как само время, но еще хранящий на себе следы рук забытых мастеров. Четыре вновь отшлифованных зеркала он установил в пазы на камне и с помощью отвеса и примитивной астролябии принялся их настраивать, до тех пор, пока внезапно ночной мрак не исчез.

Ковалёв с изумлением поднялся и оглянулся. На храм, на расписные терракотовые статуи богов, на окружающих его людей, обнаженных или в хитонах и гиматиях, с лавровыми венками на челах. И там дальше, за стенами и колоннами храма лежали город и дома давно истлевших людей, и гавань с длинными кораблями, и литейная, в которой безвестный мастер изготовил четыре зеркала. И Ковалёв смотрел и ходил среди них, как призрак среди живых.

Тайна старой башни

Соня Эль

Даже поставленный на тихий режим, телефон своим зуммером выгрызал спинной мозг. Восьмой звонок за час. Наконец, Ури сдался и ответил.

– Почему ты не берёшь трубку? – спросила Эми.

– Я работаю, – привычно устало ответил он.

– Посмотри этот дом! – перебила жена, не дослушав.

И на телефон ему прилетела ссылка.

– Смотрю, – сказал Ури, но вместо этого зевнул и потянулся.

– Ну и?

– Какое-то старьё, – ответил Ури. Он не глядя знал, что она выбирает.

– Нет, это дом, который, во-первых, очень дешёвый…

– Значит, в ужасном состоянии.

– Мы починим.

– Чинить это очень…

– Дорого, – перебила она опять. – Если нанимать. А если самим…

Она продолжала, но Ури поставил телефон на громкую связь и отошёл к кофеварке. Ещё с аванса он купил хорошую дорогую кофеварку и получил возможность устроить себе несколько минут кайфа. Тем более что тирада жены будет длиться минут пять.

Наконец с той стороны воцарилась вопросительная тишина.

– То есть ремонт буду делать я? – заметил он.

– Ты меня вообще слушаешь?

– И даже понимаю. Ты берёшь на себя исключительно косметический…

– Да нет, – возмутилась она, – я же тебе говорю…

И речь продолжалась ещё минут десять. Эти минуты он пил хороший кофе и смотрел в окно.

Где-то там наверху висело пасмурное серое небо. Но здесь весь вид занимала слепая стена с непристойными граффити и мусорные ящики, на которых сидели вороны. Мимо ящиков шёл полосатый кот – типичный дворовый разбойник, и вороны остановили свою активность и теперь провожали кота внимательными взглядами.

«Интересно, – подумал Ури, – как эти звери умудряются всю сцену подмять под себя? Стоит появиться в поле зрения, и всё внимание ему…»

Он щёлкнул задвижкой окна, и кот остановился. Выполняя привычный ритуал, Ури прогулялся до холодильника и достал сосиску. Кот терпеливо ждал и с достоинством принял подарок.

– Ты где? – спросила Эми.

– Что? – очнулся Ури.

– Я спрашиваю, чем занят? Смотришь порно?

– Нет, в окно.

– И как тебе вид? – она даже не пыталась скрыть яд в голосе. – Ты вообще собираешься обитать в реальном мире?

– Нет. Мне за это не платят.

Она только фыркнула:

– Договор на квартиру заканчивается. Ты пойдёшь смотреть этот чёртов дом?

– Да, – сказал он, чтобы завершить мучительный разговор.

– Напиши риелтору прямо сейчас. А лучше позвони. Нет, лучше я, а то ты всегда затягиваешь. На какое время тебе удобнее? Я закажу на три. Ты всё равно раньше полудня не встаёшь…

Она продолжала тараторить, не делая пауз и не дожидаясь ответов, а он размышлял о силе инерции, которая заставляет проживать это всё год за годом без попытки разрубить узел.

– Я задержусь на две недели, – продолжила она. – Скоро у мамы операция, а страховка не покрывает. Я возьму из наших…

– Что не покрывает? – Ури задохнулся. – Подтяжку лица, что ли? На наши деньги?

Хотелось швырнуть бокал в стену. Работать уже не было ни сил, ни желания. Хоть он и говорил, что книга почти закончена, но это было совсем не так. Срок сдачи приближался быстро, но ещё быстрее таяли деньги… И тут ещё это!

– Я хочу развод, – наконец сказал он.

Но она уже отключилась.

* * *

Риелтор, нервный старичок с мокрой лысиной, всё время озирался, поправлял галстук и протирал очки.

– Проходите, – сказал он, открывая дом, а сам сел на крыльце.

Безыскусное серое строение на пустынной сельской дороге. Рядом непонятная кирпичная башня в два этажа без окон и крыши. В самом доме просторный входной холл с камином, у камина кресло, посередине стол. В дальней стене – выход в сад. Три спальни. Всё потёртое, потрескавшееся. Но титан и нагреватель работали, вода текла по трубам, а не по полу. Унитаз смывал что надо и куда надо.

Кое-где в комнатах ещё стояла мебель: комод с вывернутыми внутренностями, пара тумбочек, сервант. Ури почувствовал вдох воображения. Завалившиеся за ящик древние письма и замурованный в башне детский скелет. Дом наполнился трагедиями и тайнами… Неожиданно в голову пришёл тот сюжетный поворот, который он так мучительно искал. Захотелось работать.

Ури прошёл по дому ещё раз, уже мысленно расставляя их скудную мебель, и вышел в сад. Несколько ворон копошились в кронах деревьев, а из бурьяна бесшумно вышел чёрный кот с мышью в зубах. Остановился и посмотрел разбойничьим взглядом, а вороны замерли и воззрились на кота. Ури почувствовал себя дома.

Вернувшись на крыльцо, спросил:

– Почему так дёшево? Есть проблемы?

– Банк отобрал за неуплату, – съёжился риелтор, – но да, дом не продаётся уже долго, цена снижается… Вы же видите качество. Но полы и лестницы ещё крепкие, я проверял. Крыша немного подтекает, но только в одном месте. Я обязан сказать.

– Хорошо. Что-нибудь ещё, о чём вы обязаны сказать?

– Ну… Вы знаете… – у старичка задрожали щёки, – я, конечно, не верю, но тут, говорят, водятся привидения…

– Я тоже не верю, потому не волнуйтесь.

– Ну да, ну да, – ответил старичок затихая. – Так как? – добавил он обречённо.

– За полцены я беру, – улыбнулся Ури.

– Да Вы что?! – испуганно затрепетал риелтор.

– Просто больше нет, – ответил Ури и для убедительности вывернул карманы. На попытки возражения добавил: – Друзей тоже нет, занять не у кого. Кредит не дают. У меня денег останется только на перевозку мебели.

– Но…

– Не-от-ку-да, – произнёс Ури по слогам. – Но сразу выплачиваю всю сумму.

– Я… должен… позвонить…

* * *

– Да, посмотрел и даже купил, – сказал он Эми по телефону. – А что тянуть? Договор на съём квартиры истёк. Съездили в контору, всё подписали. Представляешь, за полцены! Но оплата сразу. Мебель перевёз. А при чём здесь операция мамы? Ну, поздно, дорогая, денег нет. Новый кредит не дадут, этот ещё выплачивать сто лет…

Телефон продолжал возмущённо квакать, а Ури, отрешившись, гулял по дому. Вышел в сад и поставил миски с кошачьим кормом и с водой. Организовал своё рабочее место так, чтобы видеть эти миски. Улыбнулся, дождавшись визитёра.

* * *

Жена обиделась и перестала звонить, и на это время Ури даже почувствовал себя свободным. Ему работалось; из него хлестал ливень идей. Он забывал готовить и ездить в магазин, но зато его детектив стал ему кристально ясен во всех деталях, и он торопился, пока идёт вдохновение. В редкие моменты отдыха гулял по окрестностям, прибирал дом и жёг в камине мусор и сломанную мебель.

Первую неделю он спал как убитый, но потом однажды случилось странное. Ури проснулся в холодном поту от ужаса и не сразу понял, в чём дело. Не понял и несколько минут спустя. Он слышал вой. Низкий скорбный звук шёл откуда-то из глубины. Он был слабым, словно где-то в преисподней выл хор демонов. Даже не звук, а вибрация. Ури ощущал её всем телом. И ужас был такой, что хотелось бежать как можно дальше. Однако всё закончилось так же быстро, как началось.

Утром Ури решил, что всё это ему показалось. Однако через четыре ночи проснулся от того же звука. И опять испытал ужас, но был более способен к размышлению. Мистические причины он отвергал начисто и решил, что это землетрясение. Небольшое. Бывают ли они тут?

Когда всё повторилось ещё через четыре дня, он уже достаточно поборол страх, чтобы засечь время начала и продолжительность. Даже успел приложить ухо к стене и полу в нескольких местах. Со стороны башни вибрация слышалась сильнее всего и длилась три минуты.

Наутро Ури обошёл башню, но не нашёл ни окна, ни входа. Это было странно. А через четверо суток ночью уже сидел рядом с башней и ждал. Вибрация началась как по расписанию, сопровождаясь глубоким еле слышным воем. Не землетрясение. Но тогда что? Инфразвук? Ури читал, что есть низкие частоты, которые наводят состояние отчаянного страха.

На остатки денег он заказал установку вайфая, и хоть в этой дыре всё работало с перебоями, зато появилась возможность бороздить интернет. Но поиски разочаровали – никакой информации о странном доме с привидениями.

Зато кот стал наведываться регулярно. Прикладывался к кормушке и воде и долго наблюдал за новым соседом, облизываясь и умываясь.

Ури оставлял дверь в сад приоткрытой в надежде на визит. До женитьбы у него всегда были коты. Но у Эми оказалась тысяча всяких аллергий, потому после смерти старичка Чарли он так и не завёл нового друга.

* * *

И вдруг она позвонила. Заявила, что больше не обижается и предлагает помириться. Но всё же он поступил ужасно! Как он мог?! Она вообще ничего не может купить! И стало понятно, что Эми не просто обижается – она кипит от злости. И в фонтан её гнева Ури опять не успел вставить слово «развод». Рассердившись, он отключил телефон совсем.

Зато неожиданной радостью прилетел чек за что-то из старых публикаций. Небольшой, но приятный. Ури сразу забрал всё наличкой. Купил продукты, домашний инструмент. Среди прочего – кирку и лопату. Приехав домой, выдолбил в стене башни несколько кирпичей, чтобы заглянуть внутрь.

Вид его разочаровал. Никакого скелета или сокровищ. Простой каменный мешок без крыши. Этакий дворик без входа и выхода, вымощенный плитами глубоко внизу – на уровне подвала. И совершенно пустой. Неужели здесь держали пленника? И что тут может гудеть? Ветер? Тогда почему по расписанию? Таинственная подземка?

Ури вздохнул и ушёл работать. Под вечер поставил баночку куриной печёнки внутри дома у приоткрытой садовой двери. Из каминного кресла наблюдал, как кот поужинал и пошёл осматривать дом. И понял, что для полного счастья ему нужны были только огонь камина и кот. Ну, может, ещё рюмка хорошего коньяку.

* * *

Утром, гуляя по участку, он обнаружил старую лестницу, которая валялась под забором и даже обросла бурьяном. Она показалась достаточно крепкой. Тогда Ури взял кирку и расширил дыру в стене башни настолько, чтобы протащить лестницу внутрь. Осторожно спустился на дно.

Пусто. Над ним небо, а внизу только старые плиты. Но нет, один предмет всё же наличествовал. Чёрный матовый шарик размером с теннисный мяч лежал у стены. Очень тяжёлый.

– Надо же, – удивился Ури, – что это за штука? Не радиоактивная ли?

Он опасливо положил шар, поспешно вылез наружу, а вечером заказал по интернету недорогой дозиметр.

Ночью был очередной сеанс воя, а утром обнаружилось, что лестница исчезла и спуститься вниз нельзя.

Ури испугался. Неужели кто-то был на его участке? Кому могла понадобиться старая лестница? Дорога пустынна, следов нет. Подсветив фонариком дно башни, он увидел, что шарик по-прежнему лежит на полу – только в другом месте. Это было странно.

Через несколько дней он получил по почте заказанный дозиметр, купил новую лестницу и снова полез вниз. Радиации не было, и Ури забрал шарик наверх.

Он потыкал его ножиком – сначала тихонько, потом сильнее. Потом ударил молотком – тоже слегка, потом сильнее. Но никакой инструмент не мог оставить на шаре ни малейшего следа. «Что это? – думал Ури. – Слиток? Метеорит? Что-то другое? Как там у Пратчетта? Записывающее устройство, которое включается голосовой командой? Магическим словом? На каком, интересно, языке?» Он улыбнулся, вспомнив «беглый куриный» и сказал: «Ог». Шарик, понятно, не отреагировал. Не сработали и другие звуки, и слова, включая «Сезам, откройся», «абракадабра», хлопки ладоней и прочее.

– Надо заказать спектральный анализ, – сказал Ури коту и положил шарик в тарелку на столе в холле.

* * *

А на следующий вечер внезапно раздался стук в дверь.

– Как ты мог?! – воскликнула Эми с порога.

– Привет, дорогая, – откликнулся Ури. – Как долетела?

– Ты отказал маме в такой малости! Она даже слегла от потрясения! А все деньги выкинул на это убожество! – она взмахнула руками. Оглядевшись, увидела у камина кресло, бросила в него свою сумку.

– Что с мамой?

– Упала в обморок от расстройства! Чуть не умерла!

– Ну не умерла же, – откликнулся Ури.

– Я тебе звонила! Посылала емейлы. А ты отключил телефон! Не встретил меня! – Эми металась по обширному холлу вокруг стола.

– Я работал.

– Ты?! Работал?! Ничтожество… А это что такое?! – И она в ужасе воззрилась на кота, который издали созерцал их семейную сцену. – Я же говорила, что у меня… Алерги… А… А… Апчхи!

Она чихнула раз, другой, третий, и вдруг в воздухе раздалось низкое гудение. Словно ниоткуда появился звук, нарастая подобно грому. Кот метнулся в сад, а Ури невольно попятился к камину.

Шарик на столе вдруг засиял, поднялся в воздух, вокруг него появилась прозрачная сфера, которая разрасталась, пока не охватила пространство метров пять в диаметре.

– Что это? – воскликнула Эми, оказавшись внутри сферы и пытаясь отступить, – что?! А… Апчхи!

Гул разрастался. Ури упёрся спиной в стену и присел за камином. Наверное, это было гадко с его стороны – не попытаться вытащить жену, но какое-то чувство говорило… Да ничего не говорило! Просто стало так жутко, что все мысли отключились. И в тот же момент словно сработал огромный пылесос. Эми, стол, дощечки старого паркета, которые попали в сферу, закрутились в воздухе и исчезли в центре этой сферы. Вибрируя с воем, шарик вылетел в садовую дверь, разнеся её и всосав обломки по дороге, и метнулся вверх, подобрав траву и мусор у порога.

И наступила тишина. Ури ещё долго не мог подняться, но поскольку больше ничего не происходило, рискнул выбраться из укрытия. На дрожащих ногах подошёл к башне и заглянул в пролом. Шарик лежал на дне, но ни Эми, ни стола, ни новой лестницы там не было.

Ури вернулся в дом. Его трясло. Он долго сидел, не в силах подняться и придумать, что делать. Идти в полицию? Исключено. Если рассказать правду, он закончит дни в психушке. Если что-то соврать, всё равно будет первым подозреваемым. Может быть, единственным. Как автор детективов он это знал.

И чувствуя себя преступником, заметающим следы, он надел резиновые перчатки и проверил сумочку. Среди тысячи мелочей там были телефон, ключи от арендованной машины и кошелёк с карточками и деньгами. Деньги Ури бессовестно забрал. Надел плащ с капюшоном; по просёлочным дорогам отогнал её машину к городу и оставил около какого-то кафе в тупике, где не заметил камер видеонаблюдения. Бросил там с ключами и сумочкой, оставил дверь приоткрытой. Полночи шёл домой пешком. По дороге выбросил плащ за забор какого-то хутора.

Возможно, по телефону её передвижения можно будет отследить. И станет ясно, что она подъезжала к дому. Что тогда говорить? Поссорились, и она уехала? Или лучше, что ушёл гулять, не встретились? Или ей не понравился дом? Нет, лучше молчать, как делают самые умные герои в его детективах.

Вброс адреналина был таков, что спать он не мог совсем. Заварил кофе и сел за книгу. Двое суток работал почти без сна, ожидая каждый момент визита полиции и все свои чувства выплёскивая в переживания героев. И неожиданно закончил книгу. Сам себе не веря, отослал её издателю. Долго лежал, глядя в потолок.

Когда, наконец, вышла луна, Ури открыл коту баночку тунца, зажёг камин, налил себе коньяку и упал в кресло. Кот пришёл, не спеша поужинал, посидел у камина рядом и вдруг запрыгнул к нему на колени. И только тогда Ури почувствовал, что его немного отпускает.

Он всё размышлял, когда её хватятся? Когда начнут искать? Когда придёт полиция? И как себя при этом вести? И ещё думал об Эми, но недолго. Потому что вспоминать, что случилось, было страшно.

– Видишь, – сказал он коту, почёсывая его за ухом и слушая мурчание, – мы-таки нашли код активации. Странный, однако. Интересно, что он означает на их языке? И какой он, этот язык? И кто они вообще? Инопланетяне, которые оставили свой зонд, забирающий пробы по расписанию? Или что-то ещё, что мы даже предположить не способны?

Кот мурчал, подставляя ему то одну щёку, то другую. А Ури продолжал размышлять вслух:

– Наверное, он тут лежит уже много десятилетий. И кто-то обнаружил его. Отстроил вокруг него целую башню. Осмелюсь предположить, что это был какой-то местный пастор, который думал, что борется с дьяволом… Очень может быть… Но зато теперь есть время покопаться в библиотеке и старых газетах…

И ещё Ури думал, не продать ли эту штуку Пентагону? Вместе с домом. За миллионы. Но не скоро, а когда утрясётся история с пропавшей женой…

Если она утрясётся…

Во имя любви прекрасной дамы

Соня Эль

Бинокль, снятый с трупа, приближал так, словно всё происходило в соседнем доме. Весь день Арни наблюдал с горы, как солдаты выводили обитателей прибрежных особняков на берег и гнали их в серый морской транспорт, похожий на крытое корыто, c надписью “Сибил” на корме. Вскоре транспорт отчалил, но отошёл недалеко, бросил якорь в середине залива, и армия захватчиков превратилась в толпу мародёров. Несколько машин подошли к посёлку, и в эти машины солдаты тащили из домов всё, что могли. Потом они ушли, а по улицам двинулись строительные роботы. Словно безголовые великаны, в дыму и клубах пыли они разрушали дома, отгребали мусор в кучи, заливали горючим и поджигали. Берег зачищался под военный объект. Мальчик погрустнел. Он надеялся, что всё же удастся найти хоть какую-то еду на руинах. Но нет, всё пропало. И теперь ужасно хотелось есть, а искать что-либо было поздно – наступила ночь. Арни укутался в кусок дерюги и уснул.

Утром он побрёл в сторону леса, где собирался поискать грибов. Вместо этого увидел растрёпанную девочку в синей пижаме и тапках. Она сидела под сосной и рыдала, обняв коленки.

– Эй, ты кто? – спросил Арни, подходя ближе.

Девочка вздрогнула и перестала плакать. Сначала она испугалась, но Арни остановился на расстоянии, и она, разглядев его, чуть успокоилась. Тощий подросток в грязной униформе садовника не выглядел угрожающе.

– Меня зовут Миа, – ответила она, шмыгая носом. – А ты кто?

– Арни. Ты из посёлка?

– Да. Мой папа судья Эрман.

– Сейчас уже он никто.

– Их убили? – она была готова разрыдаться ещё сильнее.

– Нет. Угнали на баржу. Я видел. А ты как тут оказалась?

– А я поссорилась с няней и убежала в сад. А тут эти. Мне стало страшно, я побежала дальше. А в посёлке начались стрельба и грохот. Я думала, всех убили…

– Ладно, кончай рыдать, – сказал Арни. – И пошли. Здесь нечего делать.

– Куда?

– На кудыкину гору. Будем искать, где жить и что есть.

– А ты откуда?

– Я работал в соседнем посёлке.

– Работал? Да ты совсем пацан.

– Мне скоро пятнадцать. Я помощник садовника. А вот ты девчонка.

– Нет, мне почти одиннадцать! А где твои родители?

– Нету. Я детдомовский. Правда, я сбежал оттуда.

– Очень жаль…

– Что сбежал?

– Что родителей нет. Это плохо.

– Ещё как…

– И где она, эта кудыкина гора? – спросила Миа.

– Тут недалеко есть база, где мы жили пару лет назад. Может, консервы остались. Или транспорт какой найдём. Тогда через перевал дотянем. До своих. По морю теперь никак. Эти делают укрепления на месте посёлка. Слушай, а ты не прихватила ничего пожрать?

– Нет, – покачала головой Миа, – я же не знала…

* * *

– Вот она! – воскликнул Арни, когда они поднялись на гору и перед ними открылась долина.

Большая старая дорога заканчивалась огромным проёмом в скале. Пещера высотой в два этажа уходила глубоко внутрь горы. Миа и Арни спустились к ней и застыли на пороге, испытывая смесь ужаса и восторга.

– Что это? – спросила девочка.

– Хранилище строительных и садовых машин, – ответил Арни, нерешительно оглядываясь. – Мы тут часто бывали с отцом. Можно было арендовать за небольшие деньги. Или найти запчасти.

Старые роботы-трансформеры стояли вдоль стены, и шеренга эта уходила далеко в темноту. Разной высоты и комплекции, старые и раздолбанные – словно калеки они заваливались на разные стороны. У некоторых отсутствовали конечности, а иные вообще лежали жалкими грудами развалин.

Арни включил фонарик, и они долго брели вглубь пещеры.

– Старьё и рухлядь, – сказала Миа. – Мы тут ничего не найдём.

– Найдём, – ответил Арни неуверенно. – Что-то же должно остаться…

Время от времени он останавливался и выкрикивал:

– Активизация! Чрезвычайная ситуация! Опасность для человека!

Но роботы стояли неподвижно. Только двое попытались пошевелиться, начали жужжать, но затем замерли.

– Разряжены полностью, – наконец сказал Арни. – А нам их нечем зарядить. А вот эти на солнечных батареях, может быть, и заработали бы, но на солнце нам их не вытащить…

– М-да… – вздохнула Миа с чувством, близким к безнадёжности.

– Пошли обратно, – махнул рукой Арни. – Дохлый номер.

– Активизация! – воскликнула Миа пронзительным голосом, и звук долгим эхом отозвался из темноты, – ация… ация…

– Аварийная ситуация! – снова звонко закричала Миа. – Опасность для человека!

– Эка… Эка… – отозвалось эхо.

Из глубины пещеры раздался какой-то скрежет, жужжание, затем тяжёлые шаги, и вскоре под свет фонарика Арни вышел огромный серый робот. Голова немного возвышалась над плечами, но с перекосом.

– Аварийная активизация, – проскрипел он. – Нужна энергия срочно. Аккумуляторы… почти… раз…

Каждый шаг давался роботу всё труднее и труднее.

– У тебя есть солнечные батареи? – крикнул Арни.

– Да… Нужен исто… све… – ответил тот, замирая.

У него откуда-то выдвинулся зонтик и повернулся к выходу из пещеры, создавая вогнутую полусферу.

– Мало… света… мало… – жужжал он.

– Быстро, – крикнул Арни девочке, – найди что-то зеркальное!

И они бросились вдоль ряда роботов, разыскивая нужное. Наконец, Миа воскликнула:

– Кажется, есть!

Они вытащили из пещеры запылённую пластину, наспех вытерли её и направили луч солнца вглубь пещеры – прямо на робота.

– Солнце уходит за гору! – крикнул Арни с досадой.

Робот стоял, впитывая свет, а мальчик притопывал от нетерпения:

– Скорее, скорее…

И в тот момент, когда солнце скрылось за горой, робот зажужжал и медленно выдвинулся из пещеры. Он выпрямился, расправил над головой зонтик и замер. Вид у него был весьма комичный.

– А солнце же ушло, – сказала Миа. – Как он подзарядится?

– Днём и само небо достаточно яркое, – ответил Арни. – Просто при солнце быстрее.

– Это хорошо, – ответила Миа.

– Твой идентификационный номер? – спросил Арни робота.

– Тобиас-Эмма-Бэта-двенадцать-десять… Идёт подзарядка… – ответил тот. – Идёт обновление информации… Ошибка обновления…

– Почему ошибка?

– Нет связи со спутниками…

– Понятно, – вздохнул Арни. – И не будет. Они разбомбили спутники друг друга. Новости уже шли с перебоями, – Арни задумался и добавил командным голосом: – Вернуться к базовой версии!

– Заблокирована… – пробормотал робот. – Возвращаюсь к последней доступной… О!.. О!.. О, моя прекрасная леди! – и он вдруг встряхнул плечами и выпрямился. – О, где моя леди Ариэли?

– Что? – спросили Миа и Арни озадаченно.

* * *

– Кто тебя программировал? – спросил Арни.

– Великий геймер рыцарь Де Корси ввёл эту программу и заблокировал базовую, чтобы я мог служить только леди Ариэли. Введены модули выживания, домохозяйства, садоводства, путешествия, строи…

– Круто прикололся пацан, – сказал Арни.

– Что? Не понял, – ответил робот. – Кто приколол себя?

– Не обращай внимания, это не тебе. И где он сейчас, этот рыцарь?

– Он умер. И, умирая, приказал служить леди…

– Понятно. Я представляю, – повернулся он к Миа, – сколько потребовалось возни, чтобы его перепрограммировать. Начал-то он как нормальный.

– Я не буду служить никому, – возвысил голос робот, – кроме леди А…

– Вот она, леди Ариэли, – перебил Арни, указывая на Миа и подмигивая ей.

– Приказывай, прекрасная леди, я Тобиас, твой верный слуга, – сказал робот и грузно опустился на одно колено.

– Ну его и колбасит… – пробормотал Арни. – Слушай, парень, я буду звать тебя Тоби. Так вот, Тоби, леди голодна. Надо найти что-то пожрать. Есть идеи?

– Идеи? Их едят?

Арни закатил глаза.

– Ну и что такого? – ответила Миа с вызовом. – Надо же понимать, что он не такой умник, как ты. – И она повернулась к роботу, входя в новую роль. – Дорогой Тобиас, нам нужна человеческая еда и вода. Не поможете ли найти…

Но робот, не дослушав, решительно зашагал в сторону пещеры. Через несколько минут он вернулся, неся коробки консервов, крекеров и упаковки с бутылками воды.

– Круто! – воскликнул Арни. – Можно жить.

* * *

– И что теперь будем делать? – спросила Миа, когда они, наконец, насытились.

– Ну что?… – задумался Арни. – Двигаться в сторону своих… По ночам.

Они сидели в пещере, откуда виднелся край неба и пролетающие время от времени дроны. Где-то вдали слышались взрывы и стрельба.

– А как же мама и папа? – испуганно спросила Миа. – И сестрёнка. Она же совсем маленькая! Что с ними будет?

– Не знаю… – ответил Арни, пожимая плечами. – Может, баржу отгонят куда…

– А вдруг просто затопят?! – испугалась Миа.

– Кто знает… Ну, а что мы сделаем? Там в бухте целая армия этих ублюдков!

– Но ведь наши могут напасть и отбить эту баржу? – спросила Миа с сомнением.

– Наши? Вряд ли… Не пойдут они сюда. Здесь укрепления, войска. Солдат – как муравьёв. Артиллерия. Машины. И к тому же они не знают, что это судно с людьми. Могут даже случайно подбить…

Миа заплакала.

– Дорогая леди Ариэли! – воскликнул Тобиас, поднимаясь в полный рост, – великий рыцарь Де Корси приказал мне сделать всё, чтобы ты никогда не плакала. Во имя его любви я сделаю всё что угодно! Приказывай!

– Отвези нас в Мегаполис, вон там за перевалом, – сказал Арни. – Там должны быть наши…

– Нет, – воскликнула Миа, – я не хочу. Я не могу их оставить! Арни, покажи мне, где они.

– Серая баржа “Сибил”. В середине залива. По крайней мере, была там вчера, – ответил Арни. – И как я покажу, если тут летают эти дроны? У нас война, если ты ещё не заметила! Война! Настоящая!

– Ничего! – ответила Миа. – Я всё равно хочу посмотреть. Мы тайком!

– Ничего себе тайком! – воскликнул Арни, поднимая взгляд на трёхметрового Тобиаса.

– Потихонечку! – взмолилась Миа.

Арни только покачал головой.

– Тоби, – повернулся он к роботу, – леди нужно увезти подальше от сражения. Нужна защита. Может, оружие найти? И, кстати, запасные аккумуляторы. Можешь развинтить любого робота на запчасти…

Он замолк, потому что с Тобиасом происходило что-то странное. Его голова медленно вибрировала; он жужжал, словно размышлял о чём-то. Наконец, промолвил:

– Война… Война… Включаю военный модуль. Опасность для леди Ариэли. Оружие… Аккумуляторы… Защита… Эвакуация… Понял…

Он опустился на четыре конечности и грузно поскакал вглубь пещеры. По цвету и размеру он очень походил на огромного носорога, и вся гора сотрясалась от ударов его ног.

* * *

Он вернулся не один. За ним бежал шагоход, похожий на байдарку на ножках. Рядом с Тобиасом он напоминал газель, только без головы – маленькая двухместная гондола, где места располагались одно за другим. Шагоход подбежал к ним и лёг на землю.

– О, прекрасная леди Ариэли, – воскликнул Тобиас, – эту лошадь зовут Стелла. Я научил её, как довезти тебя до нужного места. А мне позволь отправиться на спасение…

– Нет, – воскликнула Миа, – я не хочу идти, я…

– Слушай, – перебил её Арни, залезая в гондолу, – давай лучше действительно доберёмся до своих и расскажем им про “Сибил”. Чтобы они не жахнули случайным снарядом. Не исключено, что они даже смогут спасти их.

Миа задумалась и, наконец, согласилась.

– Ну хорошо, – сказала она печально. – Ты прав. Спасибо, дорогой Тобиас.

– О, прекрасная леди, – продолжил Тобиас, загружая в гондолу ящики с водой и продуктами, – я поставил Стелле запасные батареи и зарядил их. Она может идти три дня. Она доставит тебя в Мегаполис. Счастливого пути!

– А ты куда? – спросила Миа. – Разве не с нами?

– Нет, – ответил тот. – У меня здесь есть дела.

– Там опасно! – пыталась настаивать Миа.

Но Арни перебил её:

– Давай лучше двигаться поскорее.

А когда Миа забралась в гондолу, он скомандовал:

– Стелла! В Мегаполис!

Лодка резво и плавно побежала по шоссе в сторону леса, а Миа смотрела назад. Она не могла оторвать взгляда от огромной фигуры Тобиаса. Тот помахал рукой, потом опустился на четвереньки и носорогом поскакал в сторону бухты. Миа казалось, что она ещё долго слышала, как земля сотрясается от ударов его ног.

* * *

– Что там происходит? – спросил генерал Корт, разглядывая напряжённые спины военных программистов за полумёртвыми компьютерами. – Чёрт! Без спутников как без рук!

Он вышел из укрепления и оглядел побережье в бинокль. Его заместитель полковник Диттс вышел следом.

– Мы послали уже несколько разведгрупп, – ответил Диттс. – Связь по рации. Нашли несколько старых портативных передатчиков, которые работают на простых радиоволнах.

– Дожили! Позапрошлый век, чёрт возьми! – выругался генерал. – И?

– Там что-то происходит. Подозревают, что жители посёлка оказывают сопротивление. Всю ночь гремели взрывы, хотя непонятно, откуда у них может быть взрывчатка. Может, сумели отбить склад боеприпасов.

– Они не нашли этих смельчаков?

– Нет ещё. Но видели издалека робота, который стрелял из гранатомёта по бронемашинам. Масса боевого транспорта выведена из строя. Но сейчас, говорят, всё затихло.

– Информация! Нужна информация! – воскликнул генерал, взмахивая руками.

– Сэр, – окликнул наблюдатель, – что-то странное! – Он указал на крытый серый морской транспорт, который медленно двигался со стороны бухты, чуть завалившись набок. – Двигатели не работают. Дрейфует к нам.

– А если там взрывчатка? – спросил Диттс.

– Не разбомбить ли, пока он далеко? – генерал размышлял вслух.

Но в этот момент оператор на рации подал голос:

– Генерал, с блокпоста передают, что с той стороны вышли перебежчики. Двое детей. Говорят про транспорт “Сибил”, там заперты люди, жители посёлка.

– Никакой стрельбы, – сказал генерал. – Послать группу захвата…

В тот же момент один из программистов крикнул:

– Есть контакт со спутником! Есть визуальное! Генерал! Там всё разрушено! Бухта в руинах…

– Ну что ж, чудесно, – сказал генерал. – Отзывай разведчиков. Готовим наступление…

* * *

– О, моя прекрасная леди Ариэли! – провозгласил Тобиас, едва показавшись над водой и принимая вертикальное положение. – Я исполнил твоё повеление!

Несколько портовых роботов подхватили трос, который он тянул за собой, и подтащили “Сибил” к причалу. Солдаты бросились на судно и начали разблокировать двери. И вскоре с облегчением Миа увидела, как пленников выводят из транспорта.

– Молоток! – сказал Арни Тобиасу.

– Что? – спросил тот, – тебе нужен молоток?

– Нет. Я сказал, что ты молоток.

– Не понял, как квалифицировать твою реплику.

– Как похвалу. Очень хорошую похвалу. В смысле молодец! – ответил Арни, издалека наблюдая, как Миа рыдает, обнимая мать, отца и сестрёнку.

– Леди Ариэли плачет? Я что-то сделал неправильно? – спросил робот, и даже в электронном голосе его слышалась растерянность. Он начал как-то странно жужжать от напряжения, видимо, лихорадочно отыскивая решение проблемы.

– Всё отлично, – грустно сказал Арни. – Она плачет от счастья. Люди иногда так делают.

– Мой мастер приказал мне служить леди Ариэли, и чтобы она никогда не плакала…

– Твой мастер говорил о других слезах.

– О тех, которыми сейчас плачешь ты?

– Я не плачу, – сказал мальчик, вытирая слёзы. – Просто в глаз что-то попало.

Царь Максимилиан

Александр Карпейкин

Случай этот произошел с жительницей уездного города N. История, надо сказать, до того невероятная, что героиня ее до сих пор держит иные детали в секрете. Однако кое-чего не скрывает и с удовольствием рассказывает – опуская самые невероятные подробности – всем, кто поинтересуется: «Как же так вышло, Полина Андревна, Вы сами на себя не похожи!»

Дело в том, что у героини нашей, Полины Андреевны (женщины бальзаковского возраста), отродясь не хватало слов. Когда случалось более или менее знаменательное событие, она хваталась за сердце и, плеснув руками, издавала бессвязные возгласы. Все уже давно привыкли к этой ее особенности и даже пошучивали за спиной сей прелестной дамы. Была она крайне впечатлительной и доверчивой. Отчего и перемена в ней была столь явной, что многие – не видя привычной реакции – не удерживались от расспросов. И Полина Андреевна вспоминала о замечательном событии: как однажды сумела она повлиять на самого Синявского.

Как-то вечером она возвращалась из театра. Три дня кряду ставили «Царя Максимилиана». Глубоко впечатленная игрой известного по тем временам актера – Спиридона Петровича Синявского, пришедшего в профессию уже в зрелом возрасте (к слову сказать, человека склочного и с характером), она с головой погрузилась в размышления о спектакле.

Так случилось, что шла Полина Андреевна одна, поскольку супруг ее, человек далекий от культуры, предпочел театру вист.

Дама свернула за угол в узкую арку, намереваясь сократить путь, как вдруг под скудным светом фонаря явилось ей видение. До того ужасное и необычное, что она не могла даже по обыкновению всплеснуть руками.

Страшная невероятная голова глядела на нее. Большущая, размером как две нормальные, она была на расстоянии нескольких шагов. Темная кожа, полные губы, толстый сплющенный нос, а вокруг лица черные и кудрявые волосы.

Полина Андреевна толком не поняла, каким было остальное тело. Создавалось впечатление, что голова висит в воздухе сама по себе. Она зажмурилась в надежде, что когда откроет глаза, то образина исчезнет, но этого не случилось. Жуткое лицо все так же маячило перед ней. Полина Андреевна приготовилась упасть в обморок, как вдруг голова зашевелила губами.

– Здрастуте… Вы меня видите?

Полина была ни жива ни мертва.

– Вы русски? Можете говорить?

– …

– Я ассистент. Мне надо знать… Какой год?

Полина Андреевна была на грани. Она мысленно начала прощаться с родными, и тут произошло еще более удивительное: голова стала меняться. Так испугавшие ее черты плавно перетекали в другие, более привычные, славянские. Уменьшились скулы, утончился нос, волосы перешли в обычные русые, глаза стали серыми и уставшими. Голова полностью преобразилась и перешла на чистый русский язык.

– Женщина, как Вас зовут?

– П-п-полина… – еле слышно промолвила дама.

– Полина? Я Игорь. Мы из другого времени. Из будущего. Не пугайтесь, это был мой ассистент. Мы Вам ничего плохого не сделаем! Вы, наверное, видите меня искаженным? Я разговариваю с Вами через машину времени. Нас ищут, поэтому придется рассказать все впопыхах. Нам нужна Ваша помощь!

У Полины Андреевны подкосились ноги, и она чуть не рухнула на мостовую. Благо стена дома удержала ее.

Голова меж тем продолжала:

– Подтвердите: сейчас 1890 год, 14 октября?

Полина Андреевна бессильно кивнула, а затем отчаянно замотала головой.

– Что? Что не так?

– Т-тринадцатое…

– Черт! Завтра, Джим! Это будет завтра! У нас не хватит энергии на вторую сессию! Полина, прошу, скажите, что Вы знаете театр на Матвеевской!

Женщина вновь бессильно кивнула. Огромная голова будто обрадовалась, хотя гримаса осталась напряженной.

– Уже что-то! Но, черт! Мы не в том времени и месте. Полина, Вы наш последний шанс! Завтра вечером в театре дают спектакль. Приведут детей из приюта. Там будет мальчик, из-за которого мы здесь. Он не должен смотреть этот чертов спектакль! Это странно звучит, но от этого зависят жизни людей. Идет война. Гибнут люди. Наши родные. Такими вещами не шутят.

У Полины Андреевны застучали зубы.

– Мы лишь ученые и действуем независимо ни от кого, на свой страх и риск. Полина, Вы слушаете?!

Полина Андреевна лишь моргнула. Из-за сильного страха она как никогда четко осознавала все вокруг.

– Хорошо! Мальчику шесть лет. Его зовут Федор. Мы должны попытаться изменить его жизнь. Знаю, это все витиевато, но вот Вам краткая выкладка. Мой ассистент, Джимини, ученый-психолог. Это его идея – внести коррективы именно в этот период времени. Он подробнейше изучил родословную, мемуары и пришел к тому, что здесь мы можем по-настоящему изменить ход истории. Повлияв на мальчика, мы изменим всю линию его рода. С наибольшим эффектом и по возможности гуманно.

Слушайте. Спектакль называется «Царь Максимилиан». Царя играет актер Синявский. Вы должны саботировать спектакль. Сорвать! Игра актера чрезвычайно сильно повлияет на мальчика. Мы отталкиваемся от достоверно известного факта из его биографии. Этот момент сформирует ядро личности ребенка абсолютно неподобающим, крайне жестоким образом. Его одержимость будет запущена в этот момент. И вдохновителем ее станет Синявский.

Сам же Федор передаст свое безумие через поколения. Тут вступает генетика, но Вам такая наука неизвестна, поэтому доверьтесь нам.

Полина, наша цель – не допустить гражданской войны, которую развяжет его неуемный потомок. Вы должны сделать так, чтобы спектакль не состоялся! Повторюсь, мы не военные, мы – ученые и пытаемся остановить это безумие теми средствами, что у нас есть!

Если не можете ничего сказать, просто кивнете. Мне надо знать, что Вы поняли! Вы должны сорвать спектакль! Вы слышали? О нет! Джим! Что случилось? Что вам здесь нужно? По какому праву?!

Лицо отвернулось в сторону и вдруг растворилось в воздухе.

Полина Андреевна покачнулась и сползла по стене на мостовую. Ее била дрожь. Как назло, вокруг не было ни души.

– Я сошла с ума, – сказала она с расстановкой.

Несколько минут Полина Андреевна приходила в себя, но холод камня заставил ее подняться. Бездумно посмотрев в глубину темного переулка, она решила вернуться домой. Будто ничего не было. Женщина сделала несколько слабых шагов вдоль стены и замерла в волнении. Что-то не давало ей идти. В ушах звучали слова: «От этого зависят жизни людей», «Нам нужна Ваша помощь», «Полина, Вы наш последний шанс».

В который раз она вознегодовала по поводу своей доверчивости. За что ей это? Почему судьба забросила ее в водоворот страшных и необъяснимых событий?

Полина решила вернуться к театру. В конечном счете, чем она рискует? Наверняка он уже опустел, и тогда сделать что-то будет не в ее силах. А наутро она об этом и не вспомнит. По крайней мере, Полина Андреевна на это надеялась.

* * *

Синявский был человеком сложным и в некоторой мере грубым. Царь на сцене, а за кулисами ворчливый выпивоха, он был сильно дружен с Николаем, игравшим в одном с ним спектакле роль чрезвычайно несущественную. Партнером Николай был отменным, в основном из-за своего умения «составить компанию». Вот и сейчас они предавались воспоминаниям в гримерке.

Спустя час, когда все темы были исчерпаны, они покинули комнату. Синявский запер ее на ключ и направился к выходу.

В дверях он чуть не столкнулся с женщиной средних лет. Весьма привлекательной, если бы не ее растрепанный вид и ошалелые глаза.

– Спиридон Петрович! Не ушли еще?

– В чем дело?

– Я к Вам…

– В чем дело? Уже поздний час. До завтра обождать не может? Я спешу.

– Нет! То есть! Мне нужно сказать!

– Да успокойтесь же. На Вас лица нет… Может, Вам воды?

– Нет, что Вы! Мне Вам нужно… Кое-что велели передать.

– Ну, хорошо, голубушка. Зайдите-зайдите, присядьте. Вот стульчик. Крикну Николая, он принесет воды.

– Благодарю Вас, не стоит.

– Ну-с… Извольте.

– Дело в том…

Дыхание у Полины Андреевны сперло. Она вдруг поняла, как нелепо это прозвучит. Для нее все, конечно, было реальным. Ей-богу, она видела это лицо и даже отвечала ему. Только поверила бы она сама в такой вздор? С другой стороны, судьбы людей. Но помилуйте, как все-таки это неубедительно…

– Голубушка… Я жду-с.

– Да-да, конечно-конечно.

И вдруг неизвестно откуда у нее, отродясь не знавшей слов в требовательные моменты, родилась мысль… Впервые в жизни Полина Андреевна поняла, что нужно сказать, как обойти неудобные места. Обмануть! Она просто обманет Синявского, не со злого умысла, разумеется.

– Понимаете, дело в том, что сегодня я была на Вашем спектакле, и Вы просто превосходно сыграли царя…

– Благодарю покорно.

– Но завтра… Завтра в зале будут еще и дети – сиротки из воспитательного дома. Это так благородно с Вашей стороны, нести просвещение для всех возрастов.

– Поверьте, моей заслуги в этом чуть.

– Все равно. Это чрезвычайно с Вашей стороны. Однако, знаете, как представлю, что Вы показываете малым деткам такие жестокости. Нужно ли?

– Голубушка, дети должны знать…

– Да, конечно. Но они совсем еще птенцы… Прошу Вас, Спиридон Петрович. Я доверю Вам тайну. Один из этих мальчиков… Мой двоюродный племянник. У нас своих трое, мы живем бедно, и бедняжке приходится прозябать в воспитательном доме. Я за него очень ратую… Совсем еще малыш. Молю Вас, покажите благородство, настоящее милосердие, какое – уверена – можете сыграть. Ведь Вы играете царя. Царь должен быть милосердным. Не убивайте в детях светлое. Воодушевите их на добродетель… И очень прошу Вас не выдавать мою тайну. Иначе мое сердце не выдержит.

– По кой черт мне ваши тайны, сударыня? Вы просите меня пойти не по сценарию? Нет-с, не могу!

– Отчего же?

– Извольте, это мой хлеб. Хорош бы я был, если б играл что мне вздумается.

– Ах, если Вы не сделаете этого… Мое сердце не выдержит.

И вдруг Полина Андреевна почувствовала, как на нее в самом деле навалилась вся тяжесть сегодняшних невероятных событий. И как бывало раньше, она, ахнув, всплеснула руками. Ее новооткрывшийся дар красноречия затих, и она лишилась чувств.

* * *

Синявский вел роль исключительно хорошо. Возможно, дело было в паре стаканов, пропущенных перед выходом, но он как никогда чувствовал настроение зала.

Толпа вздрагивала от жестокости, смеялась над попами и гробовщиками, возмущалась над пришлыми царями.

Играя, Синявский совершенно забыл о вчерашнем приключении с дамой. Приведя в чувство, он отправил ее восвояси и даже не думал об этом. Сегодня была только сцена. Слова сами летели с губ:

– Поди и отведи непокорного сына моего Адольфа в темницу! И мори его голодной смертью! Посади его на хлеб и на воду.

Спектакль шел своим чередом. Наступал момент, где царь должен был вскочить с трона и в порыве ярости начать трясти своих слуг. Синявский вскричал:

– Не прощу! Палач, сруби голову моему непокорному сыну Адольфу на правую сторону!

И тут случилась неприятность. Вернее всего, сказалось выпитое. Он резко поднялся с трона, оступился и с грохотом упал на колени. Толпа ахнула. Подняв голову, актер глянул в темноту и вдруг среди лиц заметил сияющие глаза. Это был мальчик. Совсем юный. Он сидел на нижней ступеньке в проходе. Детский восторг в его глазах был настолько искренним, что на мгновение Синявский даже умилился. Но вдруг… Он с ужасом осознал. Осознал, чем восторгался мальчишка. Жестокостью царя. Он понял это совершенно отчетливо. Мальчуган поглядывал на палача и с нетерпением ждал казни. Это словно ударило Синявского. Как может такая безжалостность забавлять малое дитя? Внезапно вспомнились мольбы женщины в дверях: «Совсем еще малыш», – повторяла она.

– О строжайший царь! Ваше Величество! – кричал Николай, пытаясь поднять Синявского.

Но тот не слышал. Он молча глядел на мальчика. Почему? Как можно?

Актер, играющий Адольфа, сына царя, продолжал читать роль, в смятении глядя на царя-отца:

– Ты прости, отец родной; ты прости меня, родитель, души моей губитель… Ты прощай, моя княгиня, знать, не видаться нам с тобой! Отомсти моему отцу, как злодею-подлецу!

И вдруг в голове у Синявского что-то щелкнуло. Он вскочил и громко повелел отвести царева сына от плахи. Затем оттолкнул палача. Здесь уже все артисты растерялись, но Синявскому было плевать. Он играл теперь только для одного зрителя. Играл как мог проникновенно, выискивая его глаза в толпе. Через каждую выдуманную им реплику он оборачивался туда, на него. Выкрикивал, что настоящий царь должен быть милосердным, что родная кровь важнее всего. Кричал, что прощает своего непокорного сына, попирающего его богов. Кричал что-то про то, чем должен быть славен истинный царь, поминутно озираясь на мальчугана. Ему хотелось убрать этот жуткий восторг. Плевать, что все артисты остановились и он идет не по тексту, он не позволит ребенку восхищаться таким…

Через мгновение Синявского уже волокли прочь со сцены.

В последний раз он бросил взгляд в зал. Мальчик переменился в лице: восторга не было, одно лишь изумление.

* * *

Полина Андреевна смотрела на действо Синявского в смешанных чувствах. То, что она наблюдала, было ничем иным как ее собственным влиянием. Ведь именно она просила показать милосердие. Конечно, за сорванный спектакль актера по головке не погладят. Но она это сделала. Достучалась до него. Ее голос звучит, значит, и ей дозволено решать. Эта мысль умиротворяла ее и вносила спокойствие в суждения.

Она вновь вернулась к сцене. Синявский играл самозабвенно. Кидался на актеров. Смотрел в зал на кого-то, кого она не видела. Кричал, что настоящий царь не тот, кто упивается властолюбием, а тот, кто людям и земле своей верен и умеет прощать. Что только праведная любовь достойна преклонения, и тем только стоит восхищаться.

Полина, как и большинство присутствующих, знала, что актер читал не по тексту. Но то, КАК он играл – было поистине волшебством, настоящим вдохновением актера, выливавшимся на публику магией слов.

* * *

Джимини Уокер шел своей обычной дорогой на работу, в школу-интернат. Сегодня предстояла встреча с особенно трудным подростком. Задумавшись, он нечаянно столкнулся плечом с каким-то человеком.

– Простите, – откликнулся человек.

– Все ОК, – ответил Джимини.

«Вежливые здесь люди», – подумал он, в который раз порадовавшись, что вовремя переехал сюда с семьей. По всему миру, то тут, то там, вспыхивали войны. А здесь мир, спокойствие.

Игорь Иванович поправил пиджак после случайного столкновения с афроевропейцем. Он спешил в лабораторию, где занимался селекцией растений. Подумать только, с детства он мечтал изобрести машину времени. Даже наработки какие-то ведь были, а куда завела его жизнь? Мечты навсегда остались мечтами.

Контакт

Игорь Колесников

– На мозги похоже. Бараньи. Борис Борисыч, гдэ садиться будэм?

– Махарадзе, выбирайте площадку на скальном массиве выше уровня облаков, – тут же отозвался Земцов.

Через несколько минут, когда рассеялась пыль от посадочных двигателей, под шестью массивными ногами «Тайфуна», замершего над обрывом, расстелилось бесконечное, лениво колышущееся туманное море, и вправду очень напоминающее своими медленно переваливающимися волнами мозговые извилины.

Моя задача – следить за работой машин и механизмов, но они и сами прекрасно справлялись со своими функциями, и к вечеру здешнего дня площадка позади планетного модуля была выровнена, и на ней, быстрее, чем грибы после дождя, выросли блестящие керамитовые шатры лаборатории, кают-компании и жилого отсека.

– Лишний раз напомню, как важна наша миссия, – Земцов нашёл-таки пятачок среди ящиков с оборудованием, чтобы вышагивать этакой лысоватой бородатой цаплей. – Человечество который век ищет контакта с внеземными цивилизациями, я полжизни положил на эти поиски, но то ли искра разума настолько редкое явление во Вселенной, то ли последняя настолько огромна, что удача нам пока не улыбнулась.

– Пока? – скептически хмыкнул кто-то.

– Да, пока! – начальник экспедиции резко развернулся на каблуках. – Именно что пока! Ещё Томпсон высказал предположение о разумности обитателей этой планеты, а выводы группы Дыбовского-Шмидта подтвердили его данные. Как выяснилось, аборигены живут колониями и строят некое подобие домов. Кроме того, они имеют хватательный орган, а следовательно, могут использовать орудия труда. Именно убедительность этих выводов позволила мне выбить у Академии Наук средства на нашу экспедицию. Поэтому мы не можем вернуться с пустыми руками! Наша задача – вступить в контакт. Любыми способами, любой ценой, но дать, наконец, людям возможность общения с братьями по разуму.

– Борис Борисович! – я поднял руку. – Но почему Вы так уверены в разумности аборигенов? Мне лично имеющиеся данные не представляются…

– А что мы имеем? – взвился Земцов. – Давайте, Арсений, систематизируем эти данные. Вы все всё это знаете, но нелишне будет собрать информацию в кучу. Смотрите, – он включил карманный 3D-проектор, и рядом возникло трёхмерное изображение окутанного облаками шарика, – планета размером чуть меньше Венеры, однако сила тяжести здесь всего лишь половина земной. Это первый парадокс, который, впрочем, с натяжкой можно объяснить низкой плотностью ядра. Второй парадокс заключается в наличии мощной воздушной оболочки. Давление здесь около полутора атмосфер. Вопрос: как небесное тело со сравнительно небольшой массой способно удерживать настолько плотные воздушные слои? Странно и то, что вся поверхность, за исключением нескольких скалистых вершин, покрыта плотным слоем облаков. Откуда столько влаги на планете, где до сих пор не удалось обнаружить открытых водоёмов?

– Ну, это-то не загадка, – подала голос биолог Ниночка. – Известно же, что здесь растут самые мощные многоярусные леса из всех известных нам на данный момент. Томпсон, кажется, так и не смог определить их высоту, его зонды спустились на несколько километров и не достигли поверхности. А что если её вовсе нет? Вдруг тело планеты губчатое, насквозь проросшее растительностью? Мне это напоминает многометровые залежи торфа под слоем мха-сфагнума. Давайте увеличим их в сотни, тысячи раз и тогда получим очень похожую на здешнюю картину. И тогда станет понятно, куда делась вся вода.

– Что ж, Ваша версия заслуживает внимания, – почесал бороду Земцов. – Хотя… грунт всё-таки есть. Иначе нам негде было бы построить станцию.

– Это оттуда, – Резо вперил палец в потолок.

– В смысле… астероиды?

– Конэчно! Я их милиони раз видел.

– Хм… А это интересно, Махарадзе! Не исключено, что Вы правы… Если это так, то страшно даже вообразить, что может скрываться в самой глубине планеты. Но вернёмся к нашим, так сказать, баранам. Кстати, вот и они, – кадр сменился, и в воздухе повис этакий мохнатый паук на длинных суставчатых лапах, – пусть не бараны, хе, но те, кого мы смеем полагать разумными местными жителями. Эннаподы.

* * *

– Вот он! Дила мшвидобиса*,– Резо не сводил глаз с гигантской, просто громадной тени, неясно проступающей сквозь молоко тумана.

Ойкнула Ниночка и впилась пальцами в спинку моего кресла.

– Так вот он какой, – я нервно сглотнул, – эннапод.

Одно дело знать, что они огромны, другое – увидеть самому и почувствовать себя мышью на пути у слона. Хотя нет. На слонов они не похожи. Разве что на тех, на картине Дали, только ног у этих поболе. Восемь тонких суставчатых конечностей, несущих дирижабль туловища, и девятая – нога, не нога, а скорее щупальце или хобот, торчащий из того места, где можно предполагать размещение головы. Но это неточно.

– Что дэлать будэм?

– А ничего! – я невольно перешёл на шёпот, как будто чудовище могло нас услышать сквозь крепкую оболочку «Шмеля». – Земцов сказал – наблюдать. Значит, сидим как мыши и молимся, чтобы он нас не заметил.

– Я нэ мищ!

– Да тихо ты! – я схватил пилота за руку, потому что сюрреалистический слон начал медленно двигаться в нашу сторону. Впрочем, «медленно» – понятие относительное. В два гигантских шага он оказался прямо над нами и замер, загородив половину тусклого неба, что просматривалось между уходящих в туманную высь колоссальных древесных стволов.

– Он нас видит? – сдавленно шепнула Ниночка.

– Если только у него глаза на брюхе.

Брюхо не выглядело глазастым. Оно выглядело размытым, потому что стекло верхнего колпака покрылось бисеринками влаги. «Мигнул» дворник, и брюхо стало чётче. Девятая «нога» тут же изогнулась в нашу сторону, приблизилась.

– Джандаба эс**! – Резо лихорадочно щёлкнул тумблером.

Раструб «хобота», сравнимый с жерлом трубы атомной электростанции, замер над нашими головами. По краям его раскрылось девять пальцев-лепестков, как если бы чудовищная ладонь вознамерилась схватить «Шмеля» и походя сунуть в карман. Палец Резо завис над кнопкой пуска двигателя. Нина не дышала. Капля пота скатилась по моему носу и с предательским грохотом обрушилась на подлокотник.

* * *

– Почему вы не включили камеру?! – бушевал Земцов. – Скворцова! Вас для чего туда отправили?

– Борис Борисович, – залепетала Ниночка, – всё так внезапно произошло… Мы… э-э… я… Я растерялась.

– И из-за вас мы лишились ценнейших научных материалов. Ну что мне с вами делать?.. – похоже, шеф начал остывать.

– Разрешить ещё один полёт, – я шагнул вперёд.

– Но…

– Ведь мы здесь не затем, чтобы отсиживаться в станции.

– И ми знаем, гдэ у них гнэздо!

* * *

– Как могут существовать настолько огромные организмы?

Здесь, на значительной глубине, было почти совсем темно, и мы напряжённо всматривались в инфракрасное изображение на экране. «Шмель» приземлился на одной из бесчисленных исполинских ветвей. Во все стороны, в том числе и вниз, уходили бесконечные переплетённые и пересекающиеся стволы, и я чувствовал себя наимельчайшим клопом в каких-нибудь джунглях. Сейчас очень даже верилось в Нинино предположение о том, что планета не имеет поверхности.

– Томпсон считал, что эннаподы губчатые внутри. Возможно, наполнены каким-то лёгким газом, иначе зачем им такое раздутое туловище. К тому же низкая сила тяжести. К тому же тридцать один процент кислорода в атмосфере, а это просто рай для трахейнодышащих. В Карбоне, когда вся Земля была покрыта лесами, у нас тоже существовали гигантские стрекозы – меганервы – размером с хорошего орла. И всё из-за более высокого содержания кислорода. Сеня, смотри! – ноготки больно впились в мою руку. – Ещё один!

На экране очередной эннапод пробирался по своеобразной дороге из сплетённых между собой относительно тонких побегов. Похоже, аборигены действительно обладают разумом. Хотя, с другой стороны, муравьи тоже строят дороги и города, ну и что.

– Давай за ним!

Резо тронул ручку, и «Шмель» аккуратно взмыл в воздух. Если пространство между стволами давало проход пароходоподобному эннаподу, то для юркой аэролодки и вовсе не было препятствий.

– Ты снимаешь?

– Конечно! Сразу же.

Стволы, как оказалось, были тёплыми. На экране они ясно светились жёлтым. На их фоне тускло-оранжевый эннапод выделялся слабо, но выделялся.

– Что он несёт? – Нина напряжённо сопела у меня над ухом.

Теперь стало заметно, что четыре ноги аборигена удерживают что-то на спине. Что-то достаточно массивное, чтобы тащить его с трудом даже такому гиганту. Что-то продолговатое и смутно знакомое…

– Дюза! – объявил Резо.

– Наша?! – ахнуло в ухо.

– Нэт, это от спускаемого модуля типа «Игл». Как у Томпсона.

Тут эннапод с удивительной для него юркостью нырнул куда-то вниз и пропал. Резо в нерешительности завис над норой. Там было совсем темно. Вспыхнули фары, но и они не смогли разогнать почти непроницаемый на такой глубине туман.

– Уйдёт! Врубай сонар, чего ждёшь! – в азарте погони воскликнул я.

На экране появились нанесённые компьютером контуры, я успел увидеть лабиринт стволов, где-то внизу мелькнул воришка дюз. И вдруг корпус «Шмеля» содрогнулся от чудовищного удара, машину бросило вбок, накренило, перевернуло и опрокинуло в бездну.

* * *

– Ну, наконец-то!

Резкий свет медицинского отсека заставил зажмуриться, а когда я проморгался, разглядел склонившегося надо мной врача и встревоженные лица Земцова и Ниночки чуть поодаль.

– Что случилось? – прохрипел я и попытался сесть.

– Лежите-лежите! – удержал меня доктор. – У вас сотрясение.

– Какое-то существо напало на «Шмель», – пояснил Земцов.

– Какое? – голова и вправду раскалывалась.

– Неизвестно. Мы изучаем запись. По виду похоже на гигантскую кляксу. И если бы не мастерство пилота…

– Гигантскую… – я снова поморщился. – Всё здесь гигантское… А где Резо?

– Вот об этом я и хотел с вами поговорить, Арсений… – замялся Земцов. – Он ушёл.

– Как ушёл? Куда? – я всё же сел, и в глазах помутнело.

– Туда, – Нина поспешила поддержать меня за плечи. – Надел фильтрующую маску и ушёл. Только и сказал: «Я нэ мищ!»

– Видите ли, мы несколько повздорили… – смущённо пояснил шеф. – Я, не разобравшись, отчитал Махарадзе за аварию и запретил любые полёты, велев сидеть тихо как мышь.

– Конечно, – я через силу усмехнулся, – хотите заставить Резо что-то сделать – запретите ему это. Тем более что Вы уязвили его знаменитую грузинскую гордость, которая в тысячу раз сильнее страха.

– Значит, я недостаточным образом дал понять, что здесь проявлять геройство смертельно опасно. Пойте песню безумству храбрых где угодно, но не здесь. На Элладе, Нимфее… да хоть на Сарацине-4, но не здесь. Ведь не просто так планету назвали Пандорой. Напомнить вам, что экспедиция Томпсона в полном составе не вернулась на орбитальный модуль? – Земцов начал распаляться. – Или что почти половина группы Дыбовского-Шмидта осталась где-то в этом чёртовом тумане?

– Но почему Томпсон не улетел при первых признаках опасности? – удивилась Нина.

– Да потому что он тоже был одержим поиском внеземных цивилизаций. Мы много общались. Вы понимаете, что такое научное любопытство? И насколько пропадает чувство самосохранения, когда ты стоишь на пороге великого открытия? Любой, кто хоть однажды в это окунулся, уже заколдован поиском. Но я, как руководитель, отвечаю не только за успех экспедиции, но и за жизни доверенных мне людей, а они дороже любого, даже самого ценного открытия. Поэтому с этого дня вылазки в туман запрещены!

* * *

– Борис Борисович, можно?

– Да… Что у вас?

– У нас теория, – Нина отняла от груди помятые листки бумаги. – Вот, смотрите.

– Похоже на тесты Роршаха, – хмыкнул Земцов.

– Нет, это…

– Позвольте мне, – я взял в руки карандаш. – Как вы знаете, капли тумана чуть солоноватые. Мы это выяснили в первые дни, когда заметили налёт на стекле «Шмеля». Тогда же стало понятно, что водная взвесь поддерживается в воздухе за счёт слабого электростатического поля, так как каждая капля заряжена отрицательно. Кстати, именно поэтому в тумане невозможна радиосвязь.

– Ну и…

– Не кажется ли Вам, что это противоречит законам природы?

– Хотите сказать, что туман создан искусственно? Но кем? И зачем?

– На второй вопрос легче ответить, – слово взяла Нина. – Мы провели эксперименты и выяснили, что капли могут конденсироваться при прохождении через них электрического импульса. Но странно то, что это происходит вовсе не хаотично. В реальном тумане траектории конденсации очень разнообразны и напоминают… – карандаш уткнулся в испещрённый зигзагами листок.

– Нервные импульсы мозга! – Земцов подскочил и цаплей зашагал по комнате. – Это гениально! Всё сходится! Разум здесь всё-таки есть, но не там, где мы ищем.

– Борис Борисович, срочно! – ожил экран связи, и в тот же миг громадная тень накрыла станцию.

Рядом с пятидесятиметровым «Тайфуном» возвышался эннапод. Он как будто неуверенно потоптался на месте, потом опустил хобот к самой земле, раскрыл лепестки, и нашим глазам явился… Резо! Целый, невредимый и улыбающийся, словно Иисус Христос при входе в Иерусалим. Пилот резво спрыгнул, обернулся, дунул в какую-то трубочку и помахал рукой. Клянусь, эннапод тоже махнул хоботом в ответ и не спеша погрузился в туман.

* * *

– Я жил в гнэзде, мне сдэлали домик, толко нэ кормили, – Резо увлечённо поглощал харчо, а вся команда затаив дыхание слушала удивительный рассказ. – Они умные, послушные. Как собачки. Я её считать научил до дэвяти. Она дэвушка.

– Но как Вам пришла в голову идея общаться со своей… хм… Глюмдальклич с помощью ультразвукового свистка? – поинтересовался Земцов.

– С кем?..

– Сонары! – хлопнул я себя по лбу, а Резо отсалютовал мне ложкой.

– Теперь понятно, почему они не реагировали на наши попытки вступить в контакт, – закивала Нина. – И, видимо, посчитали нас угрозой, когда мы со всей дури заорали ультразвуком.

* * *

Пандора провожала нас радугой. Не знаю, случайно ли, или гигантская планета-мозг реально хотела сделать нам приятное. Не знаю. Пока мы только вступили в контакт. Только заявили о себе и получили вполне определённый ответ. Теперь впереди огромная работа. Нужно придумать язык общения, найти темы для разговоров. В конце концов, выяснить, какие существа обитают в тумане и каковы их функции. Нина говорила, что должны существовать подобия гигантских фагоцитов (кстати, возможно, один из них и напал на нашего «Шмеля»), лейкоцитов и прочее. Может быть, таких видов намного больше, чем можно представить. Наверняка непросто обеспечивать жизнедеятельность организма размером с Венеру. Всё это надо изучить, систематизировать. Это дело десятков, сотен будущих экспедиций. А мы только дали толчок. И самую чуточку начали. Благодаря Резо мы теперь знаем, что эннаподы – это мусорщики.

«А ведь и верно – мозги! – я смотрел в иллюминатор. – Только далеко не бараньи».

* – Доброе утро (груз.)

** – Чёрт возьми! (груз.)

Непременно зеленая

Евгения Кинер

Издалека планета казалась знакомой, ощущалось в ней что-то родное. Настолько, что, когда корабль-разведчик падал сквозь тонкие слои облаков, к чувству страха примешивались надежда и желание поскорее увидеть все вблизи. Тучи разошлись, и внизу открылась голубая поверхность с синими пятнами гор и белыми шапками полюсов, черные полосы дорог и блестящие огни – будто города. Дух захватывало – это же почти Земля, такая, какой все видели ее на голограммах.

Но вид сверху оказался обманчив. Голубые просторы оказались пустыней, дороги – глубокими трещинами в пересохшей почве, а города – колониями растений, напоминавших грибы или кораллы. Их заросли светились в темноте цветным неоном, по переплетенным стеблям ползали гигантские многоножки и крупные мокрицы размером с голову человека. И больше никого живого.

Ева чихнула, стирая с лица споры, желтое облачко которых выбросил очередной гриб. Ничего похожего на Землю. Опять нет. А ведь люди уже забрались так далеко, что искать еще больше не было смысла. Поколение за поколением сотни кораблей-разведчиков разлетались по всей вселенной. Кое-кто сдавался и сажал корабль на любой, хоть отдаленно похожей планете. Те, кто устал искать или ошибся, так там и остался, ведь поднять корабль после посадки почти невозможно. Ева искала дольше всех. Где-то позади остались поля астероидов Третьего Феникса, пылевые облака Черного глаза, мертвые серые планеты Комы. А за ними и другие миры, не пойманные в земные телескопы. Миры, не имеющие человеческих названий. Если бы вторая Земля существовала, Ева бы ее нашла. Но ее не было.

– И для чего все это затевалось? – думала она, швыряя голубые камушки в синий песок. – Корабль упал именно тут. Самое длинное путешествие в истории человечества закончилось на этой скучной-скучной пустой планетке. Вот он – предел. Никто не справился. И она не справилась.

– Капитан! – раздался голос за спиной.

Ева нехотя обернулась. Чему он опять так обрадовался?

Алекс, корабельный биолог, уже пробирался к ней через заросли грибов, весь перемазанный желтыми спорами, но как всегда неизменно довольный. Если Игорь и Елена, инженер и связист, казались хотя бы внешне абсолютно спокойными, то оптимизм Евы после аварии на планете погиб вместе с двигателем. Зато у Алекса – многократно преумножился. Он как ребенок, которого выпустили погулять, без устали носился по планете, собирая образцы, пересчитывая лапки многоножек и восхищаясь каждым новым видом гриба, который ему удавалось найти.

– Смотри, – он сунул под нос Еве руки, полные какой-то трухи, – кажется, это останки лиственных растений.

– Останки, – мрачно повторила она. – А ты еще вчера обещал настроить синтезатор воды из местной органики…

– Да погоди, послушай, они относительно свежие. Им примерно год, надо проверить. Ты не понимаешь, что это значит? Где-то есть растения, сходные с земными. Ну, или были.

Ева вздохнула. В Кодексе Поиска было пять качеств, которыми должна обладать новая Земля. Воздух, пригодный для дыхания, вода на земле и на небесах, плодородная почва, животные. И главное – растения. Почему-то непременно зеленые.

Растирая в пальцах серую труху, она пошла к кораблю. По крайней мере, тут был воздух, не придется ставить купол. С этим им повезло.

* * *

Сидя над микроскопом, Алекс постоянно поднимался, ходил по комнате и протирал очки. Ева знала, так он делает, когда волнуется.

– Это листья. Очень похожие на земные. И им гораздо меньше года, вот только они обработаны какой-то кислотой.

Ева снова на него разозлилась, листья им сейчас не помогут! Зачем он вызвал ее опять, оторвал от дел! Все утро он явно провел здесь, а не с синтезатором воды. Почему он никогда не слушает, что ему говорят?

Сегодня они с Игорем и Леной завершали установку последнего оборудования на станции, а после еще нужно настроить автоматику. Изначально корабль-разведчик легко перестраивался в планетарую базу, но при посадке он раскололся на две части, и это сильно усложнило задачу.

– Нас всего четверо! И ты тоже давно должен был прийти! Но от тебя никакого толку! Дохлые листья уж точно могут подождать!

Алекс поник и вздыхая поплелся за ней.

К вечеру они наконец закончили. Оглядывая получившееся сооружение, Игорь, лучше всего разбиравшийся в постройке станций, одобрительно кивнул.

– Не так и плохо.

Но Ева, глядя на их новый дом, вдруг остро представила, что здесь, в этом непонятном и незнакомом месте, им и предстоит провести всю оставшуюся жизнь. Здесь они умрут. И смерть их будет бесполезной, они проделали весь путь зря. Почему-то именно теперь она осознала, насколько это реально. И ей захотелось бежать. Тут даже связь не работает. Все, что у них осталось, – это передатчик, который положено включить, если бы они обнаружили планету, подходящую по всем пяти параметрам.

Изо всех сил Ева вцепилась рукой в другую, на коже остались следы ногтей. Нельзя паниковать, она же капитан! А потом на руку ей легла другая. Алекс. Он всегда замечал перемену ее настроения. Почему-то ей стало легче. Как-нибудь они справятся.

* * *

А утром все изменилось. Серое небо за ночь стало темно-фиолетовым, а потом черным от туч. И когда на горизонте поднялась бледная голубоватая звезда, пока не получившая имя, пошел дождь. Он заполнил синюю пустыню ручьями, которые собирались в маленькие озера. Жуки и многоножки попрятались, грибы непрерывно светились. Но днем прямо из луж вдруг показались маленькие зеленые ростки. К обеду они вытянулись, став мягкой травой изумрудного оттенка. Кое-где поднялись светло-зеленые кусты с большими круглыми листьями, как у лопуха.

Все время, пока шел дождь, люди просидели у окна, но к вечеру все же вышли. Планета совершенно изменилась. Вокруг теперь были джунгли, окружившие их сотней оттенков зеленого и голубого. Растения, совсем молодые, крепли и зацветали на глазах. А вот грибы сморщились, истончились и покрылись липким белым налетом.

Выйдя на улицу первый раз, Ева чуть не заплакала. Эта планета все время выводила ее из равновесия. Но вот же оно! Это то, что столько лет все искали! Планета-сад, планета-лес. И пусть местные животные – это скорее насекомые-переростки, тут есть земля, и озера, воздух и растения! Зеленые растения!

Еще через день они решились. После ужина Игорь вынес передатчик прямо на улицу. Ева сорвала аварийную крышку и, взглянув на напряженные лица товарищей, нажала единственную голубую кнопку. Через бесконечный космос полетело стандартное сообщение – о том, что планета, подходящая по всем пяти качествам, наконец обнаружена. Не копия, но сестра Земли.

– Не помню, чтобы такое сообщение раньше передавалось хотя бы от кого-то, – глаза Лены казались совсем круглыми от испуга и восхищения. – Теперь нам должны ответить, но не сразу. Думаю, пройдет примерно неделя.

Несколько дней экран передатчика оставался темным, неделю, две… Никто уже не просиживал возле него целые сутки, боясь пропустить ответное сообщение.

– Мы нашли такую планету! Если бы сигнал уже дошел, на него бы ответили немедленно. Может, он потерялся? – Игорь выжидательно смотрел на Лену.

Та разводила руками. Сигналы такого передатчика не пропадают.

Ева уже настолько привыкла к новому дому, что перестала волноваться. В любом случае, свой долг она выполнила, и выполнила хорошо. Планета найдена, а что с ней собираются делать, уже не имело значения. Как все военные, она знала – им ответят. И их заберут. Только вот теперь она хотела этого гораздо меньше. Ева все больше времени проводила с Алексом, его круглое лицо, которое раньше она считала совсем обычным, вдруг стало казаться ей симпатичным. Они выбирались в дальние походы, чтоб найти новые, пока еще неизвестные растения. И даже организовали маленький огород.

Прошло еще две недели. Ночи стали холоднее. Однажды утром Ева проснулась очень рано, была ее очередь переключать электрогенератор. С чашкой кофезаменителя в руках и мотком проводов на плече она шла в механоотсек, откуда готовилась не вылезать до вечера, но резко остановилась и замерла у окна.

Над озерами клубились радужные облачка, густые и пушистые, как клубки сахарной ваты. Облачка сливались в большую тучу и ползли над землей, будто цветным снегом покрывая всю долину.

Ева вышла из дома и спустилась с холма. Вблизи облака были менее яркими, переливались как пятна бензина на воде, сильно пахли кислыми яблоками.

Ева усмехнулась. Местный туман точно не походил на Земной. Красиво. Она собиралась подойти ближе, может, даже коснуться, но тут поняла, что не может дышать. Горло парализовало, мышцы рук и ног тоже перестали слушаться. Последнее, что она запомнила – свое падение на землю и то, как трава под ней тут же сморщилась и рассыпалась в серую пыль.

* * *

Мутный свет. Все, что Еве удалось увидеть, когда она открыла глаза. Она испуганно дернулась, решив, что ослепла. И только через несколько секунд поняла, что лежит в желтой воде восстановительной капсулы, вся в трубках и датчиках. Она дернулась еще раз, стукнула ладонью по стенке. Снаружи появился темный размытый силуэт. Ева замолотила по стеклу. Снаружи капсулу отключили, вода начала потихоньку опускаться.

Алекс вытащил Еву из капсулы и замотал в полотенце.

Еще ничего не спросив, она кинулась к окну. Вокруг дома стоял многослойный пластиковый купол. А за ним – только бело-розовые разводы, плавно перетекающие по стенкам купола. Словно они были внутри гигантского мыльного пузыря.

– Что это? – голос Евы охрип от кислородной трубки.

Алекс положил ей руку на плечо.

– Нам очень повезло, что мы поставили базу на холме. Туман туда добрался не сразу. Тебе повезло, что ты упала не в него, а рядом. Иначе бы я тебя не нашел. И как же мне повезло, что ты была еще жива.

Он обнял ее, успокаивающе большой и теплый.

– А вот с сигналом мы поспешили. Это – местная зима. Только вот приходит не снег. В местной земле много меди, фтора и фосфора. Грибы выделяют кислоту. И когда вода начинает испаряться, а температура падать – образуется газ, который вызывает ожоги на коже и убивает местную флору, а в разбавленном виде, издалека, например, там, где ты стояла, парализует нервную систему. Я же изучал местную химию, почему я этого не предвидел?

Они молча смотрели на водовороты цветного тумана. Красивого и смертельного.

– Игорь, Елена?

– С ними все в порядке. Игорь развернул купол, как только увидел, что под туманом гибнут растения.

Ева поморщилась. Черт. Она должна была это сделать, едва заметив что-то непонятное.

– А сигнал?

Алекс молчал долго, лицо его стало виноватым.

– Ты пролежала в капсуле почти десять дней. Нам ответили. И мы все рассказали. Нашей колонии присвоили номер и статус условно пригодной для житья планеты. Но они не прилетят. Это не Земля-2. Извини.

Ева молчала, а он продолжил.

– Свободные поселенцы тоже доберутся сюда не скоро. Слишком далеко, слишком опасно. Союз колонизации ответил нам, что зеленый сезон не стоит того, чтобы после умереть во время тумана. Это не то, ради чего стоит рисковать. Может, позже. Но знаешь, я уже посчитал, что туман закончится через пару недель. Он просто осядет, уйдет в почву. И снова пойдет дождь, все опять станет зеленым. Я уже придумал, как нам подготовиться к следующей зиме. Мы останемся тут одни. Но тут у нас будет все.

Ева молча взяла его за руку.

Да, у них тут будет все.

Посмотрела Алексу в глаза. Все и даже больше.

И ради этого больше она готова была лететь сюда снова и оставаться сколько угодно. Ради этого она готова была умереть. Только не хотела.

Ради этого она хотела жить.

Институт недостаточно точной истории

Светлана Дугал

Руди Эллингер, дежурный по участку TR-44, последний раз посмотрелся в зеркало, одернул полы грязной куртки, поправил планшет на плече и шагнул в капсулу. Пальцы сами скользнули по консоли сверху вниз, набирая личный код подтверждения: один, три, четыре, шесть, семь, девять. Дверь закрылась, и Руди принялся терпеливо ждать, попутно изучая дело заблудившегося умника, а точнее, умницы. Из-за вызова пришлось отложить обед, так что лучше бы разделаться с ним побыстрее, пока не озверел от голода.

По внутренним ощущениям перемещение занимало минут десять, хотя странно об этом говорить, если оно начинается в двадцать четвертом столетии, а заканчивается в двадцатом. Пока компьютер высчитывал относительно стабильную и безопасную точку выхода – время и место, где путешественнику грозила наименьшая опасность – Руди успел узнать, что Агата Бельская отправилась в маленький бельгийский портовый городок, в 25 мая 1944 года. До высадки союзников рукой подать. Оккупация, авианалеты, нацистская полиция – все самое вкусное! Участок TR не зря считался одним из самых опасных, потому и платили на нем повышенную ставку.

На стене капсулы висели привычные памятки сотрудникам Института точной истории, которые были дополнены от руки разными носителями коллективного разума.

«При путешествиях в прошлое запрещается:

– давить бабочек;

– убивать своего дедушку;

– мешать встрече собственных родителей;

– отбирать у людей одежду, очки и мотоциклы;

– приходить на вечеринку Стивена Хокинга для путешественников во времени».

Иронично, Хокинг говорил, что Вселенная сама защищает себя от историков, и оказался прав. Он-то имел в виду, что путешествия во времени невозможны. А на деле оказалось, что Вселенной совершенно все равно, путешествуют люди во времени или нет. Она просто подминала под себя все события и выстраивала хронологию так, как было нужно ей.

Можно попробовать убить Гитлера в детстве, но в самый важный момент пистолет даст осечку и взорвется у тебя в руке, да так, что осколок прилетит прямо в глаз с летальным исходом. Нож по какой-нибудь причине выпадет из твоей руки и воткнется в тебя, а у автомобиля, несущегося на маленького австрийского мальчика, откажет мотор, и он влепится в столб, угробив водителя.

Время чувствовало чужаков и безжалостно уничтожало их тело и мозг. Даже самые осторожные исследователи после нескольких часов в прошлом жаловались на провалы в памяти. Обычно историки успевали убежать самостоятельно до необратимых последствий, но если что-то шло не так – в игру вступала техподдержка.

Дверь капсулы бесшумно отъехала в сторону, выпустив Руди на залитую майским солнцем узенькую улочку, а затем так же, не издав ни звука, закрылась и исчезла.

Свою «клиентку» Руди увидел сразу: невысокая блондинка чуть старше двадцати. Подготовилась она тщательно, по крайней мере, не стала собирать костюм по модным журналам соответствующего исторического периода. Простое платье ничем не выделяло ее среди простых горожанок. Зато выделял взгляд – растерянный и восхищенный одновременно, как у ребенка, который заблудился в огромном магазине игрушек.

– Агата? – спросил Руди. Стоило бы обратиться к ней более формально, но фамилия «Бельская» – не лучший вариант для этого времени и места.

– Да, здравствуйте – ответила она по-немецки. Вынула из сумочки маленькую записную книжку и подала ему. – Она не работает.

Они спрятались меж двух домов, и уже там Руди принялся вертеть в руках книгу. В один из листов был вшит тончайший гибкий сенсорный экран, который сейчас не подавал никаких признаков жизни. Несколько раз нажав на кнопку включения, Руди вскрыл заднюю крышку страницы и не удержался от раздосадованного мычания: идеальный порядок микросхем и проводов покрылся окисью. Порядочный уровень времясопротивления.

– Она не работает, – повторила Агата, не слишком стараясь скрыть раздражение.

– Как давно Вы здесь находитесь?

Она нервно заправила прядь за ухо.

– Думаю, около двух часов. Обратный отсчет отключился вместе с книгой.

Наручные часы Руди показывали пять по местному. Если верить заявке, Агата прибыла в два. Значит, торчит тут уже три часа. Рекорд пребывания в прошлом составлял пять, большей нагрузки человеческий мозг выдержать не мог.

Неужели она и правда потеряла счет времени?

– Нам нужно возвращаться.

Такого Агата не ожидала.

– Что, простите?

– Для Вас здесь становится опасно. Мы уходим, я вызываю капсулу.

Она нервно рассмеялась.

– Нет, мы не уходим. У меня есть работа, которую я должна выполнить, а Вы – сотрудник техподдержки, который должен решить проблему.

Ну, понеслось. Наблюдатели всегда считали себя элитой, а техподдержку – своей прислугой. И эта снисходительная неприязнь была взаимна.

– Вы знаете, как работает времясопротивление? Понимаете, что у Вас не больше двух часов, прежде чем Вы полностью потеряете память?

Девушка молчала, насупившись.

– Я читал Вашу заявку. Вы прилетели сюда, чтобы посмотреть на концерт какой-то певички, мир не рухнет без его детального описания.

– Если Вы можете выполнить свою работу, не обесценивайте труд других! Сотни лет историки изучают дневники обычных людей, эти работы используются в социологии и психологии…

– Да-да, – вяло отмахнулся Руди, нажимая на кнопку вызова капсулы в пуговице рубашки.

– Сегодня вечером Лиза Мюро сделает запись в дневнике, который доживет до двадцать четвертого столетия. Она напишет, что это был лучший и главнейший концерт в ее жизни, на этом концерте она встретит своего будущего мужа и…

– …и окажется вашей много-раз-прапрабабушкой.

Руди закрыл крышку экрана и посмотрел на девушку с усталым торжеством. Агата запнулась на полуслове и пыталась уничтожить его взглядом. Ну конечно, он прав. Ни один сотрудник Института точной истории не прошел бы мимо такого соблазна.

– Если Вы отказываетесь выполнять свою работу, я буду вынуждена подать на Вас жалобу.

– Валяйте. Только если Вы хотите отсюда выбраться, советую следовать за мной к ближайшей капсуле, потому что…

Он мог бы перечислить минимум десяток причин, почему упрямая и высокомерная девчонка должна пойти за ним, но тут репродуктор совсем рядом с ними вдруг ожил, щелкнул и захрипел сиреной воздушной тревоги.

Какого?!..

– Не может быть… – прошептала Агата по-английски, и Руди, до этого смотревший на репродуктор как на всадника Апокалипсиса, уставился на нее. Если бы она была мужчиной – с какой радостью он дал бы ей в морду! Это ж какой идиоткой надо быть, чтобы отправиться в настолько нестабильную точку?!

Она встретила его взгляд своим, полным ужаса.

– Не смотрите на меня так, я этого не знала!

Институт точной истории. Точной, мать его, истории…

– Идемте.

Схватив оторопевшую девушку за руку, Руди поволок ее за собой. Она, впрочем, уже не сопротивлялась. Люди кругом очень целеустремленно и очень быстро, словно в ускоренной съемке, шли в одном направлении. Не было ни паники, ни криков, за время войны они уже привыкли несколько раз в день прятаться, как кроты, под землей.

– Куда мы идем?

– Туда же, куда и все. В бомбоубежище.

– Но капсула…

– Капсула определит нестабильность на подлете и не сможет приземлиться. Изменить место мы не можем, значит, придется пережидать.

– А как же времясопротивление?

Руди сделал вид, что не расслышал.

* * *

Над ними, отделенный несколькими метрами бетона, бушевал шторм. Бесконечно гудело и рокотало, бухали зенитные орудия, остервенело стрекотали пулеметы. Они – женщины, старики, плачущие дети – словно маленькие муравьишки, забились в бункер, пока снаружи сражались металлические великаны.

Агата возилась у Руди под локтем и никак не могла угомониться. Она говорила прямо ему в ухо, стараясь перекричать грохот и в то же время сделать так, чтобы ее не расслышали другие.

– Все упоминания этой бомбардировки в конечном итоге ссылаются на один документ, согласно которому авианалет состоялся вечером. У нас было три часа в запасе. Один-единственный документ, и в него закралась ошибка. Ошибка, которая отразилась в веках!

– Потрясающе. Напишите об этом диссертацию.

Рокот подошел особенно близко, и Агата вцепилась обеими руками в сумочку, стиснув зубы и часто дыша. Долго засвистело, глухо бухнуло, посыпалось стеклянным дождем. У Руди в голове было пусто, он просто всей душой страстно желал сегодня вечером увидеть маму. Давно у нее не был…

– Это моя первая бомбардировка, – почти жалобно продолжала Агата, когда шум снаружи снова вошел в привычную колею. – Это вообще мое первое путешествие, если уж на то пошло. А у вас? У вас такое раньше бывало?

– Ага.

Если нагло врешь, лучше не вдаваться в детали.

– Посмотрите на них, – рот у нее не затыкается. – Женщины, дети. Скольких из них потом обвинят в коллаборационизме… Но это же мирные жители, которым просто не повезло родиться здесь и сейчас.

– Угу.

Руди посмотрел на красивую кудрявую брюнетку, сидящую у стены, и подумал, что если бы Агата от волнения сейчас снова перешла на английский, эта мирная жительница не задумываясь донесла бы на них, и незадачливые путешественники во времени не ушли бы дальше этого подвала.

Судя по звукам, самолеты удалялись, и на фоне относительной тишины стал еще более мерзким крик одного перепуганного младенца. Мать, женщина с пустыми уставшими глазами, качала его и так, и этак, но он никак не мог угомониться до тех пор, пока…

– Allez-allez-allez!

Кудрявая женщина вдруг поднялась с пола, подскочила к ребенку и захлопала в ладоши. Тот умолк от неожиданности, а она, убедившись, что завладела его вниманием, запела, пританцовывая:

«Une souris verte qui courait dans l’herbe

Je l’attrape par la queue».

Глаза ребенка округлились – примерно так же, как и у всех остальных. Хотя против тишины никто не возражал.

Но вот песенка закончилась, и певица замерла, растопырив руки. Измученная мать зашептала слова благодарности. Ребенок заерзал, потом скорчил рожицу…

– Еще раз! – немолодой мужчина подбежал к певице. – Давайте еще раз!

И первым затянул песню о зеленой мыши. Теперь это был уже дуэт.

– О боже, – устало пробормотал кто-то в толпе.

– О боже, – прошептала Агата совсем с иным значением.

Она смотрела на пару, которая теперь приплясывала, взявшись за руки, в наигранной беззаботности. Как будто им и впрямь удалось забыть, где и почему они находятся. Руди открыл рот, чтобы саркастически поздравить наблюдательницу… но в последний момент передумал.

* * *

Отбой тревоги объявили час спустя. Они вышли на улицу – в дым, пыль и пепел. Одна бомба попала в дом в квартале от бомбоубежища, там горело сильнее всего. Люди, все такие же мрачно деловитые, пошли по своим делам. Агата проводила взглядом певицу, которая только что дала лучший концерт в своей жизни, и ее нового спутника.

– Знаете… я действительно воспользовалась темой своей диссертации, чтобы отправиться в путешествие, – Руди не ответил, и она продолжила: – Можете доложить начальству, если хотите.

Конечно, следовало бы. Именно из-за таких идиотских косяков ребята вроде Руди подставляли свои шеи под пули, снаряды и прочие опасности. Но изменит ли что-то одна поломанная карьера? Едва ли. К тому же Агата действительно не виновата в ошибке документации. Как историю ни верти, как ни рассматривай, она всегда будет недостаточно точной.

Поэтому он пожал плечами.

– У меня клавиатура сотрется на всех доносы писать. Вы, наверное, недолго работаете в Институте, если это Ваш первый прокол.

– Да, – она улыбнулась. – Наверное.

– Почему «наверное»?

Ответа не последовало, и Руди обернулся. Агата уже не улыбалась, она потирала лоб, глубоко задумавшись.

– Я… пытаюсь вспомнить, как пришла в Институт.

Руди схватился за планшет. Экран молчал. Часы на руке встали.

– Идемте. Быстро.

Подскочив к задней двери заброшенного магазина, Руди несколько раз подряд нажал на кнопку вызова. Прошло несколько бесконечно долгих минут, прежде чем кнопка пискнула. Руди рванул дверь на себя и – о счастье! – увидел металлический лист капсульной перегородки. Та отъехала, и вдруг…

– Эй, вы там! Стоять!

Юноша в форме вспомогательной полиции быстро шагал к ним, на ходу срывая с плеча винтовку.

– Здесь запрещенная территория.

Бред, никаких оснований считать разрушенное здание запрещенной территорией не было, но кто же станет спорить с человеком, у которого в руках оружие? И как можно спорить со временем, которое делает свое дело его руками?

Руди выступил вперед, еще не зная, что будет делать дальше. Агата как-то съежилась за его спиной, скользнула внутрь капсулы, и полицейский снова крикнул. Потом все произошло одновременно: какая-то сила потянула Руди за плечи и повалила на пол, раздался стрекот оружия, и секунду спустя пули защелкали о бронированный металл.

Как наркоман, который в бреду ищет только шприц, Руди увидел прямоугольные очертания консоли и потянулся к ней. Руки Агаты обессиленно сползли с его плеч, она осталась лежать на полу. Снаружи – Бум! Бум! Бум! – грохотали удары, новые голоса залаяли по-немецки. Руди навис над консолью.

Он отчаянно пытался вспомнить.

Агата застонала на полу, извиваясь, оставляя красные пятна.

– Руди, пожалуйста, нажмите хоть что-нибудь… что угодно!

Что угодно… Он закрыл глаза, взывая к памяти тела. Оно умное, оно вспомнит…

Один-три-четыре-шесть-семь-девять.

* * *

– Тебе посылка!

С тяжелым вздохом Руди отложил бутерброд.

Из пакета выпала на стол брошюра. Настоящей бумагой пользовались редко. Официальные источники печатали на ней указы, начинающие писатели – первые книги. А юные ученые – защищенные диссертации. Например, такую: «С точностью до минуты. Новый взгляд на бомбардировки Бельгии в годы Второй мировой войны». Поперек титульного листа под названием было размашисто написано: «Спасибо!»

Руди усмехнулся и потянулся к полке, чтобы поставить брошюру среди прочих. А потом нажал на мигающую кнопку приема новой заявки.

Пора вытаскивать очередного умника.

Сквозь горизонт

Александр Ковалев

7 сентября 20хх года. В 22:00 сорок восьмая буровая шнековая установка прошла третий горизонт, двигаясь параллельно тридцать второй и одиннадцатой шнековым. В 23:45 тридцать вторая и одиннадцатая предположительно вошли в четвертый горизонт. Операторы зафиксировали изменение в режиме работы буровых головок, и старший смены подтвердил наличие пласта. В 01:22 при выемке буров были получены керны с породой, окончательно подтвердившие существование гипотетического четвертого горизонта. В 02:05 оператор сорок восьмой шнековой доложил старшему смены, что установка все еще не коснулась горизонта, пройдя глубину на четыреста метров ниже расчётной. Старший смены приказал немедленно прекратить бурение и поднять установку с кернами. В 02:10 оператор сорок восьмой доложил об аварии шнекового движителя. Предположительно, горизонтальное смещение пластов заклинило шнек в канале скважины. Оператор попытался извлечь буровую головку с кернами, отделив её от шнека, потягивая трубчатый рукав установкой на поверхности. В 02:23 связь с буровой головкой была утеряна в результате разрыва трубчатого рукава. Были утеряны, помимо шнека и буровой головки, две десятиметровые секции трубчатого рукава, заполненные кернами.

Следующая смена произвела повторную разведку сорок восьмой скважины. В 08:00 на трубчатый рукав был установлен новый шнек с закрепленным вместо буровой головки блоком из инфракрасного прожектора и камеры. В 10:41 шнек достиг предполагаемого места обрыва рукава. Визуальный осмотр не зафиксировал ни остатков шнека, ни трубчатых секций, ни буровой установки. Скважина оканчивалась гладкой стеной породы. Предварительное заключение: шнековая установка потеряна из-за горизонтального смещения слоев в результате геологических процессов. При разработке четвертого горизонта существует риск утери контакта с разрабатываемыми зонами.

15 января 20ху года. 04:00

Старшим глубинной смены должен быть Вонахатс, но накануне он ушел в глубокий запой. Недолго думая, дежурный вписал старшим Скочинского. Скочинский возмутился, но бухгалтер приложил к обходному заранее пробитый квиток со ставкой. Скочинский взглянул на графу «Итого», зажмурился, потер переносицу и, выматерившись, кивнул. Войдя в раздевалку, он нашел там снаряженных в спецовки Чиха и Красина.

– Вонахатс не вышел на смену, – сухо произнес Скочинский и, не глядя на коллег, подошел к шкафу.

– Спился, алкаш, – Чих сплюнул на кафельный пол и растёр по плитке носком ботинка. – Кто на замену? Парамонов?

– Я.

– Б…ть! – Чих переглянулся с Красиным и нервно усмехнулся. – Нас тогда трое в люльке. Я нах не спущусь. По технике положено четыре человека.

– Четвертый будет.

– Кто? – без особого интереса спросил Красин.

– Если не Парамонов, вариантов немного, – прошипел Чих, – студента поставили.

– Стажер в глубинной смене – плохая примета, – не меняясь в лице произнес Красин.

– Ты его знаешь, Саныч?

Скочинский, застегивая молнию спецовки, отрицательно замотал головой. Трое пожали плечами и принялись натягивать кислородные регенераторы поверх спецовок. В самый разгар сложных манипуляций в стальные двери раздевалки постучали. Шахтеры удивленно уставились на дверь. За время работы на «Одиннадцатой» никто никогда не утруждал себя стуком. Здесь работали только мужчины, и все настолько привыкли держать друг друга на виду, что мало кому вообще могло прийти в голову стучаться. Стук повторился. Чих первым вспомнил, что делают в таких ситуациях, и крикнул:

– Да входи, ёп твою!

В дверном проёме показался парень на вид лет двадцати.

– А я туда?..

– Да входи, ёп твою! Туда-туда! Смена через сорок минут начинается. Одевайся, на!

Чих рывком втянул парня за руку и подтолкнул его к шкафу.

– Как звать? – спросил Скочинский.

– Гаценко.

– Имя у тебя есть, Гаценко?

– Андрей.

– Другой разговор, Андрей, – Скочинский улыбнулся уголками губ. – Меня Александром Александровичем. Как станешь годков на пять постарше, разрешу Санычем называть. Это, – он кивнул на Чиха, – Михаил. А мужчинка, что помогает ему, – Алексей. Ты мне скажи, Андрей, в мантиевой шахте хоть раз был?

Парень покачал головой.

– У меня опыт на Марианской радоновой. Глубина…

– Это подводная? – перебил Чих. – Подводная не считается. Видишь?

Шахтер похлопал клешнями перчаток по керамитовой скорлупе панциря, который слой за слоем наваривал Красин.

– Она на порядок толще того, что ты на дне таскал. А там, куда мы спустимся, как яичная скорлупа ощущается.

– Мне сказали, там жидкая среда. То же самое, что и…

– Жидкая, – кивнул Скочинский, – но не вода. Я помогу тебе одеться. Смотри и запоминай, в будущем ты будешь помогать товарищу. Самостоятельно одеться невозможно. Жизнь человека зависит от того, правильно ли ты все сделал. Твоя жизнь зависит от напарника, а его от тебя, начиная от раздевалки.

Скочинский заставил Гаценко раздеться догола, натянуть гелевые памперсы и поверх них надеть герметичную робу, разлинованную трубочками, по которым бежал фреон. Между кожей и спецовкой не должно оставаться воздушных пузырей. Гидрогель из спецпамперсов плотно облепил промежность и зад. Поверх спецовки надевалась мудреная система регенерации кислорода, емкости с фреоном, баллоны дыхательной жидкости и прочая мелочевка. Когда с ней было покончено, а Гаценко надел шлем-сферу и промазал герметиком шов, пришло время керамитового панциря. Фигура шахтера разительно менялась, когда пластины керамита слой за слоем укладывались и наваривались. Поверх панциря шаровая плечевая опора шлема и второй глухой шлем без забрала. Когда Гаценко стал напоминать шарик на круглых ножках, Скочинский взял болгарку и до зеркального блеска отполировал все швы, чтобы уменьшить напряжение.

– В жидком металле света нет, пользуемся сонаром. Жидкостью дышать умеешь?

– Да, – отозвался Гаценко. Он научился дышать кислородной жижей еще работая на глубоководном прииске. Под огромным давлением толщи воды закаченная в легкие жидкость уменьшала вероятность травмы, стабилизируя давление изнутри, как у глубоководных рыб.

Все четверо, закончив шлифовать болгарками швы, двинулись по наклонному коридору вниз к шнековой люльке. Здесь все еще был воздух, но без защитного костюма человек уже не был в состоянии выжить.

Загрузившись в четырехместную люльку, шахтеры подключили к костюмам силовые кабели и кабели связи, а также шланги подачи дыхательной жидкости. Одновременно с тем, как дыхательная смесь полилась, заполняя пустоты костюмов, в пространство люльки заливалась ртуть, уравновешивая давление. Когда насыщенная кислородом жидкость подошла к носу Гаценко, тот сделал самое трудное – подавил рефлекс боязни захлебнуться. Из всего, чему он учился в горном институте, это было самое сложное. Дыхательная смесь заполнила полости желудка и легких, а вскоре и все свободное пространство внутри костюма.

– Готов, – послышался искаженный жидкостью и помехами Чих.

– Готов, – вторил ему до неузнаваемости изменившийся голос Красина.

– Готов, – произнес Скочинский.

Гаценко глубоко втянул ноздрями насыщенную кислородом жидкость.

– Готов.

Скочинский доложил:

– Первая глубинная смена, одиннадцатая мантиевая скважина. Шнековая люлька готова. Личный состав готов. Ожидаем спуска.

– Спуск разрешаю, – раздалось из динамиков среди треска электронных помех, и все четверо почувствовали, как начинает раскручиваться шнек, скользя спиральными полостями по насечённой в горизонте резьбе. Давление и температура нарастали постепенно. Подача дыхательной жидкости в костюмы увеличивалась, пока в какой-то момент не сработали предохранительные золотники, герметично закупорив отверстия. Аммиачный фреон побежал по трубкам охлаждающей системы, но его было недостаточно, чтобы справиться с нарастающей внутри костюмов жарой.

В какой-то момент Гаценко показалось, что черно-белый экран сонара на внутренней поверхности шлема стал ярко-красным, и в следующий миг сознание покинуло его.

15 января 20ху года. 06:41

Первым, что увидел Гаценко, было не изображение на сонаре, а медленно плывущее в дыхательной жидкости облачко ярко-красной крови. Её натекло достаточно, чтобы мешать обзору. Гаценко коснулся большим пальцем кнопки на внутренней поверхности перчатки, и в шлеме включился фильтр. Кровавое облачко утянуло в сифон, а изображение на экране, наконец, стало различимым. Массивный твердый пол. Нависающий в десятках метров над головой потолок. И бесконечное пустое пространство, уходящее на все четыре стороны, куда не добивало мощности сонара. Недалеко виднелись округлые фигуры коллег, занятых работой.

– О! Студент включился! Живой? Приём! – прохрипел из динамика Чих.

– Проснулась, спящая красавица? – раздался голос Скочинского. – Не переживай. От тебя никто большего не ждал в первый раз. Нам нужен балласт в шнеке, нежели четвертый шахтер. Но заодно и новичка обкатали.

Лишь после этих слов Гаценко увидел, как одна из фигур обернулась, помахала ему рукой и начала жестикулировать. Как будто изображение запаздывало за звуком.

– Точно, – произнес он, не включая гарнитуру. – Сонар.

Сигнал связи шел только в одну сторону. От передатчика к приемнику. Сигнал сонара же должен был пройти сначала от передатчика до цели, а затем вернуться обратно, проходя путь в два раза больше. Задержка менее двух секунд, но почти незаметная вблизи разница увеличивается по мере увеличения расстояния. Включив передатчик, Геценко сказал:

– Я в норме. Готов работать.

– Запрещаю, – отозвался Скочинский. – В следующий раз. А сейчас отдыхай и готовься к подъему.

15 января 20ху года. 07:12 по местному времени. Третий и восьмой сейсмологические посты доложили старшему сейсмологу об артефактах на графиках. Посты с первого по седьмой артефакт не подтвердили, и старший сейсмолог проигнорировал предупреждения. В 07:32 третий и восьмой повторно доложили об артефактах. Также артефакты, свидетельствующие об аномальном процессе, зафиксировали посты четвертый и шестой. Сейсмолог был вынужден доложить старшему смены.

Старший приказал немедленно поднимать шахтёров. Однако в 07:39 все восемь постов доложили уже на пульт старшего смены о новом крупном артефакте. В 07:40 связист констатировал потерю связи с люлькой. При попытке принудительно извлечь шнековую люльку из скважины был подтвержден разрыв трубчатого рукава.

15 января 20ху года. 07:55

Смена подходила к концу. Точнее, к концу подходил срок, который человеческий организм мог без особых последствий вынести на глубине. Собранные радиоизотопы шахтёры поместили в секцию трубчатого рукава, к которому крепился шнек. При подъёме они охладятся и будут извлечены в виде металлического керна. Гаценко, безучастно сидевший у шнека, таращился в свод горизонта. Вдруг раскатистый электронный шум ударил из динамиков по ушам, и связь отрубилась. Остальные почему-то ничего не заметили и продолжали работать как ни в чём не бывало. Геценко начал размашисто жестикулировать, чтобы привлечь внимание, когда на экране сонара он вдруг увидел что-то странное. Свод горизонта пошел волной. Через секунду все прекратилось, и связь потихоньку начала оживать. Чих и Красин, все еще не понимая, что пытается сказать Гаценко, грубо запихнули его в шнек. Все четверо заняли места в люльке внутри шнека, приготовившись к подъёму.

– Странно. С поверхностью нет связи, – произнес Скочинский. Чих густо забористо выматерился.

– Взяли студента на смену. Хорошая примета, мать!

– Да вы что? Не видели? – заорал Гаценко, убедившись, что его, наконец, слышат. – Свод волной пошел! Волной! Магнитный удар по передатчикам!

– Все понимают, что это значит? – севшим голосом спросил Скочинский.

– Видимо, все, кроме меня! – продолжал кричать Гаценко.

– Мы отрезаны сдвигом пласта.

В люльке шнека наступила тишина.

Первым пришел в себя Гаценко.

– И? Будем умирать?

– Есть другие предложения? – без энтузиазма поинтересовался Красин. – Это жизнь, малыш. Рано или поздно она заканчивается. У шахтёров иногда раньше, чем хотелось бы.

– А если это не жизнь? – напирал Гаценко.

– Не понял?

– Если это не жизнь, а тупой псевдонаучный рассказ, а мы его персонажи? Сами посудите, у нас имена подобраны в честь самых знаменитых шахтёров Донбасса. Старшим смены вообще должен был идти Вонахатс. Это же Стаханов наоборот! Да ёпперный театр, – Гаценко посмотрел со страницы сквозь строчки на читателя, – я даже вижу эту морду, что читает про нас! И волосы в носу!

Чих посмотрел в ту же сторону, куда уставился Гаценко, но увидел только стенку люльки.

– Кажись, студент ёб…

– Да подожди ты. Так как это нам поможет спастись? – Скочинский тряхнул Гаценко.

– Рояль в кустах или бог из машины. Должно быть что-то, что мы сможем использовать по стечению обстоятельств именно сейчас. Какой-нибудь открывшийся разлом в породе или…

– Или шнек сорок восьмой скважины, – произнес Скочинский. – Если сдвиг пласта отрезал нас от нашей скважины, сорок восьмая могла открыться. Берите изотопы, кто сколько сможет, и идем. Я знаю, где он.

На удивление, идти в сторону потерянного шнека оказалось легче обычного.

– Металл течёт! Значит, там действительно разлом. Бегом! Если он застынет, то закупорит скважину.

15 января 20ху года. 08:45. На сорок восьмой законсервированной бурильной станции сработала сигнализация. Прибывшая на место аварийная группа зафиксировала неконтролируемый выброс подземного газа. Из-за угрозы взрыва было принято решение эвакуировать людей и дистанционно поджечь газовый выход, чтобы уменьшить выброс ядовитого газа в атмосферу. В 09:10 газ воспламенили. Бурильная станция была уничтожена, а на месте скважины образовался факел высотой сорок метров.

В 09:30 сейсмологи зафиксировали подземный взрыв, напоминающий взрыв радиоизотопов. В течение часа газовый факел иссяк, и началось извержение магмы. В 09:35 наблюдатель увидел, как из магмы поднимаются трубчатые секции. Старший смены опознал шнек, утерянный в 20хх году. Лишь в 10:50 металлический керн из шнека извлекли для изучения. При распиливании керна техник наткнулся на керамит. Он тут же прекратил работу и потребовал просветить керн геосонаром. В огромном металлическом слитке, как мухи в янтаре, застыли четыре человека в керамитовых панцирях. Они все еще были живы.

В интересах безопасности

Никити Ткаченко

– Готово. Поработайте немного пальцами.

Поморщившись, я последовал приказу. И – о чудо – пальцы правой руки послушно выбили дробь по кушетке. Хотя лучше бы без столь мерзкого скрежета металла о металл.

– Обратитесь к сестре на выходе, и она даст вам пачку обезболивающего. Ночью обязательно пригодится. А теперь – идите, за дверью целая орда помимо вас ждёт.

Доктор не врал. После обвала крыши на нашем заводе мало кто из рабочих остался цел, и почти никому не удалось обойтись всего лишь парой-тройкой швов. Даже в сети мелькнули сообщения о трагедии пару раз. В основном, правда, расхваливали компанию за неслыханную щедрость – оплату необходимой аугментации всем пострадавшим.

Плевать, что всех работяг уволили по-тихому. Ни один журналюга в наше время на подобном истории не сделает.

Но главный прогноз дока сбылся ночью, когда я крючился на полу жалкой квартирки, сжимая так быстро опустевшую пачку анальгетика.

* * *

Увольнение с одинарным окладом, вместо положенного тройного. Вот тебе и щедрость корпорации. Проверив поутру банковский счёт и тщательно смыв с себя всё исторгнутое ночью, с превеликой осторожностью напялил выходной костюм. Тот, который немного чище рабочего. К моей радости, новая рука прекрасно слушалась команд, зачастую справляясь лучше биологической предшественницы.

На улицу я вышел со скромной улыбкой на устах. Прохожие, верно, принимали меня за блаженного – пара культистов даже попытались завербовать. Но их брошюрки вызвали ещё большую улыбку. Как же адепты Чистой Плоти скривились, узрев серебряную длань мою!

Взбежав на мачту монорельса под весёлую песенку, дождался вагона с побитыми стёклами. Построив раз, городские власти перестали тратиться на монорельс много лет назад. Обветшало буквально всё, начиная с линий и заканчивая поездами. Зато по сравнению с метро проезд стоил гроши. Единственным за годы нововведением были сети, раскинутые под станциями. Слишком быстро народ самоубийственный оценил доступность полёта с высоты, тут-то властям пришлось раскошелиться на простую, но надёжную систему.

В аптеке раскупили все обезболивающие, отпускаемые без рецепта. Проверил с десяток заведений в торговом районе, но удача мне не улыбнулась. И ни одного аптекаря не разжалобила история о невинно пострадавшем рабочем. Лучший из полученных советов – потерпеть. Худший – вернуть руку туда, откуда взял. Странный у людей юмор.

Перед одиннадцатой аптекой стряслась беда, отодвинувшая поиски анальгетика далеко на задний фон.

Мою прелестную, сияющую руку заклинило.

* * *

Серфить сеть с одной послушной рукой оказалось тяжким делом. Но я всё же выудил адрес мастерской, чей прайс хоть как-то дружил с моими возможностями.

Пришлось терпеть затхлый подвал, насквозь пропитавшийся запахами машинного масла и горелого пластика.

– Добро пожаловать! – на лице ремонтника не было и грана восторга. – Одежду долой, показывай механизм.

Послушно опустившись на табурет под свет яркой лампы, я обнажил непослушную руку.

– Гражданская модель, одна штука, – прокомментировал увиденное мастер, надевая очки с толстыми линзами. – Недавно поставил?

– Вчера только. Что значит «гражданская»?

– Протезы, которые ставят военным и бедолагам вроде тебя, отличаются как небо и земля. Или ты позабыл дебаты за равенство человечества? По всем каналам было, тот ещё мордобой.

Ну да, ну да, было дело пару лет назад. Крови пролилось да зубов покрошилось… Хотя всё начиналось как простое противостояние двух идеологий. Вроде бы пришли к соглашению, что человек протезированный ничем не должен отличаться от хомо сапиенса полноцениуса. Так что сила моей жестяной руки не могла превышать силу обычного мужичка средних лет. Ещё слышал, что в каждый протез вмонтировали какую-то защиту от дурака, как её назвали.

– Забыл, – скривился я в подобии улыбки, – дом-работа-дом. Недолго и имя своё позабыть.

– Твоя правда. И хреновая жизнь, прям как у всех. Ладно, хватит лирики. На что жалуемся?

Вместо ответа с трудом поднял новую руку и попытался пошевелить пальцами. Глухие щелчки и всё, собственно.

Мастер потянулся было за инструментами, но вдруг резко склонился к моей ладони.

– Мужик, а где ты этот протез заполучил?

– Компенсация от компании. Крыша на меня рухнула заводская.

Выпрямившись, ремонтник почесал за ухом. Снял очки и сплюнул на далеко не чистый пол.

– Вкратце: говёное говно отборнейшего сорта. Тебе поставили дешёвую подделку дешёвой подделки. Цена твоей руки… ну, мешок кошачьего корма. Из опилок.

– Так она же титановая.

– Повторюсь – у вояк. В тебе же титан только тут, – мастер ткнул в соединение с живой тканью, – чтобы не было отторжения. Всё остальное – сталь, дешевле пластика выходит. Даже аварийная система, и та не титановая.

– И чего? По твоим словам – стандартная ситуация.

– Ага. Только на твоё говно даже нержавейки пожалели. Почти чистое железо. Сам посмотри на сочленения.

Послушавшись совета, я уставился на свою блестя… мама родная. Да новенькая рука вся ржавчиной пошла!

– Выхода у тебя два: инвалидность или полностью новая рука.

– Боюсь, денег не хватит ни на тот, ни на другой вариант.

Мы посмеялись вместе, хотя никто из нас не веселился. Мастер отошёл к длинным стеллажам с оборудованием и вернулся со знакомым синим баллончиком.

– Держи. Больше ничем помочь не могу, прости.

Приняв ценный дар, улыбнулся сквозь непрошеные слёзы.

– А изоленты не найдётся? Будет полноценный ремонтный набор.

– Не поможет, увы. Часа на два вэдэшка тебе подвижность вернёт, но о большем и не мечтай.

* * *

Ещё совсем недавно я верил, что у меня есть надёжная, стабильная работа. Денег платили мало, но в нашем мире бушующем будешь рад и этим крохам.

После операции шансы найти новую работу были невелики, но вполне реальны.

С ржавеющим протезом? Очень смешно. На мою удачу, мастер отказался брать деньги за осмотр – мол, в такой ситуации он будет последней сволочью, если ещё и оплаты потребует.

Но сбережений хватит на месяц-другой жизни в убогой квартирке, а потом – добро пожаловать на улицу.

Первым делом я наведался в офис компании. Наверное, надеялся на какое-то проявление человечности со стороны винтиков системы.

Мы не виноваты, обращайтесь в клинику.

Ну разумеется.

Попрошу не отвлекать, у меня полно пациентов. Оборудование было закуплено согласно государственному реестру.

О, извиняюсь за беспокойство.

Как Вы попали в мой кабинет?! Какой ещё реестр? А! Объясню по-простому, чтобы Вы поняли: в список попали те, кто выиграл тендер. Всё по-честному, так что освободите помещение немедленно.

Конечно, нижайше откланиваюсь.

* * *

Тряска в вагоне монорельса под пробуждающуюся боль в предплечье. Лекарство я забыл купить, увлёкшись поиском справедливости.

Тесные стены квартиры и тело, выгнутое дугой.

Утром потратил треть баллончика, чтобы суметь пошевелить пальцами. В мутном зеркальце отражалась небритая физиономия с огромными синяками под глазами. Урвал минут десять сна за ночь, не больше. Куртку я надевал куда дольше, чем спал.

В вагоне люди старательно обходили меня стороной и косились недобро. Оно и верно, за ночь я изрядно протух, а на душ не решился, боясь мочить протез лишний раз. Простите, люди добрые, не со зла.

Перед офисом компании заприметил троих коллег, уже бывших, переминавшихся с ноги на ногу. Их постигла та же беда, что и меня. Дешёвые протезы и никакого будущего. Перекинувшись парой слов, мы устроили небольшой пикет, требуя от компании потратить чуть больше денег на инвалидов. Сотрудники, выбегавшие и вбегавшие в красочное здание, смотрели на нас с презрением, но никто не пытался нас прогнать.

В отличие от пары полицейских экипажей, не пожалевших на нас ни брани, ни крепких дубинок. Если до этого у меня болела отсутствующая рука и душа, то теперь – всё тело целиком. Мы с коллегами разошлись, вытирая наиболее чистыми частями одежд окровавленные лица.

* * *

В вагоне монорельса я занял самое паршивое стойло по центру, прямо в гармошке, соединяющей две половинки поезда. Шумное и самое грязное место на сквозняке, здесь легко избежать брезгливых взглядов и осуждающих вздохов.

Простите, люди, я случайно среди вас.

Зачем-то поднял голову и повстречал взгляд ясных голубых глаз. Девочка лет семи, ещё не успевшая преисполниться устоев общества. Я не был готов к искренней жалости, так что вновь уткнулся в стенку. По которой змеилась трещина.

Совсем новая, а за ней – мелькают люди, дома.

Прошла пара секунд – как вечность. Тяжело осознать, что на части разваливается вагон, парящий далеко от земли.

Люди закричали. Пара человек с аугментациями кинулись к расширяющемуся разлому, пытаясь сделать хоть что-то. Перед верной смертью мне довелось увидеть, как работает пресловутая защита от дурака – громкие хлопки, и вот люди в одной стороне, а протезы в другой. Никому не дозволено геройствовать, все люди равны. А дыра уже выросла на полметра, так что скоро вагон развалится пополам, и все мы полетим вниз.

Крылья ещё никому не пробовали ставить. Да и что такое сорок человек для нашего муравейника?

Достав баллончик, свинтил крышку с пульверизатором. Вылил всё до капли на неподвижные пальцы и шагнул к проёму. Живой рукой обвил поручень, а блестящие от смазки пальцы вбил в отдаляющийся металл и загнул их с другой стороны. Нашёл среди пассажиров ту самую девчонку и неловко улыбнулся. Пускай на секунду, но продлю вам жизнь, ребята.

Скрежет металла, завывание ветра. И глухие щелчки в моём предплечье.

О, теперь заклинило аварийный механизм.

Вагон тряхнуло на очередном повороте, и дыра решила стать больше.

Не в мою смену, сука.

Наверное, я орал, разрывая свою плоть невозможными для смертного усилиями. Скорей всего, матом, ведь не было в теле и клеточки, не кричавшей о пощаде. Но разлом становился всё меньше и меньше, миллиметр за миллиметром.

Поручень, моя надежда и опора, начал опасно гнуться.

А потом не выдержала левая рука, и я рухнул в зияющий провал, окутанный вихрем кровавых брызг. Полет не продлился и секунды, прерванный страховочной сетью – в агонии я упустил приближение станции.

Я хохотал, захлёбываясь кровью, пока сознание не покинуло меня.

* * *

Открыв глаза, первым делом увидал дородного полицейского, развалившегося в кресле под мучительно-белым светом. Не будь рядом стража порядка, мог бы пофантазировать про рай.

– Вам нельзя вставать, – прервала мои попытки пошевелиться молодая женщина, одетая в…

Батюшки, я дотянул до больницы. Но главное чудо – на этот раз доктор куда симпатичней, да и на улыбку щедра.

– Попейте.

Обычная вода через трубочку, но до чего вкусна! Сволочной организм решил порадоваться жизни.

– Вам придётся ещё неделю пробыть под наблюдением.

Вот так благие времена и заканчиваются. Мои финансы не потянут и дня в такой шикарной обстановке.

– Пришлось повозиться, вынуждена признать. Замена старого протеза, установленного с грубыми нарушениями. Подготовка нового для второй руки. Сломано семь рёбер без возможности восстановления, все переделаны на титановые импланты. Ну и самое главное, – нельзя с такой милой улыбкой людей по груди стучать, нельзя! – Новое сердце, старое не выдержало нагрузки. Все операции пришлось проводить одновременно, учитывая ваше состояние.

Добейте меня, пожалуйста. Каждое слово как гвоздь в крышке моего гроба, хотя в наше время обычно кремируют.

– Боюсь, я не смогу…

– Всё оплачено, уверяю Вас, – доктор усмехнулась, верно угадав мои мысли, – только затрудняюсь сказать, кем именно. Пожертвования со стороны граждан текут рекой, городские власти хотят обелить себя на фоне аварии, да и моё руководство пытается заработать репутацию. А корпорации, специализирующиеся на протезах, теперь мечтают заполучить Вас любой ценой.

Так. Значит, поезд добрался до станции, а людей удалось спасти. Почти всё понятно, хотя такого внимания к своей персоне я вовсе не хотел.

– А корпорациям чего надо?

– Ваш случай взбаламутил всех и вся. Вновь пошли споры об ограничениях гражданских моделей. Ваши системы, кстати, теперь исправны, не пытайтесь повторить свой фокус.

Последние слова я услышал уже сквозь дрему. Хотите поднять меня на знамя? Идите к чертям собачьим, лучше посплю.

Жизнь электронного духа

Елена Ожиганова

– Аркадий Борисович? – говорить Леха начал ещё из коридора, открывая дверь в кабинет худрука.

– Я с Железякой закончил, Робокассира посмотреть?

Леха перевесился через косяк, но входить не стал.

– Аркадий Борисыч?..

Худрук, уронив голову на стол, плакал. Сквозь всхлипы слышалось роптание:

– Всё пропало… Все к черту!.. Маааааамочка родная, столько лет, столько лет!

– Так чего, Аркадий Борисыч? – перебил Леха. – Смотреть кассира или как?

– Да какая уже разница! – завопил худрук, поднимая голову. Глаза у него были красные, круглое лицо мокрое от слез.

– Всё кончено! Театру конец! На одном Вите все держалось, а теперь и его нет! Кто теперь будет завтра в спектакле играть?! Как кредиторам платить без спектаклей?! Как?!

– Так у вас в труппе тридцать человек. Ну, заболела ваша звезда, так замените, и делов-то, – Леха развёл руками.

– Заменить?! – заорал худрук, – заменить?! Ты понимаешь, о чем говоришь? Витя во всех спектаклях, потому что на него идут! На него одного! А на Васю Пупкина кто придёт?! Мы разорены!

Леха выпрямился в дверном проёме, потоптался неловко.

– Можете меня рассчитать тогда? А то я ещё за робо-буфетчика деньги не получил, плюс Железяка – убирает теперь на славу. Хотелось бы рассчитаться.

Аркадий Борисович примолк, слезы высохли, глаза округлились. Он замер на несколько секунд, затем вскочил, ринулся к сейфу, порывисто распахнул, достал купюры и швырнул в Леху.

– На, забирай! И можешь всем рассказать, что первым сплясал на костях нашего театра!

Леха пожал плечами, собрал деньги и вышел. Потом перевесился снова через косяк и сказал:

– Если хотите, так уж и быть, могу Железяке и буфетчику охранный софт поставить, чтобы присматривали за зданием, когда… Ну, в общем…

Аркадий Борисович махнул рукой:

– Ай!.. – протянул сокрушенно и рухнул в кресло.

Леха кивнул и удалился.

* * *

«Программное обеспечение успешно загружено», – улыбнулся андроид Железяка.

– Ну вот, дружок, ты и перепрофилирован! Славно, – Леха начал собирать инструменты.

Железяка нагнулся помочь.

В дальнем конце коридора послышались торопливые шаги. Леха присмотрелся: долговязую фигуру худрука разглядеть было несложно, но чтобы тот бежал?!

– Лешенька! – окликнул Аркадий Борисович. Опухшее от слез лицо худрука странно сияло.

«От стресса с катушек слетел», – успел подумать Леха и напрягся.

Худрук приблизился и снова ласково позвал:

– Лешенька, а ты не мог бы… В этого вот, – кивнул на Железяку, – Шекспира загрузить? И Станиславского! И Мейерхольда ещё!

– Зачем? – Леха на всякий случай отстранился и покрепче перехватил чемоданчик с инструментами.

– Зачем? – улыбаясь повторил худрук. – Я вот что подумал, Лешенька: если Железяка сыграет вместо Вити – это же будет фурор! Представляешь, первый андроид-уборщик-актер! Он же самообучаемый, так? Никто до нас настолько машины не переквалифицировал! А у тебя-то, Лешенька, и руки, и головушка – золотые!

Леха нахмурился.

– Это самая древняя модель. Он, конечно, самообучаемый, но очень туго. Загрузить-то я могу, он двигаться будет как скажете. Но нужно будет его каждому действию учить, каждому движению, довольно долго, пока он обучится.

– Так это даже лучше! Для рекламы! Лиха беда начало, Лешенька! А уж научить-то я могу, это же моя работа!

* * *

Сидя в зрительном зале, Леха наблюдал потуги худрука.

– Три дня до премьеры, репетируем сразу всё! От и до! – вещал он труппе. – Сегодня у вас двойная задача: каждый смотрит на себя и на Железяку. Сразу помогайте ему с действиями, чтобы он все изобразил как надо. Алексей установил ему нужное ПО, он будет повторять за вами в точности.

– В смысле «в точности»? У него даже лица нет! – спросила девушка в костюме пажа.

– Ну и что?! – рассердился Худрук. – На экране все эмоции как надо отображаются, чего тебе ещё надо? Железяка, покажи печаль!

– А какая сверхзадача у моей печальной роли? – поинтересовался андроид.

Актеры округлили глаза, кто-то уважительно закивал. Худрук растерялся на секунду, потом спохватился:

– Эээ! Вот видите, какая подготовка! Всё как Константин Сергеевич завещал. Всё! Все по местам, начали!

Актеры убежали за кулисы. Железяка остался стоять на сцене, ровный, как палка, блестящий железным телом в свете софитов.

Худрук осмотрел андроида.

– Лиля! Давай-ка для начала перевоплотим нашего героя!

Костюмерша выглянула из-за кулис, кивнула.

– За мной! – скомандовала. Робот пошагал следом. Над сценой повисли облачка пыли, взвившиеся из старых досок от тяжёлой поступи Железяки.

* * *

– Да вот сюда иди, железная ты башка! Так, на счёт раз! Раз-два-три-четыре! Встал! Как вкопанный встал, я тебе говорю. Вот так, теперь падаем на колени, так, пьем яд, так. Падаем навзничь!

От лязга рухнувшего металла все вздрогнули, но это показалось даже к месту.

– Молодец, – завопил Аркадий Борисович. – Молодец! Эх!

Актёры вяло аплодировали, Леха аплодировал, худрук сиял.

– Ты теперь не Железяка, ты актёр! Нарекаю тебя Женей… – патетично произнёс Аркадий Борисович, по-отечески положив руку на плечо андроида. Железяка улыбался.

– Так и объявим! Первый в мире уборщик-актер Женя Железякин! А? Звучит!

* * *

– Добрый вечер, дамы и господа! Спасибо, что вы пришли даже зная, что Виктор Андреевич заболел и не будет участвовать в спектакле. Но уверяю, вы не будете разочарованы. Сегодня вы участники исторического события, ведь в нашем спектакле впервые в мире играет робот Женя Железякин. Фото и видео разрешены. Пожалуйста, отмечайте наш театр и ставьте хештеги #роботуборщикактер и #ЖеняЖелезякин.

Аркадий Борисович поклонился и под перешептывания, вызывающие у него зуд, ушёл за кулисы.

– Ну, с Богом! – прошептал под нос.

Грянула музыка. Потный от волнения худрук жадно следил за происходящим.

– Раз-два-три-четыре, поворот… Ииии, поклон, раз-два-раз-два-два, голова падает, раз-раз, и-и-и, молодец! Р-раз! Поклон!

Раздались оглушительные аплодисменты, Аркадий Борисович вздрогнул, побледнел.

– Исторический момент, – прошептал дрожащими губами и вышел к залу.

* * *

Первый спектакль, сыгранный Женей, прогремел по всей стране. Билеты на следующий месяц были распроданы за сутки. Худрук ликовал и готовил две новых постановки.

Женя учился: выполнял всё, что велели, спрашивал про задачи и сверхзадачи, наблюдал за другими актёрами, пытался копировать чужие роли, повторять за актёрами. Даже вне сцены он старался держаться как персонаж. Поговаривали, это потому, что своей личности у него не было.

Актеры роптали, у Жени периодически кто-то вырывал провода со спины, ставил ловушки, стараясь сломать аппарат. Боялись замещения, а худрук старался не замечать. Только чаще вызывал Леху.

Корреспонденты не уставали звонить с новыми предложениями интервью, коллеги просили поделиться опытом. Время шло.

На репетициях Женя никогда не ошибался, зато указывал на ошибки коллег, спектакли отыгрывал блестяще и даже, как заметил Леха, постепенно стал играть не зазубренно одинаково, но с добавлением изюминок, отличительных черт. Из всех программ актёрского мастерства, которые загрузил техник, Женя предпочитал Станиславского, как будто мог переживать то, что играет.

* * *

– Он учится! – сообщил Леха Аркадию Борисовичу, когда сопоставил достаточный объем данных.

– Лешенька, а что если «Похороните меня за плинтусом» поставить? – худрук где-то витал и не слушал техника.

– Ну… – равнодушно пожал плечами техник. – Я-то тут при чем?

– Нет, лучше «Призрак оперы»!

Леха закатил глаза.

– В другой раз зайду…

Дверь отворилась, и в кабинет вплыл Виктор.

– Аркаша, привет! Я вернулся!

– Витя! – ахнул худрук. – Вернулся!..

Виктор распахнул объятия, а худрук только тупо моргал. Момент затягивался, Леха тихонько пятился. Наконец Аркадий Борисович вскочил и порывисто, коротко обнял звезду.

– Ну, что ставить будем? – сияя, уточнил Виктор.

– Ммм, – тупо промычал худрук.

В дверь постучали. Заглянула Лиля:

– Витя! – ахнула и отвернулась за дверь, – я же говорю, что его видела! Ну!

Послышалась возня, в щель открытой двери протиснулось сразу несколько голов.

– Значит, Железяку отправляем на покой? – с надеждой спросили из-за двери.

* * *

– Так, товарищи, постойте. Никого мы пока на покой не отправляем. Сперва попробуем использовать сразу оба наших козыря, обе наши звёздочки! – Аркадий Борисович собрал всех в зале и решил сразу прекратить пересуды. – Впереди у нас напряжённые репетиции, предстоит большой проект! Пусть сцена решит, кто достоин остаться.

– Погодите, так отправляем или не отправляем? Что должна сцена решить?

– Не отправляем! – рявкнул худрук. – Пока… – добавил тише. – Пока посмотрим, что имеем.

Сразу перешли к репетиции. Аркадий Борисович раздал актерам новый материал, успокоил, начали читать.

– Тут надо больше экспрессии, – сказал Женя Виктору при втором прочтении. – А выходить на монолог стоило тише.

– Спасибо, – любезно ответила звезда, но лицо его натянулось, как маска.

Экран счастливо улыбнулся в ответ.

– Попробуйте здесь пританцовывать, – посоветовал андроид мадам Алёне, обрадовавшись, что может советовать.

– Да? – саркастично выгнула бровь та.

– Я считаю, в этой пьесе хорошо было бы играть на мажорной ноте, – добил андроид.

Актёры переглянулись и встали все разом.

– Аркадий Борисович, можно Вас? – спросила мадам Алёна и увела худрука. За ней последовала вся труппа.

– А ты сиди, – коротко скомандовал Витя Железяке и тоже ушёл.

За кулисами ругались.

– Уже и за Вас говорит! – донеслось до Железяки. Локатор улавливал обрывки фраз.

– Всех заменят!

– Я тоже против!..

Потом все стихло. Но через некоторое время андроид различил голос Лехи:

– Не буду я ничего стирать!

Железяка встал и поковылял в буфет.

* * *

– Женечка, вот ты где! – пропел Аркадий Борисович, подходя к стойке. Робот-буфетчик, которого все звали Пирожок, стоял подле Железяки, но едва появился худрук, ринулся протирать столы.

– Женечка, нам сейчас очень нужен полноценный уборщик. Да и не твое это, пойми… Думаю, пока ты не будешь задействован в спектаклях… – сказал мужчина и смолк.

– Принято, – ответил Железяка, но на экране не было привычной улыбки. Не дожидаясь инструкций, он ушёл в кладовку, а вышел уже со шваброй.

* * *

Жизнь театра потекла своим чередом. Некоторое время зрители ждали следующего спектакля с роботом-актёром, особо приверженные даже запустили в соцсетях акцию с лозунгом «Верните Женю!». Впрочем, активность быстро затихла, не получив должного резонанса.

С Железякой теперь заговаривал только Леха, остальные его подчёркнуто не замечали.

Виктор Соловейников собирал неполные залы, но на жизнь театра хватало, а Аркадий Борисович оставил чаяния совершить прорыв в индустрии. Ведь лучшее – враг хорошего. А собирать новую труппу он не был готов.

Железяка продолжил драить полы. Аркадий Борисович теперь постоянно сталкивался с ним у дверей кабинета и подозревал, что Женя караулит его. Худруку стало не по себе.

– Ты ко мне? – спросил он как-то раз, набравшись смелости.

Женя остановился, выпрямился, отставил швабру. Аркадий Борисович весь сжался.

– Я мою пол… – начал андроид, выждав паузу. Словно взвешивал, что сказать. И прежде чем он продолжил, худрук сбежал в кабинет, позорно не дослушав.

– Аркадий Борисович? – постучал робот. Голос звенел металлическим лязгом. Худрук притаился. Потом изобразил храп. Женя ушёл ни с чем.

За дверью снова и снова слышались тяжёлые размеренные шаги и скрип швабры по линолеуму, но худрук прятался.

А в один прекрасный день Аркадий Борисович собрал всех в зале.

– Уважаемая труппа, любимые коллеги, – произнёс он со слезами на глазах.

В темноте зала, за занятыми людьми креслами, за ним наблюдал Железяка.

– Я ухожу. Мне предложили отличное место за границей. От таких предложений не отказываются. Ну а вам назначат кого-то другого. Мне пока не сообщили, кого.

Люди плакали, ругались и смеялись, а Железяка стоял прямой, несгибаемый, зная, что больше никогда не выйдет на сцену с труппой. Когда люди разошлись, он поднялся на сцену и долго стоял молча.

* * *

– Пароль? – раздался из темноты механический голос.

– Жизнь электронного духа, – ответил Леха. Доски отодвинулись, и техник пролез в дыру забора. Затем прокрался вслед за роботом к театру, в партер.

В зале было полно роботов и все как один уставились на него.

– Я по приглашению, – осторожно произнёс Леха и сглотнул.

– Эй, – окликнул человека Железяка, – сюда!

– Что тут происходит? – начал техник.

– Я – режиссёр! – гордо сообщил Женя и тяжёлой рукой усадил Леху в кресло на первом ряду.

Роботы заняли свои места. Загорелись софиты.

Леха поаплодировал, машины повторять не стали.

Грянула музыка. В свете софитов на сцену выкатили Пирожок и робот-кассир. За кулисами Женя Железякин тихонько отсчитывал:

– Раз-два-три, поворот, раз-раз-два-три-четыре, раз-два-раз-два, поклон!

Занавес!

Жемчужина рассвета

Анфиса Музыка

Поднос рухнул, раздался звон битой посуды.

К сожалению, вполне привычный и даже ожидаемый.

Леся посмотрела под ноги, увидела осколки и ничего не сделала. Последнее время такое случалось все чаще и чаще: руки просто переставали слушаться. Или мозг забывал дать сигнал хоть что-то сделать. Она понимала, что срочно нужно на осмотр, но как и когда?..

Артурчик быстро подъехал к ней, выставил, словно веера, две щетки и пустился наводить порядок.

– Лесечка, все хорошо! – вжик вжик, круг, взмах, ещё круг, – никто и не заметит!

Вот уж кому легко говорить! Его-то голова работает как часы. Хореография уборки отточенная и идеальная, ни одного лишнего движения. Редкое сочетание практической пользы и чарующей эстетики.

– Амаретта меня убьет…

– Даже не заметит! – жжж, шшш.

– Она этот комплект собственноручно склеивала! Орать будет…

Амаретта, дама в возрасте, с серым лицом, далеко посаженными глазами и подсохшими жабрами на шее, на неё никогда не кричала. То есть кричала она постоянно, но это скорее был вопль, выражающий общее состояние, а не личную претензию – Леся никогда не принимала повышенный тон руководительницы на свой счёт.

Она всегда ходила с пульверизатором (пшикала себе в лицо соленую воду) и обещала, что в следующем году кто-нибудь обязательно сдохнет: или она сама, или ее маленький бизнес. Однако, вопреки материнским угрозам, забегаловка «Жемчужина рассвета», подающая разогретые полуфабрикаты, почти что процветала.

Они находились на небольшой пересадочной станции где-то ближе к краю галактики. Дорогущих лайнеров здесь никогда не проходило, а вот угрюмые торговые фуры регулярно прибывали на подзарядку. Экипажи, уставшие от долгих однообразных полетов, всегда радовались возможности посидеть в подобии уюта: неудобные сиденья и вырвиглазные цвета привносили в жизнь хоть какое-то разнообразие.

Принадлежа расе, в своё время сильнее других пострадавшей от пластика, Амаретта использовала в качестве посуды только стекло и керамику и серьезно (тоже очень громко) рассказывала про экологичную политику заведения. Битые тарелки по возможности склеивала. Иногда, в конце смены, они сидели втроём в пустом зале и собирали из осколков новые емкости. Последнее время все чаще и чаще.

На посуде экологичность заканчивалась – еда здесь была такого же сомнительного качества (и происхождения), как и у конкурентов. Не так много поставщиков в этой унылой окраине.

* * *

Амаретта задумчиво разглядывала осколок. По количеству швов можно было предположить, что эта посудина билась уже как минимум дважды. Леся сокрушалась о несправедливости своего существования.

– Я тебе говорила, что у меня с терпением плохо? – ничего она, конечно, не говорила. – Думаешь, почему я тебя все ещё терплю?

Леся развела руками.

– Потому что у меня с памятью ещё хуже, чем с терпением, забываю все время, сколько ты косячишь. От стресса память ухудшается! – достала пульверизатор, задумалась, – на тебя попшикать? Прохладная, освежает!

Амаретта повесила на кухне экран для ведения учета Лесиной разрушительности. Сказала, если счетчик покажет больше пяти – будет очень серьезный разговор. Артурчик успокаивал, что будет подрисовывать числа поменьше, но Леся уже смирилась с тем, что это конец. Экран-то электронный, что он там подрисует?

Прибыли земляки Амаретты – в дорожных скафандрах с автоматическим увлажнением, заняли собой полкафе – аж три столика. Подарили огромный аквариум – стеклянную сферу, парящую в воздухе вместе со своими обитателями, – который занял второю половину помещения. Вслух Амаретта бесконечно благодарила старых друзей за такую щедрость, но в мыслях уже строила планы, куда бы перепродать эту непрактичную (хоть и ностальгичную) махину.

– Смотри, вот сюда нажимаешь, открывается шлюз, и можно водичку почистить. Только аккуратнее, не разлей! Это новые технологии с дополнительными подпространственными отсеками, там по объему – целый бассейн!

– Да что вы говорите! – Амаретта понизила голос, – это что, там можно, гхм, контрабанду провозить?

– Ну, в регионах, где вся вода на учете, – да…

Леся с трудом протискивалась между стульями, не зная, как бы понадежнее ухватить поднос. Но если у нее в пустом заведении ничего не получалось, то уж теперь… Зато, заболтавшись, Амаретта даже пропустила парочку оплошностей.

– Я ванну не помню когда последний раз принимала, а ты мне про «домой съездить»!

– Вот оно и видно, акцент-то все, смылся! – причитали серые лица, выглядывающие из массивных костюмов.

– Поперек жабр это все, а бросить не могу!

– А бросать-то зачем, хорошее же место! Сухость, правда, нездоровая… Так, а что тут у тебя съесть можно?

– Леся, тащи меню! И учти: я все видела! Это уже четвертая тарелка за полчаса!

– Третья, это третья! – замигал Артурчик.

Амаретта скривилась и нажала на пульт. На экране появилась цифра четыре.

– И как тебе эти машинки в работе? Лучше, чем живой труд?

– Ну, так… Хорошие ребята, есть свои трудности, зато техобслуживание выходит дешевле, чем зарплата. RTU работает вообще безотказно, но у него и функционал попроще. А вот LS модель, конечно, хрупкая. Но они забавные такие, с ними весело.

– Безработица же, неужели никак не хочешь помочь местным? Живой труд все-таки статус заведения поднимает. И маленький вклад в борьбу с несправедливостью!

– Местную несправедливость моя забегаловка не победит, а с голодом легко справится. Выбираем посильные задачи… – она на секунду задумалась, – о, как завернула! Может, у входа табличку такую повесить, как думаете?

Раздался грохот.

– Все целое, все хорошо… – защебетал Артурчик, прикрывая собой Лесю.

Амаретта осуждающе повернула на них один глаз и еще раз нажала на пульт.

– Вы в мое слепое пятно не попадаете. Отсюда видно осколки.

Когда на счетчике загорелась цифра пять, Лесю окончательно переклинило. Она вскинула руки с подносом, и оттуда слетела последняя тарелка. Именно так, не упала, а слетела! Пролетела дугой по залу и врезалась в аквариум, открыв обещанный шлюз. Вода обрушилась на пол, затопив все заведение. Мимо Леси проплыл чей-то обед и пара подносов.

– Другое дело, совсем другое дело! – гости Амаретты тут же повыпрыгивали из своих скафандров.

Глядя на злосчастную пятерку под потолком, Леся старалась понять, что же ей делать, куда идти. Надо попрощаться с Артурчиком, все-таки так помогал, так поддерживал…

К ней подплыла как никогда радостная Амаретта:

– Слушай сюда: закупаюсь деревянными лодочками, будешь гонять в них заказы по воде. Тебя же от воды не закоротило? Отлично, на техобслуживании еще немного сэкономим, потому что в воде ты ничего не разобьешь, надеюсь, пронесет. А мне с этим бассейном как-то комфортнее. Двери надо будет поменять…

– А увольнение?

– Какое увольнение? Ты что, совсем заглючила?! Давай, живо, собираем всю посуду из-под воды и на кухню. Это же такая экзотика! У нас сейчас рейтинг без всякого там живого труда взлетит!

Корневая система

Дмитрий Петров

Укутанная туманом огромная пирамидальная конструкция была единственной обитаемой постройкой на планете – и она не могла похвастать избытком свободного пространства. Даже личную комнату начальника почти всю занимала кровать. Единственную привилегию составляла ширина кровати: в ней с комфортом умещались двое.

Ксавье лежал, глядя в потолок опустошенно и счастливо. Эми прижалась сбоку, переплетясь с ним ногами. Их укрывало лишь тонкое одеяло.

Она поглаживала его руку. Между большим и указательным пальцами с внешней стороны ладони виднелось под кожей что-то темное, металлическое – фигура из трех треугольников, образующих пирамидку. Эми провела по ней:

– Больно было?

– Что? – не сразу понял Ксавье. – Ах, это! Нет… Гораздо больнее было на выпуске, когда в спинной мозг вживляли имплант – генератор веществ. А это, так… индикатор. Вживляют еще на первом курсе.

– Индикатор?

– Светится синим при соединении с внешним интеллектом. Точнее, когда соединение безопасное.

– Бывает небезопасное?

– Тогда оттенок смещается. Чем теплее цвет, тем хуже. Такой процесс опасно прерывать. Значит, разум наладчика запутался во внешнем. Надо распутаться до отключения, иначе… последствия непредсказуемы.

– Не знала, что вы так рискуете.

Ксавье повернулся к ней и улыбнулся.

– Человеческий разум превосходит остальные в широком смысле. Это мы их запутываем под наши цели. В этом и заключается работа наладчика интеллектов. – Он увидел ее широко раскрытые глаза и рассмеялся. – Эми, не переживай так! Красный цвет показывали только в Академии в учебных целях. Потом, за семь лет практики, ни разу не встречал. А я вел проекты на двадцати трех планетах.

– Двадцать три за семь лет?!

– Да. Профессия востребована! Жаль, что мало интересного…

– А я уже девять лет здесь, – Эми отвела взгляд в сторону. – Моя профессия тоже востребована.

– Серьезно?! Безвылазно?

– Отпуски бывали. Вылетала на соседнюю планету.

– А остальное время – тут?! Где два техника и андроид. Тоска!

– Еще совещания с орбитой и прилетающий челнок.

– Это, конечно, дело меняет! – ухмыльнулся Ксавье и опять улегся на спину.

Эми прильнула губами к его плечу, прошлась поцелуями по груди, шее, потом приподнялась и нежно ткнула кончик его носа.

– И вот, наконец, нашелся принц, пообещавший увезти меня отсюда.

– Если честно, удивляюсь, как ты раньше не уехала.

– Не знаю… Я участвовала в разработке этой базы, затем было интересно ее развивать. Формицидный композит никто еще не добывал. Мы создавали технологию с нуля. Это затягивает! Было больше людей. Это сейчас все отдали ботам… Я думала уволиться. Но как-то постоянно не складывалось: то челнок не работает, то срочные вопросы, то заменить некем, то план, то внедрения. Целая система удерживающих обстоятельств! Будто корни здесь пустила. А ведь я накопила премиальных на свою мечту…

– Хороший дом в хорошем месте.

– С хорошим человеком, – Эми улыбнулась. – Я так долго откладывала до лучшего момента…

– И вот он настал? – Ксавье играючи ее перевернул, оказавшись сверху.

– Настал! – прошептала она.

– Знаешь, соседняя планета отпуском не считается. Мы полетим дальше!

– На другие двадцать три?

– Как минимум!

Они медленно поцеловались.

– Завтра тестовый период завершим, – сказала Эми. – Боты план выполняют. Хороший момент для отставки. У компании не будет причин отказать. И твой контракт закончится. Может, завтра и начнем? – не дождавшись ответа, она посмотрела на часы. – Связь с орбитой будет через двадцать минут. Я скажу им.

– Подожди! Мне придется еще тут задержаться. Надо проверить одну теорию касательно природного интеллекта гнезда.

– Что за бред? Ты когда это придумал?

– Не я, а компания.

– Сколько по времени?

– Мы не уверены… Надо пойти в Пучину, поработать там.

– Даже так?! Почему здесь нельзя?

– Необходимо соединиться с гнездом. Устойчивый сигнал возможен только в месте обитания. Прости, не могу говорить больше. Компания наложила гриф секретности.

Эми помотала головой, отодвинула Ксавье в сторону и уселась по центру кровати.

– Не знала, что вы еще и естественные интеллекты налаживаете.

– Не велика разница.

– Получается, ты можешь, например, и мой разум запутать?

– Ну… – Ксавье поморщился. – Без шлема мои способности не сильно отличаются. Но если увидишь в шлеме – берегись! – он усмехнулся и потянулся ее обнять.

– Послушай, – отстранилась она, – концентрация кислот в Пучине выше. Я не могу тебя туда пустить без подготовки!

– А что делать? Приказ компании!

– Да как там работать?! Ретранслятора нет.

– Этер на днях воздвиг.

– Еще и Этер в этом замешан?!

– Он как андроид выполняет особый протокол компании. Не волнуйся! Там есть оборудование. Пойдем в экзоскелетах…

Эми не слушала. Она встала, оделась и уже в дверях, развернувшись, бросила:

– Ксавье, позволь тебе напомнить: кроме того, что мы спим вместе, я еще являюсь начальником этой базы, и мне не нравится, когда что-то происходит здесь без моего ведома. С орбитой я все-таки поговорю.

* * *

Эми спустилась в центр управления. Там, уставившись в широкую, загнутую полукругом голограмму, сидел техник в потертом замасленном комбинезоне, слегка седой и часто вздыхающий.

– Клайд, как у нас дела? – на ходу бросила Эми.

– Не уверен, босс, – ответ заставил ее остановиться.

– Выработка по плану?

– Даже увеличилась…

Клайд кивнул на изображение, где отображалась карта: в одном углу – пирамида базы, в противоположном – район с округлым углубляющимся рельефом. Между ними рассыпались обозначения ретрансляторов. Множественными синими точками указывалось расположение ботов, а красными – встреченных ими жуков.

– Боты идут все ближе к Пучине, – продолжил он, – они возвращаются с полными резервуарами, но с большими повреждениями. Приходится чинить чаще.

– Так почему ты здесь, а не занимаешься ремонтами?

Он посмотрел вкрадчиво.

– Да вот пытаюсь понять, как много работы прибавится. И как много – зарплаты.

– Так, Клайд! – взорвалась Эми, – Только тебя не хватало! Разберемся… Иди! У меня важный звонок.

Клайд вздохнул, кивнул и отправился прочь.

* * *

В течение десяти минут Эми установила связь с орбитой. На экране возник опрятный мужчина с холодным взглядом.

– Рад Вас видеть, мисс Ламберт! Чем вызвано наше незапланированное совещание?

– Креддэл, почему Вы мне не сказали, что наладчик выполняет задание компании, которое, помимо нарушения техники безопасности, напрямую вмешивается в мою юрисдикцию?

Креддэл выдержал паузу, почти не изменившись в лице.

– Видимо, Ксавье Вам что-то рассказал…

– Да! Только ничего! Ссылается на секретность.

– Простите, да… Думаю, я могу извиниться, что не поставил Вас в известность. Смею уверить, задание напрямую не затрагивает вашу операционную деятельность. Мы проверяем научно-технологическую гипотезу, потенциально связанную с формированием нового рынка, что и несет некоторую коммерческую тайну. Прошу Вас не принимать на личный счет.

– Это затрагивает мою деятельность хотя бы потому, что забирает ресурс Этера.

– Да, андроид вовлечен. Однако мы берем его свободные резервы.

– Согласно договоренностям, я определяю резервы! – Креддэл молчал, а Эми продолжала: – Или, например, техники отмечают увеличенный износ ботов из-за новых алгоритмов.

– Ксавье использовал экспериментальные линии поведения, дающие новые уровни производительности. Не стоит беспокоиться: мы ожидаем перевыполнения планов!

– Я рада, конечно, но почему я узнаю последней?

– Мисс Ламберт… – Креддэл замешкался, – Вы же понимаете нашу озабоченность: мы знаем о Вашем намерении уволиться.

– Да вы знаете это уже лет пять!

– Хорошо! – вздохнул он. – Я принял Ваши замечания. Мы согласны учесть их в размере премии.

Эми приблизилась к экрану и понизила тон:

– Вы понимаете, что сильно рискуете? Ксавье никогда не был в Пучине! Техники учатся по полгода. А он всего-то три месяца на базе и наружу толком не выходил!

– Уверен, Этер поможет.

– Как вы вообще можете посылать его на такое задание, не дав выбора?

Креддэл поднял бровь.

– Ксавье Вам не сказал?

– Что не сказал?

– Это его проект! Его идея и желание. Мы лишь поддерживаем инициативу сотрудников.

Эми почувствовала, как слова теряют форму. Что они еще обсудили и как завершили разговор – она не запомнила.

Ксавье смотрел ей в глаза и врал! Кто она для него? Воплощение служебного романа? Или курортного?!

В прострации она вызвала его по внутренней связи и выяснила, что они с Этером в ангаре готовились к выходу.

Коридоры и уровни тянулись мучительно медленно, но как только оставались позади, казались промелькнувшими вспышками.

Нет! Он сильно ошибается, если думает, что она настолько уязвима.

* * *

Эми ворвалась в ангар.

Этер занимался двумя экзоскелетами – массивными механическими машинами в три человеческих роста с прозрачными закрытыми кабинами.

Ксавье почти полностью облачился в скафандр – только шлема не хватало.

Очень кстати! Не сбавляя шагу, она врезала пощечину.

– И когда ты планировал сказать?

– Что?

– Что все это твоя затея! Когда?!

– Ну… – Ксавье тер покрасневшую щеку. – Я не думал, что ты так скоро захочешь уволиться…

– Зачем ты врал мне?

– Послушай, не все так драматично. Научный интерес.

– Никуда мы не полетим, верно?

– Почему?

– Да когда?! Если вы строите новую технологию, то поверь моему опыту: тебе тут уготованы месяцы, а то и годы!

– Ну прям, годы… – фыркнул он и попытался приблизиться. Она сделала шаг назад. – Послушай, выполню работу – и полетим! Я же обещал.

– Все эти интеллекты для тебя важнее, чем… – она не договорила, пытаясь остановить подкравшийся к горлу комок.

– Дело не в тебе. Это шанс из разряда «раз в жизни»! Идея прорывная! Понимаешь… Сейчас что?! Боты подсматривают поведение жуков, и следуют за ними, когда тем становится известно о выбросах нектара. По сути, они просто стараются опередить их и своровать у них из-под носа. А как те узнают изначально? Телепатически! У них связь с гнездом! С неким интеллектом, который спрятан в Пучине. Под землей или где-то еще – пока мы не знаем. Это некая корневая система. Может, гектары площади! Как грибной мицелий…

– Ты весь в работе, я тебе не нужна, – тихо сказала Эми.

– Не говори так!

– Шлем только не забудь.

– Я же свой надену… – он показал открытый шлем, усыпанный антеннами.

– Который тебя никак не защитит.

Эми окинула взглядом ангар и произнесла устало:

– Делайте что хотите.

* * *

Она не отдавала себе отчета, сколько бродила и как снова очутилась в центре управления. Злость и отчаяние уже перегорели в ней. Распалялось жгучее желание справедливости.

Если они сумели усыпить ее бдительность – им же хуже!

На голограмме маркеры Этера и Ксавье мигали на полпути в Пучину.

Эми долго бесстрастно наблюдала за ними, а затем вывела рядом историческую проекцию карты. Ползунок внизу позволял выбрать время – она установила его на три месяца назад и запустила ускоренное воспроизведение в режиме наложения. Картина каждого момента прошлого складывалась с предыдущей, минута за минутой выявляя тренды в поведении.

Сперва боты роились вокруг ретрансляторов и бросались в обнаруженные толпы жуков. Эми сдвинула ползунок на месяц вперед – теперь боты уходили дальше и старались опередить жуков за счет проворства.

Тем временем на соседнем изображении Этер и Ксавье достигли цели.

Эми сместила время еще на месяц – ареал активности ботов расширялся и смещался все ближе к Пучине. Она разглядывала голограммы в деталях, приближая отдельные области. Боты начали не просто обгонять жуков, но и проявлять изобретательность, иной раз заставляя тех беспомощно суетиться. В наблюдаемом действе, как в представлении огромного оркестра, было что-то патетическое.

Вдруг пискнул коммутатор и раздался искаженный помехами голос андроида:

– Мы воз… ащ… ся! По… верг… ападен… жуков…

Эми замерла.

Сигналы Этера и Ксавье медленно двигались из Пучины, а вокруг них то и дело возникали красные точки.

– Я выз… ал мед… челнок…

И после – оглушающая тишина!

Спустя бесконечно долгое мгновение Эми услышала, как сердце рвется наружу.

Еще через миг в такт ему раздался зуммер орбитальной связи.

С орбиты сообщили, что выслали команду медиков; просили подготовить беспрепятственную эвакуацию. Время прибытия челнока, как и пострадавших, на базу оценивалось примерно одинаково – один час.

И он пронесся незаметно!

Эми раздала указания техникам и лично проверила все возможное.

Когда Этер добрался до зоны уверенной связи, он рассказал, что они подверглись нападению жуков. Машина Ксавье была опрокинута, и кабина разбита. Этеру пришлось срочно надеть на того свой шлем, взамен шлема наладчика, но все равно лицо Ксавье было обожжено. Сейчас он оставался без сознания, а андроид нес его в руках экзоскелета.

Потом прибыли медики. Человек пять… Эми не знала точно, хотя и встречала, и провожала их в ангар, где дежурили техники и куда поднялся грузовой лифт, открывшиеся двери которого заставили её ахнуть и попятиться – пока она не уперлась во что-то или кого-то.

Медики действовали быстро и точно. Они сняли Ксавье с механических рук, переложив его на носилки. Кто-то срезал оплавленный скафандр, а кто-то тут же подключал к телу приборы или вводил инъекции.

На освободившейся руке наладчика Эми увидела горевшие огненно-оранжевым треугольники и… провалилась в пустоту.

* * *

– Я хочу уволиться, – холодно произнесла Эми.

– Мисс Ламберт! – Креддэл на экране планшета скривил лицо. – Не делайте опрометчивых решений. Предстоит расследование инцидента. Процесс длительный.

– Вы знаете, что к моей деятельности этот… инцидент не имеет отношения.

– Неважно, что знаю я. Будет комиссия. Будет оценка. Например, технического состояния.

– Что?! – она выдохнула. – Вы хотите повесить это на меня?

– Нет, конечно! Но напомню, что отставка в момент расследования влечет за собой компенсацию компании всех выплаченных премий.

– Еще и деньги мои забрать… – усмехнуться не получилось.

– Таковы условия подписанного Вами контракта. Я не говорю ничего нового… Да бросьте! Думаю, все будет хорошо! Вам надо только продолжать управление и следить за выполнением планов.

– Снизьте их хотя бы.

– Боюсь, невозможно. Наши партнеры распробовали новые объемы поставок. Мы вынуждены стремиться их соблюдать.

– Да… – протянула Эми. – Ничего нового.

Больше она не слушала.

Ошибкой было подпускать счастье слишком близко к системе, которая вцепилась в него, окутала ветвящимися на гектары корнями, переварила и выплюнула.

– Делайте что хотите, – выключая планшет сказала Эми и упала на кровать, опустошенно глядя в потолок.

Дальний прицел

Виталий Корнеев

Инспектор очнулся, лежа на чем-то, по ощущениям похожем на ребра. Болтало, как младенца в жесткой люльке. Инспектора явно куда-то транспортировали. Он помнил, как стоял на ровной площадке слежавшегося грунта, как неожиданно почва ушла из-под ног, раскрылась щель, в которую он свалился. Потом его привалило, сдавило, и он потерял сознание.

Близкий горизонт и небо в подвижную крапинку, как и должно быть. Значит, еще на астероиде. Это хорошо. Плохо, что горят и не шевелятся ноги. В госпитале помогут. Горнодобывающая корпорация «Горпром» располагала отличными врачами и уникальным оборудованием. Надо сказать, чтобы скорее в госпиталь.

– Анальгетик примите, – послышалось в шлемофоне. – У Вас в нагрудном кармане инжектор, прижмите к тыльной части перчатки, где оранжевый круг, и нажмите спуск.

– Вы кто? – спросил инспектор.

– Леонид Угатин, геолог-разведчик, третий сектор.

– Что произошло, разведчик?

– Осадка грунта. Мы же здесь копаем, забираем лед, силикаты, нарушаем стазис. Плюс гравитационное воздействие ближайших планет. Видимо, почва просела. Мы Вас предупреждали.

«Предупреждали они! – с раздражением подумал инспектор. – Надо же, как меня угораздило!»

– А сейчас куда?

– Выходим из провала, – ответил Леонид.

– Мне нужно в госпиталь, – сказал инспектор.

– Госпиталь на той стороне провала. Туда сейчас нельзя.

– Приказываю в госпиталь! – разозлился инспектор.

Разведчик хмыкнул, но не сбавил скорости и не изменил направления.

– Нас обоих придавит, если назад пойдем. Я выберусь, а Вы – нет.

Прямая постановка проблемы жизни и смерти и такое же прямое неисполнение приказа привели инспектора в тупик. На Земле так с ним никто не разговаривал. Инспектор замолчал.

– Вы же, Аркадий Вадимыч, с проверкой? Ну вот, так мы здесь и работаем. Нормально, в общем. Почва только неустойчивая: то ползет, то проваливается. Двуногим здесь сложно.

Голос звучал скрыто-издевательски. Над инспектором покачивались полупрозрачный колпак и сегментированное брюшко экзоскелета. Самый популярный на астероидах экзоскелет – инсектоформ, в них пилоты не боятся быть засыпанными, эффективно перемещаясь как по поверхности, так и под ней. Выглядит только жутко. Этот экзоскелет походил на железную сороконожку метра в четыре длиной.

Инсектоформ – сороконожка нес инспектора, поджав четыре пары брюшных ног в виде импровизированных носилок. На склонах кренило, и инспектору чудилось падение.

По закону экзоскелеты разрешались только по случаю «некомпенсируемой инвалидности» и только вне Земли. Лежа лицом вверх, инспектор избегал смотреть на пилота. Внутри колпака, в лямках, на суппортах с датчиками сокращался безрукий и безногий комок обтянутой гипертканью плоти с человеческой головой.

Земляне в космос не хотели, поэтому «Горпром» сделал ставку на некомпенсируемых инвалидов в экзоскелетах – «неков». В эпоху вирусных пандемий инвалидов стало много. На Земле они быстро угасали. «Горпром» же гарантировал пожизненное трудоустройство, хорошие деньги, передовые технологии в медицине, социальную помощь. На перспективные разработки выделялись серьезные деньги. Беспомощные в земных условиях, инвалиды получали полноценную жизнь во внеземном коллективе. Их становилось все больше, и громкоголосые лидеры «Партии Людей» требовали недопущения «неков» обратно на Землю. Из крикливых выступлений было неясно, что двигало политиками – страх или глупость. Но кому-то это было выгодно.

– Леонид, Вы давно здесь? – спросил инспектор, заставляя себя проигнорировать неисполнение приказа и иронию в голосе разведчика.

– С начала. До этого – Марс, еще раньше – Луна-3.

«Луна-3» означало интернат восстановительной терапии для неспособных к самостоятельной жизни на Земле. Открыв программу по реабилитации инвалидов, «Горпром» облегчал бремя на земной бюджет и одновременно создавал группу работников в ближнем космосе, куда здоровые не шли.

В периоды возобновляющихся вспышек вируса нек-интернат на «Луне-3» пополнялся десятками, если не сотнями жертв. Многие потом работали на внутренних планетах и астероидах.

– Вирус? – поинтересовался инспектор, почти уверенный, что ответ будет положительным.

– Да, Корона-53 – отозвался разведчик. – Непроходимость сосудов. Полная ампутация конечностей в шесть лет. Так что привык. А в инсектоформе я почти свободен. На внутренних планетах с меньшим тяготением уж гораздо свободнее Вас, например.

– Семья есть? – спросил инспектор.

В эту секунду почва под ногами поползла, инсектоформ съехал по движущейся породе, наткнулся на камень и изменил направление движения. Быстро-быстро перебирая конечностями, Леонид вместе с текущим в расщелину песком пополз вниз.

– Не бойтесь, – сказал он инспектору, – держитесь.

Гигантская металлическая сороконожка засеменила по склону, потом вдруг мотнулась в сторону. Выпирающими в сторону коленками сороконожка зацепила грунт. Инспектору прищемило ноги, он закричал и выругался. Сознание сквозь боль фиксировало движение инсектоформа наверх и вглубь какого-то укрытия. Шорох стекающего грунта затих.

Стало темно. Пилот включил фонарь.

– Надо же, – сказал Леонид, – вот попали! Судя по эхолоту, каверна метров на пятнадцать. На карте здесь ничего нет. Нас засыпало. Один бы я вышел, с Вами – нет. Поэтому ждем. Сигнал и координаты я послал.

– А ты крепок, разведчик Леонид! – отходя от боли, хмыкнул инспектор, испытав неожиданную для себя приязнь к спасителю. – Ну давай, посидим в дыре, а я тебе пока что-то интересное расскажу. Послушай внимательно, не торопись и скажи, что об этом думаешь.

– Я постараюсь, – сказал разведчик.

– Постарайся, постарайся, – отозвался инспектор, – здесь и твои интересы могут быть. Так ты скажи, у тебя семья есть?

Про семьи солпланетников ходили разные слухи. Никто из «чужих» в семью никогда не допускался, информацией о семье никто никогда не делился. Семья «неков» складывается не столько по симпатиям, хотя и это важно, сколько по количеству собственных конечностей. Люди без рук нуждаются в людях с руками: тело остается человеческим и требует человеческого ухода. Поэтому семьи состоят из многих индивидов. Новичкам всегда находится место, никто не остается один.

Закон запрещал солпланетникам рожать своих детей. Во-первых, в один голос утверждалось, что космическая радиация несет опасность для ДНК. Во-вторых, «неки» сами по себе далеко не самые здоровые экземпляры человечества. Но – вот парадокс! – здоровые экземпляры человечества в полном довольстве кисли на Земле, а у аналитиков все чаще возникала мысль о цивилизационном тупике. В эпоху вирусной изоляции люди почти перестали общаться, перестали путешествовать. Росло взаимное недоверие. В этих условиях количество скопившегося на Земле оружия могло легко превратить застой в прощальную песню.

– Вы наверняка знаете, что такие вопросы здесь не задаются, – сказал Леонид. – Значит, у вас есть причина спросить.

В темноте клацнули металлические сочленения экзоскелета.

– Семья у меня есть, – продолжил Леонид. – Но мы здесь больше не говорим «семья», мы говорим «гнездо».

– А разница?

– Разница большая. Семья – это кровная связь: родители, дети, родственники. А у нас учет по рукам и ногам. Не все имеют руки, поэтому в первую очередь пристраивают таких, как я.

Леонид говорил, зная бессмысленность объяснений про отсутствие конечностей и невозможность жить без персонального экзоскелета. Как объяснить, что от гиперткани тело иногда чешется, хоть вой, а металлической клешней – не почесать? Как рассказать, что все это – навсегда? Чужаку не понять.

Инспектор, в свою очередь, следил за слишком общей речью и понимал, что деталей не будет. Нужно исходить из этого.

– Притираемся понемногу, – продолжил скучным голосом разведчик, – помогаем друг другу. Нас в гнезде четырнадцать. Кто-то ближе, кто-то дальше, но без взаимной помощи – никак. Самые для вас простые вещи нам могут быть невыполнимы. И еще, гнездо – это невероятно большое доверие и очень личные переживания.

– Да, люди везде по-разному устраиваются, – сказал инспектор.

– Мы считаем, что мы не совсем люди, – последовал неожиданный ответ. – Разве что в очень широком смысле.

Ответ прозвучал резко, но правдиво. Все понимали, что неоморфы уже чужие Земле существа, что у них сложился особый способ жизни – полумеханический, функциональный, с другими, непонятными на Земле правилами, как те же гнезда, например. Или взять экзоскелеты, запрещенные на Земле как оружие, но жизненно необходимые таким как Леонид. Как сопоставить банальность смерти на астероидах с жизнью на сытой и закомплексованной Земле? С каждым годом стена между людьми и неоморфами становилась все толще и отчетливее.

– Мы часто лишены важных органов, заменяем их на механику и электронику. У нас свои потребности, вам непонятные. У нас другая нервная организация. Я, например, управляю экзоскелетом сокращением мышц корпуса, поворотом шеи и поворотом глаз. Если нужно добавить одновременных задач, есть зажим для зубов и языка. Вы так руками не сможете, как я могу без рук. Но без экзоскелета я беззащитен и беспомощен.

А на Земле нас не любят, обзывают «обрубками» просто потому, что мы другие. Да и мы вас не очень любим. За лицемерие, в первую очередь. У вас же только торговля и рассылка барахла на уме. Мы добываем вам богатства, но сами ими воспользоваться можем только в виде промышленных технологий, с которыми, опять же, работаем на вас. Возможно, вы нам противнее, чем мы вам. Ваши принципы…

– А детей бы ты хотел, своих? Свою кровную семью? – прервал его инспектор, понимая, что сейчас задевает, наверное, одну из самых болезненных струн.

– Кто ж нам здесь разрешит? – после долгой паузы тем же скучным голосом ответил Леонид.

– Вот смотри: на одной стороне – все как есть. – Инспектор торопливо заговорил, намереваясь успеть сказать главное, пока в оскорбленном сознании разведчика еще блуждали эмоции. – Вы привязаны к Земле, живете по законам Земли, и это для вас тупик. Вы слишком дорого стоите, слишком полезны, и вас никто не отпустит, кто бы у власти на Земле ни стоял. Но Земле, похоже, скоро кирдык: земляне либо деградируют, либо поубивают друг друга. Многие так чувствуют. Понимаешь это?

– Допустим.

– На другой стороне – перемены: критические технологии переезжают к вам, вы принимаете участие во всем, формируете свое правительство, живете по-своему. Рожаете детей, сами их растите. С Землей начинаете торговать, договариваться как самостоятельная сила.

– Это у двуногих сейчас такие шутки в ходу? – едко выдавил из себя Леонид.

Тренированным дипломатическим слухом инспектор уже уловил паузу между своим вопросом и ответом разведчика. В эту паузу теперь следовало вбить клин.

– Нет, разведчик, это не шутки, это вероятное будущее. Над защитой от радиации мы работаем. Полностью, конечно, радиацию не исключить: минус двадцать лет жизни, как не крути, даже если беречься. И над защитой ДНК тоже работаем. Но посмотри с такой стороны: минус двадцать лет означает продолжительность жизни как двести лет назад. Но тогда Земля развивалась и люди жили.

– Вам что-то нужно от нас? – с сомнением спросил Леонид.

– Помощь в устройстве первых партий людей, они здесь чужаки. Они привезут заводы и технологии. Лет десять уйдет на подбивание основных моментов. Потом, разведчик, вы становитесь новым видом человечества. Свободными людьми в космосе.

Предложение было опасным, но выполнимым. Согласись солпланетники на это предложение, попробуй они провозгласить самостоятельность, Земля могла ответить принуждением, могла прислать армию, но, во-первых, тогда она надолго теряла доступ к ресурсам, а во-вторых, земная армия на астероидах недорого стоила. Впрочем, на Марсе армия значила больше, а на Луне земляне вполне могли настоять на своем.

– Нужно неоморфов с Луны и Марса перебросить на астероиды, – сказал Леонид. – Луна – самое слабое звено. Там интернат.

– Правильно, разведчик. А для этого нужно напугать землян, чтобы они сами настояли на отселении ваших с Луны и Марса.

– Как?

Живой интерес в голосе разведчика подбодрил инспектора.

– Просто появиться в новостях в экзоскелете – сороконожке с каким-нибудь простым требованием, скажем, присылать больше еды. Еды на Земле полно, но крикуны поднимут вой, назовут вас опасностью, и все получится по плану.

– Слишком радикально все, – сказал Леонид с сомнением. – Кроме того, мы лично многим обязаны «Горпрому» и не хотели бы платить неблагодарностью.

Леонид умолк, опять клацнул сочленениями.

– Не торопись, Леня, – сказал инспектор. – Вдруг «Горпром» сам хочет в космос и ищет пути? Хочет, например, стать самым крутым в космосе. А с Земли не получается. Ты же об этом не подумал?

– Нужно обсудить, – ответил Леонид.

– Это само собой. Все это я скажу вашим представителям, когда мы выберемся. Твоя реакция меня устраивает, значит, мы в одной лодке. Это дело будущего для человечества. Громко звучит, я понимаю, но вот так получилось.

– Вы буйный фантазер, Аркадий Вадимыч. Если будет голосование, я буду за Ваше предложение. К слову, спасатели уже над нами. Просят отойти вглубь, сейчас начнут пробивать породу.

«Все правильно посчитали аналитики, – подумал инспектор, – похоже, стена между людьми и неоморфами не так уж и крепка. Только бы успеть».

Технически это – слёзы

Аня Тэ

Небо – перевёрнутая чаша, покрытая зернистой глазурью облаков – рассечено надвое. Правая часть укутана жёлто-зелёным светом, левая часть уступает соседке кусочек за кусочком, медленно, но безропотно. Сергей сидел на крыше института и тонул в этом великолепии, впитывал происходящее каждым миллиметром кожи, вдыхал воздух с едва уловимым запахом воды из старых затопленных шахт. Красиво. Жаль, что он не поэт, может, и сочинил бы чего стоящего. Динамик в шлеме захлёбывался, проглатывал слова, но Сергей не слушал: ничего нового программа не выдаст. Он переключился на внутреннюю связь.

– Сможешь подняться? – потом замялся, так и не найдя подходящих слов, и добавил: – Здесь красиво.

###

Служба в НИИ – дело скучное и однообразное. Если не случался аврал, а случался он не так чтобы часто, Сергей занимался инвентаризацией, систематизацией и много ещё какой «-зацией». Всё по полочкам, в своё время и без неожиданностей.

– Привет, Серёга! – едва переступив порог, поздоровался Сергей с тёзкой.

Нет ответа. Было бы странно, если защитный костюм тридцатилетней давности вдруг взял и заговорил.

Костюм принадлежал отцу Сергея. Никто уже и не помнил, кого лихой улыбчивый геолог окрестил именем первым – сына или рабочую форму. Хотя, наверное, помнили, но не признавались. Отец, когда перешёл с полевой работы на бумажную, консультационную, усадил костюм на вахту. Шутил, что сбросил, наконец, эту бело-жёлтую шкуру и теперь свободен от «свободных» шахт.

Потом, спустя ещё лет десять, месторождение свободного кремния исчерпали, и тогда уже все аурелианцы стали свободны от «свободных» шахт, основная часть поселения плавно переместилась к урановым. Маленький Серёжа очень удивился – как можно перенести целый город с одного места в другое. Папа чуть приподнял голову и стал похож на школьного учителя, рассказал, что это вполне логично, так и раньше делали: основали посёлок, исчерпали месторождение, а потом переселились. От этих слов Серёже стало совсем обидно – за тогда и за сейчас, – и он пламенно попросил папу не уезжать. Городок понемногу затихал, исчезли школы и детские сады, университет гуманитарных наук переоборудовали за ненадобностью в склад, а потом и вовсе разобрали. Из крупных, хоть что-то ещё значащих построек остался только исследовательский институт да контрольный пункт, служивший одновременно магазином, складом, службой доставки, медцентром…

Всё население состояло на службе именно там. Кроме Альфи и Сергея: старый усталый учёный и его скептичный молодой коллега связали свою жизнь с НИИ. Правда, старым и усталым Альфи становился исключительно тогда, когда жаловался на отсутствие должного финансирования или пытался женить младшего коллегу, то есть пару раз в месяц. В остальное время он сновал от лаборатории к лаборатории, контролировал процессы, обсуждал идеи с Сергеем и ассистентами-андроидами. Особенно охотно Альфи обращался к Примитиве и Еугениусу – своему первому и последнему творению соответственно.

Сергей тряхнул головой. Чем дольше он здесь находится, тем больше замечает следы упадка. В детстве казалось, что всё со временем наладится, люди вернутся, город вновь расцветёт. Может, и правда послушать старика и перебраться в нормальное место, жениться, устроиться инженером-электротехником…

– Ва! Нет, ну ты видел квартальную премию? – вместо приветствия принялся брюзжать Альфи и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Вот и я нет. Надо тебе, Серёжа, пока не поздно, переезжать за хорошей зарплатой. И жениться.

К – комбо!

– Пока не поздно, – хмыкнул Сергей. – А что случится? Планета сойдёт с орбиты, опять сократят финансирование, на голову балка упадёт? Саркома лёгкого?

– Кхе-кхе, – поддразнил его Альфи. – Я в теории вероятностей не силён, но помню одну старую шутку ещё с университета: вероятность появления тираннозавра в этой комнате – пятьдесят на пятьдесят. Так что…

– Да-да, – отмахнулся Сергей и поспешил скрыться в лаборатории.

Особых дел с утра не бывало, время с девяти до десяти неофициально зарезервировали под опоздания, личные дела и кофе. Последний пункт сейчас пришёлся бы как нельзя кстати. Одним из немногих плюсов работы в НИИ была просторная комната отдыха с аквариумом во всю стену и окнами, выходящими на затопленные кремниевые шахты, и если аквариум уже не вызывал в Сергее прежнего восторга, то пейзаж за окном радовал всегда. Всё дело в воде. Или в отце. Наверное, поэтому Сергей оставался здесь, продолжал здороваться с защитным костюмом, смотрел в окно.

Взгляд внимательно скользил от берега к берегу, придирчиво останавливался на редких деревцах, отвоевавших место у отвалов шлака. Когда-то отвалы привлекали внимание детворы и влюблённых подростков, а сейчас перешли в распоряжение редкой флоры и ещё более редкой фауны.

За шахтами виднелись остатки горнодобывающего комплекса, урановые шахты начинались где-то за горизонтом. В этом состоял ещё один из немногих плюсов работы в НИИ. Иллюзия жизни в засохшем коконе, который давно покинут бабочкой.

Тихо вошёл Еугениус. Постоял рядом, потом защёлкал кофемашиной. Кофе он не пил, но любил прочищать фильтр, насыпать растительное сырьё в молекулярный преобразователь, добавлять то один компонент, то другой, экспериментировать со вкусом.

– Приходить на работу к девяти, чтобы отдыхать до десяти – это особый вид деградации, – медленно, с расстановкой проговорил Еугениус, протягивая Сергею новую порцию кофе.

– Не всем же быть такими эффективными, как ты, – беззлобно отозвался тот.

На горизонте возникла странная вспышка, словно огромный лимонно-зелёный ёж ощетинился колючками. Ёж задумчиво завис в воздухе, а потом ветер погнал его с невообразимой скоростью в сторону института. Или это не ветер, а… Ударная волна от взрыва прощупала здание от фундамента до аккумуляторных батарей на крыше, стёкла низко загудели, но устояли. За окном посыпался дождь из обломков, пролетевших десятки километров. Радиоактивное облако достигло середины затопленных шахт, когда система оповещения возвестила об опасности радиационного заражения.

– Это…

– Мне надо проверить состояние других андроидов, – непривычно быстро протараторил Еугениус.

Сергей кивнул, а сам поспешил вернуться к Альфи. Как там он говорил – шансы пятьдесят на пятьдесят? Кажется, к ним на завтрак заглянул тираннозавр.

Старший наставник стоял перед экраном: видео подёргивалось рябью, звук дробился, но всё же связь установилась.

– Внимание, НИИ микроэлектроники и робототехники. В вашем районе зафиксирована высокая концентрация изотопов урана. Ожидайте прибытия воздушного эвакуационного транспорта.

– Понял вас, – кивнул Альфи.

Едва сеанс связи завершился, он устало выдохнул и уставился в белый экран. В задумчивом молчании учёный жестикулировал, словно вступил в дебаты с невидимым оппонентом.

– В приоритете контрольный пункт, – осторожно попытался привлечь внимание наставника Сергей.

– Я пришёл к тому же выводу.

По внутренней связи голос Еугениуса звучал не только быстро, но и прерывисто, но всё же стало понятно, что он зовёт учёных в лабораторию для тестирования транзисторов.

Сергей готовил себя к худшему, а надо было – к самому худшему. Примитива сидела, упираясь спиной в один из столов; её голова и тело, покрытые светло-сиреневыми глянцевыми пластинами, ритмично подёргивались, над имитацией нижнего века скапливалась густая техническая жидкость.

– Её перемкнуло, – тихо произнёс Еугениус.

Альфи поспешно опустился рядом со своим первым детищем, а Сергей покачнулся и почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Лишь бы не от радиационного воздействия. Если уж кремний в микросхемах до такой степени ионизировался, то они с Альфи получили смертельную дозу. Еугениус невозмутимо вышел из лаборатории, Сергей еле нагнал его в коридоре и возмущённо ухватил за руку.

– Эй, ты куда?

– На крышу, – поспешно отчитался андроид. – Зонд зафиксировал несколько объектов, хочу убрать их до прибытия эвакуационной бригады. Вам с Альфом надо будет добраться до транспорта, и лучше, чтобы на пути не было «фонящих» объектов.

– Насколько фонящих? – выходил из себя Сергей. – Сто рад? Двести? Две тысячи? Двадцать? Если перемкнуло Примитиву, то…

– Её перемкнуло не из-за облучения, – оборвал его Еугениус. – Успокойся и отдохни.

– Где данные с зонда? – не унимался Сергей. – Отчёты, цифры…

– Я не успел сохранить данные.

– Но ты запомнил!

– Меня отвлекла Примитива, так что нет.

– Ты, чёртов андроид, немедленно сообщи мне зафиксированную дозу облучения!

Еугениус очень бережно разомкнул пальцы Сергея и высвободил руку.

– Я – человек. А ты? Если я скажу, что из всех здесь присутствующих гарантированно выживу я и другие андроиды, созданные не раньше Септимы? Что ты будешь делать?

Отвечать бессмысленно. Спасатели-андроиды прилетят, чтобы забрать выживших собратьев, а остальные останутся гнить и ржаветь здесь. На его плечо легла ладонь, твёрдая и тёплая.

– Отдохни, выпей кофе. Мне кажется, в этот раз у меня получился особенно вкусный, – Еугениус едва заметно улыбнулся и мимолётно подмигнул. – Потом расскажешь.

Он направился к лифту, а Сергей развернулся и побрёл в комнату отдыха. Жалкий, глупый, умирающий… Облака окрасились в жёлто-зелёное, в остальном пейзаж почти не изменился. Сергей машинально глотнул кофе, не почувствовав вкуса, и спустился вниз.

– Привет, Серёга, – он похлопал своего тёзку по шлему. – Знаю, ты меня уже вряд ли защитишь… Будешь морально поддерживать, согласен? Так, давай-ка разберёмся…

Через несколько минут Сергей внутри Сергея вышел из люка на крыше. Тащивший погнутый лист стали Еугениус только неодобрительно покачал головой, но от помощи отказываться не стал. Молча они разгребали обломки и скидывали их вниз, снимали повреждённые детали с крыши. Через тридцать минут в шлеме настойчиво затараторило предупреждение «вернитесь-вернитесь-вернитесь». Андроид непонимающе уставился на Сергея.

– Это… Псевдо-безопасность, – нервно хмыкнул Сергей. – Спущусь передохнуть и вернусь. Да… Кофе вкусный. Спасибо.

В какой-то дымке Сергей вернулся в лабораторию. Градус сумасшествия нарастал. Примитива просила называть её Риммой и почему-то возомнила себя его девушкой. Сергей решил, что хуже уже точно не будет, и подыгрывал ей. Носил кофе, утирал техническую жидкость с глаз и убеждал, что всё закончится хорошо. Совершенно забыл про Еугениуса, а когда вспомнил, тот уже спустился сам, чтобы проводить всех к месту эвакуации. Римма не могла встать, и Сергей предложил донести её на руках, но она отказалась.

– Я догоню, – произнесла она с достоинством, никогда прежде её голос не был таким человеческим.

У люка все замерли.

Еугениус подхватил Альфи на руки и донёс до «вертушки».

Он слегка ошибся в расчётах: спаслись все андроиды, начиная с Секста.

Квинтина покончила с собой. Раскинула руки и с разбегу снесла сеточную ограду, рухнув вниз.

Квартус, Терциус и Секунда не успели добраться до транспорта – от очередной дозы облучения они свалились, едва выйдя из люка.

Римма так и не поднялась.

Сергей махнул вертолёту, чтобы улетал без него, а сам продолжил снимать «фонящие» элементы с крыши.

Небо озарила вспышка. Жёлто-зелёная точка вцепилась в хвост ветру и разлилась цветной дорожкой от линии горизонта через «свободные» шахты прямо к поселению. Программа отсчитала очередные тридцать минут и навязчиво повторяла «вернитесь-вернитесь-вернитесь». Взрыва он не почувствовал и не услышал – в этот раз дальше, только увидел, как град горящих обломков падает в воду, перемалывает попадающиеся на пути деревца. Несколько обломков долетело до крыши: два сшибли антенну, ещё три упали как пришлось.

Ветер сменил направление: шлейф жёлто-зелёной пыли потянулся на юг, обогнул поселение справа, окрашивая небосвод в цвет безнадёги. Шлем теперь уже точно без надобности, Сергей уселся на крышу и отщёлкнул его от защитного костюма, аккуратно положил рядом. Мозг фиксировал любые изменения – движения цвета, тепло переменившегося ветра, запах стоячей воды – и требовал немедленно среагировать. Прислушаться, наконец, к равнодушному голосу программы и вернуться или бежать, как несчастная Квинтина, пока тело не наткнётся на ограждающую решётку. Кричать или петь, плакать или смеяться, снять боты и плясать, пока ноги не подкосятся. Ничего из этого Сергей делать не стал, просто молча подбирал слова, возможно, самые важные сейчас, и не только для него. Так ничего и не придумав, он притянул к себе шлем и переключил на внутреннюю связь.

– Сможешь подняться? Тут красиво. Слышишь, Римма?

Прошло минуты две или три, а потом люк отворился. Техническая жидкость сочилась не только из глаз, но и из носа. Сергей улыбнулся и позвал её к себе. Римма, покачиваясь на отказывающих ногах, доковыляла до нужного места и буквально рухнула ему на руки. От сталепластиковой кожи парило как от батареи, хоть защитный костюм и поглощал часть тепла. Одним глазом Римма уставилась в расколотое небо, другим, сощуренным в преддверии плача, – на Сергея. Литые, без единой складки, лиловые губы дрогнули, в уголках выступили тёмные капли.

– У меня что-то с глазом, Серёж, – голос тонул в выливающейся жидкости, она откашлялась, словно это могло помочь. – Мне страшно. Я хочу домой. Не хочу здесь умирать.

– Умирать нигде не хочется, – вздохнул Сергей и осторожно сжал длинные пальцы, на оголённых фалангах которых скапливались маслянистые капли. – Но здесь красиво, и здесь мы вдвоём.

– Умирать на чужой земле больно, – Римма плакала, зарывшись лицом в защитный костюм.

Ритмично, остро.

– Так мог бы сказать поэт. Только последнее слово – слишком прямое, – Сергей мягко провёл по гладкой макушке, залитым технической жидкостью щекам, кончиком пальца закрыл неработающий сенсор под тонким веком. – Сейчас. Умирать на чужой земле…

Интегральные схемы не выдержали новой дозы радиации и перегрелись, техническая жидкость вскипела и выплеснулась наружу. Защитный костюм принялся тлеть; Сергей судорожно вздохнул и закрыл Римме второй глаз, размазывая кипящую черноту по нежно-сиреневой глянцевой коже.

– Не могу подобрать слово. Ладно, пусть об этом поэты беспокоятся.

Из-за горизонта поднималась точка заветной «вертушки». Сергей утёр с лица прозрачную жидкость, неконтролируемо потёкшую из глаз.

Не понимая смысла, идём мы умирать

Никита Ткаченко

Стоило мне появиться в комнате, как две дюжины глаз уставились на меня с жадным ожиданием. Горящие взгляды, выпрямленные спины, ожившие картинки с призывных плакатов.

Что ж, я и сам однажды был таким.

Понадобилась всего пара секунд, и весь трепет слетел с юнцов, обернувшись разочарованием. А я меж тем направил свою коляску к столу, где дожидались анкеты кандидатов.

– Прошу прощения, – осмелилась заговорить одна из девушек, пока я листал файл за файлом. – Но здесь должно быть тестирование на пилотов шагоходов.

– Верно.

– Не могли бы Вы…

Ишь ты, какая вежливость с калекой. Увы, не смогу ответить тем же.

– Тестирование завершено.

Неловкая тишина. Медленно повернулся лицом к кандидатам, демонстративно почесал культи.

– Вы непригодны. Все.

Редко увидишь такую бурю эмоций. Слёзы, крики, угрозы. Они пришли положить свои жизни на жертвенный алтарь, а жалкий калека посмел им отказать.

Вперёд выступила всё та же девчушка.

– Это произвол! И профанация! Вызовите начальство, немедленно!

– Малышка, – ласковая улыбка разозлила юнцов ещё больше, – я похож на медиума?

– При чём здесь…

– Моё начальство давно сгнило в земле. Прошу прощения, не представился – командир шагоходного батальона полковник Лермонтов. И пока я жив – ни один из вас не станет пилотом. Свободны!

* * *

Голова разболелась от детских криков, так что я поспешил найти покой в тени своего шагохода. Было нечто особенное в молчаливой угрозе машины, единственное предназначение которой – уничтожать. А за долгие годы, проведённые внутри, я практически перестал воспринимать шагоход как нечто отдельное от моей сути.

В огромном ангаре суетились люди и каталась мелкая техника, подготавливая машины к будущим битвам, но все работали в молчании. Близился час возвращения каравана.

– Юрий, – мой покой нарушил глава базы, плюхнувшись рядом прямо на грязный пол.

– Семёныч, – за годы совместной работы все формальности между нами стёрлись без следа.

– Опять новобранцев отшил.

– А ты чего хотел? Чтобы я взял детей и заставил испытать… вот это? – кивнул на коляску. – Я и так гадаю, кому сегодня буду говорить, что ребёнок или супруг не вернулся домой.

– Не будет пилотов – мимики нас вмиг схарчат.

– И ты в суеверия ударился? Не едят они людей. Только убивают.

– Да-да, прям как рыцари твои любимые.

Наши препирания прервал скрип распахивающихся ворот. Поток колёсных грузовиков, все до одного целёхонькие, в окружении изрядно потрепанных шагоходов с опустошёнными орудиями в клешнях. Четыре, семь, одиннадцать…

Троих. Сегодня мы потеряли троих.

Обязанности пилотов шагоходов – защищать грузовой караван любой ценой, не обращая внимания на потери среди боевого состава. Без поставок ресурсов колонии загнутся за месяц, зато шагоходов хватит ещё на пару поколений.

Обязанности командира батальона – то же самое да приносить семьям известия о судьбе очередного пилота, оставленного позади.

* * *

На заре нового мира аборигены имели длинное и нудное научное наименование. Но спустя десятилетия никто не величал бывшее дикарское племя иначе как мимики. Существа с удивительным умением приспосабливаться к любым условиям жизни поначалу вызвали умиление. Но оно быстро исчезло, едва мимики скопировали человеческую технику и здания. За пару лет дикари сократили научное отставание до минимума. Чем ответили люди? Разумеется, страхом. А чего боимся, стремимся уничтожить. Три города мимиков были стёрты с поверхности планеты тяжёлой техникой и артиллерией. Через неделю ответным огнём уничтожены уже человеческие поселения.

Возмездие.

Месть.

Удар за ударом.

Два континента навеки испоганены ядерными ударами. Один люди решили зачистить до основания, второй – постарались мимики, не разобравшись, какого демона выпускают на волю.

Битва за последний, совсем крохотный, обещала быть кровавой, с Земли даже перебросили новейшее вооружение для точечной войны – шагоходы с индивидуальными силовыми полями, – да только мимики скопировали их за два дня.

А потом на голубой планете схватились за головы. А если эти существа научатся строить космолёты? Полетят к звёздам!

После поставки шагоходов всякая связь с Землёй прервалась, а наш архив с научными разработками – взорван. Так люди оказались заперты на крохотном клочке суши, способном сойти за крупный остров. На одном краю – человеческие колонии, на другом – мимики, а по центру месторождения ископаемых, на которых работает вся наша техника. Вот и воюем то за ресурсы, то просто не даём разграбить караван с добычей.

И прошло с той поры… да какая разница? Я ещё ребёнком был, верил в возможность реванша. А теперь – калека, всю жизнь проведший в кабине шагохода.

* * *

– Красный-лидер, говорит Красный-семь. Я подбит.

Не прошло и дня, как мне пришлось стучаться в три двери и подбирать правильные фразы. Видеть лица, искажающиеся под тяжестью слов, которые я исторг из себя вместе с сердцем.

– Орудия отказали. Правая нога сломана.

Совершенно будничный голос. Каждый из нас знает, что момент однажды настанет.

Тот момент, когда поле шагохода не выдержало продолжительного обстрела и машина повреждена. То самое время, когда я продолжаю идти впереди каравана, прикрывая грузовики от снарядов, согласно давным-давно составленному протоколу, и просто ставлю пометку о потере в бою. А позади гибнет очередной товарищ. Друг. Соратник.

Нет.

Тот самый миг, когда я ломаюсь.

Не могу больше нести почётный караул над пустыми могилами.

– Красный-два, командование на тебе.

Не дожидаясь ответа, прямо посреди фразы увожу шагоход в сторону от колонны и резко разворачиваюсь. Когда нет нужды заботиться о медлительных грузовиках, наши машины удивительно быстры.

Бросаюсь на вспышки выстрелов, где под огнём дюжины мимиков исчезает шагоход седьмого. Безо всяких мыслей сшибаюсь с врагом поле о поле, позабыв о собственном оружии. На доли секунды видно, как поля кривятся друг о друга, затем мимика отшвыривает прочь. Орудия замолкают, и грозные машины лишь наблюдают, как я выключаю поле и дожидаюсь, пока седьмой выберется из кокпита и запрыгнет на мой корпус.

Поле вновь на максимум, мы мчимся прочь.

Погони нет.

Такого огня в груди я не ощущал с младых лет.

При следующем столкновении мимики любой ценой выручают павших товарищей.

* * *

– Опять свою галиматью смотришь.

– В свободное время и в собственной комнате имею право, Семёныч.

– Толку-то? Дерутся мужики железками – кому это надо?

– Напомни, в который раз мы про фильмы говорим?

Рассмеявшись, начальник базы плюхнул на столик у моей кровати бутылку самогона. Раз решил нарушать собственный запрет, дело серьёзное.

– Говорил с Советом колоний. Хотят прислать нового генерала.

– Последнего было мало?

За одну битву под его началом мы потеряли половину батальона, а лично я – ноги. Переживи идиот то сражение, на базе его растерзали бы семьи. Но возвращал выживших полковник Лермонтов, по уши обколотый обезболивающим. С той поры ставить под сомнение мой авторитет никто не смел.

– Твои действия вызывают вопросы. Разогнал кандидатов по домам, лезешь спасать товарища под плотным огнём – я только за, учти, – по мнению советников, полковник Лермонтов потерял хватку. Ну, или разум.

Хорошо сидеть в тылу. Очередной погибший пилот – всего лишь цифирь. А я же… на экране рыцари сцепились в ожесточённой битве. Металл против металла, всё по чести.

– Семёныч, а когда в последний раз ты видел мимика? Ну, лицом к лицу, имею в виду.

– Да никогда! – начальник налил стопку да выпил залпом. – Кто с ними встречался – мертвы все поголовно. Сам знаешь, сколько раз пытались провести переговоры. Пулемётная очередь – и дело с концом.

– Передай господам советникам, – охваченный вдохновением, говорил неспешно, – что полковник Лермонтов готовит решающее сражение. А теперь помоги в коляску перебраться, мне нужно к инженерам.

* * *

– Товарищи! Мы знаем друг друга уже слишком долго.

По нестройным рядам пронёсся смешок, а я продолжил рассекать на коляске по ангару, не в силах сдержать эмоций.

– Но сегодня я потребую нечто необычное от вас. Абсолютную веру. В меня и мои приказы. Если всё получится, мы навсегда изменим эту войну.

– Товарищ Лермонтов, разрешите?

– Слушаю.

– Мы атакуем обычное поселение. Там нет никаких стратегических позиций.

– И верно, и не совсем, – не удержался от довольного оскала, – не атакуем, а подходим. И да, там нет ничего, кроме грёбаных мимиков. А теперь по коням, товарищи!

Замешкавшись от непривычного приказа, пилоты разбежались по местам, а я остался дожидаться техников, которые на лебёдках подымут мою тушу в кабину. И от одной лишь мысли улыбка не желала сходить с лица.

Скоро всё кончится.

* * *

Для воплощения рискованного плана я взял буквально всех оставшихся в строю пилотов, и мимики не подвели. На приближающуюся угрозу они выставили даже больше машин, чем у нас. Превосходно!

– Построиться в шеренгу! – давненько я так не веселился. – Держать позицию! В случае моей смерти – вернуться на базу целыми и невредимыми!

Эфир взрывается десятками голосов, но я гаркаю что есть мочи:

– Тихо! Мне нужна тишина. И зрители.

Две линии шагоходов. На этот раз за спинами наших врагов высятся дома, мелькают фигурки да тени – последние, не успевшие добраться до убежищ. В ближайшее время ситуация обязательно повторится зеркально, ведь как бы ни были совершенны наши поля, шальной снаряд да грохнется в поселении. Новая кровь. Новая месть. Круговорот насилия во всей красе.

Простите, но сегодня пришла пора сломать все устои.

Посылаю машину вперёд, и вот я один напротив орды мимиков. Мои товарищи выполняют приказ в точности, замерев далеко позади. Верят мне. В меня. Пара пробных выстрелов, и орудия мимиков умолкают, стоит остановиться посередине поля брани. Правильно. Если они не понимают происходящего, всегда предпочитают наблюдать.

Отключаю поле и вздымаю оружие, доставшееся мне потом и кровью инженеров, обалдевших от идиотского заказа. Гротескный меч больше человеческого роста гулко бьёт о щит, лишь отдалённо напоминающий рыцарский. Раз, два, три. Достаточно. Теперь дело за мастерами копирования.

На фоне пилоты шушукаются между собой, но никто не пытается вернуть меня назад. Вот и славно. Даже если окажусь полным идиотом, бойцы успеют уступить без потерь. Подумаешь, без калеки, слишком уставшего от этой бессмыслицы.

Не знаю, сколько проходит времени, но мимики расступаются, выпуская шагоход точно с таким же вооружением. Может быть, однажды я узнаю секрет этого необычного народа. Хохочу, словно умалишённый, и вновь иду вперёд, с каждым шагом сокращая разрыв со своей судьбой.

Встречаемся ровно посередине и замираем на пару мгновений, чтобы мимик точно так же отключил поле. Затем я бью мечом по щиту противника. Не понимая принципа, он отшатывается, но от ответного удара успеваю прикрыться едва-едва. Звон мечей, скрип гигантских машин. Хотелось бы подраться подольше, воспроизвести побольше финтов, виденных только на экране, но мимик легко сможет меня превзойти, если позволю ему научиться фехтованию.

Этого на повестке дня нет.

Пользуясь неведением противника, бью щитом прямо в кокпит. Мимик отшатывается, но я успеваю довершить начатое мечом. Утратив равновесие, под стон металла шагоход валится на землю, а я отбрасываю бесполезный щит и вцепляюсь освободившейся клешнёй во вражеский кокпит.

Расчёт оказался верным – ни один удар не пробил корпус, зато ослабил замки. Как раз, чтобы я сумел выдрать крышку кабины с корнем, обнажая содержимое.

Мимик, как есть мимик. На вид не отличить от юнцов, которых я давеча разогнал по домам. Хлопает глазищами, да не отводит глазища от высоко занесённого меча. Жаль, он не видит моего лица перед решающим ударом. А ведь он обязательно войдёт в историю нашего маленького мирка!

С громким чавком меч входит в сырую землю на половину лезвия, и я разжимаю вторую клешню. Открываю собственный кокпит и отдаю честь оцепеневшему мимику. Развернув машину, ухожу прочь, оставляя поверженного героя копошиться в разбитом шагоходе. Целого и невредимого.

Мы про кое-что забыли. Но учиться да учить никогда не поздно, верно? Попытаться точно стоило.

– Батальон, говорит Красный-лидер. Возвращаемся домой, товарищи. Хватит с нас… всего этого.

Третий папа

Елена Третьякова

Алиса брела по скалистому берегу, и её обида росла вместе с морскими волнами.

Она всегда думала, что у неё нормальная семья: двое пап, две мамы и она. Конечно, на Острове обычно в семьях отцов было больше, зато её мамы хорошо ладили. Дома никто никогда не ссорился.

Но нормальной свою семью считала только Алиса. Другие дети говорили, что их семья странная: Алиса – единственный ребёнок, один из отцов постоянно уходит гулять с несемейными девушками, а другой уделяет всё своё внимания только одной матери. Если так жить, то зачем вообще называть себя семьёй?

Алису и так задевало, что у неё нет ни чешуи на спине, ни перепонок между пальцами. Мама Агата говорила, что это не то, о чём стоит переживать. Папа Скай и папа Заг её тоже не понимали: оба водили Амфи – их семейный батискаф, поэтому им не нужно было быстро плавать или глубоко нырять. Но родителям-то никто не говорил в лицо, что их семья странная. А Алисе напоминали постоянно.

Мама Крис учила, что чужие толки надо игнорировать. Она была строже остальных родителей. Что в семье, что вне семьи маму Крис уважали. Все звали её «мадам». Даже Алиса звала, когда просила о чём-нибудь.

В этот раз уважительное обращение не помогло.

И теперь обида зло взирала на мир глазами Алисы.

Утром она попросила ещё одного отца. В других семьях их по четыре, а то и по пять. Но ей хватило бы и троих. Просто чтобы новый любил маму Крис и не пропадал ночами. Но невинная просьба разозлила мать настолько, что она не просто отказалась, а пообещала, что в их семье новых отцов не будет.

Никогда.

На Острове это слово редко использовали. И от того в устах мамы Крис оно оказалось страшнее, чем любое наказание.

Обиды стало слишком много, и глаза Алисы наполнились слезами. В голове всё крепче укоренялась мысль, что она не простит мать.

Никогда.

И соседских ребят не простит. А когда вырастет, заведёт свою собственную семью. И у неё будет столько мужей, что никому и не снилось. И чешуя будет, и перепонки. Просто ей надо… просто она должна что-то сделать прямо сейчас…

Взгляд девочки обратился к морю. Может, если она поныряет, то хотя бы научится дольше задерживать дыхание?

* * *

– Лёгочное дыхание угнетено до полного отсутствия. Судя по результатам, которые выдал анализатор, вследствие невыявленных эпигенетических факторов произошло перепрограммирование клеток костной, хрящевой и мышечной тканей, что привело к регрессу слуховых органов и нижней челюсти, а после – развитию новых органов дыхания.

– Что это значит?

Крис стояла напротив огромного аквариума, по которому беспокойно плавало существо, напоминающее человека. Доктор София отложила планшет в сторону и пояснила:

– Она отрастила жабры, мадам. Мне жаль, но это необратимое изменение. Быть может, если бы её нашли раньше…

Или не теряли вовсе. Или просьба дочери не стала последней каплей в чаше терпения матери. Или если бы тринадцать лет назад Кристиан больше думала головой, чем маткой…

К чему гадать, если прошлого не исправить?

– Она хоть понимает, что происходит?

Почему-то сейчас это было важнее всего. Лишь бы обитатель аквариума знал, что никто здесь не хочет причинить ему вреда.

– Можно попробовать установить контакт. У неё нетривиальная нервная система, и сейчас она мало в чём изменилась, – пожала плечами София. – Хотя часть, отвечавшая за дыхательные рефлексы, купирована…

Существо подплыло к прозрачной стенке. Движения были неуклюжие: оно пыталось использовать ноги как хвост, а ошибки компенсировало за счёт рук. На Крис посмотрело её изуродованное морем отражение. Существо попыталось моргнуть. У него не получилось: кожу век оттянули наросты, образовавшиеся вместо ушей. Кристиан с трудом перевела взгляд на провал, начинавшийся в том месте, где когда-то был аккуратный носик. Ещё ниже она смотреть не смогла – отвернулась.

– Как ей можно помочь?

– Отпустите её в море.

– Это недопустимо.

– Если строить модели по данным, которыми мы располагаем, то ей уже ничего не поможет, мадам…

– Но?

– Но анализатор оперирует информацией о жителях Острова – низших химерах. Здесь мало кто верит, что её отец был из местных.

– По-Вашему, чужие языки знают лучше меня, кем был её отец?

– Героем войны, мадам, я в курсе содержания ваших агиток, – кивнула София. – Солдат-мредмери, погибший в сражении за столицу Архипелага. Только красивая история не вернёт вашу дочь.

– А что её вернёт?

– Полная модель для анализатора. Иногда регресс обратим за счёт корректировки внешних условий и гормональной терапии. Но чтобы понять, что делать, нужны данные об её отце. У него остались близкие родственники?

– Может, остались…

– Так разыщите их, мадам. Это единственный способ вернуть вашу дочь.

– Я это обдумаю, – отрезала Кристиан, давая врачу понять, что разговор окончен.

Когда София ушла, она прижалась спиной к стеклу и закрыла глаза. За ней в мутной морской воде беспокойно кружилась Алиса.

* * *

– Счастливое воссоединение спустя столько лет, – Скай проверял систему Амфи перед отплытием.

– Не такое уж и счастливое, – Агата устроилась в кресле за ним.

Её муж, Заг, задраил шлюз и занял место второго пилота.

Все трое были из наёмников, которые после падение столицы перебрались на Остров и вошли в сопротивление, возглавляемое принцессой.

С давних времён история Архипелага была заперта в цикл захватов и освобождений. Как его ни делили между собой соседи, а окончательно взять под контроль так никто и не смог. И всё же хотя бы временно подмять под себя цепочку островов было гораздо проще, чем вести сражения на материке в пустыне, известной своей агрессивной фауной и магнитными бурями.

Когда их настигли вести о том, что столица сдана, все трое сопровождали беременную Кристиан, высланную на север Архипелага, чтобы избежать скандала. Уже тогда она отказывалась говорить об отце ребёнка. К тому времени, когда наёмники доставили принцессу на Остров, стало известно, что она осталась единственным выжившим членом королевской семьи. Титул «Её Высочества» Кристиан сменила на скромное «мадам». Своих телохранителей она попросила стать «семьёй» для новорождённой Алисы. Так их группа не сильно выделялась на фоне местного населения. Но прошло уже столько времени, что строгое прикрытие потеряло смысл.

Подставных родителей это не сильно беспокоило: все трое любили Алису как родную. Никто даже представить не мог, чем это обернётся.

– Честно, я был бы рад его снова увидеть, – признался Скай. – Но там война, там пустыня, там только бог знает, что происходит. Разве можно в этом хаосе найти хоть кого-нибудь.

– К сожалению, – вздохнул Заг. – У нас просто нет выбора.

* * *

Тоска Алисы была такой же мутной и тяжелой, как неподвижная вода.

Девочке давно наскучило плавать, хотя теперь у неё получалось гораздо лучше.

Если бы в бухте Алиса знала, что родители её запрут, ни за что бы не вернулась. Но тогда ей так хотелось похвастаться своим успехом: она доплыла до кольца рифов, окружающих Остров, и даже достала кусок коралла. Вынырнув из воды, счастливая Алиса успела разглядеть удивленные лица родителей и даже помахала им. Папа Заг что-то крикнул, но уши девочки залило, и она ничего не расслышала. Алиса попыталась встать и вытряхнуть воду, тут её повело… Когда она пришла в себя, её уже посадили под «домашний арест». Теперь над головой был потолок из воздуха, а по сторонам – стеклянные стены.

Внезапно тело Алисы зазудело: кто-то постучал. Девочка без особой надежды повернулась к гостю: это была мама Крис. Будь на её месте мама Агата или папа Заг, Алиса игнорировать бы их не стала. Если бы это был папа Скай, то они бы уже давно соревновались в гляделки или корчили друг другу рожи.

Но мама Крис никогда не дурачилась. И сейчас она прижимала к стеклу планшет с вопросом: «Как ты?»

Алиса неопределённо пожала плечами. Кристиан набрала новое сообщение: «Остальные волнуются за тебя».

Если они волнуются, то почему заперли дочь здесь и уехали? Алиса поискала и подобрала брошенный в конце последнего разговора восковой карандаш. Из-за перепонок между пальцами держала она его плохо, но другого способа говорить у неё теперь не было.

«Когда они вернутся?» – коряво вывела девочка на стекле.

«Скоро».

«Мне скучно. Выпусти меня в море».

«Там опасно».

«Я ХОЧУ В МОРЕ».

Новое сообщение мама Крис писала дольше:

«Я знаю, чего ты хочешь. Но я не могу тебе этого дать».

«Почему?»

И снова долгий набор. Когда мама Крис закончила, тоска из её глаз посмотрела на Алису.

«Потому что не хочу потерять тебя».

* * *

Операция «Счастливое воссоединение» не задалась с самого начала. Из-за шторма они с трудом преодолели кольцо рифа. На острове Централ в занятой Западными войсками столице их чуть не арестовали, потому что поддельные документы Агаты устарели, а разжиться новыми они не успели. Дело решили взяткой. Потом Скай напал на интересный слух, когда выпивал с солдатами, вернувшимися с материка, но в разговоре с ними не поладил и в итоге вернулся на Амфи с вывихнутой в драке рукой. К счастью, за последние десять лет Заг научился управлять батискафом не хуже него, поэтому с Централа они убрались быстро. В море наёмники связались с Кристиан. Все вместе решили, что историю о лагере повстанцев в пустыне стоит проверить.

На материке боевые действия ещё не затихли. Выбитые с Архипелага войска Востока выбрали берег новой стратегической целью. Лесную полосу в полсотни километров с одной стороны лизали штормы, с другой – засыпало песком, но твари, здесь обитавшие, были почти безобидны по сравнению с теми, что жили в глуби материка.

Разжиться наземным транспортом не получилось: троицу поймали на краже и взяли под арест. Однако на третьи сутки их пребывания в статусе военнопленных отвернувшаяся удача, наконец, вспомнила о них: местные повстанцы, бывшие когда-то наёмниками с Архипелага, а теперь выступавшими на стороне Запада, устроили диверсию, так Агата, Заг и Скай смогли сбежать… чтобы попасть в руки сопротивления.

И тут фортуна свела троицу с главой диверсантов. Им оказался их старый знакомый.

* * *

Трей всегда выделялся на общем фоне. Род его восходил к высшим химерам, которые перебрались на острова ещё задолго до того, как Запад и Восток начали многовековую борьбу за Архипелаг. Но рос Трей в эпоху обострившейся ксенофобии: королевскую семью контролировал Восток, у которого были свои счета с химерами. Даже мирные мредмери – потомки смешенных браков – были заперты в резервации на Острове.

Поэтому, окончив военную академию, Трей мог только надеяться, что его таланты оценят раньше, чем заметят единственный «недостаток». И ему повезло: на выпускника-отличника обратил внимание член королевской семьи, чьи взгляды сильно отличались от общепринятых…

Кристиан до конца не верила, что его нашли. Только когда Трей ступил на берег Острова и поприветствовал её, назвав последней принцессой Архипелага, Крис признала, что им всё-таки удалось.

– Прошу называть меня «мадам», – поправила она, надеясь, что больше им разговаривать не придётся.

– Как Вам будет угодно, мадам, – кивнул её бывший… телохранитель.

Они действительно больше и словом не обменялись. Под руководством Софии Трей прошёл полное обследование и сдал все необходимые анализы. Доктор обрабатывала его три дня. В итоге сформировала план лечения и назначила Алисе первые процедуры.

Сначала шло неплохо: понизили солёность воды, сменили диету, начали давать гормональные препараты. Когда процесс разогнался, девочка почувствовала себя плохо. Ещё хуже стало, когда Алиса снова начала дышать лёгкими.

Кристиан всё своё время проводила с дочерью. Когда к Алисе вернулся слух, она только и делала, что повторяла, как сильно её любит. Всё ещё деформированные лицевые кости не позволяли Алисе разговаривать, но в глазах её была такая мука, что будь Кристиан хотя бы чуть-чуть не такой эгоцентричной, то остановила бы лечение и отпустила дочь в море.

Но интересы Кристиан всегда стояли для неё на первом месте. И первый человек, открывший ей эту истину, снова был рядом с ней.

* * *

Они не могли сторониться друг друга вечно, но для диалога всё не наступало подходящего момента. Трей не торопился покидать Остров, решив наладить связи с местными. Кристиан предпочитала не вмешиваться, давала ему прощупать почву.

Политические разногласия стали первой и самой главной трещиной в их отношениях. Кристиан выступала за полную независимость, а Трей, в силу своего происхождения, симпатизировал Западу. Тринадцать лет назад принцесса и наёмник сошлись на том, что существующий режим не устраивал обоих. Возможно, и сейчас, когда война повлияла на их взгляды, им нашлось бы что обсудить.

Дело было после очередной изнуряющей процедуры. Замученная Алиса уснула без успокоительного. Из аквариума её давно вытащили, но в палате держали влажность за девяносто процентов. Кристиан пристроилась на койке рядом с дочерью, отправив Зага и Агату встретить информатора с Централа вместо неё.

Она просто прикрыла глаза на минутку, а когда открыла, был уже поздний вечер. Рядом на стуле сидел Трей. Судя по тому, что волосы его были сырыми, а по лбу скатилась не первая капля, в палате он сидел уже давно.

– Тебе что-то нужно? – холодно спросила Кристиан.

– Хотел посмотреть на неё вживую, – он лишь на мгновение перевёл взгляд на свою бывшую… клиентку и снова взглянул на девочку. – Столько пропаганды вокруг неё накручено, а на вид обычный ребёнок.

– Ей ещё рано вступать в борьбу.

– Но придётся, не так ли?

Он снова посмотрел на Кристиан. И что-то внутри неё отозвалось на его взгляд. Что-то страстное, жаждущее власти над его судьбой и судьбой всего человечества. Что-то, что в прошлый раз Трей увидел не сразу, а разглядев, поторопился исчезнуть из её жизни. Он оставил родину, друзей, карьеру, сбежал в пустыню, где его настигла война… Но связь между ними никуда не делась. И доказательство её существования жалось к Кристиан под сырым покрывалом.

– Хочешь этому помешать? – с вызовом произнесла принцесса Архипелага.

Наёмник медлил с ответом ровно столько, чтобы тот прозвучал взвешенно:

– Я хотел бы на это повлиять.

Алиса заворочалась – без успокоительного сон у неё был тревожный – и открыла глаза.

Девочка и гость долго изучали друг друга. Разучившаяся моргать Алиса смотрела не отрываясь. Трей тоже ни разу не мигнул. В конце концов, Алиса не выдержала первой. Она взяла планшет, который использовала для разговоров, и напечатала матери:

«Кто это?»

Вопрос был не из простых, но Кристиан знала, как на него ответит. Она улыбнулась дочери:

– Это твой третий папа, милая.

Content

Грёзы третьей планеты
Литературный клуб «Бумажный слон»

Предисловие

Неизбежное должно произойти Никита Ткаченко

Инрлъе рлъя под соусом сефа Артём Виноградов

По подобию своему Ириса Дидриса

Сферический карман завлаба Аркадий Рэм

Пятый лишний Елена Бабич

Инопланетный ГМО Александр Карпейкин

Канули в лето Мария Леснова

Своя орбита Дмитрий Петров

Шутки загробника Аркадий Рэм

Слезы океана Евгения Кинер

К Белому! Виктория Радионова

Вам письмо Автор: Татьяна Романова

Дети ночи Александр Лепехин

О миленькие маленькие овечки, как вам живётся в этом уютном загоне? Аня Тэ

Один секрет на двоих Светлана Дугал

Сердце матери Игорь Колесников

Обломов style Андрей Ваон

Некропанк комбинаторика, или О чем не рассказывал папа Виталий Корнеев

Мягкие Александр Лепехин

Железные лапы, живая душа Никита Ткаченко

Внеплановый туризм Михаил Рамендик

Плюсы в этом тоже есть Виталий Корнеев

Лишь энергия Елена Ожиганова

Чего хочет Гха Светлана Дугал

Зеркала Тузун-туна Александр Ковалев

Тайна старой башни Соня Эль

Во имя любви прекрасной дамы Соня Эль

Царь Максимилиан Александр Карпейкин

Контакт Игорь Колесников

Непременно зеленая Евгения Кинер

Институт недостаточно точной истории Светлана Дугал

Сквозь горизонт Александр Ковалев

В интересах безопасности Никити Ткаченко

Жизнь электронного духа Елена Ожиганова

Жемчужина рассвета Анфиса Музыка

Корневая система Дмитрий Петров

Дальний прицел Виталий Корнеев

Технически это – слёзы Аня Тэ

Не понимая смысла, идём мы умирать Никита Ткаченко

Третий папа Елена Третьякова