Никита Василенко

Война с готами. Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона

Посвящается моим сыновьям: Тарасу и Гавриилу, дочери Ксении. Каждый из них причастен к роману. От идеи – до вдохновения. От исторической консультации – до зримой реализации замысла.

Без вас отец бы не справился

Предисловие

События, сообщества, нравы, а особенно время, описанное в романе Никиты Василенко, до этого в мировой художественной литературе подробно не освещались. В принципе.

Действие романа происходит в IV веке преимущественно на территории современной Украины во время войны прославянских племен с готами и жесточайшего поражения от готских армий войск Восточной Римской империи при Адрианополе. Это, в свою очередь, стало одной из причин Великого переселения народов, открыв путь ордам гуннов в Европу.

Готы, гунны, сарматы, римляне, анты, лютичи, даки – все перемешалось в бурлящем котле истории. Читатель имеет уникальную возможность погрузиться не только в иную историческую эпоху, но даже в иной гидрологический период. В IV столетии уровень вод в этой части земли был гораздо выше, минимум на несколько метров. Реки, которые сейчас досужие туристы переходят по щиколотку в воде, были настолько полноводны, что, по свидетельству хронистов, на Мертвоводе произошло столкновение двух речных эскадр: готской и антской. В степях бродили туры, в небесах парили орлы. Природа буйно одаряла человеческий род злаками и вином, стадами и щедрым уловом.

Люди разумные тем временем, и об этом рассказывает автор в своем романе, продолжали целенаправленно уничтожать себе подобных. Произведение начинается подготовкой к войне и кровопролитием заканчивается. В прологе римский император Флавий Юлий Валент посылает с особым заданием своего молодого офицера (впрочем, уже ветерана Персидской кампании) в военную ставку рекса готов Германариха, находившуюся предположительно в районе острова Хортица, чтобы разведать о военных планах короля.

Да-да, того самого Германариха, по свидетельству Иордана, автора «Истории готов», дожившего до ста двух лет и скончавшегося от раны, полученной в бою с гуннами. В славянской мифологии Германарих – Кащей Бессмертный, наследник которого, христианский король Винитарий, распял антского князя Божа вместе с семидесятью сыновьями и родственниками.

Автор романа, следуя классической традиции, опирается прежде всего на хроники, археологические источники, документы эпохи. Об Иордане мы уже упоминали. Настольной книгой романиста стал исторический труд незабвенного Аммиана Марцеллина – древнеримского историка и одновременно видного администратора и военачальника того времени, непосредственного участника битвы при Адрианополе, похоронившей античную цивилизацию и ставшей началом эпохи «темных веков», раннего Средневековья.

Несколько слов о противниках Империи, которые создали мощное, но не менее агрессивное государственное образование.

Готы обосновались южнее протославян, сформировав в начале IV столетия собственную державу. Во времена правления Германариха (350–375 гг.) она простиралась от берегов Дуная до современной Кубани. Столица – Данпарштадт, или, согласно скандинавским сагам, «город над Днепром». Готы приняли христианство, что способствовало консолидации общества, укреплению государственной власти. Праславянская аристократия, попав в орбиту их политических интересов, активно участвует в совместных походах на причерноморские города, опустошая целые провинции Восточной Римской империи, доходя до столицы – Константинополя. От готов анты перенимают новые воинские навыки, ценности более развитого готского сообщества. Такие слова, как «князь», «щит», «полк», «шолом» – пришли к нам от готов.

В экспедиции главного героя романа, римского трибуна Константина Германика, принимают участие представители многих народов и народностей Ойкумены. За каждым из них – целая история. О своих одиссеях герои романа рассказывают на привалах, вспоминают в передышках между схватками и стычками.

А боевых эпизодов в романе – предостаточно. От столкновений с речными пиратами до осады крепости на Юрьевой горе. Следует отдать должное автору: он досконально описывает как технику построения воинского строя, так и тактику вождения боевых судов. Недаром роман консультировали более трех десятков специалистов десяти стран мира: от Германии до России, от Израиля до Британии: этнографы, историки, реконструкторы оружия, археологи, гидрографы, лингвисты, судостроители и ювелиры.

Ну и, разумеется, большое значение в романе уделено антам лесостепной зоны, которых историк М. С. Грушевский считал «предками нашего народа» и которые, безусловно, впитали в себе сарматские обычаи степняков, элементы их быта и культуры. Сарматы-кочевники практически непрерывно сопровождают главных героев похода.

Сама экспедиция, сюжет собственно, проходит или, вернее, «протекает» водным путем: Южным Бугом, Синюхой, Тикичем, Гнилым Тикичем, Шполкой. Далее – через тщательно описанный автором переход из бассейна одного водоема в другой: по притоку Тясмина, Тясмин, Черную речку в Домну, когда-то полноводный залив Днепра (ныне – Ирдынские болота) – в Днепр. Реконструкция водного маршрута выполнена согласно научным разработкам ныне покойного Ю. В. Павленко – доктора философских и кандидата исторических наук, лауреата премии имени М. И. Туган-Барановского, а также – с учетом личного опыта сплава по рекам Украины автора предисловия.

Кульминацией первой части романа стала оборона крепости на Юрьевой горе, возле современного города Смила, где заблокированный отряд Константина Германика отбивается от готов и сарматов, ожидая помощи от антского князя Божа.

Пронзительно светлая и одновременно чувственная любовная линия облагораживает суровое повествование, а элемент мистики в виде фатальной предрешенности судеб избранных героев придает повествованию незабываемый колорит. Запоминаются не только характеры, но даже речь персонажей: автор порой вкладывает в их уста аутентичные пословицы, поговорки на разных языках. Естественно, что читателем вполне логично воспринимается ассоциативный ряд, параллели, цитаты и стихи античных поэтов и прозаиков, вплетаемые в структуру романа.

Искренне завидую молодым и зрелым, стремящимся к знаниям и познавшим жизненный опыт – читателям, которым предстоит на страницах этой книги встретиться с римским трибуном Константином Германиком, пылкой готской принцессой Ульрикой, епископом Вульфилой, дакийским кузнецом Дурасом, Лютом-Василиусом – пиратом с озера Нобель, стрелком Калебом, готским офицером Атаульфом, мужественной антской амазонкой Смилой – всеми теми, кого сотворил и пустил в наш мир талант романиста, нашедшего вдохновение в событиях, отстоящих от нас более чем на полторы тысячи лет.

Александр Евдокименко,

реконструктор исторических событий, эссеист

Карта рек Украины. Государственное агентство водных ресурсов Украины, лицензия Creative Commons Attribution-Share Alike 2.5 Generic Free Cultural Work

Я родился в 337 году, когда скончался император Константин (да простит Господь грехи его!).

Погиб в 378-м, при Адрианополе, со спатой в руке, когда по приказу государя моего, Валента, палатийская гвардия, прикрывая отход своих, сомкнув щиты, встретила бешеный удар конницы готов.

Глава I

Сон императора Валента

Когда украшенная колесница с позолоченной деревянной статуей императора Константина[1], сопровождаемая гвардейцами с ярко горящими свечами из белого воска в руках, въехав в ворота ипподрома, поравнялась с кафизмой-трибуной императора Флавия Юлия Валента, тот встал со своего места и поднял руку, приветствуя своего предшественника, основателя Восточного Рима. Трибуны гигантского ипподрома ответили ревом и громом оваций. Через некоторое время, повинуясь приказу магистра канцелярии, призванного следить за протоколом, колесница двинулась дальше, вдоль продольного возвышения в центре гигантской арены, спины ипподрома, украшенной языческими статуями неведомых героев, медными фигурами слонов, быков, медведей и львов, собранными со всей Империи.

Император Флавий Юлий Валент, оглядевшись по сторонам, кивком подозвал понятливого евнуха из египтян, недавно удостоенного звания Префекта Священной опочивальни.

– Им не Константин нужен, – зло бросил Валент евнуху, – им бега подавай.

Евнух со скорбным видом склонил голову, выражая абсолютное согласие с мнением своего господина. Валент, пребывая в привычном для него дурном расположении духа, продолжил, щуря слепой глаз:

– Мне… меня посетило… сообщение. Или – предупреждение, или…

Понятливый евнух, справедливо полагая, что их разговор никто не слышит, угодливо подсказал своему повелителю (который, как известно, особой грамотностью не отличался) искомое слово:

– …откровение. Цезарь, Ваше Высокое и Удивительное Величество, позволю себе заметить, Вас посетило откровение.

– Изжога меня посетила, – сморщился император и крепко, по-солдатски, выругался по-гречески. – Перепил вчера. Но, впрочем, ты прав. Откровение тоже было. Может, от изжоги.

Префект Священной опочивальни, один из самых значительных и, безусловно, умнейших чиновников Римской империи, не позволил себе усмехнуться даже мысленно. Валент был подозрителен и недоверчив до крайности, особенно жесток к людям богатым и знатным, впрочем, как и ко всем, кто мог составить ему конкуренцию в чем бы то ни было. Кроме собственного евнуха, которого солдафон Валент за человека не считал, поэтому счел возможным довериться:

– Большие звери. Мне приснились, привиделись, уж не знаю что… Но – звери. Сильные. Медведи или волки. Понимаешь?

– Враг? Вторжение персов? – быстро переспросил понятливый чиновник.

– Не думаю. – Темное от рождения лицо переродившегося наследника аристократического рода Флавиев еще более потемнело и побагровело от воспоминаний о тяжести перенесенного еще в составе войск императора Юлиана, прозванного Отступником, Персидского похода. – Тогда бы привиделись слоны проклятого царя Сапора. Нет. Опасность исходит с севера. Это – готы. Недаром откровение явилось мне сегодня, именно в то утро, когда мы празднуем день императора Константина… Чувствую, это он, переживший неслыханную наглость готов и воздавший им по заслугам, предупреждает о новой войне.

– Вторжение на северных границах может быть опасным вдвойне, если персы вдруг решатся потревожить покой наших восточных областей, – отважился евнух на собственное суждение. И тут же поплатился.

– Ты, скопец! Ночной горшок! Не смей лезть в походную палатку! – заорал император так, что оглянулись даже зрители, сидевшие от кафизмы в двух десятках шагов.

Бедный египтянин покрылся холодным предсмертным потом, но его спасло появление на арене первой колесницы – действо, традиционно сопровождаемое криками и свистом плебса. Валент тут же с любопытством уставился на четверку великолепных лошадей и, как от надоевшей мухи, отмахнулся от слуги, который пытался целовать край его пурпурной мантии.

Первый заезд выиграл возница в голубом. Валент с удовольствием взмахом руки поприветствовал трибуны богатого сословия венетов, не поскупившихся на быстрых лошадок. Не дожидаясь второго заезда, император снова оглянулся, его беспокоил и тревожил утренний сон, засев в голове, как шершень в конской гриве.

Египтянин-евнух, конечно, уже улетучился, как вода в бурдюке во время того проклятого Персидского похода. Явится потом с покаянным видом, оправдываясь, что готовил опочивальню ко сну. Император ухмыльнулся хотя бы тому, что поставил умника на свое место. Но наказывать его больше не стоит, евнух, в отличие от многих, купивших себе место в свите, хоть читать умеет. Впрочем, и мешкать нельзя.

– Любезный Иосаф! – Валент подозвал начальника личной охраны, ведавшего манипулами палатийской стражи.

Комит дворцовой охраны Иосаф, выходец из солдат, ценился императором прежде всего в силу личной преданности. Рожденный в царствие императора Константина, он был крещен еще в младенчестве. Других привилегий ему не досталось, путь наверх он буквально прорубил обоюдоострой германской секирой, оставив за собой ряды окровавленных персов, сарматов, остготов, алеманнов. Был он малограмотен, но в военных походах быстро приучился к солдатской брани на двух десятках языков и наречий наемников, составлявших большую часть провинциальных комитатских легионов. И это делало его незаменимым в переговорах с командирами далеких частей, часто капризными и грубыми, постоянно склонными к мятежу.

Повинуясь приказу императора, Иосаф поспешил подойти, на ходу сдергивая позолоченный шлем с железным гребнем. Валент, сам солдат, с удовольствием отметил мозоли на подбородке Иосафа, образовавшиеся от долгого «общения» с кожей ремней, удерживавших этот самый шлем на голове офицера практически круглые сутки. «Вот что значит преданность! Вот что значит забота о своем командире!»

– Ваше Великолепное Высочество… Величие… – начал было Иосаф заученно, но сбился.

– Хватит! – милостиво разрешил император. – С тебя достаточно, я знаю, что ты меня любишь.

Простак Иосаф благодарно улыбнулся. При этом страшный продольный шрам на его правой щеке – след от удара персидского конника-катафрактария, вдруг дернулся, придав лицу солдата совсем уже дьявольский вид. Обычно это производило неизгладимое впечатление во время переговоров с командирами пограничных, комитатских легионов.

– Иосаф, кончай ржать, ты лошадей испугаешь, – по-отечески посоветовал своему офицеру император. – Найди ты лучше мне Константина Германика. Знаешь, того, из Галльского легиона.

Кроме всего прочего, Иосаф ценился императором за цепкую, как, впрочем, у многих безграмотных людей, память. Он знал имена не только своих солдат, но практически всех командиров, офицеров ближних и дальних гарнизонов.

– Я видел его в свите сегодня утром, – с готовностью доложил Иосаф.

«Конечно же, в свите, – подумал император. – Я сам назначил ему аудиенцию еще вчера. Как чувствовал…»

Додумать Валент не успел, начался второй заезд колесниц, и он с азартом подался вперед, криком подстегивая снова вырвавшегося вперед возничего в голубом.

Глава II

Константин Германик, трибун 1-й когорты Галльского легиона

Состязания закончились после полудня. Из положенных двадцати четырех заездов колесницы венетов – богатых болельщиков, традиционно облаченных в голубые цвета, были первыми тринадцать раз. Трижды колесничие, не удержав коней, вылетали из упряжек, разбиваясь о медные статуи греков, каменные колонны египтян, а то и просто варварских идолов, разделявших арену по спине ипподрома.

Зрители остались довольны. Простолюдины поспешили к гигантским аркам на выходе: пить и смотреть на улицах представления мимов и фокусников. Богатые жители Константинополя отправились в бани-термы, чтобы после традиционного омовения и массажа на прогретых мраморных столах вкусить мясо и сладости, накануне доставленные в порт из всех уголков Ойкумены.

Арену, статуи, каменные сиденья громадного ипподрома мигом обсели большие невесть откуда взявшиеся в этих краях коричневые чайки. Пронзительно крича, словно обманутые женщины, они обсуждали, казалось, грехи рода человеческого, среди которых первыми были, разумеется, алчность и азарт жителей Константинополя.

Тем временем император Валент по специально сооруженным для такого случая переходам прошествовал со свитой в Палатий. Выстроенный по приказу императора Константина всего за шесть лет, дворец представлял собой огромный комплекс строений из соединявшихся или отдельно расположенных зал, нескольких церквей, императорских спален, обеденных комнат, бань и помещений для прислуги и охраны, всего числом до полутысячи.

Неудивительно, что император Валент, чье детство прошло в отцовских гарнизонах провинциальной Британии и пыльной Африки, до сих пор путался среди мраморных колонн, длинных переходов, порой наглухо перекрываемых дверьми из бронзы и чистого серебра, утыкаясь в столбы из яшмы там, где, по мнению императора, должны были находиться открытые внутренние дворики, засаженные карликовыми деревьями и благоухающими яркими цветами.

Разумеется, вовремя подоспел евнух-египтянин и, как будто никуда не отлучался на ипподроме, бодро засеменил чуть впереди самодержца, который коротко бросил: «На террасу, к морю».

Через некоторое время император, вездесущий евнух-египтянин, начальник охраны Иосаф, который вообще ни у кого не спрашивал разрешения быть рядом с императором, присоединившийся к ним Евсей, квестор Священного двора, вышли на залитую солнцем, увитую плющом террасу, откуда открывался изумительный вид на Мраморное море, прозванное в этих краях Греческим.

– Иосаф, вели подать вина. Сюда. – Валент небрежно указал на предусмотрительно спрятанные в тени мраморные уступы-скамейки. – Выдерни из свиты Константина Германика. Все остальные пусть ждут в Большом дворце, скоро будем кушать.

Зная простоту вкусов своего императора, Иосаф, не мудрствуя лукаво, приказал служкам приволочь несколько тяжелых амфор с сирийским вином. И тут же, из спрятанного в цветах фонтана-дельфинчика, сам наполнил свежей водой большие чаши-кратеры, чтобы разбавить в них сладкое вино.

Одетые, как знатные горожане, рабы, обычно прислуживавшие за обедом, внесли стеклянные кубки, ножки которых были украшены серебром и зелеными изумрудами.

– Чужих глаз нам не надо, – распорядился император, – даже в моей свите могут быть соглядатаи проклятых персов. Поэтому, евнух, будешь за виночерпия. Лиши девственности эти дивные кубки, плесни нам вина! А ты, Иосаф, зови сюда Константина Германика.

Не успел египтянин, внутренне содрогаясь от варварского нарушения этикета, серебряным черпаком в виде коварного змия наполнить большие бокалы, как на террасе возникла громадная фигура трибуна Галльского легиона Константина Германика.

Лучи полуденного, но еще жаркого солнца отразились на роскошных доспехах вновь прибывшего, которые на мгновение ошеломили даже приближенных императора. Начищенный до зеркального блеска нагрудный панцирь. Под ним – доспех из узких бронзовых пластин, перекрывавших одна другую. Медные накладки портупеи, поддерживавшие меч-спату на левом бедре и полуспату на правом. Ножны, расцвеченные драгоценной эмалью. Посеребренный парадный шлем с двухцветным красно-белым гребнем, с золотыми крестами на налобнике. Кроваво-красные рубины на перевязи. Все ослепляло, сверкало, переливалось, играло на солнце.

Да и сам трибун соответствовал своему роскошному одеянию. Был он высок – на голову выше любого из палатийских гвардейцев. Аристократическое выражение лица, нос с горбинкой, серые глаза и вдобавок густые светлые курчавые волосы, хоть и подстриженные коротко по римскому армейскому стандарту, но даже в этой прическе выглядевшие так, будто молодой мужчина собрался на любовное свидание, никак не на встречу со своим государем.

– Хорош! Ай, хорош! – прокомментировал император. – Как тот жеребец, который сегодня выиграл последний заезд. Хорош!

С этими словами Флавий Валент вскочил с мраморной скамьи и, не удержавшись, обошел своего трибуна, придирчиво рассматривая парадные доспехи. Внезапно, сильно хлопнув по нагруднику, спросил:

– Думаешь, выдержит?

Трибун понял солдата-императора с полуслова:

– Если надеть еще стеганый льняной кафтан, думаю, даже копье остановит.

– Да? – недоверчиво произнес император. – А что ж тебя перс тогда стрелой пощупал?

– Так ведь в бедро попал, Величайший, а я в кольчуге был. Стрела в разрез на бедре и вошла.

– Ах, да, – сказал Валент. – Ты же тогда конный был, федератами командовал. Сарматами, кажется?

– Точно так, мой император. – Германик то ли согласно кивнул, то ли склонил голову в поклоне, видно, вспомнив об обязательном ритуале приветствия.

Немногочисленные доверенные лица, собравшиеся на уютной площадке, обдуваемой ветерком близкого моря, прекрасно знали, что от своих солдат Валент ждал не лести, но преданности и готовности к бою, а потому давно не обращали внимания на условности.

Евсей, квестор Священного двора, исполнявший обязанности главного финансиста Империи, человек грузный, любивший перекусить до и после обеда, поспешил распорядиться, чтобы принесли горячих пирожков с перепелиным мясом и грибами под острым соусом. Евнух, страдальчески закатывая глаза, продолжал опустошать кратеры, то и дело подливая туда вино из громадных амфор. Иосаф, поигрывая германской секирой, с иронией рассматривал полуспату трибуна, пытаясь сложить слова для уместной, по его мнению, шутки. Что-то вроде: «Кого напугает этот “огурчик”?» «Император будет доволен!» – решил было Иосаф, но оказалось, что любимый государь его опередил.

У Светлейшего были другие планы. Тяжело опустившись на каменную ступень, он внезапно вздохнул, обращаясь к трибуну:

– Помнишь того солдата, убитого молнией?

– Во время Юлианового похода, – кивнул головой Константин. – Кажется, его звали Иовиан. Он напоил коней и вел их от реки в лагерь, неподалеку от Дару.

– Иовиан – значит Юпитер, – угодливо подсказал евнух.

– Да, – произнес император задумчиво. – Именно так сказали императору Юлиану этрусские гаруспики, знатоки в деле предсказаний. Мол, не стоит продолжать поход, если молнией убит солдат со столь знатным именем да двое боевых коней в придачу.

Иосаф, единственный, кто не воспользовался милостивым разрешением Валента и не присел у его ног, а продолжал стоять на страже, высматривая шпионов и наемных убийц, даже подался вперед, не умея скрыть любопытство. Молодой мужчина, но старый солдат, он был суеверен безгранично.

– Мой Великий государь, а почему же император Юлиан, ваш предшественник, не внял словам провидцев?

– Философы, мой ручной лев! Философы совратили Юлиана! Он даже в походах таскал их за собой, советуясь с бородатыми греками больше, чем со своими офицерами. Кстати, оттого и прозвали его Отступником. Не знаю, был ли Юлиан отступником на самом деле, несведущ я в платонах да сократах, но в Персидском походе греки сыграли со всеми нами злую шутку. Именно философы из греков сказали странные слова, что, мол, «течение эфира вниз не предвещает ничего дурного. Но, наоборот, молния предрекает императору возрастание его славы». И мы на следующий день маршем отправились дальше, вступив в пределы знойной Ассирии. Поначалу все действительно шло хорошо, ну а потом… Меня, откровенно говоря, до сих пор знобит, когда я вспоминаю строй конных катафрактариев, закованных в «железо» по самые брови и огромных слонов, которые двигались за ними, как большие серые горы.

Валент икнул, сплюнул, встал и справил малую нужду на ствол ближайшей магнолии.

– Евнух, что рот открыл, будто мальчика юного увидел! – разорался он затем. – Хватит нам о слонах да о философах, поговорим о деле!

Теперь уже Евсей, квестор Священного двора, встрепенулся, как командир пехоты, услышавший звуки анапестического такта, сигнала к атаке военного оркестра. Только вместо спаты в его руках появились папирусный свиток и оловянный стилос, предназначенный для записей.

– Этого – не надо, – возразил Валент. – Имеющий уши да услышит, а папирус может попасть не в те руки.

Сделав пару крупных глотков вина из бокала, поданного высокообразованным слугой-евнухом, император задумался. Думал долго. Собравшиеся замерли в почтительном молчании. Тишину прерывал только звон цикад, не знакомых с придворным этикетом.

Наконец Валент Флавий кивнул сам себе. Затем четко и сжато, будто формулируя воинский приказ, изложил свите суть дела.

Готы, их влияние и возможные набеги на северные границы Империи очень тревожат его последнее время. Больше всего, его, Валента, беспокоит то, что соглядатаев среди варваров у него нету, да и если бы были, то верить шпионам – дело неблагодарное. Значит, следует в ближайшее же время отправить к варварам своего человека. Через Понт Евксинский в Ольвию и выше, по Гипанису и Борисфену, в их город-крепость, что зовется Самбатас и где весной собираются, чтобы переоснастить свои корабли для морских походов северные бойцы, прибывшие из тех земель, где столь холодно, что по морям плавают ледяные горы.

А попутно пройти земли, населенные воинственными гордыми готами, на границах которых орудуют сухопутные пираты аланы, а с ними, в свою очередь, враждуют известные всем анты – народ многочисленный, живущий отдельными племенами между Гипанисом и Борисфеном.

В Самбатасе узнать: кто такие древляне, по слухам, укрепившиеся в этих землях. Говорят, они контролируют с антами всю северную торговлю варваров.

– Твой отец был командиром германского Максимилианова легиона. Мать – из батавов, не так ли? – Валент хлопнул по плечу Константина Германика. Тот мгновенно вскочил с края каменной ступени.

– Точно так, мой император!

– Сегодня ты должен был получить титул комита и отправиться командовать одним из местных легионов, – продолжил Валент, глядя на своего офицера снизу-вверх единственным здоровым глазом. – Честно скажу: от своего я не отказался бы, но вмешались силы высокие божественные, можно сказать. Ведь если мне приснился император Константин и предупредил об опасности, то разведать тайны врага логично тоже должен Константин! Понимаешь? Ведь еще до сна я вызвал тебя для назначения. До… – Валент нетерпеливо щелкнул пальцами.

– … откровения! – тут же подсказал сметливый евнух.

– Да-да! До откровения моего великого прадеда Константина я вызвал тебя, трибуна Константина, верного боевого офицера. Улавливаешь?

Трибун Константин Германик сморщил высокий лоб и как-то по-мальчишески утер нос, пытаясь собраться с мыслями. Безусловно, ему иногда было сложно понять ход мыслей Божественного.

– Про готов я вполне согласен, – осторожно проронил он. – Славный император Константин не раз останавливал их злобу. И далее тоже все вроде понятно… Но вот вы сейчас о каком-то откровении упомянули. Я, честно, не слыхивал о таком. Одно могу твердо обещать: если вы мне доверите комитатский легион (желательно галльский) и еще хотя бы три сотни кавалеристов из батавов, то я дойду до этого самого Самбатаса.

Император Валент с одобрением посмотрел на своего трибуна. «Молодец, парень. Главное, оба глаза целы». Потом произнес вслух:

– Все верно, ты должен добраться до Самбатаса. Но не на своем коне, во главе комитатского легиона. Иначе тебя, кстати, раздавят по дороге если не анты, то аланы. А доплывешь на торговой корбите, вместе с купцом. Соображаешь? Твоим оружием будет не спата, но золотые солиды. Еще старые, полновесные, чтимые во всей Ойкумене, с профилем твоего великого тезки, императора Константина. Твое дело провести разведку, – продолжал Валент. – И кстати, навербовать Иосафу в палатийскую гвардию сотни две воинственных антов. Себе, в будущий комитатский легион, можешь подкупить конных аланов. Сегодня день весеннего равноденствия, начало навигации. Должен вернуться к нам до осенних штормов. Ничего не записывать, да ты и писать, наверное, не обучен…

– Нет, матушка научила, – несмело улыбнулся трибун. – Но меня больше чтение привлекало: «Илиада» Гомера да «Александрия» Каллисфена.

– Ну, ясно, – проворчал удовлетворенный его ответом император. – Хорошему офицеру больше знать и не надо.

Затем Валент резко повернулся к квестору Священного двора Евсею:

– Все понял?

– Все, о Величайший. Завтра же в порту подберу нашему герою солидный караван. Думаю, из трех суден, не меньше. Прослежу, чтобы семьи купцов оставались на время экспедиции в столице. Так спокойнее. Если Величайший настаивает, слегка потревожу воинскую кассу, золота надо много.

Император скривился, как от укуса малярийного комара в дельте Евфрата. Он не любил, когда кто-то накануне летних передряг без нужды посягал на деньги для войны.

Евсей понял, что ошибся, и допустил еще одну оплошность:

– Возможно, мы слишком тратимся на акведук?

Валент мгновенно вспылил:

– У тебя мозги окончательно жиром заплыли! А что столица пить будет? Где ты воду возьмешь?

Император лично следил за строительством акведука, который превосходил многое, известное в истории доселе. Акведук уже тянулся на десятки стадий, посылая живительную влагу в громадные бассейны под столицей.

Неожиданно на помощь Евсею пришел египтянин-евнух:

– Мой Величайший Господин, позволь, я избавлю тебя от этой надоедливой заботы.

Валент с интересом уставился на Префекта Священной опочивальни.

– Предприятие обещает быть удачным и прибыльным, – пояснил египтянин. – Я берусь его профинансировать, если на то будет твоя воля, о Великий. Заодно дам на помощь одного своего земляка, он уже многие годы ходит с кораблем из Египта с грузом отличной пшеницы для твоих солдат, Светлейший.

Император Валент мгновенно пришел в хорошее расположение духа: расходы сокращались до минимума.

– Тебе – верю. Ты – своего не упустишь. – Затем перевел взгляд на Иосафа. – Ну, а ты, герой?! Что молчишь?! Помоги товарищу!

Иосаф по простоте душевной ничего бы не понял, если бы евнух опять не пришел на помощь. Тот кашлянул, призывая внимание начальника охраны, и кивнул на его секиру, украдкой показав указательный и средний пальцы.

– А-а, – сообразил Иосаф. – Я выделю Германику нубийца. Эфиопа значит, из стрелков. Он овладеет древним искусством критских лучников, попадает в яблоко с двухсот шагов. Ну… Кого еще… Лучше Тираса, фракийца, серпоносца, пожалуй, не сыскать. Он своим серпом первым перерубил хобот слона в битве при Кохе, неподалеку от полноводной реки Тигр.

– Тирас?! – в возбуждении вскричал Валент. – Помню его, как не помнить! Славный был удар!

Император, который боевых слонов боялся ужасно, как, впрочем, и большинство в войсках Юлиана Отступника, при воспоминании о том, что его нынешние гвардейцы запросто отрубают им хобот, пришел в неистовый восторг:

– Вот и славно, вот и порешили! Вина сюда, вина! И – фиников, и – грушу сушеную, и – льда побольше!

Под вечер военный совет быстро перешел в симпозиум или «дружескую попойку», как сказали бы греки.

Великолепная, блистающая золотым шитьем и сверкающая красными рубинами свита императора, утомленная скачками и донельзя проголодавшаяся, но терпеливо ожидавшая обеда в Большой зале, была изрядно поражена (виду, разумеется, никто не подал), когда уже при первой звезде с закрытой террасы вдруг появилась странная процессия. Первым важно шагал Префект Священной опочивальни, за ним, пошатываясь, следовал квестор Священного двора, грозя пальцем: «Молчать, всем молчать, что здесь видели». И наконец шествие замыкали Иосаф и Константин Германик, которые тащили императора Священной Римской империи Флавия Валента. Тот, свирепо ругаясь, требовал тут же предоставить ему грозный серп, чтобы отрубить хобот проклятого слона царя Сапора.

Глава III

Прощание с женой, знакомство с новыми спутниками

В Константинополе у трибуна Германика своего дома не было. Роскошную виллу предоставили ему родители жены, девятнадцатилетней красавицы Елены. Почему вдруг Марк Силансий, отец Елены, префект одной из внутренних провинций, богач, любитель скаковых лошадей и коллекционер греческих статуй, позволил обыкновенному трибуну взять в жены единственную дочь, оставалось для Константина загадкой. Впрочем, когда-то Марк, любуясь профилем будущего зятя, как-то странно выразился в том духе, что «желает потомство истинно военное». Pueris stirpis Romanae. Из «отпрысков романского древа».

На неуместное замечание Константина, что мать его все-таки из германских батавов, вельможа живо возразил: «Когда-то давно батавы славно потрепали нас. Но кто теперь об этом помнит! Конные германцы охраняли самого Константина. И теперь верно служат Светлейшему и Великому Флавию Юлию Валенту. В общем, скажи спасибо матушке, что она родом из батавов».

Вспоминая об этом, Константин непроизвольно улыбнулся. Именно мать научила его читать на греческом языке, привила любовь к странному для нынешнего уха гекзаметру Гомера. Именно мать рассказала ему, что Великий Слепой слепым в жизни никогда и не был, просто значительно позже александрийские философы приписали ему отсутствие зрения. Мол, не может смертный простым взором описать картину мира: «Так же, как если с вершины скалистой огромную тучу козий пастух заприметит, гонимую с моря Зефиром, издали взору его, как смола представляется черной. Мчится над морем она и ведет ураган за собою. С ужасом смотрит пастух, и стада свои гонит в пещеру. Схожие с тучей такой, за Аяксами к жаркому бою, Юношей, Зевсом вскормленным, стремились густые фаланги. Черные, грозно щетинясь щитами и жалами копий»[2].

– Господи всемогущий, муж мой, да ты немного опьянел! Гомера вслух читаешь! – Любимая встретила его прямо у ворот виллы, кутаясь в шерстяную накидку.

Из-за спины госпожи на Константина с любопытством посматривали престарелый управляющий Дмитрий с факелом в руке да две девчонки-рабыни, прислуживавшие Елене.

Жена была беременна, уже на седьмом месяце. И Константин мгновенно протрезвел, только сейчас осознав, что уже полная ночь. А на дворе – начало весны. А в эту пору ночи в Византии, как по-старому называл столицу его тесть, вовсе не располагают к длительному ожиданию на свежем воздухе беременной женой загулявшего супруга.

– Ой, – искренне, по-детски сказал трибун виновато. – Ой, я встречался с императором. Мы немного выпили…

Девчонки-рабыни прыснули со смеха. Улыбнулся даже обычно сдержанный старый Дмитрий.

– Кушать будешь? – заботливо спросила Елена. – Тебя ждет фаршированная рыба и свежие хлебцы.

Беременность еще больше украсила любимую жену. Лицо ее чуть пополнело, но точеный носик и улыбка, открывавшая белоснежные зубки, маленькая родинка на щеке, роскошные светло-рыжие волосы (как у вожделенной многими Елены Троянской), собранные в подобие короны на голове, могли свести с ума не только трибуна комитатского легиона.

Константин нетерпеливо протянул руки, пытаясь заключить супругу в объятия. Она увернулась:

– Не здесь и не сейчас. И – мне нельзя, потерпи немного.

– До ноября, – вдруг хрипло отозвался Константин. – Потерплю до ноября.

Несмотря на юный возраст, Елена была умна и проницательна. Мигом почуяв неладное, она взяла мужа за руку.

– Пойдем в комнаты, там расскажешь.

До семейных комнат трибун не дошел. Встал как вкопанный в обеденной зале, почуяв нюхом вечно голодного солдата безумно сладкий аромат пресловутых хлебцов. За стол не присел, жадно схватил первое, что попалось с серебряного блюда (холодную курицу), и стал рвать зубами белое мясо, одновременно пытаясь рассказать жене о встрече с Валентом Флавием.

– Утоли голод, – кротко посоветовала супруга, усевшись на хрупкий стульчик-диф, на котором любила сидеть еще девчонкой. И вот – не могла отказать себе в удовольствии и внутреннем самоутверждении, что совсем, ну нисколечко, не поправилась, сидела уже замужней беременной дамой. – Утоли голод и сними, во имя Митры, свое «железо»!

– Митры? – прорычал удивленный Константин. – С каких пор в моем доме звучит имя языческого бога?

– Сам рассказывал, – вступила в игру жена. – В Персидском походе, когда вода кончилась, молились только местному Митре!

– Так-то ж в Ассирии. – Трибун наконец насытился. – А как домой вернулись, так все снова о Христе вспомнили.

– Такие вы, мужчины, – притворно (или по-настоящему?) печалясь, вздохнула Елена.

У Константина был слишком невелик супружеский опыт, чтобы почувствовать разницу в настроении жены.

– Так, о чем ты говорил с нашим государем?

Германик, дождавшись пока Дмитрий расстегнет наконец застежки панциря и, торжественно приняв на руки меч, унесет оружие в специальную комнату, принялся рассказывать супруге о поручении императора.

Елена выслушала молча, только кончик носа побелел.

– Что ж, – произнесла в раздумье. – В конце концов, соединив себя узами брака с военным, я знала, на что иду. Императору виднее, где и как тебе нести его службу. – Она смахнула слезу и улыбнулась сквозь слезы. – Откровенно говоря, я боялась, что рожать придется где-то в захолустье, без опытных повивальных бабок и хороших лекарей. Значит, рожу здесь, в Константинополе.

Ровно год назад, когда любимый отец повелел ей выходить замуж за трибуна провинциального комитатского легиона, Елена плакала куда горче и злее. Но отец категорически настоял, мотивировав свой выбор тем, что император Валент уже положил глаз не только на его конюшню и коллекцию греческих статуй, но, кажется, и на все состояние. Единственный выход для семьи и самой Елены – немедленный брак с одним из любимых офицеров императора, воевавшим вместе с ним еще при Юлиане Отступнике.

Всем известно, что своих Валент не обижает. Только когда молодой офицер станет членом их семьи, можно будет вздохнуть спокойно.

Елена, унаследовав от отца трезвый взгляд на мир, с доводами согласилась. Приятной неожиданностью стало еще и то, что ее жених оказался не только очень красивым мужчиной, но и неутомимым любовником.

Вспомнив это, Елена решила подсластить для мужа горькое снадобье расставания:

– Я рожу тебе сына.

– Сына?! – переспросил потрясенный известием трибун. – Откуда тебе известно, что будет сын?!

– А кто же еще? – совершенно искренне удивилась Елена. – Неужели ты думаешь, что от такого видного мужчины можно родить девчонку?! Ты уж так для этого старался, так старался.

Константин снова протянул руки, но и жена была начеку. Соскользнув с дифа, погрозила пальчиком:

– До ноября уймись, герой. До ноября мы спим в разных комнатах.

Утро пришло неожиданно, с яркими лучами солнца, бессовестно ударившими в открытое окно.

Константин, сам наскоро побрившись и омыв тело в бане, успел только выпить молока с хлебом, накинуть рубаху-тунику и надеть штаны да войлочные сапожки, как услышал голоса в атриуме, большой полуоткрытой площадке, служившей летней гостиной.

Вошел туда и увидел Префекта Священной опочивальни собственной персоной в сопровождении двух угрюмых бородатых гвардейцев из северян, озиравшихся вокруг и явно недовольных тем, что их разбудили в такую рань. Впрочем, завидя трибуна, оба мгновенно подтянулись, отдав честь по старому римскому обычаю – одновременно ударив себя в левую часть груди и выбросив правую руку вперед и вверх.

Константин Германик ответил солдатам и, почтительно склонив голову перед префектом, сказал:

– Приветствую Светлейшего!

Евнух кивнул и, пошевелив большими губами, вдруг очень тихо спросил:

– Никто не знает?

– Жена, – понял его Константин. – Но куда именно, не знает даже она. Сказал, что поручение от государя, вернусь к ноябрю.

Константин Германик если и солгал, то лишь отчасти. Накануне он сообщил жене, что плывет через Понт. Правда, не уточнил куда. Впрочем, Елена сама догадалась.

Трибун выдержал испытывающий взгляд префекта, глаз не отвел. Служит он императору, а не евнуху, с какой стати ему откровенничать?

Египтянин вдруг улыбнулся, понимающе и коротко распорядился:

– Оружие не бери, панцирь, естественно, тоже не понадобится. Идем смотреть твой корабль. Там тебя, кстати, Иосаф ждет не дождется. Не знаю, обрадуешься ли, но мне от его сюрпризов иногда не по себе.

Молвив загадочную фразу, Префект Священной опочивальни велел подать холодной воды. Выпив кубок, протянутый услужливым Дмитрием, жестом предложил напоить водой солдат. Гвардейцы, с ненавистью посмотрев на воду, с негодованием отказались. Префект ухмыльнулся и скомандовал:

– Поспешим, ведь меня еще государь ждет, – и бодро засеменил маленькими ножками, увлекая за собой Константина.

Дом богатого вельможи, тестя Константина Германика, находился неподалеку от Палатия. А значит, около порта, который располагался в районе Месы, главной улицы, прорезавшей столицу подобно стреле.

Может быть, поэтому, а может, не желая привлекать ненужного внимания, но Префект Священной опочивальни носилками не воспользовался. Пошел пешком. При этом все норовил сократить дорогу, сворачивая в какие-то кривые переулки и пробираясь через пустыри. Бездомные да пьянчуги, не опохмелившиеся с утра, только успевали открыть рот, завидя сразу нескольких грозных солдат, а с ними явно богатого вельможу, которого старательно прикрывал от посторонних глаз мужчина атлетического сложения.

Все вокруг провонялось запахом дрянной рыбы, бедности, безысходности.

Префект, брезгливо зажимая нос, ободряюще бросил Константину:

– За тем поворотом выходим на площадь Тавра. Пост, свинину еще не продают, а значит, и людей меньше, и воздух чище. А там и до порта недалеко.

Громадная площадь Тавра в это время оказалась действительно полупустой. Впрочем, несмотря на пост, мясом кое-где торговали, но длинные ряды мясников были заполнены торговцами рыбой да зеленью. Простолюдины перекусывали пирожками с потрошками, постоянно оглядываясь и как бы извиняясь перед новым богом. Но кушать-то хочется, а впереди целый тяжелый день, без мяса никак нельзя!

Префект нетерпеливо дернул Константина за рубашку-тунику: «Чего на босяков уставился? Каждому – свое».

Трибун решительно зашагал впереди, знаком показав гвардейцам из северян ускорить шаг.

Наконец, срезав центральную улицу, вышли в порт. Громадный, соленый, кричащий, причитающий, молящийся на всех наречиях Ойкумены порт Восточного Рима предстал перед ними во всем великолепии и во всей кажущейся бестолковости. Корабли со спущенными парусами стояли впритык, готовясь уйти в зеленое, синее, черное море. На три месяца, на полгода.

Иллирийцы, капподокийцы, фригийцы, италийцы, сирийцы, египтяне, галлы, иберы, греки (то ли еретики, то ли – подданные Империи, но заблудшие в своей философии); мастеровые, искавшие заказы перед навигацией; плотники, желавшие ну вот сейчас, ну вот ведь срочно поправить такелаж; абсолютно бесстыдные страховщики, навязчиво предлагавшие свои услуги; строгие офицеры таможни, с обеспокоенным видом спешившие оформить очередной корабль. И – пассажиры, в последний момент решившие попытать судьбу то ли купцов, то ли гостей, то ли просто сесть и уплыть.

Все это разом буквально захлестнуло уже оказавшуюся совершенно беззащитной перед этим воистину вавилонским столпотворением группу строгих и целеустремленных мужчин.

Не растерялся только Префект Священной опочивальни. Кажется, в порту он чувствовал себя как дома. Решительно указав рукой Германику место слева от себя, префект заговорил с несколькими портовыми обитателями, странно, словно из глубины горла, произнося слова на только ему известном языке. Одетые во что горазд смуглые мужчины, на мгновение склонившиеся в почтительном поклоне, сразу же, совсем не по-палатийски, вдруг что-то живо начали объяснять, показывая пальцами направление.

– Наши корабли уже готовы, стоят чуть в стороне, – сказал евнух. – Мои денежки тишину любят, предлагаю пройтись немного.

Трибун только кивнул, происходящее его забавляло. Запах тины, соленой воды, недавно по-быстрому просмоленных кораблей крепко вцепился в ноздри, а гул делового народа, спешившего в плаванье в неизвестные и опасные края, будоражил и волновал.

Император в него верит, Елена любит, сын – родится…

И он – богат!

Чего еще желать трибуну комитатского провинциального легиона?!

– Твое задание, Германик, вернуться к осени, – тем временем втолковывал офицеру Префект Священной опочивальни. – Светлейшему нашему доложишь то, что увидел. А вопросами торговли позволь заняться моему человеку. Он – предан, опытен, у него – доля в экспедиции. Кстати, он египтянин, мой родственник.

Наконец Константин Германик увидел свой корабль.

Широкий – как говорили ахейцы еще во времена Гомера. Классический «торгаш», грузно сидевший в воде, с двумя мачтами да дюжиной открытых палубных банок для гребцов. Устойчивый и надежный.

– Будут еще два корабля, любезный трибун, – как-то странно, чуть ли не заискивая перед Германиком, вдруг произнес Префект Священной опочивальни. – Они сейчас загружаются. А ты пока взойди на корабль вместе с капитаном-навкликром да скажи откровенно: нравится ли он тебе.

Что нравится: корабль или капитан, трибун понять не успел. Невысокий бритый египтянин с подведенными глазами и громадным носом, приговаривая то ли слова нездешней молитвы, то ли приглашения, увлек офицера на корабль. Краем глаза Константин успел заметить, что префект, как бы замешкавшись, остался на берегу у трапа.

– Зовут меня – Аммоний, великолепный солдат, – бормотал тем временем капитан, отчего-то не глядя в сторону трибуна, но почтительно и одновременно настойчиво теребя край одежды Константина. – В дружественные нам земли мы везем обычный товар: немного дорогих пряностей, много фиников, еще больше сладкого вина, разумеется, ткани…

Капитан небрежно и быстро откидывал кожаные накидки, покрывавшие груз в трюме корабля.

Германик мгновенно насторожился: количество хорошо выделанных накидок явно не соответствовала цене груза. Да и кто просмоленной кожей сладкие финики накрывает?!

– А – это?! – Трибун решительно отбросил накидку.

Железные наконечники для стрел, длинные германские мечи-спаты, лежавшие отдельно от ножен; сами ножны; уздечки; панцирные нагрудники – все это явно не соответствовало законам Рима, запрещавшим вывоз оружия в сопредельные страны.

Константин Германик строго посмотрел на египтянина:

– Ты знаешь, что за это полагается?

Капитан-навклир, оглянувшись, вдруг быстро заговорил:

– Трибун! Высокий друг, стоящий на берегу, позволил. Нам ли с тобой ему перечить? Закроем глаза, положим накидки на место. Варвары получат свое, ты – тоже. Вернемся к осени с прибылью.

Германик хотел возразить, но его внимание привлек оклик с пристани:

– Герой и друг императора! Иосаф приветствует тебя!

Трибун подошел к борту. Друг-соперник Иосаф, комит охраны императора собственной персоной пожаловал в порт. С ним – двое. Германик, забыв о контрабанде, мигом перемахнул через борт, с легкостью преодолев три с половиной шага мутной зеленой воды, плескавшейся между бортом и пристанью.

Иосаф, одобрительно кивнув, представил своих людей:

– Калеб. Лучник из страны эфиопов. Греческим не владеет, понимает разве что десяток воинских команд. Но ты видишь его лук. Тирас, фракиец. Серпоносец. Ну, с ним ты знаком.

Выжженное солнцем лицо Калеба, коренастого эфиопского наемника, было темнее ночи. Обнаженная правая рука, черная, неестественно большая, как будто сама по себе высовывалась из серой туники. На большом пальце правой руки Калебы сидел грубый конусообразный перстень из железа. Страшный стрелок глядел угрюмо, исподлобья. По всему было видно, что идея сменить твердую сушу на предательски качающуюся корабельную палубу его явно не привлекала. Впрочем, кто его спрашивает?!

Напротив, фракиец, с вырезанным, как из коричневого дуба, лицом, широко улыбался (если дуб может улыбаться) и трибуна приветствовал искренне, чуть ли не фамильярно. В белой рубахе и коричневых штанах, он запросто поигрывал серпом, будто палочкой пастуха в руках:

– Командир, помнишь меня?!

Трибун Галльского легиона облегченно выдохнул:

– Это – солдаты!

Иосаф радостно осклабился:

– Даю тебе – лучших бойцов. Оцени, трибун.

Константин Германик осторожно тронул огромный лук за спиной эфиопа. Показал на его большой палец с перстнем:

– Этим тянешь?

Тот, поняв вопрос, мигом согнул лук, набросил петлю на железный крючок, крепко примотанный жилами к дереву. Охрана префекта потянулась к мечам. Пехота ненавидела стрелков из лука. Всегда. И отцы ненавидели, и деды. Про́клятое племя – стрелки из лука!

Эфиоп секунду выждал и только после едва заметного кивка Константина легко растянул страшное оружие, послав стрелу в деревянный столб-причал судна, стоявшего в полутораста шагах. Та впилась в дерево, лишь оперенье грязно-серое задергалось на ветру.

Константин Германик только присвистнул.

– Митра тебе в помощь! – бросил эфиопу.

Тот угрюмо кивнул и, легко согнув лук, аккуратно снял тетиву с крючка.

– Ну а с тобой, солдат, я уж точно знаком, – Германик обратился к фракийцу.

Знающий себе цену ветеран сдержанно кивнул:

– Трибун. Я видел, как ты вел в бой алу аланов на согдийцев, вооруженных железными булавами. Помню, как мы уходили от проклятого Евфрата, когда лекари достали стрелу из твоего бедра.

Константин Германик достал золотой динарий, протянул боевому побратиму:

– Отплываем сегодня. Но ты успеешь помянуть тех, кто остался не погребенным из моей кавалерийский алы. Христос и Митра да пребудут с ними.

Засуетился Префект Священной опочивальни:

– Времени у нас нет. Трибун, ты готов к выполнению задания государя нашего, Флавия Валента? Если готов, то зачем теребить себя воспоминаниями о доме? Корабль ждет тебя.

Константин Германик, верный воинскому долгу, только пожал плечами:

– С женой попрощался. Пусть доставят сюда мои доспехи. Я – готов.

Впрочем, лишь к полудню трибуну удалось закончить формальности, связанные с отплытием. Следовало застраховать груз, подписать контракт с капитаном. На борт взошли таможенники, которых резво увлек к носу корабля подальше от трюма капитан-египтянин. О чем они там шептались, Константин Германик не разобрал, но успел заметить, как капитан ловко передал начальнику таможенной стражи увесистый мешочек, а тот так же ловко спрятал его за пазухой.

– Желаю удачного возвращения и хорошей торговли. – Лицо главного таможенника напоминало плохо пропеченную бело-желтую лепешку. Даже почтительно обращаясь к офицеру, он умудрялся смотреть в сторону. – Да хранит вас милость Всевышнего и Величайшего государя нашего.

Трибун кивнул и обратил взгляд на берег. Он ждал жену.

Наконец-то! Показался богато разукрашенный паланкин, который несли шестеро вольноотпущенников. Они аккуратно поставили его возле причала, но вместо жены оттуда неожиданно выбрался тесть Константина Германика, светлейший Марк Силансий. Грузный пятидесятилетний мужчина, бривший голову подобно римским патрициям и подобно им же кутавшийся в длинную ослепительно-белую тогу, приблизившись к Германику, вдруг всхлипнул и обнял зятя.

– Это я велел Елене оставаться дома. Сам понимаешь, ее бы всю растрясло. Не в ее положении, зачем рисковать.

Трибун растерянно кивнул. Раньше за высокочтимым префектом особой заботы о дочери, а уж тем более внимания к его, Константина, скромной особе, не наблюдалось. Не вполне до конца Германик осознал слова напутствия, которые префект горячо зашептал на ухо зятю:

– Ты нам нужен живым. Елене, мне, твоему будущему ребенку. Ты понял, Константин?! Живым!

Разумеется, живым, к чему напоминать?

Марк Силансий отстранился, вернулся назад к палантину. Несколько театрально (был почитателем греческой драмы) отдернул полог. Оказалось, что на подушке величаво возлежал большой щенок. Молосский дог! Мечта детства! Германик непроизвольно засмеялся:

– Это – мне?!

– А кому же еще? – Породистое лицо Марка Силансия расплылось в довольной улыбке. – Зовут Цербером. Год без двух месяцев. Сука родила его от знатного и злого папаши. Убедишься сам, будет тебе верным другом.

Щенок, тем временем резво соскочив с удобной подушки, потянулся, показав отменные клыки. Как само собой разумеющееся, подошел к Константину Германику. Уселся на задние лапы и вдруг зло зарычал на египтянина-капитана, осмелившегося приблизиться к хозяину.

– Ну, вот, – удовлетворенно констатировал Марк Силансий. – Полное взаимопонимание.

Глава IV

Греческое море

Даже Константин Германик, обошедший собственными ногами чуть ли не все известные африканские пустыни, знал, что отправляться в плаванье по традиции следовало бы с первыми лучами солнца. Но тут – иное. Навклир то и дело, озабоченно поглядывая на палубу, где размещался потаенный груз, поторапливал моряков корбиты:

– Нечего лодырничать да на солнце смотреть. Видите, оно еще на горизонте, пока не село, а значит, древний, как мир, бог Ра нам благоприятствует. Засветло пройдем маяки и причалим на том конце Босфора. Переночуем и рано утром выйдем в Греческое море.

– Я не только за товар боюсь. – Египтянин ткнулся своим длинным и кривым носом чуть не в ухо Константину Германику. – Обожаемый префект велел передать слова квестора Евсея: «Отплыть следует быстро и тихо, соглядатаев в порту больше, чем насекомых в бороде покойного Юлиана Отступника».

– Тут действительно много людей разного племени, – согласился Константин Германик.

– Разного племени? – искренне удивился египтянин, весело уставившись на своего пассажира черными глазами, вдобавок подведенными по давнему обычаю сурьмой. – Опасаться следует своих, они незаметны, как блохи, и опасны, как нильские крокодилы.

Капитан-навклир, едва корбита выбралась из длинного ряда кораблей и лодок у многочисленных причалов, велел поставить прямой греческий парус.

– Наш Господь благоприятствует плаванью! – торжественно провозгласил он, обращаясь ко всему экипажу. – Без боязни посмотрите на заходящее солнце. Оно попрощалось с нами, но одновременно даровало отлив!

Две дюжины гребцов, пятерка матросов: большинство египтяне и сирийцы, трое германцев, кажется, фракиец. Но были и ромеи, римляне на греческий лад, несколько собственно греков. Все радостно загалдели.

Отлив незаметно и мощно подхватил судно, а опытный рулевой с веслом на корме удачно сманеврировал, вывел «торгаша» на морскую гладь. Вслед за кораблем из порта вышли еще два судна, образовав караван, который так же неспешно и уверенно миновал Босфор, чтобы заночевать ввиду последнего маяка перед выходом в Понт Евксинский.

Когда-то сгоряча Босфор был прозван хитроумными греками-первопроходцами коровьим бродом. Освоенный и обжитой за сотни лет, он стал удобным и знакомым.

– Будем плыть днем. – За спиной Германика, наблюдавшего за огнями Константинополя, остававшимися за кормой, неслышно появился капитан-навклир. – У нас не боевой корабль, купеческий караван. Поспешаем медленно. Если Бог даст, достигнем Ольвии дней через десять-двенадцать максимум. Там наймем быстроходные речные судна, вроде тех, которыми спускаются к Понту северяне, уже с большим количеством весел, ведь придется идти против течения, и перегрузим на них товар.

– Я не сведущ в мореходстве, – честно признался трибун. – Больше только по Гомеру и представляю себе наш поход. Но ответь мне, любезнейший: а почему мы не можем сократить время пути за счет ночных переходов?

Египтянин сдержанно засмеялся:

– Вспомни, мужественный солдат, к чему привела отвага всем известного Одиссея. Он так стремился поскорее достичь своей страны, а может, истосковался по лону любезной жены, что понадеялся на удачу и пренебрег извечными мореходными законами. В результате шлялся по бурному морю десять лет. Нет, трибун. Ходить ночью по морю могли только предки финикиян. По преданиям, они достигли совершенства в чтении воли богов по звездам, поэтому и отваживались плыть ночами. Говорят также, что на их судах были специальные устройства, позволявшие днем точно выверять курс корабля по солнцу.

Мне, кстати, когда-то предлагали приобрести подобное, – продолжал капитан. – Но я отказался. Во-первых, нужны годы, чтобы научиться правильно пользоваться древними знаниями. А во-вторых, зачем мне это? Побережье Малой Азии, равно как и берега Понта, любой из нас, капитанов-навклиров, знает подобно тому, как хорошая хозяйка ориентируется на собственной кухне. Где стоит уксус, где мешки с мукой, а где, в специальном углублении в кладовой, амфоры с вином, припрятанные от слуг, а то, на всякий случай, и от собственного мужа.

Так и мы предполагаем, едва увидев берег: где пристать к хорошему источнику, как избежать предательской мели. Иногда простое чутье подсказывает вероятность засады дикого сарматского отряда, удальцы из которого только и ждут беспечного привала богатых купцов.

Прошу, господин, сейчас воспользоваться моим советом. Тебе надобно отдохнуть. В твоем распоряжении моя маленькая комнатушка на носу, отгороженная от посторонних глаз добротной накидкой с мягким александрийским ковром для сладкого сна.

Глава V

Эллий Аттик, актер и философ

Первую ночь, ввиду далекого Константинополя, но уже на другой стороне Босфора, Константин Германик спал плохо. Корабль, бросивший якорь неподалеку от темного берега, прилично качало. Вдобавок громадный щенок, долго и придирчиво обнюхивая небольшой закуток, наконец пришел к выводу, что лучшее место для ночлега – добротный александрийский ковер. Все попытки согнать молосского дога с ковра оказались тщетными, юный Цербер возмущенно рычал, обнажая острые клыки. Усталый трибун махнул рукой и улегся рядом, чувствуя спиной быстрое биение сердца «мечты детства».

Впрочем, утром оказалось, что инстинкт боевого пса, вечного спутника легионеров еще старого Рима, оказался выше всяких похвал. Константина Германика разбудил сдавленный вопль египтянина-навклира, которому щенок успел прокусить икру, пустив тому кровь.

– Я-я-я-яй! – испуганно кричал капитан. – Уйми пса, великолепный солдат! Я только хотел предложить тебе откушать ячменных хлебцов, завернутых по нашему обычаю в пальмовые листья, а потому еще мягких и ароматных!

– Только хлеб? – еще не совсем проснувшись, спросил Германик.

– Есть еще вяленое мясо, мужественный солдат, если пост тебя не смущает, – быстро нашелся египтянин.

– Не смущает, – заверил его трибун, вставая с ковра и с наслаждением потягиваясь. – Давай мясо и вино с водой. А коль мы в походе, то не мешало бы чеснока или лука.

Капитан услужливо покивал и, по-быстрому перемотав ногу белой тряпицей, поспешно поданной ему кем-то из гребцов, метнулся в глубь корбиты. Когда со связкой чеснока на шее он снова откинул полог, держа в руках бурдюк с вином и кусок мяса на блюде, то лишь мгновенная солдатская реакция Константина Германика спасла походный завтрак.

Трибун схватил с блюда кусок вяленого мяса и высоко поднял его в вытянутой руке. Челюсти Цербера с хрустом проломили серебряный поднос. Молосский дог, задрав морду вверх, яростно залаял.

– Так, – одобрительно сказал Германик, любуясь собакой. И, уже обращаясь к египтянину, категорически заявил: – Впредь кормить нас будешь по очереди: сначала – пса, после – меня.

Капитану-навклиру довелось еще дважды бегать за мясом, один раз за вином и засахаренной дыней. Когда его пассажиры наконец насытились, он распорядился ставить парус.

Офицер Галльского легиона, справедливо полагая, что удовольствия на сегодняшний день закончились, бесцеремонно схватил тяжелого щенка за шкирку и поволок его на нос судна, чтобы оттуда наблюдать за происходящим на судне и берегу.

До обеда он рассеянно осматривал невысокую гористую местность, проплывавшую за бортами корбиты, затем следил за забавными движениями пары дельфинов, увязавшихся за судном, поиграл с Цербером. Скоро все это ему надоело. Впрочем, трибун самого понятия скука не понимал. Если нет вина и женщины, то можно скоротать время в сладкой дреме, в которую Константин Германик и погрузился, благо, поспособствовали этому звуки слаженных ударов весел об воду да вздохи громадного щенка, прикорнувшего возле ног хозяина.

Когда Герианик проснулся, то увидел перед собой странного, но чистоплотного оборванца, худого, с козлиной бородкой на изможденном лице, с множеством коричневых родинок. Одет тот был в белую рубаху, в руке держал несколько засахаренных груш. Открытый в улыбке рот демонстрировал отсутствие передних зубов. Жалкое зрелище!

Грек, да и только!

– Гречишка. Отзывается на Эллий Аттик. – Из-за спины незнакомца показался капитан судна. – Я купил его на Родосе. Говорит, что актер. Если согласен, о великолепный солдат, он будет тебе прислуживать вместо меня. А то, сам понимаешь, капитан в открытом море должен следить за курсом.

Навклир с опаской посмотрел на молосского дога. Константин Германик перевел взгляд на пса:

– Боишься? Ну-ну. Так и надо. А что, твой грек говорить умеет?

Тут же подал голос незнакомец по имени Аттик:

– Трибун! Твое мужество и твой характер располагают к беседе. Подобно тому как посланник из «Персов» из рассказа великого Эсхила нашел в себе мужество поведать варварской царице о гибели ее азиатских сынов при Саламине, я готов сопровождать наше странствие комментариями да историями, без которых в утомительном походе будет скучно.

Константин Германик только покачал головой от удивления. Он половины не понял. Отметил только, что свою речь Аттик произнес, как и полагается актеру: четко, торжественно, слаженно, взмахнув рукой при окончании обращения. Если бы еще зубы были целы…

Тем временем навклир Аммоний поспешил закрепить задуманное, по-прежнему больше глядя на страшного пса, чем на его хозяина:

– Достославный и знаменитый трибун! Могу тебя заверить, что Аттик – существо в высшей степени безобидное, но забавное. Купил я его за три бурдюка вина, что, согласись, любезный герой, не очень дорого. – Аммоний вдруг почесал длинный нос и прыснул со смеху. – Вино, правда, давно забродило, но пока пьяницы из родосского кабака этого не почуяли, я уже был с греком-рабом на корабле.

– Я – не раб! – вскричал Аттик, гордо выпрямившись и обхватив себя руками за плечи. – Когда-то я верну тебе твое прокисшее вино и снова стану великим актером.

Аммоний пожал плечами:

– По мне так хоть Юлием Цезарем. А сейчас выбирай: будешь прислуживать моему почетному пассажиру или я прикажу тебя выбросить в море.

– Постой, постой, – вмешался трибун. Все происходящее начало его забавлять. И, уже обращаясь к Аттику, он спросил, пытаясь скрыть улыбку: – А чему ты еще обучен, кроме лицедейства?

Грек еще выше поднял голову, да так, что отчетливо выступил острый кадык на его шее, выдохнул воздух, кашлянул и вдруг присел на корточки возле молосского дога. Громадный щенок удивленно посмотрел на смельчака. Впрочем, не только щенок.

– Еще я могу выдрессировать твоего пса, – смело заявил Аттик и, вытянув худую руку, принялся сильно чесать подбрюшье Цербера.

Тот, мгновение помедлив и виновато взглянув на хозяина, опрокинулся на спину, при этом поджал лапы, обнажив клыки от невыносимого собачьего блаженства. В довершении всего он продемонстрировал стоящий, как мачта боевого корабля, собачий фаллос.

Смеялись все. Подоспевший выспавшийся фракиец Тирас, чья очередь была, по договоренности с эфиопом Калебом, охранять покой офицера. Сам Калеб, хрипло выдавливавший из глотки «кха-кха-кха!». Египтянин Аммоний, быстро сообразивший, что уже устранился от кормления кровожадного Цербера.

Веселым смехом заливался трибун, по старой солдатской привычке хлопая себя ладонью, как ножнами меча, по левому предплечью, месту, где настоящий боец полжизни носит щит.

Константин Германик махнул рукой навклиру Аммонию:

– Свободен! – Хотел было задернуть занавеску, но его остановил почти молитвенный просящий взгляд эфиопа и уже до неприличия радостное ожидание хоть какого-то события, обещавшего скрасить долгое путешествие, на физиономии фракийца. – Ладно, оставайтесь, смотрите.

– Что я могу рассказать тебе, трибун, о твоем щенке… – так неторопливо начал историю о собачьей породе грек, по имени Эллий Аттик, то ли выдававший себя за актера, то ли действительно бывший когда-то лицедеем. Но уж, совершенно точно, с первых же слов и движений, сумевший расположить к себе злобного пса. – По-настоящему никто толком не знает, откуда взялись молосские доги. Говорят, что пару священных собак: кобеля да суку, подарили в тайном храме египетские жрецы Александру Македонскому, по прозвищу Двурогий. Подарок оказался так важен для Двурогого, что тот возил собак в обозе даже во время изнурительного похода в Индию. В общем, ценил живой дар, подобно шкатулке невиданной красоты, захваченной им в обозе Дария.

– Знаю, – радостно воскликнул Константин Германик. – Матушка рассказывала, что в той шкатулке Александр возил не трофеи, а «Илиаду» да «Одиссею»!

Эллий Аттик одобрительно посмотрел на слушателя:

– Рад, что у тебя оказалась такая добрая и умная матушка. Позволю спросить: жива ли она?

Трибун, полулежавший на александрийском ковре, услышав вопрос, отвернулся.

– Извини за бестактность, – поспешил грек.

– Холера, – глухо отозвался Константин Германик. – В гарнизон свои же и занесли. Мы тогда в Африке, Карфагене, стояли. Ладно, все ушло в вечность, как черные корабли ахейские… Вроде и были они и – нет. Так и моих близких… Никакой Гомер не вернет ни тех ни других… Рассказывай дальше, я люблю про историю слушать.

Грек с готовностью кивнул и продолжил:

– Говорят, что кто-то из соратников Александра после его кончины все же умудрился не пасть в кровавой борьбе за власть, но добраться до Греции. Там, в городе Эпир, где издавна проживала народность молоссов, началось разведение этих грозных египетских существ. Убийц на четырех лапах позднее прозвали молосскими догами. Говорят, трибун, что твои предшественники, римские легионеры, использовали громадных и жестоких собак в битвах, при этом заковывали их в броню, как персидских катафрактариев. Я, честно говоря, в это мало верю…

– Почему? – быстро спросил Константин Германик. – Я слышал совершенно иное.

– Я люблю читать, – виновато улыбаясь, но деликатно прикрывая при этом беззубый рот, объяснил Эллий Аттик. – Оттого и много знаю. Историк Клавдий Элиан, например, рассказал нам о том, как после убийства императора Гальбы преторианцами его тело до конца оборонял боевой пес, не позволяя убийцам приблизиться. Но, согласись, трибун, что этого мало, чтобы утверждать, что собаки были чуть ли не в каждой манипуле. Дорогие они к тому же, сам, наверное, знаешь, ценой с эфесского жеребца будут. Нет, господин, настоящие молосские доги – царские звери!

Константин Германик, не умея скрыть нетерпеливого любопытства, даже подался вперед:

– А мой?..

Грек понял его с полуслова:

– Твой – беспримесный, можешь не сомневаться. Уши у него висят, как у настоящих египетских собак, брюхо втянуто, лапы мощные, а значит, родословная его длинная. А теперь вспомни, трибун, за какое место укусил твой пес нашего капитана.

– За ногу, конечно. Он же до сих пор хромает.

– А за какое место?

– А это важно? Ну, наверное, куда дотянулся, туда и цапнул!

Грек снова заулыбался, и снова, вспомнив о том, что-зубов-то у него нет, прикрыл рукавом рубахи рот:

– Это очень важно, господин. Дело в том, что годовалый щенок обладает повадками взрослого боевого пса. Он прокусил икру моего (надеюсь, бывшего) хозяина с внутренней стороны. Понимаешь, трибун, молосский дог нацелен, от рождения, наносить урон противнику там, где тело менее всего защищено броней. И ранее, и теперь мало кто носит поножи с обеих сторон ноги. Я могу поклясться, что твой пес приучен также рвать нижнюю часть правой руки, не защищенную щитом, но зато угрожающую тебе мечом. Не сомневайся, верным охранником станет!

– А кормить его чем будем? – обеспокоился трибун, в чьи обязанности, кроме всего прочего, было следить за провиантом для солдат.

Тут внимание всех привлекло характерное «кха-кха-кха!» эфиопа. Константин с удивлением посмотрел на Калеба, сидевшего на полу и скрестившего ноги по восточному обычаю рядом с фракийцем, который, наоборот, присел на корточки. Калеб снова воскликнул «кха!», выразительно сунув сложенные черные пальцы правой руки себе в рот.

Германик озадаченно на него посмотрел: «Луком ты владеешь лучше, чем языком Империи».

– Никто не знает, что сейчас хотел сказать наш многословный друг? – поинтересовался он.

– Позволь мне, – мигом вызвался Эллий Аттик и, как человек сугубо мирный, не дожидаясь приказа, вдруг обратился к Калебу на каком-то странном гортанном и одновременно певучем языке.

Эфиоп, услышав явно знакомую речь, воззрился на Аттика испуганно-радостно и вдруг быстро заговорил на этом наречии.

Аттик только кивал, загибая пальцы.

– Да переведи же на греческий! – не выдержал Константин Германик.

– Сейчас, – кивнул Аттик и, закончив загибать пальцы на обеих руках, поспешил с переводом: – Этот страшный солдат говорит, что в детстве видел, как кормят двух подобных псов. Он служил при дворе кандака. Мне откуда-то знакомо это слово, но сейчас не время разбираться. Я так понял, что готовили Калеба в личную охрану, поэтому он и видел обряд кормления очень похожих на нашего Цербера псов.

– А ты, что же, дрессировать умеешь, а дать пожрать собаке так не способен? – ревниво глянул на Аттика Константин Германик.

– Отчего же, – смело возразил тот. – Дрессировать и кормить зверя совсем не одно и то же. Меня просто собаки любят: и молосские доги, и беспородные худые кобели с площади Тавра, которые вечно дерутся возле лавок мясников, и…

– Ты многословен, – перебил его офицер. – Но прощаю. Выкладывай, что сказал наш эфиоп.

Оказалось, что на судне вполне можно было разжиться продуктами для годовалого щенка. Эфиоп еще несколько раз уточнял, Аттик переводил, и стало ясно следующее. Кормить полагается два раза в день. Основной рацион: ячменный хлеб с молоком, ну, с пресной водой, если молока нет. Обязательно давать отвар из костей, немного соленого сала. Прямо в пасть собаке проталкивать сырое яйцо, чтобы шерсть была гладкой и кости крепкие.

Неожиданно в разговор вступил фракиец Тирас:

– Трибун, у нашего носатого капитана на палубе в клетке десяток куриц да петух. А я, когда из кабака возвращался, свинку себе прикупил. Подумал: «Пост скоро кончится, угощу старшого». Но раз такое дело, почему бы свинью в дело сразу не пустить?!

Глава VI

Одиссея эфиопа Калеба

Каботажное плавание вдоль берегов Греческого моря само по себе было достаточно однообразным. Невысокие по сравнению с Анатолийским побережьем горы, почти до вершины покрытые лесом, сменила степь, уже зазеленевшая молодым ковылем.

Корабли каравана шли, не упуская друг друга из виду и ориентируясь на последнего, тихохода. Ветра не было третий день, солнце припекало, и подошвы сандалий иногда просто прилипали к обильно просмоленной неделю назад палубе. Воняло куриным пометом, человеческой мочой, потом гребцов. Те работали полдня, потом, когда корбита останавливалась, поджидая тихохода в караване, играли в кости или спали. Их полуголые тела, скрюченные из-за недостатка места, напомнили Константину Германику поле битвы в Ассирии после того, как и свои, и чужие трупы ночью обобрали мародеры.

Но тут, слава Христу, все было спокойно. Носатый египтянин-капитан настойчиво и убедительно отклонил все предложения Константина «пристать к берегу и размять ноги». Возражения навклира были убедительны: воды и припасов вполне хватит до самой Ольвии, остановка только задержит торговую экспедицию как минимум на день.

– А у меня для вас и вашей собачки, – сообщил Аммоний, – еще остались свежайшие хлебцы, завернутые по египетской традиции в пальмовые листья. Курочку я для Цербера велел приготовить, пусть кушает на здоровья. Хотите еще вина? У меня есть родосское, сладкое, как поцелуй опытной женщины.

При упоминании о женщине трибун так посмотрел на капитана, что у того задрожали коленки. Тридцатилетний Константин воздерживался уже более месяца, каждую ночь ему снились женские груди, большие и белые.

Поняв, что сболтнул лишнего, суетливый, как все египтяне, навклир поспешил исправить ошибку:

– До Ольвии плыть от силы три дня. А там встретите послушных женщин. Поверьте мне, красоту светлых, как свет зари, готок, неистовство в любви смуглых сарматок и сговорчивость женщин севера, которые готовы провести с тобой несколько дней, лишь бы купить мужу или брату византийский нагрудный панцирь, – не забыть до встречи с нашим старым богом Анубисом, проводником в иной мир.

Приняв молчание Германика за согласие, Аммоний решился дать совет:

– Великолепный солдат. Я специально приставил к тебе своего раба, этого забавного грека, чтобы он своими веселыми рассказами отвлекал тебя от мрачных мыслей или грустных воспоминаний. Я старше тебя, поверь мне: хорошая сказка полезнее плохой правды. А правда, увы, всегда – зла.

Мысленно согласившись с доводами навклира, Константин Германик кивнул и направился в свой закуток на корме судна. Хотя идти было нужно всего несколько шагов, он смотрел под ноги, переступая через спящих гребцов. Те снова дрыхнули, ведь последняя тихоходная корбита осталась далеко позади, напоминая черного таракана, только вместо ножек высовывались длинные и казавшиеся тонкими издалека весла, и били они в воду не слаженно, а вразнобой.

Трибун сплюнул с досады и откинул полог своей импровизированной палатки. Зрелище его удивило. На его месте, на александрийском ковре, возлежал грек Аттик и, почесывая брюхо Цербера, о чем-то степенно беседовал с Калебом. К эфиопу придраться было нельзя. Тот все-таки стоял за кромкой ковра, опираясь на метательное копье-панцею. Нес службу, охраняя императорского посланника.

Но паршивый грек!

Занесенную для удара руку остановил возглас Эллия Аттика:

– Калеб – не эфиоп! Он не тот, за кого себя выдает. Вернее, не тот, за кого ты его принимаешь!

Константин Германик опять ничего не понял, но руку опустил, сохранив до поры до времени оставшиеся зубы Аттика.

– Первое. Пошел вон! – скомандовал трибун слуге-рабу. – Второе. Стой! Собаку – гладить, мне – докладывать!

Грек, который моментально соскочил с ковра, улизнуть, однако, не успел. Отреагировав на команду «Стой!», он развернулся, присел на корточки уже вне ковра, протянул костлявую руку и, продолжая чесать встревоженного было суматохой пса, начал свой рассказ:

– Дело, мужественный командир, в том, что мой актерский талант был востребован не только в Риме и Константинополе. Меня часто приглашали выступать в пограничных гарнизонах, а то и за пределами Империи, всюду, где прослышали о моем таланте.

Грек был настолько забавен своим хвастовством, что Германик пришел в хорошее настроение, но улыбку скрыл. Спросил грозно:

– Плаваешь хорошо? До берега далековато, да и вода холодна.

– Нет! – Аттик надел на лицо маску испуга, точь-в-точь как в греческом театре в Константинополе, куда любил захаживать тесть Германика. Только там маска была из глины, а здесь, очень похожая, но не искусственная.

Увидев, что произвел впечатление, лицедей кивнул и поспешно начал пересказ своего разговора с лучником Калебом. Тот, понимая, что речь идет о нем, застыл неподвижной черной скалой, только белки глаз поблескивали.

– Наш Калеб, оказывается, из мероитов, – произнес Аттик. – Не думаю, трибун, что при всем твоем опыте, жизненных странствиях и боевых победах ты что-нибудь знаешь о державе Мероэ.

Константин Германик задумался, потом покачал головой:

– Служил в Африке, но слышу впервые.

– Я, признаться, слышал о тени этого великого царства, когда был в Египте, – продолжил Аттик. – В столицу нашу труппу не пустили завистники-конкуренты, но мы собрали благодарные аплодисменты в провинции. Трибун, везде в Империи нужна греческая речь, везде ее понимают, и страдания Елены Прекрасной, которую, согласно драматургу Еврипиду, спрятали олимпийские боги от превратностей войны именно в Египте, были близки сердцам местных зрителей.

Константин Германик мигом вспомнил рыжие кудри своей юной красавицы жены, дразнящую родинку и белые зубки, но, придя в себя, спросил недоуменно:

– Я чего-то не понимаю, грек? Кто и куда спрятал Елену Троянскую? И из-за кого дрались тогда отважные воины под стенами Трои?

– Бессмертные боги спрятали ее в Египте. А на стенах Трои была только тень Елены Прекрасной, – кротко объяснил Эллий Аттик, опасаясь тяжелой руки офицера. – Я – не виноват. Историю об этом поведал Еврипид много столетий назад. Я все это рассказываю к тому, что с этой слезной драмой наша трупа добралась до окраин Египта, и там я впервые услышал историю о государстве дезертиров.

– Дезертир?! – отбросив в сторону занавеску, в закуток вступил фракиец. Отдал честь командиру, хлопнул по плечу Калеба:

– Смена караула, иди спать. Командир, позвольте обратиться: где дезертир?

В армии Валента, как и в армии Юлиана Отступника, впрочем, как и в любой другой, если она действительно армия, дезертиров ненавидят, карают быстро и зло. Неудивительно, что серпоносец Тирас мгновенно насторожился, оглядываясь и сжимая древко смертоносного оружия.

– Вольно, солдат, – успокоил ветерана трибун. – Ты не поверишь, но наш грек повествует сейчас о целом государстве дезертиров.

– Государстве дезертиров?! – переспросил ошеломленный солдат Империи. В его голове это просто не укладывалось. – А как такое возможно?

– Сейчас грек расскажет, – кивнул Германик.

– Командир, можно я послушаю? – хрипло выдавил из себя Тирас. – Впервые узнать такое за сорок лет!

Фракиец был настолько потрясен, что забыл, что сам только что заступил в караул и теперь просто обязан стать свидетелем происходящего. Неслыханное дело для серпоносца!

Впрочем, сам Константин Германик был потрясен не меньше. «Государство дезертиров!» Однако при чем здесь Калеб?

– Переведи ему приказ остаться. Поспит потом, – велел Аттику трибун.

Эллий что-то бросил Калебу, тот кивнул со своим вечным «кхе-кхе».

– Я совсем не уверен, командир, что полностью понял сказанное нашим стрелком – так начал свой рассказ Аттик. – Часть нашей беседы шла на греческом языке, который я, естественно, знаю, как полагается классическому актеру: в совершенстве и с блеском. Но, увы, наш друг не вполне понимает язык Софокла и Перикла. В то же время стрелок из теперь ведомой нам страны изъяснялся на странном наречии, смеси староегипетского и какого-то местного говора, которое, я полагаю, и есть языком загадочной и неведомой нам доселе страны Мероэ. Мне, как человеку бывалому и образованному, пришлось приложить немало усилий дабы…

– Море – рядом! – предупредил трибун, и многословный лицедей поспешил перейти к главной теме:

– Судя по всему, боец, по имени Калеб, то ли попал в плен, то ли бы продан родителями в рабство в военную школу, которая готовила в этой самой Мероэ телохранителей для царицы со странным именем Аманитерагиде.

Услышав знакомое слово, Калеб с удовлетворением замотал головой и попытался поправить Аттика, произнеся то же имя, но нараспев: «А-ма-ни-ра-ги-да-а-а-а!»

– Почти угадал, – сказал довольный грек, – но даже для меня, который не только декламировал, но и в хоре пел (хористы часто напивались, и следовало их заменять), загадкой было правильное произношение имени царицы. Теперь понятно, что даже в варварском имени, впрочем, как и в варварской женщине, есть неотразимая прелесть. Недаром великий Еврипид рассказал о том, как аргонавт Ясон влюбился в варварку Медею. Впрочем, для аргонавта это плохо закончилось. Как и история нашего Калеба, который, судя по всему, боготворил свою царицу, с малолетства готовясь служить в ее личной страже.

– Командир, позволь прервать этого болтуна! – негодующе обратился фракиец Тирас к Константину Германику.

Получив немедленное согласие, Тирас решительно спросил Эллия Аттика, стараясь не смотреть в сторону Калеба, но взяв наизготовку серп:

– Ты, беззубый афинский паскудник! Прямо можешь сказать: эфиоп – дезертир?

– Да нет же! – с возмущением вскричал Элллий Аттик. – Изволь дослушать драму до конца, нетерпеливый зритель! Но так и быть, я открою тебе секрет финала. Никакой Калеб не дезертир! Я же ясно сказал: он служил царице в стране, которою прозвали «страной дезертиров». Но разве его вина, что он даже родителей своих не помнит, а уж тем более не знает, из какого он сам племени! Но уж наверняка не из этой страны, иначе зачем его было готовить в личную гвардию?

И Константин Германик, и фракиец Тирас, немного подумав, почти слаженно кивнули. В самой Империи солдат не ромеев было очень много. А в комитатских пограничных районах практически все бойцы разговаривали на разных наречиях Ойкумены. В гвардии императора служили батавы, служили аланы, они же сарматы, а сам начальник гвардии Иосаф хоть и считал себя уроженцем Константинополя, но родители его были из германского племени тайфалов. Однако никому не приходило в голову ставить Иосафу это в вину.

Вполне естественно, что здравая идея вербовки гвардии из чужестранцев пришла в голову и царице далекой страны с певучим именем.

– А страну эту прозвали «страной дезертиров» очень давно, задолго до рождения Спасителя нашего, за много сотен лет, – продолжал Аттик. – Случилось это тогда, когда войско египетского фараона Псамметиха, сына Нехо, в котором, кстати, служили и греки, мои сородичи, отправилось в поход на завоевание новых территорий. Фараон в этом походе умер. Что прикажете делать солдатам? Мои сородичи вернулись домой, а часть египтян по каким-то причинам вдруг решила отколоться от основной армии и отправилась вдоль течения Нила на поиски новой родины. Нашли они ее в междуречье, где сходится Белый и Голубой Нил и река Атбар. Местность благодатная, урожай собирают два раза в год. Рыбы бывает так много, что весло в ней буквально стоит; а бесчисленные стада носорогов обеспечивают ретивого охотника крепчайшей шкурой для щитов и ценными рогами – сырьем для умелых ремесленников. Так было основано государство Мероэ. Частью – египетское, частью – варварское. Посудите сами: Калеб рассказывал, что в столице рядом стояли храмы египетского бога Ра, храм Льва, которому поклонялись как божеству, и храм гигантского Слона. Тоже божества, надо полагать.

– Кого?! – возмущенно спросил фракиец Тирас, который рубил боевым слонам хоботы и имел все причины недолюбливать это дикое животное.

– Слонов, – не обращая внимания на гнев Тираса, – пояснил Эллий Аттик, – у них своих не было. Но, что самое интересное, судя по рассказам нашего лучника, их привозили из какой-то далекой страны, где змеи росли на деревьях. Нетрудно догадаться, что речь шла об Индии, просто Калеб, который там никогда не был, решил, что лианы, обвивавшие громадные деревья, и есть змеи.

– Уважаемый и великолепный трибун, – внезапно обратился Эллий Аттик к Константину Германику. – Если ты сейчас отдашь строгий приказ нашему могучему Тирасу не размахивать своим смертоносным серпом, то я приготовил изрядный сюрприз. Deus ex machĭna.

– Бог из машины, – кивнул Константин Германик, который вынужден был время от времени сопровождать тестя в греческие театры в Византии. Обычно под этим термином понималось неожиданное появление на сцене (в клубах дыма и под гром медных тарелок) чего-то уж совершенно неожиданного: то ли Зевса, то ли готов.

– Тирас, – обратился командир к своему солдату. – Сейчас поубавь свой пыл, произойдет нечто странное.

Тирас, который в театр не ходил, предпочитая хороший кабак, ничего не понял, но кивнул головой в знак того, что приказ услышал.

Эллий Аттик, выдержав паузу, начал что-то втолковывать Калебу, похоже, убеждая в чем-то. Тот явно не соглашался. Грек очень артистично развел руками, демонстрируя, что он бессилен уговорить этого черного исполина.

И вдруг Калеб почти пропел. Или – проревел?!: «А-ма-ни-ра-ги-да-а-а-а!»

Лучник, развернувшись, быстро подошел к банке ближайшего гребца. Бесцеремонно столкнув спящего, нагнулся, извлек из-под сиденья свой солдатский мешок и снова вернулся к компании. Запустив руку в мешок, эфиоп достал из него большой бронзовый кубок с железными ручками, на котором отчетливо проступило искусно вырезанное изображение слона. В глаза животного были вставлены два зеленых изумруда, светившихся холодным светом, высокий лоб инкрустирован серебром, а на поднятом хоботе виднелись… кольца конической формы! Точь-в-точь как на большом пальце Калеба! По всему было видно, что изделие не только очень ценное, но дорогое лучнику как воспоминание.

– Вот это – вещь! – Константин Германик осторожно провел рукой по кубку. – Откуда оно у тебя?

Калеб понял вопрос и что-то взволнованно объяснил Аттику.

– Несколько лет назад, – склонив голову, грек выслушал стрелка и начал переводить: – Местная царица направила к нашему величайшему императору Валенту посольство с предложением заключить союз. Насколько я понял, убоявшись нападения армии царя Эзаны из соседнего, гораздо более мощного Аксума.

– Ну, про Аксум, я, положим, слышал, – кивнул трибун. – Все-таки в Карфагене служить довелось.

– В качестве даров в посольстве оказался и наш Калеб, лучший стрелок Мероэ, а также громадный слон, как воистину большой символ той страны. Но все оказалось проще и трагичнее, как в пьесах Софокла. Не успело посольство достигнуть Константинополя, Эзана взял приступом Мероэ, все погибли.

– А слон?! – в возбуждении вскричал фракиец Тирас.

– Сдох по дороге, – меланхолично ответил Эллий Аттик.

– Наверное, оно и к лучшему, – подвел итог Константин Германик. – Зная «любовь» нашего государя к слонам, я думаю, что ничем хорошим посольство бы не кончилось.

Глава VII

Таможенный досмотр

На пятый день каботажного плавания по Греческому морю картинки за бортом начали постепенно меняться. Море из ласкового, лазурного, по-византийски теплого стало темно-синим, холодным, непонятным. Греческим, одним словом. А вдоль берега и до горизонта тянулись темно-каштановые черноземы, на которых кое-где зоркий глаз трибуна примечал серых волов и согбенные фигурки то ли крестьян, то ли рабов, склонившихся в вечном поклоне над нивой.

С тринадцати лет, взявший в руки учебный старомодный римский меч гладиус, в семнадцать сменивший его на еще более тяжелую и длинную германскую спату, Константин Германик не знал, да и не стремился узнать, чем занимаются хлебопашцы. К чему? Кто на что рожден… И для чего…

– Посмотри, трибун. – По мере приближения к Ольвии навклир Аммоний старался все больше угодить знатному пассажиру, совершенно очевидно рассчитывая на дальнейшее расположение. Заглянув за плечо офицера и убедившись, что злой пес спит, он осмелился подойти к Германику и указал на берег: – Посмотри, видишь, виноградники?

– Что с того? – не понял трибун, насмотревшийся на эти виноградники вдоволь в границах Империи.

– Дело в том, – поспешил объяснить Аммоний, – что мой отец сюда плавал, и отец отца плавал в Ольвию. При них виноградников не было! Они появились десяток лет назад, когда уже я был опытным навклиром. Понимаешь, великолепный офицер?

– Признаться, нет, – сознался Константин Германик, – может, местные только сейчас додумались виноград выращивать?

Аммоний повел длинным носом.

– Нет, трибун. Я заметил, что климат меняется. Зимы были длинны и холодны, сейчас – все короче, лето – жарче. Среди местных жителей много потомков греческих колонистов, они свою выгоду сразу почувствовали, вот и появились в предместьях Ольвии первые виноградники.

– Это имеет отношение к нашей экспедиции? – рассеянно спросил Германик, которого проблемы выращивания винограда в по-прежнему холодном, по его мнению, климате интересовали в последнюю очередь.

– Как знать, как знать. Все один легендарный бог Ра знает, – загадочно проронил египтянин.

– Слушай, капитан! – Как всякий солдат, Константин Германик ценил прежде всего определенность и ясность. Ведь правильно отданный и соответственно, верно истолкованный приказ спасает жизнь. Если взялся за дротик, то не дрочи, а мечи! – Выкладывай, что ты хотел сказать на самом деле!

Навклир вдруг резко обернулся, чтобы убедиться, не подслушивают ли его, и зябко поежился.

– На краю Ойкумены было холодно, очень холодно. Потом стало еще холоднее. Далеко от Меотийского болота, в сторону Ледовитого океана, за сотни, а то и тысячи дней пути отсюда, на землях, на которых большую часть года лежат сплошные снега и где растут только чахлые сосны, а крестьянская кирка, всаженная в землю на ладонь, ломается о лед, невыносимая даже для тех краев стужа заставила подняться и пойти в теплые края дикий народ, который называет себя хунна. Или – гунны на греческом. Еще рассказывают, что этот подвижный и неукротимый народ превосходит своей дикостью всякую меру и, воспламененный дикой жаждой грабежа, продвигаясь вперед, грабя и убивая, уже до земли аланов.

– Ага, – наконец дошло до Германика, и он по-мальчишески сморщил лоб, пытаясь осознать услышанное. – Ты хочешь сказать, что какое-то очередное варварское племя, одержимое жаждой убийств, достигло аланских пределов и вполне может атаковать Готское королевство?

– Это не простое племя, – в ужасе горячо зашептал египтянин. – Говорят, что гунны родились от ведьм, которых готы изгнали из своих родов. Кровь у гуннов черная, глаза раскосые, ноги кривые, их конные отряды несметны, они все время в движении, даже нужду справляют, не сходя с лошади.

– Послушать тебя, так это уже начало того Апокалипсиса, о чем нам втолковывает христианский священник в гарнизонной церкви, которого, надо тебе признаться, я почти не понимаю, до того мудрено он проповедует, – пренебрежительно молвил Константин Германик. – Но вот что я тебе скажу, египтянин. Когда в Персидском походе моя кавалерийская ала пошла в атаку на согдийцев, вооруженных железными булавами, в ней было три сотни всадников. Назад вернулось не более сотни бойцов. Все – аланы на службе римского императора. Ты всерьез считаешь, что аланские племена, или сарматы, как их тут называют, не сумеют загнать обратно в холодные земли ублюдков, рожденных от вшивых безумных потаскух?

Навклир, посмотрев на трибуна испуганно, поклонился и ушел на нос корабля.

Корбита подходила к обширному устью Гипаниса. Даже не очень впечатлительный Константин Германик был поражен масштабами воистину вселенских вод. Цвет воды, даже ее запах изменились. Трибун, который в свое время сильно страдал от жажды в проклятом Персидском походе, с наслаждением вдохнул сладкий запах пресной воды, которую Гипанис щедро изливал в соленое море.

По команде капитана судно подошло ближе к берегу. Уже явственно виднелись аккуратные белые строения, напоминавшие загородные виллы богатых константинопольцев, но, кажется, выглядевшие несколько старомодно.

Корабль вошел в широкое устье реки, и скоро перед глазами путешественников предстала Ольвия, один из центров королевства готов.

Трибун отметил для себя высокие, явно недавно отстроенные крепостные стены, правильные с точки зрения фортификации караульные башни, расположенные даже ближе положенного по уставу полета стрелы.

С одной стороны Ольвию омывала река, а поскольку сам город стоял на гигантской террасе-возвышенности, то лучшей защиты нельзя было и представить. Впрочем, кажется, с другой стороны готы успели выкопать глубокий ров, и Германик подумал, что неплохо бы сходить туда на рекогносцировку. У моря никакого рва не было, но башни здесь были повыше, помощнее. Не такие, конечно, как в Константинополе, но все же.

Трибун, как опытный солдат, во всем привыкший к порядку, с удовлетворением обнаружил издалека маленькие фигурки караульных на стенах. Даже разглядел рисунки на бьющихся на ветру готских знаменах, закрепленных на дозорных башнях: изображение волка на одном знамени и свастики, символизировавшей момент встречи жизни и смерти на другом.

В самом порту, который располагался ниже крепостных стен, римский офицер рассмотрел несколько одноэтажных и двухэтажных зданий и длинные, уходившие в море пирсы. Отдельно находились ряды деревянных навесов, явно предназначавшихся для временного хранения грузов. Из порта к крепостным воротам (уж если быть совершенно откровенным, то ничуть не уступавшим знаменитым Золотым воротам в Константинополе), поднималась широкая дорога, по которой в обе стороны непрерывным потоком двигались громадные, забитые грузом телеги, запряженные здоровенными волами.

Со стороны порта показалась большая шестивесельная морская лодка. Офицер таможенной стражи выглядел озабоченным, неприступным. Длинные белые волосы до плеч по готскому обычаю были аккуратно расчесаны и покрыты войлочной шапочкой, но в любой момент гот был готов надеть кавалерийский шлем, его он держал в левой руке. Короткая добротная стальная кольчуга была опоясана широким кожаным поясом со спатой на перевязи. Правая рука офицера стражи лежала на рукояти меча. Он отдал короткие команды на готском языке двум солдатам из таможенной охраны, поднявшимся с ним на корбиту. Те приступили к досмотру груза. Бросив быстрый взгляд на капитана-египтянина, офицер с интересом воззрился на молосского дога. Затем перевел взгляд на Германика и уже по-гречески спросил:

– Твое чудовище?

– Мое! – с удовольствием признался Константин Германик. – Подарок от родни жены.

– Хотел бы я иметь такую родню, – пробормотал офицер, присев на корточки и с любопытством наблюдая за псом. – Сколько ему? Года два?

– Еще и года нет, – ответил Германик.

Гот только покачал головой: «Если уже сейчас такой вымахал, что с ним станет, когда в полную силу войдет!»

Затем он выпрямился, выбросив правую руку вверх в готском приветствии, и громко произнес:

– Хайль! Приветствую гражданина. Прошу оповестить о цели визита в королевство Германариха.

– Я – трибун Галльского легиона, Константин Германик, сейчас выступаю в роли вербовщика, – осторожно молвил Константин, подчеркнуто избегая воинского приветствия и тщательно придерживаясь легенды, сочиненной для него квестором Священного двора, в которой присутствовала изрядная доля правды, что делало ложь менее узнаваемой. – Евсеем, квестором Священного двора, мне поставлен приказ подняться с караваном наших купцов вверх по Гипанису, далее по Борисфену, миновав земли антов, достичь крепости под названием Самбатас. Там завербовать северных бойцов для гвардии императора и, если хватит средств, набрать конных сарматов в комитатский легион, обещанный мне в командование нашим храбрым императором Валентом.

В этот момент один из готских солдат подошел к своему офицеру и что-то зашептал тому на ухо, указывая на тщательно укрытый просмоленными кожами контрабандный груз в глубине корбиты.

Офицер таможенной стражи с иронией посмотрел на Константина Германика:

– Судя по всему, средств вам хватит еще на осадные башни.

Осмотр так же быстро закончился, как и начался. Готский офицер кивком позвал за собой египтянина Аммония:

– Нам с тобой предстоит оформить еще две корбиты из твоего каравана, – и обратился к Германику: – О тебе я должен доложить Наместнику, побудь пока на корабле. Вернусь до вечера, не сомневайся.

И, уже закинув ногу за борт, чтобы спуститься в шлюпку, внезапно подмигнул трибуну, указывая на пса:

– А что твоему грозному бойцу с берега прихватить? Медвежатины или сразу гуннского пленника?

Римский офицер понял гота правильно, подхватил шутку:

– Я его пока не балую. Думаю, благодарен будет и за свининку.

Глава VIII

Откровения готского офицера

Весенний день медленно, очень медленно, совсем не так, как в Константипополе (а уж тем более в Африке!), подходил к концу. Константину Германику надоело разглядывать башни Ольвии и уж тем более порядком наскучившее черно-синее Греческое море. «Какое-то здесь солнце другое. Неторопливое», – последнее, что подумал он, прежде чем погрузиться в сладкую дрему.

– Вставай, трибун! Идут по центру! – разбудил его оклик фракийца Тираса.

Офицер вскочил с уютного александрийского ковра, сориентировался в обстановке. Кругом темнота, только десяток робких звездочек в небе да огни на крепостных башнях. Он плеснул в лицо остатками пресной воды из заботливо подставленного греком Аттиком кувшина.

– Чего ты орешь, мы же не в поле, а перед нами не персы, – попенял Тирасу. – Кто идет?

– Плывет, я хотел сказать. – Фракиец Тирас указал в сторону порта.

Теперь уже и Константин Германик различил два огонька, которые быстро перемещались в открытом море. Скоро стало видно, что это – факелы на носу и корме большой лодки, подгоняемой слаженными ударами гребцов по направлению к их кораблю.

– Быстро! Парадный панцирь и шлем с красным гребнем! – скомандовал трибун Эллию Аттику. – На Цербера ошейник надень! Да не мешкай, театр начинается!

Первым через борт корбиты перевалился капитан Аммоний.

– Все нормально, – успел он прошелестеть на ухо трибуну, забыв даже о громадном псе. – Таможня «железо» приняла, уже и цену дают отменную.

Какую именно цену, Германик даже не поинтересовался. Не захотел, да и не успел бы. Почти сразу же за навклиром на борт судна, запросто вскарабкавшись по сброшенному канату, поднялся знакомый офицер-гот.

– Извини, трибун, – кивнул Германику. – Служба, сам понимаешь.

Уже при свете подставленного гребцами факела, рассмотрев римского офицера в полном боевом облачении, он одобрительно кивнул:

– Тебя во дворце ждут. Наместник.

– Я – готов, – скромно заявил Германик, польщенный тем, что местный офицер заценил его доспехи, стоившие целое состояние.

– Постой, погоди немного, мы о главном забыли! – Офицер таможенной стражи, перегнувшись через борт корбиты, что-то приказал гребцам в лодке. Почти сразу же потянул канат, и в руках у него оказался увесистый пакет, завернутый в холстину. – Я твоему псу свининки прихватил. Следует покормить бойца перед смотром!

Нет, определенно, чувство юмора у поданных короля Германариха… «имело место быть!», как наверняка бы в подобном случае образно выразился обожаемый трибуном Германиком солдатский император Флавий Юлий Валент.

Путешествие до порта оказалось недолгим, опытные гребцы свое дело знали, и скоро большая лодка, совершив виртуозный поворот, пристала бортом у длинного каменного пирса.

– Наш парадный вход, специально для особых гостей, – веско прокомментировал выход Константина Германика на широкий, выложенный из идеально подогнанных и тщательно отшлифованных валунов причал офицер таможенной стражи. – Говорят, еще ваши строили при Септимии Севере, легионеры из Первого Италийского.

– Откуда знаешь? – быстро спросил Константин Германик, с удовольствием постучав сапожком о твердую поверхность.

– Там надпись есть, в самом начале, в основании одного из камней. Сейчас не видно из-за прилива, но кто-то из ребят постарался: «Гней из Италийского посвятил всаднику Ресу».

– Две сотни лет назад! – восхитился трибун. – Легионы уходят, а память остается.

– Легионы не уходят, – веско возразил готский офицер. – Твое появление на этом причале тому доказательство. Кстати, коль ты уже тут. Объясни мне, готу, почему твой Гней поклонялся фракийскому богу, всаднику Ресу?

– А Митра его знает! – честно признался Германик.

– Митра? – с каким-то очень знакомым выражением переспросил готский офицер. – Что значит Митра? Ты разве в Спасителя нашего не веруешь?

На причал уже поднимались гребцы, свободные от вахты. Ярко разгорелись сразу несколько смоляных факелов. Сдерживая взбудораженного пса (готский офицер сам настоял, чтобы Германик взял Цербера), трибун замешкался, подыскивая правильный ответ. Теперь он вспомнил, что именно упоминание об азиатском солдатском боге Митре то ли позабавило, то ли насторожило его прекрасную супругу, чуть не омрачив минуты прощания.

– Дело в том, – осторожно начал Константин Германик, тщательно подбирая слова, – что я, конечно же, крещен. И в Спасителя нашего, Иисуса Назаретянина, верую безгранично. Но, сам понимаешь, иногда прорывается… Вроде как словцо крепкое.

– А-а, – собеседник если и был не удовлетворен ответом, то по крайней мере не показал этого. – Твое дело. Но вот что я тебе посоветую, как солдат солдату. В присутствии Наместника не вспоминай языческих богов, если не хочешь завтра рано утром отплыть обратно, так и не выполнив приказа. Наместник – человек набожный, исповедует учение святого Ария.

– А кто это? – недоуменно спросил Константин Германик.

Готский офицер издал глубокий вздох и кивком головы предложил следовать за ним.

– Если не знаешь, кто такой епископ Арий, лучше помалкивая и поддакивай. А когда тебе Наместник Священное Писание покажет, прояви внимание и восхищение!

– Так я по-гречески читать умею! – обрадовался Германик.

Офицер стражи резко остановился, пропустил вперед гребцов.

– Священное Писание, которое тебе покажет Наместник, уже переведено на наш язык, понял? Оно звучит на готском!

– Вот оно что! – только теперь неискушенный в сложных переговорах Константин понял, какую услугу оказал ему незнакомый офицер. – Благодарю, друг, – искренне молвил трибун, совершенно забыв о том, что готы могут составить угрозу его стране, его семье.

Гот понял его по-своему.

– Я не всегда служил в порту. Списан по ранению, надеюсь вернуться в строй, – произнес он. – Услуга за услугу. Будет возможность, молви за меня слово Ульрике, сестре Наместника. Зовут меня Атаульф. Запомнил, офицер? Только не спутай Атаульфа с Арием!

Пока шли при свете факелов широкой дорогой, поднимавшейся к крепости, Германик незаметно обратился к Эллию Аттику, переодетому по случаю в чистую тунику и послушно следовавшему за военными.

Хитрый египтянин Аммоний в последнюю минуту надоумил трибуна взять с собой грека: «Мол, если что, он последит за твоим могучим четвероногим другом. Да и вообще…»

Совет египтянина оказался как нельзя кстати.

– Слышал про Ария? – тихо осведомился Германик у грамотея Аттика.

– А как же! Епископ из Александрии. Удостоен внимания при царствовании Константина, потом отправлен в изгнание. Позже снова обласкан, уже при Юлиане Отступнике. Готы исповедуют арианство, Арий – их главный учитель и духовный пастырь.

– Если понадобится, выкажешь свои познания перед Наместником, – быстро решил трибун. – Только рот рукавом прикрывай, а то нас точно обратно отправят. Понял, беззубый?

В темноте прошли через узкую калитку в широких крепостных воротах. Миновали Нижний город, как назвал его готский офицер. Судя по запаху, позади остались рыбные лавки, а вот ноздри пощекотал запах хлеба из ближайшей пекарни. Пересекли кузнечный ряд. Из открытых настежь дверей видны были языки пламени, слышны издали глухие удары молотов по наковальням. Да, работы местным кузнецам хватало. Германик пожалел, что не удалось посмотреть: чем это готские умельцы заняты даже ночью? Вряд ли такая спешка к мирной жатве!

В Нижнем городе, особенно когда вступили в район одноэтажных длинных жилых домов, процессию сопровождал псиный лай: готские собаки учуяли чужака.

– Верхний город, – прокомментировал готский офицер, – это уже совершенно иная архитектура. Тут у нас все, как в столице Империи. И трехэтажные дома с портиками, и вон оно, не видно, правда, в темноте, но, поверь, большое здание суда. Разумеется, гимнасий с бассейном. Бани. Там дальше: церкви. Наши, христианские. Но есть также и храм Аполлона, которому здесь поклоняются чуть ли не со времен колонизации этой местности греками-милетцами. И, ты не поверишь, но местный люд охотно посещает храм Абрасакса, неведомого ни тебе, ни мне языческого бога, представляющего мировую душу.

– Епископ Арий, сам многократно гонимый, с пониманием относился к чужим заблуждениям, – подал голос грамотный Эллий Аттик.

– Точно, – подтвердил гот. – Впрочем, не нашего ума это дело, а если захотите выяснить истину, то лучшего собеседника, чем Наместник, вы в пределах нашего края не найдете. Кстати, мы пришли.

Здание королевского дворца освещалось по всему периметру факелами. Вдобавок во дворе ярко пылали десятки костров, на фоне которых отчетливо виднелись фигуры стражи в полном боевом вооружении. Сцена эта разительно отличалась от нравов столичного Палатия, где охрана, набранная преимущественно из варваров, блистала украшениями не хуже, чем придворные вельможи. Впрочем, кроме чисто представительской функции личной охраны императора, существовала палатийская гвардия, которая несла охранную службу на входах во дворец. Но дежурные гвардейцы уж точно не разводили громадные кострища перед окнами императора и не слонялись по двору в ночное время в таком количестве с оружием наизготовку.

– Что это они, к войне готовятся? – мысли Константина Германика озвучил Эллий Аттик, подошедший сзади, чтобы взять у трибуна поводок молосского дога.

Глава IХ

Наместник Винитарий

Атаульф, чье имя Германик все время повторял про себя, памятуя, что его никоим образом нельзя путать то ли c пастырем (?), то ли епископом (?) Арием, передал своих подопечных дежурному офицеру так быстро, что трибун не успел попрощаться.

Офицер, в атлетическом панцире из бронзы, опоясанный сразу двумя мечами, ревниво посмотрел на парадные доспехи Константина Германика. Потом коротко каркнул в знак приветствия: «Хайль!» – и знаком предложил следовать за ним. Все попытки заговорить не увенчались успехом, тем более что следовало поторопиться.

Офицер быстро шел вперед по длинному переходу с закрепленными на стенах факелами, возле которых стояли солдаты. Каждый с двумя метательными копьями, наподобие старых римских пилумов, только более короткими, явно предназначенными для борьбы с конницей. «Или для городского боя?» Не успел трибун додумать эту мысль, как гот подвел к высоким окованным медью дверям. Выразительно показал рукой на Цербера – «Оставить тут!» – и с натугой потянул двери на себя.

Константин Германик, приказав Эллию Аттику ждать с верным четвероногим другом в коридоре и чувствуя за спиной хриплое дыхание офицера стражи, неотступно следовавшего за ним, вступил в большую залу.

Была она освещена не факелами, а светильниками с нафтой, резкий запах которой глушился благовониями из камфоры и мускуса. Стены залы были увешаны самым разным оружием: от персидских мечей-акинаков до германских метательных топоров-франциск. Много щитов: круглых, овальных, из буйволовой кожи, деревянных, с нашитыми железными пластинами. Вдоль стен, подобные статуям из камня, замерли охранники. Между ними римлянин успел разглядеть огромную, вылитую из бронзы, устрашающую голову горгоны Медузы, которую обвивали весьма похожие на натуральных серебряные змеи с мертвыми бусинами-глазами из зеленого изумруда.

Германик не без труда заставил себя сосредоточиться на главном: высокой трибуне, наподобие той, которая сооружается во время военных походов для выступлений императора, но только не деревянной, а мраморной. Там, на высоком троне, инкрустированном слоновой костью, золотом и серебром с достаточным количеством янтаря, восседал аскетического вида мужчина, приблизительно одного возраста с трибуном. Длинные темные волосы до плеч, продолговатое лицо, пытливые серые глаза, с любопытством рассматривавшие римлянина. Диссонансом казалась только маленькая греческая философская бородка, явно несочетавшаяся с образом военного предводителя готов. Наместника рекса, или «короля», если на латыни.

Все это гость рассмотрел, подойдя поближе, и, чтобы отдать честь по армейскому римскому обычаю, резко ударил себя кулаком в левую сторону груди и выбросил руку чуть повыше плеча.

– Константин Германик, трибун 1-й когорты Галльского легиона, посланный в земли антов великолепным императором Валентом, приветствует тебя, славный рекс, потомок рода Амалов, владеющего землями и людьми от чистого Борисфена до Данубия.

Сидящий на троне тихо рассмеялся и, легко поднявшись, сошел с трибуны, подойдя к Германику, чтобы пристально посмотреть ему в глаза.

– Все верно, великолепный офицер. Кроме главного. Рекс – Германарих. И хоть он мой родной отец, но, клянусь Спасителем нашим, я только его Наместник в этих краях и собираюсь им надолго оставаться, хотя, со слов моего батюшки, ему уже перевалило за восьмой десяток.

Трибун выдержал пристальный взгляд хозяина дворца, в то же время его смутил отчетливый запах ладана, исходящий от дорогого, но простого одеяния Наместника, облаченного в льняной хитон без изысков и украшений, если, разумеется, не считать таковым широкий кожаный пояс, инкрустированный серебром.

– Наверное, тебе известно, что зовут меня Винитарий. – Удовлетворенный осмотром Наместник что-то коротко бросил офицеру-готу, и тот мгновенно поставил возле трибуны раскладной стульчик-диф. – Садись. Прошу тебя обойтись без мирской суеты и излишеств, как подобает скромным христианам.

Удивлению Константина Германика не было границ: вот так, запросто, буквально в начале знакомства, незнакомый рекс, пусть даже не рекс, но его Наместник, предложил ему, офицеру, место у своего трона! Вдобавок Наместник обратился к трибуну на классической латыни, демонстрируя уважение к римскому роду посланника.

Винитарий не переставал удивлять. Ласково осведомившись о здоровье императора Валента, он, можно сказать, дословно повторил слова квестора Священного двора Евсея о цели истинного путешествия римского офицера. Однако при этом так завуалировал все сказанное, что в результате сам трибун оказался не тайным шпионом, но доброжелательным свидетелем всего происходящего на землях королевства.

– С того времени, как на границах наших и без того беспокойных соседей, кочевых аланов, появились, роясь, как бесчисленные дикие пчелы, конные орды безжалостных кровавых гуннов, мы обеспокоены лишь тем, как отбиться от их злобных и болезненных укусов. Сам видишь, трибун, что мои солдаты перевооружились для отражения конных варваров, вдвойне опасных тем, что сражаются, пуская издали тучи стрел, а когда пехота подходит вплотную, готовясь согласно нашим обычаям вступить в честную схватку, рассыпаются, чтобы вновь собраться в отдалении и продолжить свое убийственное кровопускание. Строй латников, многие из которых уже ранены, слабеет, и тогда мириады и мириады гуннов наваливаются разом, задавливая нас не умением, но массой. К счастью, до сих пор у гуннов ощущается нехватка в «железе», большая часть этих дикарей мечет стрелы с костяными наконечниками. Вот почему нам так нужна ваша помощь в добротных панцирях да крепких железных наконечниках для метательных копий. Я молю Господа, Спасителя нашего, чтобы не иссякнул источник дружественной (пусть и негласной) помощи от наших друзей в Константинополе, которые снабжают нас оружием для защиты от нехристей, поправших законы Создателя.

– Постараюсь передать твои слова, Наместник, тому, кто способен оценить добро, – осторожно молвил Константин Германик. – Но скажи мне: неужели грозная готская конница не в состоянии загнать этих самых гуннов с их самодельными стрелами в северные комариные болота, откуда они, по слухам, вылупились?

Винитарий тяжело вздохнул:

– Положение значительно серьезнее, чем оно может казаться из столицы Римской империи. Гунны уже перешли соленое озеро Меотиду. Согласно их легенде, путь им указал священный олень, который нашел в озере-море брод. С каждым днем их количество многократно увеличивается, и наша тяжелая конница просто не успевает перекрывать границу королевства, препятствуя набегам легковооруженных отрядов. Да, действительно, пока гунны весьма слабы при прямом столкновении. Но, посуди сам, что будет, если они сомнут аланов и, сменив костяные стрелы на железные, хлынут подобно огненному ливню на наши земли?

Винитарий задумался. Константин Германик, проявляя такт, не осмеливался мешать ему.

– Наш епископ и праведник Вульфила сказал по этому поводу горестные слова, – подытожил рассказ о врагах королевства Наместник. – «Бог попускает, и множество вооруженных подступает».

– Я слышал о Вульфиле, – не подумав, произнес трибун и в растерянности замолк. Имя это упомянул Эллий Аттик во время краткосрочной беседы по дороге во дворец. Однако кто такой Вульфила, толком не пояснил.

– Ты знаком с трудами нашего великого праведника и проповедника Вульфилы?! – явно обрадовался Наместник. – Что же ты молчал? Давай немедленно перейдем из этого строгого и суетного зала, увы, преисполненного подозрениями и даже злобой, в кроткий мир моей маленькой часовни. Я покажу тебе Codex Argenteus, перевод Священного Писания на готский язык, написанный на пурпурном пергаменте серебром и золотом. Рукопись столь красивую и изысканную, что ее совершенство вполне соответствует высокому духовному смыслу.

Винитарий снова покинул свой трон и настойчиво увлек за собою Германика по направлению к небольшой неприметной двери в углу колонной залы.

При этом он успел поведать, что «ваш великий император Константин, в конце земного пути все же оценивший труды нашего Ария и вернувший его из ссылки, успел еще при жизни заказать писцам пятьдесят великолепных экземпляров Священного Писания, желая донести Слово Господа во все уголки Римской империи. Это, безусловно, вместе с другими воистину благочестивыми деяниями возвышает Константина, позволяя говорить о его святом призвании».

Трибун затосковал. Вместо увлекательнейшей беседы о возможности перевооружения тяжелых готских латников, оснащения их мобильных отрядов наибольшим количеством метательных копий ему предлагали богословский диспут, в котором он, безусловно, был не так силен.

Именно в этот момент, краем глаза опытный Константин Германик заметил, что из ряда дотоле неподвижных охранников у дальней стены один внезапно шагнул вперед и стремительно направился к ним.

– Наместник! – предупредительно вскричал Германик, положив руку на рукоять меча.

Винитарий недоуменно посмотрел на гостя, затем оглянулся.

– А-а! – сказал он, разглядев латника. – Это же Ульрика. Сестра моя сводная. Не тревожься, храбрый римлянин. Это невинное создание не причинит тебе зла.

Тут только Константин Германик с изумлением убедился, что к ним приблизилась амазонка, облаченная в тяжелый железный панцирь. Тяжелый даже для гвардейца! Поэтому, если бы Винитарий не назвал бойца Ульрикой, трибуну пришлось бы долго присматриваться, чтобы убедиться, что перед ним действительно молодая женщина.

Еще бы! Лицо «невинного создания» скрывал громоздкий римский шлем со стальным гребнем, упиравшимся в широкий налобник, нависший прямо над бровями. Мощные бронзовые пластины наглухо закрывали щеки, длинная стальная полоска защищала нос. Вдобавок под подбородком Ульрика туго повязала просмоленные тесемки, намертво удерживавшие шлем на голове. Грубая тесьма безобразно и безжалостно впилась узлами в скулы, при каждом движении немилосердно ерзая по белой шее.

Амазонка-Ульрика запросто кивнула Константину Германику и что-то горячо зашептала на ухо Наместнику.

– Ну, что же ты, право! Нашла время! – отвечал тот недовольно. Но, очевидно, подчиняясь капризу «невинного создания», обратился к трибуну:

– Дело в том, что Ульрика прослышала о твоем боевом псе. Дежурный офицер расстарался. Где это явление апокалипсиса? Покажи его сестре скорее, прошу тебя. А после этого отправимся наконец в мою часовню-библиотеку, чтобы насладиться мудростью совершенных!

Трибун понял, что спасен.

– Цербер, мой грозный товарищ, ожидает военного смотра за дверьми твоего зала, – мигом отрапортовал он. – Кстати, с ним – мой слуга, правильный грек, мечтающий познать учение епископа Ария и насладиться совершенством трудов Вульфилы. Вполне возможно для того, чтобы передать его благодатные слова людям наиболее выразительно, коль грек знает много наречий, вплоть до языка царства Мероэ, что в долине далекого Нила.

– Да?! – сразу заинтересовался боголюбивый Винитарий. – Любопытно, любопытно в высшей степени. Если твой грек может оценить труды Вульфилы и в странствиях рассказать о них народам Ойкумены, то… Чего же мы ждем?

По приказу Винитария дежурный офицер распахнул тяжелые двери большой залы, впустив внутрь Эллия Аттика с Цербером на коротком толстом поводке. Грозный пес рычал и скалил клыки.

Ульрика всплеснула ладонями.

– Господи, – тихо промолвил ее брат Винитарий. – Вот уж не думал, что сестра повадится меч носить да с собаками баловаться!

Трибун тем временем, перехватив поводок и с трудом сдерживая разволновавшегося пса, незаметно кивнул Аттику в сторону Наместника: «Твой черед. Прояви себя».

– Я слышал, великолепный Винитарий, что первые три строки каждой главы Codex Argenteus выписаны золотом, все остальное – серебром, – всем своим видом выражая неподдельное любопытство, произнес Эллий Аттик на классическом греческом языке, деликатно прикрывая рот ладошкой. – Вот бы увидеть это восьмое чудо света!

– Да-да, это воистину так, лично во всем убедишься. – Наместник с удовольствием знающего перешел с латыни на греческий и увлек Аттика в личную часовню.

Тем временем Ульрика, без боязни склонившись над не на шутку разбушевавшемся Цербером, принялась расспрашивать трибуна о происхождении молосского дога. Речь ее была правильной, выдавая светское воспитание. Голос – грудной и мелодичный, как у взрослой женщины.

Пес лаял так громко, что Константин Германик не мог сообразить, как лучше ответить сестре Наместника, и говорил невпопад:

– Тесть подарил, доставил на корабль прямо перед отплытием. Тесть – богач, ценитель искусства. У него лучшая в Византии (как он по-старому называет наш Константинополь) коллекция скульптур и лошадок. Собаку, по его словам, купил у египетских купцов, руководствуясь советом опытного укротителя из Большого ипподрома.

Цербер наконец перестал лаять и улегся на мраморный пол, жалобно глядя на Ульрику.

– Собачка, наверное, есть хочет? – сразу расчувствовалась та. Подняла голову, взглянула на Константина из-под налобника.

Трибуну показалось, или она действительно так юна? Девчонка просто, лет четырнадцать-пятнадцать, не более. Только глаза выдавали принадлежность ее к легендарным Амалам. Серые, пронзительные, как у брата.

Римский офицер не был знатоком женской природы, поэтому отреагировал в привычной для себя манере:

– Сожрать он тебя хочет. Просто достать не может, – рубанул, как мечом махнул. Сразу же опомнился, пытаясь сгладить очевидную даже для него бестактность. – Мой слуга кормил дога тем, что было на корабле. В основном курятиной да ячменным хлебом. Только сегодня вечером пес дареной свининой полакомился. Спасибо вашему офицеру. Атаульф, так, кажется, его зовут.

– Атаульф?! – Голова Ульрики вскинулась, как от удара в затылок.

Германик окончательно растерялся:

– А что, нельзя было? Я имею в виду: не положено офицеру таможни такими вещами заниматься? Собак чужих кормить?

Девушка закусила губу и, резко развернувшись, пошла прочь. Приставленный к трибуну готский офицер поспешил за ней.

Константин Германик, изумленно наблюдавший за резкой сменой настроения готской амазонки, вдруг осознал, что остался один посреди большой залы. Что ему дальше делать: стоять здесь или прервать беседу Винитария с Эллием Аттиком, наведавшись в небольшую часовню («А собаку тогда куда девать?!»), он решительно не представлял.

К счастью, готский офицер скоро вернулся.

– Госпожа велела отвести тебя в обеденную комнату, – раздельно произнес он фразу на латыни, языке явно чужом для него. – Будешь кушать. Собаку твою тоже велено покормить.

Потом с сомнением посмотрел на громадного Цербера, который с готовностью вскочил, услышав знакомые слова о предстоящей жратве, и добавил, уже явно от себя:

– Наверное, будет лучше, если ты пса сам накормишь. Бери его с собой.

Глава Х

Принцесса Ульрика

Обеденная комната уступала по размерам тронному залу, но все так же более напоминала воинскую палатку, чем дворцовые апартаменты. Оружие на стенах, статуя героя «Илиады» Ахилла. Только вместо трибуны с громоздким троном в центре стоял длинный и невысокий стол с яствами. Порядком проголодавшийся Константин Германик увидел и унюхал нежное мясо ягненка, зажаренное вымя, много разной рыбы. Из беспорядочно расставленных глиняных горшков поднимался умопомрачительный запах свинины, сдобренной фригийской капустой.

Цербер рванул поводок так, что хозяину стоило немалых усилий его удержать.

– Ты есть снимать сандалии, – без обиняков заявил дежурный офицер. – Таков наш порядок. И – ты можешь дожидаться здесь, – он кивнул на одно из стандартных деревянных лож, на которых, по римскому же обычаю, готы устраивались на пирушке.

Германик машинально кивнул, хотя слова о необходимости снять обувь его позабавили. Можно подумать, что дома он приступал к трапезе в парадном панцире и запыленных дорожных сандалиях!

Но спасибо, что готский офицер позаботился о Цербере. Когда в обеденную залу вошли несколько слуг, занося амфоры с вином, офицер повелительно сказал что-то старшему, выразительно кивнув в сторону рвущегося к столу молосского дога.

Цербера накормили, он за раз слопал недельный паек легионера. Насытившись, завалился на бок, тем не менее угрожающе рыча сквозь сон, если кто-то из слуг подходил ближе чем на несколько шагов к Константину Германику, возлежащему на пиршественном ложе.

Привыкший в походах к голоду и жажде, он терпеливо ждал рекса, наблюдая за воистину цирковыми номерами слуг. Те ловко убирали со стола остывшие блюда, тут же ставя взамен горячие горшки и горшочки, пышащие жаром, часто со скворчавшим салом или пузырившимся оливковым маслом, в котором кувыркались маленькие румяные пирожки.

«Горшки-то горячие, а они их голыми руками берут! – рассеянно подумал Константин. – А вон на одного масло оливковое пролилось! Хоть бы пикнул! Нет, и впрямь поразительные слуги у готов. Им бы крепости штурмовать под дождем из смолы! Впрочем, а может, это не слуги и не рабы вовсе? И Винитарий неспроста держит во дворце охрану с короткими копьями для ближнего боя, а служки за столом больше похожи на солдат, чем на рабов? Неужели опасается прорыва конных гуннов в Ольвию? Впрочем, почему в Ольвию?! Винитарий явно озабочен безопасностью святая святых – дворца рекса!»

Эта неожиданная догадка всерьез озадачила римского посланника. Трибун осознал, что если опасность от кочевого племени так велика, как представляется Винитарию, то, вполне возможно, опасаться следует именно гуннов.

«Немедленно вернуться и доложить об этом императору? Нет, решительно – нет. Время есть, надо все проверить и перепроверить. Вполне вероятно, что варварские племена гуннов и степных, оттого полудиких аланов-сарматов могут вступить в союз между собой. Аланы дисциплинированны на службе императоров Восточного Рима. Но кто знает: не северный ли ветер теперь подталкивает в спины этих лихих бойцов?

А если многократно усиленные аланами конные орды гуннов вытеснят готов с этих благословенных земель, заставив тех искать убежище. Где? Разумеется, в пределах Империи, под защитой высоких крепостей, которые конные варвары брать (слава Митре!) еще не научились. Но станут ли свободолюбивые готы подчиняться воле императора?»

Когда в обеденной зале появились наконец Винитарий и Эллий Аттик, трибун с солдатской прямотой решил задать интересующий его вопрос Наместнику. Однако не получилось.

Гот остается готом, даже получив в переводе на родной язык Священное Писание.

– Что я вижу! Что я слышу! – громко провозгласил Винитарий. – В беседах о сущности Христа, Спасителя нашего, мы совсем забыли о благочестии и любви к ближнему. Как мы могли с тобой, дорогой мой ученый грек, оставить твоего хозяина наедине с искусами на обеденном столе, что издают ароматы, которых не ведал многоопытный сладострастный грешник Соломон, царь Иудеи?! Давай, Эллий, немедленно исправим свою ошибку и, воздав молитву attaunsar, что в переводе с готского языка на греческий означает «Отче наш», приступим скорее к пиршеству!

И – впрямь. Решив, что серьезный разговор вполне можно отложить до утра, трибун с удовольствием осушил первую aurkjus, большую готскую кружку из терракоты.

– А где же Ульрика, моя сестра? – насыщаясь мясным блюдом, недоуменно огляделся Наместник. – Неужели не желает разделить скромную трапезу с достойными и воистину многоучеными гостями?

К Наместнику быстро подошел офицер охраны и что-то тихо произнес, разведя при этом руками. Внимательный Константин Германик все же уловил имя: Атаульф.

– Что же ты? – попенял его Наместник. – Не мог с девчонкой совладать… Впрочем, прости, я не прав. Пойди немедленно в покои Ульрики и скажи, что я приказал… Нет, не приказал, но попросил: присоединиться к нам.

Только убедившись, что офицер покинул пиршественную залу, Винитарий со вздохом оставил в сторону свой собственный кубок-кружку.

– Пока Ульрики нет, я поведаю вам, друзья, печальную историю.

Примеру Наместника немедленно последовали трибун и грек Эллий Аттик, отставив чаши. Ученому слуге, по старому греческому обычаю, позволено было занять ложе у пиршественного стола.

– Дело в том, – медленно подбирая слова, продолжил Наместник, – что моя сводная сестра, многострадальная Ульрика, сама того не ожидая, стала как бы вдовой в шестнадцать лет.

– Как бы? – переспросил Германик. – Разве можно быть вдовой «как бы»?

– Оказывается, можно, – смиренно произнес Винитарий. – Как бы мы все не уверяли Ульрику, что муж погиб в схватке на границе с прорвавшимся отрядом гуннов ровно год тому назад, она в это не верит.

Далее последовал бесхитростный рассказ о том, что повенчанная по христианскому обряду с высокопоставленным готским военачальником Ульрика через неделю после свадьбы «проводила храброго мужа отражать набег гуннского племени».

Что случилось в степи, никто толком не знает. Из отряда готов уцелел только Атаульф, доскакавший до своих с торчащим обломком стрелы под правой лопаткой. По словам Атаульфа, гуннов оказалось значительно больше, чем представлялось их командиру, мужу Ульрики.

– Она до сих пор надеется, что он в плену, – горестно подытожил Винитарий. – Но мы-то знаем, что этот дикий народ пленных не признает, их просто кормить нечем.

– Я видел Атаульфа, – осторожно вступился за знакомого таможенника Константин Германик. – Он не похож на офицера, способного бросить своего командира в бою.

– Кто знает, – взвешивая слова, произнес Наместник. – Кто знает… собственно, никто не может знать. Атаульф доложил, что командир погиб сразу же, от злой стрелы. Сам же он бился до последнего, а затем вскочил на коня гунна, поверженного им ударом копья, и чудом вырвался из варварской ловушки.

Винитарий на мгновение закрыл руками лицо. Видно было, что ему и впрямь жаль любимую сестру.

– Уже год, как Ульрика, облачившись в латы, играет роль Немезиды, мифической богини мести. Она всерьез готова отправиться на поиски сгинувшего мужа, – глухо произнес Наместник, обращаясь к Константину Германику. – Прошу тебя, блистательный ромей, не насмехайся. Не обижай ее. Она еще совсем девчонка.

Винитарий называл Германика ромеем на греческий манер, что усиливало просьбу.

Слегка захмелевший от готской кружки, Константин Германик был немало удивлен. Ему и в голову не приходило обидеть женщину-амазонку, чье лицо наверняка успел испортить железный шлем!

Однако все оказалось не так просто. В распахнутые двери обеденной залы стремительно вошла Ульрика в настолько тонкой шерстяной тунике, что сквозь нее просвечивало тело. Наброшенная на плечи накидка из синей ткани, расцвеченная по краям золотым шитьем, была закреплена на шее серебряной фибулой. Широкий кожаный пояс с застежкой, украшенной рубинами, перехватывал тонкую талию, подчеркивая грудь.

Высокий лоб, правильной формы носик, большие серые глаза, персиковый цвет щек, маленький, как у ребенка, ротик. В ушах – большие золотые сережки в виде бабочек. По готскому обычаю собрав русые волосы на правую сторону, на голове Ульрика повязала большой свейский узел.

– «Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы брань за такую жену и беды столь долгие терпят: Истинно, вечным богиням она красотою подобна!» – возглас Эллия Аттика, процитировавшего строки Гомера, воспевавшие Елену Прекрасную, вполне соответствовал впечатлению, которое произвела принцесса Ульрика на мужчин, собравшихся в зале.

Увидев родную сестру в непривычном облике, Винитарий поперхнулся и погрозил кулаком одному из охранников, выронившему копье.

– Ты, наверное, голодна? – демонстративно отвернувшись, спросил он затем у сестры.

Ульрика вместо ответа присела на ложе напротив Константина Германика, откровенно глядя ему прямо в глаза. При движении накидка юной женщины распахнулась, и сквозь тонкую ткань туники трибун увидел женскую грудь с темной изюминкой соска.

Пытаясь скрыть замешательство, офицер потянулся за терракотовой кружкой.

– Мы тут как раз о… поэзии говорили.

– О поэзии? – удивилась Ульрика. – А я думала, что застану взрослых мужчин за советом: как сокрушить проклятых гуннов.

– Ульрика! – умоляюще вскричал Винитарий. – Прошу тебя! Не здесь и не сейчас.

– А когда? И – где? – живо поинтересовалась юная женщина.

– Я! Я могу дать пару дельных советов, – быстро нашелся римский офицер.

Неразбавленное водой вино из местного винограда ударило трибуну в голову. Но даже в таком состоянии он не захотел признаться себе, что на откровенность перед потенциальным противником его подтолкнуло искушение женщиной.

– Вам необходимы лучники, много лучников, – безапелляционно заявил он.

– Все войско ушло с отцом, – пояснила Ульрика. – В столицу. У него давние разборки с антами, нашими соседями. Остались стражники на стенах.

– А где столица рекса Германариха? – преодолевая опьянение, как бы невзначай быстро спросил Германик.

– Данпарштадт, наша столица находится… – начала было отвечать молодая женщина, но ее резко оборвал Наместник:

– Далеко, много дней пути отсюда. Далеко!

– Далеко, – покорно согласилась готская принцесса. – И войско далеко, и отец далеко. А гунны – близко.

Поначалу разговор за пиршественным столом не клеился, слишком разные гости, слишком разные интересы.

Готская принцесса, желавшая если не найти мужа, то по крайней мере отомстить за него.

Трибун, неуклюже пытавшийся выведать тайны готского двора.

Наместник, чьим призванием было служить Христу, а не беспощадному Одину, которому до сих пор приносят человеческие жертвы на его родине, ледяном острове Скандза. Да что там далекий Скандза! Недавно он случайно подслушал, как его крещеный солдат, собираясь в разведку, твердил старинное заклинание:

– Komm teufel und halt emir das their. Ich gebe dir eine Seele dafür[3].

Единственным, кто, казалось, ничем не опечален, был Эллий Аттик. Отметив затянувшуюся паузу в разговоре и омрачившиеся от воспоминаний лица сотрапезников, лицедей остался верен себе. И постарался развлечь присутствующих рассказами о дальних странах и пограничных областях, где ему довелось бывать с театральной группой: от Африки до «страны холмов» Дании и «узкой земли» Англии.

Нимало не заботясь о точности и достоверности географических названий и координат, бывший актер так красочно и увлеченно врал о своих блестящих выступлениях, которые заканчивались, «разумеется, триумфом, по сравнению с которым триумфы Юлия Цезаря кажутся сельским праздником», что настроение хозяев начало быстро улучшаться.

Вдохновленный вниманием благородной публики, грек без лишней скромности поведал, что он и сам «великий драматург», если не превосходящий Еврипида, то, по крайней мере, стремительно нагонявший его. «Сейчас я пишу трагедию о любви эфиопской царевны Хариклеи и юноши Теагена».

Далее последовал вдохновенный рассказ Эллия Аттика, что «его» героиня родилась в столице Эфиопии городе Мероэ. В стране чернокожих была белой оттого, что во время беременности ее мать смотрела на мраморную статую Андромеды, мифической царевны удивительной красоты.

Хариклею и Теагена захватила шайка разбойников, и они вынуждены притворяться братом и сестрой, чтобы «Теаген не был убит предводителем шайки, воспылавшим плотским желанием к Хариклее».

Историю все слушали внимательно, но каждый по-своему.

Ульрику всерьез озаботила судьба принцессы, судя по всему, такой же юной и несчастной, как она сама. Кажется, готская принцесса даже прослезилась.

Наместник Винитарий благосклонно улыбался, явно симпатизируя эллину, который не только Священное Писание на готском языке достойно оценил, но еще, оказывается, осенен даром сочинительства.

Константина Германика озадачило то, что в пьесе Эллия Аттика царство Мероэ названо Эфиопией. Но ведь кому как не лицедею, со слов лучника Калеба, знать, что Мероэ была столицей «государства дезертиров» и правила там царица со странным именем Аманирагида… Кроме того, трибуна Галльского легиона не оставляло смутное впечатление, что имя Теаген ему знакомо. Явно из греков, но такие греки точно не служили в его легионе!

– Вспомнил! – в очередной раз не совладав с собой, вскричал римлянин. И, уже повернувшись к Эллию Аттику, с выражением произнес: – Ах ты, пройдоха! Ты сейчас рассказываешь историю, написанную Гелиодором.

Обращаясь уже к хозяевам дворца, он объяснил:

– Рукопись Гелиодора, которая так и называется «Эфиопика, или Теаген и Хариклея», я видел в библиотеке моего тестя. Помнится, жена попросила почитать, но я отобрал свиток назад, ведь она уже навзрыд плакала над этой историей, будучи беременной.

Бывший актер нимало не смутился:

– Что из того, благородный трибун? Я ведь толкую о своей пьесе, которую сочиняю на основе старой, как мир, истории. Говорят, ее еще Еврипид пробовал положить в основу своей драмы. Увы, она до нас не дошла. Вот я и попытался исправить положение.

– Неужели? – спросил озадаченный офицер Галльского легиона.

– «А как неправду писать, так этому надобно поучиться у Гомера», – примирительно молвил Винитарий. – Это, любезный мой римский друг, еще Аристотель написал. В знаменитой «Поэтике».

– Аристотеля, безусловно, знаю. Ведь он был учителем самого Александра Македонского, – вспомнил Константин Германик. – Однако про «Поэтику», клянусь Мит… Христом, я хотел сказать Создателем нашим, слышу впервые.

– Мы все о чем-то слышим впервые, – кротко объяснил Наместник. – Но я полагаю, что продолжение увлекательной беседы с нашим ученым греком мы вполне можем дослушать завтра. Вам пора на корабль.

Неожиданно в разговор мужчин решительно вмешалась Ульрика:

– Брат! Неужели ты хочешь, чтобы наши уважаемые гости провели очередную ночь на торгашеской корбите? Это не подобает статусу римского трибуна, посланника императора. Что после твоего решения могут подумать о нас в Константинополе?!

Винитарий как-то странно посмотрел на сестру, но с ее доводами согласился:

– И впрямь. В готском дворце много комнат. Будь по-твоему.

Константин Германик с готовностью принял предложение Наместника. Ему и впрямь не хотелось возвращаться на корабль, где укачивало даже при небольшой волне. А блаженная мысль о том, что, возможно, во дворце Германариха есть баня, и вовсе перевесила все возникшие подозрения. «Хотели бы убить, – мелькнула мысль, – сделали бы это в ночном порту, списав на шайку разбойников».

– Наш офицер проводит тебя в баню, для омовения, – окончательно развеял все сомнения Винитарий, почему-то в очередной раз посмотрев на сестру, а не на офицера охраны. – Следуйте за ним, драгоценные гости королевства Германариха. Что касается меня, то я уединюсь в своей молельне-библиотеке, чтобы воздать благодарственную молитву Создателю.

Константин Германик, попрощавшись с радушными хозяевами, разбудил явно недовольного этого процедурой молосского дога и, крепко схватив пса за ошейник, слегка пошатываясь, направился вслед за готским офицером, указывавшим дорогу.

Местная баня оказалась на удивление неплохой, почти римской. Мозаика в бассейне, наполненном прозрачной водой, складывалась в стилизованные изображения дельфинов и каких-то странных больших рыб, из спины которых вырывался столб воды.

– Это – киты, – объяснил бывалый Аттик. – Громадные, размером с нашу корбиту, морские чудовища, которые живут в северных морях, откуда приплыли готы.

– Чудны дела твои, Господи! – уподобляясь набожному Винитарию, произнес Константин Германик, с наслаждением обдав себя ковшом горячей водой из мраморного углубления в банной стене. – А теперь потри мне спинку, ученик Аристотеля, враль греческий.

После бани трибуна окончательно разморило, и он, в одном хитоне, доверив Эллию Аттику тащить за собой доспехи, отправился в спальную комнату.

Лег на широкий греческий диф, низкую кровать, укрылся легким шерстяным покрывалом и мигом провалился в глубокий солдатский сон.

Уже под утро его разбудило грозное рычанье Цербера. Мгновенно собравшись, Германик привстал со своего ложа, обнажив спату, которую Эллий Аттик предусмотрительно положил рядом со своим хозяином.

В полутьме трибун рассмотрел в проеме двери невысокую фигурку. «Кто это? Кто незамеченным миновал проходную комнату, где спит слуга-грек?»

– Спрячь свой меч, храбрый римлянин. Сегодня он тебе не понадобится, – раздался волнующий грудной голос.

Облаченная только в длинную белую сорочку, готская принцесса Ульрика смело вошла в комнату.

…Больше слов не было. Трибун, явственно слыша, как бьется сердце, забыв обо всем на свете, нетерпеливо протянул навстречу руки.

…И как будто наяву, бешено понеслась кавалерийская ала.

…И как будто наяву, вскричал сам Германик, раз за разом вгоняя мужское толстое копье в податливое женское тело.

В его ушах без устали билась барабанная дробь и женские вскрики, подобные всхлипам боевой флейты.

Когда трибун наконец заставил себя оторваться от Ульрики, та глубоко дышала.

– Ты – другой, – прошептала Ульрика.

Константин Германик вдруг вспомнил жену. Большие белые груди своей прекрасной Елены Троянской. Трогательную родинку на нежной щеке и улыбку, открывавшую ряд ослепительных зубов.

Угрызений совести он не испытал. Просто вспомнил. И – все.

Запах тела молодой женщины, лежавшей на ложе рядом с ним, маленькие смуглые груди Ульрики с большими темно-коричневыми сосками заставляли забыть обо всем и обо всех.

Римлянин решительно притянул к себе желанное тело.

– Постой! Погоди! – выдохнула готская принцесса и вдруг изогнулась, повинуясь инстинкту более древнему, чем все испытанное за всю ее жизнь во дворце короля Германариха.

Когда настало утро и лучи ольвийского солнца наконец пробились сквозь оконце-бойницу, Константин Германик заставил себя открыть глаза. Судя по всему, Ульрика давно ждала этого момента, сидя полуобнаженной рядом с трибуном.

– Я пришла… Я хотела.

Константин Германик, если и был смущен, то вида не подал.

– Я толком не знаю, чего ты хотела, прекрасная Ульрика. Скажи мне сейчас, ибо скоро подоспеет твой братец, и тогда нам уже точно будет не до слов.

– Я думала, что за тобой последуют римские легионы, – бесхитростно объяснила готская принцесса причину своего поступка.

Трибун постепенно приходил в себя, надевая штаны и обувая сапожки.

– И – все? Это – все, зачем ты пришла?

– Не знаю, – честно призналась Ульрика. – Теперь не знаю.

«Я тоже не знаю», – подумал трибун.

Готская принцесса затмила собой все, что было в его памяти. И жену, и девчонок-рабынь, которых подкладывал ему тесть во время беременности Елены.

Ульрика – живая, пахнущая морем и железом старого римского шлема, была рядом. И он не мог ее предать.

– Сейчас самое время пойти осмотреть Ольвию, – глухо молвил трибун. – Поспеши одеться, прошу тебя.

Глава ХI

Готский арсенал и дакийский кузнец

В дальнейшем события развивались так, как угодно развиваться событиям.

– Уважайте виновника вашей собственной фортуны, – как бы случайно произнес хитрый грек Эллий Аттик, закрепляя на спине римского трибуна застежки парадного панциря.

Когда Константин Германик появился в пиршественной зале для утренней трапезы, то застал там Винитария, о чем-то тихо советовавшимся с… Атаульфом. Таможенный офицер, бросив быстрый взгляд на вошедшего, кивнул ему. Показалось трибуну, или в глазах Атаульфа он действительно прочел что-то вроде благодарности?

– Будь здрав, дорогой гость, – тем временем провозгласил Винитарий, приподнявшись со своего ложа. – Прошу тебя, вкуси плоды земли готов.

На столе обнаружились хлебцы, вяленое мясо, овечий сыр. Почему-то рядом с кувшинами вина стояли молоко и вода. Мед в больших пиалах.

На этот раз Константин Германик правильно понял мотивы радушного хозяина. Очевидно, тот, не слишком искушенный в нравах Палатия, просто решил предоставить гостю завтрак на выбор.

– Благодарен тебе, Винитарий, – искренне ответил римский офицер. – Твое радушие за утренней трапезой достойно истинного христианина. Что касается меня, то для насыщения мне вполне хватит хлеба с медом да кружки молока.

Наместник благостно улыбнулся:

– Сдержанность в еде да питье рождает сдержанность в чувствах, препятствуя страстям. Так учит нас проповедник Арий.

Знал ли он о ночном визите к трибуну собственной сестры? Если знал, то виду не подал. И скорее всего, смирился, памятуя, что любовь к ближнему означает прощение ближнего. Тем более любимой сестры.

Почти идиллическую сцену завтрака прервал пес с варварским именем Цербер. Вопреки всем догмам христианства в арианском истолковании четвероногий охранник трибуна вдруг схватил со стола кусок мяса и тут же проглотил его с утробным рыком.

Краем глаза Константин Германик успел заметить, что охранники возле стен потянулись к мечам.

Однако всех опередил Атаульф, издавший звук, сильно напоминавший сдавленный смешок.

– Наместник, я предвидел подобное. Позволь мне обеспокоиться твоей, а заодно и нашей безопасностью.

Не дожидаясь разрешения, Атаульф неожиданно, подобно индийскому фокуснику, достал из-под кольчуги кусок холстины. Ловко развернул его, продемонстрировав содержимое: увесистый кусок розовой свининки. Тут же бросил его Церберу.

Трибун перехватил страдальческий взгляд Винитария, направленный на громадного пса, пожиравшего кусок мяса. Так, должно быть, выглядели перед казнью христианские мученики, которых языческий император Нерон обрек на растерзание львам.

Впрочем, Наместник быстро опомнился.

– Милая собачка, – кротко молвил он. – Только, Атаульф, не вздумай угощать его еще и вином, а то этот пес разнесет крепость задолго до всадников Апокалипсиса.

Затем, уже без тени иронии, он обратился к Константину:

– Милейший гость (позволь тебя так называть), помолившись и хорошо взвесив все за и против, в отсутствии батюшки, государя нашего, я принял на себя смелое решение. А именно: уже знакомый тебе Атаульф покажет всю Ольвию – от порта до складов оружия. Цель этой экспедиции, как ты сам понимаешь, проста и по-христиански понятна, добра. Наши старые друзья в великом Римском государстве не должны ни на мгновение усомниться в том, что готы, их христианские союзники, не замышляют ничего лихого. Напротив, я считаю, что весьма скоро нашей общей целью станет совместная борьба с варварским лихолетьем, нашествием гуннов – многочисленных, дьявольски голодных и злых. Не просто невежественных, но упорных в своих заблуждениях. Презирающих законы образованного мира настолько, что привязывают к хвостам своих лошадей проповедников слова Божьего, которые осмелились зайти на их стоянки.

До поры до времени мы сдерживали их яростные атаки. Но стоит гуннам преодолеть земли сарматов-аланов, они, подобно холодному зимнему вихрю, ворвутся в королевство готов.

Знаешь ли ты войско, способное укрыться от бури, когда снег наполовину с пылью застилает глаза полководцев, а самые храбрые солдаты холодеют от нестерпимого мороза и ужаса смерти?

Прошу тебя, осмотри ольвийский арсенал, загляни в кузницы, день и ночь кующие оружие. Как офицер, составь свое мнение и донеси его до светлейшего Валента. Как долго мы сможем продержаться без помощи римских легионов?!

Пораженный такой откровенностью, Константин Германик только ошарашенно кивнул. Впрочем, роль шпиона ему претила изначально. Напротив, откровенность и открытость Винитария трибуну Галльского легиона были понятны и привлекательны.

Поняв, что аудиенция закончена, он решительно поднялся и, даже не задумываясь над этикетом, отсалютовал Винитарию старым римским воинским приветствием – громко ударив ладонью правой руки в левую часть панциря. Выглядело это как прощание, но одновременно и как благодарность за избавление от утомительной роли соглядатая.

Наместник понял трибуна правильно. Подняв породистое лицо, обрамленное когда-то иссиня-черными, а теперь уже предательски рано поседевшими волосами, печально кивнул Германику.

По длинным извивистым переходам ольвийской крепости, освещавшимся тусклыми факелами стражи, процессия, возглавляемая Атаульфом, поспешила к выходу. Встречавшиеся по пути готские солдаты и прислуга дворца в изумлении останавливались. Солдаты с любопытством, рабы и слуги с испугом косились на громадного пса, сопровождавшего блестящего римского офицера и несуразного высокого худого мужчину в белой тунике (явно – грека!), вприпрыжку бежавшего за военными и без причины улыбавшегося. Ну, совершенно беззубым ртом!

Наконец, миновав внушительные ворота, все вышли из крепости.

Атаульф внезапно обратился к Германику:

– Спасибо. Ты вернул меня в строй.

Германик, понимая, что это значит для солдата, кивнул. Нашел слова. Наверное, самые главные:

– Я хотел, чтобы ты отомстил за командира.

– С чего начнем? – спросил Атаульф. – Желаешь ли ты осмотреть город?

– Нет, – возразил трибун. – Разве что крепостные стены. А сейчас, к чему время терять? Пойдем сразу в арсенал.

Впрочем, без знакомства с местными достопримечательностями не обошлось. Удивительно, но сложилось впечатление, что Ольвию лучше Атаульфа знал Эллий Аттик, оказавшийся куда более многословным.

– Я дважды выступал здесь со своим театром, – многозначительно заявил лицедей, акцентировав внимание на слове «своим». – Вон, видите, кстати, амфитеатр? Он расположен весьма удачно, на склонах горы Верхнего города, где мы сейчас находимся.

Далее грек поведал уж совсем фантастическую историю, как ольвиополиты так увлеклись перипетиями драмы Еврипида и его, Аттика, безукоризненным перевоплощением в роль Ясона, что проигнорировали появления врага у стен города.

– Когда это было? – мигом насторожился Атаульф.

– Давненько, – нимало не смутившись, заявил Лицедей. – Ну, может, это не был Еврипид. И даже совсем не Еврипид. И даже не я. Но, как свидетельствует Дион Хрисостом, прозванный Златоустом (чью рукопись мне посчастливилось найти в вашей библиотеке), жители Ольвии действительно готовы презреть даже явное нападение варваров, отдав предпочтение общению с заезжим философом.

Трибун, привыкший к болтовне Эллия Аттика, бросил Атаульфу:

– Не обращай внимания, он еще не такое расскажет. Брехун.

– «Поэзия философичнее и серьезнее истории» – так сказал великий Аристотель, – обиделся Аттик. – Не вижу ничего дурного в том, что я скрасил наше унылое путешествие небольшой поэтической сказкой.

А ведь знакомство с Ольвией и впрямь оказалось несколько унылым. Жители города, одетые преимущественно в черные накидки, в большинстве потомки греков, смешавшие свою благородную кровь с варварами, в отличие от светловолосых готов, оказались длинноволосы, бородаты, угрюмы. Смотрели исподлобья, уступая дорогу только ввиду явного преимущества вооруженного отряда с грозным псом, который рычал и рвался с поводка.

– Что они так? – недоуменно осведомился трибун у сопровождавшего его офицера-гота.

– Мы по-прежнему для местных захватчики, – пояснил Атаульф. – Хоть правим уже две сотни лет. Сам видел: стены отстроили, порт расширили.

«Стены-то вы отстроили, – подумал Константин Германик. – Но дома старые, жмутся друг к другу, словно дети в приюте. Даже вон столичная агора, место собраний, напоминает больше сельскую площадь во фракийской деревне. А про суд да гимнасий говорить нечего. Я бы скорее в море холодном искупался, чем в местном гимнасии баню принял».

– Арсенал. Прибыли, – негромкий возглас Атаульфа отвлек римлянина от тягостного созерцания местных «достопримечательностей».

Оружейный склад, разместившийся между Верхним и Нижним городом, был накрыт высоким насыпным холмом. Ворота охранялись дюжиной готских солдат, у каждого – по два метательных копья. «Конницы опасаются, – уже привычно отметил для себя трибун. – Хотя какая тут к Митре конница? Крутые улочки, скользко и грязно».

Со скрипом открылась дверь в воротах арсенала, солдаты охраны, повинуясь приказу офицера, зажгли факелы.

Константин Германик, оставив снаружи Эллия Аттика (гражданского) и передав ему поводок от Цербера, зашел за Атаульфом в помещение, где готы хранили оружие.

Огонь смоляных факелов скупо осветил длинные ряды с разложенными щитами. Отдельно – круглые, кавалерийские. Этих – мало. Значительно больше громоздких, но надежных, деревянных, обитых шкурой и усиленных металлом пехотных. На деревянных четырехугольниках, размером в торс бойца, громоздились панцири, умащенные воском. «Грамотно», – еще раз отметил трибун.

На импровизированных крестах, рядами вкопанных в землю (подобных тем, на которых распинают дезертиров), висели кольчуги. Кое-где на концы крестов были нахлобучены шлемы. В основном – римские, но встречались и персидские.

Связанные подобно снопам высились обычные копья, метательные ланцеи. Недалеко от них в ряд стояли грозные топоры-франциски, со свисающими кожаными петлями для возврата оружия, после того как оно вонзилось в шею неприятеля.

Константин Германик решительно прошел дальше. Его интересовало… Вот! На двойных крюках, вбитых в деревянную стену, в ножнах, чтобы не затупились, рядами висели германские спаты. Однако…

– Господи всемогущий! – не сдержался трибун Галльского легиона, ловко вытащив из длинной деревянной ячейки, находившейся несколько поодаль, настоящий гладиус. – Последний раз я видел этот легендарный римский меч в коллекции своего тестя! Он уже лет сто как не стоит у нас на вооружении! Где вы его откопали?

– В бою с варварами. Неважно, что старый, главное, чтобы жизни забирал, – ответил Атаульф. Он был явно обижен и раздосадован реакцией императорского офицера на бедность местного арсенала.

– Ладно тебе, – попытался загладить вину Константин Германик. – Сам понимаешь, после того, что я видел на складах Империи в Адрианополе, все остальное кажется детской комнатой.

– Сравнил, – пробурчал Атаульф. – Ты говоришь об одном из самых больших в мире арсеналов оружия Империи. Римской империи. Сравнил.

– Ну, что ж. Я все увидел, – примирительно заявил Константин Германик. – Разве не этого добивался Наместник?! Кстати, на сколько человек тут хватит? Легион оденете?

– Хорошо, если треть, – обреченно вздохнул Атаульф.

Легионы Империи, сильно сокращенные при императоре Константине, даже при штатном расписании насчитывали не более пяти тысяч бойцов. Комитатские, провинциальные реально были вполовину меньше. Что говорить тогда о готском легионе?!

Мгновенно все просчитав, Константин Германик только махнул рукой.

– Войско ушло с Германарихом! Усмирять антов, – поспешил напомнить Атаульф.

«Пусть сначала вернется твое войско, – подумал Константин. – Мы с Юлианом тоже персов ходили усмирять». Подумал, но вслух не сказал, пожалев своего брата-солдата.

– Теперь – на стены? – спросил Атаульф, когда офицеры, жмурясь от внезапного света, вышли из подземелья.

– Конечно, конечно! – заторопился Константин Германик. – Не забудь, что нам еще в кузнечные мастерские следует заглянуть.

– Это – по дороге, – кивнул готский офицер.

Ряды кузнечных мастерских пахнули дымом, гарью, землей и глиной. Глухие стуки молота, ковавшего железо, перемежались приятными для солдата звонкими ударами о наковальню кузнеца, готовившего мечи к бою.

Однако все стало на свои места, достаточно было трибуну войти в первую кузницу. Ситуация хуже, чем в арсенале.

Глиняная форма, в котором «испекалось» железо. Рядом с ним – кузнечный горн с древесным углем в поддоне. Возле него уныло сновали подмастерья, то и дело нанося удары по заготовке будущего меча.

Римский офицер поморщился от цвета пламени, напоминавшего одновременно и солнце, и стебли пшеничного цвета. Однако…

– Кто здесь главный?! Этот меч не выдержит удара топора!

Навстречу Константину Германику неохотно выступил седой старик. Волосы до плеч, лицо изуродовано следами от искр и окалины.

– Это – Дурас, наш главный кузнец, – представил незнакомца Атаульф.

– Дурас? – Неожиданно это имя для трибуна Галльского легиона прозвучало зловеще. «Дурас». Впрочем, кого ему опасаться?

Он решительно обратился к морщинистому кузнецу:

– Ты разве не понимаешь, что твое железо еще хрупче, чем твоя жалкая жизнь?

– Мы стараемся «варить» каждую заготовку по несколько раз, обрабатывая ее после на горне, – угрюмо бросил тот в ответ. – Но что я могу поделать, если в здешних местах нет доброго сырья. Из болотной руды в устье местной реки с трудом можно сварить разве что плохонькое губчатое железо. Оно рыжее, как римляне, и похоже на пемзу, как их кислые сыры. Вот у нас в горах!

Старик-кузнец вдруг понял, что молвил лишнее и прикрыл рот коричневой ладонью.

А для Константина Германика мгновенно все стало ясно. Сложилось вместе имя Дурас и упоминание о горах.

– Ты – дак! – изумленно вскричал трибун Галльского легиона, положив ладонь на рукоятку меча. – Конечно же, ты – из темной горной Дакии, полной колдунов и усмиренной только благодаря мужеству славного императора Траяна!

– Мои предки умерли при Сармагентузе, – глухо молвил старик.

– А мои предки взяли твою долбаную столицу приступом. И воинский подвиг их запечатлен на колонне Траяна в центре Вечного города, – сказал пренебрежительно в ответ кузнецу римский офицер. – Кстати, колонна та вылита из железа, лучшего в Ойкумене. И стоять будет веками!

Проклятый дак!

Проклятая их столица!

– Пошли отсюда, здесь падалью пахнет! – бросил Константин Германик Атаульфу и, не дожидаясь ответа, поспешил на свежий воздух.

– С меня – достаточно, – бесцеремонно заявил Германик уже за оградой мастерской. – Если у вас такая главная кузница, что говорить об остальных!

– Дурас совершенно прав, когда рассказал тебе о нашей нужде в доброкачественном металле, – возразил ромейскому посланнику гот. – А то, что вы, римляне, две сотни лет назад вырезали его народ, так это, извини, трибун, правда!

– Да?! – изумленно вскричал Константин Германик, останавливаясь. – А ведомо тебе, что причиной похода императора Траяна за Данубий стали кровавые набеги дакийцев на наши пограничные области? Тысячи убитых поселенцев и десятки тысяч римских граждан, обращенных в рабство. Подданные дакийского царя Децибала получили по заслугам. Кстати, боец, подскажи мне, кто в результате владеет землями, на которых обитали предки этого самого Дураса? Не готы ли?

– Мы, – усмехнулся Атаульф. – Это правда. Но только искусство добычи твердого железа утеряно, и шахты Дакии полны ржавой водой.

– Пошли на стены, – обреченно вздохнул Германик. – Проверим хоть прочность местного камня.

В этот же самый миг, словно по велению ушедшего, но вечно живого дакийского жреца Замолксиса, ученика Пифагора, озарение снизошло на седую голову кузнеца Дураса. Отбросив в сторону молот (неслыханное дело для кузнеца!), он притянул за ухо вшивого и грязного мальчишку-подмастерья.

– Ты видел это римское отродье?! Видел этого блестящего петуха с красным гребнем на шлеме?!

Мальчишка взвыл в привычном ожидании крепкого, тяжелого пинка. Однако вместо этого вдруг получил черствый хлебец и кусок брынзы.

– Жри! – приказал кузнец Дурас. – Жри, я еще дам.

Пока подмастерье испуганно глотал куски хлеба с брынзой, кузнец Дурас прошептал ему на ухо задание:

– Выйдешь за стены. Встретишь степняков. Тех, самых страшных, косооких, которых здешние готы боятся. Расскажешь о богатом римском караване, что пойдет по реке вверх, до самого Борисфена. Скажешь, что на больших лодках – оружие и вино.

Подмастерье, однако, оказался не глуп. Насытившись и поняв, что добавки не будет, мальчишка смело возразил:

– Твои степняки меня трахнут и съедят. Слова сказать не дадут.

Доводы внезапно прозревшего щенка показались дакийцу убедительными. Он глубоко задумался, уронив тяжелую голову на сомкнутые ладони.

– Стрелы! – вдруг нашелся мальчишка. – Вернее, не стрелы, а наконечники! Дай мне сотню наконечников с твоим клеймом!

Дурас, потомок дакийцев, так и не вернувшихся из засад на коварных римлян в высоких горах, где шумят темные ели; Дурас, потомок дакийцев, зарубленных на стене при штурме Сармагентузы, когда красные гребни на шлемах проклятых римлян застлали белый свет; Дурас, потомок дакийцев, утонувших в холодных водах Тираса, когда предательское бревно ускользало из рук, а римские наемники из федератов: эфиопские стрелки, армянские, критские лучники (будь они прокляты, и племя их проклято!) расстреливали беспомощных пловцов, как уток на болоте, – дакиец Дурас так ничего и не понял. Сообразил вшивый мальчишка, который бросился в угол кузницы, где хранились готовые наконечники стрел и копий.

– Хозяин, мне надо много, иначе гунны не поверят!

С трудом, коль грамотных в кузнице оказалось немного, отсчитали сотню наконечников для стрел. Выбирали с греческой литерой «Δ». Дурас, значит. Нашли два старых кожаных мешка из-под угля, сложили туда острое «железо», обмотав его предварительно паклей. Для верности сверху все забросали кусками породы. Мешки связали, перебросили подмастерью через плечо. Тот согнулся, сморщился и запричитал.

– А назад без пользы придешь, тут же в горне тебя и сожгу, – мрачно пообещал кузнец Дурас.

В это самое время трибун вместе с готским офицером бодро карабкались по узким ступенькам, ведущим к боевым валам крепости, на удивление широким, минимум в пять-семь шагов, что позволяло сразу нескольким защитникам разминуться в полном боевом снаряжении.

Под навесом стояли «скорпионы» и баллисты с интервалом, разумным для отражения атаки извне. Константин Германик с удовольствием отметил, что орудия хранятся так же грамотно, как и припасы арсенала. Отдельно, но недалеко от орудий, лежали длинные стрелы с закаленными наконечниками, тетивы хранились в просмоленных мешках. Аккуратно, в горку, были сложены каменные ядра для метания из баллист.

Дежурные солдаты, мерзнувшие на стенах, с удивлением посмотрев на римского офицера, отдали честь Атаульфу.

– Одного не могу понять, – тихо произнес трибун, обращаясь к готу. – Вы собираетесь отражать штурм. Но кого… гуннской конницы?

– Антов, – также сдержанно ответил Атаульф. – У них есть штурмовые лестницы. Хвала Господу, еще до осадных башен не додумались. Однако они обращаются с топором лучше, чем иная кухарка с кухонным ножом. Вытесать крепкую лестницу для воина-анта – полдня работы. Поэтому мы постарались вырубить лес до самого горизонта, сам убедись.

– Однако никто не застрахован от того, что анты не смогут переправить стволы деревьев вниз по Гипанису, прямиком к Ольвии. Реку-то вы не осушите, – придирчиво оглядывая орудия, заметил Константин Германик.

Атаульф вздохнул:

– Ничего не поделаешь. Поэтому государь наш Германарих велел в свое время расширить крепостные стены да поставить на них грозные баллисты.

Римский офицер кивнул, с нежностью погладил холодный металл ближайшего «скорпиона».

– Я видел, как длинная стрела, выпущенная из подобного орудия, поразила сразу нескольких персидских катафрактариев, закованных в железо. А если на дальних подступах антскую пехоту встретит еще град камней из баллист… Тут вы – отобьетесь.

Атаульф, дождавшийся наконец похвалы от придирчивого ревизора, благодарно улыбнулся:

– Рад слышать это от ветерана.

С крепостной стены офицеры спустились уже в полном взаимопонимании и довольные друг другом.

Внизу, однако, Константин Германик остановился в некотором замешательстве. Вечерело. Ольвийское солнце тяжело падало за край Греческого моря. Ближайшая улица, где дома стояли на расстоянии вытянутой руки, была темна и грязна. Хотелось умыться, выпить вина, поесть. «Но куда дальше? Возвращаться во дворец, кажется, не полагается по протоколу. На корабль? Качка. Проклятая качка. Вот и ветер поднялся, точно качать будет сильно… А пожрать очень хочется. И – выпить».

Глава ХII

Встреча на вилле

Внезапно из самой ближайшей темной и грязной улочки, напоминавшей больше подворотню, возникли фигуры в белых хитонах: грек с Цербером, рвущимся с поводка, и капитан корбиты египтянин Аммоний.

– Хозяин, прости нас, мы ожидали вас неподалеку, тут есть отличная корчма!

– А-а! – удовлетворенно молвил Константин Германик. – Надеюсь, после Цербера там что-то да осталось. Атаульф, ты – с нами?

Готский офицер с сожалением возразил:

– Нет, мне надобно к Наместнику, доложить о результатах нашей экспедиции.

Выждав, когда он, церемонно распрощавшись, удалился, египтянин Аммоний внезапно дерзко коснулся руки Константина Германика:

– Доблестный герой! Не подобает тебе заканчивать вечер в провинциальной таверне. Смею предложить тебе более славный исход нынешнего, наполненного забот дня.

Трибун Галльского легиона с недоумением воззрился на многоречивого египтянина.

– Чего хочешь? Что предлагаешь? Скажи проще.

Тут вперед выступил Эллий Аттик:

– Господин, неподалеку я обнаружил виллу. Вполне по твоему вкусу. С бассейном, с хорошей едой. Как в Византии, но, возможно, и лучше. Наш друг, многоопытный Аммоний, тут же осмелился арендовать ее для тебя на ночь, пока не утихнет качка на море. Поверь мне, тебя, словно Одиссея, как и в его ветреных и не всегда целомудренных путешествиях, ждут приятные неожиданности.

– Неожиданности?

Германик не успел расспросить, какие именно. Громадный молосский дог рявкнул. Сорвавшись с поводка грека, Цербер встал на задние лапы и, виляя хвостом, облизал лицо хозяина, при этом сильно толкнув его. Константин Германик пошатнулся, словно от удара вражеского умбона, медной шишки на щите, по нагруднику.

– Ну и атака! – сказал потрясенный трибун. – Хорошо вы его накормили! Вперед, на виллу!

В темноте, которая быстро накрывала провинциально-неприветливую Ольвию (вдобавок отсыревшую от надоедливого дождя!), вилла для ночлега представилась римскому офицеру чем-то вроде покоев в царстве волшебницы Цирцеи, куда коварная соблазнительница заманила Одиссея. Низкий столик в большом полуоткрытом атриуме, за колоннами которого угадывался спуск к морю, мягко освещался дюжиной факелов и был уставлен блюдами с яствами. По запаху трибун сразу учуял свиное мясо, щедро заправленное молодым чесноком. На большой сковородке шипели в красноватой подливке большие белые куски морской рыбы, вызвавшие у Константина Германика ассоциации с телом безотказной женщины.

А вот чудище-сом напомнил ему осадной таран. Весьма кстати рыбину-таран окружили, обсели, даже залезли наверх крабы, в своих багровых панцирях похожие на тяжеловооруженных латников, готовых к приступу.

Целиком зажаренные петухи со склоненными гребнями, разумеется, были повержены гордыми персами. Моллюски, вульгарные креветки и прочая мелюзга, доверху заполнившая глиняные тарелки, напомнила свалку из щитов, панцирей, поножей, которые громоздились после каждой хорошей драки, снятые с тел побежденных.

Исчерпав на этом все свои способности к плотско-военным метафорам, трибун Галльского легиона с нетерпением устремился к столу. На ходу омыв руки в специальном сосуде, поданном услужливым египтянином-навклиром, Константин Германик подозвал к себе Аммония:

– Где мое вино? Чего ты ждешь?!

– Уважаемый и грозный муж, чей лик достоин Арея! – Лицедей-грек скорбно опустил голову, подняв соединенные руки в жесте прощения, возможно, прощания. – Нет вина.

– Что?! – Трибун решил, что ослышался. – А где же оно?

– В кабаке, – отчаянно вступился за товарища по несчастью египтянин Аммоний. – Дело в том, о блестящий офицер, что, заказав в местной харчевне доброй еды для твоей услады и отдохновения, мы совсем забыли прихватить пару-тройку амфор вина. Совсем забыли, клянусь Спасителем нашим!

– С-с-скотина нильская, – с выражением процедил трибун Галльского легиона, вытянув из ножен меч и положив его на стульчик-диф, потом снял с себя подбитый бронзовыми заклепками пояс и прокричал: – Сейчас! Я тебя так уделаю, что наш Спаситель точно не узнает! Крокодил!

– Погоди, – в отчаянии взвыл египтянин. – Я же еще не все сказал. Успеешь, клянусь… Спаси… нет, лучше старым Ра, успеешь меня покалечить. Вино будет, будет… Мы искупим свою вину.

Константин Германик, помедлив с расправой, вопросительно посмотрел на Аттика. Тот пожал плечами. Достоинство мигом вернулось к нему, когда он понял, что «владеет публикой».

– Напрасно ты так разволновался, благородный Германик, – даже несколько снисходительно бросил грек. – Беспокоясь о твоей репутации, мы решили не приглашать к обслуживанию пиршества местных ольвиополитов. Вино доставлю я самолично, а пока предлагаю тебе омыть уставшие члены в великолепной бане.

Германику незнакомое слово «репутация» польстило. Может, поэтому он, поддерживая эту самую «репутацию», осторожно принял из рук хитрого Аттика чашу, доверху наполненную парным молоком. Принюхался.

– Это – не козлиное.

– Коровье, – кивнул грек. – Вечерняя дойка. А ты не любишь молоко, благородный офицер?

Германик задумался. Перед смертью матушка успела рассказать ему, что в детстве он страшно заболел. Говорят, кашлял сильно, врачи оказались бессильными. Отец всеми правдами и неправдами добился перевода из влажной Британии в жаркую Африку. То ли сухой климат, то ли козье молоко, которым маленького Константина поили каждый день, помогли, но произошло чудо. Он, Константин Германик, выздоровел.

Выздоровел. А мать с отцом умерли от мора, который занесли в гарнизон свои же солдаты.

– Я не люблю молоко, – с каменным лицом произнес трибун и медленно выпил преподнесенную чашу. – Оно вредно для здоровья!

Чувствуя в желудке непривычную тяжесть, Германик по темному переходу прошел в полутемное же, наполненное паром помещение бани. Впрочем, бассейн оказался большим. Искусно выбитые в мраморной стене импровизированные сиденья для индивидуального омовения были удобными, а широкое овальное ложе для последующего отдыха и массажа – добротным.

Позволив египтянину снять с себя латы, Константин Германик поспешил отделаться от назойливого помощника, который как-то странно начал принюхиваться и присматриваться к гениталиям офицера.

– Прочь с моих глаз, греховодник нильский. Когда Аттик вернется, пришлешь его сюда с большим кубком вина.

– Я умею массаж делать, о великолепный! – азартно возразил капитан-египтянин, не отводя восхищенного взгляда от мужского достоинства Константина Германика.

Тот без церемоний тут же влепил Аммонию такую затрещину, что египтянин упал как подкошенный. Константин Германик наступил ему на спину и, воспользовавшись телом капитана корабля как трамплином, с удовольствием ухнул в прозрачную, хотя и чуть прохладную речную воду бассейна.

Нет. Все же для молодого мужчины, проведшего большую часть жизни в гарнизонах Африки и в походах по Азии, местная вода оказалась чересчур бодрящей. Германик перебрался поближе к отверстиям в стене, откуда из невидимой топки валил горячий воздух, образуя густое туманное облако. Тут бассейн был помельче, а потому вода казалась теплее. Константин уселся на мраморной ступеньке, осмотрелся. «Да, конечно же, хозяева все предусмотрели!» Неподалеку, возле мраморного сиденья для индивидуального омовения, аккуратно лежали несколько скребков, пемза, даже кусок настоящего византийского мыла из сапонары.

Трибун, как большинство ромеев, привыкший к посещению бани не менее нескольких раз в неделю, знал толк в омовении. Разумеется, если тесть приглашал его в знаменитые бани, возведенные еще императором Константином (да простит Господь грехи его!), с громадными бассейнами в залах для отдыха, где красивых статуй было не меньше, чем на столичном ипподроме, тогда нанимали искусных банщиков.

Но солдатская натура неприхотлива. После караула за несколько медных оболов можно было совершенно спокойно очиститься душой и телом в ближайшей публичной бане-лутре. А заодно поглазеть с приятелями-офицерами на женщин, входивших в бассейн вместе с мужчинами. Нет, разумеется, византийки были предельно целомудренны и одеты в длинные сорочки. Просто некоторые побойчее и посмелее предпочитали сорочки из тонкой холстины, а когда влажная ткань прилипала к телу, подчеркивая аппетитные бугорки да впадинки, норовили якобы случайно задеть молодых офицеров, сбившихся в стаю, как волки перед охотой.

Константин Германик так увлекся неожиданным воспоминанием о прекрасных моментах совместного омовения, что сразу не сообразил, что на другом конце банной залы появилась женская фигурка в белом хитоне с накидкой, почти полностью закрывавшей лицо. Вот ведь приятная неожиданность! Оказывается, и в варварской Ольвии есть женщины без предрассудков!

Однако только тут Германик сообразил, что сам он гол-голешенек, как разутый и раздетый покойный солдатик наутро после битвы. Огляделся в надежде найти хоть какой-то кусок ткани. Да вот же он! Широкое банное покрывало-прандие лежало в двух шагах на массажном столе. Пригибаясь, словно новобранец под стрелами, Константин метнулся к вожделенной цели и мигом обмотал чресла домотканым покрывалом.

Впрочем, кажется, его старания хоть как-то заманить местную барышню в бассейн успехом не увенчались. С точностью до наоборот. Ольвиополийка, ступая предельно осторожно, направилась в обход бассейна, стараясь не попадать в струи пара и держась подальше от воды.

Подойдя к замершему от неожиданности трибуну, решительно сбросила накидку, подняла голову.

– Митра всемогущий! – пробормотал потрясенный трибун, в нетерпении протянув руки, – Ульрика! Как ты… Я уже и не…

– Не ждал? – улыбнулась девушка, мягко, но настойчиво ускользнув от его объятий. – Утром мы попрощались так поспешно, что не успели закончить важное дело.

– Какое дело? – озадаченно спросил Константин Германик, как и большинство мужчин, в некоторых вещах бывший не очень проницательным.

Вместо ответа готская принцесса взяла его за руку и повлекла за собой. Он шел послушно, как маленький ребенок, только подсознательно отметив, что от тела прекрасной Ульрики исходил сладкий запах молока, обволакивавший и совращавший, призывающий и радостный. Кажется, так пахла рука его матушки, подносившая маленькому Константину кружку теплого пенистого молока, подарившего ему жизнь.

Пришли в маленькую комнату. Легли на узкое ложе. Крепко обнялись.

Наверное, это было самое невероятное любовное свидание в жизни трибуна Галльского легиона. Он не только не заснул до рассвета, но по просьбе своей избранницы не выпил ни капли вина. Утоляя любовную лихорадку водой с медом, восстанавливая силы куриным мясом да сушеными фруктами.

Ульрика в короткие минуты отдыха была немногословна. Только гладила его тело, рассматривая каждый шрам, каждую родинку.

– А это откуда? А это что?

– Ты как будто жеребца выбираешь, – по-солдатски грубовато отшучивался офицер. Ульрика молчала.

Под утро поведение готской принцессы показалось еще куда более странным. Она вдруг быстро засобиралась, обвила руками шею трибуна, почти пропев на ухо какую-то нежно-непонятную фразу.

Исчезла так же быстро, как и появилась.

И на местной вилле.

И в жизни Константина Германика, трибуна Галльского легиона.

Глава ХIII

Плавание продолжается

Будучи, в сущности, выходцем из народа-охлоса, проведя детство в незатейливых, порой жестоких играх с солдатскими детьми из африканских гарнизонов; испытав все тяготы военной службы при Юлиане Отступнике и лишь недавно нежданно-негаданно обласканный судьбой, трибун Галльского легиона был не лишен банального мужского тщеславия. За последние годы ему удалось не только несказанно возвыситься над сотоварищами-офицерами (которых он, впрочем, любил и ценил еще со времен Персидского похода, по-братски деля и бурдюк, и шлюшку), но неожиданно добиться расположения принцессы. Пусть не византийки, пусть готки, но ведь – принцессы, дочери легендарного короля Германариха! «Кто еще из командиров провинциальных комитатских легионов может похвалиться подобным!»

Впрочем, тут же Константин Германик вернулся к реальности, вспомнив, что легион ему, пусть небольшой, пусть хоть во Фракии, но еще не дали. И только Митра ведает, доплывет ли он до этого дикого Самбатаса. А главное, вернется ли обратно… И сможет ли, осушив с товарищами кратер кислого вина в доступной всем бане-лутре, снисходительно щуря глаз на полуголых разбитных горожанок, рассказать офицерам историю его жарких ночей с юной готской принцессой.

Погруженный в размышления, трибун вышел во внутренний дворик виллы. Оглянулся в поисках капитана корбиты или слуги-грека. Его внимание привлекла большая статуя из отменного черного мрамора. Дело было не в цене камня. Очевидно, что хозяин виллы мог позволить себе заказать мрамор даже в Греции. Дело было в самой скульптуре. Германик не видывал прежде ничего подобного. Статуя изображала существо с человеческим телом и головой петуха. Две змеи вместо ног. В одной руке странного создания – щит, в другой, занесенной для удара, – длинный бич.

– Абрасакс, – голос за спиной трибуна принадлежал подоспевшему Эллию Аттику. – Бог и повелитель местного подземного мира.

Римлянин повернулся к ученому греку, приняв у того собачий поводок. Цербер, проигнорировав хозяина, вдруг зарычал и попятился, узрев страшноватую статую.

– Ничего себе, – удивился Константин Германик. – Этот Абрасакс даже на пса страх наводит. Как на такого можно молиться?

Аттик пожал плечами:

– Ну, положим, не обязательно поклоняться. Достаточно просто бояться.

По дороге в порт (ольвиополиты, завидя блестящего офицера с громадной собакой скрывались в подворотнях) грек охотно делился знаниями о местных верованиях. Оказывается, чуть ли не за главного бога в Ольвии почитался гомеровский Ахилл. Потомков греков-переселенцев, смешавших свою кровь с сарматами, готами, фракийцами, карпами, спустившимися с Карпатских гор, а то и вовсе незнакомыми варварскими народами, совсем не смущал тот факт, что Ахилл никогда на Олимпе не был, в сонме богов не значился. Наоборот, согласно Гомеру, влачил жалкое существование в царстве мертвых, где его и встретил Одиссей во время своих странствий.

– Благодаря подвижническому подвигу епископа Ария некоторые здесь приняли христианство. Впрочем, большинство из новообращенных – купцы, торгующие с Империей. Наверное, решили, что крестик на груди поможет им избежать таможенных поборов, – подняв полы хитона, сообщил Эллий Аттик, решившись вброд перейти громадную лужу.

Цербер рванулся было за греком, и центуриону стоило немалого труда удержать собственного пса. Убедившись, что Аттик провалился в лужу по пояс, Константин Германик с сухого берега мстительно прокомментировал:

– Не поминай имя Господа всуе.

– А что я такого сказал, – заныл тот, выбравшись из воды.

– Глупость, которая и была покарана в той мере, каковую эта глупость заслужила, – наставительно произнес великолепный римский фицер.

– Недаром твоим первым императором был философ-отступник, – пробормотал бывший актер, выжимая промокшую тунику. – Однако я считаю, что искупал меня в грязной воде местный Абрасакс, изображение которого ты недавно лицезрел.

– Как же! Нужен ему какой-то жалкий лицедей, – пренебрежительно бросил Константин Германик, обходя лужу по узкой пешеходной дорожке.

– Сам по себе, конечно же, я подземному богу не интересен, – охотно согласился Эллий Аттик, поджидая хозяина. – Думаю, что Абрасакс своеобразно поблагодарил меня.

– За что?! – немало удивился трибун, оказавшись наконец на сухом месте. – За что?

– За ночь на вилле, разумеется. Твою ночь на вилле, – уточнил грек. – Ведь это я устроил для тебя встречу с прекрасной Ульрикой. По ее просьбе, правда. Но устроил-то все я: нашел виллу, уговорил капитана раскошелиться, приготовил славную и сладкую баню.

– Вот как? – удивился Германик. – Что ж, если это действительно отвечает истине, ты будешь награжден. Но… постой. А при чем тут бог из Аида?

Эллий Аттик внимательно посмотрел на ромейского офицера. Зримое воплощение мужской силы и личного тщеславия, могущества своего государства, тот стоял перед ним в сверкании нагрудного панциря, опоясанный мечом, с громадным боевым псом на поводке. Ни одного слова не должно быть оспорено, ни одно движение не подлежало обжалованию.

– Боги знают больше нас оттого, что знают будущее, – вздохнул умный грек. – Прошу тебя поторопиться, я обещал капитану корабля, что мы прибудем вовремя. Когда начнется отплыв, мы отправимся вверх по Гипанису.

Поспешая за юрким актером, который, зная город, быстро шел по грязноватым крутым и скользким улочкам старой Ольвии, где иногда приходилось буквально протискиваться между стенами глиняных домов, трибун на некоторое время позабыл о разговоре с Аттиком, глядя больше себе под ноги.

Когда же выбрались наконец в порт, то, к немалому своему удивлению, он обнаружил не знакомую и ставшую уже родной корбиту, а узкое длинное судно, больше напоминавшее большую лодку, причаленное в конце пирса.

На носу этого судна возвышалась монументальная фигура фракийца Тираса, рядом, скрестив ноги, ловко присел на банку для гребца лучник Калеб. Кажется, оба были рады прибытию командира. Фракиец искренне улыбался. Калеб издавал свое обычное «кха-кха!», но сейчас странные звуки явно выражали одобрение.

– Отплываем, великолепный! – радостно вскричал капитан, давая знак гребцам. – Я уж беспокоился, что вы к отливу не успеете. Но, хвала Ра, успели! Значит, отчалим без промедления!

– Постой! – Что-то непривычно и тревожно отозвалось в груди трибуна. – А где корабль?! Где наша корбита?

– Я разве не предупреждал тебя, офицер? – искренне изумился Аммоний. – Корбиту я отослал вместе с другими морскими судами в Византий. А груз, что остался после ночной и весьма выгодной сделки с местными, перенес сюда. Только такое легкое речное судно можно будет вытащить на берег и по смазанным жиром бревнам перевалить посуху, минуя страшные пороги Гипаниса. Согласись, корбиту под силу тащить по земле только слону, никак не нашему экипажу. Да и не приспособлена она для речных перекатов и предательских отмелей.

Константин Германик вовремя вспомнил, что действительно египтянин говорил ему нечто подобное перед визитом к Наместнику. Но разве упомнишь такие детали после ночи с Ульрикой?!

– Погоди! Неужто – все? Сейчас прямо и отплываем? – растерялся ромейский посланник, не привыкший к превратностям походов по воде.

– А мы ждем кого-то? – удивился капитан Аммоний. – Впрочем, смотри, великолепный! В конце пирса, на берегу, кто-то рукою машет! Это же – Атаульф, офицер таможни. Я уже все сполна заплатил! Прикажешь отплывать, пока готы еще чего-то не потребовали?

Германик резко мотнул головой и сам попридержал причальный канат. Лодия качнулась на воде, в пяти шагах от пирса. Тяжело стуча ногами по каменному настилу, к кораблику приблизился слегка запыхавшийся готский офицер в кожаном панцире.

– Хайль, славный римлянин. Хотел на прощание сказать, что никогда не забуду твоей услуги. Твое слово оказалось решающим для Наместника. Я снова в строю!

– Рад за тебя! – Германик, не таясь, ударил правой рукой себя в грудь в римском военном приветствии.

Напряженно следивший за этой сценой капитан, быстро сообразив, что таможня на этот раз явилась не по его душу, радостно заулыбался и, как бы невзначай, попытался отобрать у ромейского офицера причальный канат.

– Не подобает потомкам победителей дакийцев царя Децибала с просмоленной веревкой возиться!

– А почему у меня не спросил разрешение на отплытие?! – Атаульф грозно посмотрел на Аммония. Тот, мгновенно скукожившись, спрятался за мачтой.

Только убедившись, что никого рядом нет, готский офицер торопливо произнес:

– Тебе передали… Сам знаешь кто…

– Кто? – тупо спросил трибун, принимая маленький кожаный мешочек.

Гот его не услышал. Сам отвязал узел от причального крюка, забросил конец каната на борт лодии.

Когда кораблик уже порядком отдалился от пирса, Атаульф, спохватившись, достал из-под доспеха увесистый кулек. Сильно размахнувшись, ловко забросил его на середину узкой кормы.

– Угощение для твоего грозного бойца! Пусть хранит его собачий бог, легендарный подземный Цербер! – приставив руки ко рту, что есть силы прокричал Атаульф.

Подхваченная отливом, лодия быстро отошла от берега и начала совершать сложные маневры, одновременно борясь с сильным встречным течением Гипаниса, ни в коем случае не приближаясь к опасному правому берегу, полному отмелей с подтопленными деревьями. Следовало пройти лиман, который, по словам капитана, тянулся не меньше чем на двести стадий. Как минимум три дня плавания.

Как уже упоминалось, остальные, тихоходные корабли каравана также были отосланы предупредительным египтянином обратно в Византию за новым грузом. «Очень дорогих фруктов, обоюдоострых», – в возбуждении от будущих прибылей, потирая огромный нос, радостно сообщил Константину Германику капитан торгового каравана.

Тот обдумал эту весть и, только получив поспешные заверения египтянина, что, «если надо будет, просто наймем у антов на обратный путь столько лодий, сколько понадобится», кивнул головой.

На первый взгляд преимущества решения капитана казались очевидными. Узкая лодия была более быстроходной, чем морская корбита. В длину она составляла где-то около двадцати шагов, в ширину и глубину шага три. Трибун с удивлением отметил, что корма на лодке отсутствовала, с обеих сторон был заостренный нос, а ее основой – нижней частью – служил тщательно выдолбленный ствол гигантского дерева. Германик, который провел большую часть жизни в пустынных местностях, естественно, не мог разбираться в породах лиственных. Впрочем, это не помешало ему сразу отметить, что основа лодии была намертво, словно осадная башня, наращена крепкими просмоленными досками, сбитыми деревянными же гвоздями. Благодаря этому она увеличилась и расширилась настолько, что хватало места без труда разминуться двум гребцам… Перегнувшись через борт, любопытный офицер увидел толстые связки из созревшего камыша, буквально опоясывавшие лодию, и привязанную бочку, как потом выяснилось для хранения сухарей.

Кажется, капитан упоминал, что на грозном Борисфене иногда поднимаются ужасные ветры, гонящие перед собой коварные волны. «Наверное, камыш дает судну дополнительную устойчивость», – решил Константин Германик. Обрадованный своей смекалке, он перевел взгляд на два громадных весла: на каждом конце лодии.

Зачем сразу два?

Однако и тут трибун Галльского легиона быстро нашел объяснение. В случае возможного столкновения с шайкой речных пиратов или обстрела с суши длинной лодке было бы тяжело развернуться. Шансы на выживание возрастали при возможности стремительного отступления, без длительных маневров. Тем более что на лодии сидели пятнадцать гребцов вдоль каждого борта. Вдобавок к этому – мачта с уже поставленным парусом.

Сухопутный трибун, инстинктивно опасавшийся черной водной глубины, повеселел.

Путь же назад, от Самбатаса, с набранными и проплаченными наемниками-северянами, представлялся ему куда как более безопасным.

Впрочем, Константин Германик решил подстраховаться, вполне резонно предположив, что у купца могли быть еще какие-то тайные намерения.

– А что ты еще задумал посмотреть в Самбатасе? – грозно навис он над Аммонием, прихватив весьма кстати и пса-убийцу.

Бедный египтянин побелел от привычного страха и растерялся так сильно, что даже упустил из виду слово «посмотреть». Не «купить», что было ему привычнее и понятнее, но «посмотреть», что, скорее, естественно для римского офицера-разведчика. От испуга Аммоний и прокололся.

Заикаясь и заискивая то ли перед грозным Германиком, то ли перед свирепым псом, египтянин поведал, что главной его торговой сделкой в Самбатасе предполагалась даже не вербовка наемников. Нет! («Хоть и необходимость последней, да простит его всемогущий Бог христиан, была, без сомнений, очень важна».) Но даже эта торговая операция отходила на второй план и меркла по прибылям в сравнении с главным: покупкой горностая.

– Чего? – спросил ошарашенный ромейский посланник.

Аммоний, лебезя и унижаясь, принялся тем не менее толково и настойчиво убеждать, что шкурки горностая – истинный клад, ценность которого сопоставима разве что со стоимостью «двух десятков девственниц из знатных семей (да где ж их взять без войны?!)». Сами же миниатюрно совершенные, белые-пребелые, добытые в снегах северных стран шкурки горностая шли на подбивку пурпурных мантий самого императора.

Оставшееся «мягкое золото» делили между собой первые лица двора. Впрочем, это уже были шкурки не горностая, но тоже невиданного в теплых краях маленького зверька – соболя. По хорошей цене шли в столице также волчьи и медвежьи шкуры.

Там же, в Самбатасе, капитан торгового каравана собирался прикупить моржовый клык, употреблявшийся на отделку императорской мебели и ценившийся значительно выше известной всем слоновой кости.

– Сам Префект Священной опочивальни (подобно Вселенскому патриарху!) благословил меня, недостойного бедного родственника, на эту сделку. – Последний довод, по мнению капитана-египтянина, звучал наиболее убедительно.

Не искушенный в морских, а тем более речных экспедициях, Константин Германик не задал, да и не мог задать главного вопроса, касавшегося безопасности корабля и экипажа. А именно: что будет, если корабль налетит на мель или случится какая-то поломка? Почему Аммоний, пренебрегая всеми правилами, отослал остальные экипажи домой?

Ходить торговыми караванами считалось наиболее удачным решением еще со времен финикийцев. Если одно или несколько суден торговой флотилии терпели бедствие, остальные тут же приходили товарищам на помощь. Спасали экипажи, равномерно размещали на своих кораблях драгоценный груз. Вместе было сподручнее отбиваться от пиратов, а когда речь шла о закупках зерна или вина, то и сбивать оптовые цены на крупных партиях. Три судна в торговой экспедиции вполне могли быть приемлемым решением, если речь шла о транспортировке зерна по мирному Нилу. Но одна лодия в варварской стране, на широкой реке, изобиловавшей непредсказуемыми опасностями… Это было не просто рискованно, но смертельно опасно.

Египтянин Аммоний вместе с отцом начал ходить на торговой корбите еще раньше, чем встал на ноги. Святой заповеди торговцев-мореходов: всегда держаться вместе, он, безусловно, не мог не знать. Но жадность победила здравый смысл. И привела впоследствии к тем трагическим событиям, о которых, наверное, упорно пыталась поведать трибуну Галльского легиона высеченная из черного мрамора статуя подземного бога Абрасакса, обнаруженная им на вилле ольвиополита после ночи с готской принцессой Ульрикой, исполненной неги и нежности.

Если бы статуя, конечно, могла говорить.

Или вдруг захотела.

Глава ХIV

Дьявол и колыбельная

Едва лодия оставила за бортом крепостные стены Ольвии, перед взглядом изумленного Константина Германика открылся другой город. Некрополь. Город мертвых. Явно не уступавший по размерам городу живых.

Обладавший острым зрением опытного солдата, трибун без труда разглядел даже памятники на могилах усопших от старости или павших в боях.

Грубо вырезанная из серого римского мрамора фигура солдатского бога Митры, очевидно, посвящена кому-то из офицеров Италийского легиона. Рядом – изящное изображение Исиды, египетской богини плодородия. Ну уж наверняка посмертный памятник какой-то местной матроне, нарожавшей кучу детей. Много статуй Ахилла, от старости ушедших в землю, только шлем да меч высовывались в поднятой руке. Константину Германику, любителю «Илиады», нетрудно было признать легендарного героя по классическому гребню на архаичном аттическом шлеме.

Но вот и некрополь закончился. Потянулись унылые проплешины среди зеленой травы. Следы соляных шахт. Скорее всего заброшенных из-за угроз набега кочевников.

Лиман, по которому шла лодия, был сильно заболочен. Тем временем солнце, застывшее в зените, начало не на шутку припекать. Вонючие испарения вызывали странную изжогу, неожиданную рвоту.

– Ты не мог бы править поближе к берегу? Вон, видишь, где мачты кораблей! Почему они удачнее нас оказались?! – раздраженно спросил римский офицер у капитана, застывшего в конце судна рядом с рулевым.

– Это – не мачты судов. Это – стволы давно усохших деревьев, погибших при разливе реки, – почтительно, но твердо возразил египтянин. – Приближаться к ним опасно. Болотные испарения притупили твой ясный взор, великолепный трибун. Всему виной жаркое солнце и миазмы, которыми обдал нас ольвийский некрополь.

– Вот еще, – проворчал уязвленный Германик. – Мне ли покойников опасаться…

– Нет, разумеется, нет, – поспешил Аммоний и тут же попытался в своем собственном стиле загладить вину: – От моего бывшего раба, гречишки, я с удовольствием прознал, как ты пренебрежительно отнесся к статуе Абрасакса – местного подземного бога. А ведь в Ольвии его боятся даже готы.

Молодой офицер был падок на грубую лесть и не скрыл довольной улыбки.

– Трепло наш лицедей. Когда уже успел насплетничать… Но, в общем, все верно. Мне ли, трибуну Галльского легиона, местных уродов опасаться. Кстати… – После недолгих сомнений он решил поделиться с капитаном-египтянином (безусловно, симпатичным и правдивым человеком) своим небольшим секретом: —…Кстати, коль мы уже упомянули Абрасакса, не подскажешь ли ты мне, что он тут забыл?

С этими словами Константин Германик открыл кожаный мешочек, переданный ему при расставании Атаульфом. Достал оттуда крупный перстень с геммой из зеленой яшмы, на внешней стороне которой красовалась готская свастика. На внутренней – изображение Абрасакса с непонятными греческими литерами.

Египтянин, впрочем, вдруг проявил живейший интерес не к гемме, но к самому перстню.

– Позволь, блистающий своей доблестью солдат Империи, узнать: откуда это диво?

– Какое? – не понял Константин Германик. – Та имеешь в виду перстень?

Египтянин вздохнул и, заметив страждущий взгляд Эллия Аттика, подозвал его к себе:

– Что скажешь?

Грек, с недоумением уставившись на перстень, почти суеверно произнес:

– Это не золото!

– Правильно! – кивнул Аммоний, как будто разговор происходил только между ними. – Правильно. Тогда что это?

– Неужели? – очень драматически выдохнул Аттик.

– Именно! – удовлетворенно кивнул Аммоний. – Это – орихалк!

Константин Германик, по солдатскому обычаю не принимавший двусмысленности, а тем более неизвестности, немедленно потребовал ответа:

– Что за орихалк? Откуда и зачем?

– Твой перстень, во всяком случае то, что ты принял за золото, это – орихалк, – провозгласил капитан, подняв перстень по направлению к лучам солнца, чтобы лучше разглядеть невиданную драгоценность. – Сплав меди с неизвестным нам, а поэтому дорогим металлом, который добывали в местных шахтах. Не знаю, правда это или нет, но орихалк был известен в древности, со времен легендарного грешника царя Соломона. Богатство последнего было столь велико, что из орихалка были отлиты колонны его знаменитого храма. Слепящие, подобно солнцу. Сейчас секрет изготовления орихалка утерян безвозвратно, да и местные рудники давно истощены и заброшены. У тебя в руках, благородный офицер, настоящее сокровище.

– Позвольте мне еще раз на него поглядеть! – взмолился любопытный, как все греки, Аттик.

Константин Германик неохотно кивнул Аммонию, и тот со вздохом передал перстень греку. Эллий Аттик, вскользь глянув на свастику, сощурив глаза, внимательно начал рассматривать гемму с внутренней стороны.

– Заметьте, – азартно пробормотал он, приглашая остальных последовать его примеру и присмотреться к гемме внимательнее. – Видите, внизу стилизованного изображения ужасного Абрасакса греческие буквы, они едва видны. Мало кто знает, но в действительности имя Абрасакс на старогреческом, том, которым иногда пользовался враль Гомер, чтобы придать своим сказкам большую значимость, состояло всего из семи литер. Если перевести их в числа (спасибо Пифагору!), то в сумме это имя равняется числу дней в году. А еще – числу небес…

– Постой, постой! – потирая и без того потный лоб, Константин Германик, не привыкший к мудрствованиям из греческой философии, решительно забрал перстень. – Постой! Я вовсе не собираюсь заниматься арифметикой. Объясни по-простому: для чего этот перстень предназначен? Сам знаешь, хитрец, кто мне его подарил. Я только не понимаю – с какой целью…

– Ну, это просто, – грек беззубо заулыбался. – Некто, кого мы тут все знаем и кто принес тебе (да простит Константин Германик мою дерзость!) некую радость в жизни, решил обезопасить тебя в дальних странствиях. Прекрасная и смелая Ульрика подарила эту чудесную и загадочную гемму в надежде уберечь тебя именем Абрасакса от смертоносного «железа». Прости мою дерзость, но готы – народ достаточно дикий и суеверный. Наверное, Ульрика посчитала, что отныне ты – надежно прикрыт от удара врага…

– Это радует, – скептически молвил Константин Германик, подняв руку и любуясь неожиданным подарком.

– …Но ты не прикрыт от удара друга, – меланхолично закончил Эллий Аттик.

– Что?! Я – не понял, – удивленно посмотрел на него трибун.

– Свастика. На внешней стороне геммы. Это – продолжение загадки. Момент пересечения линий означает момент сегодняшний, – кротко объяснил грек. – Прошлое уплыло, настоящее не настало. Есть только сегодня. Что оно нам готовит – неизвестно. Увы, варварские боги иногда чрезмерно изощрены в своих дурных помыслах.

Памятуя о том, что многое знание таит в себе много скорби, Германик отмахнулся от глупого, по его мнению, слуги и демонстративно водрузил перстень на безымянный палец левой руки, как опытный солдат памятуя, что любое украшение на правой руке может помешать выдернуть меч из ножен в критический момент.

– Капитан, опасность впереди, по курсу! – внезапно раздался пронзительный крик впередсмотрящего, и внимание экипажа мигом переключилось на конец расщепленного ствола громадного черного дерева, внезапно вынырнувшего из мутной речной воды.

Аммоний среагировал быстро: мигом перехватив стерновое весло, он заставил большую лодку уклониться от столкновения. Один из матросов, ловко поддев багром всплывшее бревно, подтащил его к купеческому судну.

– Топляк. Дуб-утопленник, – суеверно прокомментировал египтянин, посмотрев за борт. – Такие ловушки бывают смертельно опасны. Как правило, это крупное дерево, разбитое молнией или подмытое течением. Одним концом оно полностью погружено в ил, другой же часто всплывает и подстерегает речного путешественника под самой поверхностью воды. Нам повезло, этот злодей поспешил высунуться раньше времени, и матрос его вовремя заметил. На обратном пути, если места хватит, надо прихватить с собою парочку таких стволов. Дерево, десятки лет пролежавшее в местной солоноватой воде, по крепости уподобляется железу. Живая ткань дерева давно задохнулась, его буквально выморило. Оттого оно и называется мореным дубом и особо ценится при изготовлении крепких сундуков, способных защитить добро хозяина от буйного пожара и лихих людей. Ему цены не будет в столице.

Константин Германик, привыкший к превратностям воинских переходов, на опасность отреагировал спокойно.

– Впредь не любопытствуй понапрасну и не отвлекайся по пустякам, – молвил он, совершенно игнорируя тот факт, что некоторое время назад сам призвал египтянина прояснить загадку странного перстня.

Впрочем, для себя трибун урок усвоил. «Капитана во время речного путешествия лишний раз не теребить! Пусть лучше своим делом занимается. Река – не бескрайнее море, тут вон, оказывается, какие занятные засады встречаются! Однако есть еще одна деталь, которую следовало бы прояснить. Кто бы мог помочь? Может, Аттик?»

Кивком головы подозвав понятливого эллина, Германик вполголоса как бы небрежно произнес:

– Послушай, ты ведь сведущ в местных наречиях… Я к тому, что одна моя знакомая, ну, ты догадался, кто именно, на прощание произнесла странную фразу. Что-то вроде «вара, вара, инглодой…» или – «инглодуй»… я уж не припомню точно.

Эллий Аттик, в изумлении уставившись на Константина Германика, тут же подхватил:

Wara, wara inrdolou:

Seu te gira Galtzou.

Hoemisclep dorbiza ea.

– Верно! – обрадовался трибун. – Очень похоже. А что они значат, эти слова?!

– Да тут не требуется особого ума, – не смог сдержаться тщеславный актер. – Это же слова готской колыбельной, она всем в этих краях ведома:

Не спи, не спи, ангел:

У тебя на коленях дремлет мой малыш.

Пошли ему сна небесного.

А позволь узнать, благородный солдат несравненного императора, почему гордячка Ульрика вдруг напела тебе колыбельную?

– Не твоего ума дело, – огрызнулся Константин Германик. – Иди вон псом займись…

На речной лодии места была куда меньше, чем на морской корбите. Трибун устроился на коврике, предусмотрительно постеленном капитаном на кожаные мешки. Это не помогло. В спину сразу впилось что-то острое. Видать, хитрый египтянин приберег часть контрабандного оружия для сделки в Самбатасе.

От гребцов, находившихся на расстоянии вытянутой руки, нестерпимо смердело потом немытого тела. Вдобавок каждый из них соревновался в попытках выпустить как можно громче и больше дурного воздуха. «Удачные» моменты сопровождались взрывами хохота и одобрительными возгласами.

Константин Германик, накануне побывавший сразу в нескольких банях-термах, поморщился, но решил не вмешиваться. И – вправду. В африканских гарнизонах запахи были куда круче, там вечно ослиной мочой воняло…

Трибун попытался сосредоточиться на непонятной прихоти Ульрики, напевшей ему на прощание колыбельную. Зачем? Почему? Его родная жена даже не соизволила прийти на пристань проводить мужа. А эта варварка, даром что крещенная, какую-то языческую песенку спела… Странная женская натура! Это тебе не согдийцы с железными булавами!

Похвалив себя за такое образное сравнение, римский офицер захрапел. Проснулся от того, что качка внезапно прекратилась. Исчез и дурной дух от гребцов. Куда они делись?! Константин Германик мигом вскочил на ноги, правой рукой привычно нащупывая рукоять меча. Оказалось – ложная тревога. Лодия причалила к небольшому острову. Вечерело. В десятке шагов полыхало пламя нескольких костров, возле которых гребцы потрошили выловленную рыбу.

– Солдат императора желает попробовать горячую рыбную похлебку? Или все же предпочтет вяленое мясо из ольвийских припасов? – приблизившись к трибуну, поинтересовался капитан Аммоний.

Трибун повел породистым носом. От медного котла над костром поднимался весьма и весьма дразнящий аромат. Единственной преградой было то, что речной рыбы он сроду не ел. Морскую – да. Естественно, что свежая морская рыба была привычным блюдом даже при дворе императора. Чаще, конечно, сдобренное и искусно приправленное мясо. Но и морская рыба тоже. Однако рыба речная…

– А меня не стошнит? – с солдатской прямотой спросил Германик.

– Что ты?! – испуганно запричитал Аммоний. – Неужто я осмелюсь предложить офицеру Галльского легиона что-то ему не подобающее? Да и к тому же у нас достаточные запасы чеснока, он убивает всякую заразу.

– Обойдемся без чеснока, – окончательно проснулся Константин Германик. – Давай-ка побольше вина.

Фракиец Тирас ловко вырезал из дерева ложку, передал ее командиру.

Похлебка из рыбы, вперемежку с разваренным пшеном, оказалась действительно вкусной. Возможно, потому, что один из гребцов, бывших ранее в подобных переходах, добавил в нее какой-то травы, собранной тут же, на островке.

С удовольствием слопав половину большого котелка, трибун, бесцеремонно отогнав пса Цербера, сунувшего в похлебку морду, передал остатки варева Эллию Аттику:

– Попробуй.

Поискал глазами эфиопа Калеба и фракийца Тираса. Эфиоп давился черствой лепешкой, с недоумением глядя на фракийца. Тот руками вылавливал из большого котла куски рыбы и с чавканьем их поедал, кажется, вместе с костями.

«Гарнизон накормлен», – с удовлетворением подумал Константин Германик. Подозвал Тираса, угостил вином.

– Кто первый в караул?

Фракиец кивнул в сторону лучника:

– Калеб, конечно. Он же не пьет. А я просплюсь и уж пострадаю между волком и собакой.

Бывалые бойцы понимали друг друга с полуслова. Время караула между волком и собакой считалось самым опасным и тяжелым. Предутренний час, когда волки уже уходят от теплых людских подворий, а собаки еще боятся показать нос наружу. Идеальное время, чтобы снять часовых и перерезать сонный лагерь неприятеля с первыми лучами радостного солнца.

– Прости, великолепный, но я услышал что-то о собаке и волке… – К воинской компании приблизился Эллий Аттик. Вид у него был страдальческий, слуга кряхтел, сопел, держался за живот. Ему явно не пошла впрок похлебка из речной рыбы. Впрочем, он крепился. – Пройдет, мне просто острого и горячего нельзя.

– А вина можно? – сыронизировал Германик.

Аттик, стоически оценив содержимое протянутого кратера, наполненного густым темным вином, вздохнул, но решительно покачал головой:

– Сейчас не время искушать судьбу. Поговорим лучше о том, зачем я к тебе подошел.

То, что предложил ученый грек, и впрямь оказалось полезным. Речь шла о дрессировке молосского дога. Как известно, все собаки панически боятся запаха волка. Бросаются под ноги хозяев, прячутся в закутках, жалобно скулят, но нападать на зверя отказываются, даже если их палками по голове бьют. Однако, по словам Аттика, есть определенный способ натаскивания собаки на серого убийцу. Начинать надо с малого. Попытаться приучить щенка к запаху лисицы. Лучше – лисенка, в случае чего он не причинит особого ущерба. Ну, укусит, поцарапает, не более того.

– Ты предлагаешь, – уточнил Тирас (взглядом попросив у командира вступить в разговор), – изловить лисенка и попробовать натаскать Цербера на его запах? Кстати, где ты сейчас возьмешь лисенка? Еще не время, конец весны, выводок будет в лучшем случае через пару месяцев.

– Ну, тут тебе виднее, – здраво рассудил грек. – Но совсем необязательно лисицу оставлять наедине с Цербером. Посадим ее в клетку, нет клетки, посадим на цепь. Посмотрим, как молосский дог на нее реагирует. А там, глядишь, попробуем ему подсунуть кусок волчьей шкуры…

Константин Германик и фракиец с пониманием переглянулись. Никто не собирался делать из молосского дога охотника за волками. Но часто случалось, особенно в приграничных провинциях, что варвары набрасывали на себя волчьи шкуры поверх доспехов. Трудно сказать, откуда пошел этот обычай. Сигниферы-знаменоносцы давних римских времен по уставу натягивали на шлемы медвежьи шкуры, но легковооруженные велиты, часто набранные из подданных-варваров, нахлобучивали шкуры волчьи. Впрочем, вряд ли нынешние варвары слыхали об их существовании. Скорее всего, волчьи шкуры днем служили им для согрева, во время ночных стоянок превращаясь в удобные спальные коврики или импровизированные покрывала.

Но кто знает, как в бою отреагирует молосский дог, если вдруг учует страшный волчий дух, исходящий от варвара, занесшего для удара смертоносный боевой топор?!

– Правда в твоих словах есть, – поразмыслив, решил Германик. – Но действительно ли убоится наш страшный Цербер волчьего запаха и убоится ли вообще, мы можем проверить только одним способом.

– …Испытав все на практике, – поддакнул Эллий Аттик. – Дело за малым. Следует поймать или на худой конец подранить лису, которая, несомненно, водится в здешних краях. Тем более что за лиманом, вверх по течению реки, степь постепенно переходит в лес. А уж возле Самбатаса, по слухам, растут такие дубравы, что белка, не спускаясь на землю, может без устали перепрыгивать по верхушкам деревьев целый день, преодолевая расстояние, равное переходу римского легиона.

Глава ХV

Охота на охотников

Переход по лиману всех порядком утомил. Хотя вода на глазах становилась все прозрачнее, она была по-прежнему горькой, и пить ее никто не осмеливался. Осторожный капитан Аммоний высматривал для ночных стоянок маленькие островки посреди водной глади, но в конце третьего дня не оказалось и таких. Причалили к небольшой отмели, на которой даже кусты не росли. Костер, естественно, не развели, пойманную по дороге рыбу выбросили за борт, чтобы не завонялась.

– У нас заканчивается пресная вода, – хмуро сообщил Аммоний Константину Германику. – Осталось, конечно, вино, но стоит ли давать его нашим гребцам… Впрочем, вино только усилит жажду.

– Почему бы утром не пристать к берегу, не попытаться найти небольшую речушку, подпитывающую мощный Гипанис? – предложил трибун. – Или озерцо, оставшееся после зимнего таяния местных снегов? Я полагаю, что солнце еще не успело высушить местную степь.

– Так-то оно так, – понуро согласился египтянин. – Видел, сколько журавлей взлетает, стоит нашему каравану приблизиться к берегу? Где журавли – там лягушки, болотца. Значит, можно попытаться найти воду и почище.

– Чего же мы ждем? – удивился офицер. – Или ты белых кобылиц испугался?

Трибун вспомнил случай, когда в самом начале пути вдоль берега промчались полсотни белых лошадей, издали принятых за отряд конных лучников. Спасаясь от возможного обстрела, гребцы в панике бестолково ударили веслами. Когда отплыли подальше и присмотрелись, оказалось, что эти дикие степные кони были, разумеется, без всадников.

Небольшое приключение стало предметом увлеченных пересудов для гребцов (с истерическими смешками и выпусканием дурного воздуха) на целый день до вечера.

– Нет, конечно, – заканючил египтянин, – я лошадей не боюсь. То есть боюсь на самом деле, если уж быть честным до конца. Меня в детстве портовая лошадь так лягнула! Мне на суше вообще неспокойно, там лошади… таможенники… все злые… Я на корабле куда как полезнее.

Мгновенно поняв, к чему гнет старый пройдоха, Константин Германик пренебрежительно отмахнулся:

– Ты на берег выходить не обязан. Останешься на лодии. Но, в общем, ты прав. Десяток смельчаков из гребцов наберется? Поищут воду, а я с фракийцем и эфиопом прикрою.

Как ни странно, но на следующее утро добровольцев, выразивших желание высадиться на незнакомый берег, оказалось мало. Всего дюжина, считая их старшего, того самого гребца, который умело собрал травы для вкусной рыбной похлебки.

– Моих товарищей можно понять, – сказал новоиспеченный командир, кивая в сторону лодии, застывшей в полусотне шагов от берега. – Они дальше порта не заходят. Кабак да публичный дом. Все знакомо. А тут…

Старший выразительно обвел рукой широкую степь, возле воды заканчивававшуюся ивами, но уже в нескольких сотнях шагов угрюмо темневшую дубовой рощей.

– Как тебя зовут? – бесцеремонно перебил его трибун, настороженно глядя на командира охотников, собравшихся за водой.

«Какой-то странный гребец. Высокий, ширококостный, но не сгорблен, как другие. Лицо открытое, приятное, глаза карие, смотрят без подобострастия. Волосы острижены коротко, сам тщательно выбрит, что уже само необычно в утомительном походе. Самое главное: дочерна загоревшая обнаженная правая рука, держащая здоровую дубину, значительно больше и мускулистее левой».

– Ты был солдатом?! – без обиняков спросил Германик.

– Никогда этого не скрывал, – пожал плечами тот. – Я из народа лютов. И прозвали Лютом. «Волк» на греческом. Сражался против готов. Взят в плен, продан в рабство в Империю. Попал к добрым христианам. Меня крестили Василиусом и скоро освободили. Вот нанялся гребцом на корбиту, плыву домой, молю Спасителя нашего, Иисуса из Назареи, увидеть своих…

– Так ты – лют? – Удивлению Константина не было предела. Впервые он столкнулся с представителем тех варварских племен, земли которых ему следовало по возможности беспрепятственно миновать. И – назад вернуться.

– Я – лют, – подтвердил Василиус. – Но пусть, доблестный трибун, тебя это не беспокоит, я – на твоей стороне.

Германик только хмыкнул. Большая часть его солдат родилась за пределами Империи. Аланы, готы, герулы, гепиды, фракийцы. В Африке – сирийцы, эфиопы, египтяне. Теперь лют прибавился. Какая разница! Армия, словно гигантский котел, переваривала всех, и через десяток лет службы плохо или хорошо все понимали команды на греческом языке: «Держи строй! Мечи к бою! Бросай дротик!»

Подошел фракиец Тирас. Поигрывая зловещим серпом, уставился на Люта-Василиуса.

– Командир, кто это?

– Свой, – успокоил телохранителя Константин Германик.

– А если свой, то, может, ему что-то в руки дать, вместо этой палки? – Понятливый Тирас небрежно указал на дубину в руке люта. – Всякое может случиться…

И впрямь. Трибун Галльского легиона был предусмотрителен. Свистнул, призывая внимание Аммония:

– Капитан, подсуетись, нам еще один меч нужен!

Египтянин повиновался без возражений. Однако сделал вид, что понял римского офицера по-своему. Слово «меч» могло обозначать бойца, но могло и дорогостоящую сталь. Гребец в качестве бойца стоил недорого. Но вот настоящий меч, выкованный в мастерских Византия!..

Приказав лодии подплыть к берегу, Аммоний суетливо передал Люту-Василиусу метательное копье.

«Смелый» капитан тут же отчалил от берега, отплыв на безопасное расстояние. Это было нарушением приказа, но трибун сделал вид, что ничего не произошло. Не стоило ссориться при подчиненных. В конце концов по приказу Аммония лодия могла подойти к берегу в любой момент, достаточно пару хороших ударов веслами. Опытные гребцы, не дожидаясь сигнала, замерли на банках, с тревогой наблюдая за своими товарищами на суше.

– Вперед, – скомандовал Константин Германик маленькому отряду. – Наша цель – вода. Чистая и свежая. В случае чего, охотникам – бежать, нам – прикрывать.

Лют-Василиус кивнул, знаком предложив добровольцам следовать за ним. Эфиоп Калеб, остановившись на мгновение, взяв на изготовку страшный лук, отошел от Константина Германика на десяток шагов вперед и вправо. Фракиец Тирас, держа наготове боевой серп и буквально обнюхивая местность, решительно двинулся впереди командира.

Воду пришлось искать долго. Солоноватые болотца для утоления жажды явно не подходили.

– Посмотрим в роще, – предложил трибун. – Дубы могут питаться только пресной водой. Найдем источник там.

И впрямь. Не успели зайти под сень молодой дубовой листвы, сразу обнаружили благодатный родничок. Небольшой, но чистый и сладкий. Гребцы, с криками и смехом, бросились утолять жажду, припав губами к воде. Трибун, которого жажда мучила не меньше остальных, пренебрежительно бросил Люту-Василиусу:

– Пусть напьются вволю, потом сразу – наполнить бурдюки.

Внезапно внимание Константина Германика привлек шум, шорох. От недалеко стоящего дуба оторвалась черная тень и стремительно понеслась в чащобу. Кабан!

Не ожидая приказа, Калеб поднял лук. Свист стрелы. Громкое хрюканье.

– Подранок! – возбужденно прокричал фракиец прямо над ухом трибуна. – Дозволь преследовать? Добить!

Германик огляделся. Гребцы, утолив жажду, принялись наполнять бурдюки. Свинка трагически хрюкала где-то в кустарнике.

– Догоним, – решился офицер. – Свежатина не помешает!

Однако подранок оказался живучим. Кабанчик заставил запыхавшихся преследователей добраться до конца небольшой дубовой рощи. Но как только три азартных охотника выбежали за деревья, они увидели отряд всадников, изготовившихся к атаке.

Конники были шагах в двухстах. Уверенные в победе, они опустили копья.

Время замерло.

Всадников было семеро. Более, чем вдвое…

Эфиоп Калеб вдруг прокричал. Или пропел?!

– А-ма-ни-ра-ги-да-а-а-а!

Даже опытные бойцы Германик и Тирас не успели удивиться. Лучник, набросив стрелу на плечо лука, послал ее с расстояния, недоступного дотоле виданному. Один всадник упал сразу, не успев бросить лошадь в галоп.

Когда остальные пустили коней вскачь, Калеб расстрелял их, как уток на болоте, целясь в лицо, не защищенное шлемом. Доскакали двое.

Фракиец Тирас, уклонившись от зло поставленной пики, перерубил ноги лошади одного из нападавших.

– Допрос! – закричал Константин Германик, упреждая серп фракийца, занесенного для добивания. Поздно. Фракиец с хрустом перерубил шею и без того оглушенного врага.

Сам трибун дождался последнего всадника, что-то оравшего и мчавшегося вперед уже с совершенно безумным взглядом. Но как только спата трибуна взметнулась вверх, буквально над его ухом прошел зло и метко пущенный дротик.

Метательное копье-панцея насквозь пробило всадника, сбросив его с лошади.

Из дубовой рощи, держа наизготовку дубину, выскочил Лют-Василиус.

Глава ХVI

Отступление победителей

– Сука! – выразился трибун, неизвестно кому даря фразу – то ли фракийцу, ослушавшемуся приказа, то ли поверженному врагу. – Сука!

Тирас командира не услышал. Или не захотел услышать. Принялся обшаривать нападавших. Обычное солдатское дело.

– Что там? – привычно спросил Константин Германик, брезгливо осматривая странные трупы невиданных им до этого бойцов – маленьких, черненьких, с наброшенными на голое тело шкурками каких-то степных зверушек, в кожаных шапках взамен шлемов. У тех, чье лицо не было изуродовано стрелой Калеба, отчетливо просматривался узкий разрез глаз. – Я же сказал: «Взять живьем».

Тирас пожал плечами:

– Не понял, командир. Прости. Вот, трибун, полюбуйся. – Фракиец показал дюжину наконечников для стрел с греческой литерой «Δ». – Это – не римская работа. Плохое железо.

Константин Германик внимательно осмотрел метку на стреле. «Губчатое железо!» В его памяти мгновенно всплыла встреча с главным кузнецом готов в Ольвии, дакийцем Дурасом. Но как изделия Дураса попали за пределы Ольвии, к этим странным людям?

В этот момент подошел Лют-Василиус:

– Трибун, это – не готы. Я с ними сражался, знаю. И живых, и мертвых. Скорее всего, тот народ, который прозывает себя хунна.

Офицер кивнул. Что это не готы, не сарматы-аланы, он уже понял. Хотя бы потому, что всадники оказались практически не защищенными броней. Из вооружения только длинные копья, маленькие деревянные щиты да странные, вовнутрь изогнутые луки, стрелы с костяными наконечниками. Если не считать, конечно, десяток железных проклятого кузнеца Дураса. Да и те, видно, не успели закрепить на стрелах. Фракиец Тирас обнаружил их в заплечном мешочке последнего из всадников. Того самого, которого сразил Лют-Василиус.

«Кстати, надо его поощрить, – напомнил себе трибун. – Обошлись бы, конечно, без него… Но – боец храбрый».

– Калеб! – окликнул Константин Германик своего стрелка, отстраненно ждавшего в стороне. – Перестань молиться своей царице и сбегай посмотри на твой первый труп, пока до него фракиец не добрался.

Эфиоп, заслышав приказ, поспешил к тому самому первому коннику, которого он поразил с громадного расстояния. Вернулся, церемонно держа меч в вытянутых руках. В самом этом движении читалось явное пренебрежение лучника к меченосцам.

«Впрочем, Калеба сегодня можно понять», – подумав это, трибун только хмыкнул, принял трофей. Меч был длинный, не менее чем в два локтя. Тяжелый, явно не кавалерийский. Рукоять оправлена в бронзу, украшена фигурками грифонов. Крупная железная крестовина. Форма и способ заточки незнакомы даже опытному в этих делах Германику.

– Это – наш! – вдруг сдавленно проронил Лют-Василиус. – Наши используют такие мечи против готской конницы. Наше племя!

– Вот как? – искренне удивился такому повороту событий римский офицер, примериваясь к неизвестному оружию. Взмахнул мечом несколько раз в воздухе. Пришел к выводу: – Рубить действительно тяжело, но пробить латного всадника в самый раз! Что ж, Василиус! Коль это меч твоего племени, тебе его и носить!

Трибун Константин Германик передал оружие своему новому бойцу.

Через рощу поспешно вернулись на берег. Там добровольцы, посланные за водой, испуганно сбились в кучку, криками призывая причалить лодию, чтобы забрать их со страшного места. Стало ясно, что капитан Аммоний трусливо медлил, удерживая своих гребцов, которые, не дожидаясь приказа, опустили весла на воду, стремясь помочь товарищам.

– Поторопи этого нильского крокодила! – приказал командир эфиопу Калебу.

Тот, подняв лук, бросил стрелу в сторону большой лодки. С расстояния сотни шагов было видно, как она впилась в мачту корабля. Угроза подействовала. Лодия причалила к берегу.

Посадка прошла куда быстрее, чем высадка. Последним, будучи уже по пояс в воде, тяжело перевалился через борт Лют-Василиус, бережно держа над головой трофейный меч.

– Вот, – злобно прошипел над ухом Аммония Константин Германик. – Вот как поступают настоящие солдаты. Своих не бросают, оружие забирают. А ты…

Капитан попытался оправдаться, но, встретив яростный взгляд трибуна, осекся.

– Еще раз повторится, зарублю, как свинью, и выброшу за борт, – пообещал офицер.

Ему показалось, что произнес он это вполголоса. Но как только оглянулся, то убедился, что экипаж напряженно вслушивается, наблюдая за сценой публичной нотации. А раз так:

– Это всех касается! – уже громко, не таясь, провозгласил трибун Галльского легиона. – Впредь неподчинение приказу будет караться смертью. Как в военном походе.

Осознав, что обычаи купеческого каравана раз и навсегда канули в Лету, гребцы поспешно налегли на весла.

Когда отплыли от берега на достаточное расстояние, Константин Германик велел провести ревизию запасов пресной воды. Оказалось, что в панике добровольцы половину бурдюков бросили по дороге. Оставшегося едва хватало на несколько дневных переходов.

– Выше по течению Гипанис явит милость, и речная вода не будет столь соленой, – робко заявил капитан Аммоний. – Тогда не станет нужды к берегу причаливать.

Трибун махнул рукой и, успокаивая молосского дога, взбудораженного долгим отсутствием хозяина, приказал подать вина.

Лгут те, которые уверяют, что недавний бой проходит бесследно. Германик помнил это по многочисленным стычкам в Персидском походе под командованием Юлиана Отступника. Даже бывалые солдаты, возбужденные запахом крови, долго не могли уснуть в походном лагере. Одни глушили пережитое вином, другие – безудержным бахвальством, перебивая друг друга, чтобы поведать о сокрушительных ударах и грамотных уловках, сбивших с толку вражеского бойца.

Не был исключением и сам Константин Германик. Даже после третьего кратера он воочию видел натянутый лук Калеба, слышал отчаянный ор конника, мчавшегося на него с наставленной пикой.

Как бы чувствуя настроения нового хозяина, у его ног робко присел Эллий Аттик:

– Говорят, трибун, ты проявил себя как грамотный командир, не потеряв в бою ни одного бойца. Честь и хвала!

– Верность и честь, – привычно поправил штатского офицер. – Так надобно говорить. Чего заявился? Тоже меч, подобно Люту-Василиусу, мечтаешь получить?!

– Нет! Я – не рожден для драки, – смело возразил гречишка, – но если тебе не спится, могу развлечь рассказом. Ночь холодна и длинна, я осветлю ее старинной сказкой.

– Вот как? – Опьяневший Константин Германик с иронией посмотрел на бывшего актера. Затем, чувствуя непреодолимое желание с кем-то пообщаться, обратился к фракийцу Тирасу, заступившему на ночную стражу и присевшему с серпом между коленями в двух шагах от командира, на банке гребца. – Послушаем басню?

Тирас, изготовившийся к долгому и нудному бдению, всем свои видом выказал немедленное желание выслушать интересную историю. В конце концов, это немногое, что всегда скрашивало утомительный солдатский быт в казарме, родном, но иногда порядком надоевшем доме.

Эллий Аттик, мгновенно сообразив, что общее согласие достигнуто, артистично перебросив край грязноватой туники через плечо, начал свой рассказ:

– Давным-давно, еще до того, как войска богопротивного царя Ксеркса, повелителя самой грозной в Ойкумене Персидской империи, вторглись в гордую Аттику…

Давным-давно, еще до того, когда, отражая «бессмертных» Ксеркса, пали триста спартанцев царя Леонида…

Давным-давно, еще до того, когда при Саламине корабли афинян и их союзников пробили строй мидийских, фиванских, египетских, сирийских кораблей, судов Царя Царей и потопили их, подняв в небо красно-черные дымы…

Давным-давно, еще до того, когда через год после Саламина фаланга царя Спарты Павсания опрокинула строй персов и, оставив метательные копья в их телах, прошла по костям…

Давным-давно существовал остров Самос в Эгейском море.

И правил им некий тиран, по имени Поликрат. Царем он стал не сразу. До этого, уподобившись Ромулу, основателю Рима, убил родного брата. Затем, уже в темнице, удушил и второго. Согласись, трибун, выгодная «семейная сделка», если учесть, что в результате Поликрат получил во владения целый остров, мгновенно разбогатев подобно божественному Августу Октавиану.

В поисках союзников Поликрат обратил свой взор на восток и заключил договор с египетским царем Амасисом.

Скажу тебе, трибун, по секрету. Никогда я не доверял этим египтянам. Пшеница у них отменная, это – факт. Но сами египтяне – мужики склочные и завистливые. Особенно коварны их женщины. Ведь до чего славным солдатом был Марк Антоний! Но и его царица Египта Клеопатра сгубила!..

– Ты о Поликрате рассказывай, – посоветовал бывшему рабу египтянина Аммония трибун Константин Германик. – История Антония и Клеопатры всем известна!

– Ну да, – с готовностью кивнул грек Эллий Аттик. – Коль ты про Антония наслышан, продолжу о Поликрате. Так вот. Египетский царь, позавидовав богатству Поликрата, как-то нашептал ему: «Есть у тебя всего в избытке: и золота, и серебра, и меди. И девственниц нетронутых, и кобылиц породистых стада. Но помни, Поликрат, что боги не чтут смертных, которые норовят стать счастливее их!»

Поликрат (простая душа!) принял эти слова всерьез. И решил добровольно расстаться с тем, что было, по его мнению, у него самым ценным.

Снарядил пятидесятивесельный корабль, вышел в открытое море и, сняв с пальца, швырнул в воду удивительной красоты перстень. Перстень тот был действительно ценен, я его лично видел в храме Согласия в Риме. Туда его пожертвовала Ливия, жена несравненного Августа Октавиана…

– Как это «пожертвовала»? – перебил Константин Германик рассказчика. – Перстень же в море канул!

– Не спеши, трибун, не спеши. Парфянская стрела все равно догонит.

Трибун, отлично знавший военную историю, тут же вспомнил о Марке Крассе, чьи легионы были уничтожены всадниками-парфянами, пускавшими стрелы с расстояния, недоступными для пехоты.

– И что случилось дальше?

Рассказчик пожал плечами:

– Дело в том, что, когда Поликрат расстался со своей игрушкой, он вернулся во дворец и с горя запил. Ну, я не совсем уверен, что запил, но, согласись, что оставалось делать полуварвару, возомнившему себя истинным греком? Очухался Поликрат через несколько дней. Как раз вовремя. Офицер стражи доложил, что возле ворот дворца стоит какой-то рыбак со здоровенной рыбиной в руках, желает принести улов в дар царю.

Поликрат, умилившись от того, как его любит собственный народ, велел рыбину приготовить и подать на обед. Пригласив, кстати, на пиршество и рыбака. Ничего не могу добавить к этому, трибун, но, судя по всему, наш тиран с похмелья стал республиканцем, – констатировал Эллий Аттик и продолжил: – Так вот. Когда рыбу распотрошили, оказалось, что повара нашли в ее брюхе тот самый перстень, который Поликрат сгоряча бросил в море. О чем царю сразу же и доложили. Поликрату ничего не оставалось, как надеть перстень опять на палец. Мораль сей басни такова. – Аттик склонился в полупоклоне. – От судьбы не уйдешь, как не выябы…ся.

– А что стало с самим Поликратом? – с интересом спросил Константин Германик, приятно пораженный образностью театральной морали.

Грек развел руками и суеверно сплюнул в воду:

– Распяли, как раба безродного, на кресте. Каждому – свое предназначение. Кстати, его приятеля, завистливого египтянина Амасиса, тоже скоро персы прикончили. Туда ему и дорога, нильскому крокодилу!

Размышляя о беспощадной судьбе-фатуме, трибун не заметил, как встало солнце.

Глава ХVII

Шемяка-кожемяка

Как и предполагал египтянин Аммоний, путешествие по лиману закончилось на четвертый день плавания. Пошли вверх против течения по Гипанису, широководной щедрой реке. Сменился и цвет берега. Вместо зелено-желтой степной скуки явились приветливые юные весной дубовые рощицы. Сначала их было немного, они отстояли друг от друга на полет стрелы. Но уже скоро, по ходу корабля, рощи как бы сами собой сблизились, образовав сплошную зеленую стену.

Капитан Аммоний, недоверчиво глядя на берег, громко дышал носом. Ему было явно не по себе. Проживший детство в пустыне, а последующий отрезок жизни в море, египтянин инстинктивно остерегался леса.

Другой дело Константин Германик! Рожденный в Британии, он успел до переезда родителей в африканский гарнизон пропитаться запахом ели, шишек, хвои, прохладной стоячей воды. Стоило подуть ветру с берега, как трибун буквально вскинулся, бередя душу воспоминаниями: о ярком костре, разожженном его отцом посреди военного лагеря на Пасху; о красных накидках легионеров, патрулировавших Троянов вал; о бельчонке, которого принес ему солдат-ветеран. А еще о маленьком болотце, где жили удивительные существа – лягушки. Хотя о том, что смеясь говорила тогда матушка, когда маленький Константин просил ее снова пойти на болото, чтобы послушать удивительное кваканье, Германик не мог вспомнить. Но запах дубовой коры, молодой ивовой листвы волновал и сейчас, не давая забыться ни сном, ни вином.

Вопреки уверениям Аммония вода в Гипанисе по-прежнему оставалась горькой и соленой. Пить ее было решительно нельзя, разве что использовать для рыбной похлебки. Но и то при условии, что бывалый Лют-Василиус насобирает травы-приправы, чтобы отбить горьковатый вкус речной воды.

Кроме нехватки пресной воды, приставать к берегу надо было еще и потому, что полноводный после снежной зимы Гипанис затопил все островки. То, что они существовали, указывали стволы деревьев, нелепо торчавшие из темной воды. Робкое заявление Аммония, что мол, «достаточно обвязать причальный канат вокруг одного из стволов, чтобы удержать лодку ночью», было категорически отвергнуто трибуном: «Забыл про топляк?! Мы его еле днем разглядели, а что будет в скифской темноте?»

Впрочем, и сам Константин Германик, памятуя о недавней стычке с гуннами, проявил крайнюю осторожность, высматривая на берегу удобное, по его мнению, место для ночлега. Внезапно его внимание привлекла небольшая речушка, неожиданно появившаяся среди плакучих ивовых деревьев и почти полностью укрытая их листвой.

– Вот, – удовлетворенно молвил офицер. – Вот вам место для стоянки со свежей водой в придачу.

– Откуда трибун знает, что вода в этой канаве чистая? – хмуро осведомился египтянин Аммоний.

– Нюхом чую, – весело парировал Германик. – У меня, знаешь ли, еще из Персидского похода нюх на чистую воду. В Азии случалось за кувшин воды платить целый золотой динарий. А тут перед тобой – вся речка, пей, хоть залейся!

Ободренные уверенностью командира, гребцы налегли на весла. И скоро лодия ткнулась носом в небольшую песчаную отмель.

– Калеб и Лют – в разведку, – негромко скомандовал трибун. – Остальным набрать пресной воды и собирать хворост для костра.

Добросовестные разведчики ходили долго, но когда вернулись, то с готовностью доложили, что не обнаружили никого и ничего, кроме белок и ежей.

– Вот и славно! – хладнокровно заявил офицер. – Теперь пусть кто-то изловит эту вашу ночную рыбу. Щука, так, кажется, она называется. А Лют-Василиус приготовит горячую похлебку, а то у меня уже желудок сводит при одном упоминании о вяленом мясе.

Щука никогда не считалась ночной рыбой, но перечить командиру никто не стал. Тем более что гребцам почти сразу удалось выловить какое-то странное громадное существо с большими усами.

– Это сом, – заявил бывалый Лют-Василиус. – У него удивительно жирное сочное белое мясо. Голодным никто не останется.

Лют-Василиус отрубил громадной рыбине усатую голову, бросил ее в медный котел с кипящей водой. Выпотрошив, разделил сома на части, положил их на раскаленные сковороды. По берегу поплыл умопомрачительный аромат будущей жратвы.

Как только похлебка была готова, а куски сома отлично зажарились, экипаж набросился на горячую еду, как будто ели они в последний раз. Насытившись, гребцы тут же, кто где сидел, повалились кто на спину, кто на бок и дружно захрапели, презрев непрерывный писк недавно вылупившегося комарья.

Задремал и трибун, положив голову на щит, который он предусмотрительно взял с собой, учитывая урок встречи с хуннами.

Разбудил трибуна яростный лай Цербера. Молосский дог, трясясь от гнева, с налитыми кровью глазами, мигом поднявшейся на загривке короткой черной шерстью грозно рявкал в сторону маленькой речушки.

– Кого он там учуял? – в недоумении спросил фракиец Тирас, вглядываясь в темноту.

Лай страшного пса поднял бы и мертвого. Гребцы мигом повскакивали со своих лежбищ, вооружившись кто веслом, кто рыбацким ножом.

– Людей вблизи быть не должно, мы все проверили. – К Константину Германику приблизился Лют-Василиус, держа меч двумя руками. – Разве что черт речной.

Как бы в ответ на это смелое заявление в сполохах высокого костра на темной глади небольшой речушки показалась утлая лодчонка-дубок. В полный рост на ней стоял мужчина в одной белой сорочке, отталкиваясь от дна длинным шестом.

– Постой! Снять ты его всегда успеешь! – Рука трибуна легла на плечо Калеба, который с бесстрастным выражением лица поднял лук, изготовившись к убийству.

Лодочка приблизилась. Оказалось, что ею правит не мужчина, а совсем молодой парень. Далеко отбросив в воду шест, он поднял руки, показывая, что не вооружен. Лодку тут же закрутило течением, и, если бы один из гребцов ловко не достал ее багром, она бы точно перевернулась.

– Шемяка, шемяка, шемяка! – Простоволосый босоногий хозяин утлой лодчонки не удержал равновесия и, упав на спину, дрыгал в воздухе ногами и руками, вновь говорил странное: – Шемяка, шемяка, шемяка!

– Тащите его к огню, надо допросить, – распорядился Германик, выразительно глянув в сторону фракийца, уже поигрывавшего серпом, и громко повторил: – Допросить!

При свете костра оказалось, что парень был неестественно широкоплеч, длиннорук и жилист, но очень худ. И – юн до неприличия: вспотевшее лицо со следами детских прыщей, налипшие на лоб волосы, голодные глаза.

– Шемяка, шемяка, – произносил одно и то же неожиданный гость, все время оглядываясь в сторону котла с остатками рыбной похлебки.

– Накормить его. По-быстрому, иначе никакого разговора не будет, – приказал трибун. Лодочник напомнил ему перебежчика из азиатского города, где жители на третий месяц осады съели всех кошек.

Лют-Василиус, подойдя к незнакомцу, протянул ему свою деревянную ложку и кивнул в сторону котла. Вовремя. Кажется, парень так изголодался, что готов был черпать похлебку руками.

Константин Германик только покачал головой, увидев, как юнец жадно заглатывает пищу, и, присев на щит, стал успокаивать Цербера. Тот, укоризненно посмотрев на хозяина: «Почему не дал загрызть?!» – со вздохом плюхнулся у ног трибуна, виляя длинным хвостом.

Спустя некоторое время от костра отделились две фигуры. Лют-Василиус подвел взрослого мальчишку.

– То, что я успел разузнать, – хмуро сообщил он, – Шемяка – прозвище или имя этого… На самом деле никакой он не рыбак, как я думал, а бывший дубильщик шкур, кожемяка на здешнем наречии. Шемяка и переводится с антского как «сильнорукий». Просится к нам.

– Что-о?! – Трибун решил, что ослышался. – Что?!

– К нам хочет пристать, – повторил Лют-Василиус. – Сбежал с голодухи из антского селения. Кроме того, насколько я понял, там его насиловали постоянно.

– Солдаты потешались? – угрюмо осведомился Константин Германик, который был достаточно осведомлен о жестоких забавах в войсках.

– Да как раз и нет. Не солдаты. Женщины местные, – сообщил Лют-Василиус. – Позволь, трибун, я выясню это поподробнее.

Озадаченный офицер только кивнул в знак согласия.

Лют-Василиус обернулся к юноше, принялся что-то долго выспрашивать на незнакомом для всех присутствующих языке. Тот, запинаясь, отвечал. Даже при свете костра было видно, что каждое слово дается ему с трудом, он покраснел то ли от напряжения, то ли от испуга. Впоследствии оказалось, что от стыда.

Наконец Лют-Василиус своими словами изложил то, что нехотя поведал ему длиннорукий подросток.

Селение антов, в котором тот проживал, находится далеко отсюда. Жители разводили скот, выращивали просо и жито. Мужчины занимались охотой, выделывали шкуры. Спускались вниз по местной речушке к Гипанису, предлагая свой товар проплывавшим купцам. Но около года назад поселок обезлюдел, когда местный князь, по имени Бож, приказал всем мужчинам от четырнадцати и старше идти на войну с готами. Шемяке, кажется, исполнилось тринадцать, но мать все же поспешила спрятать сына. Солдаты Божа быстро нашли мальчишку. И хотя на войну не взяли, но мать в назидание соседям повесили на ближайшей березе. Забрали общественный скот и часть запасов зерна.

Без мужчин селение быстро захирело, остатки зерна закончились. Трех девочек, ушедших в степь собирать съедобные корни, захватили хунны. Чтобы не привлекать внимания их разведчиков, уже повадившихся заходить из степи в лес, местные бабы договорились между собой не разжигать огонь для приготовления пищи. Впрочем, и еды давно не было. Питались грибами, лесными яблоками, орехами. Кто-то попытался съесть сырого ежа, но умер от резей в животе. Начался голод.

Шемяка как-то тайком, изловив в реке рыбу, хотел сварить ее на небольшом костерке. Разъяренные женщины его избили, а затем, голодные до мужчин, привязав к воротам юношу, долго насиловали. С трудом освободившись от веревок, он ночью бежал к реке, где в укромном месте спрятал свою самодельную лодочку.

– Что собираешься с ним сделать, командир? – Лицо Люта-Василиуса искривилось, как от зубной боли. – Бросим его здесь подыхать или…

– Или… – Трибун Константин Германик с сомнением посмотрел на оборванца. – Где Аммоний? Где этот трус? Снова спрятался?!

Из темноты, из ближайших кустов несмело вышел египтянин.

– Прости, трибун. Как только заваруха начинается, у меня всегда живот прихватывает.

– Посрать успеешь, – нетерпеливо перебил его офицер. – Тебе еще один гребец нужен?

Египтянин, мигом сообразив, что опасность миновала, деловито осмотрел Шемяку, сначала полапав его предплечье, потом заставил вытянуть длинные руки, открыть рот и показать зубы. Мальчишка покорно вертелся, выполняя приказы капитана, который бесцеремонно отдавал их вполне понятными жестами.

– Ты ему еще в задницу загляни, – посоветовал Германик. – Берем в команду или – нет?

Аммоний потер нос:

– Зубы плохие, но руки сильные. Пусть посидит сменщиком на банке до поры до времени. В дороге ведь как: все может случиться. У меня в прошлом торговом переходе сразу два гребца откинулись, померли в одночасье. А живы все будут, продадим мальчишку в рабство уже в Самбатасе.

– Быстро ты записал его в рабы, – неожиданно встрял в разговор грек Эллий Аттик. – А ведь это – трофей трибуна.

Константин Германик только махнул рукой:

– Пусть остается, там видно будет.

С первыми лучами солнца гребцы дружно столкнули речное суденышко на большую воду Гипаниса. Поплыли дальше.

Глава ХVIII

История Люта-Василиуса

Берега реки вновь причудливо преобразились. Показались гранитные скалы, которые поначалу нерешительно, потом все настойчивее стискивали реку, не позволяя Гипанису вольно разлиться. Утесы то грозно нависали над водой, то заходили прямо в реку, поэтому приходилось все время лавировать, избегая столкновения и одновременно борясь с усилившимся встречным течением.

Странно, но даже на камнях росли сосны, а там, где скалы неохотно расступались, вновь открывалась бескрайняя степь, где вовсю стрекотали кузнечики. Да так громко, что перебивали громкую ругань гребцов и нервные возгласы капитана Аммония, вынужденного то и дело менять курс, чтобы избежать столкновения со страшными каменными пальцами, внезапно возникавшими посреди Гипаниса.

Трибуна укачало, и, не желая показывать свою слабость перед подчиненными, он решил отвлечься. Призвал Люта-Василиуса, сидевшего на банке:

– Иди сюда, поговорить надо. А тебя пусть новичок сменит. Заодно проверим, как долго он грести может.

Лют с готовностью передал свое весло Шемяке. Тот бодро его схватил и, усевшись на банку, поначалу неуверенно, а затем все более смело начал грести, подстраиваясь под сотоварищей.

Аммоний настороженно наблюдал за этой перипетией и, убедившись, что все прошло нормально, новичок быстро освоился, снова принялся орать на гребцов, заставляя их то и дело поворачивать лодию.

– Там, откуда ты родом, тоже говорят на антском наречии? – полюбопытствовал Германик, приглашая к разговору Люта-Василиуса. – Я отчего спрашиваю: уж больно ловко ты допросил вчера нашего…

Римский офицер запнулся, не зная, как назвать Шемяку: «Пленником смешно, мальчишка добровольно явился. Да и какой из нищего рыбака пленник?! Рабом – тоже не стоит. Не уподобляться же, в конце концов, барыге Аммонию, который готов продать все и вся».

– …нового гребца, – вкрадчиво подсказал Эллий Аттик. Хитрый лицедей был тут как тут. Чтобы отвести подозрения, будто он нарочно подоспел к началу интересного рассказа, грек принялся усиленно чесать за ухом молосского дога. Тот совсем по-щенячьему благодарно тявкнул и с готовностью подставил второе ухо.

Тем временем Лют-Василиус, разминая затекшие ноги, с достоинством ответил:

– Нет, конечно, трибун. Там, откуда я родом, говорят на сходном языке, но все же достаточно отличном от антского наречия.

– А откуда ты родом? – любопытный Аттик опередил вопрос Германика.

Лют-Василиус на мгновение задумался. Видно было, что он колеблется: стоит ли впускать чужестранца, да еще в присутствии болтливого грека, в свою жизнь?

– Я тебе меч вручил, – напомнил командир. – Ты теперь не простой гребец, но состоишь в моем личном отряде. А про своих солдат я должен знать все.

– Будь по-твоему, – решился Лют-Василиус. – Коль ты считаешь нужным, я расскажу тебе о своих злоключениях: от рождения на далеком озере Нобель до сегодняшнего утра.

Злоключения, как несколько опрометчиво охарактеризовал Лют-Василиус свою биографию, были воистину любопытными.

Родился Лют на острове, на озере со странным названием Нобель.

– Клянусь, трибун, никто до сих пор не знает-ведает, откуда пошло это давнее прозвище нашего края.

– Чего тут не знать? – как всегда без разрешения встрял бывший лицедей. – Название кельтское, старинное.

– Кельты – суть галлы, – кивнул в знак согласия Константин Германик. – Народ буйный и очень кровожадный. Причинили массу неудобств Империи. С ними только блестящий Юлий Цезарь справился, да и то с трудом.

– Возможно, – согласился Лют-Василиус. – Уже позже, в Константинополе, когда меня продали в рабство, милосердный хозяин рассказывал о галлах, но я, честное слово, не думаю, что мой род имеет с ними связь. Нет, тут другое. Наш народ, а он, по слухам, очень велик числом и землями, поклоняется волку.

– А почему не крокодилу? – снова встрял Эллий Аттик.

Лют-Василиус, бросив злой взгляд на ехидного грека, обратился к трибуну:

– Если этот грамотей будет меня перебивать, мы до утра не закончим.

– Заткнись, – ласково посоветовал тот греку. – Ты в этой драме зритель, не актер. Уймись.

Аттик, сообразив, что действительно не стоит изображать из себя всезнайку, с сожалением кивнул.

Дальше монолог Люта-Василиуса проистекал уже спокойно и мощно, подобно течению Гипаниса, большой реки.

Оказалось, что маленький осколок большого народа лютичей, обосновавшийся на острове посреди озера Нобель, промышлял речным пиратством, используя небольшие быстроходные лодки. Грабили караваны купцов, которые спускались к озеру с севера, чтобы потом, снова перейдя в реку Припеть, доплыть до Самбатаса. Правил родом старейшина, опытный воин именем Любый. В бою – Люб.

– Купцы бывали разные. Случалось, что больших речных судов насчитывалось несколько десятков, – вспоминал Лют-Василиус. – Их сопровождали северяне, закованные в сталь. Этих мы пропускали. Но иногда нам везло. Охраны было немного, и воины-люты внезапно атаковали огромные лодии, чтобы взять добычу и мигом отойти.

По словам Люта-Василиуса, его род жил исключительно подобным промыслом. Более того, бывало, что захваченную добычу дешево продавали следующему каравану. Если удавалось добыть суцин-янтарь, тогда сами сплавлялись по реке с названием Припеть к устью Горыни, где продавали награбленный товар в горынской римской фактории. Не желая вдаваться в подробности, купцы по дешевке покупали все, что осталось от их менее удачливых предшественников.

Боги большого озера, однако, были капризны и коварны. Особенно в студеные зимы, когда вода промерзала, а лед едва выдерживал полные сани с лошадью и наездником. Ночью что-то или кто-то на Нобеле стонал, скрипел, ворочался, да так что в жилах стыла кровь. Лютич, иногда осмеливавшийся выйти по нужде, в десятке шагов от берега пропадал бесследно. Старики говорили, что их утаскивали в полынью души загубленных купцов.

– Раз в год лютичи надевали волчьи шкуры, чтобы отпугнуть призраков, – сознался рассказчик. – Выли по-волчьи на луну, клацали зубами так, что самим становилось страшно.

По словам Люта-Василиуса, пиратский промысел пришелся ему не по душе. Презрев законы рода, он пристал к большому купеческому каравану, на который не осмелились напасть соотечественники. С ним – несколько товарищей, пожелавших увидеть белый свет, уплыли подальше от зимы.

– Дней больше десяти мы шли водой по Припети до Самбатаса, – продолжил Лют-Василиус. – Думали спуститься вниз по Борисфену или по рекам через Гипанис к Белому, Греческому морю, именуемому иногда Черным, хотя я не понимаю, почему оно – Черное. Скорее, все-таки Белое, греки были правы. Видно, заметили, как встает белая дымка с белыми облаками рано утром над громадной водой.

Мы все мечтали переплыть море и наняться в римское войско. Однако судьба распорядилась иначе. По пути караван купцов перехватили анты. Ничего не взяли. Их князь, великий Бож, предложил нам следовать за ним, посулив большую добычу и удачу в войне с готами.

Я с товарищами согласился и дрался на стороне антов около двух лет. Не буду описывать наши походы. Холодно, голодно. Конница готов всегда атаковала одинаково, справа. В левой руке – щит, в правой – копье. Если доскачет до тебя, ты – труп.

Однажды доскакали. Товарищей моих убили. Меня пленили. Что сделает меч против десятка наставленных на тебя копий?! Связали, бросили вместе с другими пленниками кормить муравьев под березами. Я уж думал: разорвут на этих березках утром, поделом тебе, Лют, за грехи твои! Ан нет. Военачальник готского короля Германариха просто обменял нас, пленных, на железные мечи римских купцов.

Лют-Василиус замолчал, переживая. Затем с усилием продолжил:

– Все остальное – просто, командир. В Константинополе меня продали в рабство, прямо на пристани. Купил меня дед Поликарп, добрый христианин. Был он хозяином гончарной мастерской, молился каждый день, взывая к Спасителю, Господу нашему. Я работал усердно, вращая ногой гончарный круг, выбора-то у меня не было.

Видно, когда пришла пора, крестили и меня. Дед Поликарп освободил меня от рабских уз, и я вдруг оказался свободным.

– Сколько волка не крести… – меланхолически молвил Эллий Аттик, – а он в лес смотрит.

Лют-Василиус внезапно озлился:

– Я верю во Спасение. А во что веришь ты?! Сейчас с трибуном хочу доплыть до Самбатаса. Оттуда – рукой подать до острова на озере Нобель, где, надеюсь, еще живы отец и мать. Две мои сестры. Я им подарки из Константинополя везу. А у тебя родители есть? А в Иисуса ты веруешь?

– Греки все – циники, – решительно вмешался в перепалку Константин Германик. – Им философия заменила веру. И – все! Достаточно слов на ветер. Лют, ты скажи лучше: можем в этих краях серого зверя поймать, чтобы приучить мою собачку к запаху волчьей шкуры?

Лют-Василиус, посмотрев на медленно проплывавшие за бортом высокие скалы и степь, внезапно открывшуюся за гранитными утесами, с сомнением промолвил:

– Не знаю, командир. В моих краях на волков ставили капканы. Да и то все больше зимой, когда им жрать нечего. Вот они и попадались на приманку. Но то ж – зимой дело было. А сейчас…

Отчаянно зажестикулировал грек Аттик, призывая к себе внимание. Но – молчал, только обезьянничал. То ли действительно опасаясь гнева трибуна, то ли желая рассмешить того. Поскольку кривлялся он весьма забавно, Германик рассмеялся:

– Чего тебе?

– Можно с лисы начать, – объяснил тот. – Насколько я понимаю, лисья шкура тоже сойдет. А волка уже в Самбатасе охотникам закажем, там же пуща без конца и края. Волков не меньше, чем зрителей во время моего выступления в амфитеатре египетской Александрии.

– Приглашаю тебе выступить на острове Нобель, – презрительно бросил Лют-Василиус, даже не глядя в сторону грека. – Хитрый-хитрый, но дурак. Кто ж тебе в этих краях лисицу достанет?

– Калеб достанет. Стрелой, – коротко ответил Аттик.

Глава ХIХ

Охота

– Аммоний, причаливай к берегу! – Приняв решение, Константин Германик тут же воплощал его в жизнь.

Капитан-навклир, сидевший на носу корабля, повернул к нему красное вспотевшее лицо. Ему показалось, что он ослышался:

– Но… Блестящий офицер… Мы же и половины дневного перехода не сделали… Солнце даже не в зените.

– К берегу! Поговори мне! – грозно проорал трибун. Посвящать извращенца в свои планы он не собирался.

Памятуя о возможных последствиях неподчинения, египтянин мигом развернул лодию к берегу. Пристали в месте удобном, между двумя старыми, но еще внушительными утесами, за которыми открывался вид на безбрежную степь.

Высадились впятером: Германик, эфиоп Калеб, фракиец Тирас, Лют-Василиус и грек, с трудом удерживавший рвущегося с короткого поводка громадного пса.

– Давай сюда Цербера и объясни лучнику, что от него требуется, – коротко бросил трибун Аттику.

Тот начал что-то бодро говорить Калебу, но вдруг споткнулся посреди фразы:

– Кажется, я не знаю, как будет на его языке слово «лиса».

– Так изобрази, – посоветовал командир. – У тебя это здорово получается!

Бывший лицедей мигом присел и начал рукой изображать хвост, размахивая ладонью из стороны в сторону. Потом юрко отбежал, снова присел и снова начал вилять «хвостом».

Досмотреть эту комедию Германику не удалось, Цербер настойчиво потащил его в степь. Оно и понятно. Его внимание привлекла странная зверушка, издали напоминавшая кролика. Стояло это создание на задних лапах, без страха оглядывая пришельцев. Трибун успел заметить, что у этого «кролика» всего четыре зуба, два сверху, два внизу. Большие и смешные. Из норок в земле вдруг показался еще десяток невиданных созданий.

Однако стоило псу сделать мощный рывок по направлению к потенциальной жертве, как та внезапно засвистела, и все «кролики» пропали в подземных норках.

Степь была наполнена полуденным зноем, запахом трав, стрекотанием кузнечиков. Высоко-высоко кружил сокол, высматривая добычу.

«Однако где же охотник? Ведь он должен был пройти мимо нас», – с этой мыслью трибун решительно повернулся и, невзирая на неудовольствие Цербера, направился к берегу. Там он застал странную картину. Весь десант, подняв головы, смотрел куда-то вверх.

– В чем дело? – осведомился Германик.

– Да вон Калеб по скале лезет, – охотно объяснил фракиец Тирас, тыча пальцем в сторону поросшего соснами и кустарником, но оттого не менее отвесного громадного утеса.

Офицер посмотрел вверх. Действительно, эфиоп ловко взбирался по гранитной стене.

– Опытный боец, – с одобрением сказал трибун. – Обучен на стены крепостей подниматься.

– Гвардия, она и в Африке гвардия, – согласился с Германиком фракиец Тирас.

– Кстати, а чего он туда полез? – полюбопытствовал трибун. – Или лисицы тоже по стенам бегают?

– Не знаю, командир, – пожал плечами фракиец. – Может, решил добычу наверху среди тех деревьев поискать. Кроме того, наверняка есть другой ход на вершину, скала вон какая огромная, больше гору напоминает. А лисьи тропы, я так думаю, незаметны, на то они и лисьи.

Когда крошечная издалека фигурка Калеба скрылась на вершине, все солдаты, с нетерпением дождавшись приказа, поспешили к реке. Гребцы успели забросить сеть, и скоро по берегу поплыл аппетитный запах рыбной похлебки. Наелись. Насытились. Краем глаза трибун успел заметить, как Лют-Василиус, подойдя к Шемяке, молча забрал его выдолбленную из дерева посуду и принес в ней вторую порцию.

В отличие от прошлых привалов, спать никто не ложился. Гребцы с нетерпением ждали возвращения Калеба, недоумевая: «Куда это офицер послал своего стрелка?!»

Вечерело. Солнце садилось за горизонт. Не так быстро, как в Константинополе, но все же… Наконец стало совсем темно.

– Прикажешь разжечь костер? Или все же лучше на лодке переночевать? – осторожно осведомился у трибуна капитан Аммоний.

– Разжечь огонь и повыше пламя! – решительно сказал тот. – Иначе как нас в этой антской темноте Калеб разыщет?

«Смелый» египтянин только грустно вздохнул и отправился отдавать распоряжения.

И тут из ночной тьмы возник эфиоп Калеб. Только белоснежные зубы сверкали: он улыбался, спеша порадовать командира. Подойдя, снял с плеч и осторожно положил возле ног трибуна белую козочку с мягкой и гладкой шерстью, двумя маленькими блестящими рожками, короткими копытцами и милым хвостиком.

– Что это? – спросил потрясенный Константин Германик.

Эфиоп опять радостно заулыбался. И точь-в-точь, как недавно днем Эллий Аттик, внезапно присел, изобразил ладонью вилянье хвоста, затем быстро отбежал и, низко-низко присев, снова «повилял хвостом».

– Где Аттик? Где этот талант?! – с тихой ненавистью произнес трибун, повернувшись к Тирасу и Люту-Василиусу.

Те давились от смеха и ничего сказать не могли.

– Аттик! Гречонок поганый! – заорал командир на пол-Ойкумены. – Иди сюда по-доброму! Я тебя все равно утоплю!

Вместо Аттика приблизился испуганный египтянин Аммоний.

– Великий офицер! Тревога?! Уходить пора?!

– Какая там тревога?! – Германик в раздражении показал на козочку. – Я пока не поблагодарю твоего грека за этот подарок, с берега не уйду!

– Да что случилось? – искренне встревожился капитан.

Офицер только махнул рукой. У него и в мыслях не было выглядеть смешным, ведь египтянин был ему не ровня. Поэтому он коротко поведал Аммонию о цели внезапной высадки.

Тот внимательно выслушал, скорбно кивая головой:

– Так-так. Неудачно изобразил животное. Плохая игра, плохая. Я скорблю от того, что мой раб испортил тебе настроение. Кстати, прости, трибун, но я до конца не понял. Тебе все же лисья шкура нужна или волчья?

– Какая теперь разница? – раздраженно бросил Константин Германик. – Лису решили стрелой достать, поскольку где здесь волчью шкуру взять? Разве что в Самбатасе.

– Зачем в Самбатасе? – удивился египтянин. – Прекрасная плотная волчья шкура есть на лодии. Я когда-то купил ее у лекаря в Византии, он велел поддевать под рубаху, когда начинаются боли в спине. Меня просквозило, а волчья шкура отлично согревает. Я тебе ее сейчас же отдам, будь спокоен!

Глава ХХ

Речной черт

Услышав о волчьей шкуре, Константин Германик, к вящей радости капитана Аммония, тут же приказал экипажу перебираться на ночлег на речное судно. Опытного офицера можно было понять. Разведка не проведена, если, разумеется, не считать его кратковременной прогулки с Цербером за скалы. А если не проведена разведка, то оставаться на берегу было безрассудством, ведь никто не знает, какую опасность может преподнести большая степь.

– А как же наш актер? – вдруг смело обратился к командиру Лют-Василиус.

Константин Германик, следивший за поспешной погрузкой, искренне удивился:

– От кого, от кого, но никак не ожидал от тебя такой трогательной заботы о ближнем. Твой гречишка даже не христианин. Он – циник. Если не знаешь, объясню по-простому. Грек принадлежит к философской школе, которая все поддает сомнению. Все! Понимаешь?! Даже страдания Иисуса, Господа нашего.

– Все равно – Господне создание, пусть нераскаявшееся, – упорно стоял на своем Лют-Василиус.

– Митра всемогущий! – вскричал потрясенный трибун. – От кого я слышу эти слова? От бывшего пирата?

– Меня наставил на праведный путь дед Поликарп в Константинополе, – пробормотал уязвленный Лют-Василиус.

Германик мгновение смотрел на своего нового солдата, взвешивая все за и против. Против не было ничего, а вот за – мощный бросок копья с тридцати шагов, выбивший из седла хунна.

– Иди, разыщи своего кандидата в новообращенные. Только учти, что он тебя боится не меньше, чем меня.

Все быстро погрузились на лодию, а Лют-Василиус все не возвращался. В качестве ориентира ему оставили костер на берегу, но огонь угасал, а небо затянуло тучами, и даже звезды пропали.

Лодия стояла на двух якорях: железном и большом каменном шагах в ста от берега, когда молосский дог, до сих пор мирно посапывавший у ног хозяина, вдруг зарычал. Затем вскочил и громко и азартно залаял, подняв морду по направлению к темной реке. Не к берегу, именно к широкому и быстрому в этом месте Гипанису.

Трибун уже научился различать лай Цербера: злобный, яростный на незнакомца и достаточно дружелюбный, если речь шла о приветствии кого-нибудь из его охраны.

«Хотя, если вспомнить, он и Ульрику успел облаять, – подумал Константин. – Уж она мне точно не опасна».

В это мгновение какое-то странное предчувствие закралось в душу офицера. Невероятно, но он был готов сам в это поверить. Кажется, на какое-то мгновение перстень с изображением Абросакса на его левой руке полыхнул багрово-красным цветом.

С другого конца большой лодки, спеша и в темноте спотыкаясь о ноги гребцов, подоспел капитан Аммоний.

– Что он там учуял? Мой господин, на стремнине, кроме речного дьявола, никого нет.

Египтянин разжег факел, перегнулся через борт и тут же с криком ужаса повалился на дно лодки. Константин Германик, повидавший согдийцев с железными булавами, по сравнению с которыми речной дьявол покажется мальчиком в церковном хоре, поднял упавший факел и обнажил спату.

Сначала трибун увидел грязные пальцы, ухватившиеся за борт, затем голову с мокрыми волосами, потом через борт легко перевалился Лют-Василиус.

– Ты приплыл со стороны Гипаниса? – Германик был искренне удивлен.

– Да, – кивнул башкой со спутанными волосами, сейчас больше напоминавшими водоросли на голове утопленника, Лют-Василиус. – Так было удобнее под водой подплыть, подкрасться к вам.

– Что? – Константин решил, что ослышался.

– Просто я хотел показать тебе, офицер, что может сделать десяток смельчаков, даже если большая лодка стоит вдалеке от берега.

– Опыт Нобеля? – задумчиво спросил Германик. И, не дожидаясь ответа, решительно заявил: – А ведь ты прав. Чем выше по течению, тем больше людей мы встретим. Всяких, в том числе искусных пловцов. Я тебя, Лют, с сегодняшней ночи назначаю в разведку. Не обычную. Водную. Ты у нас опытен в таких делах, будешь предупреждать меня о всякой опасности, грозящей то ли с реки, то ли с суши.

Лют-Василиус с готовностью кивнул головой. Трибун, буквально с молоком матери впитавший воинские привычки и правила, поморщился. Он никак не мог привыкнуть, что наемники не умеют отдавать честь. Впрочем, они – не римляне. Как там тесть говорил? Pueris stirpis Romanae. «Из отпрысков романского древа».

– Да, кстати, – вспомнив благородных римлян, трибун Константин Германик не мог, разумеется, не упомянуть о хитрожопых греках. – Надеюсь, Эллия Аттика ты не нашел?

– Почему не нашел? – удивился Лют-Василиус. – Он на берегу, возле костерка. Кается. Ждет вас.

– Подождет. Пусть кается. Если его до утра никто не сожрет, подберем.

Глава ХХI

Пороги. Ант Радагаст

Константин Германик проснулся от шума воды. Это был не тихий шелест набегавшей морской волны, не умиротворявший плеск реки, ударявшейся о камни возле берега. Нет. Вода шумела и шипела. Да так громко, что разбудила трибуна Галльского легиона, заснувшего уже под утро, как только с суши забрали продрогшего донельзя Эллия Аттика и гребцы снова налегли на весла.

Офицер с трудом раскрыл глаза. Что же он увидел! Впереди Гипанис перегораживали острые скалы. Между ними – высокие, очень высокие круглые камни, через которые вода переливалась, чтобы нетерпеливо и зло нестись дальше. В воздухе стоял туман от невидимых брызг, капельки воды одна за другой стекали с металлического серпа Тираса, окаменевшего, словно жена Лота, и смотревшего на это дикое зрелище.

– Что это? – с усилием перекрывая шум воды, спросил трибун у своего не в меру отвлекшегося стража.

Фракиец опомнился и повернулся к командиру:

– Пороги. Речные пороги. Бывают и повыше, как у нас во Фракии. Но этот тоже спуску не даст. Прости, трибун, вспомнил родные края.

– Вот как? – Германик с любопытством еще раз взглянул на эти странные пороги. Ничего подобного в своей жизни он не видел, привык к медленному течению равнинных рек в Азии, безбрежным морским просторам.

Откровенно говоря, пороги Гипаниса напомнили большую баню-лутру, где из пасти бронзового льва с шумом падает в бассейн горячая вода. Однако вода в бане все же погорячее, чем на этих порогах.

Трибун почувствовал, что продрог.

– Аммоний, что делать собираешься? – зычно окликнул римский офицер капитана, который, сидя на носу лодки, что-то высматривал на берегу.

– Ждем, благородный! Ждем разрешения причалить к берегу. – Как ни странно, но обычно услужливый Аммоний на этот раз не поспешил доложить лично, а только ограничился кивком в знак приветствия.

«Разрешения причалить?! Разрешения? И не подойти утром к командиру не поприветствовать его?» – Константин Германик почувствовал приступ праведного гнева.

Однако тут его внимание привлекло движение на берегу, и он мгновенно понял вынужденную неучтивость нильского крокодила, капитана Аммония. На пляж речной бухты по хорошо различаемой на утреннем солнце широкой дороге бодро вышел десяток вооруженных луками длинноволосых мужчин. За ними приблизительно столько же бритых наголо мускулистых рабов в одних набедренных повязках.

Один из лучников, без намека на переговоры, просто махнул рукой. Красноречивый жест мог обозначать только одно. «Приставайте!»

Аммоний отдал краткий приказ гребцам и наконец поспешил к трибуну.

– Это – анты, хозяева местных земель, – торопливо сообщил он. – Они возьмут с нас плату за то, что мы плывем через их территорию. И – отдельно за то, что их рабы перетащат большую лодку по берегу, чтобы миновать пороги.

– А почему твои гребцы не в состоянии это сделать? – с ехидцей спросил Константин Гераник, понимая, что сейчас реально достал торгаша, который и так переживает о предстоящих расходах.

Аммоний шмыгнул огромным носом, сложив руки в покаянном жесте.

– Да я бы и рад! У нас нет бревен, чтобы перекатить лодку. Да и с антами лучше по-хорошему договариваться, особенно если у них луки. Кстати, трибун, посадил бы ты нашего Шемяку, или как там его, на цепь. Он все-таки – ант. Это сразу видно, глупая и голодная рожа у мальчишки. Скажешь, что твой раб.

Поклонившись, Аммоний поспешил занять свое место на носу лодии. Трибун отдал приказ Люту-Василиусу, и тот немедленно его исполнил. Заставил Шемяку укрыться за ящиком с товаром и там быстренько закрепил на его шее железный ошейник с толстой веревкой. Конец веревки попытался передать Германику. Тот озлился:

– Твой приятель, ты его и води не веревке. У меня свой друг, благородный.

Цербер в это время как раз встал на задние лапы и, высунув громадную морду за борт, с любопытством наблюдал сцену причаливания к берегу. Наверное, желая как можно скорее покинуть корабль и пойти с хозяином погулять, чтобы при случае загнать какого-нибудь кролика. Он пару раз грозно рявкнул на раба, зашедшего в воду по пояс и явно, по мнению молосского дога, не спешившего выполнить его сокровенные желания. Раб, который как раз принял толстый канат для причаливания, поднял голову и, увидев морду Цербера, с истошным криком метнулся к берегу. Сбежались воины-анты. Разобравшись, в чем дело, раба пинками прогнали, поставили на его место другого. Начали оживленную перепалку, то и дело тыкая пальцами в сторону пса, который произвел на них неизгладимое впечатление.

Уже на берегу, куда трибун вышел только в легкой кольчуге с Цербером на коротком поводке, лучники-анты, цокая зубами, прихлопывая себя по ляжкам, окружили его, что-то наперебой расспрашивая.

Спину, весьма кстати, страховал Лют-Василиус, который тут же и перевел:

– Они поражены видом твоей собаки. Говорят, тут много купцов проходит, много людей плавает, но никогда такого громадного зверя не видели. Спрашивают: ты с ним на медведя собираешься охотиться?

– На слона! – недовольно ответил Константин Германик. – Спроси лучше, сколько нам здесь лагерем стоять?

Расталкивая лучников, к трибуну приблизился худощавый высокий ант, лет так под пятьдесят. Аккуратно расчесанные длинные седые волосы были перехвачены тесьмой на лбу. Когда-то, наверное, голубые, а теперь выцветшие глаза на морщинистом лице, испещренном шрамами, глядели пытливо и проницательно.

– Прости их, офицер, – произнес старый ант по-гречески, – мои солдаты в этой глуши совсем одичали. Никакого уважения к купцам, к гостям. Ты спрашивал, как скоро рабы справятся с перетаскиванием вашей лодки по берегу? Быстро, они опытны, полдня, не более. Зовут меня Радагаст, что на твой язык переводится «рад гостям». Я командир этого гарнизона.

– Трибун Галльского легиона Константин Германик, – кивнул в ответ Германик. Он не счел нужным скрывать свое имя и звание. То, что перед ним ветеран, сомневаться не приходилось.

– Приглашаю тебя ко мне домой. Это – недалеко от реки. Мы успеем насладиться сытной едой, и ты вернешься, когда твой кораблик уже будет покачиваться на воде по ту сторону порогов.

Германик на мгновение засомневался. Все-таки – чужая страна, неизвестные люди.

– Кстати, позволь полюбопытствовать: откуда у тебя такой превосходный щенок молосского дога? – поинтересовался Радагаст.

Этот вопрос решил дело. Что такое молосский дог, мог знать только старший по званию.

Трибун сразу понял, как дико проголодался.

– А можно пса с собой взять?

Радагаст кивнул:

– Да я просто настаиваю на этом!

От команды отделился угрюмый Лют-Василиус, на веревке таща за собой Шемяку.

– Трибун, ты куда?

– Лют, он со мной. Надеюсь, ты доверяешь прежнему командиру? – внезапно произнес Радагаст.

Лют-Василиус перевел взгляд на анта. На его лице попеременно отображался то испуг, то удивление. Он инстинктивно протянул руку, чтобы убедиться в реальности своего собеседника. Отдернул ее.

«А ведь испугался, – быстро решил для себя Константин Германик, – потому что лапать командиров не позволено».

– Не бойся. – Ант издал хриплый звук, напоминавший смешок. – Я не подводный дьявол из-подо льда озера Нобель. И готы меня не распяли на той березе, хоть и обещали. Обошлось. Тебя обменяли на три меча византийской работы, меня – на знатного гота спустя день. Мы вместе под одной березкой смерти ждали, когда в плен попали, – объяснил Радагаст, обращаясь к Константину Германику.

– Он мне рассказывал, – кивнул трибун.

– Рассказывал? Значит, ты все знаешь. А что ты в Византии делал? – Радагаст снова повернулся к Люту-Василиусу.

– Работал в гончарной мастерской. С меня сняли рабский ошейник, когда хозяин мой, мастер Поликарп, человек набожный и добрый, окрестил меня.

У Радагаста вдруг дернулась щека, как от укуса пчелы.

– Встречу на войне – повешу. Ты должен помнить приказ: христиан в плен не брать.

– Мы не на войне, – смело возразил Лют-Василиус бывшему командиру. – Лучше хмельным медом угости.

– Хоть ты и христианин, но мой гость, – серьезно молвил Радагаст, – отказывать не в наших правилах. Пойдешь с нами, домашние тебе пару кувшинов медовухи нацедят. Сам бы я с тобой предпочел посидеть за одним столом, но…

– Это потому, что христианин? – полюбопытствовал трибун.

– Нет, – решительно возразил Радагаст. – Мне, откровенно говоря, все равно какому Лют богу молится. Хоть этому дьяволу готскому, Абрасаксу. Тут – другое. По нашим воинским обычаям запрещено командирам с солдатами бражничать. Дисциплина падает.

Он жестом предложил следовать за ним. Однако заметив, что Лют-Василиус тащит за собой на веревке Шемяку, отчитал его:

– Мало того, что крещеный пират на сладкий мед напросился, так еще раба прихватил. Брось его! На обратном пути заберешь.

Ант присмотрелся к Шемяке, который под его взглядом задрожал, как листва под первым порывом зимнего ветра в столичной роще.

– Ты – ант?!

– Он – придурок, – успокоил Радагаста Константин Германик. – Причем вечно голодный.

– Нет, мне придурков не надо, – решительно заявил ант. – У меня своих хватает. И – тоже всегда голодные. Вот ты скажи мне, трибун: почему придурки со всей Ойкумены всегда голодные и всегда попадают именно под мое начало?!

За подобными глубокомысленными рассуждениями два командира не заметили, как пришли в селение Радагаста. Собственно, селением это назвать было трудно. Каменная казарма для солдат с окнами-бойницами. Напротив – эргастул, деревянное строение-тюрьма для ночевки рабов с маленькими отверстиями для воздуха и света, в которые и кулак не протиснуть.

– Мы своих рабов хорошо кормим и наказываем только за провинность, – по ходу объяснил Радагаст. – На ночь на цепь не сажаем. Куда им бежать? К хуннам под нож?!

Константина Германика удивили две вещи. Женщины. Почти два десятка женщин, сновавших по большому внутреннему двору. И – запах. Особенно, когда ветер подул в их сторону, трибун ощутил невыносимое зловоние гноя и грязи. Откуда-то из-за помещений для рабов донеслось выразительное хрюканье.

– Да-да, – подтвердил Радагаст. – Свиней мы держим множество. Как для еды, так и для жира. Понимаешь, трибун, от того, как ты умастишь бревно, по которому передвигают торговое судно, так оно и подвинется. Можно, конечно, лить на бревна воду и положиться на силу рабов, которые будут толкать и тянуть тяжелую лодку. Но можно сделать быстрее и проще: просто хорошо смазать бревна свиным жиром, и тогда твоя лодия будет за порогом Гипаниса на чистой воде, не успеешь ты даже чашу доброго меда осушить.

– А мой кораблик как перетаскивают? – нетерпеливо спросил Германик.

Ант, остановившись, с иронией посмотрел на него:

– У тебя же купец – египтянин. Мог и не спрашивать. Но ты не беспокойся, зато я тебя угощу знатно. А ты расскажешь мне, где воевал, что видел. Знаешь, у нас же в основном купцы ходят. Всегда спешат, потеют, считая каждый обол. Разве что не хрюкают, как мои свиньи.

Дом самого Радогаста – большой, деревянный, под аккуратной камышовой крышей – стоял на возвышенности.

– Продувает ветерком, – скупо бросил ант. – Запаха почти нет. Я лично выбирал самые толстые стволы, которые были уже использованы для переправы судов через пороги, – и не без гордости добавил: – Видишь, дом срубной, без столбов. Сверху я велел пробить несколько окошек. На греческий манер, чтобы и видно было, и дым зимой быстрее уходил. Дверь открывается точно на восток, я выхожу рано, приветствуя солнце – нашего бога Хорса.

– Это самый главный ваш бог? – полюбопытствовал Константин Германик.

Ант покачал головой:

– Нет. Главным есть Вседержатель. Бог богов. После него уже идут Хорс, Перун, Святовит или Дажбог. Еще Триглав. В нашем святилище я видел его каменное изваяние. Три головы означают небо, землю и преисподнюю. В храме том было ему много даров: золота, буйволовых рогов для питья, оправленных серебром и украшенных драгоценными камнями, серебряной посуды в таком количестве, что на половину готского королевства хватило бы. Наши женщины поклоняются богине Диванне. Она вечная, как вода, свежая и чистая, как вода. Подобно греческой Артемиде или римской Диане, наша Диванна покровительствует семейному очагу. Многие женщины верят в Ладу, мать Леля и Лели. Лада у нас богиня добрая, дарит плодовитость женщинам, как вода дарит полям урожай. Когда приглашенные из вашего Византия мастера вытесывают ее скульптуру из мрамора, то обязательно изображают Ладу с ребенком на руках. Иногда – с виноградной ветвью.

– У вас что: все боги исключительно добрые, красивые? – стараясь не казаться ироничным, поинтересовался римский офицер.

– Отчего же, – пожал плечами Радагаст. – Есть у нас существо, которое кличут Див. Иногда его изображают в виде пса. – Ант кивнул головой в сторону Цербера. – Приблизительно такого. Поэтому, увидев его, мои солдатики на берегу всполошились. Дальше по реке, особенно на мелководье, ты встретишь русалок. Ну, они тебе зла не причинят. Русалки – существа беззаботные. Хуже, если ты увидишь утопельников, а на болотах – болотняков. Эти спуску не дадут.

– Я пережил атаку персидских катафрактариев, закованных в «железо», и боевых слонов, которые оставляли за собой кровавый след от растоптанных людей, – веско произнес Константин Германик.

Глаза Радагаста загорелись:

– Что же ты молчал, трибун?! Пойдем поскорее в дом, расскажешь мне об этом. Мы и так много времени потратили зря.

Войдя в дом, Константин Германик огляделся. Две большие чистые комнаты. Пол не земляной, деревянный. Очаг, обложенный камнем и тщательно обмазанный глиной. На стене висит оружие, на специальной вешалке распята кольчуга; редкий полутораручный меч римской работы. Обычно такой делается под заказ: его можно удерживать и одной, и двумя руками. К стене прислонен пехотный щит с изображением бычьей головы. Сундук для одежды. Большой стол и высокие, как для столичного жителя, табуретки-дифы. Возле очага – узкая лежанка, без намека на накидку или подобие подушки.

«Видно, не женат», – решил для себя Константин Германик.

Вошла дородная тетка, поклонилась гостю, стала накрывать на стол. Ей помогали две босоногие рабыни: черноглазые девчушки-подростки, бросавшие на Германика отнюдь не скромные девичьи взгляды.

– После, если время останется, выберешь любую, – нетерпеливо бросил Радагаст, устраиваясь за столом. – Расскажи мне о боевых слонах. Я о них слышал, но, к сожалению, никогда не видел.

Рассказ Константина Германика о Персидском походе продолжался до полудня. Солнце клонилось к закату, когда заявился мрачный Лют-Василиус, чтобы сообщить о том, что волок задерживается. Под лодией треснуло сразу несколько бревен, в поселок послали повозку, чтобы подвезти новые.

Ант этой новости только обрадовался:

– До вечера мои справятся, не впервой. Но куда вы ночью поплывете? Оставайся до утра, а я твоим бойцам свинку пошлю. Все будут довольны.

Люту налили еще меду и вместе с дородной теткой, напомнившей Германику его собственную тещу, отправили выбирать свинью.

Остались прислуживать симпатичные босоногие подростки-рабыни. Одна из них немедленно уселась на колени трибуна, обвив его шею руками. Вторая прилегла на лежанку Радагаста. И, невзирая на присутствие своего господина, привлекла внимание римского офицера весьма откровенным жестом, призывно похлопывая ладошкой по отполированным боками анта доскам лежанки.

– Они доведут меня до погребального костра, – искренне пожаловался Радагаст своему гостю. – Каждую ночь не одна, так вторая норовит подлезть под бок. Я уже свою лежанку разобрал наполовину, теплое покрывало спрятал. А они все равно лезут!

Константин Германик рассмеялся. Антский мед, чуть сладковатый дурманящий напиток, оказался коварнее, чем густое красное вино из Иберии.

– У меня язык заплетается, – в свою очередь открылся трибун хозяину. – Я много выпил и устал от рассказа, пришла твоя очередь.

Радагаст подошел к делу серьезно. Не дожидаясь услуг босоногой развратницы-прислуги, сам налил меду в большую глиняную, украшенную причудливым черным узором кружку. Медленно осушил ее до дна.

– Ну, что ж, римлянин, будь, по-твоему. Мне тоже есть что рассказать.

Родился я в городище, расположенном по течению Борисфена чуть ниже Самбатаса. Окружал его земляной вал высотой в тридцать локтей, по которому наверху может проехать колесница, да еще рядом с ним пехотинцу место останется. Когда мальчишкой я взбирался на этот вал, то друзья внизу казались просто кузнечиками, а крупные корабли на Борисфене больше походили на больших черных жуков.

В общем, укрепление было видное в прямом смысле этого слова. Кто его возвел, не ведаю, но один из жрецов храма Триглава как-то обмолвился, что не боги сотворили это укрепление, а люди, которые жили до антов. Куда они делись, никто не знает, анты заняли это городище, поскольку оно пустовало.

Я быстро взрослел. Война с готами, а с готами мы воюем всегда, то разгоралась, то затухала. Как раз в счастливый час такого краткого замирения меня женили на златовласой девушке, которую при рождении назвали Лелей, в честь дочери богини Лады.

Не дело, скажу я тебе, трибун, детей называть именем богов. Как видишь, я хорошо знаю греческий и потому помню, что греческие боги – завистливы к счастью смертных. Наверное, потому моя радость с Лелей длилась недолго. Германарих, король готов (да будет проклято само упоминание о нем!), снова выступил против нас в поход.

Не знаю, упоминали ли тебе готы в Ольвии о днях Германариха. Но когда я родился, он уже был, когда я взрослел, он тоже был. Сейчас мне уже полвека минуло, а Германарих все живет и, видно, переживет всех нас. Поговаривают, что он сговорился с Абрасаксом на сто лет жизни.

Я видел его только раз, когда в плен попал. Высокий, совершенно белый старик, кожа да кости. В руках – палка железная.

Костлявый и бессмертный. Да. – Радагаст побледнел, плеснул себе еще хмельного напитка.

Именно Германарих приговорил меня к смерти. А когда оказалось, что выгоднее меня обменять на какого-то его приближенного, приказал подняться от березки и так ударил железной палкой по спине, что я полгода ходил кровью. А знатного гота, кстати, никто из наших пальцем не тронул. Думаю, трибун, что Германарих ни в коем случае не хотел оставлять меня в живых. Частично это ему удалось.

Германик непонимающе посмотрел на анта.

Радагаст объяснил:

– К тому времени у нас уже правил князь Бож. Я был одним из его лучших воинов.

Но когда он понял, что после удара железной палкой я и десяти шагов, не закашлявшись, не пройду, велел отправляться на границу. Сюда, на порог. Здесь войны никогда нет. Купцы приходят из готской Ольвии, плывут на Самбатас. Уходят из Самбатаса, плывут через готскую Ольвию. Греки, фракийцы, римляне, египтяне – торгаши национальности не имеют. Зато все оставляют здесь, на порогах, золотые динарии. На динарии анты покупают мечи, мечи продолжают войну.

– Ты забыл что-то важное, – напомнил Константин Германик Радагасту. – Как сложилась твоя семейная судьба? Ведь ты так любил свою Лелю.

Радогаст безразлично пожал плечами.

– Когда я ушел на войну, она меня не дождалась. Сбежала в теплые края с каким-то северянином. Я искал ее: побывал в Македонии, Восточной Вифинии добрался до Каппадокии, куда, по слухам, направили служить северянина. В странствиях греческий выучил, на нем в тех местах до сих пор говорят потомки ветеранов Александра Македонского.

– Не нашел, – подытожил трибун.

– Нашел, – возразил ант. – В одном из комитатских пограничных легионов. Северянин ее бросил, предварительно обрюхатив. Жена родила девочку и, чтобы не умереть с голоду, нанялась в гарнизонный бордель. Меня она не узнала. Наверное, это и к лучшему.

– Не переживай, – попробовал неумело утешить нового приятеля Германик, – найдешь другую. Вон сколько у тебя славных женщин и по двору ходят, и на коленях сидят!

– Не найду, – трезво возразил Радагаст. – Спина болит все сильнее, я кашляю кровью. В общем, смерть меня догрызает, трибун. Уйду я в черную-пречерную воду, не оставив на земле следа.

Римлянин с удивлением воззрился на анта:

– Ты ведь верующий. Неужели у вас нет загробной жизни, нет души?

– Верующими становятся, когда боятся, трибун, – веско сказал Радагаст. – Молюсь я из страха. Не помогает, я все равно боюсь смерти, ибо знаю, что там ничего нет.

– Греки научили? – с сожалением спросил трибун.

– А кто еще? – вздохнул Радагаст. – Они самые.

Рано утром трибун проснулся с первыми лучами солнца, которые проникали через открытую дверь в комнату, ставшую ему местом для ночлега. Стараясь не разбудить двух голеньких девчушек, раскинувшихся на ковре, набросил на них шерстяное покрывало.

Вышел на двор и стал свидетелем незабываемой сцены. Молосский дог молча атаковал Радагаста, который искусно прикрывал щитом то голову, то ноги.

– Цербер! – вскричал Германик. Поздно, черно-коричневое тело, подобно камню из баллисты, как бы само собой взлетело в воздух и таранило щит анта.

Радагаст упал, но сразу же вскочил, набросив что-то псу на морду. Цербер с рычанием разодрал это что-то и снова изготовился к прыжку, но тут подоспел трибун.

– Что тут происходит?! – с негодованием спросил он анта.

Тот, согнувшись, натужно кашлял, а Цербер рычал и рвался с поводка, который с трудом удерживал его хозяин. В это мгновение в ноздри Константину Германику ударил резкий запах. Он присмотрелся. Под лапами пса валялись какие-то ошметки пепельно-серого цвета.

Да это же волчья шкура! Трибун припомнил, что вчера, сильно подвыпив, рассказал анту, что он еще не знает, как его грозный четвероногий друг отреагирует на запах волка. А Радагаст, помнится, заявил, что у его народа давние традиции дрессировки охотничьих псов, тем более что в лесах много люда схоронилось. Подальше от готов, а теперь и хуннов. А в лесу без собаки никак нельзя: она и сторож, и охотник.

Наконец Радагаст откашлялся и выпрямился.

– Не обижайся, трибун, что не разбудил. Хотел тебя удивить. Я раззадорил пса и дал ему понюхать шкуру матерого волчары. Видишь, что он с нею сотворил! Теперь можешь не сомневаться, запах волка ему нипочем!

– Кто бы сомневался, – проворчал Германик.

Посчитав, что этим он достаточно выказал свое неудовольствие: пса-то дрессировали без его разрешения, присел рядом с Радагастом на его щит.

– Времени осталось мало, – произнес тот.

– Да, мы должны отправляться, – согласился римлянин.

– Нет, у меня времени осталось мало, – грустно пояснил ант. – На обратном пути ты меня уже не застанешь.

С этими словами он разжал кулак правой руки. На ладони алели капли свежей крови, только что вышедшей из его нутра вместе с натужным кашлем.

– Мне жаль, Радагаст, – просто сказал Германик.

Это было то самое сокровенное, что говорил он всем своим, умирающим от ран.

– Мне тоже жаль, трибун Галльского легиона, – не сразу ответил Радагаст.

Страшно ли ему было? Вида не подал, только щека дрогнула, как от укуса пчелы.

Непривычное состояние, но два бойца еще долго молча сидели на одном щите, глядя, как поднимается солнце. И лишь когда на дороге, ведущей к селению, показалась знакомая фигура Люта-Василиуса, Радагаст с натугой поднялся.

– Это – за тобой. Лодию перетащили, она на чистой воде.

– Благодарен тебе за ночлег, – кивнул трибун.

– Надеюсь, ты хоть немного поспал, – серьезно ответил ант. – Я завещаю тебе моих девчонок, заберешь их на обратном пути. Они мечтают пожить в Византии, подари их кому-то из своих друзей.

Подошел Лют-Василиус.

– Командир…

– Ты к кому обращаешься? – вдруг строго спросил его Радагаст. – Ко мне или к трибуну?

Лют-Василиус неожиданно растерялся.

– Но трибун сказал, что сейчас он… Я думал, что тебя готы…

«Копьем он владеет лучше, чем языком», – отметил Константин Германик.

– Да. Трибун вчера рассказал, как ты его прикрыл, – вспомнил ант. – Затем не спеша поднял с земли свой щит с изображением бычьей головы. Тяжелый, дубовый с железными пластинами, изнутри обитый буйволовой кожей, с внешним металлическим выступом-умбоном. – Держи. К тому северному мечу, что у тебя на боку, хороший щит полагается.

– А как же ты? – хмуро проговорил Лют.

– Мне щит уже не поможет, – кратко ответил Радагаст. – Идите и плывите. Как говорят: «Бог создал реку, мы – лодки, Бог создал ветер, мы – паруса, Бог создал штиль, мы – весла».

Это было последние слова, которые услышал Константин Германик от анта Радагаста. Больше они не виделись.

Глава ХХII

Предупреждение Люта-Василиуса

Плыли еще несколько дней, не встречая ни на воде, ни на суше ни единой живой души. Полноводный после снежной зимы Гипанис мощно стремился к морю, встречное течение сильно замедляло ход.

– Позволь обратиться с раздумьями, командир, – однажды утром Лют-Васидиус, дождавшись, когда его сменит на посту возле трибуна Тирас, не отправился хлебать вчерашнюю вечернюю похлебку, а напрямую обратился к Константину Германику.

– Говори, слушаю. – Для себя трибун отметил, что, видать, храбрый лютич всю ночь готовился. Даже фразу смастерил, Эллий Аттик позавидует. «Обратиться с раздумьями». Великий Митра!

– Мне с самого начала было непонятно, почему наш египтянин отослал в город Константина другие суда каравана, – издалека начал Лют-Василиус. – Поверь мне, только желание поскорее добраться до озера Нобель и увидеться отца и мать заставило меня снова сесть на весла этой лодочки в Ольвии. Но знай, трибун. По такой забытой нашим Создателем местности никто в одиночку не странствует. Торговцы всегда плывут караваном из трех-четырех и больше суден. А если достаточно умны и осторожны, то вдобавок нанимают большую лодку с большими солдатами, чтобы издалека было видно.

Германик в раздумье посмотрел на спину египтянина Аммония, который сидел на носу суденышка, но не кричал и не ругал гребцов. Нужды в маневрах не было: полноводная река покрыла даже пороги. Действительно. Видать, торгаш решил хапнуть, и жадность затмила здравый смысл, вот и поплыл в одиночку.

Люту непонятно: почему он другие суда в столицу отослал? Да за контрабандным товаром для Германариха он послал туда свои суда! Мечи и умащенные воском кольчуги, толстые стрелы для «скорпионов» и широкие лепестковые наконечники для метательных копий, добротные уздечки и твердые, как камень, нагрудные латы. Все это ему прямо с армейских складов доставят. Еще бы! Ведь контрабанду прикрывает сородич Аммония, сам Префект Священной опочивальни!

– Тоже сраный египтянин. Надо будет Валенту обо всем доложить по возвращении.

– По всему, трибун, ты можешь домой и не вернуться, – закончил Лют-Василиус, словно прочитав его мысли.

Константин Германик, мгновенно проникся опасностью, исходящей даже не от слов, от самого тона разговора Люта-Василиуса. И еще от того, что к этому разговору наемник готовился полночи, стоя возле него на посту. Лишь на мгновение Германик почувствовал холод в груди. Ему вовсе не хотелось закончить свою жизнь в холодной земле, а то еще хуже – холодной воде. Но он привычно прогнал страх, сосредоточившись на главном. Чутьем бывалого солдата осознал, что времени у него, пожалуй, поменьше, чем у Радагаста.

– Главная угроза?! – быстро отреагировал Константин Германик.

– Главная опасность: речные волки, – ответил Лют-Василиус. – То есть речными волками называли мы себя на озере Нобель. Ну а здесь, наверное, правильнее будет сказать речные пираты.

– Сколько их может быть? – выдохнул трибун.

– На такую лодию, как наша, нападают три-четыре небольших юрких длинных лодки. Одна обязательно заходит сзади, пока внимание команды отвлечено атакующими спереди и с боков. Число пиратов должно быть втрое больше, чем солдат на «торгаше».

– Ты сказал «солдат», а гребцы не считаются? – нахмурился офицер.

– Гребцы, завидя пиратов, обычно поднимают весла вверх в знак добровольной сдачи в плен, – объяснил Лют-Василиус. – Мы, то есть пираты, я хотел сказать, их не трогаем. Это всем известно.

– Ясно, – еще не додумав мысль, действуя в основном по наитию, Константин Германик рывком поднялся с места. Минуя гребцов, быстро пробрался к месту, где на возвышении сидел Аммоний. Без церемоний трибун сначала ударил египтянина в ухо, а когда тот упал к нему под ноги, прошипел:

– Доставай оружие, извращенец!

– Великий человек! – плача, взмолился Аммоний, не понимая, что вызвало такую немилость. – Чем я виноват?

– Всем! – с ненавистью обронил офицер. – Прежде всего тем, что под удар нас всех подставил. Кончай разговоры, показывай, что у нас из «железа» есть!

Не ожидая ответа, Германик повернулся к гребцам. Говорил он громко, привычно громко, как всегда перед боем:

– Слушайте меня! Когда после боя с хуннами я сказал, отныне мы – в военном походе, вы перестали быть гребцами. Вы стали моими солдатами. Теперь, солдаты, слушайте приказ. Я ожидаю атаки пиратов. Будем драться до смерти. Если какая-то гнида поднимет вверх весло, зарублю лично.

Гребцы реагировали по-разному. Кто-то, понурившись, тупо уставился в деревянный настил; кто-то, сплюнув за борт, тихо выругался по-гречески. Но большинство хранили молчание, в испуге и ожидании глядя на трибуна: «Что же дальше?»

– Вам раздадут оружие, – объяснил Германик. – Нет, не мечи, вы ими владеть не обучены. Вам раздадут метательные копья. Но бросать их не надо. Если пираты-волки полезут на абордаж, сбивайте их в воду, цельте в живот или грудь.

Не дожидаясь, пока Аммоний развяжет тщательно просмоленные крепкие веревки, трибун спатой вспорол несколько увесистых кожаных тюков. Оказалось, что угадал. Сверху лежали копья-ланцеи. Что важно: уже с насаженными на крепкое ясеневое древко длинными зловеще блестящими листообразными наконечниками.

Обычно купцы продают только «железо», таскать за собой еще дерево – накладно, места много занимает. Зная это, Константин Германик сначала удивился, но скоро сообразил, что даже жадюга Аммоний держал два десятка уже снаряженных копий для демонстрации перед покупателем.

– А кроме этой палки у тебя что-то есть? – с одной из банок поднялся широкоплечий рыжий гребец с побитым оспой лицом. Подошел к офицеру, посмотрел снизу вверх и тут же опустил голову, как бы стараясь, чтобы его не запомнили.

Напрасно. Трибун давно для себя отметил, что этот рыжеволосый сторонится компаний. Ест в одиночку, спит в отдалении ото всех гребцов, в скабрезные разговоры не вступает, гребет молча и все делает, не поднимая глаз.

– А что тебе надо? – без церемоний поинтересовался Константин Германик.

– Топор. Желательно франциску, – пробормотал рыжеволосый, глядя в сторону.

– Ты ею владеешь? – с сомнением спросил офицер, уж больно подозрительным показался ему этот гребец.

– Я… мясником был… там… на площади Тавра, – подбирая слова и запинаясь, ответил рыжеволосый.

Офицер кивнул Люту-Василиусу, и тот пошел поторопить Аммония. Великолепную франциску – боевой топор с широким лезвием, длинным древком с ремешком для руки, чтобы можно было не только рубить, но после броска возвращать обратно, принес сам капитан.

– Прошу, трибун, у меня франциска только одна. Скажи Овдию, чтобы поберег ее в бою.

– Так тебя звать Овдий? – переспросил Константин Германик у рыжеволосого гребца.

Тот безразлично пожал плечами:

– Называй, как хочешь. Овдий так Овдий.

Приняв франциску, он внезапно так взмахнул ею, имитируя удар по шлему, что даже Лют-Василиус отшатнулся. Да и сам Овдий преобразился: поднял лицо, на котором, безусловно, читалась и варварская радость от того, что у него в руках оружие, и жестокая злоба человека, готового убивать.

Понял это не только Константин Германик.

– Может, Овдий, ты и был мясником, – заметил Лют-Василиус, – но уж точно не в торговых рядах на площади Тавра.

Глава ХХIII

Речные волки

По распоряжению Константина Германика Лют-Василиус был освобожден от караульной службы по охране своего командира. Он занял место в передней части лодии, бесцеремонно потеснив капитана Аммония. Тот, даже если и был недоволен, вида не подал. Впрочем, на египтянина теперь даже гребцы обращали мало внимания. То один, то другой, не уставая махать веслом, оборачивались назад, чтобы посмотреть: чем занят их новый командир.

В конце речного судна возвышалась атлетическая фигура трибуна Галльского легиона, закованная в броню, с надвинутым на лоб блестящим шлемом с красно-белым конским гребнем, спатой в правой руке. Левой рукой Германик удерживал на поводке громадного щенка молосского дога. Все это вместе взятое вселяло надежду, что, возможно, не так страшны речные волки, если у бедных гребцов такой защитник.

Понимал это и трибун, поэтому старался стоять подольше, дабы внушить если не смелость, то хотя бы немного уверенности своему босоногому войску.

Наконец солнце поднялось в зенит и стало не на шутку припекать. Константин снял шлем, вытер вспотевшее лицо тряпкой, услужливо поданной пройдохой Аттиком.

– Сообрази что-то поесть мне и Церберу, – распорядился он. – Но к капитану не обращайся, управишься сам. После этого отнеси ячменных лепешок, мяса Люту-Василиусу и Аммонию. Пусть жуют, не спуская глаз с воды.

– Экипажу можно перекусить! – зычно крикнул офицер гребцам. – Еду принимать быстро, по борту, через одного. Поел сам, греби за товарища.

Опытные гребцы, быстро сориентировавшись, лихорадочно поглощали пищу. Все понимали, что безлюдье необходимо проскочить как можно скорее. Ведь вблизи людских поселений речные волки атаковать торговое судно, скорее всего, не осмелятся, опасаясь свидетелей грабежа.

Трибун присел на тюк то ли с оружием, то ли с другой контрабандой, которую плут Аммоний наверняка раздобыл в Ольвии. Попытался честно проанализировать свои действия еще до отплытия из готского королевства.

Надо было все переиначить еще в Ольвии, да кто же знал? Он, Константин Германик, сроду по рекам не плавал, да еще с торгашами, которые мать родную за обол продадут.

Слабым оправданием было то, что опыта подобных переходов у него не было. Но это – для слабых. Таковым себя трибун не числил. Кроме того, жена обещала родить сына. Молодой мужчина очень хотел сына.

Внезапно раздался пронзительный свист Люта-Василиуса и, почти без перерыва, истошный ор капитана Аммония:

– Пираты! Справа по борту и впереди. Вон, в тени большой ивы!

Константин Германик вскочил со своего места, присмотрелся. Действительно, далеко впереди и справа по борту Гипанис подмыл несколько больших ив, которые наклонились над водой так низко, что вода обмывала ветки.

«Но где же пираты? Куда они спрята…» – трибун не успел додумать. Прямо из зелени плакучих ив на простор реки стремительно ворвались две длинные лодки. Причем борта каждой были так низки, что на мгновение показалось, будто пираты сидят прямо в воде. Германик быстро сосчитал гребцов. По четыре человека с каждого борта. Плюс кормчий. Ну, этот не в счет, он лодку не оставит.

– Командир! – крикнул Лют-Василиус. – Помни о нападении с тыла! Оглядывайся чаще!

Трибун быстро обернулся. Нет, сзади все чисто. Темно-синяя гладь Гипаниса без намека на пиратов в низко сидящих лодках. Мгновенно сориентировавшись, гаркнул гребцам:

– Вперед, что есть силы, мы должны проскочить засаду!

Гребцы уже и сами поняли, в чем их спасение, налегли на весла.

Рядом с Константином Германиком возник фракиец Тирас. На его коричневатом, как кора, лице не отобразилось ровно ничего, кроме спокойного ожидания привычного кровавого дела. Калеб, стоявший на банке гребца, поднял лук, вопросительно посмотрев на командира.

– По кормчему первой лодочки, – кивнул тот. – Подожди только, когда она зайдет на стремнину.

Калеб опустив лук, спокойно ждал. Тем временем лодки речных пиратов летели со скоростью бакланов. Наконец первая оказалась впереди, достигнув середины Гипаниса. Очевидно, ее задачей было перекрыть дорогу купеческой лодии.

Калеб изготовился к стрельбе. Щелканье тетивы, свист стрелы. Кормчий без звука ушел под воду. Лодку понесло по течению. Было видно, как один из пиратов, вскочив со своей банки, кинулся к кормовому веслу. Через мгновение стрела, как будто белохвостая птица, влетела ему под лопатку. Речной волк упал навзничь на дно лодки.

– Вторая цель! – прокричал Константин Германик.

Вторая лодка была шагах в пятидесяти.

И тут случилось непредвиденное.

Со дня лодки противника вдруг поднялись прятавшиеся там до этого стрелки. Один, три, пять лучников! Они прицелились все, как один.

– Стоять! – гаркнул трибун своим гребцам.

Несведущий в приемах управлении речной лодией, он просто повторил команду, пригодную для кавалерийской алы, но никак не для вольнонаемных на гребном купеческом суденышке.

Впрочем, именно это всех и спасло. Часть гребцов замерла, опустив весла в воду. Другие, не услышав или не поняв приказа, продолжали лихорадочно грести. Лодия замедлила ход, и ее тут же развернуло передней носовой частью к пиратам.

Стрелы лучников, только что имевших перед собою идеальную цель, ушли в воду.

Калеб, стоявший на банке гребца, при вынужденном развороте сильно качнулся и чуть не очутился в Гипанисе. Его вовремя подхватил Тирас. Однако время оказалось утерянным.

Лучник убил еще двоих, но пираты успели сблизиться с лодией, потерявшей ход. С грозным ревом и пронзительным свистом речные волки полезли на абордаж.

Гребцы, большинство из которых внезапно прозрело: «От таких пощады не жди!» – защищались неумело, но ожесточенно.

Пиратская лодка была низкой, и речные волки вынуждены были цепляться за высокие борта купеческой лодии, чтобы забраться внутрь. Как только голова пирата показывалась над уключинами для весел, в нее целило сразу несколько копий. Фракиец Тирас, пожав плечами, отрубил чьи-то руки, упавшие с глухим стуком.

Но тут с другого борта на лодию одновременно забрались сразу несколько пиратов, незаметно поднырнувших и проплывших под днищем.

Два или три гребца нерешительно подняли весла вверх в знак добровольной сдачи. Завидя это, и остальные прекратили сопротивление.

Навстречу пиратам с одной стороны выступил фракиец Тирас с серпом, с другой – рыжеволосый Овдий с франциской. Те явно не ожидали такого оборота: гребцы-то уже сдались! Но изготовили к бою короткие мечи.

Овдий метнул франциску с расстояния в несколько шагов. В предсмертном удивлении речной волк, уронив меч, поднял обе руки к разрубленной голове, из которой уже полезли серые мозги, и упал навзничь. Тирас, сделав обманное движение, перерубил ноги второму.

Уже готовые перевалиться через борт купеческого суденышка остальные пираты, став свидетелем быстрой расправы над соплеменниками, с шумом попадали назад в воду.

Отбились?!

Внезапно Цербер рванул поводок, повернулся, громко залаяв.

– Третья лодка! Враг позади тебя, трибун! – истошно завопил Лют-Василиус.

Молодой мужчина, но опытный боец, трибун мгновенно обернулся. И, еще не видя противника, резко взмахнул мечом для отражения возможного удара. Вовремя. Варварское «железо», нацеленное ему в спину, ударилось о римскую сталь.

Отбив удар, Германик посмотрел на врага. Черный от речного загара громадный бородатый пират, хоть и был бос, но носил нагрудный доспех. В руках он держал сразу два меча: кавалерийский персидский акинак и длинный пехотный антский. Не оглядываясь, речной волк что-то скомандовал двум антам, поднявшимся за ним на борт. Судя по всему, чернобородый и был тут главным.

Закованный в броню, стоя подле тюка с товаром, Константин Германик перекрывал проход в глубь лодии. Чтобы прорваться и завладеть товаром, его надо было просто убить. Это понимал и сам трибун, и разумеется, чернобородый, изготовившийся к поединку.

– Командир, позволь мне! – раздался за его спиной возбужденный голос фракийца Тираса. – Позволь мне!

Константин Германик, не поворачиваясь, как это только что сделал чернобородый, коротко бросил:

– Это – мой. Проверь, отбились ли. Сюда – Люта с копьями, за спиной бороды еще двое. Пса подержи.

Все это время он спокойно смотрел в глаза чернобородому. Тот тоже выжидал, явно оценивая этого крикливого, как петух, римлянина. Освободив левую руку от собачьего ошейника, Германик вытащил длинный кинжал-полуспату.

Пират ударил антским мечом снизу вверх, стараясь попасть под нагрудный панцирь.

«Пехота! – мимоходом отметил Константин Германик. – Бьет, будто с конником встретился. Сука! Но я же не на коне». Он отбил удар сверху вниз, одновременно нацелив полуспату прямо в лоб чернобородому. Удар был смертелен, уйти от него – никакой возможности.

Но тут пират вдруг подпрыгнул вверх, потом упал и, уронив оба меча, стал кататься по днищу лодии, вопя от боли. Это молосский дог, вырвавшись из рук фракийца, вмешался в драку, прокусив чернобородому сначала одну, потом, без перерыва, вторую голень.

– Командир, посторонись! – заорал подоспевший как всегда вовремя Лют-Василиус.

Трибун мгновенно отклонился, и Лют метнул копье, пригвоздив одного из оставшихся пиратов к борту. Второй, не став дожидаться смерти, прыгнул в Гипанис.

«Теперь – отбились?» – Прежде чем подсчитать потери, Германик по привычке оценил действия неприятеля.

О повторной вражеской атаке не могло быть и речи. Одна из пиратских лодок рывками шла к берегу, причем работали только несколько гребцов. Вторая, наоборот, очень быстро уходила вниз по течению, на глазах превращаясь в черную точку. Третьей лодки вообще не было видно, как будто и в природе не существовало.

– Что у нас? – осведомился трибун у Люта-Василиуса.

– Двое убитых, – ответил понятливый боец. – Двое раненых. Один, кажется, смертельно.

– Кто?!

– Капитан Аммоний. Стрела в животе.

Глава ХХIV

Децимация и подарок с того света

Бесцеремонно растолкав гребцов, сбившихся в кучу, чтобы посмотреть на умирающего капитана. Константин Германик подошел к Аммонию.

То, что дело плохо, он увидел сразу. Стрела задела печень, судя по черно-красным выделениям на повязке, которой неуклюже пытался остановить кровотечение один из гребцов.

– Есть кто-то сведущий в хирургии? – вслух осведомился трибун.

– Был лекарь в караване, когда шли в Ольвию. Потом хозяин его назад в Константинополь отправил, он был стар, не мог грести, – отозвался кто-то.

Командир без сожаления посмотрел на побелевший нос египтянина. Тот расплакался:

– Я ведь не умру?!

– Мне жаль, Аммоний, – произнес Германик и решительно стал пробираться назад, по пути раздавая приказания: – Трупы речных псов – в воду. Наших схороним на берегу, подальше от этих мест.

Он подошел к связанному чернобородому пирату, которого сторожил Лют. Рядом, прибитый копьем к борту, повис другой пират. Полюбовавшись на это зрелище, трибун позвал Шемяку:

– Убери за своим приятелем.

Пока Шемяка с натугой вытаскивал копье из борта, а потом из тела покойника, трибун попытался допросить чернобородого.

Греческий; латынь или ромейский, как называлась старая латынь в Восточной Римской империи; антский язык – пират молчал, только сплевывал сквозь выбитые зубы.

– Где Цербер? Давай сюда нашего бойца, – кивнул Германик Люку-Василиусу.

– Он за твоей спиной, командир. Где ж ему быть. – Лют-Василиус радостно улыбнулся. – Как твой пес этого урода уделал! Как искусал! Душа радуется!

Цербер просунул громадную морду под руку хозяина, сидевшего на корточках перед пленным. «Звали меня? Помочь в допросе?»

Завидев это зрелище, пленный взвыл от ужаса:

– Абрасакс!

– Вроде того, – согласился трибун. – Если не ответишь, я прикажу моему псу тебя сожрать. И не найдет твоя душа покоя на том свете, поскольку будет в собачьем брюхе!

Чернобородный тут же с испугу заговорил, мешая антскую речь с греческой. Понять его, даже с помощью Люта-Василиуса, было сложно, тем более что прозвучало нечто совершенно невероятное.

По словам чернобородого, о купеческом судне, идущем на Самбатас, пиратам сообщили сразу два человека. Одним из них был ушлый мальчишка, черный от угольной пыли, со следами окалины на руках. Он сказал, что послал его хозяин, кузнец по имени Дурас, из самой Ольвии. И якобы он успел побывать в плену у хуннов, но те его отпустили, поскольку кузнец Дурас передал им наконечники для стрел. Не надеясь, что сухопутные хунны остановят купеческое судно на полноводном Гипанисе, мальчишка добрался до речных пиратов.

– А кто второй? Кто еще знал о нашем переходе? – перебил невнятную речь пленника Константин Германик, решив для себя, что на обратном пути надо обязательно настоять, чтобы Винитарий повесил не только предателя кузнеца, вступившего в переговоры с хуннами, но и его подмастерье.

Но когда пленный, испуганно глядя на Цербера, невнятно пробормотал ответ на прямо поставленный трибуном вопрос, тот ему не поверил. Вернее, не захотел поверить.

По словам речного волка, известие о купеческой лодии принес им готский офицер. И – тоже из Ольвии.

– Ты – лжешь! Как его звали?! – вскричал римлянин.

Чернобородый в очередной раз харкнул кровавой слюной на деревянную обшивку.

– Он себя не назвал. Но когда ушел, один из моих, дезертир из готского войска, вспомнил, что раньше видел этого офицера. Имя его – Атаульф.

Константин Германик если и был поражен, то виду не подал. Сомневаться в правдивости слов человека, глядящего в глаза смерти, не приходилось. Да и откуда речному пирату знать имя готского офицера? Конечно, всякое может быть. Проверить надо… «А ведь прав был Светлейший, любимый император Валент, когда послал меня выведать о намерениях готов! Прав».

– Допрос закончен, – бросил трибун Люту-Василиусу.

– Что с пленным? – спросил тот.

– Утопи.

Сразу после допроса Константин Германик велел немедленно плыть дальше. Только под вечер разрешил он пристать к противоположному от пиратской засады берегу. Послал Калеба и Тираса в разведку и только после их возвращения позволил гребцам сойти на песок небольшой отмели.

Ночь была бессонной, люди не сомкнули глаз в предчувствии недоброго. Так и произошло. Утром трибун приказал гребцам выстроиться в ряд.

Испуганные донельзя гребцы, перенесшие пиратское нападение, а теперь увидевшие зловещее выражение на лице римского офицера, сбились, как бараны в стадо. Инстинктивно они старались держаться вместе, понимая, что из шеренги легче выдернуть виновного. А ведь виновны были практически все, поднявшие весла в знак сдачи.

– Разберись, – нетерпеливо бросил Константин Германик Люту-Василиусу.

Тот, со знанием дела, пинками и затрещинами быстро навел порядок, заставив гребцов выстроиться в ряд.

Трибун прошел взад-вперед вдоль нестройной и дрожащей короткой людской линейки.

– После кровавого сражения с персами у ворот крепости Ктесифонт, где по вине паникеров полегло много храбрецов, мой бывший государь император Юлиан решил наказать трусов посредством старой римской традиции. ДЕЦИМАЦИЯ! – гаркнул Константин Германик. – Это значит, что каждый десятый солдат из воинской части, бежавшей с поля боя, был обезглавлен.

Кто-то из гребцов обмочился, кто-то упал на колени.

– Кто первым поднял весло? – в гневе вскричал трибун Галльского легиона. – Где этот сын портовой шлюхи и беглого раба?!

Гребцы подавленно молчали. Кажется, от испуга большинство из них даже не услышали вопроса римского офицера.

– Их осталось десять из двенадцати, – тихо напомнил Лют-Василиус. – Причем один раненый. Вон, крайний стоит. Его зацепило стрелой, грести он может, но вполсилы. Из запасных только Шемяка.

– Значит, посади его на банку, – отрезал Константин Германик. – Еще Аттик без дела шляется, пусть тоже веслом помашет. А там – обжитые территории начнутся, наберем гребцов.

– Если так, то труса можно наказать! – Лют-Василиус потащил из ножен длинный меч северян.

Гребцы, не слышавшие разговора, но увидевшие движение бывшего пирата, завыли и заплакали.

– Последний раз спрашиваю: кто первый поднял весло? – снова громогласно провозгласил Константин Германик. Взгляд его упал на Шемяку, который, глядя на него, безмятежно улыбался. Кажется, он не понимал, что происходит. – Придурок, – обратился трибун к Шемяке. – Ты же на банке сидел, а значит, видел. Покажи пальцем на того, кто первым поднял весло.

Шемяка снова заулыбался и ткнул пальцем в своего соседа: ничем не примечательного гречишку. Кажется, из Никеи.

Константин Германик подошел к гребцу. Тот сжался и сощурился, ожидая удара. И без того маленькое личико сморщилось, став похожим на подгнившее яблоко.

– Вот ты и стал десятым! – зловеще произнес римский офицер, положив руку на рукоять меча.

– Он же не солдат, не казни его, – за спиной Германика раздался возбужденный шепот Эллия Аттика.

Первое, что пришло в голову трибуну, – выбить Аттику еще пару зубов. Но потом он одумался: лицедей прав. Кровавая расправа над струсившим гребцом только настроит против него остальных. Бунтовать они, разумеется, не осмелятся, но если предоставится возможность, дезертируют все, как один. Разве что придурок Шемяка не догадается сбежать. Но с придурком далеко не уплывешь. А это значит, что переход до Самбатаса затянется до поздней осени, море начнет штормить и в Константинополь он вернется не скоро.

Германик принял другое решение и, по старой походной привычке, принялся немедленно воплощать его в жизнь.

– Гребцам и солдатам – на корабль! – провозгласил трибун. – Мы – отплываем.

Десятый стоял ни жив ни мертв, но тем не менее качнулся в сторону лодии.

– Куда?! – удержал его трибун. – Ты остаешься на берегу.

Десятый упал на колени:

– Смилуйся, господин!

– Я уже смилостивился, – ответил тот. – Ты до сих пор жив. Никогда себе этого не прощу!

– Ты обрекаешь его на голодную смерть, трибун, – за спиной опять раздался взволнованный шепот Эллия Аттика.

– Можешь разделить ее вместе с соотечественником, – предложил актеру Германик. – Но в этой трагедии у тебя не будет зрителей.

Он развернулся и быстро пошел к купеческой лодке. Спустя мгновение его догнал Аттик.

Когда снова оказались на стремнине и пошли вверх по Гипанису, борясь с сильным встречным течением, у трибуна возник неразрешимый, на первый взгляд, вопрос: «А куда и как, собственно, плыть дальше?»

Судя по скупым репликам Аммония, большая купеческая лодия должна была миновать речку со странным название Мертвовод, чтобы потом зайти в другую: то ли продолжение Гипаниса, то ли настоящую полноводную реку. А дальше куда плыть? Как выйти на Борисфен, чтобы подняться до Самбатаса?

Константин Германик подозвал Люта-Василиуса:

– Как лодией править не забыл?

Тот пожал плечами:

– Трибун, купеческой у меня не было, разве что в качестве добычи. Но в прошлой жизни на озере Нобель я часто выходил на большую воду на длинных лодках, наподобие тех, что нас вчера атаковали. Разницы особой не вижу, управлять большой лодией смогу.

– А куда плыть знаешь? – быстро спросил Германик своего бойца, подсознательно надеясь на такой же положительный ответ.

Однако Лют-Василиус на этот раз не обрадовал.

– Нет, командир, извини. Прокладывать верный путь я не обучен. Тут настоящий капитан-навклир требуется. Причем не просто опытный, но уже не раз побывавший в Самбатасе, знающий каждый речной изгиб, излучины и пороги.

Именно в этот момент к ним с передней части судна подобрался фракиец Тирас:

– Трибун, позволь обратиться!

«Хоть один просит разрешения по форме», – мимоходом подумал римский офицер и ответил фракийцу:

– Говори, если срочно.

– Наверняка срочно. – Тирас вытащил из-за пазухи свиток папируса и протянул его командиру.

– Что это? – не понял тот.

Тирас ни на мгновение не смутившись, объяснил, что, когда Аммоний «отдал своему египетскому богу душу», он решил «проверить, целы ли вещи покойного капитана».

– Ну, естественно, – пробурчал трибун. – Чтобы фракиец да покойника не обшмонал.

Тирас привычно сделал вид, что не услышал замечание, и продолжил дальше:

– В вещах Аммония я обнаружил солидную сумму в кожаном мешочке («Командир, ты же помнишь солдатское правило: нашедшему вражий обоз или казну десятая часть полагается»). Какие-то амулеты, браслеты («Я их Калебу отдал, все же они с Аммонием почти соплеменники, оба из Африки»). И наконец, пару свитков папируса.

– Я вижу только один. Один свиток, – повторил Константин Германик.

– Остальные у меня под рубашкой, – нетерпеливо ответил фракиец. – Читать я не обучен, поэтому главное внимание уделил тому папирусу, что у тебя в руках. А там читать не надо, там все нарисовано. Да разверни же его, трибун!

Несколько удивленный видом возбужденного Тираса, который даже перед боем больше напоминал деревянного идола, но никак не живого человека со страхами и надеждами, Германик развернул папирус.

И сразу же понял, отчего фракиец оказался так взволнован. В вещах Аммония тот нашел подробную карту с четко проложенным маршрутом их перехода до Самбатаса.

Карты трибун читать умел, впрочем, тут и особых усилий не требовалось. Русла рек были тщательно прорисованы синей краской; желтой и коричневой – горы и возвышенности; красными точками были, очевидно, помечены опасные для речных путешественников места.

– Ну, вот, например, большая красная точка на реке. Наверняка это – пороги, которые мы преодолели с помощью антов Радагаста. Другая точка…

Тут произошла заминка. Рядом с другой точкой было что-то написано на неизвестном для Константина Германика языке. Скорее даже не написано, нарисовано. Какие-то фигурки зверей, звероподобные головы. Да это же египетские иероглифы!

Командир пытливо глянул на фракийца:

– Ты в Африке служил? Местное письмо знаешь?

– Да ты забыл, трибун, что я и по-гречески не то что писать не умею, но даже говорить стесняюсь, – напомнил фракиец Тирас. – И в Африке я сроду не был. Но я так думаю, что стоит позвать этого кривляку Эллия Аттика. Гречишка все знает, да и в Египте был, судя по его рассказам.

Тут и Германик вспомнил безудержное хвастовство Аттика о его триумфальном выступлении в египетской Александрии. Не хотелось, конечно, прибегать к услугам этого жалкого актеришки, особенно после того, как он попытался заступиться за своего соплеменника… Но придется.

– Аттик! – позвал трибун грека. – Иди сюда, весло передай на время Калебу.

Актер, которого посадили на банку гребца и заставили работать веслом, медленно поднялся, покачнулся и упал. Эфиоп Калеб, поспешив на помощь, поднял бедолагу и, зачерпнув свежей воды из общего для гребцов бронзового чана, полил его голову водой.

Тот немного оклемался и, шатаясь, подошел к командиру.

– Лучше бы ты оставил меня на берегу, трибун.

– Обязательно, как только случай представится, – без тени улыбки пообещал Константин Германик и сунул под нос греку карту. – Читаешь на египетском?

Аттик с трудом присмотрелся, щуря глаза. Видно, его зрение начало подводить. Но тем не менее он быстро пришел в себя и сыграл очередную роль.

– Безусловно, трибун. Ты даже не представляешь, насколько это важно. То, что я тебе сейчас скажу, – великая тайна, по сравнению с которой меркнет взгляд сфинкса.

– Аттик! – нетерпеливо произнес Константин Германик, – кончай трепаться и разыгрывать из себя этого… Платона. Говори, что прочел.

Слуга-грек снисходительно хмыкнул и объяснил, что иероглифы, которые сопровождают красные пометки на карте, есть способ записей на староегипетском, почти утерянном и забытом ныне.

– Но, по счастью, в моем театре подростков и девственниц играл женоподобный египтянин, изгнанный из александрийской канцелярии за мужеложство и пьянство. Служивший на скромной должности переписчика архивов, он когда-то был направлен в местную библиотеку для упорядочения исторических документов, накопившихся там чуть ли не с момента основания города Александром Македонским. Волей-неволей переписчику пришлось разбираться в премудростях древнеегипетских иероглифов. С последним заданием он справлялся успешно, но вот свои страсти обуздать не сумел, – картинно вздохнул Эллий Аттик. – Когда его прогнали со службы, египтянин пришел в мой театр, движимый любовью к великому искусству.

– И с какой же радости он вдруг решил обучить тебя древнеегипетскому письму? – подозрительно осведомился у актера Константин Германик, памятуя, что греку верить можно лишь тогда, если не останется решительно ничего другого.

– Великолепный офицер! – вскричал тот патетично. – Изучая древнеегипетскую письменность, я просто коротал время в длительных и утомительных переходах вдоль могучего Нила, по морскому побережью, с караванами верблюдов через пустыню. Из города в город громадной провинции Египет, где мой театр более трех лет поражал и изумлял зрителей талантливыми постановками. Свободного времени у меня было больше, чем песка в пустыни. Пить я уже не мог, болел желудок, а заниматься с египтянином постыдным и караемым нашими законами деянием не посмел. Вот и выучил древнеегипетский со скуки.

– Тогда объясни, что здесь изображено или написано, уж не знаю, как это назвать. – Трибун ткнул пальцем в красную точку, находившуюся к ним ближе всего.

– Тут два символа, – внимательно присмотревшись, объявил Эллий Аттик. – Первый, волнистая линия, означает воду, второй – существо с птичьей головой, скорее, символизирует бога смерти или просто мир мертвых. Поскольку иероглифы находятся возле извивистой синей полоски, которая, надо полагать, изображает реку, то отсюда я делаю вывод. Иероглифы, скорее всего, обозначают слова Мертвая река.

Кстати, трибун, я тут припомнил нечто, подтверждающие мои слова. Мой великий предшественник и, безусловно, дальний родственник историк Геродот, описывая Скифию, упоминал о некой реке под местным названием Эксампей, что значит «мертвая вода». Наверное, именно с этой рекой мы скоро и встретимся.

– Настораживает само наименование, – в раздумье заявил Германик.

– Согласно Геродоту, река получила свое название от обычая скифов хоронить в ней своих покойников, – объяснил Эллий Аттик. – Но что-то мне подсказывает, что красное пятно как раз в том месте, где обозначено впадение Мертвой реки в Гипанис, предупреждает не только о призраках ушедших скифов. Оно недвусмысленно намекает на нечто более серьезное.

– Тут еще красные точки и рядом с ними иероглифы, – присмотрелся к карте Константин Германик.

Но грек, вместо того чтобы растолковать смысл древнеегипетских символов, вдруг схватился за грудь.

– Очень болит! Сейчас упаду и уйду из бренной жизни. Работа на банке гребца добила великого актера.

– Ладно, отдохни, – милостиво согласился трибун. – На этот раз ты, кажется, не сбрехал. Но учти, ты еще понадобишься.

Дождавшись, пока Аттик схоронится за тюками с товаром, он обратился к фракийцу.

– Давай остальные свитки.

Другие папирусы были на греческом, все скреплены личной печатью и подписью Префекта Священной опочивальни. Несколько рекомендательных писем: к еврейской общине Самбатаса; сирийской общине; германским купцам: саксам и фризам. Константин Германик нетерпеливо свернул папирусы, сунул их в походный сундучок. «Может и пригодятся, не выбрасывать же товар за борт, если его можно продать».

Остались не просмотренными два свитка. Трибун уже подумывал: не сунуть ли их в сундук вместе с другими, но что-то его остановило. Один за другим Германик развернул и прочел оба папируса. Это были письма Префекта Священной опочивальни антскому князю Божу и королю готов Германариху.

Текст обоих писем был практически одинаков. В выспренних красочных словосочетаниях, на принятой в государственном делопроизводстве латыни, Префект Священной опочивальни восславлял мудрость и удачливость государей, их воинскую доблесть, о которой наслышан «Великолепный государь мой, августейший Валент».

Чтобы ни у кого не оставалось сомнений в дружественности намерений, Префект Священной опочивальни обращался к королю готов и царю антов, употребляя традиционное словосочетание, хорошо знакомое Константину Германику, многократно бывшему свидетелем аудиенций варварских владык при дворе: Sociuse tamicus populi. «Союзник и друг римского народа».

Уже в деловой части обоих писем речь шла об упорядочении и увеличении объемов торговли с антами (или готами в другом письме). Далее следовал список возможных вооружений: от мечей до щитов включительно.

Не искушенный в тонкостях большой политики, трибун Галльского легиона был поражен подобной перипетией. Вооружать обе стороны? Ну, понятно, что можно и нужно вооружать антов, которые временно сковали войска готов, не позволяя им пощупать мечом Империю. Но для чего тогда подкармливать собственно готов?

Прямолинейность, воинское честолюбие и полное пренебрежение к жизни врага Константин Германик унаследовал от отца. В дар от матери получил если не любовь, то уважение к классической греческой культуре. Молодая жена Елена за неполный год, что они прожили вместе, сумела привить мужу трезвый расчет.

Вот и сейчас, хорошо взвесив все за и против, трибун пришел к выводу, что, собственно, Префект Священной опочивальни проделал то же, что и Сципион-младший, готовясь к решающей битве с Ганнибалом.

Помнится, римский полководец, воспользовавшись распрями в стане нумидийцев, союзников Ганнибала, убил одного и подкупил другого их вождя. Таким образом Сципион приобрел лучшую легкую кавалерию Средиземноморья. В решающий момент битвы с Ганнибалом нумидийская кавалерия обошла фланги карфагенян, дав возможность тяжелой римской пехоте устроить Ганнибалу кровавый пир.

Победная для римлян битва при Заме стала достойным отмщением битвы при Каннах, где именно нумидийская кавалерия, бывшая тогда союзником Карфагена, решила исход схватки, атаковав римлян с тыла.

Сципион-младший выиграл битву еще до ее начала, разделив силы врага. Его легион первым вошел в Карфаген, покоренную и ненавистную столицу извечного врага Рима.

Уверивши себя в том, что Префект Священной опочивальни поступает правильно (а как же иначе может поступать ближайший советник любимого императора?), Константин Германик еще раз внимательно просмотрел оба письма.

Да, конечно, он не ошибся. В отличие от писем-рекомендаций купцам в Самбатас, письма к государям не содержали упоминания о том, кто, собственно, должен их доставить.

«Оно и понятно, – решил для себя Константин Германик. – Сам папирус, если он попадет в чужие руки, всегда можно объявить подделкой. Совсем иное дело, если бы сам купец Аммоний оказался в плену, да еще с письмами, в которых упоминается его имя.

Живой свидетель – это уже дело серьезное».

Константин Германик хотел было положить два письма в походный сундук, но передумал и, завернув их в хорошо продубленный кусок кожи, спрятал под льняной рубашкой.

Глава ХХV

Бойня на Мертвой реке

На двенадцатый день пути приплыли наконец к месту впадения в Гипанис проклятой реки, оскверненной, по Геродоту, скифами.

– Чуть выше по течению вода из Гипаниса уже пригодна для питья, – сообщил Лют-Василиус, – ведь вода из «реки мертвецов» уходит с течением Гипаниса вниз, к Греческому морю.

– Там и пристанем, – решил Константин Германик. – Надо выслать разведку. Нет, ты не годишься. – Командир увидел, что Лют-Василиус потянул щит, подаренный ему Радагастом. – Если с тобой что-то случится, кто будет управлять лодией?

– Тогда пошли Тираса с франком, – предложил Лют-Василиус.

– Каким франком? – удивился трибун.

– Как «каким франком»? Ты же сам ему франциску дал.

Великий Митра! Константин Германик обернулся к гребцам, сидевшим к нему спиной, и сразу увидел огненно-рыжие волосы Овдия. Почему он сразу не догадался? Классический франк. Но откуда он взялся на Гипанисе?

– Овдий родом из Франкии, что в германских землях, – прочел мысли офицера Лют-Василиус. – Проговорился сам после трех кружек медовухи Радагаста. Но вообще нелюдимый сильно, гребцы его не любят. Наверное, прибил кого-то дома, вот и глаз не поднимает. Знакомо нам… Но боец – отменный, ты сам видел.

– Видел, – согласился трибун, – как он с трех шагов франциской мозги пирату вышиб. Что ж, испытаем его в качестве разведчика.

Пристали неподалеку от впадения Мертвой речки в Гипанис. Франк с фракийцем ушли в разведку.

Слева и справа у входа в небольшую речную заводь вздымались гранитно-базальтовые скалы, значительно выше тех, что встречались в начале пути. И вода, и ветер, и время выступили в качестве каменотесов. Верно, все вместе взятые работали долго, но вдохновенно. Константин Германик угадал в одной скале слона: вон длинный хобот, одно ухо. Стоит подождать еще пару сотен лет, и второе ухо дождь да ветер сотворят. А вон – женская грудь, только каменная и громадная.

Возле берега в основании скал росло невероятное количество цветов, большую часть которых трибун не встречал даже в садах императора Валента. Воздух был так насыщен их ароматами, что кружилась голова. Порхали какие-то разноцветные птички, весело чирикая, явно приглашая римского офицера забыть все и присоединиться к ним, чтобы вкусить дары воистину рая на земле. Даже трибун, человек достаточно сдержанный и мало впечатлительный, был поражен дикой и какой-то совершенно бесстыдной красотой варварской природы.

Но идиллию прервали разведчики, буквально свалившиеся ему на голову с близлежащего утеса.

– Что случилось? Почему так быстро вернулись? – удивился Германик.

– Командир, это надо видеть, – заявил запыхавшийся фракиец Тирас. – Сейчас недалеко отсюда такая драка начнется!

Трибун отреагировал мгновенно:

– Надо уходить?

Серпоносец энергично замотал головой:

– Как раз – нет. Нужно хорошо замаскировать лодию. Если мы выйдем на большую воду, нас заметят и догонят.

– Да кто догонит?! Ты разведчик или… Эллий Аттик?!

Вперед выступил дотоле молчавший Овдий:

– Трибун, по ту сторону Мертвой реки расположилось полсотни готов. Готовятся к ночлегу. А выше по реке, за крутым изгибом, в тени высокой скалы притаился целый флот антов. Больших лодий числом я насчитал два десятка. Вполне возможно, что речных кораблей значительно больше, но с ближайшей скалы я рассмотрел не так много.

– Ты уверен, что флот антский? – быстро переспросил Константин Германик.

– А чей еще? – Овдий пожал плечами, продолжая смотреть себе под ноги. За все время общения с командиром он поднял голову лишь раз: когда обратился к нему.

– Тогда сделаем так, – принял командирское решение трибун. – Ты, Тирас, отправляйся поскорее на корабль и скажи Люту-Василиусу, чтобы тщательно спрятал лодку. Видишь, две большие ивы над водой? Пусть туда зайдет, схоронится в тени, как давеча пираты. Потом возвращайся назад, но уже с Калебом. Я с Овдием тем временем поднимусь на во-он ту высокую скалу, понял? Посмотрим за происходящим.

Через некоторое время Константин Германик вслед за Овдием с трудом, но взобрался на скалу, что оказалась и не скалой вовсе, а громадной высокой гранитной стеной, расколотой от старости замерзшей водой в холодную зиму да беспощадным антским солнцем летом.

Небольшое плато на вершине было покрыто птичьим пометом, усеяно белыми рыбьими костями. Десяток речных чаек, завидя чужаков, крича от негодования, снялись со своих мест и полетели к Гипанису.

Трибун и франк осторожно подползли к краю скалы. Константин Германик хоть и боялся высоты, но заставил себя опустить глаза. Внизу, очень далеко внизу, отвесная скала врезалась в воду Мертвой реки, образуя преграду, вокруг которой пенилась и бушевала мертвая же вода. Овдий, последовавший примеру трибуна, поспешил отползти от края.

– Я – не чайка, летать не умею.

Впрочем, страх высоты ушел, стоило командиру отвести взгляд и рассмотреть лагерь готов, разбитый по ту сторону реки в месте впадения ее в Гипанис.

Лагерь готов был как на ладони. Отряд оказался конным, причем сразу стало очевидным, что готы держали запасных лошадей на случай преследования. Сотня лошадей мирно щипала траву в тени небольшой дубравы неподалеку от русла большой реки.

– Почему готы не переправились через Мертвую реку? – вслух недоуменно произнес Константин Германик.

Франк, ошибочно посчитав, что риторический вопрос адресован ему, сдержанно ответил:

– Я так полагаю, трибун, что они догадываются или уже разведали, что на Мертводе стоит флот антов. Опасаются, что на переправе их просто перебьют на воде стрелки с кораблей.

Трибун молча попенял себе, что эта мысль должна была первой прийти в голову ему, офицеру, а не простому солдату. Однако тут же успокоил себя, есть и продолжение этой догадки. Если обе стороны глазами разведчиков осведомлены о реальном положении дел, то ситуация действительно несколько двусмысленная. У антов на речных лодиях конницы нету. Атаковать готов пехотой с речных кораблей они, конечно, могут, но сравнительно небольшой конный отряд противника без труда избежит схватки.

Тем временем стало ясно, что и готы, наверняка имея приказ следовать дальше, вверх по Гипанису (куда и зачем, кстати, неплохо бы выяснить), решительно не хотят отступать туда, откуда, они пришли. Вот и стоят они на безопасном расстоянии друг от друга, ожидая то ли знамения, то ли подкрепления.

– Трибун! – негромко позвал франк, привлекая внимание командира. – Посмотри на антов.

Константин Германик мгновенно переключился на флот варваров. Речные суда в тени скал производили какие-то странные перестроения. Наконец три большие лодии отделились от основной массы кораблей и пошли вниз по Мертвой реке.

«Идут осторожно, – отметил про себя Константин Германик. – Вот опять остановились, веревку с камнем бросили, глубину меряют. Наверное, даже после обильного снеготаяния местный лоцман все равно боится напороться на подводный утес».

Внезапно все три лодии, остановились перед речным изгибом, за которым их могли увидеть готы.

«Ну да, – опытный римский офицер мигом просчитал действия антов. – Дождутся ночи и высадят десант ниже по Гипанису. Утром антская пехота с кораблей атакует в лоб, а когда готы попробуют уйти, нарвутся на засаду по пути отступления вдоль реки. Попытаются прорваться? Вряд ли им это удастся. Варваров слишком много».

Позади раздался шорох, трибун обернулся. Подползли Лют-Василиус и фракиец Тирас.

– Я же приказал прибыть Калебу, а тебе остаться на лодии! – недовольно попенял Люту-Василиусу Константин Германик.

– Командир, если ты погибнешь, то плыть нам некуда, – возразил тот.

Мысленно согласившись с этим доводом, трибун решил поделиться своими мыслями с опытным бойцом.

– Я знаю концовку варварской драмы. – Германик указал на три большие лодии, стоявшие на якорях у крутого изгиба Мертвой реки.

Бывший пират внимательно осмотрелся и смело поправил командира:

– Они слишком близко к берегу. А берег – отвесная скала, пусть поменьше нашей, но – скала. А любая возвышенность – всегда выгодная позиция, – заявил Лют.

– Что ты этим хочешь… – Германик не закончил вопрос, ответ пришел сам собой.

На противоположной стороне реки, на одной из скал, стоявшей как раз в том месте, где бросили якоря лодии антов, вдруг появилась фигурка гота. В том, что это именно гот, сомневаться не приходилось. Лучи солнца ударили в бронзу брони. Разведчик поспешил отойти от края гранитного утеса, чтобы не обнаружить себя.

В левой руке он держал метательное копье, в правой – лук. Привлекая внимание своих, гот подошел уже к другому краю скалы. Чувствовал себя в безопасности, поскольку снизу, с реки, его видно не было. В то же время Константин Германик и его солдаты, которые расположились на вершине повыше, могли наблюдать всю картину в целом.

На какое-то мгновение что-то в повадках, в самой фигуре гота Германику показалось очень знакомым. Но что именно он сообразить не успел, помешала смена обстановки.

Скоро стало ясно, что своего разведчика заметили и в лагере готов, там началось движение.

Гот на скале опустил вниз копье и, держа лук в правой руке, поднял его над головой.

Безусловно, это был знак. Из лагеря выбежали два десятка бойцов с луками в руках. Быстро разобрали тех лошадей, что уже были оседланы.

Еще мгновение – и лучники, бешено колотя босыми пятками по бокам коней, понеслись к скале, на которой стоял их разведчик. Когда приблизились ближе, оказалось, что стрелки не защищены даже легкими кольчугами. Все – в коричневых рубахах и серых штанах, что делало их почти незаметными на фоне гранитной гряды.

– Трибун, комедия начинается, – произнес Лют-Василиус. – Не пора ли нам под шумок сматываться?

– Успеем! – отмахнулся Константин Германик. В театре, куда его постоянно за компанию водил тесть, комедия была единственным представлением, на котором офицер не скучал. Тут же ему предлагали уйти из «театра», не увидев самого интересного.

Последняя сцена оказалась яркой, но, к неудовольствию благодарного зрителя, короткой.

Примчавшись к каменистой гряде, лучники-готы скрылись из виду, чтобы через короткое время вдруг оказаться на вершине скалы рядом со своим разведчиком. Теперь стало ясно, почему они были босы и легко одеты.

Разведчик-гот тем временем быстро расстегнул панцирь, снял шлем. Оказалось, что под броней у него была та же коричневая рубаха, серые штаны, что и у остальных. Он лег на живот, подполз к краю скалы, осторожно выглянул.

Вряд ли кто-то на больших речных лодках, стоявших на якорях под скалой, его заметил. Да если бы и приметил, то было поздно.

Разведчик поднял руку, призывая своих, изготовивших луки. Махнул рукой. Стрелки не торопясь, чтобы не сбить дыхания, приблизились к краю пропасти. По команде натянули луки, целясь в гребцов и солдат внизу на лодиях антов.

Пустили первую кровь.

Истошные предсмертные вопли и проклятия еще живых заглушили даже шум Мертвой реки. Белотелые гребцы, утыканные стрелами, как ежи, валились за борт. Солдаты-анты, ранее скинувшие латы, чтобы не испечься под солнцем, не имея другой возможности укрыться от смертоносного дождя, дрались из-за щитов.

На одной из лодий гребец-ант попытался поднять якорь.

– Храбрый дурак! – Люк-Василиус не успел произнести эти слова, как гребца застрелили. – Рубить надо, рубить! – продолжил бывший пират.

Его словно услышали. Солдаты-анты наконец разобрались со щитами, попытались прикрыть себя и гребцов.

Явно повинуясь приказу, выныривая из-под щитов, один за другим гребцы бросались рубить толстые якорные канаты. Многие из них отправилось на дно Мертвой реки, чтобы лечь рядом со своими якорями.

Но дело было сделано. Лодии сдвинулись с места, их все быстрее и быстрее понесло течением вниз, прямо к скалам-воротам, за которыми в полноводный Гипанис впадала воистину Мертвая река!

– Вот теперь – уходим! – скомандовал Константин Германик, но тут раздался такой треск и одновременно вопль боли и ужаса, что все обернулись.

Оказалось, что первая же антская лодия, пытаясь как можно скорее уйти из-под обстрела, налетела на подводный утес. Военное судно встало почти вертикально, половина гребцов тут же оказались в пенном буруне, их головы быстро скрылись под водой Мертвой реки. Еще быстрее нашли свою смерть солдаты, успевшие продеть локти в скобы тяжелых щитов. Затем лодия с шумом грохнулась на воду, чтобы через считаные мгновения в щепы разбиться о гранитные стены каньона Мертвовода.

Ускоряя шаг, а потом и бегом команда Константина Германика поспешила к речной бухте, где под сенью молодой листвы подтопленных разливом реки старых ив затаился их «торгаш».

Глава ХХVI

Посольство к антам

Одного взгляда на широкий Гипанис было достаточно, чтобы убедиться: покидать убежище – неразумно. На расстоянии двух полетов стрелы, борясь с течением, маневрировали боевые суда антов, уцелевшие после недавней бойни.

– Что они вытворяют? – недоумевая, вслух осведомился Константин Германик.

– Трибун, дело плохо, – ответил бывалый Лют-Василиус. – Судя по всему, поджидают своих. А на середину реки вышли, опасаясь повторных обстрелов.

– Так далеко?

– Как говорят наши охотники на озере Нобель: «Испуганный зверь далеко бежит».

– Согласен. Но тогда почему ты сказал, что дело плохо?

– Командир, со скалы я внимательно осмотрел здешний берег. Если флот антов решит пристать, то лучшей бухточки, чем эта, им не сыскать. А ночь близится, солнце уже садится. Трибун, надо было отходить, когда я сказал. Были бы уже далеко от проклятой реки. А так… Как бы нам не пришлось повторить судьбу тех гребцов-антов, что якорные канаты рубили.

Константин Германик не счел нужным отвечать на дерзость подчиненного. Решил: «После сочтемся, времени в обрез!»

Словно подтверждая эту мысль, в месте впадения Мертвой реки в Гипанис показалась флотилия антов. Боевые речные суда шли мощно, одно за другим. Рядом с гребцами стояли лучники, внимательно оглядывая местность.

– Разжечь костер! – внезапно скомандовал командир своим гребцам. – Да чтобы пламя видать было с середины реки! Самым удачливым рыболовам – рыбу ловить для похлебки. Всем: и гребцам, и солдатам. Если анты пристанут к берегу, заниматься своими делами. Мы – купцы, торговать в Самбатас идем.

С этими словами Германик отошел в сторону. Оглядевшись и убедившись, что никого рядом нет, достал из-под льняной рубахи под легким доспехом завернутые в кожу два папирусных свитка. Развернул один. Не тот. Спрятал обратно. Второй очень бережно положил на дно походного сундука. Поиграл с Цербером и демонстративно улегся спать, хотя антская флотилия, обнаружив костер в удобной бухте, уже выслала разведчиков, приближавшихся на длинной низкой лодке.

Спать он не собирался, но глаза закрыл и в результате задремал, поскольку речная разведка антов медлила, опасаясь засады. Очнулся от грозного лай Цербера. Перед ним стояли три анта. Каждый с овальным деревянным щитом, обитым по краям кожей, и тяжелым мечом на широкой перевязи.

– Да хранит вас ваш Триглав! – мгновенно поднявшись, церемонно произнес трибун Константин Германик. – Чем я могу помочь подданным славного князя Божа, рассказами о подвигах которого полнится наш Палатий, блестящий дворец великолепного императора Валента?

Вошедшие были похожи: высокие, чернобородые. Один в кольчужной рубашке, остальные без доспехов. Как подобие шлемов: низко надвинутые на лоб войлочные шапки, усиленные сверху бронзовыми пластинами. Не молодые, все – лет под тридцать. Угрюмые и настороженные. В довершении всего оказалось, что они не поняли ни слова на латыни и поэтому не оценили цветастую лесть Константина Германика.

– Переведи! – вздохнув, приказал трибун Люту-Василиусу.

Анты слушали перевод невнимательно, больше разглядывали Цербера.

– Говорят, предки этой собаки охраняли покой Абрасакса! – небрежно заметил Константин Германик, почесывая Цербера за ухом. – Лют, что уставился? Давай переводи!

Услышав эту новость, здоровенные анты попятились, что-то поспешно шепча.

– Они так и думали, – объяснил Лют-Василиус. – Сейчас заклинания пытаются вспомнить.

– Добавь, что вчера ему скормили печень пиратского главаря, – продолжил трибун. – Раз уже на то пошло…

Лют-Василиус внимательно посмотрел на своего командира: не шутка ли это? Поняв замысел, кивнул и, подбирая слова, стал что-то важно и медленно втолковывать антам.

Не дослушав Люта, храбрые антские разведчики развернулись и поспешили к своей быстроходной лодочке. Уже с воды один из них что-то прокричал Люту-Василиусу.

– Что он проорал напоследок? – спросил офицер своего бойца.

– Велит тебе прибыть на их головной корабль. Без собаки.

– Я поплыву, – без колебаний согласился Германик. – Другого выхода все равно нет. Ты останешься…

– Не останусь, – перебил его Лют-Василиус.

Трибун Галльского легиона с недоумением посмотрел на своего нового солдата. Вступать в спор с командиром, да еще и перебивать его… Причем второй раз за день! Что это с Лютом, неужто в антском войске, в составе которого он воевал, отсутствовало понятие о воинской субординации? Так вроде бы нет. Помнится, Радагаст вообще отказался выпить кружку медовухи с Лютом, даром что смерти вместе ждали.

– Ты в своем уме? – резко осведомился Константин Германик. – Соображаешь, с кем разговариваешь?

– Трибун, ты еще меня децимацией припугни, – смело возразил Лют-Василиус, глядя в глаза командиру. – Я к тебе в личный отряд не записывался, ты меня сам зачислил, ни о чем не спросив. А я, к слову, свободный человек. Не ты, а дед Поликарп с меня ошейник раба снял. Сейчас мне надо добраться до озера Нобель. А если тебя прирежут на командном корабле антов, то я домой точно не попаду. Кроме того, я очень сомневаюсь, что командир антов владеет греческим, а тем более латынью. Уж мне-то не знать…

– Ладно, – все взвесив, решил Константин Германик. – Будь по-твоему. Пока, во всяком случае.

Лют-Василиус безразлично пожал плечами:

– На все воля Божья, командир. Скоро анты подплывут, они обещали лодку прислать. Да, еще одно. Вели позвать Шемяку, его обязательно надо взять с собой.

– Зачем?

– Трибун, ты вовремя сообразил, что анты – народ суеверный. Холодных утопленников боятся больше, чем готских коников. Но если человек суеверен, то обязательно – недоверчив, не так ли? А ты оцени себя со стороны, трибун. Ты пропах кровью и «железом», а не золотыми динариями да медными оболами. Какой из тебя купец, если даже не опоясанный мечом, ты руку постоянно к левому бедру тянешь?!

Римский офицер и его боец разошлись по сторонам уже, скорее, в качестве компаньонов, а не военных людей. Оба были недовольны друг другом, но что поделаешь…

Однозначно более уязвленным оказался трибун. Но наедине с собой он умел признавать собственные ошибки. Конечно же, со скалы надо было уходить сразу, как только об этом сказал Лют. А еще раньше не мешало бы прислушаться к его совету и не спешить с фактически смертельным приговором гребцу, первому поднявшему весло.

Вон, в результате, вся команда, кроме солдат, волком смотрит в его сторону. Вопрос только в том, когда все сбегут: до Самбатаса или уже в самом городе?

Подойдя к лодии, Константин Германик имел возможность лишний раз убедиться, что гребцы воротят от него морды. Ну да солнечный бог Митра им в затылок!

– Эллий Аттик! – позвал он грека. Когда тот подбежал, запыхавшись, трибун тихо сказал:

– Слушай, гречонок! Я плыву на поклон к антам. Не вернусь, постарайся сберечь Цербера любой ценой. Заберешь все золотые в моем сундуке, в равных частях разделишь их с Тирасом и Калебом. Втроем, да с золотом, у вас будут шансы добраться домой.

Эллий Аттик, побледнев, хотел что-то сказать, но трибун решительно заявил:

– Без сожалений, актер. Лицедею трудно верить. Принеси сюда парадные доспехи. Если погибать, то уж лучше под гребнем.

Когда Эллий Аттик за две ходки приволок наконец все, что требовалось, офицер неспешно облачился в парадные доспехи. Причем не доверил Аттику закрепить специальными штифтами панцирь на груди, позвал Тираса: «Все-таки солдат, не гражданский раздолбай».

– Тирас, остаешься за главного, – отдал, возможно, свой последний приказ Константин Германик. – Мою казну я доверяю не тебе, уж извини, ты – фракиец, но Эллию Аттику. Он хвастлив, но честен. Пусть разделит золото между вами двумя и Калебом. Гребцам отсчитай все, что им положено, и гони прочь. Когда вернешься в Константинополь, отдашь Префекту Сященной опочивальни деньги убитого Аммония. Иначе тебе не жить.

Тирас невнимательно кивнул при упоминании о деньгах. Сейчас его явно тревожило другое. На коричневатом лице фракийца отобразилось что-то вроде сожаления. Он с усилием попытался составить на греческом соответствующую моменту фразу. Наконец нашелся:

– Слона, которого я завалил при Кохе, мог и ты запросто убить.

Трибун с благодарностью улыбнулся, достойно оценив фракийский комплимент.

Подоспел Лют-Василиус, держа за руку Шемяку.

– Новая мода водить раба? – удивился трибун.

– В антских землях Шемяка не может быть рабом, – объяснил Лют-Василиус. – В отличие от многих других народов, анты выходцев из своих родов в рабов не обращают. Поэтому достаточно анту, бывшему рабом у нас, в Империи, заявиться в антские земли, он сразу становится свободным.

Германик отметил про себя, что Лют-Василиус произнес «у нас в Империи». «А как же озеро Нобель? Спросить? Да нет, не стоит. Разве что случай выпадет и выплывем после встречи с антским вождем, тогда можно и спросить».

Вместо этого он озвучил совсем другой вопрос, имеющий сейчас куда большее значение:

– А почему в таком случае Радагаст сразу же не освободил анта Шемяку?

– Пограничье, – коротко ответил Лют-Василиус. – Ничья земля. Как во время засухи на водопое: львы и олени вместе пьют воду. Только вместо водопоя – заслон пограничный, где доят всех подряд. Готские законы уже не действуют, антские заповеди еще не в силе. Поклоняются только золотому динарию с профилем императора Константина.

Лют-Василиус, закончив образную филиппику, сдержанно кивнул командиру и, уже обращаясь к Шемяке, заявил:

– Ты – не раб, Шемяка-кожемяка! Понял?

Тот радостно заулыбался. Трибун с сомнением посмотрел на беглеца от женской ласки, но промолчал.

В этот момент к берегу подошла низкая и длинная антская лодка. Четверо гребцов с каждого борта, кормчий с длинным веслом. Лют-Василиус и Шемяка зашли по пояс в реку, забрались внутрь. Только Константин Германик, в начищенных до зеркального блеска доспехах, с оружием, стоящим целое состояние, драгоценными алыми рубинами на перевязи и настоящим римским шлемом с красно-белым гребнем, который он держал на уровне груди в правой руке, оставался на берегу.

Ант-кормчий удивленно смотрел на него достаточно долго, все это время с трудом, при помощи гребцов, удерживая лодку на одном месте. Трибун так же молча наблюдал за происходящим.

Наконец кормчий не выдержал, коротко что-то крикнул гребцам. Те мигом причалили к берегу. Но только убедившись, что нос лодки ткнулся в песок, офицер переступил через низкий борт.

Головное судно речной антской флотилии оказалось крупной лодией с восемью банками для гребцов по каждому борту. Как принято на военных кораблях, сбоку от гребцов, рядом с весельными уключинами, расположили закрепленные щиты. В середине речного судна на деревянной платформе был намертво приспособлен «скорпион», пускающий длинные стрелы.

Банки для гребцов оказались достаточно широкими, чтобы на них мог также уместиться солдат в полном боевом облачении. Впрочем, даже мимолетного взгляда на воинов антской флотилии хватило, чтобы убедиться: защита у местных явно хромает. Общей формы не существовало: один солдат носил нагрудные латы, другой вынужден был горбиться в кольчуге, снятой если не с карлика, то с младенца. Большинство пытались защитить себя самодельными льняными панцирями с нарезанными кусочками рога, нашитыми поверх наподобие перьев.

Великий Митра! О льняных панцирях Константин Германик слышал только от учителя истории в начальной школе, когда речь шла о походах Александра Македонского. Помнится, делали такие панцири, склеивая несколько слоев льняной ткани, в результате получалось что-то вроде длинной рубахи с разрезами для бедер, чтобы было удобно сидеть в седле, и лямками, которыми скреплялась льняная защита на груди и спине. Греки хотя бы прикрепляли на льняной панцирь бронзовые и медные полосы. Но ведь подобный вид защитного вооружения древнее древности! Льняной панцирь давно сменил панцирь железный, он хоть и тяжелее, но зато и удар сильный выдерживает.

С командирской лодии прямо в воду осторожно опустили добротно сбитые сходни, по которым трибун, даже будучи в полном боевом снаряжении, без труда перешагнул на палубу корабля, сразу отметив при этом, что основа антского судна выдолблена не просто из большого, но воистину гигантского дерева, не менее трех десятков шагов длиной. Где, интересно, растут такие? Неужели в Самбатасе, в его легендарных пущах?!

Стоя возле искусно вытесанного из дуба подобия деревянного трона, римского офицера приветствовал невысокий седовласый мужчина с выгоревшими на солнце волосами, открытым приятным лицом, не обезображенным шрамами. Длинные усы плавно переходили в аккуратную, тщательно постриженную бородку. Глаза у него были карие, зубы – белые, что свидетельствовало о здоровой печени и желудке, не испорченном излишествами.

Но самое главное, мужчина, как и Константин Германик, был в полном боевом вооружении. Тщательно подогнанный железный атлетический панцирь с золотыми инкрустациями, надетый на плотный кожаный хитон. Поножи, наручи. Дорогой, как у трибуна Галльского легиона, шлем, тоже с солидным назатыльником, нащечниками, полностью закрывавшими уши и большую часть лица. Единственное отличие: шлем анта был посеребрен, без ярко выкрашенного конского гребня. Взамен этого от затылка и до лба включительно он был дополнительно усилен мощной железной пластиной, выгнутой явно по размеру головы владельца. Также отличалось и вооружение обоих командиров. На левом боку анта висел очень длинный меч, предназначенный для борьбы больше с конницей, чем пехотой, и укрепленный на перевязи по кельтской моде на петле. Тогда как у трибуна меч, по старому римскому обычаю, держался на медных кольцах. На правом боку оба командира носили длинные кинжалы, но трибун не смог определить, что именно предпочитает антский вождь. Его нож, естественно, был скрыт в ножнах. Однако по количеству янтаря и серебра на этой детали воинского убранства можно было предположить, что и сам клинок тоже выкован из отличной стали.

Командир антов тем временем с не меньшим интересом рассматривал доспехи и вооружение Константина Германика. Потом что-то произнес, показав рукой на шлем римлянина, который тот по военной привычке держал в правой руке на уровне груди.

– Просит посмотреть, – пояснил стоявший за спиной трибуна Лют-Василиус.

В общем-то оружие отдавать в чужие руки даже на короткое время в легионах считалось зазорным, неприемлемым. Оружие – ведь как? Оно ведь – часть тебя, верно? Ты ведь свою руку не дашь кому-то «посмотреть»?! Почему же тогда доверять меч, ведь он – продолжение руки! А шлем?! Это почти то же самое, что подойти к палатийскому офицеру и полюбопытствовать состоянием его прически, взъерошив волосы.

Наверное, антский командир прочел мысли гостя и первым протянул ему свой собственный шлем. Мол, «бери, тоже можешь рассмотреть».

Оба офицера с интересом принялись изучать новую для каждого защиту. Шлем анта был более грубым и состоял из четырех частей, прикрепленных к каркасу. Однако непривычным и неприемлемым для Константина Германика стало то, что местные воины делали свои шлемы по германскому образцу, прикрепляя назатыльник к шлему ремнями с пряжками. Римский же традиционно состоял из двух частей, и когда они соединялись вместе, к ним намертво приковывался широкий назатыльник, что обеспечивало, естественно, большую безопасность при возможном ударе сверху вниз, по шее и позвоночнику.

Когда речь шла о тактике, качестве и количестве вооружений, Константин Германик всегда увлекался. Вот и сейчас он бесцеремонно привлек внимание анта, тронув его за руку и показав на слабое, по его мнению, место антского шлема: крепление назатыльника пряжками.

Ант понял, что-то быстро проговорил. Одобрительно кивнув, вернул трибуну его шлем, принял назад свой.

Знаками показал атаку конницы. Удар сверху! Нужен назатыльник. А вот идет пехота: ант выразительно поднес правую руку к плечу. Трибун уже знал, что анты всегда атакуют с копьем не наперевес, но на плече. Ант быстро отсоединил назатыльник. «Тогда назатыльник не нужен, он мешает обзору» – так понял это Константин Германик.

– Кроме того, у антов мало настоящих оружейников, – сообщил Лют-Василиус, с живейшим интересом наблюдавший эту сцену. – Только единицы могут выковать такое чудо, как у тебя на голове, трибун.

Ант жестом предложил сесть, и римскому офицеру подали невысокую скамейку-диф. Сидеть в тяжелом панцире удобнее все-таки на лошади, чем на низкой скамье, и трибун вежливо отказался. Легко общаться с себе подобными! Ант понял его правильно и также остался стоять. Принесли вина и воды.

Ант заговорил первым. Лют-Василиус, за время пути быстро восстановивший знание местного языка, переводил без проблем:

– Нашего анта зовут Келагаст (очень распространенное имя у них), он знатный офицер, или воевода по-местному, самого князя Божа. Плывут они с воинским заданием. Но куда, это, естественно умалчивается. Спрашивает, кто ты таков? И почему купец из Константинополя больше похож на командира армии Валента?!

– Нет смысла скрывать от тебя, что я и есть офицер моего великолепного и многоопытного государя, – Константин Германик заговорил по-гречески, решив, что классическую латынь все равно никто не оценит. – Плыл я с купцом, но того убили при налете речных пиратов. К князю Божу у меня послание от Префекта Священной опочивальни, одного из главных людей нашего государства.

Ант отреагировал быстро.

– Могу узнать, что в письме?

Трибун решительно покачал головой:

– Сам понимаешь, что не имею права. Но подтверждаю, что в папирусе на моей груди – только заверения в дружбе и выгодные для князя Божа предложения.

Келагаст внимательно посмотрел в глаза Германика. Тот выдержал его взгляд. Однако случилось то, о чем предупреждал на берегу Лют-Василиус.

– Тебя принимали готы в Ольвии? – внезапно быстро, как на допросе, когда не хотят дать пленнику возможности уйти от ответа, спросил ант.

– Смотря, что ты понимаешь под словом «принимали». – Римский офицер подбирал слова осторожно, делая вид, что облегчает перевод Люту-Василиусу. – Если под этим словом ты имеешь в виду таможенную пошлину, то мой ныне покойный купец ее заплатил.

По опыту допросов, проведенных им самолично, трибун понимал, что сейчас в его ответах должно быть как можно больше правды. Ант тем временем даже зажмурился, услышав перевод последней фразы. Но отреагировал сразу:

– Ничего не понял. Тебя готы принимали или нет?

– Любезный Келагаст. – Германик улыбался не часто, но сейчас заставил себя ухмыльнуться. – Если считать достойным приемом жаркую ночь, проведенную с готской красавицей на вилле неподалеку порта, то я остался доволен гостеприимством.

– С какой радости тебе отдалась готка и, судя по всему, знатная? – недоверчиво спросил воевода.

– Вдова, – быстро объяснил трибун. – Сам понимаешь, соскучилась по мужчине. Да вот, кстати. Посмотри у меня на пальце перстень. Она подарила. Это ли не доказательство моей правдивости?

Командир антов, слегка наклонившись, взглянул на протянутую руку трибуна. Но, увидев на перстне изображение Абрасакса, отшатнулся. Стал что-то шептать, точь-в-точь, как недавно анты-разведчики на берегу.

– Очень убедительно, – едва слышно проронил за спиной Германика Лют-Василиус.

– Люди обычно боятся смерти, а ты ее с собой носишь, – заявил ант, закончив шептать заклинания. – А значит, ты или очень смел, или очень глуп.

Константин Германик решил не вступать в полемику и не приводить в качестве свидетельства собственной храбрости военные заслуги. Главная цель была достигнута. Келагаст поверил в его наполовину правдивую историю о контактах с готами и переключился на новую тему:

– Куда вы поплыли после Ольвии, что видели, кого встретили?

– Ничего не видели, кроме белых кобылиц. После многодневного плавания по лиману и Гипанису я познакомился с Радагастом.

– С Радагастом?! – удивленно спросил Келагаст. – Как он, нормально чувствует себя?

– Умирает, – кратко ответил трибун.

– Командир, дозволь мне кое-что показать нашему анту, – как всегда бесцеремонно встрял Лют-Василиус.

Трибун обернулся, чтобы увидеть, как Лют, перегнувшись через борт командного речного корабля, что-то громко сказал гребцам на низкой лодке. Оттуда мигом передали ему щит с изображением бычьей головы.

– Вот, – с гордостью заявил Лют-Василиус, сразу завладев вниманием анта. – Вот щит Радагаста, который он мне подарил при расставании.

– А ты кто будешь? – недоуменно поинтересовался командир антов, переводя взгляд со щита на Люта и обратно. – Говоришь по-нашему, но не ант.

– Я из народа лютичей, род наш живет на озере Нобель, – с достоинством отозвался тот. – Воевал против готов в вашем войске. Радагаст был моим командиром. Поэтому такой щедрый подарок.

– Если это правда, то сказанное тобой дорогого стоит, – задумчиво промолвил Келагаст. – Перед смертью люди искренни. А ведь Радагаст был моим лучшим другом.

Ант еще раз внимательно посмотрел на трибуна, бросил оценивавший взгляд на Люта-Василиуса. Уже не так напористо и не так решительно он все же произнес:

– Дело в том, что вы оба – чужаки. Мне тяжело верить вам на слово, ведь у нас война.

– Так поверь анту! – Лют-Василиус вытолкал вперед Шемяку.

Юноша безмятежно улыбался.

– Приду… – начал было Константин Германик, но вовремя поправился: – Придумывать, Шемяка, ничего не надо. Расскажи правду: что ты видел во время остановки на волок у порогов Гипаниса. И про пиратов тоже не забудь.

Тот, еще не вполне оправившись от всех потрясений, начал что-то горячо рассказывать антскому воеводе, размахивая руками, как индус-жонглер в цирке. Самое интересное, что, даже не понимая чужой язык, трибун по выразительным движениям и жестикуляции Шемяки почти зримо представил себе сцену боя с речными волками.

Вот пираты переваливаются через борт купеческой лодии. Демонстрируя этот эпизод, Шемяка сам чуть не свалился в воду. Вот показывается чернобородый предводитель, и трибун выходит ему навстречу. Тут Шемяка, выразительно показав в сторону Константина Германика, принял грозный вид и махнул сверху-вниз рукой, весьма умело имитируя, отражение вражеского меча. И наконец Лют-Василиус бросает копье, которое пригвоздило другого пирата к борту. Шемяка, трагически вздыхая от «усилий», вытаскивает копье сначала из деревянной доски, потом из пирата.

Куда там провинциальному актеру Эллию Аттику! Разыгранное селюком-антом представление было решено в лучших традициях византийских мимов и произвело сильное впечатление на антского воеводу.

Келагаст только покачал головой и сделал совершенно невероятное для гордого анта заявление:

– Римлянин, мои слова о глупости забудь, прошу тебя. Ты – смел, и ты – боец.

Осушив еще по чаше вина (кисловатого, как на изощренный вкус Константина Германика), стали заканчивать переговоры.

Воевода еще поспрашивал про своего друга с пограничья. Потом, подумав, спросил неожиданно:

– А путь на Самбатас тебе ведом, трибун?

Тот с сожалением покачал головой:

– В сундуке погибшего купца обнаружили карту, но я больше надеюсь, что в ближайшем вашем селении удастся найти проводника.

Ант Келагаст с сомнением покачал головой. Произнес долгую фразу.

– Он сказал, что во время войны поданным князя Божа под страхом смерти запрещено показывать чужакам любую дорогу, – перевел Люк-Василиус. – Все опасаются готских шпионов. Но это еще не все, командир. Оказывается, местным не разрешено также продавать незнакомцам хлеб и мясо. Даже купцам. Наверное, на всякий случай.

С каменным выражением лица выслушав эту новость, Германик, неожиданно даже для себя, просто попросил анта:

– Помоги!

Тот понял без перевода. Молча, повернулся к своим гребцам, свистнул, призывая к вниманию, что-то раздельно произнес.

С банки, что была чуть поодаль, поспешно встал воин, больше напоминающий прямоугольный римский щит-скутум старых времен. Только значительно шире. Громадный, совершенно квадратный «щит», заполняя все пространство между банками гребцов, придвинулся к своему командиру.

– Как мог, я тебя проверил, – обращаясь к трибуну, заявил Келагаст. – Если папирус, что ты носишь на груди под броней, действительно так важен для нашего великого князя Божа, то тебе надо встретиться с ним поскорее. Вот тебе проводник. Откликается на прозвище Маломуж, а имя тебе знать не надо, такие правила для чужеземцев. Он неграмотен, зато изучил верный путь лучше любого картографа. Покажет, куда плыть, только корми его почаще. Оставишь Маломужа в княжьем городище на Борисфене. Оттуда до Самбатаса два дня пути.

Воевода повернулся к Маломужу, долго что-то объяснял. На ясном и светлом, как полная луна, лице здоровяка не отобразилось ровным счетом ничего. Но когда Келагаст закончил, выразительно указав на Константина Германика, мол, «поступаешь в его распоряжение», тот почтительно поклонился.

– Поучись дисциплине у антов! – повеселев, бросил Константин Германик Люту-Василиусу.

– Я же пират, хоть и крещенный, – подыгрывая командиру, радостно ответил Лют. С проводником шансы увидеть родных на острове посреди озера Нобель возросли многократно.

На берег пришлось делать две ходки. Первым отправили Маломужа с Шемякой. И без того низкая лодка осела так, что бортами зачерпывала воду. Когда наконец дошла до берега, зрители на командной лодии антов с облегчением вздохнули.

Уже попрощавшись с княжьим воеводой, Константин Германик стал прикидывать: как лучше переместиться в узкую разведывательную лодочку. Парадный доспех тяжел, вода холодна, промахнуться нельзя.

– Трибун, я тебя подстрахую, но посмотри, ант возвращается, – тронул за локоть командира Лют-Василиус.

Германик обернулся. С другого конца лодии к нему, нетерпеливо отстраняя зазевавшихся солдат, жадно рассматривавших необычное и красочное вооружение трибуна Галльского легиона, приблизился Келагаст. Выразительно глянул на Люта: «Переводи».

– Я вот о чем хотел тебя предупредить. – Ант чувствовал себя явно непривычно в роли доброхота. – Конечно, у римлян своя вера, свои обычаи. Но перстень с Абрасаксом, которым тебя наградила твоя готская возлюбленная, – дремлющая в мешке гадюка. Одним своим присутствием она отпугивает другую нечисть. И может это делать долго. Но когда-то выползет и ужалит. И тогда будет очень больно и страшно.

– Я услышал тебя, воевода, – сдержанно ответил римлянин.

Люк-Василиус ловко подстраховал командира, они разместились в узкой лодке антов-разведчиков и скоро прибыли на место ночлега своей команды.

– Как думаешь, – провожая взглядом уходящий вниз по Гипанису антский флот, обратился трибун к Люту-Василиусу. – Куда это они на ночь глядя?

– Готов пощипать, – мигом отозвался тот. – Ольвию, разумеется, не возьмут, но пригороды попалят, купцов разгонят. Вряд ли кто-то из торгашей, завидя антский флот в лимане, осмелится контрабандное оружие готам поставлять. Кстати, командир, на разведчике-готе на вершине скалы было добротное «железо» покойного египтянина Аммония. Новый чешуйчатый доспех и византийская спата.

– Как ты рассмотрел на таком расстоянии? – недоверчиво сощурился Константин Германик.

– У меня взгляд острый, с детства учили определять: каков товар на судах, зашедших на озеро Нобель, – неохотно признался Лют-Василиус. – Поэтому офицера на скале разглядел без труда. Он очень грамотно организовал засаду. Опасный гот, этот твой знакомый.

– О ком это ты?! – искренне удивился Константин Германик.

– Как это: «о ком»?! О том офицере, который твоему псу свинину таскал. Он нас встречал, он же и провожал.

Атаульф! Константин Германик мигом вспомнил, что разведчик-гот показался ему знакомым. Тогда рассмотреть пристальнее времени не хватило. Да даже если бы хватило. После удара согдийской булавой по шлему Германик временами стал хуже видеть.

Глава ХХVII

Разговор с пиратом о поэзии

Как ни странно, но анта Маломужа гребцы, нанятые покойным Аммонием для дальнего похода, сочли за своего чуть ли не в первый день. Точнее – вечер. Мало того что Маломуж мигом слопал половину котла горячей рыбной похлебки, так еще, не сходя с места, выпустил дурной воздух с таким грохотом, словно крепостная башня обрушилась.

То, что ант не говорил по-гречески, гребцов не смутило. Некоторые из них, особенно рожденные во Фракии и германских землях, этот язык впервые услышали только на торговом флоте.

Наблюдая трогательную сцену братания бывших варваров с новоприбывшим, Константин Германик все перевел на понятный ему, военный лад. Тут же вспомнил «теорию среды», о которой ему поведал знатный гость в доме тестя, один из высших командиров армии императора Валента, протектор-доместик Аммиан Марцеллин.

Суть ее оказалась весьма занятной и полезной для молодого офицера. Согласно теории, народы отличаются друг от друга потому, что живут в разном климате, ведь из-за кривизны поверхности земного шара солнечные лучи падают неравномерно. Именно количеством солнечных лучей и определяются черты национального характера народов и племен, населявших Ойкумену, обитаемую землю.

Во время войны эта теория, безусловно, находит свое подтверждение. Одни народы наваливаются с безрассудной отвагой, бьются горячо, но бестолково. Другие начинают битву только в строю, дисциплинированы даже в отступлении.

Вот, к примеру, готы. В чем-чем, а в дисциплине им не откажешь, они всегда спокойны и холодны, как их легендарный остров Скандза, покрытый льдом и снегом.

Персы и арабы, с которыми трибуну пришлось столкнуться в Юлиановом походе, храбры, но часто слишком горячи и безрассудны. Сказывается избыток солнца, жара.

Поэтому, глядя на теперь уже своих гребцов, трибун мог без труда определить, с какого края света попал на Гипанис неприкаянный бродяга. «Впрочем, ни одного из гребцов в солдаты больше зачислять нельзя. Трусливы и напуганы. Следует набрать новых при первой же возможности», – решил для себя Константин Германик.

Философские размышления и практические умозаключения римлянина своеобразно подтвердил подошедший Эллий Аттик с Цербером на коротком поводке:

– Господин, мы славно погуляли, но никого не удалось загрызть.

Трибун скупо улыбнулся. Он приказал выгуливать Цербера подальше от гребцов-простолюдинов. Пусть лучше привыкает к запаху солдатского пота, железных доспехов и дубленой кожи. Запах казармы, знакомый Константину Германику с детства.

– Приведи сюда нашего анта-проводника, – приказал он греку. – И разыщи Люта, что-то я его не вижу.

Если Маломужа найти было несложно, медвежья фигура анта заслоняла собой половину вечернего костра, то за Лютом-Василиусом пришлось побегать. Причем буквально. С удивлением узнав, что Люта нет поблизости, Константин Германик не на шутку встревожился и скомандовал гребцам: «Кончать пердеть, бегом искать Люта!»

Не полагаясь на гражданских, которые боялись далеко отойти от костра, он велел Калебу и Тирасу присоединиться к поискам. Те ушли в ночь и вернулись нескоро. Фракиец шагал первым, держа в каждой руке по копью. Приблизившись, положил их к ногам командира:

– Это – Люта. Ни с чем не спутаешь, он свои копья кожаным ремнем обматывает от центра ближе к наконечнику, чтобы метать было сподручнее.

– Где ты их нашел?

– Не я. Калеб напоролся. Копья были воткнуты недалеко от берега Мертвой реки шипом-втоком в песок.

Калеб продемонстрировал обратный конец копья. На бронзовом лепестке, который можно было воткнуть в землю, на случай, если копье временно не требовалось, еще остались крупинки мокрого песка.

– Ну, не топиться же он отправился, – недовольно сказал трибун. – Опять Лют самовольничает.

В это время что-то гортанно произнес черный стрелок. Германик посмотрел на Эллия Аттика: «Переводи, чего ждешь».

Актер замешкался, потом обратился к Калебу, что-то переспрашивая. Гордый африканец молчал, очевидно, полагая ниже своего достоинства повторять сказанное.

– Командир, насколько я понял, наш большой черный друг утверждает, что Лют-Василиус – самый великий воин, которого «он встречал в своей жизни».

– Неужели?! А почему он так решил? – искренне удивился трибун.

Грек снова обратился к стрелку. На этот раз тот разразился длинной тирадой. Выслушав ее, Аттик с серьезным видом заявил:

– Калеб считает, что Лют-Василиус отважен и умен. Хитер и беспощаден к врагу. Но даже не это главное. Главным достоинством Люта-Василиуса, по мнению Калеба, есть то, что (я перевожу дословно): «Воин с Севера умеет держать свое тело на воде и даже удерживать его под водой».

– Умеет нырять и хорошо плавает, если по-простому, – подытожил Константин Германик. – Что ж, надо полагать, это до глубины души поразило жителя пустыни.

Трибун велел прекратить поиски и укладываться на ночлег. На посту оставил Калеба. Уже засыпая, он заметил, что тот достал из солдатского мешка бронзовый кубок, на котором было вырезано изображение слона с зелеными изумрудами вместо глаз.

Эфиоп аккуратно поставил кубок на расстеленный кусок кожи и пал ниц. Затем присел, скрестив ноги и, раскачиваясь взад-вперед, принялся что-то страстно бормотать. Закончив, неожиданно, совсем по-детски всхлипнул.

«Как его родина звалась? Мероэ, кажется? – уже засыпая, подумал Германик. – Сожгли там все».

Под утро заявился перепачканный грязью и промокший до нитки Лют-Василиус.

– Извини, командир, задержался. Я свои копья искал, – как ни в чем не бывало ответил он на немой вопрос едва отошедшего ото сна Константина Германика. – А-а, так вот же они!

– Копья обнаружил Калеб, – терпеливо сообщил своему бойцу трибун Галльского легиона. – А тебя бы лучше сразу распять за дезертирство.

– Это – не по-христиански, – возразил Лют. – Кроме того, я пост не оставлял. Очередь была Тираса.

– А ты куда делся? Отправился на ночь глядя грехи смывать в Мертвовод?

– Я попытался обезопасить тебя и твою команду, – с достоинством ответил Лют-Василиус. – Вот…

С этими словами бывший пират достал из-под рубахи что-то желто-красное и протянул на вытянутой ладони.

Отрубленный указательный палец с железным перстнем. Трибун даже не поморщился:

– Чей?

– Готского часового. Зарезал на обратном пути.

– Рассказывай, – потребовал Германик.

Лют-Василиус с готовностью сообщил, что вечером решился без согласия старшего разведать позицию готов, оставшихся по ту сторону Мертвой реки. «А вдруг они планируют переправиться? Тогда нам всем – конец».

Готы, по словам разведчика, о подобном и не думали. Во всяком случае сейчас в устье Мертвовода, где река впадала в Гипанис. В каньоне, послужившем местом для засады, с быстрым течением и обилием подводных камней этого сделать также было нельзя.

– Еще с вечера они стали собираться в поход, – сообщил Лют-Василиус, – лагерь собрали, сами плотно поели и коней накормили ячменем.

– Ячменем? – переспросил пораженный Германик. По походному опыту он знал, что после зимы варварская конница атаковать практически не способна. Кони страдают от вынужденной плохой кормежки, истощены. Варвары, особенно северяне, зимой голодают сами, что тогда говорить о лошадях! Конечно, готская конница традиционно хозяйски присмотрена, но кормить лошадей ячменем! Что-то в самой Ольвии, да что в Ольвии – во дворце наместника сильно сытых и оттого довольных солдатских лиц римлянин не встретил!

– Они покормили лошадей ячменем, – подтвердил Лют-Василиус. – Часовой, который ударился о мой нож, как раз пытался украдкой насытиться его остатками, выбирая зерна из мешочка для кормления лошади. Вот так. Судя по всему, рано утром готы отправились вверх вдоль Мертвовода. Надо думать, в поисках переправы.

– Куда и зачем, как ты думаешь?

– Если позволишь, трибун, я скажу тебе правду. Готы во главе с твоим любезным Атаульфом явно собираются догнать и прикончить тебя персонально. Что-то ты или не то увидел, или не так сказал, или утаил что-то. А может, украл?!

С этими словами бывший пират с пониманием посмотрел на трибуна Галльского легиона.

– Не меряй по себе, – недовольно поморщился Константин Германик. – Не понимаю, чем я готам не угодил. Наместник меня принял как почетного посла, его офицер открыл арсенал, повел на крепостные стены. Зачем теперь меня убивать?

– Знаешь, командир, – помолчав, ответил Лют-Василиус. – Скорее всего, ты узнаешь о причине только перед смертью.

– Твоя правда, – вынужден был согласиться Германик. – Иди, поднимай гребцов. Все на лодию, иначе обедать будем в аду. Я думаю, конные готы уже нашли переправу.

Подгоняемые грязным и злым Лютом, а еще больше страхом перед готами, гребцы быстро собрали импровизированный лагерь, вылили остатки вчерашней похлебки на костер и забросали все песком, чтобы не было дыма. Расселись по банкам и по команде Люта погрузили весла в темную страшную и быструю воду Гипаниса.

Только убедившись, что купеческое судно отошло от берега на безопасное расстояние и, преодолевая сильное встречное течение, движется вверх по реке, Лют-Василиус покинул место на носу корабля. Посадил туда Шемяку:

– Мы все дальше и дальше от твоих баб. Но сядем мель, они нас нагонят. Смотри в оба. Об опасности предупреждай сразу кормчего, меня уже после!

– Думаешь, справится? – обеспокоенно спросил Константин Германик у своего разведчика.

– Да. Он много плавал по реке, – бросил Лют, с не меньшей озабоченностью наблюдая за работой нового кормчего, гребца-византийца по имени Иннокентий.

Взять кормовое весло Иннокентий вызвался добровольно, заменив заколотого пиратом бывшего кормчего-египтянина. Тот был разыскан в столичном порту лично Аммонием и приглашен с условием двойной оплаты. Соплеменник слушал только купца; ел с ним из одной посуды; во время ночевок на суше спали они тоже вместе, на достаточном удалении от остальных.

«Вместе и канули в воду, как в Лету», – подумал Константин Германик.

Лют, наконец удовлетворенный работой нового кормчего, снизошел до трибуна Галльского легиона. Впрочем, его наглость была настолько естественной, что Константин Германик стал поневоле привыкать. Тем более что бывшему пирату трудно было отказать в здравости намерений и целесообразности поступков. Другое дело, что действовал он, скорее, по наитию и вдохновению, как знакомый трибуну поэт Клавдиан, которого привел к тестю Аммиан Марцеллин. Впрочем, чего ждать от пирата, выросшего на озере, где утопленники утаскивают своих обидчиков под зимний лед!

Лют-Василиус тем не менее в который раз показал практический ум и хватку. Пусть пиратскую, но хватку.

– Командир, по суше конный отряд готов нагнал нас за несколько дней. Если бы они не столкнулись с антами, точно настигли бы и перебили нас во время ночевки. Я знаю, что тебе не по душе, когда я вспоминаю свой грешный прежний опыт. Но он может нам сгодиться, поэтому прошу выслушать меня.

Трибун кивнул.

– Старые речные волки на Нобеле говорят: «Удачен нос, да подвел хвост». Это значит, что если нападение на купца прошло без потерь и гребцы сразу задрали весла вверх, то тебя точно ждет длительное, часто кровопролитное преследование. Как мы спасались? На Нобеле существовало несколько возможностей избежать мести купеческих наемников. Первый путь: пристать к берегу, подтопить лодки и, взяв с собой самое ценное из добычи, скрыться в лесной чащобе, что подступала к озеру. Леса у нас настолько густы и непроходимы, что прятаться можно хоть месяц, хоть два, пока преследователи не угомонятся. Второй путь более опасен, но занимает времени куда как меньше.

Римлянин на мгновение задумался, гладя Цербера, аристократически возлежащего на александрийском ковре.

– Первый путь нас решительно не устраивает, – заявил трибун. – Конечно, мы можем пристать где-то около антского поселения, оставить там лодию и спрятаться в лесу, уподобившись местным, которые скрываются в лесах от готов, а теперь и хуннов. Даже если допустить, что после вмешательства Маломужа анты продадут еду, то где гарантия, что Атаульф нас не разыщет, пыткой развязав язык первому попавшемуся поселянину? А сами в лесу мы долго не протянем, надо пить и есть, там рыбы не наловишь. Да и не желаю я прятаться, мне поскорее домой надо. Жена должна сына родить.

Лют-Василиус с любопытством глянул на командира:

– Откуда ты знаешь, что сын будет? Абрасакс предсказал?

– Какой Абрасакс?!

– Так он у тебя же на пальце. На перстне готском!

– Заткнись, Лют, – приказал своему бойцу Германик. – Мне сейчас не до языческих предрассудков. Скажи лучше о другой возможности ухода от погони.

– Ну, тут все просто, командир, – оживился Лют-Василиус. – Мы всего-навсего должны идти в Самбатас другим путем.

– Не водой?

– Нет, отчего же. По воде, но по другим рекам. Их даже на карте купца Аммония нет. Это и понятно. Путь короче, но опаснее, зачем купцам рисковать? Я успел переброситься парой слов с Маломужем, он путь этот знает. Только предупреждает, что река, по которой придется идти, окружена болотами, в которых не то что купеческая лодка, но целый легион может сгинуть. Как в Британии славный девятый при императоре Адриане.

Услышав последнюю фразу, Константин Германик с недоумением уставился на своего солдата: «Великий Митра! Ты откуда о девятом легионе знаешь?»

Лют-Василиус довольно ухмыльнулся.

– На острове Нобель очень долгая зима, а зимой очень длинные ночи. Во время летней «охоты» мы взяли в плен римского ритора, который обучал своему искусству какого-то германского царька. С ритором были книги, много, десятка три. Узнав об этом, старейшина Любый приказал смотреть за ним, как за самым ценным пленником, и не отказывать ему в еде, питье. Надо сказать, что тогда я был молод и глуп и решил, что ритор – это звание в Римской империи вроде префекта провинции и скоро, когда мы разделим выкуп, я смогу не только заказать себе стальной меч, но и заплатить соседу за черноокую девушку-невольницу, ласковую италийку. Однако все оказалось не так, хотя, признаюсь, и пошло мне на пользу.

Как только озеро взялось льдом и работы для речных волков не стало, мы собрались по обычаю в Большом доме, иногда служившим нам как храм, иногда – как место для переговоров с обиженными купцами. Но чаще всего там распивали вино, прихваченное в качестве добычи. Вино быстро заканчивалось, тогда переходили на нашу брагу, при воспоминании о которой меня до сих пор мучает изжога. Напивались так, что, забыв об опасности, шли мочиться на лед Нобеля. Как ты знаешь, некоторые после этого уже не возвращались.

Все изменилось, когда Любый, или по-простому Люб, наш старейшина, привел в Большой дом римского ритора. И тот каждый вечер до глубокой ночи стал рассказывать нам сказки.

– Какие «сказки»? – недоумевая, переспросил Константин Германик.

– Мы их так называли: «сказки», – охотно объяснил Лют. – На самом деле ритор своими словами пересказывал прочитанное в книгах. О древних греках; походе римлянина Красса на парфян; гибели девятого легиона, ушедшего за Адрианов вал и пропавшего в сумраке болот и лесов Британии. Он был мастером своего дела. Даже жития святых описывал так красочно и красиво, что поневоле хотелось повторить их подвиги.

– А когда зима закончилась, что вы сделали с ритором? – мрачно осведомился трибун. – Утопили в Нобеле, чтобы не кормить на дармовщинку?

Лют-Василиус обиделся:

– За кого ты нас принимаешь? Люты умеют ценить добро. Своими рассказами той зимой ритор спас многих от бесславной смерти: никто тогда не угорел от вина и не захлебнулся подо льдом Нобеля. За это Люб щедро одарил его и купил даже место в большом караване, идущем на Самбатас. Уже много позже я встретил нашего ритора в Константинополе. У Царского портика, в центре города, где больше всего книжных лавок, он вел публичную дискуссию с известным поэтом.

– Клавдианом? – угадал Константин Германик.

– Да. А ты с ним знаком? По мне, так Клавдиан может стать Горацием нашего времени.

– Великий Митра! – изумленно выдохнул трибун. – Впервые вижу пирата, знающего Горация!

Лют-Василиус задумчиво провел тыльной стороной ладони по бритой щеке. Только теперь Германик понял значение непроизвольного жеста. Речной волк с острова Нобель брил щеки, соблюдая классическую патрицианскую традицию! Примером для подражания римлянам старых времен, стали, безусловно, те самые пресловутые «сказки» римского ритора.

– Ты обо мне много чего не знаешь, – задумчиво молвил Лют-Василиус и, перейдя с греческого на латынь, внезапно выдал: Сaelum non animum mutant, qui trans mare currunt.

– «Те, которые идут за море, меняют лишь небо, а не душу», – согласился трибун. – Но откроюсь тебе, по мне так Гораций прав лишь отчасти. Возьми, к примеру, меня. С того момента, как я, покинув гарнизон в Александрии, встал под пурпурные «драконы» сначала императора Юлиана, а теперь и величайшего, и любимого мною мужественного Валента, много изменилось во мне. А ведь я буквально пересек море.

– Возможно, ты таким и отплыл, просто раскрылся в военных походах, – здраво рассудил Лют-Василиус. – Я ведь за тобой давно наблюдаю, командир. Ты действуешь обдуманно и подчиняешь себя трезвому расчету, даже когда на тебя бешеный хунна несется.

Честолюбивый, как многие его ровесники-офицеры, трибун Галльского легиона не смог сдержать довольной улыбки. Что ж, это действительно так. Его хладнокровие в битве приметил когда-то обожаемый император Валент, приблизив провинциального командира к своей блистательной особе.

– Что до меня, то я в душе остался речным волком, – сознался Лют-Василиус, – хотя и знающим Горация.

– На этом закончим о прошлом, Лют, – предложил офицер. – Мне крайне любопытно, что нас ждет в будущем. Пусть Эллий Аттик подменит на банке гребца-анта. Возвращайся с Маломужем, решим, куда плыть дальше.

Глава ХХVIII

Страшная встреча

Для начала Маломужу предложили посмотреть на карту, нарисованную на папирусе. Ант восхищенно любовался ею, как ребенок искусно раскрашенной игрушкой.

Вертел свиток в руках, рассматривал на солнце и даже понюхал. Однако варвар есть варвар; глядя на доступный любому римскому подмастерью рисунок, Маломуж решительно не понимал, что это такое. Синие линии рек, коричневые горы были для него просто линиями и пятнами на папирусе. Наконец с трудом осознав, что от него требуется, он что-то объяснил Люту.

– Мокрый песок просит, – перевел Лют-Василиус. – Говорит, что ему привычнее на песке путь обозначить.

– Присмотри укромную бухточку по левому борту. Так, чтобы Атаульф с того берега нас не заметил, – отдал приказ бойцу Константин Германик.

Бухту искали достаточно долго. Наконец трибун согласился с предложением Люта-Василиуса, и уже около полудня купеческая лодия зашла в устье неширокой речушки, впадавшей в Гипанис. Поднялись вверх по течению, пока большая река вообще не скрылась из виду.

– Тут нас точно не найдут, – доложил Лют-Василиус командиру.

– Expert usmetuit, – безапелляционно заявил тот в ответ. – Опытный остерегается. Пусть Шемяка возвращается к Гипанису и наблюдает за противоположным берегом. Тирас и Калеб – в степь.

Разведчики разошлись в разные стороны. Гребцы, которым было запрещено разжигать костер, чтобы не выдать место ночевки дымом, давились сухарями, запивая речной водой.

Маломуж знаком предложил офицеру и Люту подойти поближе к отмели. Босой ногой умело расчистил площадку, отломав ветку ивы, зубами содрал с нее листья и принялся что-то азартно чертить на мокром песке.

Германик присмотрелся, сравнивая с картой. «Сходится!» Показал Люту. Схема перехода на папирусе египтянина в самом начале практически полностью соответствовала рисунку анта. Причем до деталей: притоков и изгибов Гипаниса, которые Маломуж рисовал вдохновенно, от усилия высунув кончик языка. Когда надо было обозначить пороги, он разыскивал небольшие камешки, клал их посреди обозначенной двумя береговыми линиями широкой реки. Более того, пороги, которые Гипанис пусть временно, но покрыл талыми водами, здоровяк, чтобы было уж совсем понятно, закрывал своей громадной лапой, которую человеческой пятерней назвать было трудно.

– Итак, мы уходим направо, куда и поворачивает основное течение Гипаниса, – удовлетворенно констатировал трибун, сверяясь по карте. – Путь, знакомый еще Геродоту. Далее… Как он сказал, эта речка называется? Тикич? Странное слово, древнее, судя по всем. А после? Новая река? Как называется? Шполка, Сполка? Солнечный Митра, да какая разница, «плывем» дальше.

– Дальше не плывем, но волочим. Причем обходимся своими силами, – внимательно выслушав Маломужа, перевел Лют-Василиус. – Именно в этом месте мы оторвемся от любого преследования по земле. Дело в том, что за этой самой Сполкой или Шполкой начинаются и тянутся на несколько дней пути старые притоки и старое русло Борисфена, часть которого сейчас называется рекой Тясмин. Но мы только зайдем в Тясмин, пройдем немного по течению, а дальше пробьемся через болото в оставшуюся часть старого русла, которое также соединяется с Борисфеном, но значительно выше устья Тясмина. Течение воды там плавное, по оба берега стеной стоит камыш, через который и кабан не продерется. За камышом, как уже упомянул Маломуж, опасная, чавкающая, издающая дурной запах трясина. Тут главное – не свернуть в сторону, потому что в Домну, так называет затоку Маломуж, впадает множество речушек и ручьев, текущих среди камыша из дальних густых лесов. Иногда их можно принять за продолжение основного водного пути и тогда – всем конец. Знаменитый лабиринт Минотавра – девичий лепет по сравнению с коварством местных утопельников. Маломуж утверждает, что сам видел, как они затягивают на ночь солнце в Домну.

Если поможет твой Абрасакс и не подведет чутье Маломужа, выйдем в Борисфен. По Борисфену идем вверх, по пути заходим к князю Божу, обойти которого никак нельзя. Его громадное, со слов Маломужа, городище, подступает к великой реке, контролируя богатый водный путь. Оттуда до Самбатаса – плыть от силы дня два.

– То, что нарисовал нам ант, – новые реки и болота – отсутствует на карте египтянина, – трибун озвучил потаенное сомнение. – Где-то начиная с середины пути, план неизвестного картографа и варварская импровизация на мокром песке не совпадают!

– А чего тут непонятного? – едва взглянув на папирус, заявил Лют-Василиус. – Путь египтянина должен был пролегать по густонаселенной местности, которая расположена вдоль Тясмина. Видишь, вот домики для убедительности нарисованы. Очевидно, картограф прямо указывал на возможности если не торговли, то как минимум закупки провианта. У нас этого ничего не предвидится, местность болотистая, безлюдная. Идти самим на лодии опасно и тяжело. Но ведь ни одному картографу не могло прийти в голову, что «купца» будет преследовать по берегу реки отборный отряд готской конницы, усиленной двумя десятками лучников!

– Согласен, – как всегда быстро среагировал Константин Германик на здравый довод. – Напоследок спроси, когда первые поселения появятся антские и сможет ли он уговорить продать нам какую-то еду.

– Сказал, что у него есть знак полномочий от воеводы Келагаста. Поэтому провиантом мы обеспечены. Первое поселение встретим дней через пять, а большое городище – в десяти днях перехода от места поворота Гипаниса вправо. Расположено оно недалеко реки Тясмин, на горе среди болотистой местности, которая переходит в верхнюю часть старого русла Борисфена.

– Пусть знак покажет, – распорядился трибун. – Я хочу быть уверенным во всем до конца.

Лют-Василиус перевел. Маломуж с готовностью встал, поклонился и, достав из специального мешочка, прикрепленного к поясу, что-то уж очень негармоничное, показал Константину Германику.

Тот с трудом, но рассмотрел знак воеводы Келагаста. Что-то вроде маленькой булавы, вырезанной из мореного дуба. Тщательно отполированная ручка заканчивалась шаровидным утолщением. На нем – три мужских лица.

– Наверное, бог антов Триглав! – сообразил римлянин. – Но почему такие разные выражения лиц?

Лют-Василиус не стал дожидаться вопроса командира.

– Позволь, трибун! Я несколько лет провел с антами, но так до конца и не вник в суть их верований. В разных городищах, бывало, поклоняются разным богам, хоть все признают верховенство Вседержителя. Если доберемся до большого городища самого Божа, отведу тебя в храм. Там в честь Триглава воздвигнута мощная мраморная колонна с затейливыми знаками, напоминающими египетские иероглифы, непонятными никому, но с картинками, понятными всем.

Каждое лицо Триглава – хмурое, веселое и спокойное – соответствует трем состояниям души анта. Хмурится Триглав, когда тело погибшего анта не возложили на погребальный костер после битвы. Или хуже того, враги закопали его в землю. Там душа будет изъедена червями и пропадет. Веселое, даже радостное выражение символизирует состояние души после того, как тело покойного было предано пламени погребального костра. Душа очистилась огнем и легко взлетела в небо. Рай, надо полагать. Ну а третье, отрешенное и спокойное выражение Триглава символизирует ожидание и наблюдение. Ант еще жив, душа его пребывает в бренном теле, вот Триглав и наблюдает, как человек этим телом воспользуется.

Все то, что я тебе поведал, трибун, рассказали искусно высеченные рисунки на каменной колонне в храме Триглава. Наверное, больше можно было бы узнать, разобравшись в странных знаках, напоминающих египетские, как на карте Аммония. Но никто из антов не владеет знаниями древних.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивился Константин Германик. – Колонну не они поставили?!

– Нет, разумеется. Анты нашли ее в земле, зайдя в давно оставленное городище, столь гигантское по размеру, что даже ты удивишься. Насколько я могу определить, намного выше Адрианового вала. А если судить по количеству земли, которое древние использовали при возведении насыпи, внешнего и внутреннего оборонительных валов, то объем работы значительно превышает строительство пирамид.

– Можно подумать, ты видел пирамиды, – недоверчиво хмыкнул трибун.

– Не довелось, правда твоя. Но книг по географии и истории прочел достаточно, а высоту и длину валов княжеского городища измерил лично.

– Так оно, получается, и не княжеское, и не антское вовсе, – задумчиво произнес Германик.

– Анты до сих пор убеждены, что до них в городище жили люди громадного роста, только они могли насыпать валы, основание которых – тридцать, а порою сорок шагов. А по самому валу проложена дорога, по которой может спокойно проехать большая колесница, да еще сбоку промаршировать отряд латников, не мешая друг другу.

Ну а если говорить о высоте, то у отдельных участков валов она превышает все виденное. Голова кружится, когда смотришь сверху вниз.

– Выходит так, что неизвестные гиганты насыпали громадное укрепление и ушли, забыв колонну из мрамора с непонятными письменами?

– По всему так, трибун. Только колонну они не забыли, наверняка оставили в назидание. Как напоминание, что мы не первые и не последние, кто живет на этой земле.

Из похода в глубь степи вернулись франк и фракиец.

– Командир, мы встретили нечто странное, – подбирая слова, доложил обычно молчаливый, но сейчас несколько возбужденный серпоносец Тирас. – Мы увидели женщин на лошадях с колчанами и луками за спинами.

– Сколько их было? Куда направлялись? – быстро осведомился трибун.

– Счету не обучен, – смутился фракиец, – но, кажется, дважды, если собрать пальцы на руках.

– Их было двадцать и две, – тихо уточнил Овдий, поигрывая франциской, но даже при этом упорно глядя себе под ноги. – Это – не хунны. Скорее всего, сарматы.

– Так сарматы или сарматки? – уточнил Константин Германик. – Только что ты говорил о женщинах на лошадях.

Франк наконец поднял голову и коротко, но толково доложил:

«Я рассмотрел лица и обнаженные ноги и руки амазонок. Они все очень белокожи, у каждой рыжие волосы собраны в узел на голове. Сарматы давно смешали свою кровь с готами, отсюда несколько странный вид у женщин-разведчиц. Я также слышал, что сарматки часто выступают в поход и сражаются наравне со своими мужьями и братьями.

– Да, – трибун вспомнил осмотр павших на поле боя хуннов. – Действительно, на хуннов не похожи. Во всяком случае те мертвецы, которых я видел, были низкорослы и темны лицами. Худые, как их лошади после голодной зимы. А про сарматок-воительниц и я слышал от своих конников-аланов.

– Отряд ускакал в степь, – закончил Овдий свой рассказ. – Наверняка разведчики, то есть разведчицы, я хотел сказать, ушли на соединение с главными силами.

– Завтра они будут здесь, – решил командир. – А для любых кочевников купец – богатая добыча. Поэтому слушай мой приказ! Огонь по-прежнему не разжигать, ни на шаг от лагеря не отходить, даже нужду справлять на месте! С первыми лучами солнца садимся и отплываем!

Ночь оказалась долгой и полной страхов. Заснул только молосский дог. Развалившись на александрийском ковре, Цербер быстро и глубоко дышал, иногда непроизвольно вздрагивал, даже зарычал во сне, очевидно, представив себе белую аппетитную, до сих пор не прокушенную лодыжку женщины-амазонки.

Под утро немногие, осмелившиеся остаться на берегу, быстро загрузились в лодию. Гребцы налегли на весла одновременно и слаженно, не дожидаясь сигнала Люта.

Откровенно говоря, когда купеческое судно вышло из устья безымянной реки на стремнину широкого Гипаниса, удалившись на расстояние излета стрелы от обоих берегов, трибун Константин Германик перевел дух. Более того, будучи малочувствительным к любым проявлениям человеческих слабостей, среди которых первой у него считалась любовь, он вдруг испытал привязанность и признательность к крепкой надежной лодии, что уже не раз спасала его в этом походе.

Сам того не сознавая, сухопутный трибун постепенно проникся мировоззрением и убеждениями моряка, полагавшего, что единственный и самый надежный дом – деревянное судно, способное перенести тебя в иной мир, спасти от врагов. Корабль, на борту которого можно пьяным заснуть без страха быть раздетым и обворованным и где тебя обязательно покормят два раза в день.

– Сломай дом, построй корабль! – в который раз угадал мысли своего командира Лют-Василиус.

Вновь посадив на носу большой лодки Маломужа, внимательно понаблюдав за действиями кормчего Иннокентия, бывший труженик меча и топора с озера Нобель приблизился к Германику.

Тот кивнул на ближайшую банку:

– Садись.

– Притягивает вода, правда, командир? – бросил Лют, как показалось трибуну несколько фамильярно. Константин Германик в который раз хотел было одернуть своего солдата, но вовремя передумал.

Чем ближе к Самбатасу, а следовательно, к острову Нобель, тем все увереннее, если не сказать «самоувереннее», чувствовал себя речной волк. Его можно понять, он почти в родной стихии. И надо полагать, христианские добродетели, которые пытался навязать бывшему пирату его духовный наставник, хозяин гончарной мастерской дед Поликарп, быстро испарялись, словно вода в бурдюке во время Персидского похода.

– Командир, я что подумал, – сказал с достоинством Лют-Василиус. – Твой Атаульф нас все равно перегонит по суше, ведь мы плывем против течения, а значит, он скачет в два раза быстрее. С подобным преследованием мне доводилось сталкиваться ранее, у себя на Нобеле. Однажды мы пощипали жирного купца и решили сбыть добычу по-быстрому. Для этого следовало пройти по реке Припеть к устью Горыни, а потом к римской фактории.

Неожиданно оказалось, что наш купец просто отбился от каравана. Когда в озеро Нобель зашли два десятка кораблей, компаньоны купца, просчитав все риски, выслали погоню. А чтобы ускорить нашу поимку и доставить товар в Самбатас в срок, они отрядили за нами отряд лучников, посадив их на тут же купленных лошадей.

К чему я веду?

Мы, разумеется, знать не знали про караван, спокойно шли по Горыни, мысленно распределяя каждый свою долю добычи. Когда дошли до фактории, нас встретили не римляне, а опытные северные стрелки. Спастись удалось только мне одному, благодаря умению глубоко нырять.

– Я просчитал возможность засады, – внимательно выслушав Люта, согласно кивнул Константин Германик. – Поэтому перед заходом в любое городище антов вышлем туда разведку.

Трибун заметил, что бывший речной волк его не слушает. Повернулся к носу судна и уставился куда-то! Сколько можно?! Пора его приструнить!

– Разведки не понадобится, командир. Атаульф не очень скрывается, – неожиданно Лют показал рукой вдаль.

Германик присмотрелся:

– Ничего не вижу? Что там?

– Сейчас увидишь. На правом берегу, недалеко от большой отмели, в тени обрыва два белых пятна.

С движением лодии и трибун уже стал различать нечто, однако рассудок отказывался воспринимать все более зримую реальность.

Когда подошли поближе, то многие из гребцов просто опустили головы, чтобы не видеть этого ужаса.

На двух крестах, воткнутых в песок пляжа, были распяты голые белотелые женщины. Беззащитно чернели лобки, пытаясь скрыть стыд. Под дуновением ветра рыжие волосы убитых то и дело цеплялись за стрелы, торчавшие из грудей.

Эллия Аттика вырвало. Трибун только покачал головой и отвернулся. Лют-Василиус сплюнул в воду и заорал гребцам:

– Чего остановились? Баб голых не видели?! Ходу отсюда, пока с вами такое же не проделали!

Дважды повторять не пришлось.

– Это сарматки, которых франк с фракийцем вчера видели, – озвучил общую мысль Лют-Василиус, опять повернувшись к командиру. – Переплыли через Гипанис, чтобы разведать берег, а попали прямиком к готам. Как мы убедились на Мертвой реке, этот офицер, Атаульф, – засадных дел мастер! Только зачем он их распял, мне совершенно непонятно!

– Это – нам «привет», – нахмурился Константин Германик. – Вас, мол, такое же ждет.

– Так почему тогда нас здесь не дождался? – недоуменно осведомился Лют-Василиус.

– Митра его знает! Скорее всего, захватив разведку, готы их наспех попытали. Даже если ничего не узнали, все равно поняли, что на той стороне Гипаниса – большой отряд сарматов-аланов, рыщущий вдоль реки в поисках добычи. А значит, надо спешить, ведь опытные степняки наверняка могли организовать переправу ниже, или, что значительнее опаснее для готов, выше этого места. Поэтому я полагаю, что Атаульф отвел своих конных в степь, что дает нам передышку еще дня на два. Идем дальше по Гипанису, пока мы на воде, то в относительной безопасности.

Глава ХХIХ

История Овдия, истинного франка

Константин Германик был воспитан на военных традициях и военной истории. Поэтому он хорошо помнил, что Юлий Цезарь знал каждого своего легионера по имени. То же самое пленные персы рассказывали о легендарном Кире Великом, но римлянину ближе римлянин, и трибун брал пример с великого Юлия Цезаря.

Неудивительно, что, получив передышку, он немедленно призвал к себе угрюмого франка, чтобы узнать больше о новом бойце.

– Останься, – велел Люту. – И вели Тирасу явиться, франк ему доверяет.

Франк с христианским именем Овдий, выслушав приказ Люта-Василиуса прибыть к командиру, передал весло Калебу и пробрался между банками гребцов к месту, где среди тюков с товаром расположился трибун.

– Вот что, Овдий, – просто сказал ему Константин Германик. – Как ты уже заметил, плывем мы на одном корабле и судьба у нас всех тоже одна. Слева по берегу сарматы, справа – готы. Нас немного, и если в бой пойдем, я должен быть уверен в каждом. Поэтому, как командир, желаю услышать от тебя правдивую историю твоей жизни. Особо меня интересует то, как ты попал на лодию и почему от людей лицо прячешь. Ищут тебя? Верно?

Франк исподлобья посмотрел на трибуна, потом перевел взгляд на фракийца, с которым уже не раз ходил в разведку. Тот едва заметно кивнул головой: «Рассказывай».

– Не стесняйся, – скупо бросил Лют-Василиус. – Здесь что ни гребец, то или пират, или беглый раб. Своей историей ты никого не удивишь.

– Чтобы развязать германцу язык, его не стоит пытать, достаточно вином угостить, – меланхолично прокомментировал ситуацию Эллий Аттик. Жадный до всяческих историй грек, конечно, был тут как тут. – Надо пса за ухом почесать, – выдержав грозный взгляд трибуна, заявил бывших актер. – Цербер до сих пор ожидает подарка за пиратскую лодыжку.

Германик не мог сдержать улыбку и соизволил милостиво кивнуть. Эллий тут же наполнил большую глиняную кружку, украденную им на заставе антов, неразбавленным сладким вином. Протянул франку:

– Пей! Приказ трибуна.

Можно было и не приказывать. Овдий, припав к кружке, мигом осушил ее до дна. Трибун знаком велел греку повторить процедуру.

Спустя некоторое время Овдий, забыв об осторожности, поднял порядком покрасневшее лицо и приступил к изложению своеобразного франкского анабасиса, иными словами – истории военного похода.

По словам бойца, родился он во Франкии, в деревушке неподалеку от реки, впадающей в могучий Рейн. Отец его был призван в ополчение и сгинул неизвестно где и неизвестно когда, его Овдий и не помнил толком.

Мать, выбиваясь из сил, пыталась сама поднять троих сыновей, но одна корова и две козы никак не могли удовлетворить аппетиты вечно голодных мужчин. Поэтому, когда однажды в деревню наведался посланник от могучего племени аламаннов, призывая идти на войну, молодой франк ни мгновения не раздумывал. А мать была согласна уже потому, что участие каждого франка в войне оплачивал знаменитый царь Хонодомарий, который до этого гнал и грабил римлян, об этом все были наслышаны!

Сделка матери с вербовщиком-аламанном была выгодна всем. Семья получила горстку серебряных монет; Хонодомарий – нового бойца; юный франк – короткое копье-фрамею и деревянный щит, обитый по краям грубой кожей.

– Мне повезло, я попал в отборный отряд, возглавляемый Невиттой, – продолжил боец, и тут внезапно его прервал Константин Германик:

– Каким таким Невиттой? Как его звали?

– Мамертин, как же еще? – удивился рассказчик. – А вина мне еще можно?

Трибун пришел в сильнейшее волнение:

– С Невиттой мы были вместе в Персидском походе. Мамертин Невитта – известнейший военачальник, ему, варвару, Юлиан присвоил звание консула.

– Стали друзьями? – полюбопытствовал Эллий Аттик.

Константин Германик с сожалением посмотрел на гражданское лицо:

– У нас же Империя, а не театр. Как ты себе представляешь дружбу консула с трибуном?! Нет, конечно. Но у нас был общий знакомый, военачальник по имени Аммиан Марцеллин. Удивительной эрудиции человек, сейчас он пишет историю Рима, подхватив выпавший стилос у Тацита.

Использовав передышку, чтобы осушить очередную кружку, Овидий продолжил свой рассказ:

– Военной подготовкой с молодыми франками никто не занимался. Старшие солдаты старались как можно скорее пропить серебро, вырученное от добычи в разграбленной Галлии. Офицеры из знатных аламаннов к пастухам и дровосекам, набранным из франкских деревень, относились с пренебрежением, во всем подражая своему царю Хонодомарию, славившемуся высокомерием и даже зазнайством.

Расплата настигла всех и достаточно быстро. Хонодомарий стал лагерем неподалеку от Рейна, возле Аргентората. Германцы были настроены решительно, совсем недавно они не только огнем и мечом прошли по Галлии, но обратили в бегство римские войска. Кроме того, аламаннов вместе с союзниками было в несколько раз больше.

Нельзя сказать, что Хонодомарий был неосторожен, но, будучи по натуре человеком заносчивым, он явно недооценил Флавия Юлиана, которого император Константин незадолго до этого назначил наместником Галлии и Британии. Поэтому в разведку были высланы малоопытные франки, ими в случае чего можно было и пожертвовать.

– Нам было приказано бегом возвратиться назад, едва мы увидим неприятеля, – объявил Овдий, обводя слушателей горящим то ли от вина, то ли от воспоминаний взором, – но я ослушался приказа, потому что был молод и горд. Когда остальная разведка, завидя римлян, бросилась наутек, я остался на небольшом холме, чтобы дальше следить за войсками Юлиана.

Перед моими глазами ровным шагом шла вперед пехота, прикрытая на флангах латной конницей, среди которой особо выделялись, блистая на солнце броней, катафракты: рядовые конники в чешуйчатых панцирях, офицеры в атлетических доспехах. На их лошадях также были чешуйчатые бронзовые, а может, даже железные попоны, и я впервые почувствовал нечто вроде сомнения: как такую броню пробить франкским копьем?

В довершении всего показались отряды лучников, очень много лучников.

Увидев все это, я поспешил назад в наш лагерь, чтобы предупредить царя аламаннов о реальной, не мнимой угрозе. Однако до Хонодомария меня не допустили и, посмеявшись над моими словами, отправили в отряд.

Там я дождался начала кровавой грозы.

– Ну, тут я могу внести определенные дополнения, – с удовольствием вступил в разговор Константин Германик. – О перипетиях судьбоносного сражения при Аргенторате мне поведал протектор-доместик Аммиан Марцеллин, удостоив чести быть среди первых слушателей одной из его книг, названной «Деяния» или «Римская история».

Итак, римляне выступили на бой утром, но до противника еще оставалось более двадцати миль, что соответствует четырем-пяти часам перехода. Когда же наконец войска вышли на отлогий холм, покрытый спелым хлебным колосом, что возвышался над равниной неподалеку от Рейна, стоял уже полдень.

Хонодомарий, кичась своей и впрямь гигантской силой при немалом росте, закованный в броню, с пунцовым султаном на шлеме на громадном коне ехал впереди строя, демонстрируя полное пренебрежение к противнику. За ним следовали царевичи, аламанская знать и не менее тридцати пяти тысяч германцев.

В это время цезарь Юлиан обратился с традиционной речью к нашим войскам, ободряя и вдохновляя римлян.

Практически одновременно грозно заревели боевые трубы, и воины сошлись в смертном бою. Надо отдать должное германцам: пешие контратаковали нашу конницу с такой яростью, что заставили правый фланг отступить. Однако навстречу конным вышел Валент и задержал их, «словно засов задвинул», – так ярко описал его поступок Аммиан Марцеллин. В руке будущего императора развевался разорванный пурпурный штандарт-«дракон». Валент вдохновлял солдат, сдерживавших бешеный натиск германцев, у которых от ожесточения даже волосы стали дыбом. Забыв о смерти, аламанны бросались на мечи римлян, закрывшихся по сторонам и сверху щитами, образовав таким образом воинский строй под названием «черепаха».

Германцы, ведомые Хонодомарием, все же пробились сквозь две оборонительные линии нашей пехоты, но сломались на третьей позиции самых опытных бойцов, что называлась «преторианским лагерем». Громадные кучи мертвых тел затруднили продвижение германцев, их боевой дух был смущен видом умиравших товарищей, истошными криками раненых.

Напротив, у нас вновь поднялись штандарты-драконы с пурпурными нашивками, прикрепленные к верхушкам копий, блистающие золотом и серебром. Когда подул ветер, бронзовые головы «драконов» зашипели своими раззявленными пастями, а хвосты их взвились в воздух длинными извивами. Германцы пали духом и попятились.

Овдий, сильно опьянев, перебил трибуна:

– Аламанны не попятились. Они – побежали! Увлекая даже тех, кто готов был продолжить борьбу.

– Тебя, что ли? – с иронией спросил трибун солдата, красноречивым жестом показав всем на пустую глиняную кружку.

– Да! – гордо заявил Овдий. – Франки остались на месте и только по приказу Невитты подняли копья вверх.

– Как недавно весла наши гребцы, – иронично заметил Константин Германик. – На самом деле большинство германцев погибли бесславно. Одни, удирая, поспешно карабкаясь по груде мертвых тел, скользили по глине, мокрой от крови раненых, и падали, чтобы быть погребенными под тяжестью упавших на них трупов. Другим удалось добежать до широкого Рейна, но лишь немногие убереглись в воде от смертоносного дождя из римских дротиков и стрел. Латники шли камнем ко дну, захлебнувшись водой и кровью своих собратьев. Кто-то пытался уцелеть, хватая более удачливых товарищей за ноги и руки. Тогда тонули все вместе. Говорят, трупов было так много, что Рейн вышел из берегов.

– Хонодомарий оказался трусом, – пролив пьяную слезу, объявил франк. – Царь сдался римлянам и даже тут же, на виду своих павших и плененных солдат, попросил прощения, словно нашкодивший мальчишка.

– Цезарь простил его и отправил в Рим, где царь аламаннов скоро умер то ли от тоски, то ли от неуемного потребления местного вина, – закончил историю усмирения аламаннов трибун Константин Германик. И, уже обращаясь к франку, как бы невзначай спросил: – А с тобой что стало дальше, храбрец?

Поскольку Эллий Аттик позаботился о том, чтобы кружка не оказалась пустой, франк не заметил иронии или подвоха в словах римлянина. Честно признался, что весь отряд сдавшихся франков тут же записали в легкую пехоту – ауксилии.

Овдий, глотнув еще, продолжил:

– Надо отдать должное нашему вождю и командиру Невитте. Он не пожалел золота, чтобы перевооружить своих бойцов. Именно тогда опытные ветераны-франки из отряда Невитты научили нас, выходцев из нищих деревень, владеть франциской. Такой отряд не стыдно было показать новому императору, что наш вождь и сделал. Нас быстренько окрестили и представили самому Валенту. Судя по всему, он остался доволен. Пару лет мы жили в лагере неподалеку от столицы, и я тратил настоящее золото, а не серебро или медные оболы. Потом…

– Что было потом? – быстро переспросил трибун.

Франк опять опустил голову, пробормотал:

– Пришел посланник от Невитты и сказал, что мне надо убить одного купца. Мне в голову не пришло ослушаться, ночью я пришел в порт и франциской разрубил какого-то араба. Получив щедрый подарок-донатив, пропил его за неделю. Мне повезло, я успел проспаться в кровати толстой шлюхи. Поэтому, когда возвращался в лагерь с франциской за спиной, был почти трезв и сумел зарубить двух наемных убийц, возникших из-за поворота дороги.

– Почему ты решил, что это были не простые грабители? – недоверчиво осведомился Константин Германик.

– За деревом прятался третий. Тот самый офицер, который неделю назад отдал приказ убрать араба, – с неохотой отозвался Овдий. – Он хотел убедиться, что меня заставили замолчать навсегда.

Трибун Константин Германик, хорошо знакомый с правилами, установленными в войсках Империи, быстро спросил, причем звучало это как утверждение:

– Офицер был римлянином?

– Да. Ты же знаешь, что варварами на службе императора командуют только римские офицеры.

– И, несмотря на это, ты убил его?

– А что мне оставалось делать? – огрызнулся франк. – К тому же он назвал меня вонючим варваром.

– Неужто? – заметил трибун. – А ты хотел, чтобы тебя к лику святых причислили?

Овдий не расслышал, продолжая говорить с упорством сильно выпившего человека:

– Перед смертью римлянин сознался, что наняли меня втемную. Моему командиру, Невитте, который, по твоим словам, трибун, стал уже консулом, предложили подобрать солдата, искусно владеющего франциской. Я оказался лучшим, у меня были хорошие учителя.

– А кто заказал убийство купца-араба ты, конечно, не знаешь? – риторический вопрос Константина Германика прозвучал, скорее, как констатация факта.

– Офицер был из свиты, – тут франк перешел на вульгарную латынь и с акцентом произнес: – Рraepositus sacri cubicul.

– Префект Священной опочивальни! – Удивлению трибуна не было предела. – Ты не ошибся?!

– Арабский купец приторговывал контрабандным оружием, поставляя его готам, – пояснил Овдий, – наверное, префект решил восстановить законность.

Эллий Аттик издал странный звук, напоминавший смешок; бывший пират Лют-Василиус с недоумением уставился на франка. Даже тугодум фракиец Тирас, стоявший на страже возле трибуна, не сдержался и покачал головой.

– Говорили мне, что германцы «умны» от природы, – по привычке вслух произнес Константин Германик потаенную мысль, – но чтобы до такой степени!.. В честности префекта и благости его помыслов никто не сомневается. – Потом он снова обратился к франку: – Но как ты, во имя Митры, оказался на лодии Аммония?

– А можно мне вина еще?

Осушив кружку, франк попытался заснуть. Его протрезвили, вылив на голову забортной воды из той самой антской посуды.

Проклиная всех и вся сначала по-франкски, после на латыни, которую заставляют учить всех солдат Империи, Овдий объяснил, что к капитану Аммонию попал случайно. Несколько дней искал торговое судно, которое уплывет подальше от Константинополя. Это и понятно, за убийство офицера по приговору суда могли сжечь заживо.

От возмездия франка спасла жадность Аммония. Сразу поняв, что у Овдия не все в порядке с законом, он предложил новому гребцу мизерную плату. Тот поспешно согласился. Он смертельно испугался, когда услышал от кого-то из гребцов, что богатый вельможа, провожавший Константина Германика в порту, и есть тот самый префект.

Опустил голову, чтобы его никто не признал. На протяжении всего перехода поднимал глаза лишь в двух случаях: для разведки и большой кружки с вином.

Глава ХХХ

Предсказание волхва в мертвом городище

– Как думаешь, что сказал бы покойный Аммоний, если бы узнал, что на банке сидит гребец, недавно устранивший его конкурента? – с таким вопросом Константин Германик обратился к хитроумному греку, который о махинациях египтянина знал больше остальных.

Поскольку возле трибуна остались только Лют-Василиус да молчун Тирас, опершийся на страшный серп и внимательно наблюдавший за берегом, Эллий Аттик позволил себе откровенность:

– Я так мыслю, мой славный господин, что франк или чего-то не договаривает, или у египтянина были на него другие планы, в которые он, учитывая простоту германца, его не посвящал, боясь огласки.

– Что ты имеешь в виду? – не понял Константин Германик.

– Есть некоторые детали, вызвавшие у меня сомнения. Я не успел их уточнить, поскольку Овдий напился раньше. – Грек пренебрежительно указал на гребца, который, скорчившись между двумя банками, громко храпел в нескольких шагах от них.

– Давай излагай, – потребовал трибун, – я должен знать все.

– «Умножая познание, умножаешь скорбь», – пробормотал актер, но решился и высказался: – Мне многое кажется подозрительным в этой истории. Прежде всего быстрое возвышение рядового франка. Ну, допустим, он лучше всех овладел франциской. Допустим. Но я сильно сомневаюсь, что консул Невитта не знал, для какого задания призвали его образцового солдата. Все-таки – консул Империи. Но что меня особо насторожило. Овдий обмолвился, что между убийством римского офицера и отплытием корбиты в Ольвию прошло как минимум два дня. Где франк был все это время? Где ел, пил, спал? С кем встречался?

– Не пойму тебя: к чему ты клонишь? – нетерпеливо перебил грека Германик. – Атакуй фронтом, на обход времени нет!

– Не торопи драму, – посоветовал Аттик. – Мы еще на первом эписоде, а сама развязка-эксод даже мне неведома. Я считаю, что утром префект, получив известие о том, что его офицер найден мертвым, пустил по следу Овдия ищеек. Те первым делом бросились в порт, справедливо полагая, что убийца в панике попытается покинуть город морским путем. Где нашли франка: в кабаке или возле кораблей – вопрос уже второстепенный. Главное, что нашли. А коль франк до сих пор цел и пьян, то отсюда следует: Овдия, под страхом смерти, заставили взять на себя важное обязательство. Затем препроводили прямиком к египтянину Аммонию, а тот его быстренько принял в команду.

– Ты темнишь, как проклятые предсказатели-гаруспики, – обозлился Германик. – О каком «обязательстве» ты толкуешь? Неужели ради него префект пренебрег загубленной жизнью собственного офицера?!

– Смотря, о каком задании шла речь, командир, – примирительно сказал грек. – Знаешь, бывает, что цель оправдывает средства, но никакие средства не способствуют достижению цели.

– Утоплю, – пообещал трибун.

– Не стоит, – возразил Аттик. – В этой драме я не зритель, но актер. Кто же актера в первом эписоде топит? Я думаю, великолепный трибун, что Овдию приказали следить за тобой. Ну, в случае, если ты переметнешься на сторону врага… Тогда переубедить тебя можно франциской, которая, вспомни хорошенько, вдруг «случайно» оказалась в корабельном арсенале покойного Аммония.

– Его как, разбудить или прикончить сразу? – спросил Константина Германика Лют-Василиус, кивнув в сторону франка.

– Нет, – решительно возразил трибун. – У Аттика фантазия, как у трагика Софокла. Подождем, пока германец очухается и попробует оправдаться. Может, все не так плохо… Для него…

Он как в воду глядел. Стоило франку проспаться, к нему решительно подступили Германик, Лют и фракиец Тирас. «Кто и зачем тебя послал? Почему египтянин взял на корбиту в последний момент? Сколько тебе пообещали за убийство трибуна?»

Овдий был еще нетрезв, до него дошла только последняя фраза.

– Убийство трибуна? – несказанно удивился франк. – С чего вы взяли, что я должен убивать трибуна?!

Германик кратко изложил версию Эллия Аттика. Овдий привычно понуро склонил голову, соглашаясь:

– Действительно, меня взяли в кабаке наутро, даже напиться толком не успел. Допрашивал римлянин, офицер. Не прикончил меня на месте только потому, что кто-то сидел за ширмой и покашливанием вызывал римлянина к себе. Судя по всему, неизвестный и руководил моим допросом. В конце концов офицер предложил сделку: меня пристраивают на торговую корбиту и дают возможность покинуть Константинополь. Взамен этого я обязуюсь беспрекословно слушаться капитана-навклира, если понадобится кого-то убрать. Можно мне немного вина? Очень болит голова.

– А кого убить, тебе сообщили?! – нетерпеливо спросил фракиец Тирас.

– Да почем я знаю? Сказано же: ждать распоряжения капитана-египтянина. – Овдий пожал плечами. – Наверное, опять араба. Купцы вечно грызутся между собой.

– Налить ему вина, – распорядился трибун и, уже обращаясь к Аттику, тихо бросил: – Драматург оплошал, спектакль провалился.

Впрочем, он ошибся, была еще развязка, эксод. Опустошив полкружки, к Германику, чуть пошатываясь, приблизился франк:

– Командир, позволь обратиться!

– Позволяю! – Трибун про себя отметил, что Овдий, даже хорошо выпивший, соблюдая дисциплину, обращается в установленном порядке.

– Скажи, а откуда ты узнал, что меня задержали, а потом подсадили на купеческую лодию? Аммоний мертв, я и вправду надеялся, что никто ни о чем не догадается.

Константин Германик вовремя вспомнил, что простоватый франк о театре слышал только то, что там не наливают. Поэтому нет смысла рассказывать об Эллие Аттике и его безудержной фантазии, в которой, впрочем, оказалось рациональное зерно.

Он поступил проще. Сунул под нос франку левую руку с перстнем на безымянном пальце, с трагическим надрывом изрек:

– ОН МНЕ ЯВИЛСЯ!

Увидев изображение Абрасакса, Овдий быстро перекрестился. Раз, второй, третий.

– Хороший христианин, – поощрил его командир. – Теперь иди на банку, помаши веслом, пока не протрезвеешь. Впредь без моей команды никого не убивай: ни араба, ни гота, ни римлянина.

Скоро трибун забыл о прошлом Овдия, поскольку все внимание пришлось переключить на более зримую опасность. Купеческий кораблик оказался в затруднительном положении. Гипанис сузился, стиснутый по берегам гранитными и базальтовыми скалами высотой под двести локтей. Течение сильно ускорилось, в довершении ко всему пришлось маневрировать, избегая столкновений с подводными препятствиями.

То здесь, то там прямо посреди реки внезапно вырастали острые каменные зубы, о которые в пене и клекоте бешено билась темная вода. Встречались целые каменные острова, в два-три человеческих роста. Большая часть из них имела покатую поверхность.

Они, по мнению Германика, засадной опасности не представляли. Даже если какой-то безумный стрелок и переправится на такой островок, то устоять на скользком и мокром покатом камне ему не удастся.

Другое дело, каменные острова с ровной и плоской поверхностью, как доска для вошедшей в моду в столице игры в шашки. На такой «игральной доске» запросто могли разместиться с десяток стрелков. Впрочем, прежде им необходимо спуститься с громадной высоты и, достигнув воды, без передышки попытаться вплавь достичь намеченной цели, преодолевая мощное течение Гипаниса.

В вероятность подобного Константин Германик верил мало. Скорее всего, засаду можно организовать на одной из скал, ступивших прямо в реку. Но, хвала Митре, безвестные варвары-создатели речной лодки просчитали все риски. Два кормовых весла: спереди и сзади, позволяли большой речной лодии двигаться с равной скоростью как вперед, так и назад, быстро уходя из-под обстрела.

На Мертвой реке готская засада удалась по одной простой причине. Антские речные корабли стояли на якорях в тихой заводи, солдаты и гребцы расслабились, не ожидая нападения. Пока разобрались с веслами и обрубили речные канаты, погибли десятки бойцов.

«Предупрежден, значит – вооружен», – лапидарно напоминал военный опыт. Но уж кого-кого, а Константина Германика заподозрить в отсутствии осторожности было сложно.

На носу лодии громоздился ант Маломуж, то и дело оборачиваясь к Люту и что-то громко выкрикивая. Лют-Василиус заменил кормчего Иннокентия, не понимавшего по-антски, и теперь что есть силы налегал на большое кормовое весло, с трудом удерживая лодию на чистой воде.

Лавировать приходилось даже там, где, по мнению Германика, опасности никакой не было. Тем не менее вдруг звучал хриплый крик Маломужа, Лют-Василиус орал что-то в ответ, буквально падая на кормовое весло, а гребцы то левого, то правого борта поспешно поднимали весла над водой или, напротив, опускали их в Гипанис.

– Долго нам дергаться, как перс, укушенный тарантулом? – эту фразу трибуну пришлось прокричать Люту-Василиусу трижды. Гипанис, негодуя на несвободу от камня, уже не шипел, но грозно гудел, как земля под ногами мириадов марширующих солдат.

– Еще дня два, может, больше, – Лют-Василиус давно сорвал голос и, прохрипев ответ, для убедительности показал два пальца на левой руке.

Внутренне решив для себя в подобные авантюры впредь не ввязываться, на речные суденышки не садиться, а по рекам, кроме полноводного и тихоструйного Нила, не ходить, Константин Германик принялся высматривать место для ночлега.

Долгое время его усилия казались тщетными: грозные скалы отвесно уходили в воду, дно возле них было каменистое, зацепиться якорем невозможно. На граните не росли деревья, поэтому привязать корабль тоже не к чему.

Только под вечер повезло. Трибун, услышав пронзительный свист Люта-Василиуса, посмотрел в направлении, указанном кормчим. Базальтовая скала, больше похожая на крепостную стену, перегородила полреки. Перед ней, ближе к берегу, вода нанесла песок, намыв отмель.

Лют-Василиус резко повернул лодку, целясь прямо за базальтовую громадину, где течение ослабевало. Константин Германик понял замысел бывшего речного пирата. Солнце садилось, с последними лучами можно будет, обогнув скалу, выскочить прямо на отмель. В темноте они смогут переночевать, будучи в безопасности от возможного обстрела сверху.

Так оно и случилось, все уцелели и с первыми лучами солнца отправились в путь.

Минуло еще два дня кошмарного перехода по реке, зажатой с двух сторон высокими скалами. Впрочем, иногда каменные своды и ворота расступались, открывался вид на далекую желто-зеленую степь. Приставать к берегу было неразумно, обходились ночевками на небольших каменистых плато, выступавших из воды. «Зима была очень снежной, – со слов Маломужа поведал Лют-Василиус. – Большая вода скрыла пороги, которых на этом участке реки, как дословно сказал ант, как «трижды пальцев на одной руке». Нам повезло с природой, не приходится самостоятельно перетаскивать лодию по берегу, обходя пороги».

В начале третьего дня Маломуж понятным жестом указал на громоздившийся посреди реки базальтовый островок, омываемый злой и нетерпеливо бурлящей водой.

К трибуну пробрался Лют-Василиус:

– За поворотом, или «коленом», как выразился наш ант, Гипанис уходит вправо. Разливается широко, начинается смешанная зона, где чередуются степь и лес. Постепенно лесов становится все больше, но туда надо еще доплыть. Маломуж сказал, что впереди, прямо на повороте реки, антское селение, где можно купить еду. Что для нас очень важно, командир. Гребцы долго не выдержат, питаясь размоченными в Гипанисе сухарями.

Германик раздумывал недолго:

– В разведку идут Тирас и Овдий. В само антское городище не заходить ни в коем случае. Обойти кругом, посмотреть: нет ли следов конных. Полсотни готов на стены не полезут, устроят засаду где-то по дороге к селению.

В этот момент внезапно сменился ветер, сильный порыв со стороны того самого антского «колена» внезапно донес до аристократических ноздрей римлянина весьма ощутимый запах гари. Трибун мигом взглянул на Люта. Бывший пират едва заметно кивнул в ответ. Мол, «тебе не показалось, я тоже успел учуять».

– Кажется, разведка уже не требуется, – заявил командир. – Засада любит тишину, а не большой огонь. Гребцам – принять пищу, солдатам – закрыться броней. Кстати, Тирас, у тебя нюх выдающийся. Поищи в закромах купца самый большой щит, отдай Маломужу. Нет, лучше сразу два щита. Иннокентий – правит кормовым веслом в конце судна, Лют – на носу. При обнаружении вражеских стрелков гребцы моментально разворачиваются и, что есть силы, налегают на весла, плывем в обратном направлении. Даем деру, иными словами. Всем все ясно?

Испуг сплотил гребцов, а солдаты быстро натянули доспехи, кольчуги, что у кого было и что удалось потихоньку стянуть из контрабанды покойного Аммония.

Со всеми предосторожностями двинулись вперед, причем Маломуж все время норовил упрятать лодию в тени больших скал.

Наконец вышли к «колену», где Гипанис резко уходил направо. Тут уже запах гари, смешанный с отвратительным духом недавно сожженных живых тел, стал настолько явственен, что некоторые гребцы натянули на лица шейные платки, до того защищавшие от прямых лучей солнца их грязные шеи.

Слева на горке открылось антское городище. Вернее, то, что от него осталось. Сгоревшие до половины ворота, несколько черных неуклюжих фигурок, насаженных на острия палиц, вкопанных в защитный вал. Издалека было видно, что ров, окружавший городище, забит трупами животных. Коровьи ноги и лошадиные копыта нелепо и страшно торчали из длинной водной ямы.

Тут раздался такой вой, что все, включая Константина Германика, невольно вздрогнули. В ужасе и отчаянии катался по дну лодии Маломуж.

– Остановите его! – мигом скомандовал трибун. – Он нам лодку опрокинет.

На анта навалились сразу несколько гребцов. Лют-Василиус присел на корточки возле гиганта, успокаивая, провел рукой по густым черным волосам. Маломуж заплакал.

– У него там семья оставалась, – перевел неразборчивую речь анта Лют-Василиус. – Жена и двое сыновей. Говорит, что не хочет больше жить.

– Ант нам живой нужен, – как всегда вслух подумал Константин Германик. – Пусть Овдий зайдет в городище, разведает, что да как.

Франк понуро кивнул. Даже он понял, что убийство римского офицера трибун не простил. Если в сожженном городище – засада, ему не уцелеть. Палач не понадобится.

Ох, как длинна и неумолима рука Империи!

Поняли это и солдаты, молча провожавшие гребца в разведку, которая вполне могла стать последней в его жизни.

Овдий высадился с лодии, замершей на расстоянии полета стрелы от сожженного городища и по грудь в воде, держа над головой франциску, побрел к берегу. Выйдя на каменистую неровную сушу, не таясь, направился к дороге, ведущей от Гипаниса к возвышенности, где когда-то обосновались анты.

– Если бы готы хотели его застрелить, давно сделали это, – не выдержал всегда немногословный Тирас.

– Переживаешь за напарника? Успели подружиться в разведке? – не озираясь, осведомился трибун. – Или ты хотел, чтобы я тебя на смерть послал?

– Хватит одного трупа! – пробормотал фракиец.

Константин Германик мельком посмотрел на ветерана:

– Еще разрыдайся, как этот медведь-ант! Кому-кому, а нам с тобой не привыкать. И – обращайся по форме! Как положено в армии! Услышал, боец?!

– Повинуюсь, трибун! – вздохнул фракиец и по обычаю варваров на службе Империи резко выбросил вверх правую руку.

Было видно, как Овдий подошел к сгоревшим воротам, что-то долго за ними высматривал. Потом скрылся в городище, над которым кое-где еще поднимался в голубое небо белесый дымок, будто опоздавшие души спешили нагнать своих.

Ждали долго. Трибун уже решил отдавать приказ на отплытие, но тут из развалин черных ворот показался франк. Свой топор Овдий нес на плечах, положив на него руки.

Шел неторопливо, больше напоминая утомленного жнеца, возвращающегося с далекого поля. Идиллическая картинка свидетельствовала о том, что опасности нет.

Все молчали, слышалось только всхлипывание Маломужа, который, ни на что не реагируя, лежал на дне лодии. На всякий случай Германик приказал трем гребцам, умевшим плавать, следить за антом и не допустить греха самоубийства.

Наконец разведчик дошел до реки.

– Никого! – крикнул издалека. – Одни мертвяки.

– Поднимайся на корабль и доложи подробнее, – гаркнул трибун в ответ.

Франк зашел в воду, сначала по колени, потом по пояс, и тут все: кто с удивлением, кто с испугом, но заметили, что он широко улыбается.

– Умом помутился? – предположил Эллий Аттик. – Такое увидеть…

Фракиец Тирас недоверчиво хмыкнул:

– Он и не такое в жизни видел. Сейчас узнаем, чего радуется. Неужели покойники винцом угостили?

Закрепив франциску за спиной, Овдий поплыл и наконец перевалился через борт лодии.

– Трибун, разреши обратиться!

– Разрешаю, солдат, – нетерпеливо ответил Константин Германик. – Доложи, что видел.

– Мертвяки, командир, – пояснил разведчик. – Но что странно: только старики и дети. Несколько зарубленных подростков, но те, видно, сражались – рядом с телами самодельные копья лежат.

– Кто поработал? – хмуро осведомился трибун. – Сарматы?

– Готы. – Франк достал из мешочка, скрытого внизу широких штанов, наконечники для стрел, протянул командиру.

Едва взглянув, тот с отвращением сплюнул. Все наконечники были помечены греческой литерой «Δ».

– Подобны тем, какие мы взяли у побитых хуннов, – озадаченно сказал фракиец Тирас.

– Судя по всему, у них – один поставщик, – с негодованием заявил Германик. – Главный кузнец Ольвии, недобитый дак по имени Дурас.

– Трибун, позволь продолжить. Это еще не все, что я видел, – продолжил Овдий и вдруг снова заулыбался. – Тебя в городище ждет…

– Кто?! Покойник?

– Командир, тебя призвал к себе местный колдун. Он – единственный, кто уцелел.

– Да ты в своем уме, германец? Откуда он про меня узнал? Ты разболтал?!

– Нет, конечно. Когда в одной из антских хибар подо мной зашевелилась земля, я подумал, что сейчас умру от страха. Не покойников испугался, пусть и прожаренных до черноты, но улкерса – карлика, который норовит подбросить своего усопшего собрата в могилу для людей. Надеется, что мертвый карлик попадет с людскими душами на небо, а не будет и после смерти горевать под землей.

Трибун принюхался к франку. От того несло трупным смрадом, ничем больше.

Овдий еще шире заулыбался:

– Я не пьян. Не до того. Когда из подпола вылез седой старик, ростом с десятилетнего мальчишку, я просто онемел от ужаса. Кожа на его лице была абсолютно желтая, с коричневыми пятнами, брови густые, белые, борода до пояса. Молча мне говорит: «Иди на большую лодку да передай римлянину, у которого красный хвост на шапке, пусть ко мне придет».

– Как это «молча говорит»? – высунулся из-за спины Константина Германика любопытный Эллий Аттик. – К тому же ты антского не знаешь!

– Не знаю, – сознался франк. – У меня в голове фраза прозвучала сама собой. Про римлянина и красный хвост. Я так понимаю, что дед этот – антский колдун.

– Волхв, – уточнил Лют-Василиус. – В этих местах колдунов называют волхвами.

– Пусть волхв, – пожал плечами разведчик, – мне оно без разницы. Я туда больше ни шагу, лучше сразу убейте.

Овдий опять заулыбался.

– Вина ему, – приказал трибун. – И побольше. Проспится, все забудет. Кто со мной на пепелище?

– Зачем оно тебе? – искренне удивился Лют-Василиус. – Судя по всему, там один безумный старик, что он может рассказать? Хотя…

Бывший пират понял трибуна. Разведка удалась лишь отчасти. Засады нет, это – хорошо. Но где ее ждать – неизвестно. Это – плохо. А странный варвар, угадавший, что на Гипанисе стоит большая лодка с римлянином, может быть хоть в чем-то полезен.

– Я пойду, трибун.

Унылое и одновременно жуткое зрелище разоренного и сожженного дотла людского жилища вызывало только одно желание: быстрее отсюда убраться. Спустя несколько дней после штурма трупы людей начали разлагаться, от невыносимой вони спасала только плотная мокрая ткань, которую Германик и Лют, опытные бойцы, прихватили с собой.

– Теперь понимаю, как полсотни готов взяли укрепление, – глухо молвил бывший пират, склонившись над полуобгоревшими останками подростка с двумя стрелами в голове. – Лучники просто посбивали их со стен, подавив подобие обороны.

– Странно, что стрелы не извлекли, – остановился рядом трибун. – В этих краях даже плохонькое «железо» Дураса лучше, чем костяной наконечник сармата или хунна.

«Они спешили, очень спешили».

Эти слова прозвучали в голове Константина Германика столь явственно и четко, словно их произнес кто-то над самым ухом. Он обернулся. Из пробитых ударом секиры дверей антской землянки показался белый старец. Точь-в-точь, как рассказывал франк Овдий. Ростом с мальчишку, глаза, как щелки, лицо желтое, как у больного холерой перед смертью.

Трибун даже к мечу не потянулся. Страха не было, только любопытство.

«Ты кто?» – только подумал и тут же получил ответ.

«Я тот, кто пришел в свет до тебя и уйду позже». – Старик смотрел на Константина Германика, не разжимая губ, но тот все отчетливо слышал и понимал.

Вот что имел в виду Овдий, когда сказал о колдуне, что тот «говорит молча»! В отличие от варвара, римлянин не удивился: во время службы Египте и не о таком доводилось слышать!

«Как ты узнал о лодке и обо мне?» – молча спросил Константин Германик.

Старик не отреагировал. Подошел к трупу убитого подростка, присев, внимательно посмотрел на него:

«Он поймал твою стрелу, трибун. Железные люди хотели устроить у нас ловушку, предлагали всем убраться подобру-поздорову. Женщины уже было согласились, но мальчишки похватали самодельные копья и побежали на насыпь. Лучники их сразу постреляли».

«На то и война, – оборвал римлянин местного фокусника. – Как говорить, не открывая рта, этим не удивишь того, кто вырос в египетской Александрии. Там на улицах полным-полно шарлатанов, подобных тебе. Что ты хотел мне сказать, старик?»

«У твоего сына сегодня забилось сердце», – волхв с усилием выпрямился и поковылял обратно в землянку.

– Что ты мелешь, старый пень! – прокричал ему вслед Германик. – Мой сын через месяц на свет появится, сердце давно бьется.

На пороге хижины старик обернулся: «Не торопи судьбу, римлянин. Твой сын снимет твой перстень с тебя, но без тебя».

Трибун непроизвольно глянул на перстень. Изображение подземного демона вдруг сдвинулось, ноги-змеи на мгновение сплелись, выбросились вперед, словно в странной пляске. Перстень вспыхнул… Нет, конечно же! Не вспыхнул, а взблеснул на солнце! Константин Германик протер глаза. Показалось.

Глава ХХХI

Ученый спор атеиста и солдата

Когда белая призрачная фигурка старика скрылась в черной раззявленной пасти землянки, римлянин повернулся к Люту-Василиусу. Тот глядел на него в полном недоумении:

– Трибун, ты здоров или подхватил лихорадку от Овдия?

– А что произошло?

– Да ровным счетом ничегошеньки, если не считать, что вы с колдуном сначала пронзали друг друга взглядами, словно германскими копьями-ромфеями, а после ты как заорешь! Что-то про сына, но я растерялся от неожиданности и не разобрал, что именно.

– Не надо оно тебе, – сухо ответил Германик, в который раз отметив, что чем ближе к озеру Нобель, тем больше крещеный Василиус превращается в речного пирата Люта. Попробовал бы он так заговорить с трибуном в Персидском походе! Да что там в походе! Попробовал бы запанибратски обратиться к нему в Константинополе!

– Командир, а ты заметил, что среди трупов практически нет молодых женщин и детей? – Лют-Василиус вдруг переключился на другую тему.

Трибун не подал виду, но вынужден был сознаться, что информация действительно важная. Как это он сам пропустил?

– Да, давно, – быстро отреагировал он. – Хотел тебя проверить, заметишь ли…

– А что тут замечать? – удивился Лют-Василиус. – Молодых женщин и девок, детей постарше взяли в плен, коль их среди убитых нет. Только не понимаю: зачем готам с ними возиться, ведь продать их тут некому. Кругом анты, обозленные донельзя.

– Действительно, – вслух подумал Константин Германик. – Однако Атаульф что-то задумал, он быстр на неожиданные решения.

– Командир, а не мог он домой собраться? – с плохо скрытой надеждой спросил Лют-Василиус. – Что-то мне не по себе становится от одной мысли, что готский офицер готовит нам новую засаду.

– Нет, – решительно возразил трибун. – Насколько я успел понять Атаульфа, он ни перед чем не остановится. Теперь вот пленных баб да детей с собой потащил. Разве что Митра знает зачем.

Разведчики поспешили покинуть мертвое городище, однако на подходе к лодии их ждал неожиданный сюрприз. Уже издалека стали слышны крики, видна какая-то возня. «Что они: схватились с кем-то?» – встревожился Германик.

Трибун с фракийцем пробежали до воды шагов сто, когда гребцы на лодии, сев на банки, подогнали речной корабль к берегу. Теперь стало отчетливо видно, что посреди большой лодки буйствовал Маломуж, солдаты во главе с Тирасом тщетно пытались его обуздать, отчаянно бросаясь в рукопашную, чтобы повалить анта и связать его толстыми веревками.

– Кроме франка еще один сумасшедший?! – рассвирепел командир. – Проклятое городище, проклятый старик!

– Не совсем так, – резво возразил Лют-Василиус, прислушавшись к пронзительному ору анта. – Наш Маломуж, оказывается, так буйно радуется. Он кричит, что дети и жена – живы! В плену, но – целы!

– Откуда он знает?!

– Говорит, что с волхвом разговаривал.

Трибун только вздохнул:

– Лют, помоги гребцам обуздать радость нашего «медведя» и командуй отплытие!

Спустя некоторое время, когда остатки городища антов скрылись из виду, Константин Германик, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями, принялся усиленно чесать брюхо любимому псу. Цербер тут же с готовностью перевернулся на спину, поджал лапы, высунул от счастья язык и стал похож просто на большого щенка, каким, в сущности, и был. Такое общение поднимало настроение у обоих: и пса, и его хозяина.

Идиллию прервал беззубый грек:

– Трибун, ты хотел меня видеть?

Константин Германик в недоумении уставился на актера:

– Уж кого-кого, а тебя я хотел бы видеть менее всего!

– А мне показалось…

– Что?

– А мне показалось, что ты хочешь расспросить меня о местном колдуне.

Командир с иронией посмотрел на Эллия Аттика. Безусловно, тот уже успел выведать у Люта-Василиуса подробности их разведки в антском городище. Теперь его распирает любопытство, да и сам он явно настроен высказаться по этому поводу. Пусть даже соврет, по обыкновению, но все-таки надо отдать ему должное: приведенные аналогии Аттика из древней истории занимательны и могут пригодиться в дальнейшем. Тем более что у Константина Германика затекла рука чесать брюхо Цербера, и он жестом предложил Аттику его подменить:

– Поработай за меня, а я выпью винца и удовлетворю твою пагубную страсть всюду совать свой греческий нос.

Не спеша трибун поведал Аттику о виденном и пережитом в антском городище. Надо отдать должное актеру, слушать он умел. Картинно вздыхая, громко восклицая, делая глубокомысленный вид, искренне сопереживая.

Конечно же, Константин Германик, умом понимая, что ему подыгрывают, рассказывал все-таки с удовольствием. А как же иначе? Ведь представитель древнего и мудрого народа был поражен трезвостью его решений и продуманностью поступков!

Внимательно выслушав трибуна, Аттик задумался. Потом разразился долгой тирадой, подобной проплаченной речи опытного ритора-софиста:

– Что я могу сказать, великолепный офицер и блестящий, как показал наш речной поход, боевой командир! Действительно, подобно тебе, и мне в Египте доводилось сталкиваться то ли с фокусниками, то ли с колдунами, которые умели внушать порой нелепые желания, подсказывать мысли.

Насколько мне известно из откровений мимов в Византии, многие из них научились угадывать мысли собеседника по едва заметному шевелению губ. Всему есть объяснение. Тут оно достаточно просто.

Наверное, ты заметил, что люди малообразованные, можно сказать, грубые (как наш Тирас, примером, но ты, пожалуйста, не говори ему этого), прежде, чем вымолвить фразу, долго составляют и складывают ее в уме. Особенно это касается варваров, плохо знающих греческий и латынь. Поэтому опытные мимы, привыкшие к языку жестов, без особого труда прочитывают их мысли по губам.

Что касается отчетливого звучания голоса антского волхва у тебя в голове, то тут все можно объяснить простым внушением, даром которого обладают колдуны во всей Ойкумене: от северных территорий, покрытых льдом и снегом, до азиатских степей, вечно продуваемых жарким ветром.

Выслушав своего слугу, Константин Германик выпил еще винца и с невинным видом поинтересовался у этого всезнайки:

– Откуда старый пень, волхв то есть, узнал о лодии на Гипанисе? И особенно о том, что на речном корабле – я, Константин Германик, собственной персоной?!

Эллий Аттик задумался.

– Не знаю, – наконец честно сознался он. – Но могу предположить, что франк Овдий настолько перепугался явившегося буквально из-под земли колдуна, что, будучи в шоке, сам рассказал ему про лодку и наш поход. Разумеется, несознательно, не по своей воле. А когда очнулся, то мигом все забыл и, улыбаясь, как идиот, помчался на берег, чтобы вызвать своего командира на встречу с варварским колдуном.

Выслушав этот неубедительный, по его мнению, тезис, трибун тут же бодро возразил своему собеседнику, что анты – варвары, благородная латынь им неведома. На что Эллий Аттик задал уж совсем провокационный вопрос:

– А почему ты считаешь, что обращение к тебе прозвучало на языке Империи?

Римский офицер, не привыкший к софистическим приемам: когда на вопрос отвечают вопросом, пришел в некоторое замешательство. Слишком заумной, а потому скучной и пустой показалась ему беседа с греком. Да и неубедительны были доводы Аттика.

– А ты не атеист, случайно? – с подозрением осведомился он у актера. – При императоре Юлиане Отступнике таких много расплодилось.

– Да и сейчас никто не запрещает верить в своего бога или не верить вообще, – быстро напомнил Эллий Аттик.

– Значит, атеист, – удовлетворенно констатировал трибун. – То-то я вижу, все происшедшее нынешним днем ты пытаешься объяснить рационально. Да вот не складывается у тебя. Как не сложилось у Луция Корнелия Суллы. Слыхал о таком?

– А как же, – глухо отозвался Эллий Аттик, почувствовав себя уязвленным, коль действительно все его доводы показались малоубедительными не только командиру, но и ему самому. А тут еще римлянин начал контратаку. Нашел о ком спрашивать!

– Луций Корнелий Сулла, прозванный Счастливым, палач Афин. Его именем спустя сотни лет детей в Греции пугают, – хмуро отозвался Аттик. – Не пойму, почему ты его вдруг вспомнил.

– Ты не переусердствуй с хулой на римских императоров, пусть и давно ушедших, – посоветовал трибун Галльского легиона безработному греческому лицедею. – А то их потомок велит перебить тебе руки, чуть повыше локтя, да высадит на отмели рыбу ловить.

Константин Германик искренне рассмеялся удачной, по его мнению, шутке. Напротив, ученый грек не оценил юмора, а только изменился в лице, словно собираясь заплакать, и сгорбился от страха.

– Извини, трибун, больше не повторится.

Германик с удивлением посмотрел на актера. Таким жалким он его еще не видел. «Ладно, хватит с гречонка. Расскажу ему не сказку, но быль».

– Пришел мой черед поведать тебе кое-что, – так начал он свое повествование. – И все ради того, чтобы у тебя не сложилось превратное впечатление, что солдаты Империи могут только мечами размахивать да пленных пиратов топить.

Расскажу я тебе о случае, который произошел когда-то с военачальником, будущим императором Рима Луцием Корнелием Суллой, как ты справедливо отметил, еще при жизни получившим лестное прозвище Суллы Счастливого.

Итак, Рим не на жизнь, а на смерть боролся с Митридатом Понтийским, безжалостным владыкой, который, захватив обширные территории в Азии, в один день приказал вырезать сто пятьдесят тысяч римлян.

Война шла с переменным успехом и большими жертвами с обеих сторон. Наконец Сулла, которому к тому времени было присвоено почетное звание диктатора, высадился с легионами в Греции, где стал теснить экспедиционный корпус Митридата.

Афины, наверное, от жадности купцов и глупости скопцов-философов приняли сторону азиатского владыки. Им, видите ли, до сих пор плохо жилось под надежной защитой Римской республики!

Опытный полководец Луций Корнелий Сулла немедленно осадил город. Вырубил священную рощу в пригороде, из столетних дубов соорудил тараны, ими проломил брешь в стене. Когда солдаты ворвались в город, изменникам пощады не было!

Впрочем, Сулла вошел в историю потому, что велел, в конце концов, остановить возмездие, произнеся фразу, за которую сегодняшние греки обязаны ему самим фактом существования. Сулла сказал, что дарует немногим многое, милуя живых ради мертвых.

– Затем ушел из Афин, прихватив все статуи с площадей и городскую библиотеку в придачу, – не сдержался Эллий Аттик, постепенно приходя в свое нормальное состояние: вечной ироничной насмешки.

– Зачем атеистам статуи богов? – парировал Константин Германик. – А рабам – библиотека? Но ты дослушай до конца, тебе полезно будет.

…Итак, благородный Сулла продолжил преследование войск азиатского владыки, царя Митридата. Сулла Счастливый действовал решительно и храбро, пленных не брал, памятуя о невинно замученных соотечественниках.

Надо сказать, что и в то время в Риме было много атеистов и Сулла принадлежал к их числу, особо это не скрывая. Да ведь и не тот человек он был, чтобы кого-то бояться!

Но однажды произошло событие, заставившее его усомниться в своей вере, точнее – безверии. Как-то полог палатки резко откинулся в сторону, и в штабное помещение ворвался дежурный офицер: «Великий Сулла, солдаты поймали сатира!»

Сулла несказанно удивился: про сказочных существ, спутников бога вина Диониса он слышал только в детстве. Конечно же, маленький Сулла изучал греческий, и его наставник, пытаясь заинтересовать мальчика, читал ему древнегреческие мифы, больше напоминавшие сказки. Сатиры были человекоподобными созданиями, только вместо ног у них имелись копытца, вместо носа – свиной пятачок, на голове – рожки, позади – хвостик. Всегда пьяные, неравнодушные к женщинам любого возраста. Одним словом, наполовину скотина, наполовину галл.

Когда Сулла поспешил за офицером, то увидел на дворе милую картинку. Настоящий сатир из страшноватых детских сказок стоял в окружении солдат, крутил башкой с козлиной бородой и жадно поедал молодую листву, которую ему предлагали легионеры.

Обойдя это «чудо» и убедившись, что все: от рогов до копыт, настоящее, Сулла велел позвать переводчиков. Поскольку в его легионах уже тогда было значительное количество наемников, то и переводчиков оказалось предостаточно. Однако, как вскоре выяснилось, бородатый урод ни на что не реагировал, блеял и делал под себя.

Дежурный офицер, завидя, что великий человек брезгливо зажал нос, тут же предложил «заколоть это животное». Однако Сулла неожиданно возразил: «Не мы его создали, не нам его уничтожать. Где солдаты нашли сатира? – сделав ударение на последнем слове, спросил он. – В лесу? Отведите его обратно, на то же место».

История эта стала достоянием всех любопытных, поскольку сатира видели многие, а штабные писари-лолографы не преминули лишний раз похвалить рассудительность и прирожденную терпимость Счастливого ко всему, что не перечит его собственным правилам и законам Римской республики.

Кстати, в древние предания давно не верили и твои сородичи, греки; на вершине горы Олимп, где когда-то властвовал Зевс, пастухи искали заблудившихся коз.

Теперь ты понимаешь, – по-менторски обратился трибун к Эллию Аттику, – теперь ты осознаешь, что можешь быть не прав? Ведь боги подослали к Сулле сатира не просто так. Полагаю, что атеизм будущего императора испарился, как тот сатир среди деревьев.

Грек неохотно признал, что «все возможно». Историю с сатиром он слышал впервые, но больше всего его потряс тот факт, что, оказывается, «наш трибун тоже мастерски рассказывает… сказки. Или – не сказки? Но что тогда?»

А трибун наслаждался зрелищем побежденного противника. Но, чтобы испытать триумф до конца, решил окончательно добить оппонента, поведав краткую, но чрезвычайно поучительную историю Диона Златоуста.

– Дион, прозванный Златоустом, получил это прозвище, не менее лестное, чем у Корнелия Суллы, оттого, что во времена Империи снискал себе славу непревзойденного оратора, выступая в небольших городках, подобно тому, как это делают некоторые театральные труппы, чтобы избежать конкуренции со стороны более удачливых столичных собратьев.

С этими словами Константин Германик с иронией глянул на Эллия Аттика, но тот молчал, словно воды из реки в рот набрал. Трибун продолжил:

– В отличие от актеров-неудачников, Дион Златоуст предпочитал монологи и этим зарабатывал себе на жизнь. Один раз судьба занесла его в город под названием Троя. Даже не в город, а в большую деревню, что располагалась на месте бывшей Трои, воспетой Гомером. Жители Трои собрались послушать заезжего оратора, и тот выдал им фразу, вошедшую в историю: «Друзья мои, троянцы! Человека легко обмануть, трудно выучить, невозможно переубедить». Слышал, грек? – снисходительно спросил римлянин морально сломленного и побежденного Эллия Аттика. – Переубедить тебя может только дно Гипаниса, но кто-то наверху все же существует, независимо от твоего фиглярства.

На самом деле, трибун не был так начитан, как сгоряча показалось Аттику. Военные гарнизоны и военные же походы не способствуют систематическому восприятию знаний. Однако в большой палатке, объединившей под своим шатром офицеров одного подразделения – контубернии, можно было много чего услыхать на сон грядущий от ветеранов, среди которых попадались люди образованные, прихватившие даже в Персидский поход книги на греческом языке. Другое дело, что примером для подражания некоторым офицерам, из тех, кто желал быстрого роста, служил император Юлиан, даже среди ночи предававшийся философским размышлениям. Читать, наследуя государя-воителя, стало модным; многие демонстративно покидали палатки и отдавались этому занятию на свежем воздухе с тайной надеждой, что их заметит цезарь.

Кроме того, сказалось близкое знакомство с протектором-доместиком Аммианом Марцеллином. По приглашению тестя, богатого византийского вельможи, в присутствии многочисленных гостей тот читал отрывки из своей «Римской истории».

Молодой офицер Константин Германик не упускал возможности не только поприсутствовать на этих публичных выступлениях, но и выслушать суждения Аммиана Марцеллина обо всем и вся. О природе молний и римском гении, который являлся императору-философу Юлиану; особенностях тактики персидских конных катакфрактариев; о природе землетрясений и природе магов, которую постиг мудрый царь Гидасп, отец Дария, создавшего самое большое государство в Ойкумене.

Трибун не посвятил Аттика в тайны своего самодеятельного образования еще по одной причине. Старший товарищ и негласный учитель трибуна, Аммиан Марцеллин, всегда подчеркивал, что он – истинный грек не только по рождению, но и по духу и мировоззрению. Ничего зазорного в этом не было: в войсках Юлиана служили даже персы-перебежчики.

Но поведать беззубому актеру о его славном соотечественнике Аммиане Марцеллине непременно значило бы косвенно подтвердить особый статус греков в Империи. Памятуя о болтливости Эллия Аттика, забавном тщеславии провинциального лицедея, допускать этого Германику не хотелось.

Глава ХХХII

Князь-торгаш из Торговища

Мановением руки отослав грека, Константин Германик призвал к себе Маломужа и Люта-Василиуса. Достаточно серьезных причин для разговора было несколько. Во-первых, следовало узнать: сколько дней перехода до ближайшего городища антов? Во-вторых, что случилось с водой за бортом, которая уже полдня меняла цвет, становясь из темно-синей прозрачно-голубой?

Маломуж, еще не вполне пришедший в себя от радости, принялся что-то несвязно болтать, но трибун предложил антскому медведю «закрыть пасть и отвечать только по делу».

С помощью Люта быстро выяснили, что до ближайшего крупного городища антов два, максимум три дня пути. Ант сообщил, что селение в этом месте хорошо укреплено. Место – торговое, недаром называется у местного населения Торговицей или Торговищем.

Владеет Торговищем князь Доброгаст, который подчиняется Божу, «князю всех антов», и платит ему большую дань. Золотые римские монеты, полученные от торговли с проплывающими в этих местах купцами, позволили Доброгасту откупиться от жестокого «смертного сбора». Так между собой антские вдовы называли призыв всех мужчин от четырнадцати и старше на очередную войну с готами. Мало кто возвращался: кого убивали, а кто-то и сам так привыкал к убийству, что ни за что на свете не променял бы это занятие на беспросветную пахоту.

Анты были бедны, в этом Константин Германик лично убедился, когда увидел на них архаичные льняные панцири с нашитыми роговыми пластинами. Золотой динарий императора Константина был редкостью. В Ольвии ходила в основном серебряная да медная монеты. Что говорить тогда о варварах-антах, поклонявшихся деревянному богу с тремя лицами?!

– Значит, заплатив золотом, мы сможем купить все, что пожелаем, в этом твоем Торговище? – спросил у Маломужа трибун, кивком предлагая Люту перевести.

Неожиданно ант разразился взволнованной тирадой, хотя от него ждали только однозначного ответа. По изменившемуся выражению лица стало ясно, что Лют удивлен услышанным.

Наконец Маломуж закончил свою антскую филиппику, и Лют-Василиус взялся истолковывать услышанное:

– Командир, все не так просто. Этот Доброгаст даст нам все необходимое, только успевай динарии сыпать. Однако наш доблестный Маломуж предупредил о том, что ему показываться местному царьку ни в коем случае не стоит. Началась война, и Доброгаст с тревогой ожидает посланников от Божа. Война большая, следовательно, больше уплата за мужчину, оставленного в тылу. Откупиться от «смертного сбора» будет тяжелее, чем обычно. А мужчины Доброгасту нужны для защиты от набегов сарматских кочевников и готов, которые повадились отряжать в степь хорошо вооруженные конные отряды. Вроде тех, что ведет знакомый тебе Атаульф.

Против большого войска Доброгаст, разумеется, не выстоит, но хорошо вооруженные мужчины и подростки из Торговища, поднявшись на валы, вполне могут отбить атаку сотни варваров. Да и не полезут те на заостренные колья, поищут в окрестностях добычу доступнее. Ну, положим, спалят пригороды, перережут глотки тугодумам, не успевшим скрыться в земляной крепости, но это для владыки здешних мест потеря восполняемая. Есть золото, значит, прикупит и девок-кобылиц, и парней-жеребцов.

– А при чем здесь Маломуж? – не понял Константин Германик. – Что за мистерия?

Речной волк с острова на озере Нобель озадаченно посмотрел на своего командира:

– Трибун, прости, не понял тебя. Мистерия – это кто: баба какая-то особая?

– Таинство в Греции, – вздохнул тот. – Просто я должен знать, зачем Маломужа прятать. Кстати, заодно спроси, где этот слон желает укрыться, его издали на реке заметно. Лодии еще не видно, а Маломуж – тут как тут!

Лют-Василиус засмеялся и перевел. Маломуж снова разразился вдохновенной и продолжительной речью.

Трибун не выдержал и бросил Люту:

– Уйми этого варварского Демосфена! Что он предлагает в конце концов?

– Маломуж считает, что когда его увидит Доброгаст, то примет за осведомителя князя Божа, – сообщил Лют. – Осведомитель должен сосчитать число мужчин и доложить самому Божу. На этом основании верховный ант примет решение о величине дани, которой Доброгаст традиционно откупается от мобилизации. Естественно, местный царек количество своих мужчин держит в тайне, по словам Маломужа, даже позволяет им временно схорониться в лесу, пока у него посланники от Божа.

– Как только увидим это Торговище, высадим наших антов Маломужа и Шемяку на правый берег. Пусть стороной обойдут городище, пригороды и ждут нас выше по Гипанису приблизительно через день, – распорядился Константин Германик.

Лют-Василиус перевел, затем посмотрел на римлянина и взмолился:

– Командир, только не смейся! Но что значит «варварский Демосфен»? Быстрый лучник? Меткий пращник?

– Демосфен? Болтун греческий, – по-воински прямо просветил своего солдата офицер.

Ровно через два дня, завидев вдалеке антское городище, Константин Германик распорядился причалить к пологому правому берегу. Едва Маломуж и Шемяка, перевалившись через борт, ухнули в прозрачную голубую воду, он вдруг вспомнил, что до того хотел разузнать у проводника. Поспешно обратился к Люту-Василиусу:

– Почему вода стала такой голубой? Спроси у анта, а то подстрелят готы нашего слона, а я так правды и не узнаю.

Лют что-то прокричал в спину бредущему по мелководью Маломужу. Тот обернулся и неожиданно ответил односложно.

– Он не знает, – так же коротко сообщил Лют-Василиус.

Отчалили. Медленно пошли вверх по течению, ожидая, пока скроются из глаз Маломуж и Шемяка. Местность сильно изменилась. Вместо высоких горных вершин, напоминавших невиданные по высоте крепостные стены, глазам путников предстали достаточно гармоничные пологие кручи, плавно переходившие в балки, сплошь заросшие лиственными деревьями. Из глубоких балок вытекали ручьи с прозрачной и сладкой водой. Вдали открывалась степь с высокими курганами, под которыми спали воины безвестных племен. В небе над курганами парили орлы, казалось, в них вселились души храбрецов.

Когда приближались к берегу, слышали тихий шорох золотистого прошлогоднего камыша и мелодичную песню жаворонков, беззаботно воспевавших любовь и мир.

Появились первые землянки, возле которых зеленели аккуратные лужайки молодого жита; виднелись фигурки селян, преимущественно женщин в длинных льняных сорочках. Завидев лодию, они низко кланялись.

– Еще бы, – заметил Лют-Василиус. – Наше золото – спасение их мужей.

Трибун, стоявший в парадном облачении на носу лодии, на реплику бойца не отреагировал. Каждому – свое. Одни рожают детей для пиратства, другие – для работы в поле.

Германика что-то волновало, он не мог определить, что именно. Наверное, все-таки природа этого края. До этого: в Африке, Азии, недавно в Ольвии, окружавшую действительность он воспринимал с точки зрения военного: где устроить засаду, каким путем уйти от погони, как лучше закрепиться на высоте, обеспечив возможности для отступления или контратаки.

Местная земля умиротворяла, заставляла мыслить иными понятиями. Над раскидистой шелковицей гудели громадные шмели; на стеблях сочной травы качались и беззаботно трещали серые, зеленые, рыжие кузнечики. По узким лисьим тропам с пронзительным кряканьем сбегали к реке напиться воды серые птички.

Куда делись мстительные готы? Где плывут жадные до крови анты? Какие новые козни задумали чиновники Империи?!

Обо всем этом не думалось на этих землях, словно на островах забвения, куда нелегкая занесла легендарного Одиссея со своими спутниками.

Впрочем, трибуна Галльского легиона, позволившего себе на мгновение расслабиться, вернул к реальности скептический возглас Люта-Василиуса, осторожно направлявшего судно к большому деревянному причалу. «Гляди, трибун, кажется, они уплату уже с берега требуют. Может, не сходить вовсе?!»

Константин Германик с трудом разглядел, что возле причала в окружении двух десятков хорошо вооруженных солдат стоит невысокий полный мужчина. Подплыли ближе. На вид показалось, что незнакомцу лет около пятидесяти. Его густые черные волосы, щедро тронутые серебром седины, стянуты на голове массивным золотым обручем. Тройной обруч на шее, хватало золота и на сильных руках. Окладистая борода. Нос, напоминающий огурец, индийский овощ. Глаза хитро прищурены, взгляд купеческий, оценивающий. Такой был у покойника Аммония. Наверное, от постоянного прищура много морщинок в уголках глаз, на лбу. Но в целом кожа лица нежно-розовая, как у младенца, которого заботливая мать оберегает от солнечных лучей.

«Видать, старик нежно любит не только свои денежки, но и себя самого, из-за стен выходит редко», – со свойственной ему проницательностью мысленно отметил Константин Германик.

Впрочем, если не считать чисто кельтской манеры: где только можно цеплять на себя золотые побрякушки, словно священное дерево обряжая, встречавший путников мужчина выглядел как богатый столичный вельможа. Это подтверждал и его наряд. Шелковый хитон, штаны из тонкой шерсти, высокие сапоги с загнутыми по последней моде носками. Единственное, что выпадало из общего ряда: шапка, которую незнакомец держал в руке, торжественно и с достоинством, точь-в-точь как трибун свой шлем. Впрочем, шапка, судя по всему, стоила не меньше шлема, коль была оторочена шкуркой горностая изумительной невиданной белизны.

– Этот провинциальных комедиант играет роль царя царей Ксеркса, – за спиной Германика взволнованно пробормотал Эллий Аттик. – Желает поразить тебя внешним блеском. Командир, позволь мне на время стать твоим управляющим: скаредным и жадным, как купцы в комедиях Плавта. Ты ведь торговаться не умеешь, верно?

Трибун облегченно вздохнул. Торговаться он не умел, зато сатирические пьесы римского комедианта Плавта смотреть любил и с удовольствием смеялся над потешными образами всяких плутов: ростовщиков, менял, сводников и вольноотпущенников. Тем более что римлянин Плавт был настоящим патриотом, осмеивал греков, и негативные персонажи его пьес также были греками.

– Действуй, грек! – разрешил Константин Германик и тут же похвалил себя за исключительное чувство юмора.

Лодия причалила. Когда римский офицер, блистая бронзой парадных доспехов, поражая красно-белым гребнем на шлеме, ослепляя драгоценностями на ножнах и перевязи меча, ступил на деревянный причал, это произвело должное впечатление на антов.

Мужчина с золотым обручем на голове, решительно отстранив прикрывавшего его солдата, вышел навстречу, поднял свободную от драгоценной ноши – шапки, правую руку, произнес на пристойной латыни:

– Приветствую тебя, незнакомый, но великолепный римлянин, достойный гражданин великой Империи и подданный особо чтимого мною сияющего цезаря Валента, справедливого правителя и усмирителя варваров!

От такой цветастого вступительного слова Константину Германику стало не по себе, ответить в том же духе он не мог при всем желании. На помощь пришел Эллий Аттик. Появившись из-за спины трибуна, актер с важным видом даже не заявил, а продекламировал:

– Ты удивишься, любезный Доброгаст: откуда я знаю твое имя? Но, уверяю тебя, даже в блистающем Палатии, под сводом голубого неба и покровом царственного пурпура, наслышаны о твоем уме и рассудительности. Также всей Империи известны добрые слова наших многочисленных купцов, с которыми ты по-христиански разделил пищу и кров и которые, благодаря тебя, совершили в дальнейшем удачные сделки во славу императора Валента, да продлит всемогущий Господь его дни!

Князю Доброгасту явно понравился ответ. Тем более что Аттик очень артистично, а главное непринужденно прикрывал рукавом туники беззубый рот.

Константин Германик, наблюдавший сцену приветствия со стороны, вспомнив римскую поговорку «Искусство – вечно, жизнь – коротка», тут же переделал ее сообразно случаю. В редакции римского офицера крылатая фраза зазвучала таким образом: «Искусство побеждает, даже если оно без зубов».

Про себя отметив, что его собственная сатира может посоперничать с текстами классика комедии Плавта, трибун с князем Доброгастом направился в городище. Вприпрыжку, едва поспевая за своим господином, спешил совершить торговую сделку только что назначенный «управляющий».

Лют-Василиус с трудом, но все же удерживал Цербера, которого прихватили для экзотики и последнего, решающего довода.

По крутой дороге поднялись в крепость. Насыпанные земляные валы были окружены глубоким рвом, усилены деревянным забором с острым частоколом по всему периметру. В мутной воде рва трибун разглядел вбитые в дно короткие пики. Рачительный хозяин, беспокоясь о собственной безопасности, не пожалел драгоценного железа для наконечников смертоносных подводных ловушек.

На высоких деревянных башнях, предназначенных для усиленного наблюдения как за степью, так и рекой, маячили сторожевые.

– Готов опасаетесь? – по-солдатски прямо рубанул Константин Германик. И тут же пожалел о сказанном.

Князь Доброгаст ответил уклончиво:

– Много желающих воспользоваться скромными дарами наших пашен. А поскольку мои нищие крестьяне да рыбаки не всегда могут удовлетворить непомерные аппетиты жестоких в своей необузданной страсти кочевников да… и прочих, мы вынуждены откупаться, тратя и без того скудные запасы, доставшиеся нам от наших предков.

Эллий Аттик привлек внимание трибуна и выразительно приложил указательный палец к губам: «Молчи, командир. Ты явно сказанул лишнее».

Германик не понял, что именно имел в виду лицедей, но впредь решил поосторожничать и не упоминать ни о готах, ни о кочевниках-сарматах.

Дом местного царька находился внутри укрепленного городища и был окружен дополнительным частоколом. В отличие от всего виденного трибуном у антов, он был каменным, представляя собой, по сути, двухэтажную крепость. Без окон на первом этаже, но с узкими бойницами, расширявшимися внутрь, для удобства метания дротиков на втором уровне.

Территория внутри ограды перед небольшой крепостью была свободна от построек, если не считать импровизированной конюшни. Четверка отборных кобылиц томилась под камышовым навесом, рядом без дела слонялись конюхи. На широкой лавке лежали седла, уздечки.

«Князь готов к героической обороне и поспешному бегству, – мысленно подытожил трибун Галльского легиона. – Интересно, кого он так боится?»

В самой крепости находились около полусотни антских солдат, вооруженных преимущественно луками, метательными копьями; охотничьими рогатинами, эффективными при обороне стен; короткими мечами, удобными для боя, если противник все же прорвется на вал. Были и ополченцы. Этих наскоро учили на импровизированном полигоне, заставляя длинным копьем поражать деревянный щит. Новички, большей частью подростки, испуганно вертели головами и закрывали глаза, тыкая копьем в изображение бородатого и страшного «врага», намалеванного черной сажей.

Солдаты квартировали даже не в полуземлянках, а в землянках, покрытых тростником и слоем почвы. Впрочем, это было, скорее, предупредительной мерой от зажигательной стрелы или факела, переброшенного через ограду.

«Все равно бедно, очень бедно. Скудно до неприличия. А ведь Маломуж представлял Торговище как «богатое селение», – уныло подумал Германик. – Вот интересно: угощение будет тоже на уровне солдатской землянки?»

Оказалось, нет. Хозяин городища был любителем поесть, повадками напомнив трибуну Евсея, квестора Священного двора. Тот в жареном, вареном, тушеном виде перепробовал все, что прыгает, ползает и летает: от паштетов из соловьиных язычков до спинок беременных зайчих.

У антов оказалось скромнее, но плотнее. Князь Доброгаст, по его же словам, «кушал поздно, чтобы нагулять аппетит». На обед подали много свинины, меньше – тушеной дикой птицы. «Не набралась жирку, вкуса нет», – добродушно посетовал Доброгаст. Принесли жареную рыбу, но трибун, пресытившись в походе «рыбной похлебкой», на речную живность смотреть уже не мог. Налегал на свинину и капусту, которую Доброгаст по-особому антскому рецепту заготовлял на зиму. Вся посуда была местной, из ярко-коричневой глины с затейливым черным узором.

Пили разбавленное по греческому обычаю красное вино из дорогих серебряных италийских чаш и, конечно же, местную медовуху – из рогов туров.

Князь, из вежливости пообщавшись с римским офицером, переключил внимание на Эллия Аттика, расспрашивая его о ценах в Константинополе и готской Ольвии. Как ни странно, но грек отвечал толково, сказался опыт общения с покойным купцом Аммонием. Доброгаст слушал внимательно, часто переспрашивал, потом призвал солдата-писца и велел тому сделать некоторые пометки, пожертвовав для этого целый лист папируса. Безусловно, вещью очень дорогой в этих краях.

Наконец подали засахаренные сушеные фрукты, и Константин Германик решительно предложил «приступить к делу, сосчитать стоимость нашего прохода через территорию любезного Доброгаста».

Князь широко развел руками – «что ж, если гости так настаивают» – и тут же согласился.

Глава ХХХIII

История анта Идария

Константин Германик поднялся из-за пиршественного стола (кушали по антскому обычаю сидя), извинился перед хозяином.

– Прости, князь, но я не силен в арифметике. Полностью доверяю своему управляющему, Аттику. Если позволишь, я выйду на двор, прогуляю пса да и сам пройдусь, переел малость.

Доброгаст не возражал. Последние слова, которые услышал трибун, были уже на греческом. «Вот ведь, – подумал он напоследок. – Князь хоть и торгаш, судя по всему, но в такой глуши кроме латыни еще и греческому научен! Впрочем, тут нечему удивляться, золотые динарии – лучшая похвала прилежному ученику!»

На дворе, недалеко от конюшни, Лют-Василиус общался с пожилым, лет сорока антом в добротной железной кольчуге со спатой на боку. Явно старшим в охране князя.

На импровизированной подстилке из свежего тростника возлежал Цербер, сонно глядя на расседланных кобыл. Пса явно перекормили.

– Хотел выйти с ним за частокол порезвиться, так Идар просит не делать этого. Говорит, влетит ему от князя. – Лют-Василиус опять угадал мысли своего командира. – Ант тоже человек нормальный, понимает, что собачке скучно. Но говорит, что выпускать нас не велено.

– Что?! «Не велено?!» – не веря своим ушам, переспросил трибун.

Поняв, в чем проблема, быстро заговорил ант. Лют, склонив голову прислушался. Перевел:

– Командир, по словам анта, зовут его, кстати, Идарий, Идар по-простому, князь Доброгаст печется о нашей же безопасности. Вечером в окрестностях городища бывает небезопасно, несколькими днями ранее в степи была замечена конная разведка. Кто это был, антам неизвестно. Но уж точно не свои, иначе бы заглянули в селение. Идар говорит, что, когда открывается торговый путь через Гипанис, появляется много охочих до купеческого скарба. Вот князь и просил не удаляться далеко.

– Ну, если «просил». – Трибун понял, что Лют-Василиус несколько смягчил перевод слов Доброгаста. Но не согласиться с доводами князя-хозяина было тоже неразумно. Тем более что этот… Идар внушал доверие.

У сорокалетнего бойца были короткие волосы, остриженные точно под размер фракийского железного шлема, внешне хоть и напоминавшего горшок, но надежного и практичного. Лицо – худощавое, видно, что дневной рацион солдата явно не княжеский. Глаза темные, щеки и подбородок бриты на римский манер. Слушая незнакомую речь, вежливо кивает головой. Одновременно успевает отдавать команды новобранцам, которые наконец наловчились попадать в щит затупленным копьем.

«Хороший солдат Идарий, везде поспевает», – подумал трибун и обратился к Люту:

– Спроси его: где воевал, что видел?

Ант посмотрел по сторонам, затем направился к конюшне и нашел там небольшую деревянную лавку. Принес, жестом предложил офицеру сесть.

– Учись, пират! – бросил Германик Люту, воспользовался любезным приглашением Идара. – Командиров любить полагается!

Речной волк только ухмыльнулся в ответ:

– Я с каждым днем, которое приближает меня к Нобелю, становлюсь для тебя уже больше попутчиком.

Трибун хотел решительно пресечь дерзость, но не успел. Идар взвешенно подбирая слова, начал свое повествование, а Лют принялся тут же переводить. Впрочем, всем видом давая понять, что уже почти раскаялся.

Не так важно! История Идария стоила того, чтобы ее выслушать, не отвлекаясь.

По словам Идария, «более пяти зим назад» к городищу подошел многочисленный отряд всадников на маленьких лошадях. Все, в том числе князь Доброгаст, сделали вывод, что это какие-то неправильные дикие сарматы, не подчиняющиеся никому, даже своему царю Зинафру. Однако у сарматов, пусть не соблюдавших законы своего рода-племени, должно было быть подобие оружия. Странные конники имели только луки да стрелы со слабенькими костяными наконечниками, которыми можно было поразить разве что суслика.

Но самое забавное (!) случилось чуть позже. Вперед конной орды выехал всадник и, выразительно подняв вверх пустые руки, поднес их ко рту. «Кушать очень хочется!»

Князь Доброгаст несказанно удивился. Но, памятуя древнюю мудрость: «Плохой мир лучше доброй войны», приказал вынести за пределы крепости кое-что из залежалого провианта, подготовленного на случай осады.

Опасаясь засады, подвоха, князь знаками предложил конникам отойти подальше. Те, поняв, что от них требуется, так и сделали.

Когда пищу вынесли и ворота закрылись, конники набросились на еду, как стая саранчи, которая, бывает, смерчем проносится в этих краях, уничтожая посевы.

Потом, без намека на благодарность, ускакали в степь.

В конце лета под городище снова прискакали странные сарматы, но на этот раз их было меньше в разы. Вперед опять выехал уже знакомый варвар, демонстративно снял с себя лук, маленький деревянный щит и безоружный подъехал под ворота крепостного укрепления.

Его пустили. Невысокий, как и его лошадка, всадник оказался безобразным и безбородым. Наверное, бороде, благородному украшению мужчины, помешали вырасти старые шрамы на подбородке и щеках. Глаза у конника были раскосые желтые, зубы кривые, в волосах ползали вши. Кроме того, от конника нестерпимо воняло, судя по всему, он точно не мылся с самого детства.

Когда навстречу незнакомцу вышел князь Доброгаст, воротя нос от смрада, незваный и нежданный гость обратился к нему с короткой речью, сопровождавшейся неожиданными истеричными вскриками, как у рожающей женщины.

Смысл сказанного никто не понял, но среди рабов нашелся один убогий старик, всю жизнь пробывший в сарматском плену, а когда настало его время умирать, был брошен кочевниками в степи. Анты, возвращавшиеся из набега, подобрали бедолагу. Сделали это не из жалости. Старик сказал, что научился у степняков особому способу распаривать и распрямлять турьи и коровьи рога, чтобы потом нашивать их на льняной панцирь. Усиленная таким образом защита была нужна многим, старика взяли с собой и откормили. Соорудили ему навес, подальше от городища.

Рога, которые ему поставляли анты, старик нарезал равными кольцами, затем долго кипятил в громадном чане. По одному ему известной примете в нужный момент извлекал смердящие до невозможности части рога из кипящей воды, насаживал их на специально вытесанный круглый деревянный брус. После кипячения роговая ткань становилась мягкой, как глина, и старик осторожно разглаживал ее, подгоняя под наперед обусловленный размер груди или спины заказчика. Когда убеждался, что роговая пластина приобрела достаточно округлую и правильную форму, опускал ее в холодную воду Гипаниса или просто снег, если дело было зимой. Пластина застывала, оставалось только закрепить ее на льняном панцире: нескольких искусно вырезанных женщинами льняных «рубашках», пропитанных толстым слоем предварительно выпаренной морской соли.

Старик, имени которого анты не помнили, а обращались к нему просто «старик», внимательно выслушав речь вшивого конника, заявил, что понимает, о чем тот толкует.

К всеобщему удивлению, оказалось, что конник представляет своего вождя Баламбера: то ли хана, как у аваров, то ли царя, как у сарматов, то ли князя, как у антов.

У этого Баламбера, чье имя произносилось на готский манер, потому что никто из собравшихся антов не смог повторить за всадником настоящее имя его владыки, «было много, очень много конных воинов». Пришли они все из-за Меотийского болота и собирались кочевать дальше, на западные земли, «полные еды и вина».

Себя всадники называют народом «хунна», Баламбер – их вождь, «кровавая гроза».

…В этом месте старик-толмач, сделав перерыв, счел нужным рассказать своим новым хозяевам-антам, что раньше, в неволе у сарматов, встречал людей народа хунна. Но все роды существовали и кочевали по степи сами по себе, не признавая верховного владыки. Сейчас, судя по всему, ситуация изменилась.

Князь Доброгаст, внимательно выслушав речь конника, осведомился: чего он, собственно, хочет? Посланник-хунна предложил князю прибыть с дарами к Баламберу и признать его власть. По словам Идария, князь Доброгаст отреагировал на наглое требование удивительно спокойно. Сказал, что среди своего народа он – не главный, а главный далеко отсюда, очень далеко. Но главному князю он сообщит, обязательно сообщит.

Хунн слушал, переминаясь на кривых ногах. Явно обрадовался, когда князь Доброгаст велел одарить его лично, «посланника славного вождя Баламбера». Дали хунну добрую железную уздечку, настоящий сарматский лук и полтора десятка стрел с железными наконечниками. Вождю Баламберу князь Доброгаст передал шапку серебра, красивый римский шлем, несколько длинных мечей.

– Меня послали все это передать лично и своими глазами убедиться в существовании нового большого племени на границе с владениями Божа, выяснить количество конников и степень их угрозы для антов, – сказал Идарий.

Константин Германик с любопытством выслушал перевод Люта-Василиуса. Нечто в задании Идария показалось ему знакомым.

– Что же ты остановился, продолжай, – предложил он анту.

Тот согласно кивнул и стал рассказывать дальше.

Ехали они с конниками достаточно долго, достигнув берегов соленого озера Меотиды. Уже на полпути им встречались большие группы хуннов, кочевавших по степи в повозках, набитых женщинами и вопящими детьми. Все были голодны, очень голодны.

Место стоянки кочевья выявить было нетрудно по громадной черной проплешине в зеленом степном разнотравье. Лошади съедали траву, дети пожирали кузнечиков.

Селений или укрепленных городищ у хуннов просто не существовало. Повозок было или много, или очень много. Там, где стояло кочевье Баламбера, их оказалось несметное количество.

Самого главного хунна Идар так и не увидел. Кажется, он ушел на войну с сарматами. Скорее всего, дары от князя Доброгаста просто присвоили себе сопровождавшие его конники.

– Остался я один-одиношенек посреди громадного лагеря из кибиток, – поведал Идарий. – Серебряные монеты, зашитые в пояс, ночью украли вместе с поясом, увели и лошадь. От голодной смерти спасся только тем, что познакомился с чернобородым плотником-иудеем. Хунны пленили его во время набега на готское поселение и оставили в живых только потому, что им постоянно нужно было чинить свои кибитки да длинные телеги. А так они пленных не брали, – заметил Идарий. – Даже женщин. Натешатся и зарежут.

Далее Идар рассказал, как провел с хуннами «одно лето и две зимы». По его наблюдениям, народу все прибывало, как будто неведомый колдун, объевшись несвежего мяса, изрыгал из-за Меотийского болота все новые и новые роды и племена народа хунна.

Понтийские степи уже не в состоянии их прокормить.

Хунны с малолетства приучены ездить верхом. Мужчины едят на лошади; уткнувшись в гриву, спят на лошади; облегчаются, не сходя с лошади. Только для того чтобы совокупиться с женщиной, хунны забираются внутрь кибитки. Когда ребенок подрастает, ему ранят шею и подбородок, чтобы со временем не выросла борода. Гунны считают, что обезображенное лицо устрашает врага.

Идарий, чтобы не выделяться, брил лицо каждый день. Иначе могли заколоть, не сходя с седла.

Пока он жил среди хуннов, видел, как народ постепенно вооружается. На смену слабым охотничьим лукам пришли мощные, дальнобойные. Что-то взяли у сарматов, что-то позаимствовали у готов. Вместо заостренных палок хунны обзавелись настоящими копьями, пусть не всегда с железными наконечниками, но обязательно с костяными. У каждого всадника к седлу приторочена веревка, которую он приучен ловко бросать, набрасывая петлю на врага или пытаясь стеснить его в движениях.

Практически все конники не защищены броней, поэтому потери несут страшные. Когда хоронят своих, насыпают большой курган, на нем поедают пищу, пьют мед по антскому обычаю. Называется эта тризна особым словом – страва.

Когда хуннов атакует сильный противник, они выставляют повозки, образуя круг, изнутри которого обороняются. Укрепления штурмовать не умеют, обходят их стороной. Также не приучены к длительной осаде. Страдая от голода больше, чем осажденные, предпочитают искать более легкую добычу.

– Жестоки до крайности, – закончил Идарий свое повествование о хуннах. – Грабеж – в радость; крик жертвы – что иному песня; украшение на гриве лошади – человеческая кожа, содранная с черепа.

Я ушел от кочевников, как только раздобыл коня, а мужчины перепились и уснули после погребальной стравы.

Идарий замолчал. Пораженный его рассказом, молчал и Константин Германик. Да и что тут скажешь, о чем спросишь?!

В этот момент вернулся Эллий Аттик. Вид у него был виновато-удрученный.

– Сделка состоялась? Мы может плыть дальше? – не понял Константин Германик.

– Если бы так, трибун, – уныло ответил грек. – Князь Доброгаст запросил слишком много: и за возможность передвигаться по его территории, и за провизию, поэтому я не осмелился принимать решение без тебя.

– Сколько? – коротко осведомился римский офицер.

– За каждого второго солдата по одному золотому, – с драматической интонацией сообщил Аттик. – А за фунт свинины серебра больше, чем за целую свинью.

Трибун быстро посчитал в уме.

– Свинину возьмем только для пса. Обойдемся рыбой, нам не впервой. А за солдат заплатим, сколько их там у нас…

– В том то и дело, – вздохнул грек. – Князь Доброгаст настаивает, чтобы по одному золотому денарию мы заплатили за каждого второго его солдата!

Германик в сердцах сплюнул и решительно направился назад в дом-крепость, приказав Люту и Аттику оставаться во дворе.

Князь Доброгаст, слегка осоловевший от выпивки, ждал его. Сразу же предложил «пропустить кружку меду после прогулки на свежем воздухе». Трибун невежливо отказался и нетерпеливо осведомился: «Какого дьявола князь требует уплаты за своих собственных солдат? Какое отношение его солдаты имеют к купеческой экспедиции?»

– Я же не спрашиваю, какое отношение к торговому промыслу имеет римский офицер? – Лицо антского князя расплылось в улыбке. – Но коль ты спросил, я обязан уважить гостя. Изволь. Мои солдаты будут защищать тебя и твой товар здесь, в крепости, задерживая степняков. Или пока я торгуюсь с готами.

Увидев непонимание на лице римлянина, Доброгаст поднялся, прошел через большую комнату. Заглянув за дубовую дверь и убедившись, что за ней никого нет, растолковал гостю неписаные законы выживания торгового городища на границе степи и леса.

Кочевники наведываются сюда часто, несколько раз за лето. Договориться с ними не удается, они хватают все, что видят; режут, кто двигается; и насилуют всех: от девочек до старух и коз включительно. Другое дело – готы. Эти подступают прямиком к укреплению и требуют от него, князя, выкуп. Как правило, приходят те же самые, и поэтому сумма в золоте является стабильной и приемлемой.

Тут князь перешел на шепот:

– Частенько, заслышав о готах, меня оставляет в покое сам великий Бож.

– Ты не боишься мне такое говорить? – удивился римский офицер.

Доброгаст пренебрежительно махнул рукой:

– Это – последняя война антов, чует мое сердце. Германарих нас побьет, у него – конница в «железе», у нас – в льняных панцирях.

– Я – подумаю, – пообещал трибун.

– Думай до утра, – расщедрился князь. – А чтобы тебя случайно готы не похитили, я на ночь возле лодии десяток своих лучников оставлю.

Константин Германик рассеянно кивнул и направился к выходу. В последний момент в голову ему пришла интересная мысль. Еще не додумав, он обернулся к антскому царьку:

– Кстати, коль мы откровенны, не скажешь имя готского офицера, который к тебе регулярно наведывается?

Доброгаст пожал плечами:

– Какая тут тайна? Атаульф зовут гота. Так ты точно выпить не желаешь? Мне самому скучно.

Глава ХХХIV

Гнев земли

Утром Константин Германик проснулся от невыносимого скулежа Цербера. Громадный щенок, вскочив на лапы, метался по лодии, теребя знакомых солдат и весьма болезненно покусывая гребцов.

Кто со стонами, кто с проклятиями продирал глаза. Поднять руку на командирского пса никто не решался, гребцы только закрывались дырявыми выцветшими накидками.

Наконец Цербер, завидя, что и хозяин проснулся, яростно залаял. Да так громко, что на берегу всполошились возглавляемые Идарием стрелки, высланные стеречь купеческое судно.

Лодия была привязана к подобию железного бивня, вбитого в деревянный причал. Идарий быстро прошел к носу корабля.

– Он говорит, что надо немедленно убираться отсюда, – перевел явно взволнованный Лют-Василиус.

В этот момент уж совершенно невероятное учудил всегда спокойный, если речь шла не о драке, фракиец Тирас. Опасно наклонившись между лодией и причалом, один из лучших бойцов Империи заорал ближайшему гребцу:

– Держи меня за ноги, скотина! – и зачерпнул горстью воду. Вернулся в нормальное состояние, очень медленно ее выпил. Потом почмокал губами, словно вино смаковал, но внезапно, выплюнул все в Гипанис. – Командир, уходить надо! Быстро!

– Да что случилось?!

– Сейчас страшно будет, очень страшно. Вкус воды изменился. В воздухе грозой запахло, пес твой учуял. А сейчас, вон смотри, смотри! Лисы из нор повыскакивали!

В этот момент загудела земля.

– Руби канат! – заорал трибун, уже понимая, что сейчас произойдет. – Выгребай на середину!

Лют-Василиус схватил в охапку анта Идара, склонившегося над лодией, оба попадали на дно корабля.

Солдаты на берегу сразу не сообразили, что произошло с их командиром. Но когда убедились, что Идарий исчез, а лодия, обрубив причальный канат, устремилась на середину реки, подняли луки.

Трибун Константин Германик понял, что сейчас потеряет половину гребцов, но даже крикнуть не успел. Раздался страшной силы толчок, затем разверзлась земля.

Уже не до лучников было. Лодию бросало из стороны в сторону, причем волны шли от берега к берегу, да и течение, судя по всему, менялось каждое мгновение.

– Сейчас волна пойдет! Грести по моей команде! – перекрывая какой-то вселенский стон и треск, заорал Лют-Василиус, с усилием удерживая кормовое весло.

Опытные гребцы если и растерялись, то ненадолго, они умели работать и в шторм, лодия быстро разворачивалась носом к волне, избегая бортовых ударов.

Вдруг Германик приметил, что вдали на Гипанисе поднялась черно-бурая стена, стремительно надвигаясь на лодию. Вопреки всем правилам природы волна шла против течения, и это было особенно страшно. Трибун хотел предупредить Люта, но тот уже сам все видел. Речной пират поднял руку, готовясь подать сигнал гребцам. Рядом с ним возник Иннокентий, подстраховал, схватившись за громадное кормовое весло.

С гулом, который Константин Германик не слышал дотоле, высокий водный вал несся по Гипанису.

Гребцы ждали сигнала, кричать в этом адском кошмаре было бессмысленно. Но вот Лют-Василиус резко опустил руку.

«Господи, дай мне увидеть сына!» – только и подумал Константин Германик, когда нос лодии вздыбился почти вертикально. На мгновение она замерла на гребне волны. Очень высоко. Трибун вдруг увидел, что княжеской крепости на месте нет. «Куда она делась?!» – некстати пришедший вопрос остался без ответа. Лодия словно рухнула в пропасть. Что-то оборвалось в груди командира, будто он упал с крепостной стены.

Но нет! Слава Создателю нашему! Слава Иисусу и слава солдатскому богу Митре! Они уцелели!

Лодия была до половины заполнена водой, но умение гребцов, крепкая основа, тщательно закрепленный вдоль бортов камыш спасли большую лодку и экипаж от гибели.

Гребцы и солдаты в неистовстве орали от радости, не слыша друг друга. Волны перекатывались и перекатывались дальше, но самое страшное было уже позади, это понимали все.

– Землетрясение, – громко сказал грек Эллий Аттик. – Тряхнуло где-то на Средиземье. Если в Скифии, по Гипанису, такая волна пошла, то что говорить об Азии и Африке?! Думаю, что сегодня настал черный день для многих и многих: и людей, и целых государств. А уж сколько городов ушло под воду, так это, наверное, никто уже и не сосчитает.

Выслушав монолог бывшего актера, пригорюнились и гребцы, вспоминая о родных, оставшихся на побережье. Как раз и погода всплакнула. Небо заволокло черными тучами, пошел противный холодный дождь.

По реке брюхом вверх плыла оглушенная рыба, но суеверные гребцы отказывались доставать ее, хотя делать это можно было голыми руками. Справа, над селением антов, поднимался дым, что-то горело.

Идарий вместе с Лютом напряженно вглядывались в сторону левого каменистого берега. Причал исчез. Груды камней, отколовшиеся от гранитных скал, пусть невысоких, по сравнению с каньонами Мертвовода, но еще вчера внушавших страх своей незыблемой монументальностью, оказались прямо в воде, взгромоздившись словно баррикады-надгробья.

– Причалим? – повернулся Лют-Василиус к трибуну. – Хоть узнаем, остался ли кто живой. Вот и Идарий просит.

Командир охраны князя антов, заслышав свое имя, согласно закивал головой, что-то произнес.

– Говорит, у Доброгаста тайник в крепости, он якобы знает где. Говорит, золото не должно готам достаться, они на него оружие купят и сокрушат князя Божа.

– Почему он так уверен, что самого Доброгаста нет в живых? – по привычке вслух подумал Константин Германик. – Но давайте причалим, действительно осмотрим местность.

Лют-Василиус со всеми предосторожностями направил лодию к берегу. На всякий случай на другом конце купеческого кораблика замер с кормовым веслом наготове Иннокентий, чтобы в случае чего мгновенно изменить курс. Гребцы работали осторожно, опасаясь зацепить вновь появившийся подводный камень. Солдаты вычерпывали воду, все, кроме Калеба, поднявшегося на свободную банку и там изготовившегося к стрельбе. Опытный стрелок даже команды не стал дожидаться, понимая, что на берегу сейчас творится неведомо что и возможны любые неприятности.

Трибун в очередной раз оценил изумительные ходовые качества речной лодии. Поколения неведомых варваров, выросших на воде, добились идеального сочетания прочности и практичности. Вряд ли любой другой, даже самый мощный военный корабль Империи выдержал бы удар волны после землетрясения. И уж, разумеется, никто бы не осмелился вот так запросто сунуться в лабиринт из обломков скал, только что перегородивших половину Гипаниса.

Наконец пристали к берегу. Лют-Василиус приметил отмель, шириной всего шагов в пять. Слева зияла черная трещина, справа лежало полскалы. На ней – изуродованное человеческое тело.

– Один из солдатиков Идара, – походя заметил Лют-Василиус. – Командир, можно мне с тобой на берег?

– Нет, – решительно возразил трибун. – Со мной отправится Тирас, он специалист… – Германик вовремя спохватился, поскольку хотел добавить «по потрошению покойников», но решил не обижать своего солдата. – …Со мной отправятся Калеб и Тирас, он специалист по землетрясениям. Ну и, конечно, этот местный, Идарий.

– А кто переводить будет? – спросил явно недовольный Лют.

– А кого? – резонно возразил Константин Германик.

С трудом, скользя на мокрых от влаги камнях, которыми была завалена дорога, поднялись на вершину холма с осыпавшейся земляной насыпью, с когда-то мощным и грозным частоколом, сейчас покосившимся, как колосья спелой пшеницы после града.

Вошли в крепость. На возвышенности, где недавно стоял дом князя, в земле страшной ухмылкой чернел пролом. Фракиец Тирас подошел к громадной яме, заглянул и отшатнулся.

– Трибун, даже в горах Фракии такого не встречал. Скала раскололась, как старое дерево от удара молнии. Видать, под ней была пещера с подземной рекой, туда все и рухнуло. В глубине то ли дым от догорающих балок крыши, то ли туман от воды клубится.

Заржала лошадь. Все обернулись, инстинктивно схватившись за оружие. Одна из кобыл князя уцелела, но нога была перебита, бедное животное, подпрыгивая, пыталось приблизиться к людям.

– Добей! – тихо приказал командир Калебу.

На территории крепости живых не оказалось, только несколько полузасыпанных трупов солдат. Землянки, служившие казармами, от страшного толчка просели и сложились внутрь, в один миг похоронив всех, кто там находился.

– Неужели никто не уцелел? – спросил Константин Германик у Идария. – А если есть, то где они?

Ант понял вопрос без перевода. Красноречиво махнул рукой в направлении темнеющего вдалеке леса.

– Поспешим на лодию! – скомандовал трибун. – Поиск клада отменяется, золото вернулось в ад.

Все с готовностью последовали было приказу, но тут Германик заметил, что ант остался на месте, и, забыв, что тот не понимает греческого, нетерпеливо осведомился:

– Решил подобно гуннам страву справить по покойникам?

Ант что-то возбужденно произнес, указав на яму, что образовалась на месте двухэтажного дома-крепости князя Доброгаста. Увлекая своим примером остальных, Идарий подошел к краю провала. Не теряя времени, снял и размотал просмоленную веревку, служившую ему вместо пояса.

«У гуннов перенял манеру веревку при себе иметь, – решил трибун. – Но те петлю к седлу приторачивают, а наш ант, видать, по-пехотному обошелся».

Словно подтверждая его догадку, ант, мигом скрутив петлю, ловко набросил ее на уцелевшую заостренную палицу в частоколе. Конец веревки снова обмотал вокруг пояса и, подойдя к яме, стал уверенно спускаться вниз.

Германик, еще не вполне понимая, что происходит, тем не менее хлопнул по плечу стрелка Калеба, выразительно кивнув на поле и лес за развалинами: «Следи и прикрывай!» – затем поспешил к фракийцу, который, склонившись вниз, кажется, был полностью поглощен развитием событий.

Зрелище и вправду оказалось необычным. Упираясь ногами сначала о земляную, после каменную стену, откинувшись назад, ант Идарий добрался почти до дна пропасти. Но вдруг задержался, пытался поддеть крепким мечом валун, слегка выступавший из кладки.

– Трибун, позволь обратиться, – даже в такой ситуации фракиец не забывал о субординации.

– Позволяю, солдат, – с удовольствием ответил Константин Германик.

– Трибун, подвал под домом не выкопан, а практически выдолблен в местном камне. Очевидно, значительно углублена бывшая здесь ранее пещера с подземным источником. Очень удобно на случай осады и для тайного убежища. В том месте, где орудует мечом наш ант, виднеется рукотворная кладка.

– Сам вижу, – с неудовольствием пробормотал командир, мысленно попеняв себе, что не придал этому значения.

– Трибун, дело в том, что кладка свежая. Известь видна на швах. Я – горец, вижу хорошо.

Наконец, уступив напору анта, большой валун, вывалившись из кладки, с гулом ухнул в лужу на дне. Ант не отреагировал никак, а запустил обе руки в образовавшуюся дыру в стене, с натугой вытащил оттуда…

– Тяни! Вверх тяни анта! – заорал Константин Германик, на этот раз быстро сообразив, что произошло на самом деле.

Глава ХХХV

Предательство

Удивительно, еще недавно не переносивший морской качки, сугубо «сухопутный» трибун Галльского легиона лишь на варварской лодии почувствовал себя в безопасности. Кажется, отплытию возрадовался и Цербер, прижавшийся к хозяину и совсем по-щенячьи обиженно тявкнув на руины за бортом. Ему тоже было страшно.

Поглаживая и успокаивая собаку, Германик по командирской привычке пересчитал своих: нет ли потерь, никто ли не утонул?

Напротив! На одного гребца оказалось больше. «Позвольте, да ведь это ант Идарий на весло сел! – сообразил Константин Германик. – Кажется, я такого приказа не отдавал! Но это – после».

Трибун расположился на укрытом александрийским ковром большом окованном медью сундуке из мореного дуба, который ант Идарий достал из тайника под домом князя Доброгаста. Что внутри него, командир еще не знал.

Сундук закрывался железным замком византийской работы, который не было ни времени, ни возможности сбить. Следовало немедленно покинуть опасное место, и потому естественное чувство самосохранения победило любопытство.

Римлянин тихо подозвал фракийца, который уступил место на банке Идарию, едва слышно осведомился:

– Будут ли новые толчки? Ранее ты определил возможность и силу подземного удара, попробовав воду из реки. Откуда ты все знаешь и почему до сих пор воды не пригубишь?

– Уже пробовал, трибун, ты был занят псом, не заметил, – почтительно ответил солдат. – Вода хоть и имеет дурной вкус, но все слабее и слабее. Толчки если и будут, то на середине реки мы их не почувствуем.

– Ты уверен?

– Безусловно, да. На моей родине Фракии стон и волнение земли – обычное дело. Трясет часто, во многих горных деревушках на это и внимания-то не обращают, пока старшие люди не поднимут крик: «Выбегайте из домов!» Старики определяют силу удара по изменившемуся вкусу воды в глубоких колодцах. Приставили к этому делу и меня. Вода, в случаях смертельной опасности, быстро становится очень соленой и горькой. Ну, к тому же земля до этого гудит, как корова мычит.

– Да, я тоже слышал что-то напоминающее то ли рев, то ли стон животный, предсмертный, – согласился Константин Германик.

Тирас помялся и вдруг решительно перевел разговор на другую, видно, сильно беспокоившую его тему.

– Трибун, кажется, о содержимом сундука догадывается Лют, – сообщил он.

Константин Германик озадаченно посмотрел на своего солдата:

– Пока сундук не открыт, даже мы можем только гадать, что там внутри. Откуда Люту знать?

– Лют – пират, он золотом нюхом чует, – кратко ответил серпоносец Тирас. – А бывших пиратов не бывает.

В словах ветерана не было страха, но прозвучало презрение солдата к проклятому ремеслу. Даже если представитель этого ремесла сидит с тобой рядом на банке гребца, разделяя все опасности похода.

– Я понял тебя, – ответил трибун. – Позови Люта и Идария. Пусть анта заменит на веслах кто-то другой, не ты.

– Мне быть рядом и взять серп? – вопрос фракийца прозвучал, скорее, как утверждение.

– Да, – согласился Константин Германик.

Однако судьба выкидывает порой такие фокусы, по сравнению с которыми блекнет искусство персидских магов. Когда явились Лют-Василиус и Идарий, оказалось, что ситуация с антами выглядит более чем запутанной. Трибун через Люта попытался выяснить у анта, почему тот вдруг решился отправиться с ними в опасное плаванье. С удивлением узнал, что Идарий давно собирался уйти на настоящую войну, только повода ждал. Драться под командованием великого князя Божа было его мечтой с малолетства.

– Однако это не объясняет причину, по которой он оставил собственное поселение на правом берегу, – вслух подумал Константин Германик.

– Я кое-что выяснил раньше, еще при первом знакомстве, – пояснил Лют. – На войне у антов ценятся только мужчины, способные носить оружие. Женщины и дети не в счет, они в это время скрываются в лесах или на болотах. Тем более что Идарий, даже если бы собрал десяток разбежавшихся солдат, все равно не смог бы оборонять разрушенные укрепления.

– Да, – задумчиво молвил Германик, вспомнив засыпанные пылью трупы антов в погибшей от подземного толчка крепости. – Да, крепкое было городище, удачно расположено, все просчитано: от ловушек во рву до позиций для лучников на высоких башнях. Но, как говорится, солдат предполагает, а бог войны располагает. Спроси, когда сундук оказался в подземной пещере и что там внутри?

– Сундук был спрятан недавно, на случай появления готов или, того хуже, посланников князя Божа, – внимательно выслушав Идария, перевел Лют. – В нем скрыта большая часть сокровищ Доброгаста… Трибун! – внезапно взволнованно произнес Лют, покусывая губы. – Трибун, сундук, на котором ты сидишь, доверху набит золотом! Его же на всех хватит, командир!

– А анта куда денем? – невинно осведомился командир.

– Ну… куда. Доверься мне, я все устрою. – Бывший пират ткнул пальцем за борт.

– Вспомни проповеди твоего крестного отца, деда Поликарпа, – кротко посоветовал римлянин речному волку. – И кстати, оглянись.

Лют-Василиус быстро обернулся и, увидев фракийца с серпом наизготовку, едва заметно ухмыльнулся. На хищном лице пирата с озера Нобель усмешка выглядела так же, как если бы улыбнулась местная речная рыба щука.

– Мне кажется, мы хорошо поняли друг друга, – удовлетворенно кивнул трибун. – Пока – свободен, но доставь сюда грека Эллия Аттика.

Разумеется, «доставлять» Аттика не понадобилось. Константин Германик просто высказался в привычном для него командном стиле. Грек находился буквально в двух шагах, усиленно делая вид, что не подслушивает, а готовит лакомство для Цербера, нарезая тонкими кусочками вяленое мясо.

– Тебе велено прибыть к блистательному трибуну! – подчеркнуто громко произнес Лют-Василиус.

Бывший актер с достоинством кивнул, демонстративно вытер руки о грязную тунику и ступил два шага по направлению к краю александрийского ковра, на котором восседал командир.

– Слушаю тебя, Константин Германик, трибун славного Галльского легиона!

Молодой римский офицер с удовольствием наблюдал эту сцену безусловного повиновения и почтения по отношению к старшему по званию. Это всегда радовало. Особенно после напряженных переговоров с бывшим пиратом.

Германик твердо вознамеривался открыть сундук ночью, без лишних свидетелей. Возможно, содержимое антского сундука, спасенное от готов, станет хорошим подарком для князя Божа. Но – это после. Пока светит солнце и до ночи далеко, он решил скоротать время в разговоре с хитроумным греком, милостиво разрешив тому сесть напротив.

– Ты сам – выходец из страны, которая подвержена ударам стихии. Что можешь рассказать о нынешнем происшествии?

Аттик задумался, покачал головой:

– Мало чем могу помочь, трибун, разве что процитировать Луция Сенеку. (У меня ведь, как у всех выдающихся актеров, хорошая память.) Желаешь выслушать? Изволь.

Он поднялся, помолчал, собираясь с мыслями, затем с выражением изрек:

– Молния не выжигает целые народы; моровое поветрие опустошает города, но не стирает их с лица земли. А это бедствие распространяется шире всех; неизбежное, алчное, оно поражает сразу весь народ. Ибо истребляются не только отдельные дома, семьи, города – бывает, что целые племена и страны уходят под землю, скрываясь под развалинами или проваливаясь в разверзшуюся пропасть; и словно злое несчастье желает стереть всякое напоминание о том, чего больше нет, но что когда-то все же было, – над славнейшими когда-то городами, без следа былой жизни, расстилается земля.

«Какая точность! Какая образность в описаниях истинного римлянина!» – подумал Константин Германик, вспомнив о большом доме антского князя, в одночасье сгинувшем вместе с хозяином.

Однако даже всезнайка Аттик не дал толкового объяснения происшедшему. Трибун попытался вспомнить моменты общения с ученым военачальником Аммианом Марцеллином, который исследовал природу землетрясений в своей «Истории». Что он тогда рассказывал об этом страшном явлении?

Константин Германик сосредоточился, гладя пса. Кажется, эта привычка уже помогала не только успокоиться, но, как ни странно, собраться с мыслями.

Трибун, сам того не зная, обладал памятью просто уникальной и уж точно мог поспорить с актерами, наизусть заучивавшими целые драмы. Впрочем, в начальных школах на только столицы, но и провинции мальчикам задавали выучить на память целые разделы-песни из гомеровского эпоса. Империи, воцарившейся в Европе, Азии и Африке, нужны были грамотные управленцы и военные.

Но что же все-таки говорил Аммиан Марцеллин о землетрясениях? Константин Германик без труда вспомнил. Протектор-доместик поведал своему внимательному слушателю, что сущность страшного водного потрясения, по-гречески – kataklysmos, пытались прояснить многие греческие и римские философы: от Анаксагора до Анаксимандра. То ли это ветра, вторгавшиеся во внутренние области земли и сотрясавшие подземные почвы. То ли воды, проникавшие в образовавшиеся после нестерпимого зноя трещины в земле и заполнявшие громадные пустоты в земле, которые греки называют сирингами и которые, переполненные влагой, расширяются, сотрясая верхние слои почвы.

Впрочем, даже великий Аристотель в своей «Метеорологике», не отдавая предпочтение ни одному объяснению, так и не пришел к конечному умозаключению.

Еще Аммиан Марцеллин говорил о четырех видах подземных толчков. Первые, самые драматические, получили название брасматических. При них появляются на свет буквально выдавленные из глубин океана целые острова. Второй вид – хасматические, напротив, поглощают острова и города, стирая в прах целые государства.

Константин Германик пришел к выводу, что в землях антов он наблюдал соединение двух последних видов землетрясений: климатических, действующих наклонно, стирающих города и крепости, и – микематических, или мычащих в переводе с греческого языка.

Кстати, фракиец Тирас это подтвердил.

Трибун еще раз перепроверил и себя. Да, точно, перед появлением громадной волны он услышал странный звук, напоминавший вселенский стон и вздох одновременно.

Смеркалось. На этом отрезке пути речные путешественники не встретили на Гипанисе островов, только возле берега громоздились отколовшиеся от прибрежных скал валуны.

– Сколько дней плыть до ближайшего селения? – осведомился Константин Германик у анта Идария.

И получил ответ, что первые антские деревни они увидят буквально завтра. Что до их ближайшей цели – городища под названием Шпола, где лодию следует перетащить через болотистую местность в приток Борисфена, – то до этой самой Перевалки дней пять пути.

Трибун задумался. На сколько времени землетрясение могло остановить их преследователей? Наверняка ненадолго. Атаульфа ни в коем случае нельзя считать человеком суеверным и уж точно нерешительным.

Впрочем, у готов заканчиваются припасы, прежде всего отборный ячмень для добрых лошадей. Значит, Атаульф задержится у Торговища. Пусть и разоренного подземной стихией, но не до такой же степени, как крепость, воздвигнутая на скале и земляной насыпи в придачу.

Безусловно, опытный Атаульф скоро узнает о существовании каких-то тайников, о которых среди жителей деревни несомненно ходят легенды. Конечно же, сундук прятали избранные солдаты, их было немного. Скорее всего, они погибли в землянках или погребены под остатками дома-крепости в яме вместе со своим князем. Поэтому Атаульф точно потратит еще день, пытаясь при помощи уцелевших местных разобрать завалы. Обнаружив вскрытый тайник, возобновит погоню.

– Вели пристать к берегу! – негромко скомандовал Константин Германик Люту.

Бывший пират не спросил: куда именно? Уверенно направил лодию наискосок течения к правому берегу. Трибун не вмешивался, целиком полагаясь на прирожденное чутье бывшего речного волка.

Огонь развели в наспех вырытой яме и там же так же наскоро сварили рыбную похлебку, заев ее остатками сухарей. Командир медлил с решением, когда именно следует вскрыть сундук. На войне он неоднократно был свидетелем того, как нелепая случайность обрывала жизни многих и многих. Причем иногда страдали не сами виновники нарушения, а их товарищи и начальники. Вот и сейчас, для того, чтобы разглядеть содержимое сундука, необходимо было, по крайней мере, разжечь несколько факелов. Но где гарантия того, что отсвет огня кто-то неизвестный не заметит с реки, с другого берега?

Возможно, даже не разведчик Атаульфа, а, например, гунны, сарматы. Да кто угодно!

Течение Гипаниса на этом участке уже не такое мощное, стремительное, река не стиснута гранитными скалами. Малый отряд может переправиться даже ночью.

Пес заворчал, привстав на лапы. Из темноты выдвинулась фигура. Стоявший в охране фракиец быстро занес страшный серп.

– Уймись, деревня, это – я, пират с Нобеля, – раздался тихий смешок Люта-Василиуса.

– Чего тебе? – ответил Тирас за трибуна.

– С командиром говорить хочу! – дерзко произнес Лют-Василиус. – Без свидетелей-козопасов.

– Останься, Тирас, – спокойно распорядился Константин Германик. И, уже обращаясь к Люту, безапелляционно завил: – Мы все в одной лодке. Говори здесь или проваливай.

– Как скажешь, командир, – прошелестел во тьме Лют.

– Как прикажешь, командир, – поправил его трибун.

Лют сделал вид, что не услышал. Помолчал, видно, решая, говорить или нет, но все же изложил предложение. Впрочем, как и все идеи опытного разбойника, оно представляло собой определенную ценность.

Лют-Василиус, в очередной раз прочитав мысли трибуна, сказал, что совершенно правильным будет решение не спешить вскрывать сундук. Надо сделать это уже при утреннем свете, но прежде отойти на сотню-две шагов в густую траву, которую анты называют чернобыль. Заросли чернобыля, выше человеческого роста, он приметил еще с реки.

– Поэтому и выбрал правый берег для привала? – догадался Константин Германик.

– Вовсе нет, – резво возразил Лют-Василиус. – Просто у меня чутье на лучников. Особенно тогда, когда возле римской фактории северные стрелки уничтожили всех наших, помнишь, трибун, я рассказывал?

Не получив ответа, речной пират продолжил. Голос его, звучавший из темноты, напоминал приглушенное воронье карканье.

Чтобы избежать чужих глаз, Лют предложил утром отогнать лодию на середину реки, убрав таким образом болтливых гребцов, ненужных свидетелей. Затем Константину Германику и тем, кого он собственноручно выберет, нужно зайти в высокую траву чернобыль и там сбить замок с сундука анта.

– Как же в таком деле без пирата обойтись? Разумеется, ты желаешь быть в группе «кладоискателей»… – съязвил трибун.

Невидимый собеседник быстро возразил:

– Ты меня сам выберешь. Не захочешь оставлять в лодии, чтобы ничего такого не случилось. Ведь я умею управлять нашим корабликом.

– Я могу отдать приказ сейчас тебя просто зарубить, – в раздумье молвил Германик, – и упредить сразу много будущих проблем.

Где-то вдали, со стороны старого дуба, ухнул филин. Раз, два. Даже трибун вздрогнул от неожиданности. Когда через мгновение он пришел в себя, то обнаружил, что Лют-Василиус исчез. Вот только сейчас сидел перед ним, так близко, что чувствовалось его дыхание, и вдруг испарился, словно и не было его.

– Ты его слышишь? – тихо осведомился у фракийца.

– Нет, – так же тихо ответил Тирас. – Позвать Калеба?

– Позови, – согласился командир. – Он в темноте за двоих видит, а его самого и не заметишь.

Через некоторое время, охраняемый сразу двумя своими солдатами, трибун Галльского легиона погрузился в беспокойный сон. Однако, как оказалось, ненадолго. Истошные вопли: «Огонь! Огонь!» – разбудили его.

Со зловещим треском занялась та самая трава чернобыль, о которой недавно говорил пират Лют-Василиус. В сполохах бурого пламени по берегу без толку метались темные фигурки гребцов, пытавшихся то ли скорее на лодию забраться, то ли в дальнем лесу укрыться.

– Прекратить панику! – зычно гаркнул Константин Германик. – Слушай мою команду. Гребцам – на банки, Маломужу – на нос, Иннокентию – взять кормовое. Солдаты – ко мне, прикрываем отход.

Отступая рядом со своим командиром, освещенный заревом пусть далекого, но яростного высокого пламени фракиец Тирас коротко бросил:

– Огонь до берега не достает. Он не для нас траву поджег.

– Ясно, что не для нас, – ответил трибун. – Огонь – для готов, новых союзников.

Глава ХХХVI

Секреты сундука

Отплыли, осторожно прошли вверх по реке. В темноте попытались пристать уже к другому берегу, но чуть не наткнулись на топляк. Спасибо умному псу. Цербер предупредительно зарычал, унюхав что-то незнакомое впереди.

Наконец Маломуж, измерявший глубину длинным шестом-кием, что-то повелительно бросил гребцам. Те уже успели изучить десяток команд на антском и потому быстро развернули лодию носом к невидимой земле. Через мгновение под ногами Константина Германика что-то зашелестело, одновременно его словно кто-то толкнул в спину. Большая речная лодия села на мель вблизи берега.

«Приплыли! – подумал Константин Германик. – Но лучше сидеть голым задом на мели, чем в полном боевом снаряжении ждать смерти от готов на пляже». Похвалив себя за яркое сравнение, трибун попытался заснуть.

Впрочем, утром оказалось, что ситуация не столь драматична, как привиделась Германику накануне. Да и спал он далеко не раздетый, а укрытый прекрасным александрийским ковром. И проснулся не оттого, что судно сидело на мели, а, напротив, из-за того, что лодия достаточно быстро шла вверх по течению Гипаниса и жаркое летнее солнце светило прямо в лицо римского трибуна.

– Однако! – удивился он. – Кто дал сигнал к отплытию?

– Я! – раздался голос кормчего, высокого и нескладного, но, как показала жизнь, достаточно сведущего в своем деле Иннокентия. – Командир, я решил, что тебе стоит отдохнуть, коль будущий день грозит заботами. С мели мы снялись без труда. С рассветом я высадил гребцов на мокрый песок, облегчив лодию. По команде они столкнули корабль на воду. Ну а дальше уж совсем понятно: нам необходимо плыть и плыть, чтобы поскорее миновать опасное место.

«Хотел бы я знать, где оно, то самое, опасное место», – подумал Константин Германик и кивком головы, дал понять, что одобряет действия кормчего.

Во время Персидского похода, особенно персидского отхода, о котором не любят вспоминать официальные историки Империи, трибун привык полагаться на сметку и чувство самосохранения своих солдат. Всех, без исключения, даже рядовых.

Конечно, «доверяй, но проверяй», как гласит правило центурионов старых времен. Но все же опыт доказал, что порой чутье срабатывает быстрее, чем медлительный здравый смысл, а принимаемое на месте решение спасает жизни. Поэтому наказывать гражданского (!) Иннокентия за самоуправство было нелепо.

– После ночного пожара у нас от силы полдня времени, – без приветствия и не испросив разрешения, к трибуну приблизился Эллий Аттик. – Позволь совет, офицер. Надо до вечера высадиться на берег, чтобы набрать воды из чистого источника. В Гипанисе она по-прежнему мутная, перемешанная с землей, попавшей в реку после землетрясения. Как бы не пристала какая-то болячка.

Константин Германик внимательно посмотрел на хитроумного грека. «Явно не за этим пришел. Хотя, разумеется, совет его следует принять во внимание. Но что еще он хотел сказать?»

– Аттик, выкладывай, что там еще задумал, – велел трибун.

– В сундуке – золото, – уверенно заявил тот. – Золото всегда ищут. Готы настигнут нас рано или поздно. Надо придумать хитрый план, чтобы избавиться от сундука и готов в придачу.

– Ты – рехнулся? – удивился Германик. – Решил, что можно перебить отряд опытных бойцов, превосходящий нас числом в десять, а может, и более раз?

«Кстати, откуда ты узнал про готов, Атаульфа и про содержимое сундука? И при чем здесь сундук?» Актер застенчиво пожал плечами и улыбнулся беззубым ртом. «Что-то подслушал, что-то подсмотрел. Да ведь и приглядываться особо не пришлось: сундук из Торговища еле-еле донесли до лодии Тирас с великаном Калебом».

Константин Германик мысленно согласился с аргументацией грека. Наверняка и гребцы на лодке давно догадались о содержимом антского сундука. Риторический вопрос: как они себя поведут, если Атаульф все-таки настигнет кораблик?! Сразу поднимут весла или помнутся для приличия, как новая рабыня в ответ на домогательства хозяина?

В общем, действительно надо пристать к берегу, чтобы набрать свежей питьевой воды и наконец сбить замок на сундуке. Однако где лучше это сделать? Надо бы спросить у Идария, но кто переведет?

Пират Лют, крещенный Василиусом, сейчас, скорее всего, продирается сквозь шуршащий чернобыль, спеша их предать и продать смертельным врагам. Иудой его надо было крестить, не Василиусом.

Тут в голову Константина Германика пришла оригинальная идея, и он поспешил ею воспользоваться. Приказал греку сменить Идария, сидевшего на банке гребца. Даже с места офицеру было видно, что ант весло уступает с неохотой. Греб он азартно, изо всех сил стараясь приблизить встречу с великим князем Божем.

Когда ант приблизился, Константин Германик развернул перед ним папирус с нанесенной картой путешествия и жестом предложил Идарию взглянуть на рисунок.

На что он рассчитывал? Прежде всего на то, что приближенный к покойному Доброгасту Идарий должен был быть образованнее тугодума Маломужа. Несомненно, начальник охраны страховал князя во время проблемных переговоров, возможно, улаживал щекотливые вопросы.

Ожидания трибуна Галльского легиона подтвердились с лихвой. Идарий не только «читал» карту, но уверенно показал тот самый безопасный путь следования, о котором упомянул Маломуж. Грамотен Идарий не был, но египетские значки-картинки, напоминавшие иероглифы, были для него вполне понятны. Проведя пальцем со сломанным ногтем (след поспешного поиска сундука) по голубой линии Гипаниса, ант остановился на отметке той самой пресловутой Перевалки, что возле городища под названием Шпола.

– А где нам сундук открыть? – раздраженно спросил Константин Германик по-гречески, ткнув носком в окованный медью ящик.

Идарий, кажется, понял вопрос. Смело посмотрел в лицо трибуна. В его черных глазах Германик прочел непреклонный отказ. Для убедительности он положил свою пятерню на поверхность сундука. «Трогать нельзя!»

Трибун с недоумением воззрился на это явление варварского патриотизма. Что ант себе позволяет? Мало того, что его буквально из ямы вытащили, так еще диктует свою волю римскому офицеру!

– Трибун, не совершай непоправимого! – раздался взволнованный голос Эллия Аттика. Грек самовольно оставил место гребца и поспешил к началу разворачивавшейся драмы. – Идарий сохраняет верность своему роду и великому Божу. То, что скрыто в сундуке, принадлежит антам и может доставить серьезный урон готам. Кстати, и нашим врагам.

Последняя фраза заставила Константина Германика опустить правую руку, привычно легшую на рукоять спаты. В словах бывшего актера был резон. Откровенно говоря, трибун еще не решил, что делать с содержимым сундука. Если бы, уподобившись Люту, намеривался присвоить, то уж точно бы оставил Идария в яме вместе с его князем.

Однако практичный офицер Империи руководствовался соображениями целесообразности, а не жадности, что и отличало его от речного волка. Сундук со спасенным антским золотом в переговорах с князем Божем мог стать охранной грамотой, обеспечив офицеру возвращение домой.

Впрочем, если такая встреча не состоится, то драгоценный метал всегда можно использовать, чтобы откупиться от настойчивых завистников с колчанами, полными стрел.

Ото всех, кроме готов, разумеется. Что движет Атаульфом, чей смертоносный приказ он исполняет, трибун Галльского легиона никак не мог уразуметь.

– Слушай, тень Эсхила, доходчиво объясни нашему варвару, что я не собираюсь присваивать золото его князя, – потребовал Константин Германик у грека.

Тот, осознав важность момента, сосредоточился и разыграл целую драму в нескольких эписодах. Указывая на реку, «греб» мнимым веслом, торжественно «вручал» сундук самому Идарию, чтобы тот потом передал его… На «небо»?!

– Ты зачем на небо указал, обезьяна беззубая? – наорал на своего слугу трибун, заметив, что Идарий, до сих пор с пониманием относившийся к импровизированному мимическому представлению, оказался сильно озадачен.

– Так ведь князь Бож – велик! И – могуч! – возразил уязвленный актер.

– Но могуч – на земле! На небе он уже покойник! Зачем ему там сундук?!

Представление явно срывалось. Константин Германик, проявив незаурядную воинскую сметку, вынужден был внести поправки в развитие действа. Показал рукой на сундук, затем ткнул Идария в грудь. Усиленно «заработал» веслом, снова показал на сундук, на Идария, затем дважды выразительно произнес:

– Бож! Бож!

– Бож! – худое бледное лицо анта, испещренное ранними морщинами, следствием пережитого в плену, неожиданно расцвело детской счастливой улыбкой. – Бож!

– Учись драмы сочинять, – снисходительно бросил римский офицер греку Аттику. – А теперь исполни роль раба-посланника, как в «Персах» Эсхила, слыхал, надеюсь, о таком? Проберись к Маломужу, укажи ему в направлении правого, нет, лучше левого берега, пусть высматривает укромную заводь.

В трагедии Эсхила «Персы» посланник, возвестивший царице великого государства о гибели флота в битве с греками, отнюдь не был рабом. Не мог им быть априори, такие вести рабам не доверяют. Однако актер Эллий Аттик на этот раз решил благоразумно промолчать.

Освободившаяся на время «представления» правая рука римского трибуна снова привычно легла на рукоять спаты.

Когда солнце клонилось к закату, Аттик на носу судна встал в полный рост, указав в направлении левого берега. Константин Германик повернулся к Иннокентию, правившему кормовым веслом: «Поворачивай!»

Спустя некоторое время лодия ткнулась в глинистый грунт. Трибун мысленно оценил сметку Маломужа, выбравшего верное место. Ант наверняка предусмотрел тот факт, что коль их преследуют конники, то возле реки копыта коней будут скользить по влажной глине. Пусть ненамного, но увеличив шансы для поспешного отплытия.

Другое дело, что среди чавкавшей глины трудно было найти источник чистой воды. Впрочем, следовало решить главный вопрос.

Трибун жестом предложил анту взяться вместе с Калебом за массивные ручки сундука и вынести его на берег. Сопровождаемым настороженно оглядывающимся фракийцем, не выпускающим из рук боевой серп, и Аттиком, с Цербером на поводке, Германик сошел за ними.

– Иннокентий, ты – кормчий, значит, остаешься за старшего! – распорядился он, почему-то доверяя этому нескладному высокому жителю Константинополя. Напротив, совершенно не внушал доверия убийца Овдий, но тут выбора не было. – Овдий, стереги гребцов. Чтобы не случилось, вы обязаны нас дождаться! – отдал приказ франку.

Тот, по своей привычке, не поднимая головы, что-то угрюмо пробормотал.

Шагов на сто отошли в сторону, забравшись в густой высокий прошлогодний камыш, до сих пор осыпавший путников тленом умирания. Остановились на маленькой песчаной проплешине. Калеб не без усилий сбил кованый замок обухом боевого топора из контрабанды купца Аммония. Отбросил крышку из мореного дуба.

Серебро, в основном серебряные динарии. Константин Германик почувствовал легкое разочарование. Хотя в столице Империи его высокий покровитель и упоминал о том, что «варвары бедны, очень бедны, золотая монета будет им подарком», но все же не мог представить, что покойный князь Доброгаст будет прятать серебро.

Впрочем, стоило трибуну глубоко запустить руку в россыпь серебряных монет, он извлек несколько увесистых кожаных мешочков. Развязал один из них, подставил ладонь. Посыпались старые монеты: круглые, овальные, с непонятными надписями и почти стершимися рисунками.

– Это же – дарик! – возбужденно заявил Эллий Аттик, – монета великого Дария! Свидетель походов Александра Македонского! Я такую древность только у одного иудея-менялы видел в Мемфисе! А вот – парфянская серебряная драхма с профилем царя Орода. Статеры Кушанского царства.

– Все ты знаешь, – недовольно пробурчал Германик. – Но весь этот хлам разве что твой иудей в Мемфисе купит. Не вижу я настоящего золота!

– Открой второй мешочек, – вкрадчиво посоветовал грек. – Он хоть и поменьше будет, но мне кажется…

Чутье Аттика не подвело. Стоило римскому трибуну развязать второй мешочек, в руках у него оказались настоящие полновесные золотые динарии Константина Великого, Юлиана Отступника и даже совсем «свежие» любимого и обожаемого императора Валента.

На самом дне сундука лежали золотые сасанидские графины, декорированные фигурками танцующих девушек. Индийские чаши из горного хрусталя и граната. Какие-то странные, изогнутые длинные кинжалы, украшенные головой льва. Множество застежек-фибул, всяческих амулетов, по большей части бронзовых и серебряных, но были и золотые.

– Антский князь брал не только деньгами, но и простыми застежками, – с иронией подвел итог Константин Германик. – Впрочем, содержимого этого сундука достаточно, чтобы нанять и прокормить в течение года пограничный легион, или ауксилию по-новому.

– Много ли это солдат? – полюбопытствовал Эллий Аттик.

– Две-три тысячи, – скупо ответил офицер.

Сказал неправду. Но в самом деле: не посвящать же хитрожопого грека в истинное состояние дел!

…Сокращение численности римских легионов началось при Константине, когда количество солдат в этом легендарном строю с десяти-двенадцати тысяч было уменьшено до шести тысяч бойцов. Константин Великий отдал предпочтение варварской коннице и варварским же мобильным отрядам.

В результате, припомнил трибун свидетельство своего старшего друга Аммиана Марцеллина, уже не так давно, при осаде персами Амиды, хотя в городе официально находилось семь римских легионов, всего численность осажденных, включая мирных жителей, не превышала двадцати тысяч человек!

Из семи легионов большая часть состояла из этнических германцев. Галлы были отчаянно храбры, но бестолковы. Совершая вылазки за стены, они «приносили столько ж пользы, сколько приносит на огромном пожарище вода, доставленная в пригоршне одного человека», – помнится, сказал тогда Аммиан Марцеллин, сам чудом спасшийся из города после прорыва персов через крепостные укрепления.

Константин Германик, благодаря усилиям тестя чувствовавший себя истинным римлянином, подумал: «Нынешние легионы только и называются таковыми, отличаясь от легионов Помпея Великого так же, как полновесный золотой динарий от стертой индийской монеты, с едва различимым профилем носатого и лысого царька».

Впрочем, размышляя о тактике сражений именно в местных условиях, он пришел к выводу, что несколько тысяч обученных и вооруженных бойцов вполне могут перевесить чашу весов в затянувшемся противостоянии антов с готами.

За стратегическими соображениями, трибун не заметил, как его отряд возвратился к месту стоянки.

Тут все тоже было без изменений. Привычно хмурый Овдий скупо доложил:

– Трусы-гребцы боятся отойти от лодки на десять шагов. Воду искать некому.

– Да ее тут может и не быть, – мудро решил Константин Германик. – Поплыли дальше, уповая, что речной бог сменит гнев на милость и дарует нам бухточку с прохладным источником.

Антский речной бог, наверное, удовлетворенный тем, что золотишко достанется его любимому князю Божу, явил милость большую, чем даже рассчитывал римский офицер. Он буквально преподнес небольшой островок, как бы сам по себе возникший среди волн изрядно замутненного и до сих пор неспокойного Гипаниса.

– О, чудо! – простонал Эллий Аттик. – Если разведем костер, то я хоть простираю свою рубаху, вши совсем заели!

Это он сказал напрасно. Трибун схватил грека за ухо и, дождавшись, пока тот взвыл от боли, медленно и внушительно произнес:

– Ты – не император-философ. Вшей, подобных тем, что, по свидетельству злопыхателей, обитали в «густо заселенной бороде» Юлиана, тебе разводить не дозволено! К моей собачке не подходи, пока не очистишься, как дорогая проститутка перед походом к префекту!

– Понял я, понял! – запричитал бедный грек. – Я – не император-отступник, я помоюсь!

Высадились. Идарий, привлекая внимание трибуна, знаками дал понять, что большая часть острова до сих пор подтоплена полноводным после зимы Гипанисом. Доказательством были словно выраставшие из реки громадные высокие ивы, опустившие ветки, как женщины косы, в быструю воду. Где-то в зарослях в середине островка угадывались гнезда бакланов; стремительно проносились речные чайки. Мощно и ровно взмахивая крылами, в воздухе проплыла пара аистов.

– Птичий рай, – произнес Константин Германик. – А если так много птиц, то наверняка достаточно рыбы. Что-то давно мы не ели речной похлебки!

Обрадованные гребцы тут же забросили сеть. Ловили на мелководье, поэтому им попадалась мелкая же рыба: небольшие зубастые «скифские» щуки да усатые сомики. В сеть угодила речная черепаха и десяток темно-синих раков. Впрочем, более чем достаточно для обильной похлебки. Нашли источник с чистой прозрачной водицей.

Все складывалось слишком хорошо, и трибуну это не нравилось. Взяв пса на поводок, он лично обошел маленький остров буквально вокруг и поперек. Приказал развести костер в глубокой яме, среди зарослей кустарника, чтобы не быть замеченным с берега.

– Ночью дежурить по очереди: сначала ты, Тирас, после – Калеб, – приказал своим телохранителям.

– Что тебя беспокоит, командир? – из ниоткуда возник почему-то голый, укрывший только срамное место и тощий зад лопухами Эллий Аттик. – Лично я впервые за много дней почувствовал себя в безопасности.

Германик пристально посмотрел на актера:

– «Одиссею» помнишь? Как греки высадились на блаженном острове у волшебницы Цирцеи и та превратила спутников Одиссея в свиней? Как бы нас тут кто-то не превратил в покойников… Э-э-э, кстати, о Гомере. Ты зачем свой член под лопухом спрятал? Куда рубаху дел?

– Ты же сам сказал: «очиститься, как… талантливая актриса перед представлением», – напомнил грек. – Два гребца за серебряный динарий постирали мое белье и сейчас выжаривают его над костром, уничтожая последнюю живность, возможно, задержавшуюся в складках.

– А где ты динарий взял, не в антском ли сундуке? – подозрительно осведомился опытный в таких вещах трибун.

– Как ты мог такое подумать?! – возмутился Аттик. – Я все время был рядом с тобой и только туда заглянул.

– Помнится, некоторые монеты ты рассмотрел достаточно внимательно, держа их в руках, – уточнил Германик.

– Сейчас я нищ и беззащитен, подобно Диогену. Впрочем, нет, еще более несчастен. У того была хоть бочка, у меня только варварский лопух на чреслах. Горе мне, горе! – закрыв лицо руками, запричитал лицедей.

Командир рассмеялся:

– Удивляюсь твоей наглости! Но учти: если о пропаже хоть одной монетки разнюхает страж сундука Идарий, покрывать не стану. А сейчас поспеши к костру, побрей при свете огня бороду, как это сделали продажные философы после смерти своего кумира Юлиана. Возвращайся назад свежим и не вшивым. Мой Цербер должен быть выше подозрений, как сам знаешь кто!

Глава ХХХVII

Ночной гость

Уже отослав актера, Константин Германик сообразил, что неплохо бы помыться и самому. Нагревать воду в котле, в котором гребцы кипятили вшивое белье, представлялось решительно невозможным. В этот момент трибун заприметил в тени кустов длинную нескладную фигуру нового кормчего, византийца Иннокентия, и решительно подозвал соплеменника. Тот, быстро вникнув в суть проблемы, незамедлительно предложил воспользоваться бронзовым чаном, в котором обычно держали пресную воду для утоления жажды во время речного перехода.

Конечно же, это не шло ни в какое сравнение с кипятком из «бельевого», а уж тем более громоздкого медного котла, в котором варили рыбную похлебку.

С помощью великана Калеба кормчий Иннокентий принес бронзовый чан, наполненный прозрачной водой из источника. Умело развел костер. Позвал анта Маломужа, что-то нарисовал на песке, указав на ближние тонкие ивы. Ант кивнул головой и достал из-за пояса не боевой, а плотницкий топор.

– Что ты задумал? – полюбопытствовал трибун.

– Баню тебе соорудить, командир, – сообщил Иннокентий. – Если не возражаешь, конечно.

Германик, признаться, о походных банях краем уха что-то слышал, но никогда их не видел. В африканских гарнизонах древесина была в основном привозной; во время Персидского похода ее не было вовсе. Если конница еще успевала омыться в мутных и широких азиатских реках, то пехотинцам не доставалось и этого.

Иннокентий тем временем быстро вырыл неподалеку от воды квадратную ямку, по краям обложил ее крупными валунами, отполированными быстрым течением Гипаниса. Маломуж приволок три высокие жерди, врыл их в землю, наклонил одна к другой и связал сверху. Вышло что-то вроде варварского святилища. Для полноты картины кормчий развел в яме огонь. Поперек положил несколько длинных железных стрел для «скорпиона», позаимствованных из контрабанды покойного Аммония. Все это напомнило грубую жаровню. Но вместо кусков жертвенного мяса Иннокентий аккуратно разложил поверху железных стрел камни-голыши, предварительно вымытые в реке.

Калеб снова отлучился, на этот раз вернувшись с рулоном парусины. Ткань быстро натянули на деревянный каркас. Палатка начала зримо «полнеть» изнутри теплым воздухом. Края парусины поспешили утяжелить камнями.

Иннокентий, выждав некоторое время, зашел в палатку, вынес оттуда угли и золу. Вдвоем с Калебом затащил внутрь медный чан с подогретой водой.

– Командир, термы – готовы!

Внутри палатки была жарко и темно.

– Мой отец зарабатывал массажем в народной бане-лутре, что неподалеку от площади Тавра, – произнес Иннокентий. – Если желаешь, я припомню кое-что из его уроков, пропарив тебя, и сделаю массаж.

– Желаю, – охотно согласился трибун, с наслаждением улегшись животом на банку гребца, которую снял с купеческого кораблика предусмотрительный кормчий.

Безусловно, Иннокентий был мастером массажа. Константин Германик понял это сразу, по первым же приятно-болезненным пощипыванием и похлопываниям.

– Не напрягайтесь, – бормотал Иннокентий, обрабатывая спину офицера. – Слышишь хруст? Это соли, следствие нерегулярного питания в молодости и обильного винопития. Их надо разбить, иначе ты руки не сможешь поднять от неожиданного радикулита.

– Питание солдата императора не может быть регулярным, особенно в походах, – резонно возразил Германик, морщась от неожиданных щипков. – А что касается вина, то ты еще не видел, как пьют в гарнизонах.

– Представляю, командир, – неожиданно резко сказал кормчий. – Мой покойный отец был солдатом, он сильно пил после ранения.

– Вот как? Не знал.

Трибун редко признавал свою неправоту. Но сейчас речь шла о солдате…

– Наверное, я был груб, – поспешил извиниться кормчий. – Прости меня.

– Уже простил. А где твоего отца ранили?

– Его ослепили персы царя Сапора в Месопотамии, захватив в плен после взятия Амиды.

Дальше последовал безыскусный рассказ сына римского солдата о том, как его ослепленного отца победители оставили умирать среди трупов и руин некогда большого города. И как остатки гарнизона – безрукие и безногие бойцы – собрались вместе, чтобы вернуться на родину. Большинство умерло от голода, некоторых сожрали львы в дельте Ефрата, другие утонули в полноводном Тигре.

Отцу Иннокентия несказанно повезло, он вернулся домой, в предместье Константинополя. На пенсию за ранения обучился профессии и в корпорации банщиков купил себе должность массажиста. Умелые слепые массажисты ценились столичными аристократками.

Бывший солдат некоторое время хорошо зарабатывал, но затем начал пить. Был изгнан из позолоченных богатых терм с глубокими бассейнами и скоро оказался в бане-лутре для простолюдинов с бассейнами по колено. Там если и платили за массаж, то не больше пары медных оболов. Деньги пропивались на месте. Смерть быстро нашла обессилевшего от горя слепого пьяницу.

– Мне жаль, Иннокентий, – пробормотал римлянин короткую фразу, служившую у него чем-то вроде отходной молитвы. – Ну а сам-то ты как здесь оказался?

Иннокентий, закончив массаж, обдал трибуна теплой водой.

– Все просто. После смерти отца я решил не испытывать судьбу, хоть в корпорации уже прошел курс обучения и мог претендовать на место банщика. Нанялся на купеческую корбиту, уплыл подальше от войны и вина, сначала к фризам, затем в Гётоланд, земли гётов. Уходили из Константинополя с дорогими тканями, приправами, сладким вином, возвращались назад с пушниной и добрым железом. Ну а сейчас, командир, тебе самое время окунуться в прохладную воду Гипаниса, а затем, хорошо укрывшись, крепко поспать.

– Я так и сделаю, – пообещал трибун. – Благодарю за массаж. Только вот что пришло мне в голову. Наверняка ты немного знаком с медициной. Почему не вызвался помочь раненому Аммонию, когда я спросил о лекаре?

– В порту поговаривали, что египтянин торговал не только с союзниками Империи. Его корбиту видели в дельте Ефрата, у персов, – прозвучал из темноты хриплый голос сына римского солдата, чей отец был ослеплен персами на развалинах Амиды.

Константин Германик направился было к реке, но, осторожно попробовав воду пальцем ноги, решил не рисковать после бани. Зато на мелководье вдоволь порезвился его четвероногий друг. Когда он вышел наконец к хозяину, милостиво позволил вытереть себя большим куском сухой холстины. Терпеливо дождавшись конца процедуры, сам отряхнулся так, что забрызгал последнюю чистую тунику трибуна, которую тот надел после импровизированной бани.

Трибун опешил. От любимого пса он такого подвоха не ждал.

– Почему великолепный офицер не подождал меня? – Из кустов показался свежий, как младенец, бритый, как сенатор старого Рима, Эллий Аттик. – Разве благородное это занятие: собаку купать? Пусть даже свою.

В подобной ситуации ругать пса было неразумно, грека – несправедливо, себя самого – решительно не хотелось.

Пришлось снова обратиться к Иннокентию.

– Постираешь мое белье? – скорее, предложил, чем приказал соплеменнику. – Знаю, что устал, но…

Иннокентий правильно понял римлянина. Рубаха, туника – это что-то очень личное, вроде собственного тела, которое можно доверить только знакомому банщику.

– Конечно же, сделаю все, как надо. Но тебе придется спать обнаженным. Твои вещи, даже над костром, высохнут разве что под утро. За огнем надо будет проследить, позволь я останусь на пляже вместе с гребцами. Вместо меня у весла подежурит кто-то другой.

Трибун, уже знакомый с традициями речных переходов, знал, что кормчий обычно устраивается на ночлег возле своего весла, но не возражал.

Разомлевший от пара походной бани, относительно успокоенный кажущимся безопасным местом, Константин Германик, завернувшись в александрийский ковер, крепко уснул.

Проснулся он от гневного возгласа Тираса, охранявшего его утренний сон. Тот, свирепо ругаясь на фракийском, вглядываясь в мутную реку, тыкал в воду серпом, словно рыбак трезубцем.

– Ты чего орешь? – осведомился командир, еще не отойдя от сладкого сна. – Потопельника антского увидел?

– Не – потопельника! Покойника! И – своего при этом! – прорычал донельзя обозленный Тирас. – Оглянись!

Трибун обернулся. На другом конце судна, закинув руку на кормовое весло «спокойно» сидел мертвец с перерезанным горлом – один из гребцов, посланный Иннокентием подежурить вместо него.

На крик фракийца сбежались члены команды. Все понуро молчали, подавленные быстрой и наглой смертью.

– Пират позлодействовал, – выразил общее мнение Эллий Аттик. – Только Лют способен ночью вот так, что никто и не услышит, подплыть.

«Почему пес не залаял?» – подумал Германик, но тут же сообразил, что Цербер до сих пор числит Люта среди своих.

Удерживая одной рукой тюк на голове, проваливаясь в воду по грудь, с берега до лодки добрался высокий кормчий.

– Речной волк в меня метил, – меланхолично заявил он. – Пират подплыл ночью бесшумно, правильно зарезал бедолагу. Откуда ему знать, что я ночью возле костра был? Да, командир, возьми, кстати, свою одежду, она высохла.

Римлянин, приняв тюк, озадаченно посмотрел на вытянутое худое лицо Иннокентия. Ему можно было дать и тридцать, и все сорок лет. Жидкие волосики прилипли ко лбу, куцая бородка давно нуждалась в элементарном уходе. Он производил гнетущее впечатление своей кажущейся медлительностью. Если бы сам Константин Германик не был свидетелем того, как ловко он управляется с кормовым веслом, разводит костер и устраивает походную баню, никогда бы не поверил в то, что этот человек на самом деле решителен и смел. Может, от рождения таким был? Или трагедия с отцом подкосила?

– Иннокентий, позволь полюбопытствовать, – в непривычной для себя манере спросил трибун Галльского легиона. – Зверское убийство твоего товарища тебя не взволновало?

Кормчий, по-прежнему стоя по грудь в воде, задумчиво пощипал освободившейся правой рукой бородку:

– На все воля Божья, командир. Откровенно говоря, я не думаю, что вернусь домой. Что мы все вернемся, – уточнил он, странно улыбнувшись и показав при этом порядком стершиеся зубы.

Прозвучало это не зловеще, но жалко.

– Объяснись, – немедленно потребовал Константин Германик.

Иннокентий опять пощипал редкую бородку, опять странно улыбнулся.

– Дело в том, что хоть плаваю я уже с десяток лет, ни в одной купеческой экспедиции я не встречал столько смертельных ловушек за столь короткое время. От сарматов до готов и от землетрясения до пиратов-убийц. Понимаешь, я пережил все: волны высотой с кафизму ипподрома; жажду в южных морях, от которой некоторые принимались пить морскую воду и сходили с ума; голод, когда мы потеряли ориентировку в северных морях и варили свои ремни. Но там, по крайней мере, я верил, что худшее можно и нужно пережить, переждать, и я попаду в конце концов на острова Счастливых, о которых мне рассказывал один книжник в бане, называя их еще Елисейскими полями. Но тут, в этой варварской стране, скифский рок преследует нас. При этом развлекаясь, как изощренный стрелок на охоте, медлит перед тем, как с истинно варварским наслаждением поразить нас одного за другим.

Трибун выслушал все это молча, но не отреагировал никак. Его жизнь была наполнена смертельными рисками, которые подчас могли посоперничать с нынешней, не такой уж безнадежной ситуацией.

Он никогда бы не стал одним из избранных офицеров солдатского императора, если бы искренне не верил в конечную победу и торжество идеи, которую внушил ему сам блистательный Валент.

– Вели гребцам предать покойного земле, – приказал Иннокентию. – Сам тем временем обойди корабль, осмотри, нет ли повреждений, искусственных пробоин в корпусе. Лют мог всякое подстроить. Твой рост и опыт позволят избежать преждевременной встречи с местным охотником, скифским роком.

Глава ХХХVIII

Удачная встреча

По словам Иннокентия, который на языке жестов пообщался с антом Идарием, до Перевалки и городища под названием Шпола было около четырех дней ходу. Константин Германик задумался, уже привычно гладя пса по загривку. Цербер нервно передергивал спиной, сучил лапами. Ему явно хотелось кого-то загрызть, но на лодии врагов, увы, не наблюдалось. Страшный боевой пес сдерживался из последних сил.

– Лежи спокойно! – приказал трибун своему любимцу. – Надо было ночью активность проявлять. Почему Люта пропустил?

Цербер повернул морду к хозяину. Честное слово, но в глазах собаки Константин Германик прочел искреннее раскаяние. Так ведет себя десятилетний ребенок, когда отец укоряет его по поводу сломанной игрушки. Константин вспомнил, что сейчас возраст пса, скорее, детский, чем юношеский, понимает он, судя по всему, не смысл обращения, но тон речи. Следовательно, говорить стоит медленно, разделяя слова и понятия.

Он снова погладил Цербера.:

– Люта больше не пропустишь? Лют – враг. Лют – враг!

Умный пес все понял, сопоставив слова «Лют» и «враг», гавкнул в ответ.

Дальнейший переход против течения по реке под названием Тикич был сопряжен с чувством постоянной опасности. И это несмотря на то, что неширокая, но быстрая река протекала среди болот, густо заросших ядовито-зеленой осокой с острыми, словно отточенный меч, краями. Пытаясь вырвать листья молодой травы, можно было серьезно порезать ладонь, об этом ант Идарий жестами предупредил гребцов. Еще он, выразительно показав налево, ткнул себя пальцем в грудь. Мол, «наша антская территория»; кивнув направо, выразительно развел руками: «Территория – ничейная. Может, гуляют сарматы. Может, злодействуют готы. Может, даже гунны прорвались».

Разумеется, для очередной ночевки пристали к левому берегу. Среди болот и густой осоки нашли не островок, а отмель. Опасаясь вражьего ока и ночных гостей, трибун запретил разводить огонь. Впрочем, из чего? Влажной осоки? Неприкосновенный небольшой запас дерева на лодии держали на крайний случай, если не дай бог что-то случится с суденышком и надо будет срочно разогревать смолу или сушить инструменты для ремонта.

Пребывая в дурном настроении, Константин Германик, завернувшись в ковер, попытался уснуть. Напрасно. Ночью внезапно похолодало, и даже те счастливчики-гребцы, которым удалось забыться в тяжком сне, то и дело вскрикивали и стонали.

К трибуну приблизился кормчий Иннокентий.

– Вижу, ты не спишь, офицер. У нас такое часто бывало, особенно в северных морях. Но, поверь мне, эта промозглая ночь все-таки – летняя. А представь себе холодные осенние ночи где-то в морях возле острова Скандза, откуда так поспешно убрались готы.

– Я уже не верю, что существуют острова, на которых тепло, – проворчал римлянин.

– Отчего же, – живо возразил Иннокентий. – Мне довелось слышать, а один матрос даже уверял, что издалека видел Елисейские поля, именуемые также Счастливыми островами.

– Да? – недоверчиво переспросил трибун Галльского легиона. – И что же он там видел?

– Ну, положим, находился он на достаточно приличном расстоянии от Елисейских полей, – начал свой рассказ кормчий, попросив разрешения присесть рядом. Даже в темноте было видно, как он поднес руку к лицу, видно, по привычке пощипывая редкую бородку. – Матрос тот уверял меня, что хорошо рассмотрел счастливый остров Эйре, когда их торговую корбиту унесло штормом за Геркулесовы столбы в открытый океан и они полностью потеряли ориентировку.

По словам того матроса, гранитный остров Эйре внезапно возникает среди воистину безграничных вод и похож, скорее, на отвесный утес высотой не менее ста локтей. Еще тот матрос разглядел над островом, как ему сначала показалось, радугу, но когда корбита подошла поближе, то обнаружилось, что это не радуга вовсе, а приятного цвета река, вытекающая прямо из небес. Даже издалека терзаемые жаждой моряки торговой корбиты почуяли запах пресной воды, о глотке которой мечтали уже который день. Именно в этот момент над кораблем внезапно пролился обильный дождик. Поспешно собрав воду с небес, матросы корбиты возблагодарили Господа, спасшего их возле воистину счастливого острова Эйре.

– А что произошло дальше? – полюбопытствовал Германик. – Каким образом корабль вернулся в Константинополь?

– На мачту внезапно села маленькая красивая птаха, – помолчав, продолжил Иннокентий. – И что-то начала не петь, но говорить по-птичьи. Потом поднялась и, покружившись в воздухе над кораблем, полетела в сторону встававшего солнца. Капитан корбиты, человек набожный, все понял правильно и развернул корабль в том направлении. На четвертый день корбита была у берегов Франкии.

– Хорошая сказка, особенно в холодную ночь, – пробормотал сонный трибун, натягивая на себя александрийский ковер. – Кстати, а что сталось с тем матросом и набожным капитаном?

– Утонули все, – меланхолически отметил Иннокентий. – Надеюсь, души их, словно дивные птицы, долетели до счастливого острова Эйре.

Утро третьего дня оказалось туманным. Решив, что это на благо, трибун приказал немедленно отчалить и налечь на весла. Оказалось, что просчитался. Лодия во что-то врезалась, причем с такой силой, что некоторые гребцы от неожиданности попадали с банок.

– Мель?! – вскричал встревоженно Константин Германик, обращаясь к Иннокентию.

– Что я могу отсюда видеть?! – произнес в ответ кормчий в конце лодии, который с самого начала возражал против движения в тумане вслепую.

Внезапно Маломуж, сидевший на носу и повалившийся при ударе лодии навзничь, рассмотрев что-то в тумане, возбужденно сказал несколько слов по-антски и громко захохотал. Этот неожиданный грубый смех привел всех в чувство, предотвратив панику. Ант, привлекая всеобщее внимание, показывал пальцем на воду и продолжал веселиться.

– Что он, с ума сошел?! – разозлился трибун. – Что он там увидел?

Иннокентий, оставивший кормовое весло на доверенного гребца, быстро пробрался к Маломужу.

– Лодия попала в рыбачьи сети, – громко объяснил он трибуну. – Наверное, для него это очень смешно.

– Повреждения есть? – хмуро бросил в ответ Константин Германик.

– Нет. – Для подтверждения своих слов Иннокентий вдобавок покачал головой. – Разве что сети порвали.

Туман быстро рассеялся, и стала видна общая картина произошедшего. Неширокая речка оказалась полностью перегороженной своеобразной рыбацкой «плотиной». Только вместо быков-основ в дно реки были вбиты мощные палицы, между которыми растянули рыбачьи сети.

Трибун пытался высмотреть на заболоченном берегу их хозяев, но заросли травы-осоки и развесистые ивы могли скрыть боевых слонов, не то что местных рыбаков.

Ситуацию мгновенно исправил Идарий, который, приложив ладони ко рту, начал что-то громко выкрикивать в направлении условной суши. Практически незамедлительно из травы поднялись фигурки десятка мужчин и женщин.

– По всей видимости, антские рыбаки, – важно заявил Эллий Аттик. – Трудолюбивые селяне охотно откликнулись на зов своего соотечественника.

Германик смолчал, не опускаясь до очередной словесной стычки с бывшим актером.

Идарий тем временем показал знаками, что можно пристать к берегу. Подошли несколько рыбаков, вблизи худых, высоких, но опрятных и чистых. Одеты они были в серые рубахи и штаны тоже из серой плотной льняной ткани, с заткнутыми за веревочные пояса короткими рыбацкими ножами. Анты зашли в воду, помогли освободить лодию от сетей.

Когда пристали к заболоченному берегу, от группы рыбаков отделился и, сильно прихрамывая, вышел навстречу римлянам широкоплечий мужчина с длинными усами, достававшими до груди. Был он явно не рыбацкого племени: упитанный, в меру ухоженный. К тому же незнакомец при ходьбе опирался на очищенную до блеска дубовую палку с бронзовым набалдашником, вылитым явно на заказ в форме головы степного быка тура и представлявшим немалую, даже по византийским, столичным меркам, ценность.

Незнакомец обнялся с Идарием, встреча явно была радостной для обоих. От трибуна не укрылось, что Идарий успел что-то тихо сказать своему приятелю на ухо. Тот с любопытством уставился на трибуна. Затем подошел ближе, с достоинством поклонился. На весьма пристойном греческом языке произнес:

– Мое имя – Ждан. Местные кличут меня Хромым, я на это не в обиде. Как видишь, офицер, я действительно сильно хромаю.

Константин Германик уже перестал удивляться превратностям своего похода – анабасиса, когда готская принцесса расхаживает в римском шлеме, а староста варварской деревушки обращается к нему на языке Гомера.

Поэтому не моргнув глазом он с достоинством ответил:

– Привет и тебе, хозяин здешней реки. Приятно удивлен, что ты знаешь греческий.

Ждан совершенно искренне благодарно улыбнулся. Улыбка осветила его приятное лицо с гармоничными чертами. Был он черноволос, снег седины упал только на виски. Карие глаза смотрели из-под густых бровей весело, трибуну даже показалось, что ант ему подмигнул. Правая рука анта, высовывавшаяся из-под ослепительно чистой тонкой льняной рубахи без рукавов, была больше и мускулистее левой. Такая диспропорция встречается у мечников и стрелков.

Перехватив взгляд Германика, Хромой Ждан снова заулыбался, видать, настроение у него часто бывало если не отменным, то уж точно хорошим:

– Ты почти угадал, римлянин. Я – действительно с детства обучен стрельбе из лука. Но я – не солдат. Я – охотник. Долгое время был лучшим охотником великого князя Божа.

– Почему «был»? – с солдатской прямотой спросил трибун. – Какой проступок ты совершил?

– Я не сумел застрелить белого тура и порадовать князя невиданной шкурой воистину царского животного, – просто объяснил Хромой, по имени Ждан.

Увидев недоумение на лице Константина Германика, он, забравшись на лодию и поморщившись, подогнул поврежденную левую ногу и, устроившись на банке гребца, начал неспешный рассказ.

Долгое время Ждан, тогда еще без приставки Хромой, был одним из самых близких, приближенных князя Божа. Тот в молодости (а это было так давно, что про Божа начали рассказывать сказки, будто он бессмертен) увлекался охотой.

До сих пор – а поговаривают, что Божу больше ста лет – князь уверенно сидит в седле. Однако на охоту уже не выезжает, справедливо опасаясь коварной готской засады. И впрямь – не потянешь же за собой на зверя пехоту да конницу!

Когда-то ведуны-анты нагадали князю: «Если кто-то из твоих поданных застрелит белого тура, а ты сам облачишься в его шкуру, обязательно выиграешь войну».

Добыть шкуру белого тура, что исполняет желания, было мечтой целых поколений охотников-антов. Многие видели этого зверя, но тур, почуяв незнакомый запах или просто заметив охотника, исчезал так же внезапно, как и появлялся.

Загодя, в течение нескольких лет готовясь к последней и решающей войне с готами, заклятыми врагами антов, князь Бож призвал Ждана, своего лучшего охотника:

– Любой ценой добудь мне шкуру белого тура. От этого зависит судьба моя, моих близких, всех антов.

Ждан высматривал белого тура весной-красой, жарким летом, стылой осенью. Наконец совершенно случайно заприметил его зимой, когда выпал первый снег. «По бескрайнему белому полю словно двигался большой сугроб, – просто сказал Ждан. – Когда на мгновение «сугроб» поравнялся с зеленым хвойным перелеском и сосны его оттенили, я отчетливо различил белого тура. До него было шагов триста, и я знал, что если поползу, то уж точно не настигну. Поэтому бросился бежать сломя голову, на ходу приготавливая для стрельбы лук. Я видел, как громадный зверь повернул ко мне свою морду и… клянусь страшным богом Дивом, ухмыльнулся. Именно в этот момент я угодил ногой в лисью нору».

Ждан замолчал, видно, в который раз переживая испытанное. Вертел в руках дубовую палку с бронзовой головой быка. Потом снова заговорил:

«Когда понял, что сломал ногу, не сдался, но попытался добраться до людского жилья. Полз, питаясь только корешками, четыре дня и четыре ночи. Как не замерз в степи, ума не приложу. Наконец дополз до речки, вблизи которой стояло рыбацкое селение. Распорядился послать гонца к князю. Бож отослал его обратно с обрубком свиной ноги.

Все было ясно без слов, я решил не рисковать, испытывая княжий гнев. Остался среди местных. А коль про костоправов они слыхом не слыхивали, то и лечить меня было некому. Кости срослись, но вкривь и вкось, и стал я с тех пор Хромым».

– Не позавидуешь тебе, – понимающе кивнул в ответ Константин Германик. – Однако хотел спросить тебя: где ты так хорошо греческий язык выучил? Ведь большую часть жизни в лесу провел…

Ждан опять улыбнулся. В отличие от глупой ухмылки Кожемяки или истерического хохота Маломужа, улыбался он весьма кстати в ответ на приветливый взгляд, а вот сейчас – отреагировал на замечание трибуна.

– Нет! Конечно, нет! В лесу только крики ночных птиц да днем фырканье, хрюканье, сопенье звериное. Греческому меня обучил захворавший купец из самого Константинополя. Ранней весной его высадили здесь сородичи, убоявшись заразы на торговом судне. Купец мучился в бреду три дня, и все это время я, памятуя о своих, уже залеченных бедах, не отходил от него. Растирал барсучьим жиром, давал настойку из трав с диким чесноком. Уж не знаю, какой бог помог ему: наш Триглав или ваш Назаретянин, но купец выздоровел.

Долгое время он был слаб, передвигался с трудом. Ну, как видишь, и я не очень подвижен. Вот мы и сдружились, деваться-то некуда. Купец обучил меня греческому, чтобы я мог рассказывать ему всякие охотничьи истории. Через полгода его забрали его же сотоварищи, возвращавшиеся из Самбатаса в Константинополь. Он, кстати, на них не был в обиде. Говорил, что поступил бы так же. Вот такие они купцы, особой породы люди. Вроде как туры: по большей части черные, бывают темно-бурые, но иногда встречаются рыжие.

– А как дальше жить будешь, что делать собираешься? – поинтересовался трибун Галльского легиона у бывшего княжьего охотника.

– Дальше? – Ждан несказанно удивился. – Дальше я плыву вместе с вами к Божу. Мне Иннокентий успел шепнуть о сундуке. Надеюсь, князь простит меня, если узнает, что я помог доставить золото для войны.

– Но – это моя лодия! – Константина Германика подобная наглость ничуть не разозлила. Напротив, позабавила. Откровенно говоря, Хромой Ждан нравился ему все больше и больше. Но все же… Следовало проявить командирскую твердость.

Трибун, пытаясь не уподобляться Ждану и не улыбаться, повторил:

– Это моя лодия!

– Но – это моя река, – резонно возразил Ждан. – Мы поплывем по ней вместе, офицер, и, клянусь небом, ты не пожалеешь. Во-первых, я обучен вашему языку; во-вторых, я умею метко стрелять из лука.

– А в-третьих? – с улыбкой поинтересовался римлянин.

– В-третьих, я спасу ваши жизни, поскольку на Перевалке вас ожидает засада. На одном берегу затаились готы, на другом стоят сарматы, страшные своими стрелами, зачастую отравленными.

Германик буквально остолбенел. Готы и сарматы сговорились? Змея с ежом?!

– Ты ничего не перепутал?

– С чего мне лгать? – пожал плечами Хромой Ждан. – Готы вчера ночью на рысях прошли мимо нас, даже не остановившись, чтобы убить. Неслыханное дело! А рано утром рыбаки, вышедшие ставить сети на том берегу, заметили в отдалении конных сарматов, также направлявшихся к Перевалке. Сомнений быть не может. Готы и сарматы, конечно, не подружились, но уж точно сговорились. Посуди, трибун, сам: что делать большому сарматскому отряду на Перевалке, где от весны до осени обитают полтора десятка бродяг, за мизерную плату перетаскивавшие купеческие лодии через вонючую трясину.

– Это действительно важное известие, – согласился трибун, кивком подозвав Иннокентия. – Но чем ты можешь нам помочь? И себя, кстати, спасти, если ты действительно собрался на поклон к князю Божу.

– Сегодня солнечный день, – объяснил Ждан, обращаясь уже больше к кормчему. – Ночь, как и предыдущая, будет холодной, причем очень холодной, это я вам говорю как охотник, умеющий определять погоду по крикам и полету птиц. Значит, утром над рекой нависнет плотный белый туман. Да такой густой, как молоко от местных коров, вскормленных на сочных приречных травах. Вытянув руку, вы не разглядите собственной ладони. Время тумана – время преодоления готско-сарматской засады. Мы проплывем так тихо, что они нас просто не услышат. И не увидят, это уже само собой.

– Надо полагать, что ты настолько хорошо знаешь местную реку или, скорее, ее дно, что берешься провести лодию, даже когда, по твоим же словам, не видно «собственной ладони»? – В голосе Иннокентия явно прозвучало сомнение.

– Я не только проведу лодию, но помогу на Перевалке, – решительно заявил Хромой Ждан. – Мои послушные рыбаки будут ждать нас у одной из самых опасных местных трясин. Сколько зверья в ней сгинуло! Даже мои стрелы стольких не достали! Трясина подлая, коварная зеленая травка да сосенки на относительно сухих участочках создают видимость спокойствия. Но – это спокойствие могильной ямы. Осторожный серый волк и то попадался в эту ловушку. Поэтому, если готы за нами сунутся, считай, многих не досчитаются! – Хромой Ждан весело рассмеялся собственному каламбуру.

Глава ХХХIХ

Предупрежден – значит вооружен

– Кормчий, что думаешь по этому поводу? – поинтересовался Константин Германик у Иннокентия.

Беседовали без свидетелей. Лодия бросила якорь невдалеке от болотистого берега. Хромой Ждан отправился в поселок, чтобы приказать рыбакам вовремя явиться к Перевалке. Гребцы играли в кости или дремали. Солнце действительно сильно припекало, прогноз охотника оправдался. Все к лучшему, но от болот несло резким запахом разлагавшихся водорослей.

В ответ на прямо поставленный вопрос командира, Иннокентий неожиданно тихо, словно беседуя сам с собой, начал:

– Римский император Домициан решил, что возвысился настолько, что мог бросить вызов небу. Однажды утром он спросил своего астролога Асклетариона: «Ты предсказываешь судьбы другим, но знаешь ли ты, какая кончина ожидает тебя самого?» Астролог печально ответил: «Увы, цезарь. Моя кончина будет позорной, меня разорвут собаки». Домициан рассмеялся и велел астролога тут же прирезать. В тот же день клиенты, как в то время называли прихлебателей-лизоблюдов, возлежавшие возле пиршественных столов, шумно радовались остроумной «находке» своего благодетеля. Печальным оставался только актер Латин. Когда император грозно осведомился: отчего тот не ликует вместе с остальными, Латин ответил: «По дороге к императорскому дворцу мне пришлось миновать площадь, где сжигают трупы умерших или казненных. Как раз одним из них оказался твой астролог. На моих глазах внезапный порыв ветра загасил пламя. Воспользовавшись этим, стая бродячих собак вытащила тело астролога и принялась его рвать и тут же пожирать».

Услышав подобный странный и достаточно мутный ответ на свой более чем конкретный вопрос, трибун поморщился:

– Я же тебя о чем спросил?! А что ты мне наврал?!

– Он ответил тебе рассказом историка Светония, – из-за спины трибуна раздался голос проныры Эллия Аттика. – А сводится эта притча к главной мысли: от судьбы не уйдешь.

Константин Германик в раздражении обернулся к греку. Тот за его спиной с невинным видом чесал брюхо Церберу. Пес возлежал на спине, поджав лапы и от удовольствия громко сопел.

Гнев хозяина собаки мгновенно улетучился.

– Ладно, если ты все слышал, то изволь объясниться до конца, а то наш Иннокентий любит сказки рассказывать.

– В отличие от капитана Аммония, искренне уважаемый мною кормчий Иннокентий в популярной форме дал тебе, командир, понять, что и выхода-то у нас другого нет, как попытаться проскочить сквозь двойную засаду. Иное дело, Иннокентий приписывает все року, фатуму… Судьбе, которую нам изменить не дано.

– А ты чему… приписываешь? – Германик сформулировал вопрос нескладно, но актер понял его правильно.

– Я – атеист! – заявил он, гордо задрав подбородок. – Уж извини, я не только в судьбу, но даже в Бога не верю.

Презрительно посмотрев на гречонка, трибун встал и помочился за борт.

– На войну бы тебя, – бросил он актеру, – на стены Амиды. Под персидскими стрелами, знаешь ли, все мигом Господа вспоминают. Даже греки.

Иннокентий, по привычке пощипывая куцую бороденку, внезапно выступил на защиту Аттика:

– А собственно, разницы нет: верим мы в фатум или подчиняемся логике. Все равно назад дороги нет. Нас рано или поздно «накроют» на ночном привале или просто перестреляют на нешироком участке реки. А так есть хоть призрачная, но надежда. Кстати, вот и наш Харон.

С трудом вытаскивая покалеченную ногу из болотистого грунта, к берегу упорно ковылял Хромой Ждан с колчаном за спиной, увесистой палкой в правой руке и большим луком в левой.

– Боец! – искренне заявил офицер Галльского легиона. – Заметьте, он ничего не взял с собой, кроме оружия.

– Может, собирается вернуться? – предположил Иннокентий. – Поэтому и вещей с собой не взял. А может, просто тяжело все донести.

– Нет, тут другое, – безапелляционно провозгласил Элий Аттик, тоже с неподдельным интересом наблюдая за прибытием Хромого Ждана. – Он из другого мира. Как говорили наши в период расцвета Аттики: «Сломай дом, построй корабль».

Хромой Ждан как и прежде с видимым усилием взобрался на корабль; присев на банку гребца, рукой согнул левую покалеченную ногу и, подсунув ее под правую, устроившись поудобнее, заявил:

– Мои рыболюбы отправились в подлесок, где срубят березку на длинный и упругий кий. Уважаемый Иннокентий, – уже обращаясь к кормчему, молвил Хромой Ждан. – Накажи гребцам весла из уключин вынуть. Грести они должны, держа весла в руках вертикально, темп будешь задавать ты, буквально на выдохе, как можно тише. Шепотом гребцы должны мгновенно передавать с передней части лодии все мои распоряжения тебе в конец кораблика. Учти, что глубина Шполки в том месте, где притаилась засада совсем небольшая. Собственно, это уже не речка, но ее исток из болот. А о ширине речушки и говорить не стоит, десятка два шагов поперек не более. Поэтому преодолеть течение, пусть и несильное, и зайти в спасительную для нас трясину, где будут ждать мои рыбаки для перетаскивания большой лодки через топь, мы должны до того, как жаркое солнце и ветерок разделаются с утренним туманом. Иначе нас заметят с берега и просто перестреляют.

– А на каком расстоянии от реки будут стоять готы и сарматы? – нахмурившись, уточнил Иннокентий.

– Берега, как ты видишь, сильно заболочены, – объяснил Хромой Ждан. – И чем выше по течению, тем больше. Думаю, что основные силы как готов, так и сарматов будут находиться, по крайней мере, в трехстах шагах от линии чистой воды. Они же все на лошадях, значит, двойная нагрузка на и без того предательский грунт. Однако я предполагаю, что союзнички уже выслали разведку к реке, человек по пять с каждой стороны как минимум. Наверняка это лучники и наверняка лучники лучшие.

Тут Ждан, явно не выдержав такого долгого и серьезного разговора, заулыбался. Словно речь только что шла не о смертельно опасном предприятии, а о легкой прогулке в дикий малинник за ягодами. Впрочем, причина его хорошего настроения стала очевидной, когда он, даже не вставая, согнул древко мощного лука, ловко набросив тетиву на крючок, и махнул рукой, призывая внимание Калеба:

– Постреляем?

Калеб по привычке посмотрел на командира. Константин Германик продемонстрировал незамедлительно согласие, кивнув головой и привстав с александрийского ковра, чтобы понаблюдать за состязанием солдата и охотника.

Однако куда стрелять, во что целиться? Кругом, на сотни шагов, камыш да осока. Внезапно порыв ветерка донес людские голоса. Судя по всему, на берег возвращались рыбаки, посланные в лес за кием для измерения глубины дна.

Напуганные появлением людей, в ста шагах неожиданно вспорхнула пара маленьких местных уток, прозываемых антами кряквами из-за характерного «кря-кря», издаваемого в полете.

Лучники прицелились не сговариваясь. Первой ушла стрела Ждана, буквально разорвав бедную птицу. Калеб, дождавшись, когда вторая утка стала едва заметной точкой на желтом папирусе утренних небес, послал свою стрелу. «Точка» просто исчезла.

Трибун обменялся понимающим взглядом с фракийцем Тирасом: «Имеем два лука. Не один, два! Живем!»

– Ты отлично стреляешь, – обратился он к Хромому Ждану. – Но просвети меня. Зачем антским охотникам луки, больше напоминающие боевые, чем охотничьи?

В ответ на похвалу Ждан благодарно заулыбался. Поспешил объяснить:

– Трибун, этот лук у меня специально изготовлен для охоты на тура. Когда я уходил в чащобу, брал другой, легкий и меньший по размеру. Из него попадаю в глаз белки, чтобы не испортить драгоценную шкурку. Но, согласись, выстрел из тяжелого лука, когда стрела с бронзовым наконечником до оперенья уходит в твердую, как камень, турью башку, пробьет и готские латы!

В этот момент с другого конца корабля, сопровождаемый возгласами восхищенных зрителей-гребцов, к ним пробрался Калеб. Встал в полный рост перед сидевшим антом, пристально посмотрел сначала на его лук, потом на него самого. Положил руку на плечо Ждана. Все стало ясно без слов.

Подошли рыбаки, неся два длинных, ровных, аккуратно очищенных березовых ствола: один высотой приблизительно в два человеческих роста, второй вдвое короче.

– Ты хочешь сказать, что глубина Шполки в конце пути будет… совсем ничего? – встревоженно осведомился кормчий у Хромого Ждана.

– В конце пути, вернее, в начале истока Шполы из болот, глубины вообще не будет, – успокоил Иннокентия Хромой Ждан. – Воды – по колено. Но там уже будут ждать мои рыбаки, они перетащат лодию на чистую воду одного из притоков Тясмина, берущего начало своего речной жизни также из наших болот, а далее Тясмин понесет нас в многоводный Борисфен. Одно только меня беспокоит, – Хромой Ждан выразительно глянул на Цербера. – Не подаст ли голос твой пес, офицер, в самый ответственный момент, когда, проплывая в двух шагах от засады, даже глубоко вздохнуть будет нельзя? Возможно, твой беззубый слуга-грек вместе с собачкой с рыбаками пойдут в обход, подойдя к Перевалке болотами?

Цербер вдруг ощетинился и рванулся с поводка на Хромого Ждана, явно желая показать, кто на лодии хозяин. Аттик при всем желании удержать большую собаку не мог, но кожаный поводок не отпустил, и Цербер протащил его половину лодии. Только это и спасло Хромого Ждана. Это и грозный окрик Константина Германика:

– Сидеть, Цербер! Сидеть! Свой!

Увидев вблизи клыки Цербера, с которых капала бешеная белая пена, заглянув в ужасные навыкате глаза боевого пса и осознав, чего он только что избежал, Хромой Ждан вытер со лба холодный пот.

– Беру свои слова обратно, трибун. Кажется, твой боевой пес куда сообразительнее, чем я предполагал.

– О том, что мы расстанемся, и речи быть не может, – решительно заявил Германик, успокаивающе поглаживая своего четвероногого товарища. – Драться – так вместе. Прорываться – так с боем. Умирать – так с… лаем!

Остаток дня прошел в непрерывных тренировках. Гребцы, завязав глаза, по едва слышной команде кормчего вертикально опускали весла в воду, стараясь не шуметь и не задеть борта. Для верности металлические уключины обмотали тряпьем. На удивление, достаточно быстро все получилось как нельзя лучше – сказался опыт совместного перехода. Хуже было с попыткой передачи команд с передней части судна, где должен был измерять глубину Хромой Ждан, в конец, Иннокентию. По цепочке повторяя слова команды, гребцы вынуждены были поневоле поворачиваться, и тогда ритм общего движения сбивался, весла цепляли борт.

– Возьмите веревку! – внезапно посоветовал Эллий Аттик, наблюдавший за тщетными потугами наладить связь.

Поймав на себе недоуменный взгляд командира объяснил:

– В любом театре Империи, даже самом захудалом, толстый канат используют, чтобы поднять актера «на небеса», опустить сверху какое-то божество, ну, в общем, трибун, ты же сам любитель Мельпомены, видел собственными глазами. А теперь представь: что будет, если протянуть не канат, разумеется, но достаточно крепкую веревку от передней части корабля в конец, до кормового весла. Привязать ее, скажем, к здоровой ноге Ждана и закрепить под коленом нашего Иннокентия. Один рывок – поворот направо, два рывка – поворот налево, три – весло держать прямо. Впрочем, они сами и сговорятся, им же нас спасать.

Театральная задумка Аттика оказалась на редкость удачной идеей. Уже под вечер гребцы с завязанными глазами, молчавший кормчий и молчавший охотник, переквалифицировавшийся в лоцманы, гоняли лодию вдоль и поперек неширокой Шполки.

Наконец все устали, и Германик решительно приказал:

– Хорошо поесть и – спать. Если кто не сможет заснуть, лежать тихо, не мешая отдыхать товарищу. Утром всем советую опорожниться. Если случится драка и готская стрела попадет в брюхо, ваше драгоценное дерьмо вас и погубит. Поэтому, тужьтесь, как женщина при родах.

Произнеся историческую речь, римский офицер поневоле вспомнил о своей Елене Прекрасной. Если завтра произойдет непоправимое, кто возьмет на руки его сына, его первенца? Кто посадит его на лошадь, научит владеть мечом?!

Смеркалось, и внимание трибуна привлек блеск собственного перстня. Снова ему почудилось, или действительно изображение подземного царя Абрасакса сплело ноги в каком-то ритуальном танце? Немного поколебавшись, он тихо подозвал Иннокентия:

– Посмотри. Что ты видишь?

Грамотный кормчий внимательно оглядел перстень с разных сторон, затем перевел взгляд на Константина Германика:

– Дело не в том, что вижу я, командир, дело в том, что видишь ты.

– Да, – согласился тот. – Верно. Ты прав. Иди к веслу.

Кормчий, однако, не сдвинулся с места.

– Ты когда-то слышал об убийственной силе древних статуй?

Константин Германик покачал головой:

– Никогда. К чему ты ведешь?

– Считается, – осторожно начал Иннокентий, – что древние статуи, который наш покойный император Константин велел собрать со всей Ойкумены, чтобы выставить на столичном ипподроме и на площадях столицы, затаили варварскую злобу и мстят своим обидчикам. Каждый мало-мальски сведущий в бегах засвидетельствует тебе тот факт, что больше всего колесниц разбилось о статуи кровожадных германских богов и неизвестных нам то ли героев, то ли чудовищ из черной Африки, где приносят человеческие жертвы, омывая кровью пленников постаменты идолов. Когда-то с нами плыл до Александрии один ученый человек, отряженный из Константинополя найти какой-то список в тамошней библиотеке. Так вот он сказал мне, что даже древнегреческие надписи на некоторых статуях ученые люди не могут прочесть. Что там? Проклятье? Хула обидчикам? Предсказание? Так это, заметь, греческий, на котором мы сейчас говорим, пусть архаичный, древний, но родной нам язык. Что же тогда говорить о надписях на статуях из мрачной и влажной Британии, дикой Галлии и, конечно же, деспотичного жарко-кровавого Востока?!

– Не пойму, к чему ты клонишь. – Трибун уже пожалел о том, что решил посоветоваться с Иннокентием.

– Дело в том, командир, что ты носишь на руке изображения подземного бога Абрасакса. – Кормчий, почувствовав настроение командира, заторопился рассказать задуманное до конца. – Абрасакс – бог смерти и ужаса, но одновременно считается, что до поры до времени он залечивает своему избраннику раны и уберегает его от случайных опасностей. Понимаешь, от опасностей случайных. Да, бережет тебя, но лишь для того, чтобы довести до смертного конца, который он сам, Абрасакс, тебе и запланировал. Помни это, трибун, и реши для себя наконец, в какого бога ты веришь.

Кивнув на прощание, Иннокентий удалился, как любой другой гражданский, не попросив на это разрешения.

Константин Германик еще раз посмотрел на перстень и, не обнаружив ничего подозрительного, успокоился.

«Всех нас ждет одна и та же ночь», – любил повторять император-отступник философ Юлиан, цитируя Горация.

Глава ХL

Туман и болото

Ночью на лодии спал только пес Цербер. В воздухе буквально пахло если не страхом, то уж точно смертным потом. Проигнорировав приказ Константина Германика: не мешать отдыхать товарищу, гребцы азартно играли в кости, просаживая последние деньги, припасенные на похороны и панихиду.

Хромой Ждан тихо беседовал с Иннокентием, пытаясь предугадать все возможные повороты реки и судьбы.

– Нет, – уверял он кормчия. – Саму Шполку в основном течении я знаю отлично, однако в верховьях речушки последний раз бывал прошлой осенью. Как изменились берега после паводка, представляю смутно. Зима была снежной, воды в реке прибавилось. Для нас это и хорошо, и худо. Хорошо потому, что болото расширилось и большинство сарматов, и конный отряд готов вынуждены будут ожидать развития событий далеко от реки, на твердом грунте. Плохо, так как большая вода может затруднить разведку дна даже длинным кием. В тумане также можно заплыть в один из больших ручьев-притоков, приняв его за основное русло Шполки. Как правило, эти достаточно широкие ручьи, напоминающие малые речушки, ведут в болото, как в лабиринт. Выхода оттуда уже нет.

– Чем тонуть в трясине, лучше сразу под готские стрелы, – услышал Константин Германик сдавленный ответ фаталиста Иннокентия.

– Прорвемся, – уверенно возразил Ждан. – Я четыре дня со сломанной ногой на жестоком морозе к людскому жилью полз. А тут все-таки все вместе, да и командир у вас опытный, сразу видно… Я к чему тебе все это рассказал. Ведь не для того, чтобы попугать, нет. Я к тому, что, если меня стрелой зацепят, ты отвечаешь и за гребцов, и за своего командира. Постарайся не завести лодию в приток Шполки, который уходит в глубь болот, тянущихся до самого Борисфена. Меч твоего трибуна будет бессилен перед стаями утопленников, которые уволокут всех вас в темную трясину.

Константин Германик решил прекратить разброд и шатание в своей команде. Прикрикнул на гребцов, приказав прекратить богопротивные игры: «Помолитесь и спите». Иннокентию и Ждану погрозил пальцем и велел разойтись в разные концы лодии. Вместо фракийца, уже раз прозевавшего злодейскую вылазку Люта, поставил на стражу Калеба, почти слившегося с ночной тьмой. Сам трибун по поводу завтрашних, возможно, смертельно опасных событий, почти не переживал. «Боевая лихорадка», как он определил для себя состояние души и тела, когда все одновременно и ликует, и дрожит, и в нетерпении ожидает запаха железа и крови, посещала его только ввиду противника. А здесь – просто варварская ночь, вдобавок промозглая и холодная. Хорошо, что тучи рассеялись и показались звезды. «Значит, прав был охотник Ждан. Утром местные болота и Шполку укроет густой туман». С этой мыслью трибун заснул.

Когда утром открыл глаза, то не увидел вокруг ровным счетом ничего, кроме своей пятерни, инстинктивно поднятой к глазам. На миг Константину Германику закралась страшная мысль: ночью его зарезали и сейчас он в облаке, несущем его прямиком в иной мир. Облако?! «Так жив я или мертв?!» О том, что жив, засвидетельствовал верный Цербер, ткнувшись холодным носом в ногу хозяина. Явно – жив! Пса, по кличке Цербер, на райское облако точно никто не пригласит! Кроме того, лодия пришла в движение, дно кораблика достаточно ощутимо цепляли водоросли.

Памятуя о том, что не только говорить, но и шептаться нельзя, он поудобнее уселся на александрийском ковре, на ощупь найдя загривок Цербера, выдохнул псу в ухо: «Тихо, солдат!»

Внезапно движение лодии приостановилось. В ноздри трибуна вцепился доселе незнакомый запах болотистой тины, каких-то трав, стоячей воды. «Наверное, уже дошли до болота, – решил для себя трибун Галльского легиона. – Но почему так скоро? А может, я просто проспал половину перехода?» Не проспал. Большая лодка снова поплыла, но уже явно в обратном направлении. Это стало понятно сразу: по запаху воды. Тленный, загнивающий, сладко-ядовитый аромат болотных трав исчез, вокруг – снова запах чистой воды. «Ждан заблудился в тумане, – сообразил Германик, – но вовремя возвратился на чистую воду, в основное русло речки. Сейчас снова попытается найти верный путь до Перевалки, куда обязаны прибыть рыбаки-анты».

Однако и вторая попытка выйти в нужном направлении, по основному руслу Шполки, также явно не удалась. Повторилась предыдущая история. Тот же запах болота, внезапная остановка лодии, движение в обратную сторону. Трибун с тревогой заметил, что уже явственно различает не только собственную протянутую руку, но и борта самой лодии. В воздухе потеплело. Не пожалев своих, медленно, совсем не так, как в столичном Константинополе, но все же вставало антское светило.

Тут лодия снова ускорила ход, да так резко, что не ожидавший подобного развития событий Константин Германик едва не опрокинулся на спину. Спасло то, что намертво вцепился в ошейник верного Цербера, весившего уже не менее ученика пекаря и потому не сдвинувшегося с места.

Подул легкий ветерок. По запаху душистого разнотравья командир определил, что дует он со стороны степей. А это сейчас могло означать только одно. Даже само воспоминание об утреннем тумане скоро покажется волшебной сказкой, на смену которой придет реальная трагедия. Только вряд ли в антской глуши найдется свой Софокл, который опишет последние мгновения жизни трибуна Галльского легиона Константина Германика и его разношерстной команды, собранной фатумом со всех концов обитаемого мира, чтобы погибнуть в варварских болотах.

Уже стали явственно различимы близкие берега Шполки, темневшие болотистым камышом и рогозом.

Германик осторожно – на лодии по-прежнему сохранялся режим тишины – потянул на себя большой щит. Когда-то он уберег его от персидской стрелы. Но тогда, по крайней мере, было понятно, где враг. Здесь – засада. Стрелять могут со всех сторон и, конечно, в спину.

Лодия двигалась совершенно бесшумно, но и солнце и ветер быстро рассеивали еще недавно казавшийся таким густым туман. Наконец осталась только белесая полоса над самой речкой, в которую Иннокентий поспешил спрятать лодию. Ненадолго. И это импровизированное укрытие скоро испарилось.

Ширина реки не превышала уже двух десятков шагов. Слева и справа почти в человеческий рост стоял камыш. «В этой болотной траве можно легион спрятать, не то что засаду лучников схоронить», – со злобой подумал трибун, надевая на голову шлем.

Ждан махнул рукой, призывая внимание командира. Выразительно указав на Маломужа, одновременно что-то тихо приказал своему соотечественнику. Тот мигом поднялся, прошел в переднюю часть, приняв из рук Ждана длинную палку, начал немедленно измерять глубину.

Охотник, привычно подогнув под себя искалеченную ногу, устроился на освободившейся банке гребца. Изготовил к стрельбе лук, внимательно вглядываясь в правый берег. Константин Германик оглянулся на стоящего за его спиной Калеба. Порядок. Черный великан с непроницаемым лицом и страшным оружием наизготовку контролировал берег левый.

Все чаще им стали встречаться достаточно большие заводи-озерца, образовавшиеся то ли от растаявших снегов, то ли в месте впадения в Шполку полноводных ручьев. На стоячей поверхности лежали мириады бело-желтых цветочков, формой напоминавших кувшинчики. «Анты их так и называют “кувшинки”». Трибун, вспомнил, как во время одного из привалов Маломуж, дурачась, нарвал этих цветов и, сплетя подобие венка, водрузил его себе на голову, потешив гребцов.

Маломуж, словно почуяв мысли римского офицера, обернулся. На широком лице сияла ликующая улыбка. Впрочем, адресована она была кормчему. Выразительным жестом он указал Иннокентию направление движения: резкий поворот в сторону одного из таких озер, почти полностью покрытого бело-желтым цветочным ковром.

Германик обернулся к Иннокентию, который сжимал кормовое весло с такой силой, что отчетливо побелели костяшки пальцев. А тот неотрывно смотрел на Ждана, ожидая подтверждения приказа впередсмотрящего. Хромой Ждан от напряжения даже привстал на одной ноге, вглядываясь в это самое озерцо. Наконец кивнул Иннокентию: «Поворот! Мы – на месте!»

И в этот момент вдруг свирепо залаял пес Цербер, изрыгая собачьи проклятия в сторону правого берега.

– К бою! – вскричал трибун, одновременно левой рукой закрываясь щитом, а правой нагибая морду собаки вниз, чтобы не зацепило стрелой.

Практически сразу же что-то тяжелое ударилось о щит. По силе удара Германик мгновенно сообразил, что стрела – с бронзовым, а может, даже железным наконечником. «Готы! Худшее, что можно было представить. Готские стрелки-разведчики на расстоянии нескольких десятков шагов».

Пронзительно завизжал кто-то из гребцов, потом закашлялся, захаркал. Прикрываясь щитом, командир оглянулся. Калеб стоял спокойно, высматривая кого-то в камышовых зарослях. Потом вдруг неуловимо быстро натянул лук и пустил одну за другой несколько стрел. Константин Германик явственно различил краткий стон, донесшийся с берега, а через мгновение – всплеск воды, сомкнувшийся над чьим-то телом. Калеб, как диакон в христианском храме, восторженно громко нараспев произнес имя царицы: «А-ма-ни-ра-ги-да-а-а-а!» – и на глазах ошеломленного, хоть и готового к этому трибуна, послал в невидимого противника еще три стрелы.

Все так же быстро закончилось, как и началось. Один гребец был смертельно ранен сразу двумя стрелами: в грудь и горло. Бедолага залил кровью дно лодии, бессознательно пытаясь куда-то уползти, где-то спрятаться. Пока к нему добрался командир с традиционным прощанием: «Мне – жаль», – парень отошел. Еще одного гребца легко ранило в лицо, но не стрелой, а острой щепкой, отлетевшей от самодельного деревянного щита, которым его прикрывал товарищ.

– Трибун! – уже не таясь, гаркнул Ждан, снимая тетиву с лука. – Лично я двоих завалил.

Ант не хвастался, он знал, что Германику нужно знать точное количество убитых готских разведчиков. Командир, у ног которого лежал еще не остывший труп его гребца, устремил хладнокровный взгляд на Калеба: «Сколько?!»

Калеб показал три пальца на руке. Потом покачал головой и с виноватым видом показал еще палец, но согнутый наполовину: «Ранил, но не убил». Константин Германик был достаточно знаком с языком жестов лучников-варваров, не сумевших или не успевших изучить греческий язык в войсках Империи.

Он осмотрелся. Правый берег защищен от готской засады. Лучший лучник Империи и лучший охотник антского князя Божа уничтожили, по крайней мере, пятерых готских разведчиков. Заплатили одним своим. Выгодный обмен!

Но где же сарматы? Ответ был буквально налицо. Левый берег представлял собой такую трясину, сунуться в которую даже смельчаки-разведчики не осмелились бы. Тем более что сарматы – степняки, большую воду предпочитают обходить стороной.

В этот момент раздались радостные вопли гребцов. Впереди по курсу с лодии увидели два десятка рыбаков, подпрыгивавших от радости и нетерпения на небольшом сухом перешейке земли, поросшим плакучими ивами.

Речка уже сузилась до ширины большого ручья. Опытные гребцы, не дожидаясь команды, несколькими дружными ударами весел разогнали лодию, и она буквально вылетела носом на сушу.

Рыбаки мигом обступили суденышко. Ждан предложил римлянину:

– Вели своим освободить лодку и помочь рыбакам!

Германик немедленно озвучил разумное предложение уже в форме категорического приказа. Гребцам не надо было повторять дважды. Они с радостью попрыгали за борт и, стоя по пояс, а кое-где по грудь в воде, принялись выталкивать лодию на твердый грунт, стараясь как можно скорее покинуть зону потенциального обстрела.

На суденышке остались Хромой Ждан, трибун и Цербер. В суматохе и суете забыли о трупе гребца, что уже начал остывать. Бросив мимолетный взгляд на коченеющее тело, охотник обратил свой взор на Германика. Кивнув на Цербера веско произнес:

– Если бы не твой пес, мертвяков тут было бы больше, значительно больше. Услышав лай собаки, твои гребцы успели закрыться щитами.

Трибун удовлетворенно кивнул, почесывая любимца за ушами.

– Он понимает больше, чем иной двуногий. Который раз многим жизни спасает.

Лодию тем временем вытащили на сухое место. Рыбаки, достав из кустов заранее припрятанные колоды, начали перевалку суденышка на противоположную сторону перешейка, водораздела двух рек. Продолжалось это совсем недолго, но тут всех ожидал неприятный сюрприз. Действительно, с другой стороны водораздела, как и обещал Хромой Ждан, в зародыше подземного ключа начинался поначалу мелкий, а затем глубоководный приток Тясмина, несущий воды в противоположную от Шполки сторону. По оба берега водоема стояла невысокая трава, образуя приятный взору зеленый луг, которым в иной раз не грех бы и полюбоваться. В другое время, но не сейчас, когда по этому «приятному лужку» запросто могли прорваться к реке конные лучники. В довершении ко всему кое-где поднимались пусть чахлые, но сосенки. А эти деревья, всем известно, предпочитают не болото, а сухой песок.

Подтверждая худшие опасения трибуна, вдалеке раздался глухой топот копыт. Даже земля под ногами дрогнула. Первое, что ощутил Германик, – шерсть на загривке Цербера поднялась дыбом. Второе, что он услышал, – визг и гиканье пока еще невидимых всадников. Мгновение – и слева на горизонте появились сарматы. Варваров было не меньше сотни, летели они лавой, на скаку перестраиваясь полумесяцем, чтобы, охватив неприятеля, отрезать возможность отступления.

Трибун хотел отдать команду к последнему бою, но остановился. Его поразила воистину идиллическая сценка. Опустив громадный лук, Калеб, его лучший стрелок, бережно поддерживая своего нового друга Хромого Ждана, помогал тому поудобнее устроиться на березовом пне. Мгновение спустя на корточки возле анта опустился и сам лучник. Как ни в чем не бывало, словно зрители в начале забега на Большом ипподроме, оба с интересом уставились на ревущую кавалерийскую лаву. Скоро причина спокойствия бойцов стала очевидной и самому командиру.

Когда первый десяток сарматов, на резвых лошадях опередив остальных, что неминуемо при кавалерийской атаке, буквально влетел на зеленый луг, начинавшийся в четырех сотнях шагов от берега речки, кони провалились в черную трясину по грудь.

Изумрудно-зеленая трава покрывала смертельную ловушку, и теперь, вместо безмятежной картины мира и спокойствия, на «лугу» образовались грязно-коричнево-черные проплешины, в которых бились люди и лошади. На своих передовых налетели задние ряды кавалерийской лавы, из глубины строя не разглядев, что происходит. Еще с десяток всадников попались в ловушку. Этих уже попытались спасти соплеменники, чудом остановив разгоряченных лошадей.

Трибун увидел, как сарматские конники, спешившись, лихорадочно срывали притороченные к седлам веревки, приготовленные для связывания пленных римлян, и забрасывали их в болото. Вон один даже изловчился набросить петлю на высунувшуюся из темной грязи руку товарища. За конец веревки сразу же ухватились другие сарматы, поспешившие на помощь, лихорадочно потащили ее на себя.

Веревка оборвалась. Гребцы лодии дружно заржали и зааплодировали. Нечто подобное трибун наблюдал на все том же Большом ипподроме, когда квадрига возницы-неудачника, не вписавшись в поворот, в щепки разбивалась о статую медного варварского идола, доставленного в столицу из другого конца Ойкумены. Но только там, на ипподроме, тело возницы, высоко взлетев, падало под колеса бешено мчавшихся колесниц, превращаясь в кусок мяса, а здесь всадников молча и жадно поглощала темная пучина. Громче всех кричали захлебывавшиеся в воде лошади.

Не менее десятка сарматских конников сгубило черное болото на Перевалке. Убедившись, что спасать уже некого, оставшиеся развернулись и понуро двинулись обратно, суеверно не оглядываясь на место гибели товарищей.

Впрочем, возле самой кромки взбаламученной лихой воды остался один из атакующих. Явно не простой конник. Лучи утреннего солнца осветили блестящие латы. Оттуда солнечные зайчики мигом запрыгнули на щит Константина Германика.

– Трибун, не узнаешь? Это же Атаульф, твой знакомый гот из Ольвии, – сдавленно пробормотал за спиной командира Эллий Аттик.

Теперь уже и Германик, чье зрение периодически ухудшалось после удара по шлему согдийской булавой, рассмотрел неприятеля.

У Атаульфа со зрением было все в порядке. Убедившись, что трибун Галльского легиона его видит, готский офицер вскинул руку в римском приветствии. Затем легко вскочил на коня и ускакал в степь.

Глава ХLI

Легенды Юрьевой горы

Лодия бодро шла уже по течению реки. Иннокентий даже распорядился поставить парус, чтобы дать передых гребцам. Развернули полотнище, которое сразу наполнил свежий ветер. Все повеселели, причины для радости были ясны, как этот день. Готов – отбили, сарматов – проучили, впереди – малость пути до могучего Борисфена, где иногда и берега не видать. Какие уж там засады!

Константин Германик потчевал Цербера остатками молодой свинки, трагически погибшей на хозяйственном дворе Торговища во время землетрясения. Пес ел со вкусом, спокойно, сохраняя собачье достоинство. Надо отдать Церберу должное, он несколько раз негромко гавкнул, призывая хозяина разделить трапезу. Но, увы, кажется, тот не знал толка в сырой свинине. А жаль…

Переступая через завалившихся спать гребцов, к командиру пробрался Хромой Ждан, морщась от запаха немытых тел и дурных газов. Трибун уже знал, что по утрам Ждан долго моется в проточной воде, тщательно бреется, затем аккуратно, глядя в маленькое серебряное зеркальце, расчесывает длинные усы. Видать, сказывались старые привычки придворного охотника, проводившего часть жизни все-таки не в лесу, а в княжьих палатах.

Справедливости ради надо было признать и то, что Ждан действительно обладал незаурядными способностями и личным мужеством, коль сумел с поломанной ногой добраться в морозную зиму к людскому жилью.

Римлянин симпатизировал этому анту и поэтому встретил Ждана приветливо:

– С чем пришел?

Ждан как всегда ответил с усмешкой:

– Да я никуда и не уходил, офицер. Куда ж денешься с корбиты?

Германик скупо улыбнулся, задумчиво посмотрев на проплывавший за бортом правый берег. Был он по-прежнему заболочен, но уже значительно меньше, значительно. А левый так вообще «высох». Классическая степь с дубовыми перелесками.

– Левый берег – несколько выше, – объяснил охотник. – Но ты не беспокойся, командир. Дальше снова начнутся сплошные болота, что тянутся вдоль Домны до самого Борисфена.

– Где это «дальше»?» – уточнил трибун, слегка поморщившись. Конечно же, Ждан, при всем уважении к нему как знатоку местных нравов и обычаев, все-таки не был полноценным мужчиной, коль не служил в легионах. Отсюда чисто гражданские словечки и понятия. «Дальше», к примеру. Сколько дней пути, какие преграды? Обо всем же надо докладывать, если уже отрываешь офицера от важного дела.

Что это за «важное дело», Германик для себя не уточнил, просто сунул Церберу последний кусок свинины и вытер руки платком, что услужливо подал, как всегда, ниоткуда возникший Эллий Аттик.

– Нам от силы день пути до большого городища, что стоит на Юрьевой горе, – заявил Ждан. – Оно сильно укреплено, оттуда Бож контролирует торговый путь по Тясмину, что дальше, круто изгибаясь, образует своеобразный остров. И на острове, и по берегам Тясмина множество обжитых мест. Богатые поселения, крепкие частоколы. Но если мы и дальше будем плыть по Тясмину, готы с сарматами нас обязательно выследят.

– Мы же раньше выбрали путь немноголюдный, – нетерпеливо напомнил трибун Ждану. – Через болота к этой твоей Домне, а там, глядишь, и до Борисфена благополучно доплывем.

– Так-то оно так, – задумчиво молвил тот, поглаживая длинные усы. – Но я – охотник. И привык, заметь, предугадывать все действия своей дичи. Куда побежит, где спрячется, где схоронится. Сейчас дичь – мы с тобой. Наш охотник – опытен. Другой на его месте наверняка поджидал бы нас именно на проверенном поколениями купцов речном пути по Тясмину. Но противник проницателен и, самое главное, знает, что и мы хитры. Значит, будет искать и выберет, кстати, свой способ охоты, неведомый нам. Это меня беспокоит, командир.

Перед глазами Германика в этот момент возникла фигура Атаульфа, отдавшему ему честь на краю водной ямы. Действительно, ни в мужестве, ни в сообразительности готу не откажешь. Он устроил антам бойню на Мертвоводе, а то, что временные союзники-сарматы попались в ловушку, не его вина. Всего не учтешь. «Однако почему Атаульф так упорно меня преследует?!»

– Что ты предлагаешь? – коротко спросил трибун Ждана, одновременно поворачиваясь к Иннокентию, чтобы привлечь того к разговору.

– Не стоит звать Иннокентия, – посоветовал Хромой Ждан. – Корбита идет под парусом, необходима твердая рука кормчего. Тем более что сейчас он делает все возможное для успешного завершения нашего перехода. Мне представляется, что мы должны переиграть нашего охотника. Поясню. Мы, то есть ты, как командир, должен действовать хаотично, без плана. Как тот одинокий волк, который, в отличие от всей стаи, бежит прямо на огонь. Пусть обожжет шкуру, но останется цел, не то что другие, которые погибнут под стрелами охотников в «безопасном» проходе.

– Что ж, насколько я понял, ты предлагаешь действовать по обстоятельствам, – подытожил Германик. – Для меня это привычно, на войне чаще всего никакие планы никогда до конца в жизнь не воплощаются. Господствует случайность.

Хромой Ждан с достоинством склонил голову в знак согласия и уже собирался перебраться на нос корабля, чтобы заменить Маломужа, но трибун его остановил:

– Наш медведь без тебя с рекой разберется. Видишь, как русло расширилось? Кажется, ни топляки, ни мертвяки нам пока не угрожают. Посиди со мной, расскажи о Юрьевой горе и той новой реке, по которой нам доведется проплыть. Домна, так кажется? Странное название. Звучное, но странное. Что оно, кстати, означает?

Ждан неожиданно захихикал. Ему самому было неловко: по всему выходило так, что он насмехается над римлянином. Но он не мог остановиться и продолжал тихо смеяться.

Трибун с недоумением посмотрел на него и недовольно произнес:

– Не вижу причин для смеха. Что я такого сказал?

Охотник наконец успокоился.

– Прости, трибун. Ты, сказал, что слово «Домна» мелодично и приятно. Еще бы! На старом антском оно означает женское лоно. А если быть совсем точным, то самое желанное для мужчины женское место.

Тут уже и офицер скупо усмехнулся.

– Принеси вина, – бросил Аттику. – Мы с охотником выпьем… за домну!

Вино из италийских виноградников показалось Ждану сладким и слабым, а вот антское пиво или свежая брага, по его мнению, «шибает, как лось копытом». Трибун попенял ему на грубость нравов и послал Аттика за крепким медом, которым их снабдил «на дорожку» Радагаст.

Ант, лихо осушив половину большой глиняной кружки, покраснел и разговорился. По просьбе римского офицера, не терявшего контроль над собой, стал рассказывать все, что знал о Домне, что видел на «большой воде» и объяснял, как справиться с угрозами громадного болота вблизи одного из берегов Домны. Особое внимание уделил крепости на Юрьевой горе.

– Начать следует с того, – важно заявил Хромой Ждан, под воздействием винных паров представив себя снова видной персоной во дворце Божа, – начать надо с того, что на горе этой, высокой и крутой, селились неизвестные нам люди еще задолго до антов. Мы только подсыпали старую земляную насыпь, заменили истлевшую от времени длинную деревянную лестницу, ведущую от воды до ворот городища. Честно скажу, я даже не знаю, кто дал название укреплению. Анты почитают Юрия – весенним утренним солнцем. Уже в полдень Юрий «взрослеет», становясь привычным для нас Ярилом. Утром Юрий-солнце, встает, оторвавшись от жаркого влажного лона Домны. Вечером он поспешает туда же, во мрак и теплоту воды, чтобы отдохнуть перед новым днем. Антские девушки ранней весной отмечают праздник Юрия-солнца, плетут венки из первых желтых цветов, пускают их в Домну, обручая солнце и воду.

– Но это – сейчас, а что все-таки было до антов раньше? Кто здесь жил? – спросил трибун, под влиянием своего старшего товарища Аммиана Марцеллина пристрастившийся к истории.

– Да Перун и тот, наверное, не знает, – пожал плечами Хромой Ждан.

– Точно, не знает, – подтвердил Константин Германик. – Ведь если не было антов, то не было и Перуна, естественно. У народа, который обитал здесь ранее, наверняка были свои боги.

Ждан, не привыкший к историческим дебатам, заскучал. А тут еще невесть откуда взялся проныра Эллий Аттик, охочий до всяких дискуссий.

– Позволь мне слово сказать, – взмолился грек, обращаясь к трибуну. Тот только вздохнул: «куда от тебя деться!», но кивнул в знак согласия.

– А ведь если из памяти исчез целый народ, построивший громадные городища-крепости, то почему не могут исчезнуть сами анты? – с невинным видом спровоцировал Ждана-охотника бывший актер.

Хромой Ждан в негодовании воззрился на гречонка и решительно возразил:

– Ты или дурак, или под дудку готов пляшешь! Как могут исчезнуть анты? Ты еще скажи, что туры исчезнут! Анты – вечны, как и князь наш, солнцеликий Бож!

– Ну да, конечно, – пробормотал грек, решив, что его могут и побить за оскорбление антского величия. Однако, убедившись, что Константин Германик, главный на лодии, слушает его с пониманием, он осмелел и артистично молвил, адресуя ремарку больше римскому трибуну, чем варвару:

– Неужели вы думаете, что вы – последние, кто живет на этой земле?!

Командир понял его правильно и ответил коротко: Litteras criptamanet.

– Да, – задумчиво согласился тот. – «Написанное остается». Поэтому и Рим, и Афины – вечны. Неизвестный же народ не имел письменности, поэтому и сгинул во тьме времен.

Все сказанное Аттиком вполне можно было адресовать антам. Хорошо, что Ждан не владел латынью и не понял двусмысленный диалог римлянина с греком.

В свою очередь Константин Германик, не желая провоцировать союзника, пригрозил актеру:

– Тут тебе не платоновская Академия. Будешь умничать, скормлю ракам!

– Sapienti sat, – покорно вздохнул Эллий Аттик. – Умному – достаточно.

Трибун милостиво принял раскаяние и воззрился на левый берег. Именно этот берег, поросший хвойными и лиственными перелесками, кручи которого нависали над нешироким Тясмином, и представлял реальную угрозу. Засады можно было ждать в любой момент, даже несмотря на уверения охотника Ждана о том, что «сарматам придется долго обходить болота, которых нам отсюда не видно, но они – есть! Вдобавок, местности не знают ни степняки, ни готы. Мы оторвались на полдня, по крайней мере!»

Лодия действительно быстро шла по течению, гонимая вдобавок сильным вечерним ветром.

Наконец впереди на горизонте показалась исполинская темная возвышенность.

– Юрьева гора! – показав в том направлении, прокричал Ждан с передней части суденышка, одновременно жестом просигнализировал Иннокентию: «Поворот налево!»

Кормчий налег на большое весло, и купеческая лодия, легко и как-то очень гармонично вписавшись в поворот, вошла в устье небольшой речушки, впадавшей в Тясмин. Причем настолько мелководной и узкой, что Константин Германик принял ее за большой ручей. Подкралась даже шальная мысль: «А не перепутал ли что-то на этот раз охотник Ждан?»

Однако нет. Ант быстро развеял сомнения римлянина, беспечно оставив свой пост на Маломужа.

– Ничего, справится! Сейчас главное – на мель не сесть, топляк обойти. Впрочем, скорость у нас уже не та, топляки опасны, когда лодия разгонится. А тут – течение малое, да и ветерок уже о нас позабыл.

Действительно, Иннокентий распорядился убрать парус, по его же команде гребцы подняли весла вертикально и дальше гребли, осторожно опуская их в воду под прямым углом. Кормчий вовремя проявил чисто мореходную сметку и бдительность, сказался опыт плавания в разных водах – от северных морей до нильской дельты.

Тут прямо из заболоченных берегов как бы сами собой возникли миниатюрные живописные островки, некоторые даже с карликовой ольхой. Самый большой из них насчитывал всего несколько шагов в диаметре. Но выглядели они уютно, как-то благостно.

Впрочем, все вернулось на круги своя, когда трибун заметил, что многие «островки» и не острова вовсе, а просто дрейфующие от малейшего дуновения ветерка торфяные поля. Ступишь на такой «остров» – и поминай, как звали! Сразу провалишься в темную воду.

– Черная река! – устраиваясь на ближней банке гребца, сказал Хромой Ждан. – Мы, анты, ее так называем.

– Черная из-за торфа на дне? – уточнил трибун.

– Не уверен, – задумчиво молвил Хромой Ждан. – Домна, куда нам предстоит пройти по этой речушке, тоже ведь не голубая и прозрачная. Однако черной ее никто не обзывает. Нет, тут другое.

– Расскажи, – потребовал Германик. Для себя он решил, что уж коль оторвались от преследования и появился реальный шанс вернуться в Константинополь, то стоит тщательно запоминать не только количество антских или готских войск, но и узнавать местные обычаи, верования. В конце концов именно так поступал во время военных походов на Востоке его старший друг Аммиан Марцеллин.

Разумеется, трибуну и в голову не пришла мысль повторить опыт Ксенофонта – записать историю своего похода. Просто здравый смысл и опыт войны убедительно доказывали, что необходимо разбираться не только в вооружении или построении потенциального противника, но неплохо также изучить его верования или обычаи. А противниками Империи были все, кто граничил с нею. Так было еще с незапамятных времен и войн с варварами, окружавшими Рим, город-государство тогда еще на семи холмах.

Тем временем Ждан медленно, со вкусом начал свой рассказ. Германику стало досадно, что, размышляя о своем долге перед императором, пропустил начало, но, заметив, что рядом присел на корточки любопытствующий Эллий Аттик, успокоился. «Потом у грека переспрошу, если что интересное действительно пропустил».

– …Наш народ, как я уже сказал в начале, – вещал Ждан, – относится к Черной реке с уважением и боязнью. Ну, про уважение – это понятно любому анту.

Черная река омывает Юрьеву гору, где стоит большое, сильно укрепленное городище. Именно из него великий князь контролирует торговый путь по Тясмину, который изгибается здесь в причудливом повороте, образуя с Борисфеном гигантский остров, ширина которого равна приблизительно двум дням пути. В длину – не менее пяти дней. Плодородная почва способствует развитию земледелия, излишек продуктов всегда можно продать путникам, следующим по речным дорогам. Тут издавна селились люди: остров, слева омываемый Борисфеном, а справа Тясмином, имеет множество природных укрытий. Глубокие извилистые овраги, тянущиеся на сотни шагов и переходящие один в другой, поросшие поверху колючими кустами и скрытые в перелесках, образуют подобие лабиринта и запутывают конных степняков, преграждая им путь. Однако до острова мы, судя по всему, не доберемся. Вернемся к Черной реке, по которой плывем.

Черная река наполняет ров, огибающий крепость со стороны суши. Скоро убедишься сам, римлянин: если со стороны воды крепость поднимается на триста локтей и выше, то с противоположной, степной, стороны частокол даже с учетом дополнительной земляной насыпи не превышает двадцати локтей. Ров, заполненный водой, служит дополнительной преградой. Впрочем, пока укрепления никто не штурмовал. Готы сюда не доходили, а сарматы крепости брать не умеют, конники привыкли сражаться в степи. На стены не полезут, не их это война.

Теперь отчего река у антов зовется Черной. Ведь это не только цвет земли, но еще и цвет беды, смерти. Согласно легенде, народ, живший в этих краях до антов, и соорудил не только городище на Юрьевой горе, но поднял насыпи вокруг своих городищ, обойти которые можно только за несколько дней. Этот народ занимался и хлебопашеством. Громадные земляные валы, которыми местные отгородились от буйной степи, способствовали мирным занятиям.

К слову, трибун. Купец, научивший меня греческому, рассказывал о гигантских пирамидах, возведенных египтянами в знойной Африке. Когда ты увидишь земляные насыпи вокруг городищ, созданные нашими предшественниками, ты поймешь, что пирамиды египтян по сравнению с ними – детские забавы из песка.

Германик кивнул. Рассказ охотника Ждана почти подтверждал воспоминания Радагаста о его родном городище, тоже построенном предшественниками антов. И о том, что поселение окружал земляной вал высотой в тридцать локтей и шириной чуть ли не с Аппиеву дорогу. «Что же Радагаст сказал тогда дословно?» Обладавший хорошей памятью, трибун без труда вспомнил и процитировал слова анта:

– «…по которому наверху может проехать колесница, да еще рядом с ней пехотинцу место останется». – Ждан недоуменно посмотрел на римлянина. – Так описал свое городище, вернее, вал вокруг него твой соплеменник Радагаст, с которым я встретился во время плавания по Гипанису, – пояснил Константин Германик.

– Радагаст?! – заулыбался Ждан. – Отличный друг и рачительный хозяин. Он бывал у меня в гостях. Как ему живется?

– Умирает, – в который раз с сожалением коротко объяснил трибун нынешнее состояние радушного анта. – Мне жаль.

Охотник вздохнул:

– Все мы уйдем на небо. Но лучше это сделать с поля битвы. А вот Радагасту не повезло, доведется испустить последний вздох не в чистом поле, а на постылой лежанке. Впрочем, ведь как у нас говорится: «На ловца, и зверь бежит». Ты меня опередил печальным известием о скорой кончине моего старого знакомого. А опередил потому, что я сам сейчас поведу разговор о смерти и о том, почему река наша называется Черной.

По рассказам седых стариков, которые они слышали от своих отцов, а те от дедов, народ, обитавший на этой земле и укрывшийся за высокими земляными валами, до поры до времени чувствовал себя в полной безопасности. Подобные морским волнам конные орды кочевников, столкнувшись с неприступной преградой, просто обтекали ее, устремляясь в степь за более доступной добычей. Движимые голодом и жадностью, кочевники один раз так быстро свернули временный лагерь, что забыли в нем ребенка мужского пола. Разведчики доставили кричащий и описавшийся «трофей» в городище, где его выходили и выкормили сердобольные мамки из того народа, которого мы, анты, привыкли называть «скола». Народом солнца, ведь коло, которому поклонялись местные, род которых перемешался с антским, на нашем давнем языке означает «солнце». Не думаю, что мы сильно отличались от предков, ведь тоже поклоняемся Дажбогу-солнцу.

Мальчишка вырос в красивого юношу необычной для сколов внешности: с белокурыми волосами и голубыми глазами. Неудивительно, что в степного Апполона без памяти влюбилась дочь местного князя, которой минуло тринадцать весен. Скоро, не в силах бороться с любовной истомой, девушка отдалась выходцу из чужого племени.

В то лето кочевники вновь перешли реку и подступили к городищу на Юрьевой горе. Взять они его, конечно, не взяли, но обложили крепко, ожидая, что местные, оголодав, попадают прямо со стен под копыта их лошадей, как замерзшие утки. Однако, даже терпя невыносимые лишения, народ скола о сдаче не помышлял, решили держаться до конца.

Повторю, римлянин, за достоверность этой истории я ручаться не могу. Она подобна трехдневному звериному следу, припорошенному первым снегом. Смотришь и раздумываешь: а был ли тот зверь вообще или тебе привиделось? Так и этот мой рассказ.

Однако продолжим. Под каждым антским городищем тянутся подземные ходы. Ты сам убедился в этом, будучи в Торговище. Именно в подземелье завалился дом Доброгаста, когда глухо вздохнула преисподняя.

Поговаривают, что подземные ходы под Торговищем очень длинны и ведут на другую сторону реки. Что тогда говорить о крепости-городище на Юрьевой горе, которая значительно крупнее и мощнее обычной заставы! По слухам, подземные ходы под Юрьевой горой, рыть которые стали первые люди, а после углубили и укрепили поколения сколов, заканчиваются чуть ли не возле Домны, затоки Борисфена.

О ходах слышали все: и тогда, и сейчас. Но только члены княжеского рода хранили тайну безопасного прохода во тьме к свету.

Тем временем юноша-степняк, увидев со стен городища соплеменников, красовавшихся на отменных лошадях и кичившихся блестящими доспехами, снятыми с тел воинов, посмевших стать на их пути, утратил покой. Голос крови оказался сильнее всего на свете. Чужак, которого выходили местные сердобольные женщины, убедил юную княжну показать подземный ход, ведущий из крепости наружу. Девушка, обезумев от страсти, открыла любовнику место входа в подземелье.

Ночью кочевники, ведомые предателем, проникли в городище из подземного хода. Мужчин перебили без жалости, над женщинами надругались, а после посадили на частокол. Некоторые были еще живы и в смертной муке наблюдали, как их собственных детей кочевники с гиканьем бросали в воду. С тех пор местная река и называется Черной…

Трибун выслушал не перебивая. Сцена расправы не произвела на него особого впечатления, видел и не такое. Но история о подземных ходах, тянувшихся на дни пути, заинтересовала. Впрочем…

– Откуда тебе ведомо, что подземные ходы такие длинные? – осведомился он у Хромого Ждана. – Неужели поверил выжившим из ума старикам?

– Старики не лгут, им – кажется, – как всегда неожиданно с ехидной репликой встрял в разговор вездесущий Эллий Аттик.

Германик с неудовольствием воззрился на грека. Тот гладил Цербера. Псу это нравилось. Трибун вздохнул и ничего не сказал. На реплику бывшего актера ответил охотник Ждан:

– Я в детстве с товарищем лично спускался в подземелье, – коротко объяснил он. – Вешние воды размыли почву, и на одном участке земля просела. Мы увидели длинный темный туннель. Дружок мой сказал, что наверняка в нем припрятаны сокровища кочевников, и позвал меня за собой.

– Нашли что-то? – поинтересовался командир.

– Смерть нашли, – коротко ответил Хромой Ждан. – Шли мы долго, пока не погасли два факела из трех. Когда решили возвращаться, заблудились и попали в глубокую то ли пещеру, то ли склеп, теперь уже и не припомню точно. Но зато я видел собственными глазами, как от потолка отделилась громадная тень. Страшное существо, напоминавшее гигантскую летучую мышь с широкими перепончатыми крыльями, но с человечьим лицом. Исчадие ада выпустило когтистые лапы и схватило моего приятеля. Последнее, что я заметил в огне чудом не погасшего факела, – его босые пятки. Сломя голову бросился наутек. Как вышел на поверхность, не знаю, не помню. Меня нашли в лесу далеко от Юрьевой горы охотники князя Божа. Я увязался за своими спасителями, не желая возвращаться домой.

– Досталось тебе, – сочувственно сказал трибун. Посмотрел на Эллия Аттика. – А теперь что скажешь, умник? Перед тобой – живой свидетель. Охотник с наметанным глазом.

Грек в раздумье пожал плечами:

– Не знаю и впрямь, что ответить. Но если под дворцом на Крите в лабиринте жил Минотавр, то почему отказывать в существовании гигантской пещерной летучей мыши в землях антов?! Единственное, что меня смущает. Насколько я знаю, летучие мыши все-таки человечиной не питаются. Лягушками, рыбешкой, комариками не брезгуют, но вот человечиной…

– Насколько мне известно, быки тоже людей не кушают. Даже греков, аристократов духа, – съязвил Германик. – А Минотавр, как говорится в ваших мифах, все-таки был по большей части быком. Ему бы травкой питаться, а он людоедством занялся. Странные у греков быки!

– Я не сказал, что видел летучую мышь, – вновь заговорил Ждан. – Я сказал, что видел существо, подобное летучей мыши, только очень большое и очень страшное. И я не могу до сих пор объяснить, что это был за зверь, хотя прошел все антские леса вдоль и поперек, уж поверьте. Впрочем… – тут ант внезапно замолчал.

– Впрочем, что?! – как на допросе, быстро переспросил его трибун.

Охотник замялся. После проронил:

– Чего уж там! Когда я увидел изображение на твоем перстне, трибун, то понял, что оно мне знакомо. Теперь могу с уверенностью утверждать: тварь, увиденная мною в подземелье, сильно смахивала на странный образ на твоем перстне.

– Абрасакс, оказывается, и антским мясцом не брезгует, – не сдержался от иронии Эллий Аттик.

– Заткнись, – посоветовал ему Константин Германик. – Лучше припомни что-то дельное из истории, может, сгодится.

Грек пожал плечами:

– Про народ, который охотник назвал «народ скола», упоминает еще Геродот. Это скифы-земледельцы, которых он назвал «сколотами», позаимствовав имя у них самих. «Первые люди» в рассказе Хромого Ждана, скорее всего, киммерийцы, осевшие в этих краях, наверное, еще во времена, когда Ахилл буянил под стенами Трои. В том, что они смогли создать сложные фортификационные сооружения, тоже сомневаться не приходится. Еще во время моего первого посещения Ольвии я беседовал с купцами, которые бойко торговали в приморском городе отменной пшеницей. Они оказались выходцами из богатого города Гелона и рассказали, что их город основан пришлыми киммерийцами, после укреплен скифами-сколотами. Так вот, для того чтобы обойти крепостной вал, окружавший Гелон, даже молодому мужчине требовался полный световой день. Только представь, командир! Выйдя из ворот с восходом солнца и направившись вдоль высокого земляного вала, за сотни лет настолько укрепленного проросшими корнями травы и кустарника, что земля стала подобием гранита, уставший путник добредет до тех же ворот, но уже с другой стороны при первом свете луны.

Ждан, вслушиваясь в повествование бывшего актера, которое тот, надо отдать ему должное, излагал мастерски, выдерживая паузы и драматически повышая голос в нужных местах, благожелательно кивал головой. По всему было видно, ему было приятно иметь в прошлом славных предков, о которых даже Геродот писал.

Но охотник всегда остается охотником. Ант неожиданно привстал и внимательно посмотрел вдаль, сильно сощурив глаза и прикрываясь ладонью от яркого солнца.

– Не пойму, – пробормотал он. – Не пойму, не видно отсюда, – пожаловался он трибуну.

Обеспокоился и Германик. Поднялся с места, одновременно жестом приказав Иннокентию остановить движение лодии.

Купеческое суденышко замерло в тени большой ивы, которая, подобно старухе, опустила выцветшие ветви-косы в воду да так и не смогла их обратно достать. Справа по борту в мутной воде проплыла большая черепаха, но никому из гребцов не пришло в голову предложить ее поймать для сладкого супа. Не вынимая весла из воды, они вытягивали шеи, напряженно пытаясь разглядеть: что там впереди?

Чуть дальше Черная речка, наконец освободившись от болотных объятий, текла уже повеселее, огибая и омывая Юрьеву гору. На самой ее вершине высился частокол антского городища. Видно было даже широкую лестницу, поднимавшуюся от воды к воротам военного укрепления.

Что насторожило охотника Ждана? Трибун Галльского легиона, проследив за его взглядом, сразу понял, что смотрит тот не на Юрьеву гору. Отнюдь! Хромой Ждан вглядывался вдаль. Туда, где Черная река снова должна была сузиться и нести свои воды среди болот, чтобы наконец с облегчением совокупиться с могучей щедрой Домной, притоком Борисфена.

В этот момент далеко впереди над рекой поднялась едва видимая черная тучка.

Зрение снова подвело трибуна, но он не подал виду. Тихо обратился к Эллию Аттику:

– Спроси, у Калеба, что он видит на горизонте, там, где река снова уходит в болота?

Бывший актер быстро втолковал дальнозоркому Калебу, что от него требуется. Стрелок внимательно присмотрелся, коротко ответил греку. Тот незамедлительно перевел:

– Наш лучник разглядел стаю птиц, поднявшихся над болотом. Много птиц, что-то их всех встревожило, спугнуло.

– Птицы! – подтвердил Ждан. – Теперь я тоже вижу птиц. Судя по всему, кто-то распугал чуть ли не всю пернатую живность на болотах. Если бы дело было в степи, то я бы точно сказал, что запалили траву. Но сухой травы, как известно, на болотах нет. Значит, птиц могли спугнуть только двуногие. Там, впереди – люди, причем много людей.

– Слева – крепость, впереди – неизвестные люди. Возможно, анты. Но возможно, готы. И тогда – это засада на берегу узкой речушки, – Константин Германик произнес эту фразу вслух, по старой дурной привычке, от которой никак не мог избавиться.

– А мы разве не планировали заход в городище на Юрьевой горе? – удивился охотник Ждан.

«Какая, к Митре, гора! – подумал трибун. – Я собирался уже завтра греться в лоне Домны, на безопасном расстоянии от берега с проклятыми готскими стрелками!»

К счастью, на этот раз он себя проконтролировал и потаенную надежду не озвучил. Вместо этого надел на голову шлем, знаком велел греку подать панцирь. Все это действо было красноречивей любых приказов. Гребцы мигом поспешили закрыться импровизированными щитами, сделанными наспех из вербовых прутьев и подбитые изнутри кусками толстой шкуры.

– Мы взойдем на Юрьеву гору только в случае крайней необходимости! – ответ римского офицера антскому охотнику прозвучал как приказ: однозначно и категорично. – Пока же двинемся на прорыв, я не хочу зимовать на антской горе, даже если она – Юрьева!

– Я должен посоветоваться с Идарием. – Ждан явно не ожидал услышать непреклонные командные нотки в голосе трибуна.

– Посоветоваться? – делано удивился Германик. – Ты – на войне, Хромой Ждан! Ты принят стрелком на римское судно, идущее на Самбатас по велению моего императора. И если ты намерен обсуждать мои действия с другими членами команды, то немедленно заткнешься навеки!

Охотник, не ожидавший такого развития событий, растерялся. Посмотрел на соотечественника, сидевшего на банке гребца. Идарий не знал греческого языка, но по тону офицера понял все правильно. Человек военный, Идарий привык повиноваться. Он что-то сказал Хромому Ждану по-антски, и тот склонил голову, повинуясь приказу римлянина.

– Я все понял, командир. Просто думал сделать как лучше: подняться в крепость…

– А ты не думай, – посоветовал ему трибун, подставив правый бок греку Аттику, чтобы тот, вставив в металлические кольца штырьки, скрепил воедино броню на груди и спине. – Хороший солдат не думает, он исполняет команды.

Только убедившись, что купеческая лодия готова к прорыву через возможную засаду, Константин Германик отдал команду Иннокентию начать движение. Лодия набрала ход. Кормчий направил маневренное судно прямиком к месту захода Черной речки в бескрайнее, дурно пахнущее болото. Большая лодка буквально разрезала пополам ковер из желто-зеленой ряски, почти полностью покрывшей темную воду, минуя плававшие торфяные островки, большие бобровые плотины. На поваленных и сгнивших деревьях, жалко торчавших из воды, грелись гадюки. Из молодого папоротника, прямо в воду скользнула толстая выдра.

Нигде не было даже намека на засаду, пахнувшего железом и кровью человека!

Юрьева гора осталась позади, как воспоминание. По оба борта стеной стал высокий камыш. В маленьких заводях на широких листьях плавали желтые цветочки, похожие на маленькие кувшины.

«Нет засады. Нет!» – приготовился ликующе произнести трибун, как вдруг раздался предостерегающий окрик Маломужа. Впередсмотрящий что-то заорал, обращаясь к Иннокентию. Тот среагировал мигом, и, повинуясь его команде, гребцы с правого борта разом опустив весла в воду, задержали их там, а гребцы левого борта, подняли свои весла в воздух. Лодия легко развернулась практически на месте.

Причина подобного решительного маневра была налицо. Она, эта причина, буквально торчала из воды. Все русло Черной реки оказалось перегорожено вбитыми в дно острыми палицами-киями.

– Назад! – приказал командир, поднимая щит и оглядывая ближний берег, до которого можно было дотянуться если не рукой, то уж точно веслом.

Лодия устремилась в обратном направлении, гребцов не надо было подгонять, они и без того что есть силы махали веслами. Наконец снова показалась Юрьева гора с антским укреплением. Пока Германик раздумывал, как поступить дальше, судьба сама за него все решила.

– Птицы! – предостерегающе вскричал охотник Ждан, протянув руку в том направлении, откуда они недавно приплыли. Вдалеке, над болотом, откуда выливалась Черная река, поднялась туча птиц.

– Они нас закрыли, – на диво спокойно сообщил кормчий Иннокентий трибуну и без того очевидное. – Наглухо. Достаточно стрелкам добраться до береговой полосы, перестреляют, как уток на болоте.

– Болото есть, но мы не утки! – быстро возразил римлянин, мгновенно принявший решение. – Правь к Юрьевой горе, к лестнице, ведущей к городищу!

Глава ХLII

Хозяйка горы

Лодия даже не подплыла, а подлетела к широкой деревянной лестнице, круто поднимавшейся по Юрьевой горе прямо к воротам городища. Навстречу бегом спускалcя десяток невооруженных антов. Почему-то подростков, практически детей.

Трибун посмотрел на охотника Ждана. Тот выразительно покачал головой: «Ничего не понимаю!»

Пенять на негостеприимный прием не было времени. Приказав лучникам прикрывать отход, трибун велел гребцам забрать с лодии как можно больше груза. Те, согнувшись в три погибели и проклиная белый свет, потащили по бесконечно крутой лестнице кожаные мешки с «железом».

Германик приказал Эллию Аттику свернуть александрийский ковер, потом возложил эту драгоценную ношу на худые актерские плечи и пинком послал грека наверх, к открытым воротам крепости. Огляделся. Удивительно, но на берегу, узкой полоске суши между Черной рекой и крутым подъемом Юрьевой горы, неприятеля не наблюдалось. «Куда они делись?»

Ситуацию прояснил один из подростков, что-то быстро ответивший охотнику. Потом мальчишка с готовностью подхватил огромный мешок, чуть ли не с него высотой, и тоже поволок его вверх.

– Он сказал, что из городища стреляют по кочевникам, которые пытаются обойти гору, чтобы прорваться к лестнице, – пояснил Ждан. – Пора и нам с тобой подниматься. Сам понимаешь, мне ходить затруднительно, а по ступенькам особенно.

– Пошли, – согласился трибун. – Цербер насторожился, верный знак, что враг близко. Иннокентий, чего медлишь, поджигай! – последние слова адресовались уже кормчему, замершему с горящим факелом в руке на корме торгового кораблика.

Не торопясь, но и не медля, Константин Германик, Хромой Ждан начали подъем. Чуть позже к ним присоединился Иннокентий, который все оглядывался на корбиту, ставшую его кораблем пусть на короткое, но время! Над его кораблем уже поднималась тонкая прозрачная и казавшаяся такой безобидной струйка дыма.

Иннокентия мог понять только такой, как и он, кормчий, и днем, и ночью, и в сумерках, и в тумане умело и смело направлявший торговое ли, военное ли судно, но прямо в веселый и разноголосый порт!

Кормчий, знавший себе цену.

Кормчий, от которого зависит судьба десятков людей на борту: от рабов до патрициев.

Кормчий – душа корабля!

Сейчас эта душа с внутренними вздохами и рыданиями, пребывая в бренном теле долговязого Иннокентия, нехотя перемещалась в сухопутную крепость, где и запаха воды-то не было!

За тремя людьми и одной собакой внимательно наблюдал лучник Калеб, стоявший чуть повыше, на широкой деревянной площадке, предназначенной для кратковременного отдыха путников. Рядом с ним на корточках присел Эллий Аттик: александрийский ковер оказался для него чересчур тяжелой ношей.

Ждан, умудренный горьким опытом неудачной субординации при общении с римским офицером, повернулся к Константину Германику и отчеканил по всем правилам:

– Трибун, позволь обратиться! – И только дождавшись важного кивка военного, продолжил: – Вели своему черному стрелку после нашего ухода с площадки сразу ее поджечь.

Германик осмотрелся. Сверху как раз поспешно спускались Овдий с Тирасом:

– Трибун, весь груз с корбиты переправлен в крепость. Мы – за тобой.

– Овдий, поработай своей франциской, как топором дровосек, – приказал командир франку, – повали как можно больше ступеней за нашими спинами. А ты, – уже обращаясь к Аттику, бросил он: – растолкуй Калебу, что надо поджечь площадку.

Все сделали скоро и споро. Германик, с трудом удерживая за поводок Цербера, азартно прыгавшего через две ступеньки, услышал сначала глухие удары железа о дерево, затем учуял дым от костра.

В самом укреплении, куда римский офицер и его бойцы зашли через полуоткрытые ворота, их никто не встречал. Напротив, с неба сыпались стрелы!

– Сюда! Командир, поспеши сюда! – вскричали гребцы корбиты, которые попрятались под большим деревянным навесом.

В уши Константина Германика впился скрежет металла. Цербер рванул поводок, свирепо залаяв. Трибун обернулся, одновременно закрываясь щитом и вытягивая из ножен спату.

Ложная тревога! Мальчишки-анты, которые помогли доставить «железо» покойного египтянина в крепость, теперь, поднатужившись, подняли тяжелое бревно. Вставили его в массивные бронзовые створки крепостных ворот, наглухо их заблокировав.

– Спокойно, Цербер, так надо! – Германик с силой погладил преданного пса по загривку, на котором поднялась жесткая шерсть. Тот заворчал и потянул хозяина в тень укрытия, подальше от пахнущей чужаком стрелы, воткнувшейся у него перед носом. Трибун, однако, не пожелал трусливо отсиживаться с гребцами. Передав Эллию Аттику поводок, он поспешил на «стену». Вернее, на длинную и широкую деревянную площадку, что располагалась во внутренней стороне частокола и предназначалась для стрелков-антов, готовившихся отразить штурм. На варварских подмостках доигрывали последнюю сцену антские стрелки, с трудом сдерживая врага по ту сторону вала.

«Один, третий, десятый. Есть еще? А, вон еще трое. И еще… Двое? Впрочем, нет, эти уже «готовы». Вражеские лучники дело знают». Римлянин, неприятно пораженный малочисленностью гарнизона, вида не подал, только поспешно кивнул Калебу: «Помоги местным!» Не дожидаясь приказа, за Калебом заковылял охотник Ждан, на ходу подготавливая к бою тяжелый лук.

Анты прицельно били из-за частокола. Отбивались только стрелами. Редкие проемы в деревянной стене, предназначенные для опрокидывания на врага чанов с горящей смолой или кипятком, оказались заложенными мешками с землей. Совершенно сухой чан Германик приметил, когда поднимался по крутой лестнице наверх к частоколу. Объяснение пришло само: «Некому разжечь огонь, некому вылить крутой кипяток на вражьи головы! Мало солдат на стенах! Очень мало!»

С той стороны вала внезапно раздался громкий крик, перешедший в плач с причитаниями.

– А-ма-ни-ра-ги-да-а-а-а! – торжествующе провозгласил лучник Калеб, выпустивший первую смертоносную стрелу.

– За Радагаста! – в свою очередь вскричал Хромой Ждан, до предела натягивая тетиву большого лука.

Внизу кто-то захрипел.

Ант Идарий тем временем с помощью вездесущих местных мальчишек быстро разобрал мешки с землей, закрывавших проем в частоколе, и стал кидать туда валуны.

Опытный трибун поискал глазами потайную обзорную бойницу, которая должна была быть в любой крепости, хоть римской, хоть варварской. Да вот же она! Помня об опасности, он осторожно заглянул в узкую щель. Из бойницы открывался вид на бескрайнюю зеленовато-голубую степь. Даже отсюда было слышен треск кузнечиков и пение жаворонков. Но вся эта пастораль воина не взволновала, тревожила сцена, разыгрывающаяся внизу, у самого основания крепостного вала.

Полсотни степняков-аланов, преодолев ров с водой, пытались закрепиться на узком, всего в несколько десятков шагов, ровном участке между водой и земляным валом. Несколько неудобных, явно коротких лестниц, припасенных для штурма, плавали в темной воде; рядом спинами вверх упокоились их хозяева.

С той стороны рва, пытаясь помочь товарищам и сломить сопротивление защитников, подняв луки, вверх пускали стрелы в крепость еще с полторы сотни кочевников-варваров.

Трибун присмотрелся. Так и есть. На значительном удалении от городища, в небольшом перелеске, укрылся готский отряд. О том, что это именно готы, Германик убедился, когда лучи солнца высветили железные кольчуги, которых у степняков в таком количестве быть просто не могло.

Камни, сброшенные Идарием, сеяли среди осаждавших больше паники, чем стрелы Калеба и Ждана. Камни не убивали, но сбивали с ног. Сарматы, которым не удалось устоять, падали в ров с водой. А степняки, как известно, плавать не умеют. Сколько вдохов успеет сделать конник, прежде чем товарищ бросит ему спасительную веревку? А если не бросит? Если сам в этот момент уклоняется от катящегося с горы камня?!

Трибун еще раз профессионально оценил высоту брошенных на произвол штурмовых лестниц и решил про себя, что противник «к бою не готов, все делалось поспешно. Высота насыпи с частоколом определялась на глаз. Видно, все решила жадность сарматского вождя, а гот Атаульф не стал отговаривать союзничков не лезть понапрасну на дубовые колья. Однако как сухопутные сарматы оказались по эту сторону рва?»

Константин Германик изловчился, изогнулся и умудрился рассмотреть подобие деревянного моста, прямо под ним, внизу. Даже не моста – кладочки. Неширокий ров, в котором стояла мутная вода, был заключен в подобие деревянных стен, роль которых выполняли вбитые впритык твердые, как камень, дубовые колья, острием направленные наружу. Крепкие деревянные стены удерживали земляной вал от сползания в воду, грозили врагам, вселяли уверенность в защитников.

В одном месте колья образовывали проем с обеих сторон крепостного рва. Тут в лучшие времена явно имелся небольшой мостик, через которые путники, пришедшие со стороны степи, попадали в городище. От мостика осталось обгоревшие подпорки – так, одно воспоминание. Но в этом месте сарматы положили в ряд несколько небрежно зачищенных от веток стволов сосен. Под прикрытием града стрел по импровизированной переправе передовой отряд сарматов преодолел водную преграду.

«Переправиться-то переправились, но вот что делать дальше, не знают! Лестницы-то даже до середины стены не достают. Впрочем, сами лестницы тоже достать нельзя!»

Мысленно похвалив себя за удачный каламбур, трибун принял командирское решение. Оно было очевидным, анты, видать, плохо соображали. В этот момент еще один стрелок-ант с глухим «ох!» повалился навзничь со стрелой в груди, и римлянин с удивлением заметил, что тот еще совсем юн. Ненамного старше мальчишек, встретивших их у причала на Юрьевой горе.

Константин Германик, стараясь не поскользнуться на залитой кровью площадке, подошел поближе. Голову стрелка приподняла какая-то женщина с длинными русыми волосами, выбивавшимися из-под матерчатой шапочки, и положила себе на колени.

Трибун всмотрелся в лицо умиравшего. Легкий пушок на верхней губе и уже сонные глаза.

– Мне жаль! – привычно сказал он по-гречески.

– Хайре! – как молитву тоже тихо на греческом молвила женщина.

«Хайре!» одновременно означает и приветствие, и прощание. Больше все же – прощание. Константин Германик часто встречал это слово, «хайре», на надгробьях старых греческих кладбищ.

– Ты владеешь греческим?! – римский офицер не позволил себе удивиться, времени не было.

Женщина подняла лицо, и он на мгновение поразился ее красоте: точеному профилю, голубым глазам. Только небольшие морщинки в уголках этих самых глаз предательски выдавали ее возраст. Ей было явно под тридцать, хотя фигурой она могла посоперничать с юной готской принцессой.

– Я – трибун Галльского легиона, прибыл оказать вам помощь, – торопливо сообщил Константин Германик. – Женщина, быстро разыщи главного по обороне и вели явиться ко мне!

В ответ красивая антка бережно опустила голову бедного солдата на деревянный помост. Впрочем, тому уже было все равно, где и как лежать. Антка поднялась, вытерла измазанные кровью руки прямо о полотно длинной белой рубашки. Просто сказала:

– Я – здесь главная. С чем пришел, трибун Галльского легиона? Мы тебя заждались. Видишь, уже помираем.

Германик, привыкший ко всякому в землях варваров, только кивнул. Еще раз огляделся. На деревянной стене оставалось не больше десятка антов. Из луков они стреляли плохо, солдаты-подростки были явно необучены. Калеб и Ждан малость поумерили воинственный пыл штурмующих, но долго сдерживать степняков не удастся.

– Вели своим мальчишкам, которые внизу, подняться сюда и бросать вниз камни, целя в остатки моста! – в категорической форме заявил римлянин варварской воительнице. – А твои стрелки пусть тоже целятся не в сарматов за канавой, а в тех, кто успел проскочить мостик. Тех, которые внизу! И – камни в них, больше камней!

– Мальчишки же несмышленыши совсем, – смело возразила красивая антка. – Внизу хоть какое-то укрытие… А тут их сразу подстрелят.

– Если сейчас не поднимутся на вал твои сопляки, то скоро с другой стороны появятся сарматы, – заверил женщину Константин Германик. – И еще до вечера все вы будете торчать на своих же кольях. Включая тебя, длинноволосая!

И, уже не дожидаясь ответа, перегнулся через жерди, заменявшие тут перила, заорал гребцам, жавшимся, как стадо овец в грозу под хлипким соломенным навесом:

– Вам действительно жить надоело, сыновья портовых шлюх?! Или готовитесь раков кормить в Черной реке?! Вперед и вверх, на стену!

Гребцы с неохотой повиновались. Разумеется, их опередили местные мальчишки, которым очень хотелось попасть на войну.

Первому же, подхватившему булыжник с деревянного помоста, сарматская стрела зашла прямо в глаз. Мальчик упал без слов. Остальные замерли, оглушенные внезапностью и жестокостью смерти. Пинками и подзатыльниками их быстро вывел из ступора Идарий. «Делай, как я! О смерти не думай!»

Идарий схватил булыжник, который так и не поднял антский мальчуган, и, выгнувшись подобно легендарному титану в битве с богами, с силой метнул его за колья. Испуганные донельзя мальчишки последовали его примеру.

Пришла и подмога. В отверстии платформы на верхней ступеньке лестницы, ведущей из укрытия, показалась голова первого гребца. Кажется, из греков. Трибун немедленно схватил бедолагу за курчавые волосы и буквально выдернул на поверхность.

– Скотина! Видишь камни?! Бери больше, кидай дальше!

Скоро на небольшом пространстве платформы суетились два десятка молодых и не очень молодых необученных и неприкрытых ничем, кроме убогих накидок, метателей камней. Достаточно быстро, по совету того самого первого грека, которого Германик вытащил в ад, схватив за волосы, защитники крепости разделились. Мальчишки-анты подносили камни с дальних запасов, рассредоточенных по всей платформе, а гребцы посильнее, следуя примеру Идария, с силой бросали эти камни вниз, где по расчетам должен был находиться мостик через ров.

Германик был профессионалом войны, поэтому даже в критический момент схватки подсознательно отмечал детали, которые, возможно, могли понадобиться в будущем. То, что будущее непременно состоится, он не сомневался, иначе бы не сделал блестящую карьеру при дворе Валента. А император, как известно, окружал себя не просто преданными офицерами, но прежде всего теми, кто имел боевой опыт и не сомневался в победе.

Вот и сейчас, руководя разношерстной командой метателей камней, римский офицер на мгновение задержался взглядом на двух курносых белокурых мальчишках. Двойняшки? Да, точно двойняшки! Присмотреться внимательнее возможности не было, но краем глаза он заметил, что возле мальчишек суетится красивая антка. Она буквально силой отбирала у них тяжелые камни и, пренебрегая опасностью, сама устремлялась к кольям, бросала камни вниз на головы сарматов.

Свист стрел с той стороны начал стихать. Без сомнения, у сарматов, которые поддерживали прорвавшуюся через ров группу, заканчивались припасы. Вовремя. Константин Германик огляделся, чтобы лишний раз убедиться в том, что и запасы камней тоже истощились. Кажется, на площадке перед деревянной лестницей, ведущей на вал, он видел мешки с землей. Быстро приняв решение, трибун, перекрывая звуки схватки: крики, плач и стоны, зычно гаркнул, адресуясь Хромому Ждану:

– Охотник, внизу мешки с землей! Переведи своим, чтобы подняли их наверх!

Ждан, умудрившийся даже на покалеченной ноге бодро скакать между кольев, выцеливая сарматов, как дичь, на миг оторвался от охоты. Хоть и не военный человек, но все же соображал быстро! Что-то хрипло прокричал мальчишкам. Те с готовностью бросились к лестнице, ведущей вниз. Дети есть дети. Даже в этот момент некоторые толкали друг друга и смеялись.

Мешки с землей, предназначенные для укрепления крепостных ворот на случай таранного удара, доставили на площадку. Красивая антка с натугой подняла первый мешок. Римлянин, действуя, скорее, по наитию, жестом предложил ей опустить груз. Потом вспомнив, что женщина понимает по-гречески, коротко бросил:

– Справимся без тебя. Уводи мальчишек в укрытие.

Женщина бросила на него такой счастливый взгляд, что он опешил. Опомнился быстро и не оглядываясь поспешил к своим гребцам:

– Каждому взять по мешку. Бросать одновременно по моей команде.

Гребцы, разобрав тяжелые мешки, притаились за высокой деревянной стеной.

– Приготовились! – Трибун приник лицом к обзорной бойнице, одновременно рукой указывая, из какого именно места следует бросать мешки.

Внизу сарматы, дождавшись, когда град камней стих, толпой устремились на хлипкий мостик, пытаясь поскорее проскочить назад. Германик махнул рукой: «Бросай!»

Гребцы поднялись и разом сбросили тяжелые мешки, круша шеи, ломая позвоночники, оглушая и убивая степняков. До самого неба донеслись вопли ужаса и отчаяния.

В бессильном гневе закричали сарматы с другой стороны рва, желающие сейчас, немедленно отомстить за павших побратимов, но стрел-то у азартных стрелков уже не осталось! Хромой Ждан, не таясь от врагов, поднялся во весь рост над кольями и что-то прокричал противникам. Слышно были, как те взвыли от обиды.

– Чем ты их так достал? – полюбопытствовал Германик, когда охотник, сильно припадая на порядком натруженную за день ногу, подошел к нему.

– Посоветовал трахнуть своих кобыл, коль антские женщины им сегодня не дали! – излучая невыразимую радость, доложил Ждан.

Трибун, который, по его собственному мнению, безусловно, обладал чувством юмора, на этот раз даже не ухмыльнулся. Не до того! Оглядел грязную, пропитанную кровью площадку. Распорядился унести четверых убитых, включая мальчишку, и двух раненых стрелков-антов. Осторожно выглянул за частокол. Сарматы ушли далеко в степь, оставив десяток неподвижных тел возле земляного вала.

– Калеб! – обратился офицер к чернокожему гиганту. – Оставайся «на стене»!

Он осмотрелся, ища глазами грека-переводчика. Того, естественно, нигде не было. Однако Калеб все понял правильно и без перевода. Убедившись в этом, командир добавил:

– Я тебе пришлю еще двух антов. – Он показал два пальца на руке. Калеб кивнул.

Деревянная площадка опоясывала городище на Юрьевой горе внутри острого высокого частокола. «Пока окончательно не стемнело, надо бы оглядеть все вокруг, но как это сделать без сопровождающего?» – подумал Германик.

– Где та женщина, белокурая антка, которая назвалась главной?! – спросил он у Хромого Ждана, который замешкался перед крутым спуском.

– Смила? – переспросил тот. Увидев недоумение на лице своего нового командира, объяснил: – Имя ее – Смила. Так ты сам ее услал вниз, вот она и схватила сыновей в охапку на радостях!

«Великий Митра! – мелькнула мысль. – Мне следовало сразу догадаться. От белокурой только белокурые и могли родиться. Анты-то другой породы!»

Трибун поспешно сбежал вниз, приказав Хромому Ждану оставаться на месте вместе с Калебом.

– Вы тут – единственные солдаты. Анты не в счет. Под утро Идарий с Овдием и Кожемякой вас подменит. А пока еще светло, покараульте. Если степняки решат все-таки забрать своих покойников, подпустите ближе и стреляйте доброхотов без жалости!

На войне милостыни не подают. Павших можно использовать как приманку. У трибуна, с боями прошедшего половину Малой Азии, на этот счет сомнений не возникало.

Внизу, однако, Константина Германика ожидала уж совершенно невероятная сценка. Уцелевшие анты-стрелки, рассевшись на деревянных колодах, понуро жевали черствые хлебные лепешки. Юное поколение, забыв, что рядом с прикрытым тряпкой лицом стынет труп их ровесника, вприпрыжку носились возле крепостных ворот. За игрой жадно следили двое близняшек, которых антка крепко прижала к себе, не отпуская.

– Хайре, Смила, – подошел офицер к женщине.

– Хайре, римлянин, будь здрав и ты, – обреченно сказала она, выпуская из объятий детей. – Ты все видел. Сколько нам осталось? Доживем до утра?

– На все воля Божья, – трибун уклонился от прямо поставленного вопроса. – Покажи укрепления.

Белокурая красавица глубоко вздохнула и, бросив взгляд на сыновей, которые тут же присоединились к играющим детям, стала подниматься по крутой лестнице на пахнущий кровью помост.

Германик направился за ней и тут с удивлением обнаружил, что один вид крутых бедер, стройных мускулистых ног, коленок, задиравших подол длинной рубахи, идущей впереди женщины вызвал у него непреодолимое плотское желание.

«Нашел время!» – попенял он себе и не к месту вспомнил злую шутку охотника Ждана по поводу сарматских кобылиц.

Наверху Смила обернулась и, встретив взгляд римлянина, недоуменно спросила:

– Что тебе так поразило?

Константин Германик смущенно закашлялся:

– У тебя это… Что это? В ушах…

Антка, по имени Смила, остановилась, с удивлением посмотрев на него. Затем, выпростав локти из-под плаща-накидки, поднесла белые как снег руки к маленьким золотым кружочкам, которые были искусно присоединены к кожаному обручу, служившим основой матерчатой шапочке, удерживавшей сноп светлых, чуть рыжеватых волос.

– Это колты, украшения такие. Тебе нравятся? Каждый колт – солнышко, один из моих сыночков. Надо же, я их не потеряла даже под стрелами.

Кого не потеряла: колты или мальчишек – трибун не понял. При движении ткань рубахи на груди молодой женщины натянулась, подчеркивая соблазнительные полукружья. Константин Германик с трудом отвел глаза, сглотнул слюну и хрипло произнес:

– Очень красиво.

В такой момент и в такой ситуации прозвучало это двусмысленно. Но антка вдруг разгадала грешные мысли трибуна. Женщина покраснела.

Из оцепенения ее вывел голос Хромого Ждана:

– Смила, степняков не видно. Они не могут прокрасться с тылу?

Антская предводительница мгновенно овладела собой:

– И впрямь, благородный трибун. Нам стоит осмотреть все укрепление.

Не дожидаясь ответа, она взошла на деревянную оборонительную площадку, располагавшуюся внутри частокола.

Смеркалось. Время от времени антка и римлянин замирали, вслушиваясь в звуки за частоколом, после чего осторожно выглядывали, быстро осматривая местность у водной преграды.

Беда в том, что защитный ров не соединялся с рекой и был неглубок, ведь подпитывался дождевой водой да остатками талого снега. Впрочем, пока для степняков и эта преграда была непреодолимой. Ров выгибался полумесяцем, прикрывая сторону городища, глядевшую в степь. С боков городище было прикрыто глубокими и крутыми оврагами, что спускались к полноводной Черной речке. Земляной вал с учетом природной высоты Юрьевой горы был здесь просто непреодолим.

Не опасаясь лучников, трибун внимательно осмотрел все внизу. Тьма поднималась из мрачных оврагов, повеяло холодом, влагой. Кажется, женщина рядом зябко поежилась.

– Страшно? – не оборачиваясь, спросил Константин Германик.

– Очень страшно, – тихо произнесла антка. – За детей. Если бы не они, я бы сейчас прямо вниз бросилась. В воду.

Римлянин пожал плечами: «В воду всегда успеешь». Его посетила мысль, вернее, тень мысли, которую он упустил при отражении атаки сарматов.

Смила в этот момент вышла из тени, и полная луна осветила ее светлые волосы. Германик мгновенно вспомнил легенду о светловолосом степняке и его юной возлюбленной. Но это – не главное. Главное сейчас – подземный ход!

– Под крепостью должен быть тайный переход, – даже не спросил, а категорично заявил трибун.

Смила сразу не поняла, а когда дошел смысл сказанного, с удивлением посмотрела на римлянина:

– Откуда тебе ведомо? Это княжеская тайна!

– Тайна! – с отвращением бросил трибун. – Женщин завтра изнасилуют, сыновей в болоте утопят, а она секреты хранит!

– Снизойди, римлянин! – взмолилась гордая Смила. – Я готова сделать все, что ты скажешь. Но ведь подземелье давным-давно проклято.

– Кем интересно?

– Говорят, там царит див.

– Не этот ли парень?

Римлянин сунул под нос женщины перстень с изображением Абрасакса. В лунном свете тот как будто затанцевал.

Антка в ужасе отшатнулась.

– Не видела ты боевых слонов, – покровительственно сказал Германик. – Ладно. Пойдешь через подземный ход. Выйдешь к Домне. Там найдешь лодку и помчишься, что есть силы, к своему князю Божу. Пусть пришлет подмогу сородичам.

– Не пришлет, – обреченно заявила Смила. – Бож – мой дед. Я его хорошо знаю. Он не станет распылять войско, чтобы спасти десяток подростков.

– А ты ему скажи, что в крепости – римляне с «железом» для войны. И главное – сокровища князя Доброгаста, которые земля выблевала после страшного толчка. Кроме тебя, этого никто не сделает. Дед тебя поверит.

Трибун все рассчитал трезво. В крепости оставались дети Смилы, женщина обязательно вернется.

Ну а если нет, тогда он попытается заключить мировую с сарматами. Золото Доброгаста склонит их на сторону римлян против готов Атаульфа.

– Я бы и рада, но не дойду. Летучая мышь с человеческим обликом меня не пропустит, – обреченно заявила Смила.

Германик принял решение мгновенно:

– Я тебя проведу до выхода из вашего варварского лабиринта. Лодку найдешь сама.

Смила радостно вскрикнула в ответ.

Глава ХLIII

Спуск в аид

Не теряя времени, трибун поспешно вернулся к своим бойцам. Собрал всех. Особо не таясь, заявил:

– Я ухожу в подземный ход вместе со Смилой. Если через день не вернусь, постарайтесь ночью ускользнуть через болото. Крепость обречена. За старшего оставляю…

Командир обвел взглядом собравшихся. Оставить-то и некого, по сути. Тирас – верен, но не инициативен. Овдий – преступник. Идарий и Ждан – варвары, римляне их слушать не станут. Кожемяка – идиот. Маломуж – знает местность, но не говорит по-гречески. Аттик… Ну, это совсем смешно.

– …За старшего остается кормчий Иннокентий, – принял решение Константин Германик. – Если понадобится отступать, дорогу укажет охотник Ждан.

Бойцы понуро молчали. Все было ясно без слов. На земле враг, под землей мрак. Еще неизвестно, кому придется хуже: им или командиру, которому, возможно, доведется встретиться с тем самым крылатым исчадием ада, о котором рассказывал Хромой Ждан.

Трибун принял у Эллия Аттика поводок с Цербером и направился вслед за Смилой в дальний угол крепости. Там возвышалось добротное каменное строение, но без окон, без дверей, напоминавшее то ли оружейный склад, то ли непомерно большой саркофаг.

Впрочем, вход был. Дыра в земле, неподалеку от каменного склепа. Антка зажгла один из десятка заранее приготовленных факелов, и они начали спускаться по высоким ступенькам вниз.

Германик уже знал, что подобные подземные ходы анты, точнее их предшественники, которых они называли «сколами» или «первыми людьми», делали приблизительно одинаково. После того как в грунте, а он в этих краях возле рек в основном глинистый, прорыт ход, туда заносятся дрова и сухие ветки. Дерево поджигают. Закаленная огнем глина таким образом становится твердой, как скальная порода.

Крутой спуск наконец кончился. Смила осветила факелом большой кусок выделанной звериной кожи, видеть который, по ее словам, могли только члены рода князя Божа. На коже был тщательно прорисован уже порядком выцветшей краской план подземных туннелей, составленный еще при первых людях.

Впрочем, как успел выяснить трибун, и этот план был неполон и неточен, время-то прошло, да и недавнее землетрясение внесло в него своеобразные правки. Как в Торговище, к примеру.

Сверившись с прорисовкой, женщина решительно осветила факелом поворот направо, римский офицер, уподобляясь мифическому герою, зашедшему в лабиринт Минотавра, с усмешкой нацарапал железным наконечником стрелы условный знак, чтобы не заблудиться по дороге в крепость. У древнегреческого героя для этих целей была, как известно, нить. Но тут, кажется, идти придется долго, никакого мотка не хватит, чтобы найти обратный путь. Да и быков-людоедов не предвидится, трибун не верил в сказки. Зато он твердо знал, что обязательно должен вернуться. Приказ императора Валента надо выполнить любой ценой.

Но как будет выглядеть римский посланник, если он, побитый и жалкий, предстанет перед антским князем один, без экипажа, солдат? И что самое главное, без золотых динариев!

Факел горел ровно и ярко, из чего следовало, что строители туннелей предусмотрели вентиляционные шахты. Собственно, по-другому быть и не могло, подземные ходы все же предназначались для передвижения людей, а не для погребения мертвецов.

Цербер рвался вперед. Наверняка решил, что хозяин его послушал и предпочел поохотиться, а не болтаться посреди бескрайней воды, от одного вида которой уже выть хочется.

Подземный ход был на удивление чист и сух. А все потому, что последние десятилетия, по словам Смилы, «никто сюда не спускался. Иначе людские ноги разбили бы обожженную глину, и в туннеле стояла такая пыль, что просто нечем было бы дышать. Да и факелы…»

Подобные мысли посещали трибуна, когда он делал очередные заметки-зарубки. Переход оказался не утомительным, но однообразным. Поворот, длинный коридор, снова поворот. Строители туннеля все четко просчитали. Арочный потолок обеспечивал прочность конструкции, одновременно позволяя даже высокому римскому офицеру не пригибать головы. Ширина тоже достаточна, могут разминуться два солдата со щитами наперевес. На пути оказалось несколько глубоких колодцев, предусмотренных на случай осады крепости.

Сгорел второй факел, и Константин Германик, памятуя о том, что Смила говорила о пути «на три факела», уже открыл рот, чтобы спросить: «Долго ли еще нам гулять?» Но тут идиллия закончилась. За очередным поворотом они неожиданно увидели подземное озеро, без конца и края. Холодная недвижимая темная вода пахла камнем и отсыревшей глиной.

– Приплыли, – скаламбурил трибун. – Осталось Харона дождаться.

Антка попыталась осветить факелом дальний край туннеля. Бессмысленно. Вода заполнила все пространство.

– На карте на этом месте что-то вроде подземной площадки, – объяснила она. – Очевидно, для сбора отряда воинов, возможно, складирования провианта. Ширина площади относительно небольшая…

– … но глубокая, – мрачно заметил трибун. – Скорее всего, вода проникла в туннель в результате землетрясения или просочилась сверху через невидимую пробоину, но это не так важно. Ищи на своей шкуре другой путь. Выходов на поверхность должно быть несколько, это основы фортификации.

Что такое «фортификация» Смила, разумеется, не знала, но она поспешно склонилась над картой.

– Мы можем пройти с другой стороны, путь длиннее и, кажется, опаснее.

– Откуда знаешь? – удивился трибун. – Там же ничего не написано.

– Нарисовано, – объяснила антка. – Краска выцвела, но, кажется, это лист папоротника. В наших краях папоротник символизирует смерть.

– Забавно, – продолжил трибун. – В ваших краях смерть и на земле, и под землей. Выбрали бы что-то одно. Пойдем, моя несравненна Ариадна, видишь, даже Церберу местный Стикс не нравится.

Разумеется, Смила не только говорила на греческом языке, но, зная легенды и мифы греков, с удовольствием рассказывала их сыновьям. И об Ариадне, которая снабдила храброго юношу Персея клубком ниток, чтобы тот выбрался из лабиринта. И о подземной реке Стикс, по которой перевозчик Харон перевозит души мертвых в Аид. И о страшной собаке Цербере, охраннике подземного царства.

Но женщина была слишком взволнована, чтобы даже думать об этом. Все ее помыслы было направлены только на одно: лихорадочные поиски выхода и возможность встречи с князем.

Она сразу поняла, что этот мрачный шутник не позволит ей взять с собою сыновей, оставив их как заложников в крепости. Поэтому торопилась сделать все, что он ей то ли приказал, то ли с ернической улыбкой предложил.

…А папоротник мог быть и вовсе не папоротником, краска-то отцвела.

Много поколений сменилось на этой земле, много людей – мужчин, женщин и, наверное, детей – углубляли и расширяли подземелья. Принесли ли они кому-то пользу, спасли чьи-то жизни? Или подземелья являлись последней надеждой, которой так и не суждено было сбыться?!

…Папоротник в конце туннеля.

Смила шла очень быстро, держа в правой руке факел, в левой – карту, прорисованной на шкуре животного.

За ней поспешал Константин Германик. В левой руке – поводок от Цербера, в правой – обнаженная спата. Смила не понимала, а трибун не мог себе признаться в том, что напускная веселость, пусть и мрачная, стала результатом возбуждения. Возбуждения перед дракой. Молодой мужчина, но опытный боец, едва завидев мрачную водную преграду, сразу почувствовал, что добром окольный путь не закончится. Уж слишком все хорошо поначалу складывалось.

На войне так не бывает.

Никогда.

Судя по всему, почуял опасность и Цербер. Шерсть на его загривке встала дыбом, пес злобно зарычал.

– Что?! – мгновенно обернулась антка. – Что?! Кто?!

Они уже успели достаточно далеко уйти от подземного озера и, повторив почти половину уже пройденного пути, свернуть, согласно карте, в неприметное ответвление. По словам Смилы, вело оно за поселение, что издавна притулилось возле крепости на Юрьевой горе. Было оно крупным и многолюдным – солдат в крепости следовало сытно кормить. Сарматы разорили его в первый же день осады, еще до прибытия лодии римлян.

– Карта указывает, что выход находится далеко за пределами поселения, в лесу, который мы называем Черным, – быстро произнесла Смила, постоянно оглядываясь.

– Почему? Почему лес Черным называется? – переспросил трибун. – Оттого, что Черная речка рядом?

– Нет. Там пропадали дети и старики, ушедшие собирать ягоды. В конце концов, я запретила туда ходить.

Тут уже и Германик начал оглядываться. Приказал женщине поднять повыше факел. Арочный коридор был уже чуть ли не вдвое выше, чем ранее. Но это не главное. Главное, что впереди зияла черной пастью то ли пещера, то ли громадный подземный грот.

– Что там? – коротко бросил Смиле.

Та присмотрелась к карте.

– Не знаю. Шкура была свернута, это место как раз на изломе. Краска полностью стерлась. Нет, погоди. Не стерлась! Кажется, кто-то ее просто стер!

Римлянин на мгновение задумался. Позади – смерть неминуемая, впереди – вероятная. Выбор небольшой. Ужасно заныла та часть головы, на которую пришелся удар согдийской железной булавы.

– Вот что, – поморщившись, заявил он, обращаясь к Смиле. – Давай-ка поменяем порядок следования. Теперь ты будешь идти не впереди, а за мной. Но по-прежнему остаешься светоносцем. Только теперь поднимай факел выше, чтобы я различал дорогу.

Зажгли четвертый факел и вошли в пещеру, настолько высокую, что даже поднятый факел не позволил разглядеть потолок. Не было видно и конца этой гигантской ямы. Почему-то воняло падалью.

Но это не главное. Главное, что совершенно отчетливо Константин Германик уловил, это едва ощутимое, но движение воздуха. Вот и огонь факела, высоко поднятого вверх, сильно качнулся. Самое странное, что воздух был местный, пещерный, явно несвежий. Откуда?

Вдруг за спиной раздался громкий шорох, напоминавший, скорее, хлопанье гигантских крыльев. Свирепо залаял Цербер, сорвавшись с поводка. Трибун резко обернулся, выставив вперед спату. С невидимого потолка сорвалась гигантская тень. Настолько черная, что выделялась даже в темноте пещеры. Кажется, птица. Нет, летучая мышь! Ужасающее человеческое лицо на месте клюва. Взмах большого крыла – и факел погас. Дико закричала Смила, и Германик увидел, как ее белое одеяние как бы само собой поднялось в воздух.

– Бей! – вскричал он, выбрасывая вперед и вверх руку со спатой.

Не достал. Но отчетливо увидел, как ярким зеленым светом взблеснул на пальце перстень с Абрасаксом. Очень ярко.

Через мгновение тело женщины упало к ногам трибуна. Чудовищная подземная ехидна, захлопав крыльями, исчезла так же быстро, как и появилась.

Глава ХLIV

Черный лес

Боевой офицер оказался в кромешной тьме. Первое, что он сделал, позвал Цербера. Раз, второй, третий. Наконец-то послышалось возбужденное дыхание пса, и любимец ткнулся большой башкой в бедро Константина Германика.

– Никуда не уходи, – велел Церберу хозяин. – Мы в антской преисподней. Тут даже дьявол летает. Все не как у людей.

Поделившись с собакой богословским рассуждением, трибун склонился над белеющим в черноте пещеры телом Смилы. Женщина прерывисто дышала. Германик без церемоний сорвал с ее пояса увесистый мешочек. На ощупь нашел в нем железную пластинку и кусок кремния. Достал также то ли сухой мох, то ли высушенный белый гриб, который он не раз видел на деревьях в местных лесах. Несколько раз сильно ударил железом о кремний. Искры упали на импровизированный фитиль, очень скоро офицер зажег факел. Осветил лицо Смилы. Оно было белее белой рубахи. На стенах пещеры скопилась влага, и трибун, ладонями собрав капли воды, смочил лоб и щеки антской воительницы.

– Где мои сыновья?! Я – у Чернобога, а они остались там… – простонала женщина, не открывая глаз. Она явно бредила.

«Не мудрено!» Константин Германик вспомнил громадную крылатую тень с людским обличьем. Впрочем, могло и привидеться. Водится же в местных краях маленькая птичка под названием «водяной бык». Он слышал, как эта пичуга в брачный сезон издавала мычанье таким густым басом, что куда там быку настоящему!

Трибун был классическим скептиком и потому не мог поверить в реальность крылатого урода, даже если бы тот потащил под потолок его самого. Впрочем, последнее вряд ли. Все-таки в руках у Германика была острая спата.

Если дьявол и есть, то он – согдиец с железной булавой или принял вид нестерпимо воняющего и трубившего что есть мочи серого боевого слона. Здесь же… Были «первые люди». А раз были первые люди, то были и первые звери. Звери посдыхали, уцелели отдельные особи, которые приноровились жить в подземных пещерах, вылетая ночью на охоту в пресловутый Черный лес. «А то, что морда почти людская, так она не больше человечья, чем у той большой обезьяны, что доставили в домашний зоопарк тестя из африканской глубинки».

В этот момент Смила попыталась приподняться:

– Подземная тварь меня убила? Я – уже под землей?

Подобный шок опытный офицер часто видел у новобранцев после первого кровопролития и знал множество способов привести потрясенного солдата в чувство: надавать пощечин, напоить вусмерть… Но тут это явно не проходило.

Общение с умной женой сгладило грубость и незаметно для самого Константина Германика сделало его более гибким и находчивым в щекотливых ситуациях. В отношениях с женщинами и цезарями, прежде всего.

Поэтому трибун Галльского легиона отреагировал не как солдат, а как опытный царедворец, весьма натурально удивившись:

– О чем ты говоришь?! Что за чушь?!

В призрачном свете факела Смила привстала, огляделась. Кругом – только камень.

– Разве меня не утянула адская тварь?!

– Ты поскользнулась и упала, выронив факел, – терпеливо внушал ей свою версию Константин Германик. – Сильно ударилась головой, вот и потеряла на время рассудок. Видишь, уже все прошло, идем дальше.

Быстро сориентировавшись, он привел решающий довод:

– Тебе сыновей спасать надо.

Смила, услышав последнюю фразу, заспешила и попыталась встать на ноги. Застонала, пошатнулась и, возможно, упала бы, не подхвати ее вовремя римлянин.

– Держись, боец, – по привычке ободрил трибун Галльского легиона, – отдохнешь в борделе.

– Что?! – не поняла Смила.

– Это из Гомера, – нашелся офицер. – Смотри под ноги, а не на меня! Видишь, вон валун громадный!

Он сознательно отвлекал внимание Смилы, справедливо полагая, что привести ее в чувство может только обыденная фраза. А ведь ей еще плыть одной на утлом челне по широкой Домне! Вспомнив об этом, трибун буквально потащил на себе молодую женщину.

Даже у самой длинной дороге бывает конец. Закончился и переход по пещере со смертной тенью. Впереди, о чудо, забрезжил свет!

Сощурившись, Константин Германик осторожно выглянул из небольшого отверстия в земле, предварительно раздвинув спатой густой папоротник, скрывавший тайный проход. Вокруг высились старые дубы, у основания поросшие мхом, возле них старухами уродливо кривились сосенки. Было непривычно тихо. Несмотря на утренний час, не слышно пения птиц. И – холодно.

– Да это же Черный лес, проклятый антами!

Трибун выбрался из подземной ямы, вытащил за загривок Цербера, подал руку Смиле.

Та огляделась.

– Мы в самой гуще Черного леса. Когда-то, уже после гибели мужа в очередной войне с готами, Бож назначил меня главной по крепости на Юрьевой горе. Именно тогда я распорядилась собрать отряд добровольцев, чтобы прочесать лес в поисках пропавшего мальчика, ушедшего за ягодами.

Германик невнимательно кивнул. Лес он не любил, хотя и родился в Британии. Привычнее были бескрайние африканские просторы, равнины и плоскогорья Малой Азии. А здесь… «Как в Британии, клянусь Митрой! За каждым худым деревом карлик-пикт с копьем наперевес подстерегает!»

– …мальчика мы так и не нашли, – закончила свой рассказ Смила, – зато я узнала о Черном лесе достаточно много, чтобы в нем не заблудиться.

«При чем здесь мальчик? – рассеянно подумал Константин Германик. – Ах, да! У нее же своих двое, вот и отрядила экспедицию в поисках безродного мальчишки».

Трибун, у которого пока не было собственных детей, относился к орущему и писающемуся поколению с опаской и настороженностью. Ребенок – слишком капризное создание! Тем более если он не ухожен и грязноват, как наверняка тот мальчишка, что наперекор воле родителей отправился в Черный лес.

Своего будущего первенца трибун представлял только в надежных руках дородной кормилицы, завернутого в дорогое и плотное одеяло. Или как оно там называется?!

Не вспомнив названия покрывала, в которое пеленают младенцев, он вернулся к реальности:

– Так ты знаешь выход из леса?

– Да, – кивнула Смила. – Неподалеку отсюда есть звериная тропа. Дикие свиньи ходят на водопой. Тропа выведет нас прямиком к Домне.

– Так пошли! Чего мы ждем?!

Звериную тропу нашли без труда. Не сговариваясь, ускорили шаг. Лес оживал по мере того, как путники приближались к многоводной Домне. Вот уже птицы запели, выпрямились кривые сосны, появились лиственные деревья. Большие кусты с мириадами желтых цветочков были закутаны в прозрачную паутину. Словно усыпанная снегом, цвела дикая груша. Высокая мокрая трава по обочинам тропы склонилась под тяжестью капель росы.

Но вот запах воды перебил сосновый аромат. Вышли к Домне. После узкой и мелкой Черной речки залив Борисфена поражал воображение размерами. От воды веяло прохладой. Библейская тишина порой нарушалась лишь всплесками крупной рыбы.

Тем временем Смила поспешила к зарослям высокого камыша чуть поодаль от тропинки.

– Нашла! – раздался торжествующий возглас антки. Без видимых усилий она вытянула из тростника утлую лодченку, полностью выдолбленную из ствола одного дерева. Трибун уже знал, что местные называют такие лодочки «дубком».

– И на этом ты собираешься плыть по Борисфену? – с сомнением осведомился римлянин у женщины. – Да эта колода от первой волны перевернется!

– На подобных лодках плавали еще первые люди, – пояснила Смила. – Дубки устойчивы и легки в управлении. Кроме того, я очень надеюсь, что в устье Домны, на Борисфене, дежурит дозорная лодия. Она меня и подберет.

– Вот как… Ты мне ничего о речной страже не говорила.

– У антов произнесенное слово может спугнуть удачу, – пожала плечами женщина. – Поэтому до поры до времени не стоит искушать судьбу, она и так капризна, как женщина.

В устах красивой антки это прозвучало неожиданно, но трибун даже не усмехнулся. Повинуясь неожиданному порыву, он подошел к Смиле и обнял ее. Антка на миг припала к его груди. Потом резко отстранилась:

– Прощай, трибун!

– Прощай, амазонка!

Глава ХLV

Боевой опыт пиктов

Константин Германик стоял на берегу, пока черная лодочка не скрылась в тумане на середине Домны. Затем отправился обратно. Дойдя до ямы, скрытой зарослями папоротника, в нерешительности остановился.

По понятным причинам он так и не сказал женщине, что на ее плотной белой накидке, накинутой на рубаху, возле основания шеи проступил грязный отпечаток трехпалой лапы.

Весьма кстати зарычал и Цербер. Ему тоже явно не хотелось спускаться под землю.

– Ты тоже так думаешь? – уточнил трибун у четвероногого друга. Цербер гавкнул. Даже не гавкнул, а рявкнул. – Я все понял, можешь не повторять, – заверил его хозяин. – Пройдем верхом, постараемся проскочить незамеченными.

От реки, от того места, где предположительно были вбиты в воду острые колья, ветер принес запах дыма. Сарматы или готы. Было бы странно, если бы враг не оставил там заслон.

По глубокому, заросшему диким орехом, покрытому колючими зарослями и молодой крапивой оврагу обошли преграду. Еще овраг и еще один. Наконец оказались у обгоревшего скелета той самой лестницы, которую Константин Германик велел спалить днем раньше. Осторожно выглянув из-за кустов терновника, он осмотрелся. Между кромкой воды и крутым подъемом Юрьевой горы песчаным ковриком, шириной всего так шагов в десять, дремал идиллический пляж. По всей видимости, быстрый летний дождь смыл следы поспешной высадки римлян, а других на песке просто не было.

«Почему сарматы, даже не сарматы, а Атаульф не блокировали выход из крепости с этой стороны?» – в недоумении спросил себя трибун.

Ответ пришел быстро. Штурмовать крепость все же удобнее со степи. Там недалеко лес, можно выбрать стволы высоких деревьев для лестниц. Опять же без проблем решается вопрос с подвозом продовольствия. А провести сарматских лошадей через «колючий» овраг, значит, загубить половину конного войска, спешив его. Впрочем, застава была на реке, на случай, если после штурма кто-то из римлян попытается уплыть по реке на пресловутых дубках.

Германик, таща за собой громадного пса, начал с усилием карабкаться вверх по крутой Юрьевой горе. Уже скоро он понял, что ни о каком приступе с этой стороны не могла идти речь в принципе, коль нападавший, пытавшийся взобраться наверх, вынужден был больше думать о том, как не скатиться обратно, а не о вражеских стрелах или кипятке на свою голову. Единственная в буквальном смысле слова зацепка – фрагменты деревянной лестницы, которая не успела сгореть полностью.

Наверх поднялись чудом. Цербер, которого хозяин часть подъема держал буквально под мышкой, благодарно лизнул его в щеку, став на задние лапы.

– Ну-ну, – пробормотал растроганный римлянин. – Неужели ты подумал, что я тебя Атаульфу оставлю?

Теперь, когда офицер и его пес оказались на небольшой деревянной площадке перед закрытыми воротами крепости, возникла другая проблема. Как пройти внутрь? Римляне и анты несли стражу на той стороне укрепления, которое было обращено в степь. А это значит…

– Эгоэ! – позвал Константин Германик, одновременно ударив рукояткой спаты в ворота. – Откройте, это ваш командир!

Никакой реакции, никакого ответа. Он повторил попытку. Снова и снова.

Вдруг Цербер, до того спокойно сидевший подле хозяина, зашелся таким громким возмущенным лаем, что трибун закрыл уши.

«Ты что?! – хотел было попенять он псу на неосторожность. – Ведь сарматы на расстоянии стрелы!» Но тут над деревянным частоколом показалась голова Эллия Аттика.

– Командир, это ты?! Мы ожидали, что ты вернешься подземным ходом, но никак не со стороны реки. Если бы не лай Цербера, точно бы не услышали. Погоди, я позову антов, чтобы помогли ворота открыть.

– С меня – свинина, – буркнул Германик в сторону гордо шагавшего рядом с хозяином боевого пса Цербера.

Положение в крепости оказалось практически таким, как его описал Аттик. Все без исключения бойцы: и анты, и римляне, стояли на крепостных подмостках, напряженно всматриваясь за частокол. Внизу десяток мальчишек подносили камни и набивали песком мешки – последний убедительный довод не лезть на стену.

Однако приготовлений к обороне было явно недостаточно. Трибун убедился в этом, как только поднялся из внутреннего дворика наверх, к частоколу. Кивнув Иннокентию, посмотрел в бойницу. Открылась картина малоприятная. На расстоянии полета стрелы сарматы навалили целую гору сосновых веток, а теперь что-то делали с недавно срубленными деревьями и ветками кустов.

Приблизился фракиец. Тихо произнес:

– Командир, наш дальнозоркий черный гигант сказал, а грек перевел, что сарматы сооружают осадные лестницы и вяжут из больших веток плети. На этот раз они уж точно по высоте соответствуют нашей деревянной стене. Кровью проверили при первом штурме.

Германик сориентировался мгновенно: сарматы готовятся завалить ров, уложить сверху плети и одновременно прорваться через мост.

– Необходимо сжечь заготовленные материалы и уничтожить мост! – по привычке вслух озвучил единственное решение. – Это их задержит. Без вылазки никак не обойтись!

Два человека, стоявшие рядом с трибуном и услышавшие его слова, реагировали по-разному. Солдат Тирас кивнул. Гражданский Иннокентий в волнении дернул куцую бороденку так, что чуть не вырвал остатки волос:

– Но это же смертельно опасно! Кто пойдет за стену под сарматские мечи?

– Не ты, – успокоил его трибун. И уже обращаясь к Тирасу, скомандовал: – Ты – за главного. Возьмешь Идария, Овдия, Маломужа и Кожемяку. Из гребцов выбери пять добровольцев… Нет. Пожалуй, добровольцев выберет Овдий. Ему не откажут. Гребцы должны подносить из крепости сухой хворост, иначе недавно срубленные сосновые ветки не загорятся. Если уцелеете, на обратном пути разрушите мост.

Не моргнув глазом фракиец Тирас выслушал приговор. Однако уходить не спешил. Встретив удивленный взгляд командира, спросил бесстрастно:

– Позволь обратиться, трибун!

– Позволяю.

– Если пойдем сейчас, никто не вернется. И на стенах бойцов не останется. Отдай приказ на ночную вылазку.

Германик задумался. Ночная атака, исходя из его военного опыта, чаще всего заканчивалась безрезультатно. Части терялись в кромешной тьме, посыльные не находили командиров, а враг в результате оказывался в твоем тылу. Он совсем уже было решил отказать от предложения, но внезапно подал голос кормчий Иннокентий:

– Любезный Константин, кажется, я знаю выход!

Римлянин брезгливо поморщился, услышав такое обращение, но слова «знаю выход» заставили его сдержаться.

– Говори! – ответил сухо.

Иннокентий несколько многословно изложил суть своего плана. По его словам, когда-то в Британии, в портовом кабаке, он услышал удивительную историю о том, как маленькие пикты уничтожили большую часть очередной флотилии северян, которые, как известно, давно нацелились на щедрый и теплый зеленый остров. Пикты закололи своих свиней, натопили из свиного сала жир, начинили им льняные мешочки, предварительно продырявив каждый в нескольких местах. Мешочки те, размером чуть больше камня из пращи, перевязали прочной веревкой, оставив достаточно длинный конец. Ночью, пока северяне по своему обычаю напивались на берегу возле костров, десяток маленьких храбрецов подобрались к кораблям. Каждый пикт нес по несколько мешочков со свиным жиром. Достигнув цели, они сильно сжали мешочки. Через отверстия жир выступил наружу и его тут же подпалили. Огненный снаряд осталось сильно раскрутить в воздухе и забросить внутрь вражеского корабля.

– Заметьте, корабли были пропитаны влагой, куда больше, чем куча сосновых веток, что насобирали сарматы, – меланхолично закончил кормчий. – Тем не менее все они сгорели.

Трибун удивился, но виду не подал. То, что при осаде крепостей в Средней Азии широко использовалась смола, он, безусловно, знал. Но в здешних местах смола на вес золота, ее привозят издалека, с гор, где издавна обитало дакийское племя карпов. Горы поэтому названы Карпатскими. Смолу эту анты только на украшения и пускают… «Впрочем, все равно идея не годится».

– Где мы возьмем столько свиней? – мрачно осведомился трибун у Иннокентия.

– А свиньи-то нам и не нужны, – на диво бодро ответил Иннокентий. – В одном из местных хранилищ я видел большие деревянные бочки, доверху наполненные свиным жиром.

– А мешки? Там, случайно, мешки не хранятся?

– Нам не нужны мешки, нам нужны мешочки.

С этими словами кормчий стянул с себя льняную рубаху. Острым и узким рыбацким ножом аккуратно отрезал рукав. Снял с шеи просмоленный шнурок с какой-то ракушкой-амулетом, туго перевязал один конец рукава. Получился на диво крепкий мешочек, который оставалось наполнить жиром и перевязать с другого конца прочной веревкой.

Внезапно всегда сдержанный фракиец рассмеялся от счастья. Он понял, что сегодня не умрет.

Остаток дня в крепости все были заняты делом, и все как один, включая мальчишек, оказались в рубахах без рукавов. Страхуясь, Константин Германик велел изготовить как можно больше огненных зарядов.

В разгар приготовлений к трибуну подошел Эллий Аттик.

– Она уплыла? – осведомился тихо. Вне всякого сомнения, он был в курсе всего.

Трибун в этом не сомневался, поэтому ответил коротко:

– Да, конечно. А зачем спрашиваешь?

Аттик, загибая пальцы, произнес:

– Ей нужен день, чтобы добраться до града Божа. Полдня, чтобы убедить старика собрать достаточно сильный отряд, и день пути назад. Судя по всему, мы должны продержаться три дня. Разрушенный мост даст нам отсрочку на день от силы. Ров сарматы рано или поздно снова завалят ветками, у них лошади, и проблем с доставкой порубленных деревьев не будет.

– Лицедей, что ты предлагаешь?! – раздраженно спросил Константин Германик.

Грек, никак не отреагировав на «лицедея», скривил и без того морщинистое лицо.

– А ты не думал уйти сегодняшней же ночью?

– Великий Митра, куда уйти?! – с трудом сдержался римлянин.

Аттик кивком головы указал в направлении входа в подземелье.

– А-а, – сказал Константин Германик. – Ну, конечно же. Даже ты всего не знаешь.

Слово за словом, он рассказал о том, что произошло в подземной пещере.

Жадно все выслушав, бывший актер брезгливо поморщился:

– Значит, это не сказки темных варваров, а правда. Дьявол существует. Но почему он выбрал Смилу, а не сгубил тебя?

Хитроумный грек задал вопрос, который не давал покоя самому трибуну. Хорошо подумав, Константин Германик ответил так:

– Если мы и впрямь встретились с чем-то потусторонним, то женщину и меня спас перстень. Не могу ручаться, но кажется, в темноте перстень ярко вспыхнул невиданным адским пламенем. Словно оповещая летающую тварь: «Не трогай! Он – под моей охраной!»

– Или: «Он – мой!» – саркастично ухмыльнулся беззубым ртом грек Эллий Аттик.

Глава ХLVI

Вылазка. Неожиданный трофей

Медленно, как все в этих краях, солнце зашло за горизонт. Ночь выдалась темной, тучи закрыли и месяц, и звезды.

– Надо поторопиться, – подошел к трибуну Иннокентий. – Если пойдет дождь, жир антских свиней не поможет.

– Знаю, сам вижу, – озабоченно бросил тот и тут же негромко скомандовал: – Отворить ворота!

Ворота приоткрылись без скрипа, петли Хромой Ждан смазал еще днем. Константин Германик, подойдя к выходу из крепости, без слов проводил отряд смертников. В том, что большинство из них погибнет, он не сомневался. Но такова солдатская судьба! Утром – жив, а вечером твое еще не остывшее тело (когда еще не закоченели суставы!) сбрасывает в яму твой приятель, который задолжал тебе пару монет. Да так и не отдал…

Погруженный в мрачные мысли, командир поднялся на стену, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте. Справа на перевернутой деревянной бочке присел Хромой Ждан, слева нервно дышал Иннокентий. Где-то рядом должен был находиться чернокожий стрелок Калеб, но различить его сейчас было почти невозможно.

Зато, опустив руку, трибун сразу почувствовал под пальцами загривок Цербера. Боевой пес заворчал от удовольствия, но, повинуясь давнему инстинкту, голос не подал.

Ждали долго. Очень долго. Появился Эллий Аттик, которому было велено оставаться внизу, чтобы в нужный момент дать сигнал мальчишкам отворить ворота.

– Ты, выкидыш Мельпомены, где я тебе приказал находиться?! – злобно прошипел офицер.

– Да я там гребца вместо себя оставил! – нарушив режим тишины, громко заявил актер.

Занесенную для удара руку трибуна остановил крик, что донесся со стороны степи. Сразу за ним в ночи отчетливо прозвучали звонкий стук и скрежет металла. И снова – вопли, перебиваемые отчетливыми командами. Все на чужом языке!

– Пошла рубка! – Хромой Ждан в возбуждении подался вперед, вцепившись руками в частокол. – Но где же костер?!

Словно в ответ на его риторический вопрос в ночи взблеснули огоньки. Через мгновение они стали стремительно вращаться, образуя красно-желтые круги. Огни, рассыпая искры, взлетели над землей, а после рухнули вниз, оставляя за собой багряный шлейф, подобно хвостатым кометам в летнем небе Константинополя.

Лязг мечей нарастал. Кто-то завизжал от страха. Германик мог поклясться: он услышал, различил предсмертный хрип!

Вдали, сразу в нескольких местах, в темноте возникли очаги пламени. Быстро пролились ярко-красными потоками. Скоро заполыхал гигантский костер, осветивший все вокруг. Стало отчетливо видно, как в отблесках пожара к укреплению бежали сразу несколько темных фигур.

– Открыть ворота! – мгновенно отреагировал Константин Германик. – Гребцам на стене! Взять мешки с песком, приготовиться прикрыть отряд! Калеб и Ждан! Стрелять без команды!

Трибун буквально скатился вниз по лестнице, жестом показав антским мальчишкам: «Ворота!»

Открыли быстро, но в крепость никто не спешил. Удивленный командир выглянул наружу. Оказалось, уцелевшие бойцы не забыли про мост. Как раз сбрасывали в ров последнее бревно. Только решив проблему, они устремились к приоткрытым воротам.

«Первый, второй, третий, четвертый, – с недоумением сосчитал Германик прибывших. – Как они могли все уцелеть? А что это с последним? Э-э-э, да его на веревке тянут! И где Маломуж?»

На ходу снимая помятый ударом шлем, к нему подступил Тирас. Даже выйдя из боя, он не забыл пехотный устав:

– Командир, позволь обратиться.

– Позволяю, – нетерпеливо произнес тот. – Говори же быстрее. Кстати, кого вы на веревке притянули?

Обстоятельно и неспешно, как истинный горец, фракиец начал докладывать. Каждая фраза давалась с трудом, но он упорно, словно в строю пехотной манипулы, продвигался вперед. Только сейчас его раздражали не вражеские копья, но проклятый греческий язык, который он так и не сумел выучить до конца.

Впрочем, опытному трибуну скоро все стало понятно и без слов косноязычного фракийца.

Отряд выдвинулся из крепости и затаился в нескольких десятках шагов от горы сосновых веток, приготовленных для преодоления водной преграды. Опасаясь неожиданности, осторожный Тирас послал Маломужа на разведку. Тот напоролся на неприятеля, криком известив товарищей о засаде. Ант мог скрыться в темноте, но он вступил в неравную схватку, безусловно, понимая, что этот бой станет для него последним.

Маломуж выиграл время. Идарий, Овдий и Кожемяка успели поджечь огненные снаряды и забросить их на громадную кучу сосновых веток. Сам фракиец поджег десяток связанных плетей из толстого орешника, которые, подобно ковру, должны были усилить хлипкое основание, чтобы сарматы в кольчугах, устремившиеся к Юрьевой горе, не проваливались через сосновые ветки в воду.

Ант сражался не только храбро, но и долго. Когда же звуки ожесточенной стычки разом стихли, а разведчики начали поспешный отход, на них из темноты вдруг вышли несколько готов. В том, что это готы, сомневаться не приходилось: свет от гигантского костра высветил стандартные армейские латы, которых у сарматов быть не могло.

– Один сразу «поймал» франциску Овдия, – мечтательно улыбаясь, будто вспомнив о ноченьке со шлюхой, заявил Тирас. – Хороший был удар, Овдий франциской развалил готу голову. Второму я перерубил ноги. Но вот третий меня достал! И хорошо достал, – фракиец выразительно кивнул на помятый шлем, который держал в руке. – Тот гот оказался искусным бойцом. Посуди сам, трибун, он отбивался и от меня, и от Идария одновременно! Еще бы чуть-чуть, и подоспели сарматы. Но тут вмешался наш Кожемяка! Да, командир, ты не ослышался! В драку влез безоружный ант и одним ударом кулака поверг врага на землю.

Трибун уставился на пленного, которому на голову натянули мешок из-под свиного сала. «Зачем рисковали? Почему на месте не зарезали?»

– Сейчас увидишь, командир, – это пробормотал уже Овдий, по привычке пряча лицо даже от тусклого света факелов крепости.

Франк, не церемонясь, сдернул мешковину с головы связанного противника. Перед Константином Германиком собственной персоной предстал Лют-Василиус. Пират и коварный убийца. Впрочем, не это главное. Главное, что Лют – дезертир, переметнувшийся на сторону врага: готов или сарматов, разницы нет. Предатель, одним словом. Самое страшное преступление в войсках.

– Повесить! – коротко приказал офицер.

– Он что-то знает, – вдруг возразил фракиец Тирас. – Иначе бы я его сюда не притащил.

Командир, пораженный до всей глубины души, посмотрел на своего подчиненного так, словно увидел его впервые. Как?!

Серпоносец, который в Персидском походе был образцом для подражания.

Боец, о котором прослышан сам божественный император.

Дисциплинированный солдат, который не моргнув глазом сегодня ночью повел отряд на смерть…

Осмелился возражать своему трибуну?!

– Что с тобой, Тирас? – с изумлением осведомился Константин Германик у фракийца. – Что с тобой?! С каких пор ты предателей защищаешь?

– Кого боги решают погубить, того лишают разума, – за спиной римлянина раздался вкрадчивый шепот Эллия Аттика. – Трибун, твои предки, сформулировавшие это изречение, были более терпеливы. Уйми бурю в душе, вой ветра заглушает здравый смысл.

Командир от досады плюнул себе под ноги. Предателя надо повесить, это не подлежит сомнению. Но прав и грек. Офицеру нельзя поддаваться гневу, руководствуясь лишь эмоциями, подобно проигравшемуся в кости простолюдину.

– Перед казнью я допрошу пленного, – объявил Константин Германик.

На допросе Лют повел себя нагло. Сразу потребовал вина и мяса. Трибун велел принести воды. Затем пират объявил, что у него сильно болит голова от «подлого удара в затылок» и без разрешения уселся на землю.

В присутствии римского офицера!

Константин Германик промолчал.

Но когда Лют-Василиус, кивнув в сторону Цербера, заявил, что его раздражает «постоянное рычание суки», командир уже не сдержался и врезал пирату рукояткой меча по губам.

Тот повалился навзничь, потом тяжело встал, выплевывая выбитые зубы.

– Хватит, трибун, а то я не смогу поговорить о твоей судьбе с Агастом.

– С кем? – из-за спины Константина Германика вылез вездесущий Эллий Аттик.

– Вождем сарматов, – невнятно пробормотал Лют, вытирая кровавую пену с подбородка.

Трибун уже собрался распорядиться готовить крепкую веревку, однако вовремя заметил, что присутствовавшие на допросе анты и римляне насторожились. «Утопающий хватается за соломинку. Перед лицом смерти даже испытанные бойцы поверили словам пирата», – понял он.

– Что вы надумали?! – в раздражении обратился командир к защитникам крепости на Юрьевой горе. – Или считаете, что предателю можно верить?! Или полагаете, что ему верят там, за стеной?! Предателям нигде нет веры!

Напрасно. Отчаянная надежда явственно читалась в глазах сдержанного фракийца Тираса, отобразилась на бледном лице Иннокентия; подался вперед, не желая пропустить ни одного слова, Хромой Ждан.

Трибун понял, что приказ о немедленной казни не прибавит ему авторитета. Более того, Лют явно рассчитывал на то, что солдаты выйдут из повиновения, взбунтуются в надежде, что если открыть ворота, то сарматы их пощадят.

Пират тем временем, не давая опомниться собравшимся, кривясь от боли, косноязычно, но достаточно громко произнес:

– Сарматы и готы не ладят между собой. Вождь степняков, взявший себе имя Агаста, первого царя скифов и сарматов, терпеть не может надменного Атаульфа. А тот относится к нему, как обычно готы относятся к варварам. С пренебрежением и презрением. Если пообещать Агасту золото с Торговища, он отступится от своего союзника. Зачем вольному коннику делиться с жителем каменной страны?!

– Он говорит правду, – возбужденно пробормотал Эллий Аттик, обращаясь к Германику. – Нет ничего невозможного. Ты же – римлянин. Вспомни историю с Массиниссой!

Разумеется, трибун помнил историю Массиниссы. В легионах ее знал каждый офицер. Массинисса, сын одного из нубийских царьков, воспитывался в Карфагене, воевал на стороне этого богатого торгового государства с Римом. Доверие к Массинниссе было столь велико, что карфагенские правители поставили его во главе кавалерии во время Второй Пунической войны. Но римляне купили Массиниссу. Дорого и навсегда. Затраты окупились с лихвой. Нубийская конница Массиниссы решила исход битвы при Заме в пользу Рима. Карфаген был изморен осадой, взят приступом, подожжен и горел семнадцать дней. Руины изобильного многолюдного города, галдевшего на всех языках Ойкумены, римские солдаты перепахали плугом и засыпали солью.

Эллий Аттик все рассчитал верно. Чтобы убедить Константина Германика не спешить с суровым вердиктом для пирата, что в конце концов означало бы гибель всех защитников крепости, грек привел пример именно из римской истории. Таким образом напомнив трибуну Галльского легиона, что древний закон: «Разделяй и властвуй», лапидарно сформулированный предками Германика по отцовской линии, вполне мог сработать и сейчас.

Офицер задумался, глядя на пирата. Тот, отбросив от лица длинные спутанные волосы, бестрепетно встретил пристальный взгляд трибуна, не отводя глаз.

Перед Константином Германиком оказалась нелегкая дилемма: немедленно повесить предателя, как это повелевает военный устав, или вступить в переговоры с врагом? Последнее давало хоть призрачную, но надежду вырваться из западни на Юрьевой горе и исполнить приказ императора Валента. Так что важнее: воинский долг или приказ императора?! «Впрочем, – внезапно сообразил римский офицер, – приказ императора и есть воинский долг. Значит…»

– Допустим, я тебе поверил, – обратился он к пленнику. – Но ты уже предал меня один раз. Где гарантия, что ты сумеешь убедить сарматского вождя пойти на тайные переговоры, а не доложишь о численности нашего гарнизона и вооружении?

– Я намерен выторговать у Агаста свою долю добычи из Торговища, – по-деловому начал объяснять Лют. – Если же золото будет поделено между сарматами и готами, то мне, даже с оглядкой на мои ночные вылазки (помнишь их, трибун?!), достанутся воробьиные крохи. Конечно же, варварский вождь даст мне немного, но все же это лучше, чем стрела от Калеба. Готы мне не доверяют, Атаульф пошлет меня на приступ в первых рядах.

– Надо выиграть время, – даже не прошептал, прошелестел над ухом Германика Эллий Аттик, – пока Смила не вернется с подмогой.

Трибун досадливо отмахнулся от ставшего ненужным добровольного советчика. Он уже и сам просчитал все возможные варианты отсрочки штурма крепости. Это было легко. Вариантов не существовало вовсе. Но коль есть призрачный шанс вступить в переговоры с варварами, то почему не попробовать? «Однако где гарантии, что Лют не обманет? Пират и предатель – близнецы-братья».

– Скажи сарматам, что в случае штурма, мы утопим золото Торговища в Черной реке, – словно прочитав мысли командира, тихо подсказал хитроумный грек.

«Для того чтобы утопить сокровища в реке или ближайшем болоте, туда доведется пробиваться, – мелькнуло в голове у Германика. – Наверняка крепость уже закрыта со стороны Черной реки, где мне утром удалось беспрепятственно пройти. Но, клянусь Митрой, угроза достаточно яркая и весомая для скудного воображения варвара, возомнившего себя степным царем. Пусть будет так!»

– Если ты не вернешься с ответом, мы утопим сокровища в болоте, а тот, кто останется в живых после штурма, укажет на тебя как на моего личного лазутчика, – обратился римский офицер к пирату. – Золото мы отдадим на условиях беспрепятственного выхода из крепости до устья Домны. Тебя захватим с собой. Возле Домны отпустим, описав место, где мы схороним выкуп за наши жизни.

«Не соглас…» – хотел было возразить Лют-Василиус, но трибун Галльского легиона выразительно показал ему на окровавленную рукоятку меча.

– Никаких «не согласен»! Либо ты сегодня начинаешь переговоры, либо уже завтра околеешь под Юрьевой горой со стрелой Калеба в глазу!

Люту оставалось повиноваться. Не дожидаясь рассвета, ворота приоткрыли, и бывший христианин тенью выскользнул из крепости, чтобы договориться с варварами о судьбе римской экспедиции, в которой чистокровных римлян не было вовсе.

Глава ХLVII

Сарматская жрица

Ночь выдалась тягучей, бессонной. Большинство антов и римлян присутствовали при допросе пленного пирата и знали, с какой целью трибун его отпустил. Никто не признавался другому, но все – четырнадцатилетние подростки и сорокалетние старики – молились о спасении. Однако утром их ждали глубокое разочарование и горькая печаль.

Со стороны сарматского лагеря донеслись грубые возгласы погонщиков тягловых лошадей. С высоты Юрьевой горы были отлично видно, как не менее сотни лошадок, безжалостно подхлестываемых сарматскими невольниками, покорно направились в сторону далекого леса.

– Гастроли закончены! – с сожалением произнес Эллий Аттик. – Драматург, который там, наверху, не позволил изменить последний акт трагедии в угоду актерам!

– Надо было повесить тебя заодно с пиратом еще ночью, – зло процедил Константин Германик.

Затем, уже не обращая внимания на скукожившегося от страха грека, командир обвел взглядом немногочисленных бойцов, собравшихся вокруг него. Самое лучшее, что мог сказать, это повторить фразу царя Леонида, адресованную тремстам спартанцам: «Всем обильно завтракать. Обедать мы будем уже в Аиде!»

Антские мальчишки нашли зачерствевшие хлебцы, наполнили большую глиняную миску медом.

– Кушайте, кушайте, меда много, мы еще принесем!

Трибуну есть не хотелось, и он полез по лестнице вверх, к смотровой бойнице, возле которой дежурил стрелок Калеб. Застал чернокожего гиганта в некоторой растерянности. Тот указал Константину Германику на лагерь готов, разбитый поодаль от сарматской стоянки, и выразительно развел руками: «Мол, ничего не понимаю!»

Константин Германик уж точно ничего не понимал, коль даже сам готский лагерь различил с трудом. Перегнулся через невысокую боковую стенку, обильно смазанную глиной, крикнул Эллию Аттику:

– Цербера привяжи да скажи, пусть Иннокентий за ним присмотрит. А сам поднимайся сюда! Да не плетись, как худой мерин! Рысью, рысью!

Испуганный грек, отдав поводок от Цербера Иннокентию, бросился к крутой лестнице. Поднялся быстро. Запыхался и, отдышавшись, внимательно выслушал взволнованную филиппику чернокожего стрелка Калеба, подданного покойной царицы Аманирагиды, повелительницы канувшего в небытие государства Мероэ.

По словам эфиопа, в лагере готов явственно наблюдались приготовления к отражению нападения. В землю под углом вбивались заостренные колья на случай атаки конницы; лучники выходили в степь, чтобы установить только им видные из лагеря пометки для прицельной стрельбы издалека. Три десятка пехотинцев отрабатывали знакомое до боли воинское упражнение «Стена щитов!». По команде офицера солдаты, выставив длинные копья, смыкали квадратные щиты, образуя практически неприступную преграду как для вражеской конницы, так и для пехоты.

– От кого они собираются защищаться? – трибун так и не избавился от пагубной привычки вслух озвучивать тревожившие его мысли.

Эллий Аттик тут же перевел риторический вопрос уже для Калеба. Тот, выдав традиционное «кхе-кхе», что могло означать крайнее замешательство, произнес лишь одно слово.

– От сарматов, – перевод грека был предельно краток.

– Уточни! – потребовал командир. – Выпытай дотошнее, на чем основывается такая уверенность.

После оживленного диалога со стрелком Аттик наконец соизволил обратиться к командиру. Оказалось, что все приготовления готов были сосредоточены исключительно на одном направлении: в сторону лагеря сарматов. С тыла и обеих сторон готский лагерь надежно прикрывала трясина, тянувшаяся от Черной реки до самой Домны. Сокрушить их можно было только фронтальной атакой, но, учитывая приготовления и опыт готских бойцов, подобная авантюра могла дорого обойтись нападавшим.

– Ничего не понимаю! – разозлился Германик. – Если Лют чего-то добился, то зачем сарматам нападать на бывшего союзника? И почему в таком случае готы просто не снялись и не ушли восвояси? У них же на каждого по две лошади!

– Возможно, готы вовсе не интересуются сокровищами Доброгаста, – вкрадчиво молвил Эллий Аттик. – Возможно, у них совсем другие намерения. Цель, которую следует уничтожить, и потому ни в коем случае нельзя потерять ее из виду.

– Какая такая цель? – с недоумением осведомился римлянин.

– Я думаю, что их цель – это ты, – поколебавшись, ответил грек. Набравшись мужества, отчаянно произнес: – Трибун, ты притягиваешь неприятности, как магнит железные опилки!

Услышав подобное, Константин Германик резко опустил занесенную для удара руку. Грек избежал экзекуции по весомой причине: он подтвердил его худшие опасения. У него уже не оставалось сомнений в том, что готский отряд охотился не за золотом, а за его собственной головой. Ради этого приза Атаульф пошел на беспрецедентный риск, готовясь отразить нападение бывших союзников. Хотя, что совершенно очевидно, мог без препятствий сняться лагерем и уйти еще ночью. Словно старая рана, продолжал тревожить главный вопрос: «Почему римский офицер из желанного гостя вдруг превратился для ольвийских готов в злейшего врага?»

Раздумья Константина Германика нарушил странный звук – крик птицы, начавшийся как плач младенца, а закончившийся подобно старческому хрипу. Римлянин и грек удивленно переглянулись, забыв на мгновение о давешнем разговоре. Невидимая птица снова вскричала голосом младенца. Нарастая, звук перешел в совершенно иную тональность, больше всего напоминавшую призыв трубача к кавалерийской атаке.

– Где-то я это слышал… – пытаясь вспомнить, Аттик поморщился, как ручная обезьянка. – Но где?

– И я слышал эти крики, – утвердительно кивнул трибун. – И тоже не помню, где именно.

В этот момент, готовясь сменить Калеба, на площадку поднялся Иннокентий. При крике птицы он перекрестился.

– Откуда он здесь взялся?! Неужели Господь нас помилует?!

– О чем это ты?! – немедленно подступил к Иннокентию командир.

– Как?! – искренне удивился бывший моряк. – Вы же сейчас вместе со мной слышали крик альбатроса! Надо возрадоваться и помолиться, во все времена появление альбатроса сулит надежду на скорое спасение экипажей судов, терпящих бедствие. Одно мне непонятно: как альбатрос оказался в степной Скифии, далеко от моря?

Ответ знал Константин Германик. Мгновенно сориентировавшись, он бросил Эллию Аттику:

– Вниз! Быстро! Мне нужна веревочная лестница!

Знаком приказав Калебу изготовиться к бою, направился по периметру частокола к тому месту, откуда из глубокого черного оврага, укрытого дубовой листвой, прозвучал вскрик морской птицы.

Солнце уже встало, и его жаркие, по-настоящему летние лучи быстро прогрели деревянный настил, осушив росу. Пахло смолой, травой. Германик прислушался, затем быстро выглянул за частокол и тотчас спрятал голову, опасаясь предательской стрелы.

Снизу донесся едва слышимый сдавленный голос:

– Трибун, это я, Лют. Засады нет. Я пришел под деревянные стены с доверенным посланником великого царя степи. Позволь нам подняться.

Не высовываясь, Германик тоже тихо ответил:

– Ждите, я послал за лестницей.

Сугубо гражданский Эллий Аттик веревочной лестницы, разумеется, не достал. Спасибо, хоть прочной веревкой разжился. Калеб, обмотав один ее конец вокруг пояса, второй, привязав к нему весьма кстати подвернувшееся под руку старое грузило для сетей, раскрутил в воздухе и ловко добросил почти до середины оврага.

– Поднимайтесь! – предложил трибун, по-прежнему не выглядывая за частокол. – Сармат первый!

Первым, однако, взобрался пират Лют.

– Я должен был убедиться, что это не ловушка, – объяснил он бывшему командиру. Затем, как ни в чем не бывало, по-приятельски кивнув Калебу, на мгновение задержавшись взглядом на несуразной фигуре лицедея, перегнулся вниз и крикнул в темень оврага что-то на незнакомом языке. – Сказал, что вас всего двое, – перехватив настороженный взгляд офицера, перевел Лют.

– Насколько я знаю арифметику, нас все-таки трое, – заметил тот.

– Двое, – упрямо заявил пират и, кивнув в сторону грека, вопросил: – Разве можно считать этого бойцом?

Калеб с видимым усилием потянул толстую веревку на себя во второй раз. Было видно, как та до предела натянулась, завибрировала от тяжести невидимого груза.

«Как бы ни оборвалась, еще этого не хватало!» – встревожился трибун. Но все обошлось благополучно. Через частокол перевалился толстый коренастый сармат. Лицо степняка было скрыто войлочной шапкой. Одет он был, несмотря на жару, тепло. Традиционную в этих краях рубаху и штаны дополнял широкий плащ, застегнутый у горла фибулой. Сармат был явно не простым солдатом: из-под плаща тускло взблескивала дорогая железная кольчуга; в деревянных красных ножнах таился меч. Судя по всему, акинак. Пехотное оружие, чрезвычайно удобное в ближнем бою и (Митра тебя возьми!), разумеется, при штурме. На правой голени, пониже колена, на ремешке был закреплен длинный узкий кинжал.

Сармат поднял голову, и потрясенный римлянин вдруг осознал, что перед ним… женщина. Старая, очень старая, лет пятидесяти. «Оттого и толста, наверное. Издевка природы: старая баба в кольчуге! Наверное, из-за желания походить на мужчину у нее даже растительность под носом появилась». Так думал трибун Галльского легиона, бесцеремонно рассматривая гостю. Впрочем, сарматка отвечала ему тем же. Наконец, не оборачиваясь к Люту, который замер поодаль, она разразилась длинной речью.

Лют, всем своим видом выражая глубочайшее почтение, напряженно вслушивался кивая. Куда там Аттику! Пират без слов играл роль переводчика и добровольного слуги лучше столичных мимов!

Когда сарматка наконец закончила несколько затянувшийся монолог, настала очередь Люта.

– Трибун, я половины не понял, – сознался пират. – Но, собственно, твоя гостья больше распиналась о славе своего рода, могучих воинах и крепких лошадях, которым даже зимой дают ячмень. Врет, конечно. Разумеется, пела осанну «повелителю степи»… Еще бы! Она была его женой, а когда надоела, вождь ее не удавил, а сделал жрицей, даровав жизнь. Да, кстати, зовите эту степную красотку Амагой. Она взяла себе имя их первой царицы.

– Чего она хочет, твоя Амага? – хмуро спросил Константин Германик.

– Прибыла сюда сокровища Доброгаста осмотреть, убедиться, что ты ничего не унесешь, когда покинешь крепость.

Последняя фраза пирата прозвучала несколько двусмысленно, и трибун насторожился:

– Я тебя до конца не понял, или ты греческий подзабыл? Что значат последние слова «ты… покинешь крепость»? Я что, сам должен уйти? Без своих людей?

– А как иначе? – искренне удивился Лют. – Ты расплатишься золотом Доброгаста за свою свободу и уйдешь без препятствий.

– Нет, сделки не будет, – решительно возразил римлянин, положив правую руку на рукоять спаты. – Ты просрал переговоры, пират. Я порешу и тебя, и эту старую кобылу.

– Постой, постой, – заторопился Лют. – Обнажить меч всегда успеешь, да и сарматский князь проживет без седой жены. Я придумал кое-что получше.

С этими словами он принялся, то и дело прибегая к выразительным жестам, что-то втолковывать сарматской жрице. Она недовольно фыркала, пыхтела, а один раз от возмущения даже испустила дурной воздух. Наконец милостиво крякнула, что, по всей видимости, означало согласие.

– Госпожа готова выслушать твои условия лично, убедившись, что золото на месте и его много, – объявил Лют.

Достигнув в этом пункте компромисса, разноплеменная компания направилась к лестнице, ведущей во двор крепости. Там трибун подвел сарматку к единственному каменному строению на Юрьевой горе, дому Смилы. В большой комнате продемонстрировал жрице сундук Доброгаста. Достал оттуда несколько увесистых мешочков, набитых золотыми солидами и серебряными денариями. Жестом предложил заглянуть в сундук, доверху заполненный серебряными изделиями: вазами, статуэтками, кувшинами и кратерами, инкрустированными драгоценными камнями.

Лицо сарматки раскраснелось от волнения. Она что-то гортанно произнесла и рассмеялась.

– Я так понял, что за все это ты можешь вывести и своих солдат. Но только римлян, – пояснил Лют.

Константин Германик, поколебавшись, заявил:

– Переведи, что мне надо будет возвращаться через антские земли. Поэтому я настаиваю на том, что освобождены должны быть все анты, пребывающие в крепости. Если сарматы их перережут, самим римлянам далеко не уйти.

Услышав слова Люта, сарматка взвизгнула от негодования и, брызгая слюной, разразилась варварской филиппикой.

Константин Германик даже не удосужился выслушать до конца перевод сказанного ею. Направившись к выходу, непреклонно, как подобает римскому офицеру, бросил пирату:

– Объяви сарматке, что у меня в тайнике груз оружия, которое я предполагал продать в Самбатасе. Длинные спаты; железные, а не бронзовые наконечники для стрел; уздечки и пехотные шлемы с конскими гривами. Также редкая ткань пурпурного цвета, из которой шьют убранство для императоров и их жен. Отдам все бесплатно. Условия выхода из крепости я, трибун Галльского легиона, намерен обсуждать только с одним из военачальников князя степей… При этом он должен быть равным мне по званию. Таковы правила ведения переговоров в Империи, изменить их не в моей власти.

Лют и сарматская жрица, соблюдая все правила предосторожности, спустились по найденной антскими мальчишками веревочной лестнице к основанию Юрьевой горы. Дождавшись, пока они скрылись из глаз в дубовой чаще, Германик посмотрел на небо. Солнце стояло в зените. Полдень. Штурма сегодня не будет. На ночь глядя ни одно войско на стены не полезет.

«Однако хотел бы я знать, насколько серьезна конфронтация сарматов с готами? В любом случае этим надо воспользоваться. Но как?» Эта мысль не давала трибуну покоя. Он не хотел признаваться сам себе, но единственным разумным выходом представлялось обратиться за советом к хитроумному греку. Наконец, смирив самолюбие, римлянин с неохотой направился к крутой лестнице, ведущей во двор крепости.

Принял от Аттика поводок с Цербером и, с силой почесывая собаку за ухом, поведал о перипетиях сегодняшних переговоров. Бывшего актера в комнату с сокровищами Доброгаста не пустили, а значит, он не увидел самого интересного. Поэтому он, вытянув худую шею, жадно все выслушал. Затем удовлетворенно хлопнул себя по ляжкам:

– Удалось, командир! Клянусь тенью Софокла, удалось!

Что именно удалось, Германик так до конца и не понял. Его в очередной раз поразила наглость провинциального актера, умудрившегося сослаться на трагика Софокла, как на своего недавнего знакомого. Эллия Аттика, видно, собственная реприза вовсе не смутила. Напротив, он с жаром стал указывать трибуну на необходимость «сыграть в кости с тупыми сарматами». Как? Да очень просто! В следующий раз, когда явятся послы от «владыки степей», выдвинуть противнику новые условия. К примеру, отступить от стен крепости на возможно большее расстояние. Даровать осажденным десяток лошадей, которые могут понадобиться римлянам и антам для транспортировки поклажи. Дозволить взять с собой все, что может унести взрослый человек.

Понятно, что условия не просто невыполнимые, но оскорбительные. Когда же послы сарматов возмутятся, следует просто показать им в сторону лагеря готов, намекнув, что там будут посговорчивее.

Глава ХLVIII

Сарматский тысячник

Ни вечером, ни тем более ночью гостей с той стороны не наблюдалось. Оно и понятно. Шастать в темноте по ярам с факелами означало для сарматов как минимум неприятный разговор с временным союзником, как максимум – окончательный разрыв с готами и вооруженное противостояние.

Константин Германик забылся тревожным сном. Под утро его разбудил крик петуха. «Откуда взялся петух?! – спросонок подумал римлянин. – Смила, помнится, говорила, что всю живность давно порезали. Солдат-то кормить надо, а подвоза нет!»

Когда он наконец осознал этот факт, то вскочил с жесткого ложа: мешков с песком, накрытых запасным плащом.

«Конечно же! Это опять Лют шалит! А ор петуха выбрал оттого, что крик альбатроса обязательно насторожит вполне возможную в нынешней ситуации готскую разведку. Готы ведь на море выросли, им ли не знать, что альбатросы в степь не залетают!»

– Иннокентий, Калеб – на стену! – отдал приказ командир. – Аттик, ко мне. Помоги с панцирем!

Грек был тут как тут, благо, лежал рядом с Цербером, а верный пес спал рядом с хозяином. Актер принялся ловко вставлять штыри в петли кованого панциря, скрепляя таким образом нагрудник и наспинник. Затем, для верности, затянул все с каждой стороны крепким поясом. Теперь, представляя собой единой целое, блистающий доспех мог выдержать любой коварный удар, не развалившись на части.

По собственной инициативе грек достал из мешка римского офицера парадный шлем с красным гребнем.

– Так считаешь? – коротко осведомился у актера трибун Галльского легиона.

– Ты идешь на встречу с военным твоего звания, – напомнил Аттик. – Порази его!

Покончив с экипировкой, римский офицер направился к лестнице, но, поймав умоляющий взгляд грека, на мгновение задержался:

– Ладно, любимец Мельпомены, можешь пойти со мной. Где Иннокентий? Пусть за Цербером посмотрит!

Когда трибун с Аттиком дошли до вчерашнего места встречи на стене, оказалось, что послы уже ждут. Посланников было трое. Разумеется, Лют. Амага, то ли жрица, то ли отставная жена предводителя степняков. И – худощавый черноволосый и кареглазый сармат, с продолговатым, можно сказать, даже гармоничным лицом. Хоть степняка несколько старили усы и короткая бородка, но был он явно одного с трибуном возраста, немного пониже ростом высокого от природы Германика, но шире того в плечах. Ноги чуть кривоваты, как у всех конников, севших на лошадь прежде, чем научились ходить на своих двоих. Длинная белая рубаха, красные штаны, вправленные в мягкие сапожки. Впрочем, одежда, вернее ее детали, была скрыта броней.

Судя по вооружению, это был не простой боец. В руке он держал дорогой, даже по столичным меркам, бронзовый шлем всадника. Работа знатного мастера. Нащечники имели полукруглый вырез, чтобы их хозяин мог все слышать, ориентируясь в грохоте конной стычки. Небольшой, но широкий назатыльник крепился к шлему кожаными ремнями. На войне он предохранял от рубящего удара сверху, во время перехода его можно было просто отстегнуть.

На степняке ладно сидела кавалерийская кольчуга с разрезом у бедер. Железные продолговатые бляшки, искусно пришитые к кафтану из грубой кожи, металлической чешуей защищали тело сармата. Спата на левом бедре, как принято носить в легионах. На перевязи также висел кинжал армейского образца. Сверху был наброшен широкий серый плащ, застегнутый золотой фибулой справа, на греческий манер.

– Сармата зовут Азарион, что в переводе означает «тысячник», – представил нового переговорщика Лют. – Конечно же, тысячи у нашего знакомого нет и в помине, но сарматы часто склонны преувеличивать свои силы. Впрочем, Азарион действительно является одним из приближенных степного князя Агаста, его доверенным лицом.

Услышав свое имя, сармат вопросительно посмотрел на римлянина.

– Трибун Галльского легиона Константин Германик, – коротко отрекомендовался тот.

– Триб-у-у-н! – гортанно повторил за ним Азарион.

– Он решил, что это и есть твое имя, – пояснил Лют. – А остальное что-то вроде «владыка легиона, повелитель галлов», ну, вроде «повелитель коней и людей, властелин степей».

Разговор о реальных или вымышленных званиях мог бы растянуться надолго, но сармат Азарион решительно указал на свою спату, потом быстро изобразил движение лучника, пускающего стрелу. Все стало ясно без слов. Опытный боец желал посмотреть обещанное Германиком оружие.

«Железо», доставленное с корбиты, было складировано не в каменном доме, а в деревянной конюшне. В крепости на Юрьевой горе был свой конный отряд, из-за малочисленности предназначенный больше для разведки, а не открытого столкновения. В начале войны, повинуясь приказу, вся кавалерия ушла к Божу.

В конюшне осталось немного соломы и ощущалось много разных запахов. Впрочем, конник Азарион вообще ничего не заметил, сразу подошел к большим кожаным мешкам.

«Открывай!» – кивнул трибун Эллию Аттику.

Сармат оружие принимал из рук в руки, как младенца заботливый отец. Ласково, нежно, но держал крепко. Открыто любовался добротными римскими спатами; лизнул наконечник стрелы, по-своему определяя качество железа; расцвел улыбкой, увидев конские уздечки. С явным изумлением уставился на франциску. Боевой топор с ужасающе широким лезвием, мощной деревянной рукоятью, перевязанной длинным кожаным поясом с петлей для запястья, степняк видел явно впервые.

– Аттик! Овдия сюда! – рявкнул Германик. – Рысью, недоношенный!

Донельзя испуганный грек бросился за Овдием. А Константин Германик впервые с благодарностью вспомнил покойного враля Аммония. Еще бы! Ведь египтянин плакался, что франциска у него одна! Оказалось, что запасливый купец вез в Самбатас несколько боевых топоров. Родовое оружие франков сейчас могло спасти жизни и антов, и римлян.

Когда заявился Овдий, офицер обратился к нему, кивнув на франциску в руках сармата:

– Выйди наружу и покажи, как ты умеешь обращаться с этим оружием. – Убедившись, что Лют достаточно далеко, римлянин затем тихо приказал франку: – Тяни время, сколько можешь. Попробуй навязать ему урок владения твоим семейным топором.

Овдий вдруг поднял голову и процедил:

– Командир, франциска – не топор дровосека, франциска – оружие бога Вотана.

Возражение франка показалось Германику дерзким, но он пренебрег возможностью наказания виновного. Успеется! Сейчас франк был нужен, как никогда.

И – впрямь. Оказавшись на площади внутри крепости, Овдий стал вытворять со своей франциской такое, что от службы отвлеклись даже часовые на стене, призванные наблюдать за движением в степи.

Он вертел боевым топором в воздухе, одновременно уклоняясь от воображаемых ударов и нанося их условному врагу. Кто-то из антских мальчишек приволок мешок, набитый соломой. Франк несколькими точечными ударами разрезал мешковину, будто мясник разделал тушу. Разыскали старый, еще времен похода Траяна на даков, щит. Деревянный, усиленный бронзовыми полосками и обитый буйволовой кожей. Поставили его вертикально, подперев толстым колышком. Точь-в-точь как бы держал его солдат в ожидании приказа.

Франк Овдий отошел шагов на пять, замахнулся боевым топором, послал его в цель. Только лезвие сверкнуло, как молния! Франциска проломила середину щита. При помощи кожаного ремня, закрепленного на правом запястье, франк ловко вернул свое оружие обратно.

Выражая неподдельное восхищение, зааплодировал Эллий Аттик и, не глядя в сторону трибуна, прошипел:

– Чего ждешь, храбрейший?! Немедленно подари гостю этот кусок железа!

И – впрямь! Константин Германик, памятуя о том, что переговоры надо затягивать любой ценой, знаком предложил сармату самому метнуть франциску. Овдию коротко бросил:

– Помоги советом!

Франку не пришлось повторять дважды, за любезное дело обучения смертоносному ремеслу он взялся с удовольствием. Мальчишки, гребцы, свободные от несения службы анты, все подливали масла в огонь, раззадоривая сармата.

Единственным недовольным существом в этой ситуации оказалась старуха Амага. Бывшая жена сарматского князя принялась строго вычитывать Азариона. Поначалу тот делал вид, что не слышит ее из-за криков и хлопков азартных болельщиков. Но сарматская ведьма оказалась упорной и подошла ближе, продолжая каркать, как больная ворона, и кричать, как голодная чайка. Тогда Азарион повернулся к ней лицом и, вытирая пот со лба, вдруг резко взмахнул франциской. Старуха мгновенно заткнулась, громко испустив дурной воздух. Антские мальчишки, картинно сжимая носы, обидно засмеялись.

Трибун поднял голову. Солнце стояло в зените. Полдень. Сегодня штурма не будет.

Глава ХLIХ

Подмога

Когда начало темнеть, трибун проводил до стены посланцев степного князя. Впереди семенила ведьма, постоянно оглядываясь на чернокожего гиганта Калеба, буквально наступавшего ей на пятки. Агара суеверно бормотала то ли заклинания, то ли проклятия. За лучником шел Лют. Пират хоть и бодрился, но по вспотевшей рубашке на спине было видно, что он сильно трусит. Еще бы! Позади него следовал Константин Германик, с трудом сдерживая Цербера. Исчадие римской преисподней рвался с поводка, намереваясь загрызть предателя.

Оживленно переговариваясь, за римлянином поспешали франк Овдий и сармат Азарион. Тысячник выглядел довольным: трибун торжественно вручил ему в подарок грозную франциску. Теперь Овдий поспешно, на ходу, давал новому знакомому последние советы: как попасть точно в сонную артерию пехотинца, обычно не защищенную доспехом; метнуть топор в голову закованного в броню катафрактария; грамотно вынуть топор из тела поверженного врага. За этот день франк произнес больше слов, чем за весь поход.

«Интересно, как они друг друга понимают?» – мимоходом подумал трибун. В легионах Империи служило много наемников со всей Ойкумены, но они, по крайней мере, общались на греческом. А тут… Встретились сармат с франком и целый диспут устроили.

Процессию замыкал фракиец Тирас. Страшный серп он держал в правой руке, внимательно наблюдая, чтобы никто из посланников врага не нарушил порядок следования.

Когда наконец сарматов со всеми предосторожностями отправили за стену, к трибуну приблизился Овдий.

– Командир, позволь наедине пару слов сказать.

Константин Германик с интересом воззрился на франка, который на этот раз головы не опустил. Сразу видно, что новость того стоила!

Когда спустились в крепостной двор и отошли в сумрачную тень под домом Смилы, Овдий коротко сообщил:

– Сарматский вождь поссорился с Атаульфом. Тот отказался вести своих людей на стены во время первого штурма, не собирается этого делать и далее. Степняки снова рубят лес, чтобы завалить ров. Но идти на штурм крепости, имея в тылу таких союзников, как готы, вряд ли отважатся.

– Когда ты сумел это выпытать? – изумился трибун. – И главное, как? Ты ведь языка не знаешь.

– У сарматов много слов, схожих с антскими, – пояснил Овдий. – В моей когорте в Константинополе служило несколько выходцев из этого края. Хорошие солдаты, только пили много, а когда напивались, песни пели протяжные, грустные. И плакали, вспоминая свои зеленые леса да полноводные реки.

Германик кивком головы дал понять франку, что тот свободен, но Овдий не двинулся с места.

– Чего еще? Есть что сказать? – удивленно осведомился командир.

– Да, – Овдий внезапно заговорил твердо и уверенно. – Клянусь Вотаном, сарматы выпустят всех, кто в крепости. Лошадей, конечно, не дадут, но провиантом снабдят.

– Надеюсь, – осторожно сказал трибун. – Но чего тебе надо?

– Позволь мне остаться с сарматами! Азарион возьмет меня в телохранители, лошадь подарит. Я себе наложницу в набеге возьму, может, даже две… А если останусь с тобой…

Германик понял все правильно. По законам Империи за убийство римлянина Овдию полагалась повешение. Как вшивому рабу. И франк совершенно справедливо полагал, что рано или поздно римский офицер совершит правосудие.

– Я подумаю, – коротко бросил командир. – Свободен, солдат…

Трибуну долго мешала заснуть полная луна… Истосковавшемуся по плотской ласке молодому мужчине ее свет неожиданно напомнил цвет тела одной полуобнаженной римлянки из столичной бани-лутры.

– Интересно, моя Елена тоже смотрит на полную луну? – уже засыпая, Константин Германик вдруг вспомнил о жене.

Но приснилась ему не жена. Приснилась готская принцесса Ульрика, ее маленькие груди с большими темно-коричневыми сосками. Он и Ульрика возлегли на широкое ложе и предались страсти, как вдруг конец длинного покрывала занялся огнем. Кажется, Ульрика что-то вскричала, Константин попытался сбить пламя, но оно охватило все ложе. Запахло гарью…

– Вставай, трибун! Это надо видеть! – Германик не успел досмотреть вещий сон. Его бесцеремонно разбудил проклятый грек.

– Чего тебе?! – не открывая глаз, командир пошарил правой рукой в поисках загривка верного пса. Того рядом не было, и офицер мгновенно проснулся.

– Где Цербер? Чего орешь, как раб под батогом?!

– Пес у ворот. За воротами – Смила с подмогой, – почти правильно, по-военному доложил Эллий Аттик.

Трибун вскочил с места импровизированной ночевки. Навстречу с громким лаем примчался Цербер.

– Спасибо, уже знаю, – бросил псу хозяин, поторапливая Эллия Аттика, который помогал одевать броню.

Германик поднялся на стену. Взгляду его открылась невыносимо прекрасная картина. Из лесу к Юрьевой горе подходил большой отряд антов. Пехота в броне с красными щитами. Много лучников с большими луками.

Сарматы поспешно снимались лагерем и уходили в степь. Им никто не препятствовал. Готам же отступать было некуда: они сами загнали себя в ловушку. Позади и по бокам болото, которое и шустрый заяц не проскочит. Оставалась одна дорога вперед, но там уже, выставив длинные копья, стояла антская фаланга, укрытая щитами.

Возле самой крепости на той стороне рва, перед разрушенным мостом, трибун заметил белую женскую фигурку. Смила! Размахивая руками, антка что-то радостно выкрикивала, адресуясь вовсе не к римлянину, нет. Разумеется, к своим белокурым мальчишкам, которые стояли рядом с трибуном, приплясывая от счастья встречи с мамой.

– В крепости я нашел несколько длинных бревен, – к командиру подошел фракиец Тирас. – Жду приказа.

Германик кивнул. Затем зычно гаркнул:

– Всем слушать меня! Антам! Ворота открыть! Римлянам! Перебросить бревна через ров!

Вскоре по импровизированному мостику в крепостное укрепление не вбежала, но буквально влетела Смила. Схватила мальчишек, закружила в воздухе. Кажется, она плакала.

Трибун отвернулся, чтобы не стать свидетелем слабости правительницы. Но женщина, быстро совладев с переполнявшими ее чувствами, с достоинством подошла к нему.

– Спасибо, что спас детей.

– Я выполнял приказ императора Валента, – уклончиво ответил римский офицер.

Откровенно говоря, во время трехдневной осады судьба сыновей Смилы, как, впрочем, и всех антских мальчишек, его волновала меньше всего.

Смиле это знать было ни к чему, трибун мгновенно переключился на более важную тему:

– Почему сарматам дали уйти беспрепятственно? Что с готами?

Правительница пожала плечами.

– С сарматами у нас войны нет. Напал какой-то безвестный род, перекати-поле, как говорят у нас. Позарились на легкую добычу. Пусть уходят. А готов «закрыл» Калигаст, мой двоюродный брат. Он сейчас в поле, ждет возвращения переговорщиков.

– Переговорщиков? – несказанно удивился Константин Германик. – У вас же война с готами! Лагерь противника надо уничтожить!

– Потеряем много своих, а главное, потерям время, – просто объяснила Смила. – Князь Бож приказал взять сокровища Доброгаста и, оставив на Юрьевой горе сильную залогу, немедленно возвращаться. Война только началась, каждый боец в цене. А вот и Калигаст с вестями! Давай его выслушаем!

К ним подошел высокий русоволосый ант. Глаза синие, взгляд открытый, требовательный. Лицо не округлое, но чуть вытянутое, с тонкими чертами. Нос аристократический, чувственные губы. Борода и усы недавно подстрижены.

Соответствовало облику выходца из княжеского рода и вооружение. Над длинной пехотной кольчугой тускло взблескивал бронзовый нагрудник. Поверх брони – алый плащ, как у всех антов скрепленный не с левой, а с правой стороны золотой пальчатой фибулой.

Калигаст приветливо кивнул трибуну. С любопытством, но, одновременно учтиво разглядывая римлянина, произнес несколько слов.

– Он приветствует тебя, говорит, что много наслышан, – перевела Смила. От себя добавила: – Я всю дорогу непрерывно рассказывала о тебе и посылала молитвы твоим и моим богам, чтобы ты спас сыновей.

– Безусловно, твои молитвы вошли богу в уши, – нетерпеливо ответил Германик. – Но что вы будете делать с готами?

С этими словами трибун выразительно показал рукой в том направлении, где далеко за частоколом находился лагерь противника.

Калигаст понял без перевода. Что-то сообщил Смиле. Та, внимательно посмотрев на римского офицера, неохотно произнесла:

– Нас в несколько раз больше. Отдать приказ штурмовать готское укрепление можно в любой момент. Но готы – храбрые и упорные бойцы, они будут драться с упорством обреченных. Мы потеряем многих и многих. На осаду же времени нет.

– Что предлагаешь? – нетерпеливо спросил Константин Германик. Нерешительность антских военачальников начала его раздражать.

– Дело не в том, что предлагаю я или Калигаст, предлагают готы. Они выдвинули странные условия сдачи. Их главный, по имени Атаульф, хочет встретиться лично с тобой, римлянин.

– Ты ничего не перепутала? – опешил от неожиданности трибун.

Смила красноречиво промолчала. Заговорил Калигаст. Антка перевела:

– Ты лично знаком с главным офицером готов?

– Мы встретились в Ольвии, еще до войны, – пожал плечами Константин Германик. – Не вижу причин это скрывать.

– Вы стали друзьями? – быстро уточнила правительница.

– Нет. Он подружился с моим псом, – мрачно пошутил трибун. – Таскал ему под плащом куски отборной свинины.

Услышав перевод последней фразы, усмехнулся и Калигаст. Он исподтишка давно бросал любопытные взгляды на молосского дога, который, скрестив передние лапы, картинно возлежал на александрийском ковре.

Ант, спрятав улыбку, что-то быстро сказал Смиле.

– Брат говорит, что тебе стоит встретиться с готом, – безапелляционно заявила та. – Предложи ему, в случае добровольной сдачи, жизнь. Пусть в плену, но жизнь для него и его людей. Соглашайся, пожалуйста, – уже от себя быстро добавила женщина. – Если дело дойдет до штурма, будет много раненых. Готских раненых добьют, но антов-то в крепости оставят. А чем я их буду кормить?! Местные жители ушли в леса, в степи караулят сарматы. Мальчики… Я имею в виду, не только мальчишек, но всех защитников, которые будут голодать.

Трибун прекрасно понял, каких мальчиков имела в виду Смила, но виду не подал. Подумал над предложением антов, взвешивая все pro et contra. Наконец торжественно и церемонно (спасибо актеру Аттику!) изрек:

– Если моя встреча сохранит жизни солдатам великого князя Божа, я готов рискнуть.

Глава L

Встреча с Атаульфом

На переговоры с готским офицером Константин Германик отправился с Цербером на поводке и в сопровождении Калеба. Степь пахла влажной землей и молодой травой. Солнце пригревало уже по-летнему. В безоблачном небе весело заливались птицы со странным названием «жаворонки». Низко-низко, тяжело хлопая крыльями, пролетали большие речные аисты. Суетились грызуны, что-то торопливо волоча в норки. Звенели местные цикады. Каждый пел по-своему. Природа по-утреннему радовалась теплу, забыв об ужасах страшной холодной зимы.

Константин Германик подошел к строю антской пехоты. Еще в крепости он узнал от Калигаста, что несколько сот антов закрыли выход готам в степь. Трибуну ничего не оставалось, как поверить, коль из-за утреннего тумана он не смог разглядеть реальной картины. Теперь же, вблизи, убедился, что ситуация несколько иная, чем ее представил двоюродный брат Смилы.

Отряд антов, в несколько сот человек, чтобы полностью перекрыть готам выход из лагеря, вынужден был сильно растянуться. В результате оказалось, что в строю варваров всего две шеренги, две весьма хлипкие «нитки». Это и строем-то назвать было нельзя.

Даже ослабленная в боях, неполная римская манипула насчитывала от трех и больше шеренг в глубину.

Подойдя еще ближе, Константин Германик с изумлением убедился, что и вооружение антов вполне соответствует их пониманию воинского построения. По большей части молодые солдаты, опираясь на большие прямоугольные деревянные щиты, держали длинные, видно, недавно оструганные древка копий, лишь немногие с гордостью продемонстрировали трибуну мечи местного изготовления.

Выдержит ли такой «меч» удар спаты византийской ковки в руке опытного готского солдата?! Вопрос риторический, как говаривал образованный тесть Германика.

Впрочем, вслух трибун ничего не сказал, тем более что внимание антских новобранцев было приковано к громадной фигуре Калеба. Темнокожего человека видели в этих краях впервые.

Трибун направился дальше, пока не остановился на расстоянии двух полетов стрелы от готского укрепления. Импровизированной защитой готам служили вбитые в грунт, наклоненные к противнику острые колья.

С трудом, но Германик рассмотрел спешенный строй готов, закрывшихся щитами. За ними также спешенных всадников, берегущих лошадей.

«Хоть укрепления хлипкие и готов маловато, но уничтожить их отряд можно только большой кровью, – подумал трибун, мысленно подтверждая опасения антов. – Зная, что пощады не будет, они станут драться до последнего».

Лучи варварского солнца на миг ослепили Германика, отразившись от блестящих лат офицера, вышедшего из готского лагеря. Атаульф. Досадливо сощурившись, трибун указал лучнику на цель.

– Видишь? Стреляй без команды, если засада.

Калеб кивнул. Слово «засада» он хорошо выучил во время похода по антским рекам.

Не спеша римлянин направился навстречу готу. Два офицера сошлись на ничьей, усеянной простенькими белыми и желтыми цветочками земле.

– Хайль! – Атаульф резко выбросил вперед правую руку.

– Хайре! – отреагировал на греческий манер трибун, также подняв правую руку, но только вверх. – Зачем позвал, комит?

Во всей Ойкумене слово «комит» имело только одно значение. Командир. Атаульф это прекрасно знал и потому скупо улыбнулся, благодаря за уважительное отношение бывшего приятеля, а ныне врага.

– Да вот. Хотел сказать, что мне не удалось тебя убить, – поведал гот, снимая с головы тяжелый шлем. Подставив вспотевший лоб под дуновение степного ветерка, неожиданно добавил: – Чему я, откровенно говоря, рад.

– Я тоже, – с иронией заметил римский афицер, с трудом удерживая Цербера, который грозно рычал, готовясь сбить врага с ног и порвать его на куски.

Впрочем, и сам трибун был готов к неожиданностям. Его правая рука лежала на рукояти спаты.

– Это ни к чему, – поняв его опасения, заметил Атаульф. – Вас же двое.

– Трое. – Константин Германик отступил шаг в сторону, облегчая прицеливание Калебу.

– Не сомневался, что ты все предусмотрел, – разглядев лучника, заявил Атаульф. – Но я ведь не за этим пришел.

– Чего же ты хочешь?

– Гарантий римлянина, что анты не перережут моих солдат, едва те сложат оружие. Ты выступишь в роли посредника.

Трибун, не скрывая сомнения, посмотрел в глаза готскому офицеру. Они поняли друг друга без слов. Ни один мускул не дрогнул на волевом, загоревшем и обветренном лице противника.

– Тогда – прощай! – просто сказал Атаульф. – Да, погоди, совсем забыл. – Демонстративно медленно он запустил руку под нагрудный панцирь и вытащил оттуда увесистый пакет, перевязанный просмоленной веревкой. – Это – славному четвероногому приятелю! Я – не данаец, прошу принять сей скромный дар без опаски!

Цербер, унюхав божественный запах свинины, коротко рявкнул, с восторгом убедившись, что трофей в руках хозяина.

– Спасибо за угощение, Цербер, как видишь, тронут, – вежливо ответил римлянин. Пользуясь последним шансом, тут же поспешил спросить: – Удовлетвори и мое желание. Объясни, Митры ради, почему ты меня так упорно преследовал?

Атаульф на мгновение задержался. Бросил неохотно:

– Приказ Германариха. Посыльный прискакал сразу после вашего отплытия. Всех иностранцев, прибывших в Ольвию во время войны, следовало задерживать по подозрению в шпионаже. Торговый груз изымать в военных целях. Ты полностью подходил на роль шпиона. Ромейский офицер, все узнавший об ольвийском арсенале и дотошно выпытывавший местонахождение ставки командующего армией. Я получил приказ тебя догнать и уничтожить.

– От кого?

– От наместника, естественно, Винитария. – Уже ступив несколько шагов по направлению к своему лагерю, Атаульф внезапно обернулся. – Если тебе это еще интересно. Винитарий сказал Ульрике, что меня направили к тебе в помощь на случай нападения хуннов. Брату она поверила.

Не дожидаясь, пока Атаульф дойдет до кольев, поспешил уйти из опасной зоны и трибун. В крепости в ответ на вопросительный взгляд Калигасты он только покачал головой: «В конце концов, это их война. Пусть разбираются».

Разборка длилась недолго. Трибун был лишен возможности все разглядеть, но истошные крики расслышал хорошо. Впрочем, в первом эписоде драмы его глазами стали глаза Смилы.

– Они пошли на прорыв! – внезапно вскричала молодая женщина. – Готские конники, все, как один, покинули укрепления и клином устремились на наших. Анты стреляют. Один гот упал, второй, третий. Но они доскакали, врезались в строй!

Что было дальше, Константину Германику можно было и не докладывать. Он и так обо все догадался. Тем более что Смила вдруг замолкла.

Скоро глухой шум стих, вместо этого под стенами раздались стоны. Анты принесли своих умирающих и раненых. В открытые ворота вошел Калигаст. Одной рукой он поддерживал красную от крови тряпку, наспех обмотанную вокруг головы, в другой нес свое ухо. Протянул Смиле кусок плоти, цвета восковой свечи.

– Закопай, сестра в землю, – тихо перевел Эллий Аттик слова антского воеводы.

– Они прорвались, – затем сообщил трибуну Калигаст, морщась от боли. – Пеших мы окружили и перебили. Конные проломились. Я с парой своих, которые в доспехах, попытался остановить закованных в «железо» всадников. Куда там! Нас разметали, как котят.

Калигаст пошатнулся и наверняка упал бы, но римлянин успел его поддержать.

– Ты весь в крови, много потерял. Надо прилечь. Рану промыть, повязку сменить.

Калигаст понял без перевода, кивнул. Он начал бледнеть на глазах, но успел досказать драматический эпилог.

– Офицер твой… двоих моих сразил. Я сам едва от удара уклонился. Гот не стал добивать, ринулся в степь, вслед за остальными.

Глава LІ

Домна

Мертвых, по антскому обычаю, предали погребальному костру за стенами крепости. Живые стали поспешно собираться в обратный путь. Смиле оставили раненых, в том числе Калигаста, который был очень слаб. Выживет ли? Никто не ведал, но, кажется, это единственный раненый, которому Смила готова была отдать половину пропитания своих собственных сыновей.

Анты разобрали заграждения на реке и подогнали лодии, на которых они приплыли из града Божа. Потери были столь велики, что практически полностью освободилась одна из больших лодок, которую тут же передали римлянам. Боевая лодия оказалась достаточно вместительной, и Германик распорядился загрузить в нее все «железо». В качестве проводника на борт поднялся Хромой Ждан. Римлянин не возражал, охотник Ждан был отличным проводником. А трибун достаточно наслушался о неожиданных шквалах на могучем Борисфене, когда речные суда разбрасывает в разные стороны, подобно щепкам в весеннем ручье, и заранее побеспокоился, чтобы иметь возможность направить эти «щепки» к неизвестным и опасным берегам, где их все же можно уберечь. Хромой Ждан, по крайней мере, знал эти берега.

Очень скоро десяток кораблей антской флотилии, выстроившись в цепочку, один за другим отошли от Юрьевой горы. Гребцы без принуждения, с облегчением и радостью от того, что уцелели в страшном бою, налегли на весла. Черную речку миновали быстро, глазом не успели моргнуть.

Константин Германик не удержался и пробрался на нос судна, к Иннокентию, напряженно вглядывавшемуся вдаль. Кормчего можно было понять: лодия зашла в Домну.

Трибун внезапно ощутил запах большой воды, услышал крики чаек. Слева угадывался высокий левый берег, далеко справа темнел лес. Но впереди, до самого горизонта простиралась бесконечная водная гладь. Темно-синяя, переходившая в серую и дальше уж совершенно темную. Это не Шполка, не Черная река, это даже не Гипанис! Римский офицер впервые за весь поход ощутил себя в полной безопасности. Домна, как женское лоно, была тепла и ласкова. Она обещала жизнь и возможность вернуться к любимому императору Валенту и жене Елене, которая обязательно подарит ему сына.

Даже когда в спину трибуна Галльского легиона подул холодный ветер, поднимая неожиданно высокую волну, римлянин не смутился.

– Парус! Ставьте парус! – воспользовавшись моментом, прокричал Иннокентий гребцам. Те быстро выполнили приказ капитана.

Подобно колеснице старых времен, боевая лодия устремилась вперед, подгоняемая и ветром, и волнами.

Верящий в свое бессмертие трибун Галльского легиона Константин Германик вспомнил «Одиссею»:

Белый потом натянули ремнями плетеными парус.

Парус в средине надулся от ветра, и яро вскипели

Воды, бурлящие под носом идущего судна,

С волн высоких оно заскользило, свой путь ускоряя[4].

Словарь имен исторических деятелей, терминов, названий и понятий

Адрианополь – крупный центр Восточной Римской империи, в котором располагались наибольшие в Империи склады оружия. 9 августа 378 года близ Адрианополя произошло сражение римской армии под командованием императора Валента с готами. Римские войска были полностью разгромлены, император Валент убит. Ныне это город Эдирне в северо-западной европейской части Турции, административный центр ила Эдирне.

Акинак – короткий, до полуметра, обоюдоострый скифский меч.

Ала – кавалерийское соединение, набранное в основном из союзников-федератов. Во время описываемых событий могло насчитывать несколько сот всадников.

Аланы – кочевые иранские племена, родственные сарматам. В I в. н. э. пришли из Внутренней Азии и осели на Южно-Русской равнине, восточнее Дона и севернее Кавказа. В III в. аланы неоднократно вторгались в пределы римской провинции Фракия; около 370 г. были вытеснены гуннами на запад. В V в. часть из них примкнула к свевам и вандалам в Галлии и Испании, другие переправились в 429 г. вместе с вандалами в Северную Африку.

Аламанны (алеманны) – союз германских племен в междуречье Дуная, Верхнего Рейна. Извечный противник Рима. Даже покоренные и «успокоенные», они периодически восставали против своего сюзерена.

Аммиан Марцеллин (ок. 330 – после 395) – древнеримский историк. Участвовал в войнах Рима с персами, служил в западной части Империи. По происхождению сирийский грек, однако свое единственное произведение, «Деяния» (лат. Res gestae), написал на латыни. Оно также известно под названиями «История» или «Римская история». Сохранившаяся часть исторического труда (книги XIV–XXXI) охватывает период 353–378 гг. Аммиана Марцеллина иногда характеризуют как последнего крупного римского или вообще античного историка. Книга Аммиана Марцеллина легла в основу этого романа.

Аппиева дорога – великолепная качественная дорога из крупных идеально пригнанных больших камней первоначально вела из Капуи в Рим. Аппиева дорога, названная по имени инициатора строительства, римского чиновника и мецената Аппия, стала символом надежности на все времена.

Арий (256–336) – епископ из египетской Александрии, один из толкователей Священного Писания. Учение Ария было объявлено в Римской империи ересью, а сам он и его виднейшие приверженцы отправлены в ссылку. Некоторые из них проповедовали христианство варварским племенам. Учение Ария было принято готами. Безусловно, он был духовным наставником епископа Вульфилы, сына короля готов Германариха. Библия, переведенная епископом готов Вульфилой на протогерманский язык, использовалась и другими народами.

Атриум – открытый внутренний дворик в римских жилищах. В раннехристианских базиликах атриумом также называют прямоугольный дворик перед входом в храм, окруженный крытой галереей.

Аттика – «прибрежная страна», общепринятое название Греции.

Баллиста – метательное орудие в древности, служившее для метания больших стрел, которые направлялись не вверх, а горизонтально. Имела вид арбалета; стрела лежала в желобке, тетива была из крученых кишок и натягивалась при помощи особого ворота.

Банка – рабочее место гребца на кораблях.

Батавы – воинственное германское племя. После длительных войн батавы заключили мирный союз с Римом. Батавская воинская аристократия, охотно переняв привычки и обычаи более цивилизованных римлян, вербовалась на службу в армию и на государственные посты. Постепенно батавы сами стали составной частью, опорой Империи.

Борисфен (древнегреч.) – река Днепр.

Варвары – у древних греков и римлян общее название всех чужеземцев, говоривших на непонятном им языке.

Велиты – разновидность легкой пехоты в древнеримской армии. Часто использовались как застрельщики. Вооружены были метательными копьями.

Венеты – одно из протославянских племен, настолько давнее, что о нем упоминал Геродот.

Виза́нтий – древнегреческий город, на месте которого во времена римского императора Константина I Великого Флавия был построен Константинополь – столица Римской империи с 330 года. Но еще долго Константинополь старожилы называли по привычке Византием.

Византия – государство, возникшее в IV в. при распаде Римской империи (395 г.) в ее восточной части (Восточной Римской империи) и существовавшее до середины XV в. (1453 г.). Территория империи находилась главным образом на юго-востоке Балканского полуострова и в Малой Азии (см. Римская империя).

Галлы – римское название кельтских племен, заселявших с VI в. до н. э. значительную часть современной Франции, Северной Италии и другие области.

Галльский легион – легионы достаточно часто именовались по месту формирования; назывались также по имени своего прославленного командира. Галльский легион традиционно считался одним из наиболее боеспособных подразделений, первоначально сформирован Юлием Цезарем в Галлии.

Гелон – город, описанный еще Геродотом. Якобы основан греками-колонистами, по каким-то причинам изгнанными соплеменниками из мест своего обитания. Греки породнились с местными скифами, в результате чего возникло достаточно оригинальное этнокультурное образование – гелонисты. Геродот описывает Гелон как деревянный город, обнесенный высокой стеной, каждая сторона которой протянулась на 5,5 км, с деревянными же домами и святилищами, в том числе эллинских богов.

Гемма – драгоценный камень, на котором вырезаны изображения или надписи. Геммы античного мира – пласт мировой культуры.

Германарих (ум. в 375 г.) – идейный вождь и рекс готов, объединивший большие территории, в том числе и ту, где расположена нынешняя Украина. Историк готов Иордан, явно стремясь подчеркнуть аристократичность Германариха, выделял его как «благороднейшего из Амалов». По свидетельству Иордана, рекс дожил до 102 лет и покончил с собой, страдая от невыносимой раны, полученной в бою с гуннами.

Геродот – Геродот Галикарнасский (484 г. до н. э. – ок. 425 г. до н. э.) – по крылатому выражению Цицерона, «отец истории», автор сохранившегося значительного трактата «История», описывающего греко-персидские войны, обычаи многих современных ему народов.

Гимнасий (древнегреч.) – архитектурно оформленные площадки для гимнастических упражнений с банями, портиками и другими помещениями для отдыха и духовного общения.

Гипанис (древнегреч.) – река Южный Буг.

Гладиус – легендарный римский меч, символ воинской культуры. Предназначался главным образом для действий в пехотном строю, был относительно короток, в полметра длиной. Название смертоносного оружия, наносившего раны, устрашавшего даже варваров, стало наименованием изящного цветка гладиолуса.

Горынь – река в Украине и Белоруссии, правый приток Припяти.

Готы – многочисленные германские племена, внесшие неоценимый вклад в развитие европейской цивилизации. Согласно общепризнанной теории, в основе которой лежит «История готов» Иордана, их прародиной являлась предположительно Скандинавия. Часть готов, пройдя территорию Европы и в том числе Украины, обосновались в Причерноморье, создав королевство, просуществовавшее на этой территории около двухсот лет. В IV ст. торговый центр-порт располагался в Ольвии, военная ставка – на Днепре (см. Данпарштадт). Королевство было христианским с арианской версией, что в ту пору ересью отнюдь не считалось. Под натиском гуннов готы вынуждены были отступить, снова пройдя через Европу, оказались в Италии и захватили Рим. Следы пребывания готов на нашей земле – в знаменитых артефактах Черняховской культуры, фольклоре. Рекс (король) готов Германарих вошел в славянскую мифологию под именем Кащея Бессмертного.

Греческое море см. Понт Евксинский.

Гунны, хунны – до сих пор точно не известно, откуда появился этот народ, прозванный христианскими летописцами «Бич Божий». Возникшее в азиатских степях, подле Китая, кочевое сообщество, обрастая иными племенами и целыми народами, проложило себе путь в Западную Европу, оставляя после себя гарь, пепелища и черную вытоптанную землю. Массовое передвижение гуннов на запад (с 70-х гг. IV в.) дало толчок Великому переселению народов. В 451 году н. э. на Каталаунских полях во Франции полководец Аэций, Последний римлянин, как его величали современники, остановил армии Аттилы. В романе герои называют кочевников то «гунны», то «хунна» – в зависимости от особенностей фонетики языка: латинского, греческого, готского и протославянских наречий.

Дакийцы, даки – мощное объединение племен, большей частью проживавших на территории современных Румынии и Молдавии. Даки во главе со своими легендарным предводителем Децебалом вели жестокую войну с Римом, в которой обе стороны проявляли неслыханную жестокость. Они слыли умелыми ремесленниками, в некоторых городах этих «варваров» был водопровод. Когда легионеры императора Траяна взяли штурмом столицу даков Сармагентузу, в плен попало всего несколько десятков человек. Судьба остальных описана в романе.

Данайцы – одно из прозвищ греков, осаждавших Трою. По мнению некоторых историков литературы, Гомер сознательно несколько состарил, архаизировал свой текст, чтобы придать ему большую убедительность в глазах и ушах современников. Вполне вероятно, что термин «данайцы» был употреблен именно с этой целью.

Данпарштадт – военная столица готов на Днепре. Буквально переводится как «город над Данапром». Многие современные археологи склонны полагать, что Данпарштадт располагался где-то в стратегически важном районе возле или на самом острове Хортица.

Данубий (лат.) – в римское время название реки Дунай.

Деций Траян – римский император (98—117 гг.). Известен своими завоеваниями, в частности покорением Дакии. В память о Дакийском походе в центре Рима была воздвигнута мраморная колонна Траяна, которую 23 раза огибает спиралью лента длиной 190 м с рельефами, изображающими эпизоды войны Рима и Дакии.

Динарий – в Римской республике серебряная, а позже – золотая монета. В современном русском языке допустимы две формы написания данного слова – «динарий» и «денарий» – обе они происходят от одного и того же слова лат. denarius – «состоящий из десяти».

Домна – залив Борисфена во время событий, описываемых в романе. Ныне – Ирдынские болота, расположенные в Черкасской области между долинами рек Тясмин и Ольшанка возле села Мошны. Болото Ирдынь занимает старое русло Днепра. Из центральной части болота в противоположных направлениях берут начало реки Ирдынь и Ирдынка. Споры о том, когда и почему Днепр перестал течь нынешними Ирдынскими болотами, до сих пор идут среди ученых и краеведов. Геологи видят причину в отступлении ледника, историки утверждают, что это произошло во времена Киевской Руси: недалеко от с. Белозерье были найдены элементы большого корабля.

«Дракон» – вид знамени. Ткань в форме узкого и длинного рукава крепилась на металлическую голову «дракона» на древке. На скаку штандарт раздувался и развевался по ветру, как хвост. «Дракон» также издавал свист, когда поток воздуха проходил сквозь зубастую пасть. Служил для определения места командира на поле боя, указывал лучникам направление ветра.

Забрало – часть шлема, прикрывавшая лицо.

Император – почетный римский титул, который в период Республики давался военачальнику, одержавшему серьезную победу над врагами, как правило, после выигрыша генерального сражения. После триумфа (торжественного въезда в Рим) военачальник утрачивал право называться императором. После установления единовластия в Риме этот титул сделали постоянным, с него начинается личное имя правителя.

Каллисфен (ок. 370 г. до н. э. – 327 г. до н. э.) – сын сестры Аристотеля, воспитывался вместе с Александром Великим, в 336 г. до н. э. отправился в Афины и сопровождал Александра во время похода в Индию. Своей откровенностью навлек на себя немилость царя. Считается, что именно Каллисфену принадлежит больший массив произведения «Александрия» о покорении Александром значительной части обитаемого мира. Вполне возможно, что большой труд после преждевременной кончины Каллисфена дописали безвестные писцы.

Кандак – правитель в Египте. Историки не пришли к общему мнению относительно окончательного значения этого звания.

Карпы – племя, о существовании которого упоминал еще историк Птоломей. Карпы проживали в районе нынешних Карпатских гор.

Карфаген – см. финикяне.

Катафрактарий – восточный всадник, практически полностью, включая лошадь, покрытый чешуйчатой броней. Катафракт – его римский «коллега».

Кафизма – императорская ложа на восточной трибуне Большого ипподрома в Константинополе.

Квестор – законник, компетентный юрист, ответственное за разработку законов. В романе – квестор Священного двора, исполнявший также обязанности главного финансиста Империи.

Когорта – одно из основных подразделений римской армии, состоявшее из 6 центурий (3 манипулы по 2 центурии); обычно ее численность колебалась в пределах 450–700 человек.

Комит («спутник» императора) – крупный должностной чин, появившийся в Восточной Римской империи после реформ императора Константина Великого в IV веке. В романе – один из высших чиновников.

Константин І Великий (правил в 306–337 гг.) – первый римский император при котором христианство стало доминирующей религией в Империи. Правил железной рукой, основал столицу на месте Византия, которая получила его имя – Константинополь. Совершил ряд военных походов, добился усиления Империи в мире. Одновременно был непреклонен и жесток по отношению к соратникам и близким. Некоторые историки считают, что по его приказу была казнена жена Фауста и старший сын Крисп.

Корбита – торговое судно, как правило, с одной мачтой, гребцами. Достаточно вместительное, чтобы перевозить грузы и пассажиров.

Кратер – большой полый кубок для смешивания вина с водой. Согласно обычаю, древние эллины смешивали одну часть вина с двумя частями воды.

Легион – основная организационная единица римской армии на протяжении всего ее существования; стандартный легион состоял из десяти когорт (всего 4,5–6 тысяч легионеров), конного отряда в 300 всадников, а также приданных ему метательных машин, вспомогательных частей лучников, пращников и метателей дротиков; в зависимости от исторического периода и конкретной военно-политической обстановки римская армия могла состоять из 4—30 легионов.

Лодия – старинное славянское название, соответствующее термину «ладья», здесь – большая весельная лодка, предназначенная для речных переходов.

Локоть – древнерусская мера длины, равная 38–46 см, длине локтевой кости человека.

Люты, лютичи – протославянское племя, обитавшее на территории нынешней Восточной Германии. Воины-лютичи отличались не только мужеством, но и жестокостью в бою.

Манипула – основное подразделение римской армии, наподобие современной роты, насчитывавшее от ста до ста двадцати бойцов.

Мероэ – государство дезертиров. Сама природа этого государства предполагает минимум научной информации. Практически все значимое, что известно историкам о Мероэ, автор романа подал в одной из глав.

Мертвовод (старорус.) – река на юге Украины. Ранее называлась Эксампей (древнегреч.), что значит «мертвая вода».

Милет – город, находящийся на территории нынешней Турции, в Анатолии. Основан греками, переселенцами из Аттики, столь давно, что о нем писал Гомер. В эпоху античности был знаменит милетской школой философии.

Минотавр – чудовище с головой быка, обитавшее на острове Крит в мрачном лабиринте. Уничтоженное легендарным Тесеем. Назад из лабиринта он выбрался благодаря нити прекрасной Ариадны, которой его снабдила возлюбленная.

Митра – азиатский солдатский бог. Этимология слова до конца не ясна, как не ясно и происхождение божества. Наиболее вероятным является тот факт, что вездесущие финикийцы привезли странного бога, сочетавшего мужской и женский род одновременно откуда-то из Индии. Поклонение солдатскому богу получило широкое распространение в Империи, которое усилилось после Персидских походов. Память о Митре затоптана непреклонными адептами христианства. По некоторым сведениям, вера в Митру была обусловлена тем, что он якобы предсказывал будущее. Что, безусловно, интересовало каждого солдата перед боем.

Молосский дог – легендарная порода собак, первую пару которой подарили египетские жрецы Александру Македонскому. Боевые собаки широко применялись в римской армии. Настоящий молосский дог достигал метра в холке и вполне мог сбить с ног неприятеля в полном боевом снаряжении.

Навклир – капитан или одновременно капитан и хозяин корабля.

Нобель – озеро на территории нынешней Ровенской области. В озеро впадает река Припять, из него же и вытекает. Во времена, описываемые в романе, озеро Нобель служило важной перевалочной базой для путешествующих из северных земель к теплым морям Империи.

Обол – в Древней Греции, Византии и др. странах мелкая медная или бронзовая монета.

Ойкумена (древнегреч.) – обитаемая, цивилизованная земля. Буквально «земля, населенная людьми».

Ольвия (древнегреч.) – один из центров королевства готов, торговый порт. Античная греческая колония, основанная выходцами из Милета в первой четверти VI в. до н. э. на правом берегу Днепро-Бугского лимана к югу от современного Николаева и современного села Парутино.

Охлос (древнегреч.) – народ, но и – толпа. Надо понимать существенную разницу, которое вкладывали греки-демократы и греки в подчинении Империи в эти слова. Для греков времен сражения с персами символом демократии был народ – свободные граждане мужского пола, имеющие право голосовать. В Империи народом считался охлос – капризный, непредсказуемый, порой непокорный, заполняющий трибуны стадиона и ведущий себя наподобие современных болельшиков. И уж точно не имеющий понятия о всеобщем избирательном праве.

Палатий – дворец императора Восточного Рима в столице Константинополе.

Панцея – разновидность метательного копья.

Персы – народ настолько древний, что впервые упоминается в ассирийских хрониках. Во времена, изображенные в романе, персы были главным врагом Империи. Предводительствовал ими царь Сапор (Шапур) Великий из династии Сасанидов. Войны с Римом завершились присоединением к Сасанидскому государству значительных территорий. По договору 363 г., заключенному Сапуром и императором Восточной Римской империи Иовианом, Персидская империя получила восточную Месопотамию, Армению. Ко времени Сапора относится первое в Сасанидском государстве массовое жестокое гонение на христиан как союзников врага, после того как христианство стало превращаться в государственную религию в Римской империи.

Перун, Ярила – славянские языческие боги. Исследователи расходятся во мнениях: это один идол с несколькими именами или все же – разные персонажи с разными функциями. Ответ вряд ли будет найден.

Пикты – одно из кельтских племен, проживающее на территории нынешней Шотландии и Британии. По утверждению некоторых античных авторов, пикты были низкорослы, коварны. Название это означает «раскрашенные люди» и, по-видимому, было дано римлянами туземцам из-за их обычая раскрашивать свои тела перед боем, чтобы придать себе свирепый, воинственный облик.

Пилум – метательное копье легионера с наконечником в полметра длиной, выкованным из мягкого железа, который гнулся при попадании в щит врага. Не имея возможности сбросить один, а то и два пилума, впившихся в его щит, противник вынужден был расстаться с надежной защитой. Финал схватки был предрешен.

Понт Евксинский (древнегреч.) – Черное море, раннее – Греческое. Более поэтическое название – Белое море. Считается, что так его прозвали греки-первопроходцы из-за характерной белой дымки на горизонте на заре.

Префект – административная единица, один из высших чиновников в иерархии Римской империи. В романе – Префект Священной опочивальни – доверенное лицо Императора, начальник канцелярии и советник одновременно.

Рекс (лат.) – государь. В романе термин употребляется по отношению к рексу готов Германариху.

Рес – в греческой мифологии фракийский вождь. Практически всегда был изображен как всадник.

Римская империя – форма правления, в основном диктаторская, автократичная, сменившая древнюю латинскую демократию. Первым императором был Октавиан Август, зарезанный соратниками прямо под сводами сената. Империя контролировала все Средиземноморье и громадные территории в Европе, непрерывно воюя и расширяя границы. В событиях, описываемых в романе, империя уже де-факто разделилась на Западную с центром в Риме и Восточную со столицей в Константинополе. Основным языком Восточной Римской империи был греческий, население было сильно эллинизированно, латынь оставалась языком воинских уставов и государственных документов. Местные жители охотно откликались на слово «ромей» – небрежный перевод термина «римлянин» с латыни на греческий. Напротив, представители иных народов часто предпочитали обращение «римлянин», что было данью уважения с элементами почтения по отношению к всесильному государству. Примечательно, что Аммиан Марцеллин, на чье произведение «Римская история» автор часто ссылается в романе, пишет на латыни, хотя был сирийским греком. В 395 году империя разделилась уже официально.

Саксы – германское племя, одна часть которого сформировало германский этнос, другая – этнос британский. Жили между нижними течениями рек Рейн и Эльба. В V–VI вв. саксы участвовала в завоевании Британии. Материковые саксы в 772–804 гг. были подчинены франками.

Самбатас – этимология слова до конца не ясна. Однозначно известно, что Самбатас – мощная крепость на берегу Днепра, современная территория Киева. Наверху, на Печерске, была крепость в крепости, град Кия.

Сапонара (лат.) – трава или смесь душистых трав, обычно используемый в Империи в качестве мыла.

Сарматы, аланы (см. выше) – племенной союз, длительное время существовавший на громадной территории от Дуная до Аральского моря (территория современных Украины, России и Казахстана), настолько древний, что о нем упоминал Геродот. Несмотря на большое количество научных изысканий, даже этимология терминов «сармат», «алан», «савромат» до конца не прояснена.

Сигнифер-знаменоносец – офицер в римской армии, несший эмблему когорты, манипула или центурии – сигнум.

Скандза – ледяной остров. Согласно утверждениям историка готов Иордана, племена готов, герулы и гепиды (буквально «медлительные», коль вечно отставали от сородичей) отплыли на континент, в Европу, с очень холодного острова под названием Скандза. Многие историки склонны считать родиной готов полуостров Сконе в Скандинавии.

Скола – термин, редко встречающийся даже в специальной литературе. Народ или племя, жившее рядом с антами. Явно название происходит от слова «коло», солнце.

«Скорпионы» (см. также баллисты) – орудия, широко употребляемые римлянами как при осадах городов, так и поставленные на военные суда, помощью которых метали в противника тяжелые стрелы, каменные и металлические ядра.

Скутум – большой щит легионера, имевший овальную форму. В войсках классической империи был особо эффективен в пехотном строю. В романе, где герои встречаются преимущественно с конницей кочевников, скутум считается уже достаточно устаревшим видом оборонительного вооружения.

Согдийцы – жители Согдианы, большой области в Малой Азии в составе империи персов. Население Согда платило значительные налоги серебром, поставляло драгоценные камни, предоставляло в распоряжение персидских царей воинские контингенты. Как указано у Аммиана Марцеллина, согдийцы были вооружены железными булавами.

Солид – римская, позднее византийская золотая монета, которая стала чеканиться в 309 году и начало выпуска которой положил император Константин Великий. Сам термин подразумевал надежность, стабильность, зажиточность. «У него полно солидов».

Спата – «германский» меч, пришедший на смену традиционному римскому гладиусу. Если гладиус был предназначен в основном для пехотного строя, им били снизу-вверх, прямо, нещадно резали противника, метко кололи, то спата – меч более удлиненный, до метра, рубящий сверху вниз. Использовался в том числе конными всадниками, когда нужно было достать пешего противника.

Спи́на ипподрома – разделительная стена ипподрома, рассекающая его “U”-образное поле практически по продольной оси на две беговые дорожки, соединявшиеся поворотами. Ширина самих дорожек была от трех до десяти метров.

Стилос – металлический карандаш для письма на восковых табличках, заостренный на конце. «Почаще поворачивай стилос» – известный афоризм-назидание. Ученику советовали то и дело стирать написанное противоположным концом стилоса, имевшим вид миниатюрной лопатки.

Термы – римские бани.

Тирас (лат.) – река Днестр.

Трибун – командир подразделения в римском легионе. В разное время, в зависимости от численности собственно легиона, в нем могло быть от одного до пяти-шести трибунов. Постепенно, с упадком Империи, должность нивелировалась. В романе трибун мог вести за собой от трехсот до полутысячи бойцов.

Триеры, биремы – боевые корабли с тремя и двумя рядами весел соответственно.

Тясмин – полноводная когда-то, ныне – катастрофически мелеющая река в Украине.

Умбон – металлическое навершие щита; собственно umbo – навершие римского легионерского щита; на его внешней стороне часто вычеканивались или гравировались различные фигуры и знаки, например личная эмблема владельца щита; внутри помещались идентифицирующие личность легионера данные: имя, номер части и т. д.; считается, что в тех случаях, когда умбон делался не полусферической, а конической формы, он мог служить в рукопашной схватке в качестве вспомогательного ударного элемента.

Фактория – во все времена обозначение торгового поселения.

Фаланга – воинское построение, усовершенствованное фиванцем Эпаминондом, затем Филиппом Македонским. Фаланга, как правило, состояла из нескольких рядов (обычно от 8 до 12) бойцов. При атаке задние ряды напирали на передние, увеличивая тем самым силу лобового удара по противнику. На место упавшего в переднем ряду воина немедленно становился другой, из следующего ряда. Ситуация, когда в лицо противника нацелено сразу несколько блистающих наконечников копий, а нерушимая стена из громадных щитов неумолимо и быстро надвигается, заставляла дрогнуть даже самых непреклонных. Именно благодаря фаланге сын македонского царя Филиппа, Александр Македонский, прошел с боями всю Азию, побеждая врагов не числом, но строем.

Фибула – застежка, которой скреплялась одежда в античном мире. Фибула вполне могла быть из драгоценного метала, с антропоморфными (звериными) элементами, искусной гравировкой по металлу и пр.

Финикяне, финикийцы – древние мореплаватели, извечные противники Рима. Считается, что искусные мореходы обогнули Африку, вполне могли добраться и до Америки. Основали Кар-Хадашт, или Карфаген. После поражения в борьбе с Римом Карфаген был сожжен, земля перепахана и засыпана солью. О финикийцах-карфагенянах остались в памяти скудные воспоминания да сказания.

Флавий Клавдий Юлиан, в историографии Юлиан II Отступник (331–363) – последний языческий император Рима, философ. Правил недолго (361–363 гг.), погиб в бою во время похода на персов. Как свидетельствует Аммиан Марцеллин, спеша на помощь своим, он не успел полностью надеть бронь. Славился острым умом, житейской мудростью, ироничностью. Несомненно, именно благодаря образованному императору-отступнику в войсках молодые офицеры пристрастились к чтению.

Флавий Юлий Валент (328–378) – римский император (364–378 гг.). Таких цезарей в Риме принято было называть «солдатскими». Погиб в роковой битве при Адрианополе. Тело не найдено.

Фракия – историческая и географическая область на востоке Балкан, римская провинция после окончательного раздела Македонского царства. Поначалу – непокорная и свободолюбивая, но затем – усмиренная римским мечом и подкупленная золотом. Провинция Фракия с населением около миллиона человек считалась одним из форпостов римской цивилизации.

Франциска – традиционное оружие франков. Метательный топор с петлей, закрепленной на запястье бойца, что позволяло возвращать назад грозное оружие после броска.

Фризы – народ, проживавший на территории нынешней Германии и Голландии, долго враждовавший с Империей.

Хитон – традиционная греческая одежда в виде отреза ткани, накладывавшегося на правый бок и скреплявшегося на левом плече искусной застежкой-фибулой, а также узкая мужская сорочка, перешедшая от иудеев к грекам, – льняная или шерстяная рубаха, чаще без рукавов, при необходимости поверх надевалась накидка.

Царь Царей – обычно так называли персидского владыку Ксеркса (ок. 513 г. до н. э. – 465 г. до н. э.), безуспешно пытавшегося покорить Грецию.

Центурион – командир центурии – части легиона, подразделения числом, первоначально, в сто человек. Обычно выбирался из опытных солдат или назначался полководцем.

Черная река – в романе протока, естественный канал между Домной и рекой Тясмин.

Чешуйчатый панцирь – доспех, состоявший из кожаной основы и нашитых на нее, подобно черепице, металлических пластин-чешуек.

Эллины – самоназвание древних греков.

Юрьева гора – ныне возвышение в окрестностях города Смила, Украина.

Ярила см. Перун.

1

Для удобства чтения, восприятия неизвестных терминов, малознакомых имен и пр. в конце первой части книги приведен специальный словарь, в котором читатель без труда разыщет необходимую информацию (с. 457–473).

2

Перевод В. Жуковского.

3

Приди, дьявол, и добудь для меня дичь. Я дам тебе в обмен свою душу (гот.).

4

Перевод В. Жуковского.

Content

Никита Василенко
Война с готами. Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона

Предисловие

Глава I Сон императора Валента

Глава II Константин Германик, трибун 1-й когорты Галльского легиона

Глава III Прощание с женой, знакомство с новыми спутниками

Глава IV Греческое море

Глава V Эллий Аттик, актер и философ

Глава VI Одиссея эфиопа Калеба

Глава VII Таможенный досмотр

Глава VIII Откровения готского офицера

Глава IХ Наместник Винитарий

Глава Х Принцесса Ульрика

Глава ХI Готский арсенал и дакийский кузнец

Глава ХII Встреча на вилле

Глава ХIII Плавание продолжается

Глава ХIV Дьявол и колыбельная

Глава ХV Охота на охотников

Глава ХVI Отступление победителей

Глава ХVII Шемяка-кожемяка

Глава ХVIII История Люта-Василиуса

Глава ХIХ Охота

Глава ХХ Речной черт

Глава ХХI Пороги. Ант Радагаст

Глава ХХII Предупреждение Люта-Василиуса

Глава ХХIII Речные волки

Глава ХХIV Децимация и подарок с того света

Глава ХХV Бойня на Мертвой реке

Глава ХХVI Посольство к антам

Глава ХХVII Разговор с пиратом о поэзии

Глава ХХVIII Страшная встреча

Глава ХХIХ История Овдия, истинного франка

Глава ХХХ Предсказание волхва в мертвом городище

Глава ХХХI Ученый спор атеиста и солдата

Глава ХХХII Князь-торгаш из Торговища

Глава ХХХIII История анта Идария

Глава ХХХIV Гнев земли

Глава ХХХV Предательство

Глава ХХХVI Секреты сундука

Глава ХХХVII Ночной гость

Глава ХХХVIII Удачная встреча

Глава ХХХIХ Предупрежден – значит вооружен

Глава ХL Туман и болото

Глава ХLI Легенды Юрьевой горы

Глава ХLII Хозяйка горы

Глава ХLIII Спуск в аид

Глава ХLIV Черный лес

Глава ХLV Боевой опыт пиктов

Глава ХLVI Вылазка. Неожиданный трофей

Глава ХLVII Сарматская жрица

Глава ХLVIII Сарматский тысячник

Глава ХLIХ Подмога

Глава L Встреча с Атаульфом

Глава LІ Домна

Словарь имен исторических деятелей, терминов, названий и понятий

1