Маша Трауб

Новые семейные обстоятельства

© Трауб М., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Однажды мой муж произнес замечательную фразу: «Режиссер всю жизнь снимает один и тот же фильм. А писатель пишет одну книгу, длиною тоже в жизнь».

Эта книга – скорее дневник, очень личный и искренний. В ней ничего не придумано, все честно. Герои названы своими именами – это мои подруги и их дети, знакомые, приятельницы. Через эти крошечные заметки, наблюдения, смешные диалоги я и хотела показать нашу с вами жизнь. Да, бывает страшно, часто падаешь от усталости и груза ответственности, живешь будто на автомате, попадая в день сурка. Но жизнь – очень интересное приключение. Особенно когда в ней есть дети.

* * *

Много лет назад. Я, молодой, начинающий автор, приехала на встречу с читателями. В большом зале были заняты два стула в разных углах. Две милые с виду женщины. Они что-то читали и, когда я начала говорить, посмотрели на меня с укоризной – я им явно мешала. Они хотели читать в тишине. Встреча закончилась, так и не начавшись.

Издательство выбрало для меня прекрасный отель, в самом центре. Утром я не могла избавиться от запаха плесени. Перенюхала все – постельное белье, мини-бар, но оказалось, что плесенью или тиной пахну я. Причем вся – с ног до головы, благоухаю так, будто только вылезла из болота. И никакие духи этот запах не перебивают. Я подошла к девушке на ресепшен и спросила, мол, может, что-то с водой?

– Конечно! – радостно подтвердила та. – У нас вода прямо из Невы!

– А почему я пахну канализацией? – уточнила я.

– Душ принимали? Тогда как еще вы должны пахнуть? – удивилась девушка. – Или вам что-то не нравится? – она уничтожила меня взглядом.

Тут я поняла, что да, ничего не понимаю.

* * *

Следующий приезд в Питер. Запланировано интервью. Брать его приходит женщина в перчатках-митенках и шляпке с вуалью. Ну да, день, центр города, кафе, как же без вуалетки? Отчаянно надеюсь, что дама не по мою душу, но нет, идет к моему столику. Я специально смотрю на часы – она опоздала на двадцать пять минут. Дама игнорирует намек и сразу же объявляет, что она меня не читала и читать не собирается. Спрашивает, почему я не люблю животных. Отвечаю, что люблю и даже очень. Говорит, что я не могу писать о романах, раз замужем. Отвечаю, что могу, для этого не обязательно иметь связи на стороне. Шляпка презрительно вздрагивает. Спрашиваю: с чего вы сделали такие выводы, раз не читали?

– Мне достаточно на вас взглянуть, – хмыкает дама, будто я на ее глазах поковыряла в носу и вытерла козявку о занавеску. Видимо, отсутствие митенок и шляпки приравнивается к козявкам.

– Простите, мне просто любопытно. Вы опоздали на двадцать пять минут и даже не извинились. Это нормально? – спросила уже я.

– Вы не понимаете и никогда не поймете, потому что вы не писатель. – Вуалетка презрительно вздрогнула.

– Ну а все же? – настаивала я.

– У нас здесь впереди вечность. Она в воздухе, – с вызовом ответила вуалетка и ушла, не попрощавшись.

Интервью, кажется, так и не вышло в печать. А я теперь говорю про тех людей, кто опаздывает, «у них впереди вечность».

* * *

Уже в Москве. Прихожу на встречу в темных очках. Миллион раз извиняюсь, объясняю, что у меня воспаление слезных каналов. До этого несколько раз ездила на промывание. То еще удовольствие – будто тебе в мозг заливают воду. А там, в смысле в мозге, и так с утра гулкая пустота. Теперь в этой пустоте еще и плещется что-то, но явно не мозги.

Я считала, что боль в ухе – тяжело. Но нет: когда болят глаза и их хочется вынуть, прополоскать и вставить снова – вот это тяжело. На той встрече я что-то рассказывала, утирая льющиеся слезы и сдерживая желание расчесать глаза.

Уже после, на выходе, слышу разговор женщин, собравшихся кружком.

– Жалко ее, – говорит одна.

– Да ладно, бухает она! – отвечает вторая.

– Может, правда глаза? – предполагает третья.

– Да, глаза и бухает, – ставит диагноз вторая.

Та же история повторилась, когда у меня начались проблемы со связками. Несколько раз выступала с больным горлом, на таблетках. Как назло – встречи одна за другой, некоторые без микрофона, приходилось чуть ли не кричать. После чего я онемела в буквальном смысле слова. Потом начала сипеть. Пошла к врачу. Несмыкание связок. Таблетки, процедуры, занятия со специалистами-фониатрами. Или – низкий голос с хрипотцой. Даже не или – все равно хрип останется. Совет – не шептать, будет хуже. Говорить как можно громче. В молодости у меня был высокий голос. На выступлениях по радио всегда просили говорить на тон или два ниже. Высокие голоса плохо звучат в эфирах. И вот наконец я обрела голос, о котором всегда мечтала. Тот, который называется «радийный» – низкий, вкрадчивый.

– Ты болеешь? – спрашивали знакомые первое время. Потом привыкли.

– Вы простужены? – спрашивали на встречах ведущие, организаторы и прочие лица.

Мне было больно не то что говорить – даже дышать. Я не управляла собственным голосом, который мог пропасть в любой момент. До выступлений, как советовали врачи, старалась молчать. После – если бы и хотела, не могла говорить. Голос пропадал начисто. Даже издать звук была не способна. Но к этому быстро привыкаешь. На очередной встрече я заранее извинилась, если вдруг начну хрипеть, сопеть, неметь и издавать невнятные всхлипы. После услышала разговор.

– Да курит она, как сантехник, – авторитетно заявляла одна из женщин, пришедших на встречу.

Почему как сантехник, я очень хотела уточнить. Обычно говорят, «курит, как паровоз» или «как сапожник». Или пьет, как сапожник? Да, точное выражение – «пьет, как сапожник, ругается, как извозчик, а курит, как старый солдат». О чем я и сообщила женщине. Та посмотрела на меня так, будто я не просто вытерла козявку о занавеску, а съела ее.

* * *

На встречах с читателями часто спрашивают, с кем из других писателей я дружу, знакома. Всегда рассказываю эту историю.

Прилетела в далекий северный город. Половина третьего ночи или уже утра – не знаю. В это время суток я даже не помню, как меня зовут. В принципе откликаюсь на все имена и фамилии. По идее, меня должны встречать. Рассматриваю встречающих, которых не много. А с листочком, на котором написаны две буквы – ГБ, всего один. Через полчаса в вестибюле аэропорта я и мужчина с листочком остаемся одни.

– Извините, если ваш пассажир не приехал, может, вы меня довезете? – спрашиваю я, благо знаю, в какой гостинице мне забронировали номер.

– Ну давайте. Что уж. Ждал вот одного из Москвы, так не прилетел. Хоть бы предупредил. Зря я, что ли, машину прогревал? – соглашается мужчина.

– А что означает ГБ? – уточняю я в рамках светской беседы.

– Как что? Государственная библиотека. А что еще может означать?

– Ну, например, для меня это – городская больница или гипертоническая болезнь. Еще головная боль. – В голове еще крутились гигабайты.

Я поблагодарила, решив не признаваться, что мужчина встречал именно меня, но я не догадалась.

В гостинице сонная девушка на ресепшене долго разглядывает мой паспорт, потом так же долго гипнотизирует монитор компьютера.

– На вас брони нет, – наконец говорит она.

– Как нет? Хорошо, давайте вы меня поселите без брони, а утром разберемся, – прошу я, потому что мне уже все равно. Лишь бы лечь.

– Не могу. У нас в городе проходит конференция, поэтому все номера заняты. Остался один, для Трауба.

– Это я! – восклицаю я.

– Нет, вы не Трауб. – Девушка опять сверяется с моим паспортом, где записана девичья фамилия.

– Да, верно, Трауб – литературный псевдоним. Пожалуйста, поселите меня!

– Не имею права. А если приедет Трауб?

– Я вам клянусь, он не приедет! Я вместо него! – чуть ли не кричу я.

– А чем вы можете доказать, что Трауб – это вы? У вас есть документ? Я думала, что Трауб – это мужчина. Я ждала мужчину. Михаила.

Организаторы действительно оставили бронь на некоего М. Трауба. И девушка представила себе Михаила. Кажется, в мыслях она уже вышла за него замуж и знала, как будут звать их будущих детей, а тут появилась я.

– Девушка, милая, ну какие могут быть документы на псевдоним? Понимаете, многие писатели, актеры, артисты работают под псевдонимами, а в паспортах у них совсем другие фамилии. Ну вот Игорь Северянин, Ильф и Петров, Демьян Бедный – это же все псевдонимы.

Девушка молчала, переваривая информацию.

– Хотите, я вам книжку покажу? Там есть моя фотография, – предлагаю наконец я.

Роюсь в чемодане и достаю книжку.

– Вообще не похожа, – сообщает мне девушка.

Тут я уже начинаю тихо подвывать. Потому что в жизни в три часа ночи я и вправду на себя не похожа, вообще никакая.

Но, на мое счастье, девушка начинает сдаваться.

– Вы точно знаете, что Михаил не приедет? – спрашивает она меня.

– Мамой клянусь. Вот буквально сегодня его видела. Понимаете, мы, писатели, чуть ли не каждый день ходим друг к другу в гости. Михаил приходил на завтрак и сказал, что не приедет. Меня вместо себя прислал.

– Хорошо, я вас заселю, но предупреждаю, если Михаил приедет, я вас выселю!

– Не волнуйтесь, я сама выселюсь.

Утром, выйдя из душа, обнаруживаю, что фена нет. С мокрой головой спускаюсь к девушке, чтобы попросить фен. И еще вызвать слесаря, потому что батареи в северном городе – холодные. Спала в свитере. Да и сантехника нуждается в ремонте – душ плюется водой во все стороны, не попадая на того, кто стоит под ним.

– Паспорт давайте, – требует девушка.

– Зачем?

– Фен в обмен на паспорт, под залог. Такие правила.

– Девушка, у вас же есть копия моего паспорта, вы ночью сделали. И я никуда из гостиницы не денусь. У меня голова мокрая!

– Не положено. Тогда оставляйте тысячу рублей.

– Девушка, милая, давайте я высушу голову и принесу вам паспорт.

– Нет, сначала документ или деньги, а потом фен. И вообще у меня конец дня. А если отдам вам фен, то как смену передам? У меня же недочет будет! Я и так вам чужой номер отдала!

– Спасибо, – сдаюсь я, – давайте я тут прямо у вас высушусь. Под приглядом. И вы будете спокойны.

Девушка выдала мне фен – такой был еще у моей мамы. Один режим.

Если повернуть другим концом, в решетке вентилятора можно оставить полголовы – затянет так, что не вытянешь.

– А вы настаиваете на слесаре? – уточнила она.

– Ну не то чтобы настаиваю, но очень хочется, чтобы было тепло. Может, нужно воздух в батареях продуть?

– Снега еще нет, зачем вам батареи? Никто не жалуется, а вы с утра пораньше начинаете. Никому фен не нужен, только вам. И знаете, что я вам скажу? Если бы приехал Трауб, таких бы проблем точно не было! Жаль, что он не смог и вас послал!

* * *

У каждой матери бывает состояние, хотя в этом тяжело признаться даже самой себе, когда от усталости и недосыпа способна думать на уровне инфузории-туфельки. То есть вообще никак. И хочется лишь одного – чтобы тебе сказали, что делать и куда идти. Как кто-то написал в соцсетях, хочется шоколадку, на ручки и кого-нибудь убить. Причем все одновременно. А заодно чтобы кто-нибудь принял за тебя все решения.

С каждым годом взросления детей становится страшнее. За все, каждую секунду. С годами накапливается много страхов.

Дочь Сима ушла в кино с подружкой.

– Мам, ну восемь звонков за пять минут – это уж слишком. Я хотела фильм досмотреть, а потом в туалет ходила, – ласково упрекает она меня.

Для меня не слишком. Она взрослеет. Когда дети младенцы или ходят в детский сад – мамы бесстрашные. Поехать на другой конец города за чем-то нужным или кажущимся таковым, покормить ребенка в машине, подождать, когда он поспит в автомобильном кресле, регулируя или кондиционер, или обогрев салона – в зависимости от сезона. Заехать в магазин, еще в один. У меня теперь уже взрослый сын и дочь-подросток. А мне приходится себя заставлять доехать до ближайшего торгового центра. Потому что там срабатывает память – молодые ее лишены. И вот какая память.

В торговом центре подземная многоуровневая парковка системы серпантин. Я тут же вспоминаю, как в отпуске в южной стране на арендованной машине ехала в какой-то зоопарк. На заднем сиденье двухлетняя дочь и сын-подросток. Перед нами глохнет туристический автобус и начинает медленно скатываться вниз. Справа обрыв, слева – скала. А я – за рулем. И тоже скатываюсь вниз, чтобы автобус не впаялся в мою хлипкую легковушку. После этой истории не переношу езду по серпантинам даже на подземных парковках.

– Можешь подхватить Зою? – просит приятельница.

– Не могу, прости. Не успею, – отвечаю я.

Приятельница, не близкая, обижается. Но мы не в той степени знакомства, чтобы я начала объяснять. На перекрестке от дома приятельницы до моего я попала в аварию. Беременная Симой, и так с постоянной угрозой выкидыша. В меня въехал мальчик, только восемнадцать лет исполнилось. Родители подарили ему машину на совершеннолетие. Но права не покупал, честно получил, сдал с пятой попытки. Он сам плакал. Инспектор кидался ко мне – я держалась за живот – и к мальчику – тот плакал и звонил родителям. Не знал, что делать. Мы мирно разошлись, но я с тех пор стараюсь объезжать злополучный перекресток. Все время вспоминаю тот момент – удар, пояс безопасности, сильно перетянувший низ живота. Потом были больница, сохранение, капельницы, уколы. Родилась Сима. Но страх не уходил, хотя и ее я возила туда-сюда в детском кресле. Уже не гоняла, как раньше, да и водить разлюбила, хотя в молодости наслаждалась дорогой, чувством руля.

* * *

Один мой знакомый рассказывал, что считал свою маму русалкой. Он многое не помнил из своего детства, но отдельные ситуации память воспроизводила четко. Мама набирала ванну, включая только горячую воду, и заставляла его сидеть в этой бане. В ванной запотевало маленькое зеркало, привинченное над раковиной, вся комната заполнялась густым паром. Он сидел и дышал. Мама капала в воду что-то из флакончика, который держала при себе. Знакомый думал, что это была микстура, непременно волшебная и русалочья. После процедур он удивительным образом выздоравливал. Вот я думаю, что капала ему мама? Масло чайного дерева? Эвкалиптовое? Ароматерапия иногда действует лучше всех лекарств, если верить, что твоя мама – волшебница, да еще и русалка.

* * *

Еще одна встреча. Думала, что уже ничему не могу удивиться. В первом ряду сидел дедушка со слуховым аппаратом. Очень активно задавал вопросы. И так же активно поправлял слуховой аппарат, чтобы лучше слышать. Аппарат как-то сконнектился с моим микрофоном, и стоило дедушке поднести руку к уху, как микрофон начинал издавать противный писк на ультразвуке. Причем громкий. Заодно и фонить. Все в зале подпрыгивали от неожиданности. Я, честно признаться, тоже. Встреча прошла хорошо. Дедушка задал очередной вопрос, и мне не пришлось на него отвечать – сидящие в зале читательницы дедушкиного возраста сами принялись ему отвечать. Громко и все разом. Будто в тот момент его на том же ультразвуке пилила не одна жена, а двадцать. Я ему не завидовала.

* * *

Снова Питер. Я уже не начинающий автор, а достаточно известный.

Приехала на престижный фестиваль. Ведущая – девушка, очень милая, немного пугливая. Идет прямая трансляция. Две камеры. Девушка тушуется и замолкает. Проходит минута, вторая. Девушка так и не находит в себе сил собраться с мыслями и начать встречу. Начинаю сама. Приветствую зрителей, пытаюсь шутить, рассказываю о вышедшей новинке. Предлагаю задавать вопросы из зала. Через пять минут девушка-ведущая начинает горько рыдать. С грохотом бросает микрофон на стеклянный столик и выбегает из зала. Сорок пять минут я сама себе задаю вопросы и сама же на них отвечаю. Выхожу. На меня набрасывается женщина из числа организаторов.

– Почему вы так поступили? – кричит она.

– Как?

– Вы не дали Свете возможность собраться! Зачем вы так с ней? Она прочитала вашу книгу! Целиком! Очень хотела вести встречу! А вы так с ней поступили! – кричит организатор.

– Она молчала. Что я должна была делать?

– Вы должны были проявить понимание! – обиделась организатор.

После встречи я отправилась в ближайшее кафе, где собиралась встретиться с подругой, переехавшей из Москвы. Подруга опаздывала уже на сорок минут. Я заказала десерт.

– Он у вас свежий? – уточнила у официанта.

– Конечно! – ответил тот.

Десертом можно было забивать гвозди. Его точно испекли при Петре Первом.

– Вы же говорили, что свежий, – сказала я официанту. Тот взял мою десертную ложку, отковырнул десерт с тарелки, прожевал и возмущенно выдал:

– Нормальный. Не протух же. Чего вы придираетесь?

Подруга опаздывала уже на час. Я не стала ее ждать. Она обиделась. Наверное, я должна была проявить понимание. Как и в отношении девушки-ведущей.

И вот совсем недавно мы с мужем и дочкой отправились в отпуск под Петербург. Решили провести пару дней в городе, а уже потом ехать на озеро. Все было идеально. Отель выбрал муж – в доме, где жил Довлатов, только в другом подъезде. В коридоре бывшей коммуналки, превращенной в отель на несколько номеров, стояла печатная машинка – «ундервуд». В углу – старые чемоданы, составленные в красивую лесенку явно дизайнерской рукой. На столике – журналы «Огонек» шестидесятых готов. Все было идеально – и отель, и интерьеры, и подоконник с подушками, на который можно залечь и читать книгу. Кровать на антресолях, куда немедленно забралась дочь. На столике лежала книга Довлатова «Соло на ундервуде». Я ее читала много раз, но с удовольствием раскрыла посередине.

Та поездка многое изменила. Я начала подмечать смешное, забавное, смотреть по сторонам. Мне вдруг стало легко. На встречу с читателями пришло аж двенадцать человек – я специально посчитала, но это было неважно. Моя дочь грохнулась в обморок на выставке Врубеля в Русском музее. Смотрительницы провели нас в кинозал, где открывалось окно. Сказали, что летом еще хуже – дети часто падают в обмороки, плохая вентиляция. Мне стало нехорошо в доме Ахматовой – подскочило давление. Мы сорвали две экскурсии. Но в ту поездку я поняла, что Питер наконец откликнулся и принял меня. Я смогла за ним записывать. И за собой тоже. Иногда ведь совершенно не обязательно иметь замысел – можно просто делиться заметками.

* * *

Именно Петербургу я благодарна за идею этой книги. Мы выезжали из отеля, и муж – я его впервые за двадцать пять лет совместной жизни таким видела – страстно хотел стырить, свистнуть, то есть, попросту говоря, украсть, выложенный в общем коридоре номер журнала «Огонек» 1965 года издания. На обложке была изображена конькобежка – прекрасная репродукция. Я побежала на ресепшен спросить, как можно законно приобрести номер, готова была отдать любые деньги. Муж стоял и листал старый журнал, нюхал страницы, как это он делает во всех букинистических магазинах. Но администратора в этот момент не было, на звонки он не отвечал. Оставалось положить на стойку ключи и уехать. На день рождения мужа мы с сыном купили на аукционе полную подшивку «Огонька» за 1965-й. В этом году муж родился. Сидели на лавочке и листали. Да, конькобежка нашлась. Тот самый номер. Муж сказал, что это – лучший подарок за многие годы.

* * *

Приятельница, переехавшая по работе в Питер, рассказывает: «Хозяина съемной квартиры зовут Цезарь, фамилия коллеги – Ротшильд. Уже начала привыкать…» Она же пыталась вызвать на 8:30 условного «мужа на час», чтобы поменять люстру и повесить карниз. Да, утра. Три компании подряд отказались. Приятельница задала вопрос местным – с чего вдруг-то? «Для нас это практически оскорбление. Зимой в такую рань никто работать не может», – ответили ей.

* * *

Ее же подчиненная, уходящая из офиса ровно в шесть ноль-ноль вечера, обиделась на просьбу задержаться и доделать работу. Расплакалась, сказала, что начальница вечно всем недовольна, и бросила заявление об увольнении на стол. Приятельница-начальница подписала. Но уволенная подчиненная так удивилась, что продолжала ходить на работу еще неделю, не веря, что с ней могли вот так поступить. Уволить! И за что? Ну и что, что она написала заявление по собственному желанию? Это ведь ничего не значит!

* * *

Живем в домике на озере под Питером. Красота невероятная. В Москве – тропическая жара, а здесь – плюс девятнадцать и дождь. В ванной примостилась крошечная сауна. Иногда понимаешь, что такое настоящее счастье – сауна размером с холодильник. Зато можно прогреться, высушить мокрую обувь, полотенца. С первого раза включить сауну я не смогла. Вызвала мастера.

– Вы что, никогда сейфы не взламывали? – искренне удивился тот.

– Не приходилось.

– Странно. С виду вы – образованная женщина. – Мастер, кажется, обиделся на ложный вызов. – Тут все просто. Крутите вот этот рычажок, только нежно и медленно, и слушаете. Должен быть щелчок. Не слышите? Как? Разве вы не окончили музыкальную школу?

Он спросил это так, будто человек, не получивший среднего музыкального образования, – не человек, а та самая козявка, которую вытирают об занавеску.

– Окончила, – ответила я с гордостью.

– Ну хорошо, допустим не по классу скрипки, а по фортепиано и у вас не абсолютный слух, но щелчок вы обязаны услышать. Нет? Тогда просто почувствуйте.

Каждый вечер пыталась «почувствовать» сауну и представить, как взламываю сейф. Новый для меня опыт.

* * *

Горничная смотрит на одеяло на нашей двуспальной кровати.

– А почему второе одеяло не попросили? – удивляется наконец она.

– Да мы как-то… – мямлю я.

– Что ж вы так мучились? – восклицает горничная и выдает второе одеяло.

– Говорят, примета плохая – спать с мужем под разными… – пытаюсь пошутить я.

– Плохая примета – под одним спать, – категорично заявляет горничная. – Ни вы не спите, ни он.

* * *

В Питере.

Утром бежим на экскурсию. Пробегаем мимо ночного клуба. На улице курят самые стойкие посетители. Из клуба орет: «Пора, пора, порадуемся на своем веку. Красавице и кубку… перьями на шляпах… судьбе не раз шепнем…» Загулявшая молодежь подпевает.

– Что это за песня? – удивляется дочь Сима. – Современная?

– Нет, очень даже древняя, – отвечаю.

Дальше я рассказывала дочери про таинственную красавицу Икуку, которая слышалась мне в детстве. А кому-то слышалась красавица якутка, красавица Икупка, красавице и кубку, счастливого клику, о значении которого оставалось только догадываться. И почему в «мерси боку» в слове «боку» ударение на последний слог, а не на первый. В том смысле, что все думали «спасибо богу», а не «большое спасибо» по-французски. Или – «мерси в Баку». И как в моем детстве была присказка: «Мерси. И больше не проси». Как переделывали: «пора, пора, порадуемся на своем веку» в «пока, пока по камушкам мы школу разберем…» Сима хохотала всю дорогу.

– А что дальше? В самой песне? – спросила она.

– Не помню, – пришлось соврать мне. Потому что продолжение для нашего поколения вполне невинное в современных реалиях и для современных детей звучит совсем страшно. Захотите вспомнить, поищите в поисковике. Интернет все помнит.

* * *

За несколько лет многое изменилось. В том числе рестораны. Теперь в Питер хочется приехать позавтракать. Или поужинать. Поймала себя на мысли, что официанты похожи на студентов филфака, если молодые, а те, кому за тридцать, – на доцентов вуза. Лексика безупречная.

– Мне бы вашу память, – восхищаюсь я юношей. Он запоминает заказ без записи. Повторяет безошибочно.

– У меня лучше с аудированием, – скромно признается тот.

– Посоветуете буйабес? – спрашиваю у другого официанта.

– Я его пока не понял. Но стараюсь, – ответил тот серьезно, немного сумрачно, злясь то ли на себя, то ли на непонятый буйабес.

Симу называют «девушка» и на «вы». Она иногда оглядывается, проверяя, к ней обращаются или нет? Моего мужа называют «спутник». Мне это льстит. Его, кажется, раздражает. Он тоже оглядывается в поисках моего спутника.

* * *

Удивительно жаркий день на озере. Все постояльцы высыпали на пляж. Хозяйка уже пожилого на вид мопса пытается научить его плавать. Пес сопротивляется и чуть ли не лапой хватается за сердце – на старости лет такие испытания! Никаких нервов не хватит. Рядом за палкой со скоростью чемпиона Олимпийских игр плавает туда-сюда джек-рассел-терьер. Ну тот, который как в фильме «Маска». Хозяйка мопса, отвлекшись от процесса обучения, смотрит на терьера с восторгом. Пожилой мопс, выбираясь на берег, трусит к хозяину, который тоже не желает плавать, а желает лежать в тенечке.

* * *

– У меня разыгралась мигрень, – говорит женщина своему спутнику. – Просто жуткий приступ. Думаю, мне надо выпить.

Время – одиннадцать утра. Спутник, точно не муж, судя про готовности выполнять желания, бежит в бар как в аптеку за лекарством. Смотрю на них и думаю, вот бы взять это на вооружение.

* * *

Недавно в топах новостей затесалась трогательная тема. Малоизвестная широкой публике зарубежная писательница поделилась в твиттере сожалением – на ее встречу с читателями пришли всего два человека, и те – ее друзья. Неожиданно своими историями «провалов» в комментариях стали делиться признанные авторы – от Стивена Кинга до Маргарет Этвуд. Рассказывали, как к ним вообще никто не пришел. А Этвуд, автор «Рассказа служанки» и многих других книг, написала, что к ней на встрече подошел парень с вопросом, где купить скотч. Еще есть прекрасная книга, переведенная на русский язык, – «Со стыда провалиться». В ней всемирно известные авторы – Чак Поланик, Джулиан Барнс и другие – делятся своими историями провалов на встречах с читателями, в ходе интервью, переговоров и автограф-сессий. Если вы или ваши дети боитесь публичных выступлений так, как боюсь их я, обязательно почитайте. Очень помогает посмотреть на ситуацию с юмором.

У меня – своя история писательской инициации. На первую встречу и автограф-сессию я шла на подгибающихся ногах. В зале, где на столе были красиво разложены экземпляры моей первой книги, я сидела в полном одиночестве, умирая от горя. Потом появилась женщина. Она шла ко мне решительно. Я временно перестала умирать и улыбнулась самой приветливой из своих улыбок:

– Здравствуйте, очень рада вас видеть! Спасибо, что пришли. Вот книги. – Я показала на стол.

– Э… а контурные карты у вас где? – уточнила женщина.

Начинающим писателям стоит так же запомнить, что в рейтинге продаж всегда будут лидировать правила ГИБДД, решебники для шестого класса, прописи для первого и тестовые задания по ЕГЭ. Просто смиритесь.

* * *

Про водителей такси у каждого есть своя история. Обычно таксисты признаются, что на самом деле владеют многочисленными квартирами, разнообразными бизнесами, окончили престижные вузы, а такси так, временное хобби. Но мне такие встречаются редко.

Ехала на важную встречу. Опаздывать было категорически нельзя. Выехала настолько сильно заранее, что предполагала час гулять по округе. Водителем оказался мужчина в возрасте. За шестьдесят. Сильно. Но я таких люблю. Они не умеют ездить по навигатору, только по бумажной карте, наитию и старой памяти. Этот мужчина носил очки с такими диоптриями, какие я видела впервые в жизни – будто увеличительные стекла на каждом глазу. Кажется, он привык ездить на механике и никак не мог надавить ногой на педаль тормоза, все время промахивался. Мы ехали на дикой скорости, подрезая автобусы и другие автомобили. В какой-то момент водитель чихнул, причем сильно, упав лицом в руль. Ногу он по-прежнему держал на педали газа. Я зажмурилась, попрощалась с жизнью, кажется, хотела пристегнуться дополнительными ремнями безопасности. После чиха водитель повернулся ко мне всем телом и сказал: «Простите, в нос что-то попало, не волнуйтесь, я не болею». Он смотрел на меня, а не на дорогу. Мы ехали по проспекту. По-прежнему на дикой скорости. Когда подъезжали к светофору, я начинала мычать и давить обеими ногами в пол. Ладно, я даже разговаривала со светофором, умоляя его подержать еще желтый и не переключаться на красный. А чтобы успокоиться, пыталась вспомнить, в чем разница между светофором и семафором. Так и не вспомнила. Кажется, мой чихающий водитель с очками-лупами считал желтый свет созданным для красоты, а красный вообще лишним. Или же он был еще и дальтоником. Я вывалилась из машины, обещая всем богам вести себя хорошо, раз они спасли мне жизнь.

* * *

Еще один водитель. На сей раз молодой. Голову держит не так, как обычные люди, а слегка наперекосяк.

– Все в порядке? – уточняю я.

– Да, шею заклинило. Повернулся неудачно, – отвечает он. – Но вы не волнуйтесь, я почти привык.

Всю дорогу пытается двигать головой. Шея клинит то вправо, то влево. Наверх посмотреть не может. То есть едет, вообще не глядя в зеркала. Опять прощаюсь с жизнью.

– Может, я смогу вам помочь? – спрашиваю я.

Остаток пути массирую водителю шею и спину. Тот ойкает и айкает. На светофорах другие водители смотрят на нас, так сказать, не без интереса. Приезжаем. Водитель говорит, что я его спасла. Просто чудо какое-то. Я, не чувствуя рук, вяло киваю и благодарю за поездку. Спасибо, что живой, как говорится.

* * *

Совсем недавно. Подсказала водителю, где лучше повернуть – в нашем районе навигаторам доверять нельзя. Бонусом идут программы «прокачай свое терпение», «научись справляться с гневом» и «завязывай уже с трезвым образом жизни». И все это – пока пытаешься выехать из нашего двора. Поблагодарил. Доехав, сказал: «Пусть ваш вечер ничто не омрачит». Сказал так искренне, что я поверила – этот вечер будет счастливым. Так и оказалось.

* * *

Иногда стоит верить в эти случайные встречи. Попрощаться с жизнью, чтобы понять, что делать дальше. А иногда просто принять на веру искреннее пожелание от постороннего человека. И оно обязательно сбудется.

* * *

У нас в семье большая радость. Дочь Сима начала самостоятельно ходить в школу. Восьмой класс, тринадцать лет. До этого мы ее отводили и встречали. Не потому, что ненормальные родители, а потому, что ее «не видел» лифт. Прекрасно помню, как в прошлом году Первого сентября всей семьей выстроились в коридоре. Вызвали лифт, долго целовались и обнимались. Лифт приехал, Сима в него вошла и… никто никуда не поехал. Наш лифт, как позже выяснилось, настроен на определенный вес пассажира.

– Может, ставить с ней пятилитровую бутылку с водой? – предложил старший брат Василий. Но Сима отказалась ездить с бутылкой.

– Как дела в школе? – спросила я.

Дочь выглядела уставшей и раздраженной.

– Плохо. Опять на информатике сражалась со стулом.

Оказалось, у них в классе установлены стулья с «подъемником». Чтобы его опустить, нужно сесть, а чтобы поднять – встать. Сима садится на стул, тот думает, что с него кто-то встал и взлетает вверх так, что дочь катапультируется. Все стулья в классе уже проверили – они ведут себя так же, как лифт. Кто-то из мальчишек предложил Симе садиться вместе с рюкзаком. Попробовали – сработало. Но стоило опустить рюкзак на пол, как Сима снова взлетела на стуле.

Вечером дочь вышла из ванной с ужасом в глазах:

– Мама, меня весы тоже не видят!

– Зато они меня очень хорошо видят. Поэтому я вытащила из них батарейку, – успокоила я ее.

* * *

Семилетняя Полина надела утром в школу колготки с люрексом «вырви глаз» – подарок от бабушки на Новый год.

– Сегодня какой-то внеплановый праздник? – уточнила ее мама, моя подруга Катя.

Полина, ни разу не смотревшая фильм «Операция Ы и другие приключения Шурика», безупречно воспроизвела интонацию:

– Мама! Школа для меня всегда праздник! – И хлюпнула носом, растрогавшись.

* * *

– Ты чего такая злая? – спросила я Катю, мать троих детей.

– Да надоело все! – воскликнула всегда сдержанная Катя. – Мужик рядом храпит. Ева поперек кровати развалилась!

Ева – младшая дочь, не желающая перебираться из родительской кровати в собственную. Мужик – Катин муж, терпеливый, заботливый, обожающий жену и трех дочек.

– Еще и свекровь пришла утром «поговорить», – продолжила Катя. – Узнала, что я купила себе отдельное одеяло, начала причитать, что спать под разными одеялами с мужем – к разводу. А если муж на себя одеяло натягивает, Ева вообще без одеяла спит, мне-то что делать?

* * *

Катин муж Денис уехал в Сочи со старшими девочками кататься на лыжах.

– А ты стоишь на лыжах? – спросила я подругу.

Мой муж тоже любитель горных лыж и обоих детей выводил на склон с раннего детства. Я же так и не пристрастилась. Стоять – стою, но предпочитаю детские горки. Смотреть, как с горы на огромной скорости скатываются мои дети, не могу. Максимум, на что способна, – съехать на лыжах до ближайшего кафе и выпить сразу два глинтвейна, чтобы хоть немного успокоиться.

– Зачем доезжать? Можно и внизу выпить, – ответила Катя.

Мне такое очевидное решение в голову не приходило.

* * *

Катя все же решила проверить, что положила в чемодан Полина на неделю поездки. Держалась три дня, предоставив девочкам возможность собраться самостоятельно. Поля положила пятнадцать трусов и пятнадцать пар носков – собственно, все, что выгребла из ящиков. Сверху уложила летнее платье, белые джинсы и две футболки, причем не свои, а Евины. Поверх вещей лежали две книги – «Приключения Робинзона Крузо» и «Сказки народов мира». Толстенные.

– Поля, ты уверена, что успеешь их прочесть? У тебя времени не будет. Лучше положи термобелье и запасной спортивный костюм. Возьми тонкую книжку в самолет, тебе хватит, – предложила Катя.

– Мама! Ты запрещаешь мне читать! А я так хотела! Подумай, что скажет об этом Маша! – воскликнула Поля с надрывом в голосе.

Поля очень гордится знакомством со мной, настоящей писательницей. И всем учителям говорит, что ее домашку проверяет не какой-то там репетитор, а настоящая Маша Трауб. Почитайте, да, ознакомьтесь, если не в курсе. Благодаря Полине у меня расширяется круг читателей из числа учителей.

* * *

Пользуясь отсутствием мужа, старших дочек и образовавшимся свободным временем, Катя закупила разнообразные натирки, мази, обертывания для быстрого похудения.

– Намазалась сегодня, – рассказывала она. – По инструкции, надо было укрыться одеялом и лежать тридцать минут. Я накрылась двумя для двойного эффекта и уснула на два часа.

– И как результат? – спросила я.

– Хожу вся красная и чешусь.

– Похудела?

– Весы говорят, что нет. Плюс полтора килограмма.

– Это еще откуда? – удивилась я.

– Оттуда. Я съела припасы Алисы и Полины. Убирала в их комнатах и нашла конфеты, печенье и баранки. Ну не выбрасывать же. Думала, обертывание их сожжет, но не сожгло.

* * *

Худющая Полина съела в один присест столько, сколько моя дочь Сима за день не съедает.

– Полина, где у тебя еда откладывается? – удивилась я.

– Как где? В голове!

* * *

– Ева, что ты хочешь? – Мне позвонила Катя, а малышка крутилась на кухне. – Что? Кока-колу? В десять утра? Прекрасное желание. Я тоже хочу. Возьми актимель.

– Катя, Ева что, уже пробовала колу? – возмутилась я.

– Она третий ребенок в семье. Чего она только не пробовала, – ответила Катя.

* * *

Катя написала, что у них окончательно сломалась посудомойка. Поехали в магазин купить новую. Малышка Ева спросила:

– Что мы тут купим?

– Посудомойку.

– Наконец-то вы помоете мою тарелочку! – истошно закричала на весь магазин Ева.

* * *

Полина решила, что ей нужно худеть и поэтому она будет бегать на школьном стадионе, расположенном под домом. Начнет прямо сегодня. На часах было семь утра. Полина – жаворонок. Оказалось, что и Ева тоже.

– Мам, пойдем, я тоже хочу бегать. – Ева начала будить маму.

– Вот папа проснется, и вы пойдете гулять, – буркнула Катя, до четырех утра сидевшая над швейной машинкой, – шила новый купальник для выступлений.

– Папа, ты когда проснешься? – Ева села спящему папе на грудь и взяла его за лицо. Начала трясти. – Папа! Ты сейчас проснешься? – Ева продолжала трясти отца за все части тела.

– Напомни, мы хотели завести кота или ребенка? – промямлил муж, которого все детство кот Бани будил, садясь на грудь и колошматя лапами.

* * *

«Как дела?» – пишу я Кате.

«Не могу дезактивировать Еву», – отвечает подруга.

* * *

У Кати всегда найдется нестандартное определение обычным радостям: «Сбежала из дома. Мне надо было в себя сознание вернуть». Это означает, Катя уехала на маникюр.

* * *

Ева начала говорить. Первое слово – «есё», то есть «ещё». Малышка произнесла его ночью, требуя добавки ночной каши из бутылки. Ева предпочитает питаться по ночам. Катя говорит, что дочь выбрала «интервальное голодание» – пропускает обед в садике и ужин дома, зато ночью отъедается.

– Ева сказала первое слово! – Катя пыталась поделиться радостью с мужем, но тот ответил «ага» и повернулся на другой бок.

Утром муж завтракал. Катя, собирая Еву в садик, безуспешно пыталась натянуть на дочь куртку по погоде, убеждая, что идти в одном платье холодно.

– Ма-а-ам! – закричала из комнаты старшая, Алиса. – Полина опять мою юбку забрала! Я что, голая в школу пойду?

Катя убежала разбираться со старшей и средней дочерями.

– Катя, Ева сказала первое слово! – прибежал радостный муж.

– И какое? – уточнила Катя.

– Я не понял. Ева, скажи еще раз, – попросил счастливый отец.

– Дуя, – сказала Ева.

– Дура. Она говорит – дура, – перевела Катя мужу, все еще соображая, как стянуть юбку со средней дочери и натянуть на старшую так, чтобы никто не зарыдал от несправедливости.

– Дуя, – сказала еще раз Ева, подходя к маме и ласково ее обнимая.

Катя села на кровать.

– Нет, ну от тебя я такого не ожидала, – сказала она младшей дочери.

– Может, из садика? – с надеждой спросил муж, осторожно двигаясь к выходу из комнаты.

– Нет, это я тебе вчера сказала: «Что ты из меня дуру делаешь?» Вот Ева и подцепила!

– Прости, я больше не буду, – быстро проговорил муж и сбежал на кухню. – Посуду я помою. И мусор тоже выброшу!

– И Еву из садика заберешь! – крикнула вслед Катя.

Из комнаты девочек раздался вопль.

– Ма-а-ам! Ну это вообще! – возмущалась старшая Алиса.

Стянутую со средней, Полины, юбку захватила Ева и пыталась надеть на платье.

– Есё, – объявила малышка маме.

– Ладно, все-таки первое слово было не «дура», а «еще», – растрогалась Катя.

* * *

«Не знаешь, как увеличить грудь – надень платье с бантом на том самом месте», – написала Катя, прислав фотографию Полины в платье с огроменным бантом на груди.

* * *

Поля пытается открыть пенал, который заклинило.

– Давай помогу, – предлагает мама Катя.

– Нет, я сама могу, – отказывается дочь.

Пенал открывается, содержимое, естественно, высыпается на пол.

– Ну хорошо, что точилка пустая, а не как в прошлый раз, – констатирует Полина.

* * *

«Облявление», – присылает мне Катя очередной перл от Полины.

– Это она так сказала или написала? – уточняю я.

– Сказала. Написала, надеюсь, не так, – отвечает Катя.

* * *

Сейчас в подъезде снова много детей. И они такие же смешные, какими были повзрослевшие и уехавшие жить отдельно наши старшие дети. Например, Нюся с шестого этажа. Третий класс. На школьном рюкзаке висит здоровенный заяц размером с рюкзак. Грязный, потому что Нюся не разрешает его стирать. Он вроде как талисман на удачу. Постираешь и не возьмешь в школу – точно получишь двойку. Нюся очень вдумчивая девочка.

– Поедешь? – спрашиваю я, придерживая двери лифта.

Нюся думает минуту, только потом кивает.

После этого она долго и внимательно рассматривает кнопки лифта, прежде чем нажать на нужную. Консьержка уже бьется у двери с другой стороны, гадая, то ли мы застряли, то ли надолго задумались. Наконец Нюся жмет на шестой, я на свой тринадцатый.

– Как дела? Все хорошо? – спрашиваю я.

Нюся обдумывает ответ до своего этажа.

– Да, пятерку по русскому получила, – отвечает она, выходя. На этаже рассматривает дверь и звонки, будто видит их впервые в жизни. Наконец нажимает на нужный. Я с облегчением выдыхаю и еду на свой этаж.

На первом этаже в это время консьержка объясняет остальным жильцам, что лифт не сломан, просто в нем Нюся едет. Поэтому кажется, что он не работает.

* * *

А еще есть четвероклассница Милена с десятого этажа. Мама ей не разрешает заходить в лифт с посторонними людьми – хоть с тетями, хоть с дядями. Милена и ее мама Александра меня прекрасно знают. Но каждый раз Милена застывает на первом этаже и звонит:

– Мама, тут Маша, мне можно с ней в лифт зайти?

– Какая Маша? – немедленно пугается Александра.

– Ну тетя Маша с тринадцатого этажа.

– Это точно тетя Маша? – уточняет мама.

– Да, точно. Только у нее лицо красное. И шея в пятнах, – отвечает Милена. – Тогда мне нельзя с ней ехать?

– Включи громкую связь.

Дальше я рассказываю соседке, что ходила к косметологу, делала лазер, чтобы избавиться от морщин, а до этого – подкалывала шею с той же целью. Мы обсуждаем современные методы косметологии, способы справиться с морщинами, татуаж бровей – это уже консьержка подключилась.

– Ма-а-ам, – встревает в разговор Милена. – Так можно я с Машей поднимусь на лифте? В туалет очень хочу.

* * *

Ничего не меняется. Моя подруга Катя, та самая мама трех дочерей, решила, что средняя, Полина, нуждается в дополнительном душе после покаканья. Ну, плохо ребенок вытирает попу. Младшая, Ева, понаблюдав за процессом, решила, что ей тоже так надо. И после каждого писанья в горшок требовала душа и чистых трусов. Даже ночью. Измученная водными процедурами Катя пыталась запихать на ночь Еву в памперс, но не тут-то было. Ева сдергивала памперс и шла на горшок, а после этого – в душ. Очень чистоплотная девочка. Ева предпочитает есть, пить, какать, писать, принимать душ исключительно в ночное время суток.

* * *

Ева в силу возраста выговаривает не все буквы. Букву «эс» произнести не может. Поэтому говорит, что идет не в садик, а в «адик».

– Адик дём? Дём в адик? – спросила Ева маму, когда они задержались, провожая старших сестер в школу.

– Ох, бедный ребенок, – сочувственно заметила проходящая мимо женщина. – Уже все понимает про эту жизнь. Что же дальше будет?

* * *

Мой старший сын Василий, как и многие студенты, использовал родной дом как банно-прачечный комбинат и столовку. Возвращаясь из поездок, сваливал огромную кучу вещей рядом со стиральной машинкой. Правда, вытаскивал из карманов документы, салфетки и прочие предметы. Я убедила его, что паспорт еще одной стирки не переживет, как и студенческий билет с проездным.

Так было и в этот раз. Я разобрала кучу, перестирала. Развешивая вещи, увидела незнакомые колготки. Женские, но точно не мои. Других предметов женского туалета в постиранной стопке не наблюдалось. Вещи сына я всегда стираю отдельно – все-таки он физик, выбрал кафедру физики ускорителей и радиационной медицины. Ну мало ли что он забыл вытащить из карманов?

– Вась, я постирала колготки. Может, твоей девушки? – уточнила я у сына. – Узнай у нее, не теряла ли колготки? Хорошие. Надо мне такие же купить.

Другой молодой человек тут же начал бы писать девушке и уточнять про колготки, но не мой сын. Он сначала что-то высчитывает, анализирует, а потом выдает результат.

– Мам, это не ее. Она не могла уйти без колготок, – ответил он.

– Почему? – удивилась я, помня, что в молодости могла забыть дома не только колготки, но и голову.

– Зима на дворе, холодно.

– А чьи они тогда? – спросила я. – Надо бы вернуть хозяйке.

Так уже было, когда я обнаружила у сына в комнате пакет, в котором лежали шапочка для намаза, женский шарф, мужская футболка не его размера, одна сережка и православный крестик. Долго пыталась сопоставить в голове найденные предметы и никак не могла найти разумное объяснение. Выяснилось, что он уходил последним с вечеринки и забрал все забытые вещи. Владельцы уже нашлись – осталось только передать «потеряшки». Но сейчас были колготки, одни.

– Мам, это мои, – сказала Сима, заметив, что я рассматриваю колготки, представляя Васину девушку, будто она завтра станет моей невесткой. – Я их вчера положила в стиральную машинку, а потом их Вася своей одеждой завалил.

* * *

Когда Вася уже переехал, я разбирала его шкаф. Совсем старые и застиранные футболки собиралась выбросить и перестирать и погладить те, которые ему могли еще пригодиться. Выбросить так ничего и не смогла – эту футболку я ему подарила, другую – привез отец. Еще одну утащила себе Сима. И вдруг я наткнулась на футболку, которую видела впервые. Фиолетовая, размера икс эс. То есть явно не Васина. На спине футболки было написано – «Победитель Всероссийской олимпиады школьников по астрономии». Тут я почти упала в обморок, но решила уточнить у сына.

– Васюш, а твоя девушка побеждала во Всеросе? – заикаясь, спросила я. Мамы детей-олимпиадников меня поймут. Всерос (Всероссийская олимпиада), а уж тем более победитель – это сразу гений. Победить во Всеросе, что дает право поступления в любой вуз на любой факультет по желанию победителя, – мечта. В подавляющем большинстве случаев – несбыточная. Стать призером вузовской олимпиады – уже счастье.

– Да, а как ты узнала? – удивился Василий.

– Футболку нашла. Это ведь ее? Я надеялась, что не ее, – призналась я.

– Да, она победитель Всероса. Поэтому поступила в МФТИ.

Ну да, кто бы сомневался. Другие матери находят в комнатах взрослых сыновей забытые лифчики, трусы, а я – футболку победителя Всероссийской олимпиады. Нормально для духовных людей, к тому же для семейства, где родители – гуманитарии.

Футболку постирала, погладила. Думала, поместить в багет и повесить на стену. Ходить и ахать от восторга.

* * *

Васина девушка сдала первый экзамен в магистратуре. На максимальный балл. Впервые в истории курса или даже университета. На нее показывали пальцем, как на звезду, вжимались в стены, когда она проходила по коридору, а профессор пригласил на обед, чтобы узнать, как такое вообще могло произойти.

– Васюш, а если ты сдашь хуже, она тебя бросит? – уточнила я.

– Не думаю, – ответил сын, но напрягся.

* * *

– Кать, ты где? – Я позвонила подруге.

– Я – многодетная мать, и мне нужен отдых, – шепотом ответила она. – В кино, смотрю «Человека-паука».

– Тебе не нужно девочек с тренировки забирать? – удивилась я.

– Блин, на самом интересном месте! Поеду завтра снова. Досматривать!

– Кать, ну какой «Человек-паук»?

– Один день с моими детьми, и ты тоже будешь смотреть «Человека-паука»!

* * *

У Васи в комнате над письменным столом, под потолком в углу, живет паук. Его зовут Гоша. Паук живет там столько, сколько мы в этой квартире. То есть уже двадцать лет. Возможно, это уже Гоша-второй или Гоша-четвертый. Но Гоша – наш домашний питомец. Отец семейства очень хорошо, просто прекрасно относится к домашним животным, если они не живут в его квартире. Гошу, каким бы по счету он ни был, муж терпит, поскольку тот не требует особого питания, не какает, не писает и не линяет. Видимо, у нас очень хороший климат в доме – мухи не впадают в спячку и иной раз летают даже зимой. Иногда и комары приживаются. Долго жили две божьи коровки – Желтоглазка и Эмма. Так их Сима назвала и всячески опекала, соорудив в картонной коробке лесопарковую зону. Гоша-какой-то-там, видимо, не испытывает недостатка в пропитании, спокойно вьет свою паутину. Не грызет тапочки и не дерет обои.

К Гоше мы привыкли, хотя мой муж – маньяк чистоты. Он не терпит пыли даже на косяке входной двери. И тут у нас появилась новая домработница. Она еще не успела добраться до Васиной комнаты, когда я поняла, что Гоша не жилец. Вася перед приходом любой феи домашнего очага, включая меня, засовывает в ящики все, что можно и нельзя, в том числе пустые бутылки с остатками напитков, состав которых я не желаю даже себе представлять. Сын прекрасно знает, что я боюсь не то что заглядывать в его ящики – даже открывать их. Там может что-нибудь взорваться или пахнуть так, будто он действительно хранит скелеты не только в шкафу, но и в тумбочке. Сын, напоминаю, физик. У него царит идеальная чистота в комнате, но только если не заглядывать в ящики. Откроешь – и вдруг волосы встанут дыбом от результатов какого-нибудь физического опыта?

У Симы все игрушки лежат в строгом, раз и навсегда заведенном порядке. Пересадить плюшевую собаку с кровати в корзину для игрушек – месяц обсуждений и договоренностей. Она сама убирает свою комнату, чтобы кто-нибудь, не дай бог, не сдвинул цветок на подоконнике на сантиметр влево или вправо от положенного места.

Мы с домработницей вошли в комнату сына вместе. Она боялась одна. Я, откровенно говоря, тоже. Оба моих ребенка – сын и дочь – стояли ногами на столе и смотрели в потолок. Сима что-то сюсюкала и заливалась слезами. Вася пытался ее успокоить.

– Гошу не трогайте! – закричала, рыдая, Сима. – Он родной!

* * *

Одноклассница пригласила Симу на день рождения. Дочь младше всех в классе на год – слишком рано пошла в школу – и была счастлива, что ее включили в компанию.

– Мам, что такое фастфуд? – Она всегда готовится к мероприятиям. Синдром отличницы.

– Ну ты же знаешь – быстрая еда, – ответила я.

– Я знаю, как это переводится, не знаю, как это выглядит! – воскликнула в отчаянии дочь.

Тут я поняла, что Сима ни разу не была в «Макдоналдсе» и прочих подобного рода заведениях. Мое упущение.

– Это бургеры, картофель фри, наггетсы, кола и так далее, – объяснила я.

– Понятно, «запрещенка», – кивнула дочь-спортсменка, убежала, но прибежала еще через пять минут.

– Мам, а как играть в мафию? – спросила она.

Популярность мафии настигла меня во время активной работы корреспондентом в газете и раннего материнства. То есть я знала, что существует такая игра, приблизительно понимала правила, но сама никогда не играла. Так что объяснить дочери правила во всех подробностях была не в силах. Мой сын вырос в те годы, когда мафия уже перестала считаться культовой игрой.

– Загугли и почитай правила, – ответила я.

– То есть фастфуд я не ем, в мафию играть не умею. Зачем я вообще еду на день рождения?

– Узнать, чем живут твои сверстники. Для общего развития и социализации.

– Мам, я все время куда-то езжу для социализации. Ничего не помогает, – пожала плечами Сима.

Восьмиклассникам решили устроить вечернюю дискотеку. Аж на два часа. С пяти до семи вечера.

– А что делают на дискотеках? – спросила Сима.

– Танцуют, ты же была на дискотеках на спортивных сборах, – удивилась я.

– Но на школьных же я не была! И что – два часа только танцуют?

– Нет, конечно! Еще сплетничают, страдают, ждут приглашения на танец, целуются с мальчиками!

– И зачем для этого устраивать дискотеку? У нас каждый день в школе все страдают и целуются.

– Ну что, как дискотека? – спросила я Симу. – Танцевала с мальчиками?

– Нет, конечно! Зачем с ними танцевать? – возмутилась дочь.

У Симы в школе появилась новая учительница по черчению – Евгения Игоревна. Современных детей странными и редкими именами удивить сложно. Вот недавно они биологичку довели до нервного срыва. Она назвала девочку Миланой, а та оказалась Миленой. Еще одну назвала Таисией, а она была Анисией – Таисией звали ее старшую сестру. На Симе биологичка зависла и сломалась. Помнила, что что-то редкое. Назвала Симоной. Девочку Алексию упорно называла Александрой, а Алисию – Алисой. Кошмар, одним словом.

– Что, у родителей фантазии не хватило на женские имена? – хмыкнул Гоша, но не Георгий и не Юра, а Егор, узнав имя и отчество учительницы по черчению.

– Может, ее папа мальчика хотел, – предположила Арсения, которая должна была родиться мальчиком Арсением, но родилась девочкой.

* * *

Мне очень нравится Симина учительница математики. Вера Ивановна считается строгой и требовательной, что не мешает ей быть искренней, честной и очень доброй. А главное, с чувством юмора. У Веры Ивановны что ни день, то происшествие. В основном это связано с ее кошкой, которую зовут то ли Мяу-Мяу, то ли Кис-Кис, то ли Мур-Мур – Сима все время путается. Но то, что имя двойное, – это точно. Кошка неравнодушна к тетрадям, которые Вера Ивановна приносит домой для проверки работ. И обязательно одну или две сгрызет. Кошка, конечно, а не учительница. На этот случай у Веры Ивановны припасены смешные наклейки, которые она выдает владельцу тетрадки, пострадавшей от зубов и когтей кошки. Чтобы заклеить нанесенный ущерб. Когда кошке надоедает грызть тетради, она опрокидывает на них вазу с цветами. Или стакан с водой, забытый на рабочем столе. Или чашку с чаем.

– Вера Ивановна, а вы проверили наши контрольные? – спросили восьмиклассники.

– Проверила. Они сушатся. Вот поглажу и принесу, – ответила учительница, аккуратно выстригая из старых тетрадей для контрольных за пятый или шестой класс чистые листы, чтобы раздать восьмиклассникам для самостоятельной работы.

Когда дети впервые услышали, что Вера Ивановна сушит и гладит тетради, они стали переживать за самочувствие учительницы. Но она объяснила – кошка опрокинула вазу, тетради намокли, сейчас сохнут, развешанные, как белье, на сушилке. Останется только прогладить, и все – будут как новенькие.

Я тут же представила себе бельевую сушилку с тетрадками и Веру Ивановну с утюгом, проглаживающую с двух сторон каждый листочек, как пеленки для младенцев. Сима сказала, что именно так и делает учительница. Мне кажется, это очень смешно.

* * *

А еще у Веры Ивановны все время что-то ломается. Вот в последний раз компьютерная мышь упала на пол и перестала работать.

– Кирилл, ты сделал домашнюю работу? – спросила Вера Ивановна, тщательно следящая за выполнением домашки.

– Нет, – признался тот.

– Вот починишь мышку, не поставлю двойку, – предложила бартер Вера Ивановна.

– Так, Илья, неси тетрадь. – Она продолжала проверку.

– Можно я сразу к Кириллу? – попросил Илья. – Вдруг он один с мышкой не справится?

– Вера Ивановна, а можно я вам доску нормально повешу, а то давно косо висит? – поднял руку Тимофей.

– Ты тоже домашку не сделал, как я понимаю? – уточнила Вера Ивановна.

– А я могу цветы полить и учебники разложить, – тихо предложила Настя.

– У нас сегодня что, очумелые ручки, а не урок математики? Кто еще хочет заняться хозяйством? – спросила строго Вера Ивановна.

– Да в принципе все, – призналась Настя, и весь класс дружно закивал. – У нас сегодня контрольная по физике была. Мы к ней готовились.

– А давайте! – радостно воскликнула учительница.

Класс просто сиял. Учебники и тетради аккуратно разложены в шкафах, все парты отмыты, цветы протерты тряпочкой.

– Ну вот, какая красота! – радостно объявила Вера Ивановна. – Какие вы молодцы! И завтра у вас не будет повода не получить двойку в журнал за несделанную домашку!

* * *

Позвонила Катя, увлекающаяся фотографией, и сказала, что придумала съемку в стиле Альфреда Мухи. Нужна органза, она купит цветы. Рассказывала про свет и цвет.

– Это будет здорово, – обрадовалась я и рассказала дочери, что Катя хочет попробовать перенести картины Альфреда Мухи на фотографии.

– Это хорошо, но он Альфонс, – ответила Сима, учащаяся знаменитой художественной школы имени Серова.

– Ну, понимаешь, многие художники, писатели, поэты жили за счет богатых покровителей, которые ценили талант и искусство, – пустилась в объяснения я.

– Мам, он Альфонс, не Альфред. Звали его так.

* * *

В Симином классе проходили по биологии членистоногих. Биологичка, которую никто не любит, потому что она, в свою очередь, любит только тесты – бессмысленные и беспощадные в своей бессмысленности, вдруг решила повеселить детей. И выдала детям тараканов. Живых. Симе достался таракан по имени Стасик. Еще были Петя, Вася, Гена и Жорик. Тараканы оказались большими и упитанными. Сима немедленно заорала. Она боится не только членистоногих, но и прочих представителей фауны. Тем более на своей парте, в непосредственной близости. Следом за Симой завопила Настя, которой достался Гена. Ну и Вика поддержала девичий визг.

– Очень странный класс. Никогда такого не было, – обиделась за тараканов биологичка и, вместо того чтобы успокоить девочек, ушла, задав пройти тест.

Девочек успокаивал Степа, с первого класса влюбленный в пауков и жуков всех видов. Рассказывал, что тараканы могут прожить без пищи почти месяц, что они способны находить укрытия и выживать даже в условиях радиации.

* * *

Класс отправили на дистанционку в связи с карантином. Биологичка на связь не вышла. Дети дружно решили, что тараканы перегрызли в классе компьютерные провода.

Карантин закончился, дети вернулись в школу. На уроке физики учительница, которую дети любят, показывала опыты. В пипетке у нее находилась жидкость красного цвета.

– Это кровь Жорика или Стасика, – зловещим шепотом на весь класс произнес Кирилл.

Сначала завизжала от ужаса Настя, а потом Вика. Сима молчала, онемев от страха. Она сидела на первой парте, и пипетка с чем-то красным находилась прямо перед ее носом.

– Да живы эти тараканы! – воскликнула физичка. – Сама их боюсь. Живучие, зараза.

* * *

Пошла к зубному врачу. Стоматолог у нас семейный, одноклассник моего мужа.

– Ты опять к Леше идешь? – спросил супруг.

– Да. Тебе стоило мне, как лошади, перед свадьбой в рот заглянуть, – ответила я.

– Ты что, по ночам зубами скрежещешь? – удивился врач. – Нет, я в принципе понимаю… Нервы, стресс, но не до такой же степени, чтобы всю эмаль стереть.

– Леш, до такой… – промычала я.

– Слушай, давай сделаем тебе капу, будешь на ночь надевать, – предложил врач.

– И как ты себе это представляешь? – рассмеялась я. – Андрей ложится спать, а я, как боксер, с капой во рту!

– Да, он человек творческий, впечатлительный, – согласился врач. – Ну ты дождись, когда он уснет, и вставляй в рот капу.

– Ну вот еще! Может, мне еще вставать раньше его, чтобы ресницы накрасить и локоны накрутить? Просыпается муж, а я уже с ресницами и в кудрях.

– Нет. Этого он точно не вынесет. Ладно, восстановим потихоньку.

К Леше, то есть, конечно, к Алексею Витальевичу, мы ходим всей семьей. Все, кроме Симы, которую приходится возить в другую клинику к ее любимому доктору. Ее врач – обладательница прекрасных, просто неимоверной длины ресниц, причем натуральных, а не наращенных. И Сима, когда видит эти ресницы, замирает от восторга и открывает рот – тоже от восторга.

Мое же сердце отдано Алексею Витальевичу. Помимо того, что Леша замечательный врач, он еще единственный человек на всем белом свете, который разговаривает с моим мужем как с умалишенным. «Делаем кусь-кусь», – говорит Леша, и муж послушно прикусывает бумажку. «Теперь плескаться-бултыхаться», – велит доктор, и муж отхлебывает из стаканчика и прополаскивает рот. А еще врач достает искусственную челюсть, зубную щетку и учит моего мужа чистить «зубки». Тот сидит и внимает. Я один раз наблюдала эту сцену и хохотала до слез.

– Ой, представляешь, у Андрюхи-то лысина! – сообщает мне врач во время очередного визита.

– А то я не знаю, – хмыкаю я.

– Не, он как в кресло лег, так я сам чуть не лег – лысина!

– Леш, ну он уже не мальчик, пятьдесят семь как-никак, – отвечаю я.

– Кому? – удивляется врач.

– Вам! Вы же одноклассники!

Да, они оба не чувствуют себя на свой возраст. А кто чувствует?

Василия же врач встречает возгласом:

– Не, ну зубы папины!

Обычно говорят, что Вася – копия отец, так что я привыкла. И хорошо, что у него папины зубы. Траты на стоматологию меньше.

С Васей Леша познакомился, когда сын был маленьким. И сразу стал разговаривать с ним как со взрослым – не так, как со своим одноклассником. Никаких «кусь-кусь». Врач показывал ему снимки чужих челюстей, объяснял, для чего нужен каждый прибор, и разрешал рассмотреть в зеркальце мой кариес. То есть я лежала в кресле, а надо мной свисали две головы – Алексея Витальевича и Василия.

– Открой рот пошире, – требовал врач. – Ребенку не видно.

Я что-то хрипела в ответ.

Со мной Леша очень любит поговорить во время работы – обсудить жизнь, детей. Ответить ему, находясь в зубоврачебном кресле с открытым ртом, я не могу – способна только мычать или издавать гортанные звуки. Но Леше этого вполне достаточно. Он считает меня замечательной собеседницей. Вот со всеми бы так – я молчу, говорю «ы», «хры», дрыгаю ногой или сразу двумя, и меня все считают прекрасной собеседницей.

* * *

Тоже история из давнего прошлого, которая, кажется, случилась вчера. Помню каждый момент, каждую минуту. В субботу вечером мне позвонил молодой человек, представившийся Вадиком. Пока я соображала, кто такой Вадик, юноша сообщил, что Ванька разбился. Ванька – наш старший сын, уже тридцатишестилетний мужчина, а тогда – двадцатилетний парень. И он в то время должен был сидеть с девушкой в кафе или дома – готовиться к семинару. Ваньку я не рожала, но он был с нами всегда. Мы познакомились, когда ему было десять, а мне – двадцать один год. И я стригла ему ногти, мыла голову, мучила сочинениями по русскому и неправильными глаголами в английском. Ребенок, родной. Тогда впервые, хотя уже родила Васю и Симу, я поняла еще одно состояние матери – когда сердце колотится как бешеное, а голова отключается и ты находишься будто в облаке. Ничего не соображаешь, поскольку испытываешь только животный страх за ребенка, детеныша.

Ванька на велосипеде пытался перепрыгнуть через ступеньки. Приземлился лицом в эти самые ступеньки. Вадик, его друг, позвонил мне – Ванька сказал, что так надо. Никому больше. За что хотелось оторвать ему голову. Я передала грудную на тот момент дочь мужу, свалила в пакет все, что находилось в домашней аптечке, и поехала соскребать сына с асфальта. Почему я? Муж был готов начать лактировать, но не мог видеть собственного сына с травмами. К тому же он не умеет водить машину. Я никак не могла найти нужный поворот – навигаторов тогда не существовало. Наконец нашла. Ванька действительно лежал лицом в асфальт. Трясущимися руками я залила его перекисью водорода, как смогла, промыла раны. Отлепила от асфальта и загрузила в машину.

В травмпункт мы ехали под крики мужа из телефона – про безответственное поведение Ваньки, про то, что Сима отказывается есть и плачет, а Вася не хочет без мамы делать английский. А еще про то, что покоя никогда не будет с этими детьми и он скоро сам сляжет с какой-нибудь невралгией.

– Мальчика моего посмотрите? – ворвалась я в кабинет врача.

– Заводите. Сколько лет ребенку? – спросила медсестра.

– Двадцать, – ответила я.

Медсестра застыла над тетрадью, куда заносила данные.

– А вы ему кто? – уточнила она.

– Злая мачеха! – рявкнула я.

Ванька подтвердил кивком.

– Мы только детей принимаем… вам надо во взрослый травмпункт… – опешила медсестра.

– Нет, нам не надо. Я клянусь, после осмотра накормлю его отравленным яблоком! – заявила я.

Ванька снова подтвердил кивком – точно накормит. Потрясенная медсестра убежала искать врача.

Нас приняли. Ванька зашел в кабинет, постанывая, охая и чуть не плача.

– Избили? Из-за девушки? – с надеждой спросила медсестра.

– На велике катался, – промямлил разбитым ртом Ваня.

Мы ждали результатов рентгена. Рядом на лавочке сидел мальчик лет восьми. Тоже с разбитым лицом.

– Подрался? – спросил мальчик Ваньку.

– Не-а, на велике.

– А я подрался. Из-за девочки. С другом, – вздохнул мальчик. – Понимаешь, я ее с первого класса люблю, а он только в этом году влюбился. А как ты на велике разбился?

– Прыгал через ступеньки.

– Зачем? – удивился мальчик.

– Просто так. У меня вообще-то нос может быть сломан. – Ванька начал раздражаться, что его никто не жалеет и не считает крутым.

– А я руку два раза ломал, – пожал плечами мальчик. – Один раз в детском саду, это не считается, а второй – в первом классе. Реально круто было – я левой рукой писал. А чё ты у врача орал?

– Больно же! – возмутился Ванька. – Зеленкой мазали! Еще и бинт отрывали! Почти с мясом!

– Да ладно тебе. Подумаешь, зеленка. Меня знаешь сколько раз зеленкой мазали? Раз тысячу. А ты из-за девочки на велике прыгал?

– Нет! Слушай, помолчи, а? – взмолился Ванька.

– Когда говоришь, не так больно. Мне бабушка всегда так советует. Я тебе помочь хотел, – обиделся мальчик.

Из рентгеновского кабинета вышла медсестра со снимком.

– Сломан? – с надеждой спросил Ванька.

– У тебя нет. Трещина. А у тебя сломан, – сказала она мальчику. – Не волнуйся, до свадьбы заживет, девушки будут любить.

– Это самое главное, – кивнул мальчик. – А ты это, как маленький. В следующий раз шлем надевай. И вообще ты уже взрослый, чтобы на велике по ступенькам прыгать. Бабушка говорит, всему свое время, – сообщил он Ваньке.

Тот еле удержался, чтобы не съездить мальчонке по носу.

Потом я привезла старшего домой и еще несколько дней кормила детской кашей двоих детей – дочь и старшего. Вася разглядывал раны брата, как боевые. И тоже решил, что все из-за девушки. Не просто так он лицом в асфальт приземлился.

* * *

И еще про любовь. И прошлое, которое будто вчера. Вася задерживался в школе. Телефон отключен. Я начала нервничать. Наконец сын появился в дверях – уставший, мокрый, но вроде бы довольный.

– И где ты был? – спросила я. – В футбол играл?

– Нет, мама, сегодня не до футбола.

– К Максу в гости заходил? – уточнила я.

– Что, у меня, кроме Макса и футбола, никаких других дел быть не может? Надоела мне мужская компания. Мы с Максом решили девочек до дома проводить, – гордо сообщил сын.

– И как?

– Хорошо. Сначала посидели на подоконнике, пока нас уборщица не прогнала. Потом на футбольное поле сходили – посмотрели, кто играет. Потом к Максу зашли – у него кошка должна котят родить. Мы проверяли. Еще не родила, но под диван уже не пролезает.

– Так, а при чем тут проводы девочек? – удивилась я.

– Ну, мы их так провожали, чтобы нам тоже было интересно.

– А кого провожали?

– Дашу и Аню, кого же еще?

– А ты кого конкретно?

– Не знаю. Но я нес Дашин портфель, хотя надо было Анин брать. Слушай, что эти девочки туда запихивают? Он такой тяжелый! – возмутился сын.

– Мне в школе один мальчик тоже портфель носил, – сказала я, расчувствовавшись. – До самого подъезда.

– А я только до своего донес. Надо было до ее дома? – удивился Вася.

– Ты что, донес до своего подъезда, отдал портфель Даше и сказал: «Неси дальше сама, я уже пришел»?

– Ну да. А что?

– Разве так девочек провожают? Какой кошмар! – воскликнула я.

– Это не кошмар. Вот Максу совсем не повезло. Аня же далеко живет. Ее мама на машине привозит. Представляешь, Макс с Аней шли по тротуару, а ее мама ехала за ними на машине! Я вообще-то решил, что с этими девочками мне пока неинтересно. Они в футболе не разбираются и не знают, откуда котята берутся!

* * *

Вася, на тот момент подросток, провел майские праздники у бабушки на даче. Когда бабушка устала стирать ему одежду после выездов на квадроцикле по окрестностям, кормить не одного внука, а пятерых мальчишек – Васиных друзей, которые, несмотря на большую занятость, не пропускали обеды и ужины, – она решила дать внуку задание. Покрасить лавочку. Выдала кисточку, банку с краской и ушла в дом отдыхать. Иногда она выглядывала в окно проверить ход работ и видела мальчишескую спину, склоненную над скамейкой. Потом бабушка задремала и проспала целый час. Вышла во двор, чтобы «принять работу», – и каково же было ее удивление, когда увидела, что скамейку красит незнакомая молодая женщина.

– Здравствуйте, – сказала бабушка. – А вы кто?

– Меня Света зовут. Мы тут дом сняли на лето, около реки.

– Очень хорошо, а почему вы мою скамейку красите?

– Меня дочка попросила, Даша. Вы извините, что она вам ее испортила. Я сейчас быстро все докрашу.

Бабушка на мгновение решила, что впала в маразм и проспала не час, а год. Во всяком случае, вспомнить, как неизвестная девочка Даша успела испортить скамейку, она не могла.

Внук с друзьями и девочкой появились на участке как раз к ужину. То есть совсем не вовремя. Попытались сбежать, но было поздно. Оказалось, что Вася сначала доверил красить скамейку друзьям в обмен на десять минут катания на квадроцикле, а потом, когда они все накатались, встретили девочку Дашу, гулявшую в полном одиночестве. Даша оказалась умной да к тому же красивой. Пока мальчики строго по очереди катали ее на квадроцикле и следили по секундомеру, чтобы каждый катал положенное время и не больше, ее мама красила лавочку. Даша, рыдая, сообщила родительнице, что случайно испортила чужое имущество и теперь скамейку нужно починить и желательно покрасить. Мама Света не только прибила новую ножку к старой, никому не нужной лавке, но и раскрасила ее маками и ромашками.

– Ты что, Том Сойер? – поинтересовалась бабушка.

– Нет, я по любви, – ответил Вася.

* * *

Сыну Василию исполнился двадцать один год. Конечно, мне не верилось. Я – мать взрослого сына. Совсем взрослого. Умного и красивого. Отметил с семьей, потом уехал праздновать с друзьями. Чем отличаются отношения матери и взрослого сына? Теперь знаю. Мы обсуждали, какого рода, то есть женского, мужского или среднего, в русском языке виски, бренди, капучино и шампанское и почему. Кажется, еще совсем недавно, буквально вчера, я объясняла ему разницу между причастными и деепричастными оборотами. Написал в сообщении «по итогу», хотя обычно даже запятые специально для меня расставляет. В ответ я обещала от него отречься. «В итоге!»

«Прости, я спал», – написал сын. «Это должно быть внутри! – ответила я. – И почему ты сбросил мой звонок, кстати? Крайне невежливо по отношению к матери!» – «Я думал, ты будильник», – честно ответил сын.

* * *

Дети… Когда за них можно перестать волноваться? Никогда. Уже женился, родил своих детей, а все равно – ребенок. Мой супруг любит повторять, что будет работать до пенсии, причем до пенсии детей.

Старший, Ваня, уже был взрослым человеком, мужем, отцом. И он, в отличие от всех нас, всегда откликается на сообщения своего отца, будь то фотографии уточек на пруду или красивого заката. А тут вдруг не ответил. И на звонок тоже не ответил.

– Имеет право, пятница, – хмыкнула я, когда муж собирался от волнения походить по потолку.

– Ну и что? Он уже два часа не в сети. Я проверял по всем мессенджерам. – Муж все-таки решил сделать кружочек по потолку.

– Взрослый человек, – пыталась я воззвать к разуму.

– Может, его жене позвонить? – продолжал беспокоиться муж.

– Ага, а заодно и теще с тестем, чтобы уж наверняка. Отстань от человека.

Но мой муж обладает просто великим талантом накрутить себя, а заодно и всех, кто находится рядом. Спустя два часа он своего добился – я начала волноваться. Вдруг действительно что-то произошло, а я сижу и не волнуюсь. Может, Ваньке действительно требуется помощь?

– Хорошо, я ему позвоню, – решила я.

Если я звоню или пишу кому-нибудь из детей, те отвечают сразу же, всегда, даже если находятся в коме. Потому что я их беспокою только в экстренных случаях. Но и мне Ваня не ответил.

– Вот! Я так и знал! Где его теперь искать? – Муж уже активно наматывал круги по потолку и заламывал руки.

– Где он был в последний раз? – уточнила я.

– На работе! Где же еще?

– Значит, искать надо на работе.

Иван тогда трудился в министерстве. И кто бы сомневался, что мой супруг через знакомых знакомых дозвонится аж до министра. Министр в пятницу вечером ничего не понял, но дал указание секретарю разобраться. Секретарь позвонила коллеге, та своей коллеге, и наконец выяснилось, что один отдел решил устроить вечеринку по случаю дня рождения своего начальника. Но больше никакой информации. Коллега коллеги на связь не выходила.

Тогда я написала сообщение Ване. «Котенок, привет. Ты где? Я волнуюсь».

Нельзя сказать, что текст писала как-то специально. Поскольку я тогда была матерью маленькой девочки, то есть Симы, имела полное право написать «котенок». Могла с тем же успехом написать «малыш» или «зайка», как часто обращалась к детям – мой круг общения в то время ограничивался детской площадкой и песочницей.

Как позже выяснилось, именно на это сообщение, проигнорировав все остальные, отреагировал Ванин коллега Александр. Приложив палец бездыханного Вани, употребившего лишнего, он разблокировал телефон.

«С Ваней все хорошо. Он спит», – написал мне Александр, решив, видимо, что я… точно не жена. Тем более что фотография у меня на аватарке очень знойная, многолетней давности.

«Александр, это Ванина мачеха. Не могли бы вы вызвать такси и отправить его по адресу…» Далее следовал наш адрес.

Александр, кажется, не ожидал такого развития сюжета, но ровно через полчаса Ванино тело было отгружено и доставлено.

* * *

В моей семье давно привыкли к тому, что я иногда делаю странные вещи – перекрашиваю кухню, меняю обивку на стульях, могу перевесить люстры во всем доме. Но тут супруг поднял от удивления бровь. Я плевала на простыню, по старинке, как делали наши мамы перед глажкой, когда не было отпаривателей, и старательно ее мяла.

– Может, ты хотела ее погладить? – уточнил супруг.

– Нет, мне нужно ее смять!

Ну надо так надо. В воскресенье рано утром я металась по квартире, упаковывая корсет, ночнушку и еще кучу вещей.

– Ты уезжаешь? – вежливо поинтересовался муж, сверяясь с домашним еженедельником, куда мы записываем планы.

– Нет, у меня фотосессия. Буду фотографироваться голой! – ответила я.

– Тогда зачем тебе столько вещей, если голой? Попрошу Васю, чтобы помог тебе погрузить в машину. У меня рабочий эфир. Вася! Помоги маме погрузить вещи, она едет на голую фотосессию.

Обожаю своих мужчин. Они не реагируют на прилагательное «голая», но всегда готовы помочь.

Потом, во время съемки, я старательно упаковывалась в простыню, но Катя, моя подруга – фотограф, близкий по духу и вкусу человек, была недовольна.

– Надо было Еву взять, – заметила Сима, – тогда бы у тебя был нормальный взгляд, а не как обычно.

Мы, как всегда, решили совместить несколько идей и уложиться по времени. Тематически планы: мама с дочкой, Сима – красавица, я в смятой простыне. Обычно на фотосессиях присутствовала и дочка Кати Ева, на тот момент двухлетняя, что неизменно привносило в мой взгляд нежность.

– Сима, давай ты простыню подержишь, взмахни ею. Нет, с другой стороны, а то у твоей мамы попа в хвост превращается, – командовала Катя.

«Еще раз наклеишь ресницы, я тебя стукну», – писала она мне после съемки. Да, я не справляюсь с наклейкой ресниц пучками и нашла для себя магнитные. Но не справляюсь со специальной подводкой – ресницы все равно торчат и стремятся к переносице.

– А как твои родные реагируют на такие фото? – спросила подруга.

– Сын сказал «хорошо», муж сказал «угу», Сима устала трясти простыню.

– Зачем тебе такие фотографии? Для мужа? – спросила еще одна подруга. Нет, для себя. Я точно знаю – нужно позволять себе делать что-то только для себя. Что угодно! Ну и мять простыню, пытаться застегнуть корсет, рискуя получить вывих руки, – это как минимум весело.

* * *

Кстати, про магнитные ресницы. Это просто спасение! Во-первых, безопасно – они не отлепляются, как наращенные, вместе с родными. Держатся долго, можно использовать многократно. Конечно, я их беру в поездки, где мне предстоят выступления, а времени поправить макияж точно не будет. Есть места, когда ресницы вовсе не требуются. Где солнце светит так ярко, что кожа сама разглаживается, ресницы удлиняются, а губы вдруг становятся припухшими. А есть места, где без ресниц не обойдешься. Потому что губы замерзли и превратились в ниточку, лицо отчего-то стало серым, а синяки под глазами – как у панды. Вот однажды я оказалась в том месте, где макияж не казался лишним даже с утра. На улице – минус тридцать пять градусов. Я собиралась в гостиничном номере. Клеила ресницы и вдруг поняла, что не знаю, как они себя поведут при столь низких температурах. Но у меня же есть сын-физик! А он-то все должен понимать про магнетизм, пусть и на ресницах. Вдруг они начнут отмагничиваться вместе с глазами? Или, наоборот, примагнитят меня так, что я глаза не смогу открыть? Рисковать я не могла. Позвонила сыну.

– Васюш, привет. Прости, что рано. Ты не знаешь, случайно, как магнит реагирует на низкие температуры? – спросила я.

– Мам, у тебя все в порядке? – Сын явно еще спал и не собирался просыпаться.

– Нет, у меня ресницы магнитные, – ответила я. Но сын молчал.

– Ты там спишь, что ли? – возмутилась я.

– Мммм.

– Так что с магнитом?

– Зависит от многих факторов, – пробормотал сын.

– От каких, например?

– Мам, в твоем случае поможет только эксперимент.

– Я не могу проводить эксперимент на себе! У меня одна встреча за другой! И вообще, что ты имеешь в виду под «в твоем случае»? Намекаешь, что я гуманитарий и ничего не понимаю в физике?

– Хрррр…

Магнитные ресницы, если что, не примагничиваются, они просто примерзают. Проверила на себе.

* * *

Ну честное слово, ничего не меняется, а повторяется. Разница лишь в масштабах. Вот прочла недавно новость – шарики-сердца, вывешенные для украшения в Третьяковском проезде ко Дню святого Валентина, сдулись. Пришлось снять. Но скоро повесят новые. «Физика – это жизнь», как говорит Вася, цитируя Аристотеля. Доказательства прилагаются. Бабушка повезла трехлетнюю Симу в подмосковный детский магазин недалеко от дачи. Сделала широкий жест и сказала:

– Выбирай.

Сима, впервые в жизни оказавшаяся в таком большом магазине, опешила. Бабушка показывала ей говорящих кукол, лошадок, которые ржали, если потянуть за хвост, и попугаев, кричавших на весь зал. Сима готова была заплакать, как и бабушка, которая не знала, чем порадовать пугливую внучку. На помощь пришла женщина-консультант, предложившая бабушке купить обычный воздушный шарик. Можно большой, с дельфинами или с принцессой. Сима была счастлива. Они вышли из магазина, дошли до машины, и тут бабушка увидела, что шарик сдулся. Она решительно взяла внучку за руку и пошла назад. Женщина-консультант покорно надула шарик газом еще раз. Бабушка опять дошла до машины и опять увидела, что шарик недостаточно надут.

– Пошли назад к этой тете. Она подсунула нам бракованный шарик! Мы другой купим, – объявила бабушка и забрала шарик. Сима не хотела идти назад к тете и не собиралась расставаться с шариком. Поэтому зарыдала. В магазин ворвалась разъяренная бабушка, тащившая за руку плачущую внучку. Бабушка требовала расплаты за слезы ребенка.

– Женщина, успокойтесь, что вы кричите? Шарик новый, не бракованный, – ласково увещевала ее женщина-консультант. Бабушка требовала администратора и директора, которые уже прибежали на рев и крики. Бабушку они знали прекрасно, поскольку с директором она играет в шахматы, а сын администратора периодически работает у нее личным водителем. Понятно, на чьей стороне была правда.

– Это же физика. Школьная программа, – чуть не плакала продавец-консультант.

– При чем здесь физика? – удивились бабушка, директор и администратор.

– Шарик от холодного воздуха сдувается, а в теплом помещении опять надувается, – объяснила консультант. И действительно, шар опять приобрел нормальные формы. Из магазина бабушка вышла не только с шариком, но и с набором юного физика для внучки. А девушка-консультант так ничего и не поняла – только что ее грозились уволить из-за этой странной женщины, но благодаря ей же произвели в старшие продавцы.

* * *

К слову, о физиках и лириках. Мы с мужем – лирики, наши дети – физики. А еще математики. Не знаю, как уж так получилось и за что нам выпало такое счастье. У Васи появилась девушка, тоже физик. Выпускница МФТИ. Мамы мальчиков-физиков меня поймут.

– Васюш, она очень умная? – спросила я.

– Очень.

– Тогда не знакомь нас с ней пока. Нам с папой надо как-то подготовиться, – попросила я, гадая, какую книгу взять для подготовки и как быстро смогу усвоить материал. Пока мне светил только учебник по физике дочери за седьмой класс.

– Мам, я могу с ней познакомиться, – объявила с явной угрозой и ревностью в голосе Сима. – Справлюсь, не волнуйся.

– Васюш, считай, что я уже одобрила твою девушку и полюбила ее всем сердцем. Но как ты будешь разбираться со своей сестрой, не знаю, – заметила я.

С девушкой мы познакомились. Я хлопала теми самыми магнитными ресницами, увлажненными слезами счастья, молчала и улыбалась. До этой встречи я была убеждена, что родила гения. Во время разговора с избранницей сына поняла – мой мальчик обладает весьма средними умственными способностями. Поэтому оставалось молчать и улыбаться. Мне кажется, я буду прекрасной свекровью.

* * *

Мы уехали на неделю отдыхать. Сын оставался сдавать экзамены. Предупредил, что, возможно, будет жить с девушкой, пока нас нет. Но в нашем доме личная жизнь невозможна. Как-то я уезжала в командировку в пять утра, и меня видели сосед и две соседки. Спрашивали потом, как я съездила. Вернулась домой за полночь – отмечали день рождения подруги. Опять все видели и спрашивали, почему так поздно вернулась. Так что, когда мы вернулись из отпуска, консьержка тут же сообщила, что Васина девушка – копия мама. То есть я.

– В каком смысле? – уточнила я на всякий случай.

– Маленькая, худенькая, хорошенькая! – ответила консьержка. – И интеллект на лице за километр виден! Умная! Очень! Вот как Андрей Владимирович!

Андрей Владимирович – мой муж. Он всегда по имени-отчеству, я всегда Маша.

– То есть у меня на лице интеллект не виден? – обиделась я.

– Виден, конечно, – заверила консьержка. – Но не так сильно, как у них!

Вася сказал, что они в основном сидели дома, к экзаменам готовились. Один раз выползли в парк погулять.

* * *

Знакомство состоялось в Питере. После моей встречи с читателями. Я нервничала. Вот почему не в книжном магазине в Москве, где всегда полный зал, или на фестивале на Красной площади, где тоже всегда много читателей? Там бы я подтвердила звание популярной писательницы. Знакомство с Факерами? Нет, хуже. Поезд, мое выступление, обещавшее оказаться провальным, ужин с близкой подругой семьи, считающейся названной тетушкой – она Васю знала с рождения. Я гадала, в какой момент приклеить ресницы – сразу или уже по приезде? На один глаз приклеила, на второй не хватило времени. Так и ходила – тяжело хлопая одним глазом. А вдруг Вася с девушкой придут на мою встречу с читателями и я растеряюсь? А вдруг в последний момент Вася передумает нас знакомить? А вдруг… Этих «вдруг» за четыре часа в поезде у меня накопилось с избытком. Подруга заказала столик в ресторане «Счастье» и произнесла трогательную речь – мол, пусть счастье сопутствует молодым. Тут меня чуть не стошнило. Однажды я была на свадьбе, где жених с невестой познакомились в самолете. Им все говорили: «Сами небеса соединили вас».

После встречи, на которой было всего двенадцать человек, а не семьдесят, как планировалось, и которая закончилась на пятнадцать минут раньше, я хотела только выпить, и побыстрее. Добежали до ресторана. Коктейль я опрокинула, как рюмку водки. После этого улыбалась и молчала. Вася сказал, что девушке я понравилась – очень милая. А папа – очень умный. Знакомство прошло хорошо.

Потом Вася был приглашен в семью девушки, накормлен завтраком и признан интеллигентным мальчиком. После чего честно проиграл девушкиной младшей сестре, первоклашке, во все логические настольные игры, и та его тоже одобрила.

Так что я счастлива. Физики – они другие. Главное, что они очень умные. А когда есть мозг, за остальное и волноваться не стоит. Всегда можно договориться.

* * *

Вообще, у нас прекрасное общение с Василием. Он неизменно лаконично отвечает на поставленные вопросы. Например, отец ему пишет: «Как дела?» Вася отвечает: «Хорошо». Тогда муж идет ко мне, просит написать Васе и спросить, как у него дела. Мне сын обычно отвечает чуть более подробно, поскольку знает мою слабость к распространенным предложениям. Пишу: «Как дела?» Приходит ответ: «Все хорошо».

* * *

Наш отец семейства любит отправлять всем родственникам утренние пейзажи: уточек на пруду, восход солнца, птичек и белочек. Каждое утро он бегает в парке, возвращается бодрым, свежим и активным. Мы с Васей просматриваем уточек и белочек ближе к обеду. Когда отец семейства уезжает по делам, он бомбардирует нас с Васей сообщениями: «Вы встали? Вы уехали?» Будто если мы с сыном куда-нибудь не пойдем, то все. Что именно «все», мы на всякий случай не уточняем.

С Симой таких проблем нет – она, как и ее отец, тоже все время куда-то идет или едет. Обычно они вдвоем едут на выставки, идут на прогулку в парк в выходной день непременно до одиннадцати утра, иначе будет поздно. Для чего поздно, я боюсь спрашивать.

«Вася поехал в университет?» – пишет мне муж с утра. «Да, конечно», – отвечаю я, глядя в телефон одним глазом и переворачиваясь на другой бок. «Мама уехала по делам?» – пишет муж в то же самое время сыну. «Да», – отвечает Василий и переворачивается на другой бок. Мы встречаемся в коридоре ближе к двенадцати. Сонные, в пижамах.

– Ой, ты дома? – удивляюсь я.

– Ты тоже дома? – удивляется сын.

– Я папе написала, что тебя нет.

– И я написал, что тебя нет.

– Пап, они опять спали до обеда! – возмущается Сима, докладывая отцу обстановку в доме. По качеству заправленной кровати она может определить время пробуждения, хотя я умею за час переделать домашние дела, требующие как минимум трех. – Надо с ними что-то делать! Они совершенно выбились из режима!

* * *

Вася уже живет отдельно со своей прекрасной и умной избранницей. Супруг поехал в командировку, и сын должен был к нему приехать вместе с девушкой. Получаю сообщение: «Кажется, у нас пополнение». За секунду представила себя будущей бабушкой. Успела мысленно упасть в обморок, очнуться, порадоваться, начать вязать детский плед и пинетки. Вспомнила, что на балконе стоит ящик с самыми ценными детскими игрушками, оставшимися с того времени, когда Вася был младенцем. И под Симиной кроватью лежат ее детские вещички. Когда я думала, что надо бы перестирать и перегладить с двух сторон стопку пеленок, которые держу на всякий случай – к нам иногда приходят гости с младенцами, – муж прислал фотографию игрушечной собаки, сидящей на диване. Копия я в тот момент. Лохматая, с выпученными глазами, точно ку-ку по виду. «Как увидел ее, понял – наша, – написал муж. – Как назовем?» – «Кукусик».

Муж вообще любит привозить мягкие игрушки, вызывающие слезы сострадания. Поросенка со взглядом щеночка или котенка, которого хочется накормить, помыть и вычесать. Впрочем, к куклам дочь всегда была равнодушна. У нее вся комната завалена мягкими игрушками, которые вызывают только одно чувство – взять на ручки, как живых, и не выпускать никогда.

* * *

Ева все еще считает детский сад адиком. Несмотря на усилия воспитательницы, малышка отказывается спать в кровати. Мама Катя уже принесла постельное белье с изображением героев мультика «Щенячий патруль» – Ева спит только на таком. Правда, из-за этого теперь вся группа хочет спать на щенячьем патруле, а на другом белье отказывается. Родители в чате обсуждают, где купить и как быстро доставят. А то тихий час превращается в очень громкий. Дети к тому же норовят залезть в кроватку к Еве, чему та, конечно же, не рада. Сама не спит в кроватке и другим не дает полежать, охраняет. Катя тоже не рада, что так все получилось. Только разобрались с бельем, как возникла новая проблема. Катя в попытках перевести дочь в кровать стала приносить из дома детское пюре, чтобы Ева могла съесть его перед дневным сном, как привыкла делать дома. И вся группа тоже требует детское пюре, причем цвет крышечек имеет принципиальное значение. Если у Евы зеленая, то и у других должно быть пюре непременно с зеленой крышечкой. Родители в чате опять в панике и собираются оптом закупать пюре с одинаковыми крышечками на всю группу. Катя делает вид, что вообще ни при чем. Ева же, разогнав желающих полежать в ее кровати, отправляется спать на диванчик, стоящий в коридоре. Диванчик предназначен для сидения, а не для сна, так что Ева спит сидя. Воспитательница места себе не находит. Катя говорит – пусть спит, где хочет. Но теперь и другие члены детского коллектива желают спать на диванчике. Ева оказалась лидером, который может повести за собой целую группу в прямом смысле слова. Если она сидит и отказывается танцевать танец утят, остальные дети усаживаются на стульчики и танцует одна воспитательница. Если Ева соглашается пойти на прогулку, надев сразу две шапки – основную и запасную, то и остальные дети хотят гулять в двух головных уборах.

– Харизматик, – восхищается измученная воспитательница.

– Деспот, тиран и манипулятор, – отвечает измученная мать.

* * *

Ева все же согласилась спать в отдельной кровати. Но одеяло решила забрать из родительской. Кате пришлось ехать покупать новое. Старое одеяло Ева забрала вместе с пододеяльником – машинками из мультфильма «Щенячий патруль», чему Катя была только рада. Но постельное белье, имеющееся в продаже, не подходило – то размер не тот, то расцветка. Катя решила посмотреть в интернет-магазинах, а пока достала белье, подаренное свекровью на свадьбу, – кипенно-белое, с рюшами по простыне и пододеяльнику. Настоящий свадебный комплект. Катя, ругаясь про себя на тех людей, которые придумали дарить молодоженам комплекты белья, да еще непременно белые и с рюшами, застелила. В спальню вошла Ева и застыла на пороге от восторга.

– Принцессино! – воскликнула она.

– Ева, ты любишь собак, а не принцесс, – напомнила Катя, подозревая худшее. Что и случилось – Ева передумала спать отдельно и вернулась в родительскую кровать.

* * *

В магазине, пока искала постельное белье, Катя прошла мимо витрины нижнего белья. А там все комплекты сплошь в пайетках, рюшах, многочисленных перевязках и прочей красоте. Она позвонила своей подруге – тоже многодетной матери.

– И вот кому это? – возмущенно спросила Катя.

– Тому, кто не спит в одной кровати с ребенком, – ответила подруга, которая тоже никак не может отселить из родительской спальни маленького сына.

* * *

Разговаривала со знакомой, рано ставшей бабушкой. Внучке Нике – четыре года. Бабушка иногда забирает ее из садика. Пришла в очередной раз. Ника сидит в короне принцессы.

– Наша что, принцесса или уже королевна? – пошутила бабушка.

– Ой, Никочка пока корону не наденет, в группу не войдет, – объяснила воспитательница. – Мы не сразу догадались, почему она в раздевалке сидит. Думали, по маме скучает. А потом разобрались: как только корону Нике на голову прицепим, сразу заходит, разрешает только на дневной сон снять. Другим девочкам мы косички плетем, а Никочке – корону прикалываем. Но уже наловчились. Хорошо держится.

* * *

– Бабушка, я замуж выхожу, – объявила Ника.

– Поздравляю. И что нам делать?

– Как что? Платье покупать!

– А жених-то в курсе?

– Когда платье будет, согласится, – строго заверила бабушку Никочка.

* * *

Любовь случается не только в четыре года, но и в восемьдесят два. У меня есть давняя поклонница. Прекрасная женщина, только очень активная. Каждый день – театры, музеи, авторские встречи. Анна Михайловна в свои восемьдесят два не умеет и, главное, не желает проводить вечера дома. И уж тем более спокойные. Ей нужны эмоции, впечатления, волнения. Она пришла на очередную мою встречу с читателями.

– Анна Михайловна, рада вас видеть! – обрадовалась я. Моя поклонница пропустила уже две встречи, чего с ней никогда не случалось.

– Ой, прости, семейные проблемы, – отмахнулась Анна Михайловна.

– Что-то со здоровьем? С супругом?

Анна Михайловна давно отметила золотую свадьбу, и всего год оставался до бриллиантовой. Шестьдесят лет вместе. А бриллиантовая свадьба означает, что ничто не может расторгнуть брак, кроме смерти. Только не в случае Анны Михайловны. Пока дети, внуки и правнуки обсуждали, как отметить юбилей, Анна Михайловна решила развестись. Что и сделала. Не только муж остался с вывихом челюсти от неожиданности, но и дети и даже внуки.

– Как? Что случилось? – ахнула я, рискуя тоже остаться с надолго отвисшей челюстью.

– Понимаешь, я его разлюбила, – тихо сказала Анна Михайловна.

– Да, понимаю, – промямлила я.

– Я знала. Ты ведь писатель, не то что мои… – Анна Михайловна имела в виду непонятливых родственников.

Когда я рассказываю какую-нибудь историю про мою маму и все смеются, я замечаю, что это смешно, если речь идет не о вашей маме. Так и Анна Михайловна. Это забавно, если речь не идет о ваших родителях, проживших вместе шестьдесят лет, и вдруг восьмидесятидвухлетняя мама разлюбила восьмидесятидвухлетнего папу.

После развода Анна Михайловна под страшным секретом попросила старшую внучку установить ей на телефон приложение, где можно найти пару. Пара нашлась на удивление быстро – очень даже приятный вдовец, который, к огромному удивлению родных Анны Михайловны, сделал предложение после первого свидания. Дети и внуки предупреждали: альфонс, аферист, охотник за недвижимостью, возможно, маньяк. Но Анна Михайловна всем назло сказала возлюбленному «да».

– Почему? – ахнула я, увидев ее на очередной встрече и услышав продолжение истории.

– Понимаешь, мне почти шестьдесят лет никто не делал предложения! – немного экзальтированно воскликнула Анна Михайловна.

– Вы же были замужем! – напомнила я.

– Ну и что? Кого это когда останавливало? – искренне удивилась Анна Михайловна.

– И что, точно выйдете замуж? Может, сначала проверите свои чувства? – Даже я начала беспокоиться за невесту, столь стремительно ответившую согласием.

– Деточка, ты забываешь, сколько мне лет. У меня нет времени на проверку. Выйду замуж, там разберемся, – кокетливо хохотнула Анна Михайловна.

– Подождите, вы имеете в виду стерпится – слюбится?

– На стерпится тоже нет времени! Так что сразу слюбится! – объявила она и убежала навстречу счастью. Я все так и сидела с отвисшей челюстью.

* * *

Современные дети понимают больше, чем мы в их возрасте. Они следят за новостями и умеют создавать петиции. Вот семиклассница Лера составила петицию против учебы и отправила ее одноклассникам. Лера выступала не против конкретного формата – дистанционного или очного, а против учебы в принципе. Петицию «не хочу учиться, хочу жениться» подписали пока всего пять человек, но Лера не теряет надежды.

* * *

Когда биологичка назвала Милану – свою, между прочим, любимицу, Мариной, а Кирилла, который регулярно устраивает на уроках биологии уроки зоологии, принося в класс лягушек, червяков, опарышей, пол-урока называла Степаном, дети заволновались. Когда биологичка дала детям проверочный тест за девятый класс вместо седьмого, который они прокомментировали в чате смайликом – лицо, закрытое рукой, – семиклассники поставили диагноз: постковидный синдром. Потеря памяти, дезориентация в пространстве. Сообщили классной руководительнице. Та пошла к завучу, завуч вызвала биологичку, биологичка вместо завуча отправилась к директору, которая собиралась сделать экспресс-тест. Не то чтобы тайно, но так, для собственного успокоения. Тест сделали биологичке. Тот показал две полоски.

– Вот почему на тесте на беременность тоже две полоски? И на этом – тоже две? Почему положительный результат измеряется двумя, а не тремя полосками? Или одной? – спросила у самой себя биологичка.

Директриса в легком замешательстве посмотрела на учительницу – та ей в матери, конечно, не годилась, но и возраст фертильности у нее давно прошел.

– Вам нехорошо? – уточнила директриса.

– Да, мне нехорошо, – подтвердила биологичка. – Надо рыб детям подготовить для лабораторной. Живых. А меня мутит. Вот как при первой беременности. Вообще на рыбу смотреть не могла.

– А я мясо не могла есть. Особенно свинину. Муж свинину любил, отбивные, – вспомнила директриса. – Вы идите домой. Хорошо?

– Хорошо. Пойду. А как же рыбы? – уточнила биологичка.

– Рыбы подождут, – заверила директриса.

– Да, рыбы подождут.

Выходя из кабинета директора, биологичка обратилась к Симе – дети стояли и переживали за педагога.

– Сонечка, присмотри за рыбками. Не перекармливай. – Она погладила Симу по голове.

Тут уже Симе стало плохо. Она рыб панически боится. Наш поход в океанариум когда-то закончился, едва начавшись. Дочь пулей пронеслась по первому залу и так же пулей вернулась. Я пошла просить, чтобы нас выпустили не там, где положено.

– Зайка, там же еще акулы! – воскликнула женщина-администратор.

Сима позеленела от ужаса, закатила глаза, и нас тут же провели к выходу. Зайцев и кроликов, кстати, она тоже боится.

* * *

Многие родители сейчас работают дистанционно или вовсе сменили работу. Дети переезжают в другие районы или в другие города. Из Симиного класса уехал Ваня, куда-то под Архангельск. Ваню любили все учителя. Он был похож на знаменитого шеф-повара, которого часто показывают по телевизору. Такой же большой, разве что без бороды. И готовить Ваня очень любил – приносил одноклассникам и учителям печенье собственного приготовления, делился рецептами соуса для мяса. У Вани и прозвище было соответствующее – «шеф». Если он что-то спрашивал или просил, ему все отвечали: «Да, шеф».

Ваня ушел из школы по семейным обстоятельствам, как принято объяснять то, что долго и незачем объяснять. Но спустя полгода вернулся – далекая школа оказалась совсем слабой, да и Ваня не хотел чувствовать себя вундеркиндом. К счастью, родители смогли найти разумный вариант и вернули Ваню в родную школу.

– Ой, дети, у меня какой-то день сурка, – призналась учительница английского, увидев Ваню на привычном месте. – Мне кажется, я опять вижу Ваню.

– Да, я вернулся, – ответил мальчик.

– In English, please, – попросила на автомате учительница, как делала всегда, когда разговор велся на русском.

– I am back, – ответил Ваня, переводя фразу из «Терминатора» в настоящее время.

– Да, можно сказать и I came back или I’ve returned, – опять же на автомате сказала англичанка.

– Ох, дети, что-то у меня сегодня с головой, – призналась учительница географии, увидев Ваню. – Давайте вы сегодня заполните контурные карты, а новую тему пройдем на следующем уроке.

– Вам плохо? – спросила всегда заботливая Лиза.

– Да, что-то в глазах двоится и галлюцинации.

– Вы же переболели. Так бывает. Частые последствия, – заметила Лиза.

Географичка несколько раз закрывала и открывала глаза, дышала в форточку, пила таблетки, часто моргала и дышала.

– Заканчивайте. Только тихо, – попросила она детей и ушла.

И лишь наша любимая преподавательница русского языка Елена Юльевна, которая учила еще моего сына, а теперь ведет русский и литературу у дочери, ничему никогда не удивляется. Если полетит вся школьная система, случится полный блэкаут, откажут все образовательные платформы, электронные дневники и прочее, Елена Юльевна все равно выставит всем оценки. Она все записывает в блокноты разных цветов для разных классов. Всех учеников помнит поименно. Все несданные сочинения, изложения, стихи наизусть и творческие задания в ее блокноте отмечены точками. Несколько несданных заданий превращаются в «двойку карандашом». Сданные отмечаются оценкой в кружочке.

Я прекрасно помню, как мой сын, сдавший ЕГЭ по русскому на девяносто восемь баллов, что считалось потрясающим результатом для физматкласса, ходил к Елене Юльевне уже после экзаменов и поступления в МГУ. Учительница требовала сдать «долги» – два стихотворения наизусть и одно сочинение. Елена Юльевна помнит не только нынешних учеников, но и их старших братьев и сестер. Насте она до сих пор каждый урок с укоризной напоминает, что ее старший брат так и не сдал сочинение по Достоевскому. Пусть уже напишет и сдаст. Настин брат окончил школу десять лет назад, но Достоевский вместе с Еленой Юльевной все еще его преследуют. Так что Ване учительница нисколько не удивилась, а сразу поставила в свой блокнот несколько точек – надо сдать три стихотворения наизусть, написать сочинение и одну творческую работу.

Ваня был счастлив.

Потом, конечно, разобрались, что галлюцинации – не галлюцинации и день сурка отменяется. Просто Ваня вернулся.

* * *

Многие считают, что подростки тринадцати-четырнадцати лет – это ужас ужасный. А мне они нравятся своей искренностью, еще детскими страхами и юмором.

Был День учителя. Родительский комитет принес «сладкие подарки» для всех учителей и выдал детям коробки – всем вручить. Дети побегали по школе, вручили. Только химик отсутствовал. Но не пропадать же прекрасному тортику с надписью «С Днем учителя». Девочки собрались в туалете, разрезали торт линейкой на много маленьких кусочков и… съели. Да, с мальчиками поделились. Те ждали торт в мужском туалете. Лиза подошла и тайно передала. Но совесть мучила. Поэтому дети узнали, когда у химика день рождения, и две девочки испекли ему торт. Кто-то купил блокнот, кто-то ручку – чтобы ставил пятерки. Все торжественно вручили. Пожелали не бросать детей, как сделал математик и еще один. Химик – молодой, чуть старше моего сына, – едва не расплакался и пообещал, что доведет их до одиннадцатого класса. А кто бы не расплакался и не пообещал?

* * *

Родителей старшеклассников сейчас все время призывают участвовать в вебинарах. Нужно подключиться, немного повисеть в сети, после чего отключиться с чувством выполненного долга. Детям же проводят бесконечные лекции – о вреде курения в основном. В нашем классе половина детей – спортсмены, причем разрядники, кандидаты в мастера спорта. Им шоколадка в радость, какое там курение. Отличница Маша получила тройку по географии. Заливалась слезами. Убежала в туалет. Девочки побежали следом – успокаивать. Неожиданно вошла классная руководительница и спросила, что они делают в туалете.

– Курим! – рявкнула Ника. – Мы же только это можем делать в туалете!

Классная руководительница перепугалась и побежала договариваться с учительницей географии, чтобы Маше разрешили переписать контрольную.

* * *

– Что-то случилось? – позвонила я Кате. На сообщения она отвечала коротко и немного раздраженно.

– Евины анализы потеряли! – ответила Катя и прислала видео.

На нем малышка ходит по комнате в одних трусах и складывает в кучу вещи, которые ей чем-то приглянулись – игрушки, мамин лифчик, папины носки, куртка средней сестры, перчатки старшей. Куча выглядела впечатляюще.

– Вы играете в переезд? – уточнила я.

– Нет, мы играем в то, в чем Ева пойдет завтра в садик.

– О, поздравляю! Вас выпустили с карантина без анализов?

Катя две недели провела с тремя детьми и мужем в квартире, ответственно соблюдая карантин. При этом ни у кого из членов семьи никаких проявлений коронавируса ни в какой его форме не было. Лишь тест Евы показал положительный результат. Малышка при этом чувствовала себя прекрасно, не сопливилась, не температурила, наоборот – была бодра и весела. В отличие от сестер, которые выглядели бледными и измученными.

Рано утром Катя отправилась в детскую поликлинику и решила лично найти потерянные анализы.

– Мамочка, что же вы так беспокоитесь? – удивилась медсестра. – Ну побудете дома еще пару дней.

– Нет! – рявкнула Катя. – Или выписывайте, или сами с ней сидите!

Медсестра испугалась, анализы нашлись, Еву выписали в детский сад. С завтрашнего дня.

– А с сегодняшнего можно? – попросила Катя.

Молоденькая медсестра в тот момент решила в ближайшее время не заводить детей.

* * *

Начались школьные каникулы. Катя плохо спала, старшие девочки тоже мечтали отоспаться.

– Может, оставим завтра Еву дома? Не поведем в сад? – спросила Катя у семейства. – Так не хочется вставать в семь утра.

– Мам, я ее сама в садик в семь отведу, если ты не можешь, – грозно объявила старшая, Алиса. – Ты представляешь, что мы с ней целый день делать будем?

– Да, лучше в сад. А потом поспим, – согласилась Катя.

* * *

Играла с Евой «по кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам». Кажется, потянула запястье, ловя ее на «в ямку бух».

– Завтра еще спина начнет отваливаться, – как всегда, оптимистично пообещала Катя.

* * *

Все Катины дети называют меня по имени – Маша. Младшая, Ева, называет Масей, как и много детей до нее, еще в силу возраста не выговаривающих шипящие. Но тут старшая, Алиса, объявила, что, раз я – известная писательница, ко мне должны обращаться по имени-отчеству. То есть Мария Володьевна.

– Алис, почему Володьевна? Может, Владимировна? – не поняла я.

– У нас есть в классе Володя. У его детей будет отчество Володьевна.

– Нет, Володя – ласковое производное от Владимира. И я тоже Владимировна.

– А если мальчика зовут Влад. Отчество детей будет Владовна? – уточнила Алиса, явно имея в виду что-то личное.

– Нет, Владиславовна. Влад – сокращенное от Владислав. Не лучшее отчество для произнесения.

Алиса попыталась сказать «Владиславовна», и у нее не получилось.

– Не подходит, – ответила она. Кажется, в тот момент у мальчика Влада не осталось никаких шансов завоевать ее сердце. –  Все равно странно, – задумалась Алиса.

– Ну это как в шутках, гуляющих по просторам интернета: «Почему Вася – Василий, а Ваня не Ванилий? Почему Ваня – Иван, а Вася – не Ивас? Оля – Ольга, а Юля – не Юльга? Толя – Анатолий, а Коля – не Анаколий?» – Я попыталась рассмешить Алису.

– Ужас какой.

Алиса была впечатлена, но не так, как я рассчитывала.

* * *

Алиса вдруг начала «шокать». Оказалось, «шокает» ее учительница русского языка, объясняя это следующим образом: «что» – книжная речь, а разговорная – «што».

– Ты говоришь «шо», а не «што», – заметила я, после чего пустилась в объяснения про диалекты, говоры, наречия, местечковые слова. Рассказывала, что существуют северное и южное наречия, среднерусские говоры. Что в Москве принято говорить «булошная» и «конешно». Про эталонный литературный язык, свойственный актерам старого МХАТа, так называемую мхатовскую норму, когда слышится не «цветочек аленький», а «цветочек алэнкый». «Верхный», «синэй», «тихый». Не «космический», а «космической», не «долгий», а «долгой». Не «согласитесь» с мягким «сь» на конце, а «согласитес», с твердым окончанием. Алиса сидела с выпученными глазами.

– Лучше я вообще молчать буду, – в конце концов ошарашенно сказала она.

* * *

Малышка Ева играла со старшими девочками в прятки. Подбежала к маме и грозно и громко крикнула: «Ку-ку!»

– Ева, от твоего «ку-ку» можно кукукнуться! – от неожиданности подпрыгнула на стуле Катя.

* * *

Алиса готовила подарок на Двадцать третье февраля. Что-то рисовала, приклеивала блестки, звезды. Но подошла Ева, которая решила исправить рисунок по своему вкусу и все закалякала. Алиса чуть не плакала от горя. Подарок был безнадежно испорчен.

– Не переживай, я же видел, какую красивую открытку ты мне нарисовала, – успокоил дочь отец семейства.

– Папа! Это не для тебя! – залилась горючими слезами Алиса.

* * *

Катя даже в аптеку нормально сходить не может.

– Можно мне новопассит?

– А не хотите попробовать наш аналог? Очень хороший, – с энтузиазмом предложила фармацевт.

– Как называется? – из вежливости уточнила Катя.

– Незвирин!

– В смысле я незвирин или в принципе от жизни незвирин? А на какой срок незвирин? В смысле как долго действует? А он только незвирин или неорин, незвинин, небухтин, нежирин тоже? А то мне неорин на детей нужен. И на мужа заодно. Неорина у вас нет случайно? У вашего, то есть нашего, незвирина есть побочные эффекты? Может, в голове незвенины появляются? Ну голоса потусторонние? А то мне своих хватает – как начинают звенин в четыре голоса, так никакие наушники не помогают. Понимаете, у меня трое детей, муж и свекровь. А свекровь так звенин, что соседи слышат. Точно, давайте ваш незвирин – свекрови отдам! Заодно и побочку проверю.

– Женщина, я же как лучше хотела, а вы такая злая. Держите ваш новопассит, – обиделась фармацевт.

Катя рассказала свекрови про появившийся новый препарат отечественного производства под названием «незвирин».

– Хорошие таблетки, – ответила свекровь. – Тебе бы подошли.

* * *

Катя на нервной почве и от тотальной усталости опять начала набирать вес. А как не есть ночью, если она целый день возит туда-сюда троих детей – в сад, в школу, на тренировки, из сада, с тренировки, в магазин. Днем поесть забывает и вспоминает, что не обедала и не ужинала, только в ночи. Еще несколько лет назад она купила себе весы, которые с ней разговаривают. Новомодная модель, определяющая степень ожирения, процент жировой ткани и так далее. Почему Катя эти умные весы еще не выбросила, я не знаю. Не весы, а абьюзер в чистом виде.

Катя встала на них и приготовилась к самому страшному. Но искусственный интеллект выдал нечто новенькое:

– А это точно вы?

– Да, блин… – ответила весам Катя.

– Если это вы, то у вас первая степень ожирения, – отреагировали весы и порекомендовали снизить потребление калорий на шестьдесят два процента.

* * *

Катя вообще любит общаться с техникой, что я, если честно, не понимаю. Я бы давно разбила телефон, ноутбук и все гаджеты, которые решили бы со мной вступить в дискуссию.

Едем с ней в машине. Алиса, которая электронная, а не родная дочь, показывает маршрут. Кривой настолько, насколько это возможно.

– Да иди ты… – замечает Катя.

«Я сделаю вид, что этого не слышала, – отвечает Алиса в письменном виде. – Может, начнем сначала?»

– Да пошла ты… – Катя говорит электронной Алисе, куда именно она должна пойти.

«Включить расслабляющую музыку?» – уточняет интеллект.

– Музыка бывает спокойной, успокаивающей, тихой, приятной, в конце концов! Это ванна бывает расслабляющей! – ору уже я. – И как ты ее терпишь? Почему не отключишь? – спрашиваю у подруги.

– Иногда помогает на нее проораться. Она в какой-то момент зависает и не может ответить.

На мне у Алисы, видимо, сломалась матрица. Она молчала остаток дня и не включилась на следующий день.

«Ты ее добила синонимами», – написала мне Катя.

* * *

Катя рассказала, что за время карантина Ева успела забыть бабушку, Катину свекровь. Если остальные члены и друзья семьи привыкли к Евиной девичьей памяти, граничащей с полной амнезией, то свекровь обиделась всерьез.

Я прекрасно понимаю и чувства Кати, и чувства свекрови.

Сима, на тот момент двухлетняя, совершенно не помнила меня – свою мать. Стоило снять домашние джинсы и распустить волосы, дочь начинала делать вид, что со мной не знакома. Как-то она гуляла с папой, а я подъехала к ним на машине. Машину я вожу в очках. Наклонилась посюсюкать к дочери. Сима заорала на всю улицу и больно ударила меня по лицу. От удара очки слетели и поцарапали щеку. Я была уставшая и голодная, поэтому села на бордюрчик и горько заплакала, вытирая кровь. Сима кричала как резаная, я рыдала все сильнее, прохожие шли мимо и спрашивали, что случилось.

– Она маму не узнала, – отвечал супруг, отчего я заходилась плачем с новой силой. Получалось, я такая плохая мать, что ребенок меня даже не узнает. Многие женщины готовы были тут же удочерить Симу и стать новой женой моему мужу.

Когда сыну было тоже около двух лет, мы с мужем уехали на неделю отдыхать, оставив его бабушке. Вернулись загорелые. Отца сын признал сразу. А когда я склонилась над детской кроваткой, у ребенка случилась истерика. Вася спросонья увидел над собой незнакомую черную тетку, которая тянула к нему руки и чмокала губами. Он от меня шарахался еще несколько дней.

Впрочем, когда я сама была уже не совсем маленькой, а вполне вменяемой девочкой-четвероклассницей, тоже не узнала маму. Я жила у бабушки в северокавказском селе. Мама приезжала время от времени, раз в полгода где-то. И каждый раз я заливалась слезами и убегала в курятник прятаться. В нашем селе все женщины ходили в длинных юбках и платках. Мама приезжала из столицы в модных штанах-бананах ярко-желтого цвета и красной майке, оголявшей одно плечо. Вместо привычных в деревне платка и косы она завивала короткие волосы и красила их то в красный, то в рыжий цвета.

– Машенька, это твоя мама приехала, – выманивала меня из курятника бабушка. – Она привезла тебе подарки.

На слово «подарки» я высовывала нос и бочком подходила к пакетам, которые мама держала на вытянутых руках. Хватала их и молниеносно скрывалась в курятнике. Через минуту раздавался мой рев, от которого начинали заполошно кудахтать все куры. Мама привозила мне желтые брюки или комбинезон и туфли на каблуке. Я понимала, что никогда в жизни не выйду в обновках за калитку. Позор. Не только куры – бараны засмеют. И тогда я никогда в жизни не выйду замуж. А замуж я хотела больше всего на свете, потому что у соседей только на днях сыграли свадьбу, и их дочка стояла в углу, как положено невесте, в длинном белом платье с серебряным поясом. Вот о таком платье я и мечтала. А туфли на каблуках вообще видела впервые в жизни – мы бегали или босиком, или в сандалиях со сбитой пяткой.

– Ты мнэ нэ мат, – говорила я маме с местным акцентом и до вечера отказывалась слезать с черешневого дерева.

Мама, вырывавшаяся с работы на два дня, плакала на летней кухне, запивая горе домашним вином.

* * *

Бывают и другие случаи. Моя приятельница Лена отказывается стареть. Особенно весной.

– Что у тебя с глазом? – спросила я.

– С глазом все нормально. Это бровь – одна ниже другой получилась.

– Как это?

– Ботокс. Ничего. Зато лоб стал выше. – Лена радовалась весьма неоднозначному эффекту.

Она вколола себе ботокс не в первый раз. Ее домашние уже привыкли. Сначала было тяжело. Особенно страдал сын.

– Мама, ты на меня сердишься? – спрашивал он обеспокоенно.

– Нет, с чего ты взял? – не понимала Лена.

– Ты не хмуришься, не улыбаешься…

– Я не могу. Не обращай внимания, – отмахивалась Лена.

– Легко сказать… Ты как наш учитель труда. Только у него на одну сторону лицо парализовано, а у тебя на всю голову, – буркнул сын.

Очередной весной Лена, веснушчатая блондинка, решила сделать себе брови – такие, которых у нее никогда не было. Они ей не требовались по типу лица. Мне нравились ее брови – светлые, пушистые, какие бывают только у маленьких детей. Лениному мужу брови жены тоже очень нравились. Он чуть не плакал от умиления. Лена сделала татуаж.

– Господи, что с тобой? – ахнул муж.

– Что? – уточнила Лена.

– Ты похожа на Брук Шилдс и Брежнева сразу.

– Ты ничего не понимаешь, – обиделась Лена.

– Конечно, не понимаю, как можно хотеть быть похожей на Брежнева. И Брук Шилдс не в моем вкусе.

Лена не виновата. В этом смысле она вся в свою маму – Лидию Степановну. Только Лена использовала достижения современной медицины, а Лидия Степановна экспериментировала с народными методами. И они обе не знали меры. Несколько недель подряд Лидия Степановна училась стоять на голове, чтобы улучшить кровообращение. Мучилась, пока не упала и не растянула ногу. Делала лимонные маски, пока не пошла аллергической сыпью на цитрусовые. Диета на свежевыжатом морковном соке тоже не задалась – Лидия Степановна начала подозревать у себя гепатит из-за желтушного оттенка лица. Серия молочных ванн с оливковым маслом тоже закончилась печально – Ленин отец, муж Лидии Степановны, поскользнулся в ванной на остатках омолаживающего средства и сломал руку. И хотя Лидия Степановна рассказывала ему, что это еще рецепт Клеопатры и она совсем не виновата, что так получилось, муж велел ей прекратить заниматься ерундой. Ленина мама вздохнула и решила перейти на кофейные пилинги. Гущу, которую она собирала и отжимала, съел кот. Кота понять можно – он и до этого доедал сметанные маски своей хозяйки.

– Ну что мне теперь делать? – плакала на приеме у ветеринара Лидия Степановна. Ветеринар, выписывавший несчастному животному лекарства, сказал, что все будет хорошо – котик поправится.

– Да не с ним, – отмахнулась Лидия Степановна от кота, – с собой что мне делать?

– Успокойтесь, попейте травку, – посоветовал врач.

– Точно, травку! – У Лидии Степановны загорелись глаза. – А вы не знаете, доктор, ромашка от морщин помогает? Или крапива? Или крапиву лучше для волос?

Доктор не ответил. Кот протяжно мяукнул.

* * *

Я каждый раз возмущаюсь – ну кто сказал, что с детьми должны гулять именно мамы? Почему если женщина не любит гулять с коляской, то на нее смотрят как на чумную. Есть же женщины, которые не любят готовить, есть и те, кто терпеть не может гладить или мыть посуду. Некоторые мужчины не в состоянии вбить гвоздь и не умеют водить машину. Почему коляска считается женским делом? Лично я выходила гулять только в крайних случаях.

– Ой, Сима вышла с мамой. Наверное, снег летом пойдет, – ахала консьержка.

Я секунду думала, ответить или промолчать, и обычно проходила мимо.

– Ой, с Симой мама гуляет. Стадо мамонтов где-то сдохло, – встречала меня соседка.

На третьем мамонте я не выдерживала и срывалась – не всегда вежливо.

Было холодно. А в холод я вообще не могла и не могу гулять. Понимала меня только одна мама из песочницы, у которой обнаружилась аллергия на холод, в чем она признавалась, краснея и бледнея, будто в преступлении. Ее свекровь считала, что аллергия на пыльцу, цветение и цитрусовые – заболевание, а аллергия на холод – каприз. Вот и гуляла молодая мать, покрываясь на морозе коростой, – на радость свекрови.

– Иди, проветрись, тебе надо, – сказал мне муж, – воздухом подыши.

– Не хочу.

– Иди, лучше будешь себя чувствовать. Точно тебе говорю.

Я не стала с ним спорить. Чем больше семейный стаж, тем меньше смысла спорить с мужем. Я надела старую куртку, шарф, шапку и взяла коляску.

– Пойдем, – сказала я Симе, которой тогда был год и восемь месяцев.

Она не узнала меня в одежде – никогда в куртке не видела. Сима вцепилась в коляску, думая, что незнакомая женщина ее заберет. Всю прогулку дочь сидела не двигаясь и охраняла коляску.

– Пойдем на горку, – решила я.

Сима еще не умела говорить и не могла сказать, что с этой горки они, когда гуляют с папой, не скатываются – она для детей постарше и внизу нужно быть осторожной – там дерево. Конечно, об этом знали все мамы, кроме меня. Я, сидя на ледянке и держа дочь на коленях, съехала. Сима прошла под деревом. Я – нет. Въехала в ствол лбом, не успев затормозить. К тому же отбила копчик.

Домой мы вернулись раньше положенного времени. Я со здоровенной шишкой на лбу и синяком на попе. Сима – чуть не плача, потому что так и не узнала меня в странной женщине в куртке.

– Ой, уже домой? – ахнула консьержка. – С мамой не понравилось гулять? Конечно, она же не умеет.

Я проскрипела зубами.

– Как погуляли? – спросил муж, открыв дверь, и, только увидев мое лицо, понял, что зря спросил.

– Полегчало не то слово как, – ответила я и пошла искать в морозилке лед, думая, куда его приложить – к копчику или к голове.

* * *

У меня есть давний приятель, Илья. Ему сорок пять.

– Как ты? – спрашиваю я, когда он звонит.

Илья рассказывает мне про одышку, лишний вес, угрозу диабета, больное сердце, сосуды, головокружения и пятна перед глазами.

У него две жены – бывшая и нынешняя. Он счастлив в настоящем браке, безумно любит дочь и сохранил хорошие отношения с бывшей, потому что у них общий сын. Так вот никому – ни нынешней жене, ни бывшей – он не рассказывает про свои болячки. Про то, как ходил на обследования, как боялся сдавать анализы – ведь ему спокойнее оставаться в неведении, – как забывал выпить таблетку.

– Почему? – кричу я каждый раз.

Мама Ильи была художницей. Точнее, женой художника, которая решила, что тоже так может.

– Знаешь, когда я вырос и заново пересмотрел ее работы, понял, что она бездарность, – однажды признался он.

Этот сорокапятилетний мужчина, давно похоронивший маму, до сих пор помнит, как маленький лежал с температурой. Мама давала ему книжку, трогала лоб, говорила, что все пройдет, и уходила. За Ильей присматривала соседка, которая втайне от матери натирала его нутряным жиром, делала медовые компрессы, обтирала водкой, чтобы сбить температуру. К возвращению матери Илья уже не горел и пил из чашки сваренный соседкой же бульон.

– Ну вот, я же говорила, что все пройдет, – констатировала мать.

Она верила в силу иммунитета. И в то, что, если ребенок всем переболеет, здоровее будет. Когда соседский мальчик заболел ветрянкой, мама Ильи отвела его в гости – чтобы заразился и переболел в детстве, а не потом. Так же она поступила, когда соседская девочка заболела краснухой. Илья переболел всеми известными педиатрам болезнями.

– Когда я говорил маме, что мне плохо и у меня болит, она отвечала, что я не знаю, что такое по-настоящему плохо и по-настоящему больно. Поэтому я молчал. И до сих пор молчу, – признался Илья. – Но я знаю, мама меня любила. И я ее любил. И соседку, которая обо мне заботилась, тоже любил. Все детство разрывался, не зная, кого люблю больше.

Илья – сумасшедший папа. Оба его ребенка от этого страдают. Если у них сопли – он поднимает на ноги пол-Москвы. Ищет вакцины от всего на свете и мечтает привить детей от всех возможных болезней в мире, включая какую-нибудь лихорадку Эбола. Пичкает их витаминами и не верит в иммунитет, а верит в достижения медицины. А еще он сидит у кроватей заболевших детей и отпаивает их из ложечки чаем, хотя в этом нет никакой необходимости. Но дети знают – это нужно папе. Иначе он сойдет с ума от волнения.

Потому что он их любит больше жизни. А еще он панически боится умереть так, как умерла его мама – в одночасье. За неделю. И ничего не предвещало. И никто не был готов.

* * *

Еве исполнялось три года. Мы заранее передали для нее подарки. Сима сшила милую овечку, я купила говорящий и поющий на все лады телефон. До дня рождения оставалось еще пять дней. И вдруг Катя присылает видео Евы в красивом платье и как ей вручают подарки. Тут уже я решила, что сошла с ума, раз забыла поздравить подругу с днем рождения дочери.

Позвонила и долго каялась. Катя успокоила – я не сошла с ума, а она точно сошла. Субботним вечером Ева как-то совсем была не в настроении. Ничего не хотела делать – ни играть, ни мультики смотреть. Укусила среднюю сестру за попу. До чего дотянулась, за то и укусила. Порвала тетрадь старшей сестры. Тогда Катя объявила дочерям:

– Давайте мы начнем праздновать день рождения Евы сегодня. У меня есть подарки от Маши и Симы.

– Мам, ну нельзя же заранее отмечать, – забеспокоилась старшая Алиса.

– Еве пока все равно, когда она родилась, а нам нужен спокойный вечер, – ответила Катя.

Еве объявили, что у нее сегодня день рождения, и та быстро побежала переодеваться. Нарядилась в платье в пол с изображением Анны из «Холодного сердца» и уселась на диван. Старшие сестры кричали «С днем рождения, с днем рождения!». Катя вручила пакет.

Из комнаты на крики выбежал Катин муж. Кажется, ему было нехорошо. Ладно я переживала, что не поздравила подругу вовремя. А каково было отцу ребенка, который забыл поздравить и дочь, и жену?

– Пап, не переживай, мы репетируем, – успокоила Алиса отца, который собирался валяться в ногах, вымаливая прощение.

– Ну вот зачем ты сразу сказала? Пусть бы папа немного помучился, – упрекнула ее разочарованно Катя.

Ева отбросила в сторону овечку, книжку, открытку и достала говорящий телефон. Начала нажимать на кнопки. Телефон орал всеми голосами животных и истошно выкрикивал цифры. Ева была счастлива.

– Ну и слава богу, – констатировала Алиса, надевая наушники.

Катя успела отметить, что дочь в точности копирует интонацию бабушки, Катиной свекрови, но постаралась на этом не акцентировать внимание. Вдруг стало непривычно тихо и хорошо. Вопил только игрушечный телефон.

* * *

Наконец наступил настоящий день рождения Евы, который успели отметить трижды, с тортом, свечками, бабушками в гостях. «Нау итс оффишиал», как сказала Катя. Ева сидела уже в другом платье в пол и смотрела сумрачно. Кажется, ей надоел день сурка. Но бабушка вручала подарок и громко поздравляла. Другая бабушка соревновалась со сватьей в подарках. Они обсуждали, какому внучка больше порадовалась. Если учесть, что Ева на оба подарка смотрела с одинаково равнодушным и немного недовольным выражением лица, которое в семье называется «настроение Ева», спор бабушек мог длиться долго. Наконец Катя поставила на стол торт и зажгла свечи. Ева дунула и задула две из трех до того, как все успели перевести телефоны на видеозапись и выключить свет. Катя снова зажгла свечи и побежала выключать свет. Опять не успела. На пятый раз Еве надоело задувать свечи по команде, и она вообще перестала дуть. Благо помогли старшие сестры. Катя разрезала торт, который пекла с шести утра, и разложила на красивые тарелки. Девочки, бабушки, отец именинницы ели торт и нахваливали. Только Ева, которая торты не ест в принципе, даже не пробует, смотрела на всех с ужасом в глазах. Мол, вы чего? Действительно это едите? Ну как если бы кто-то на ваших глазах ел живых сверчков, скорпионов или кишки какие-нибудь, а вы на это смотрели. Вот именно такой взгляд был у именинницы.

Потом сестры решили устроить дискотеку и включить диско-шар, который сверкает огоньками. Но Ева посмотрела на приготовления, на шар и объявила:

– Спать.

– В принципе я могу ее понять. Сама валюсь с ног, – сказала Катя. – Так еще на Новый год бывает. Когда из последних сил ждешь двенадцати часов, а в сон клонит уже в десять. Зато на следующий день хоть до двух ночи готова смотреть сериал, и сна ни в одном глазу.

– Так она уже три дня празднует. Любой устанет, – объяснила Алиса.

* * *

Мы готовились к очередной годовщине свадьбы. Не то чтобы специально. Но Сима решила, что маме с папой очень важно отметить это событие. Для чего я должна испечь десерт, а утром мы пойдем вешать замочек в виде сердца на мостик над ручьем в парке. Сима откуда-то узнала про эту традицию и решила, что нам тоже нужно воплотить ее в жизнь.

– Что ты делаешь в субботу? – спросила я у сына.

– Отмечаю день рождения.

Тут мне поплохело. Я ведь родила сына в Татьянин день, двадцать пятого января, а на дворе середина февраля. В феврале я замуж вышла, в лютый мороз, так сильно мне туда хотелось. Неужели я что-то перепутала? Нет, не до такой же степени. Не могла же мать забыть дату рождения собственного ребенка? Да и дату свадьбы спустя почти четверть века семейной жизни забыть как-то неприлично. Минут пять пребывала в состоянии ужаса – я была в коме, потом очнулась, но у меня отшибло память? Как выяснилось, Василий решил отметить день рождения, когда собрались все друзья. А то что спустя месяц – так какая разница?

* * *

В школу пришел новый математик. Молодой и неопытный. Рассказывает детям, как вынужден вставать в шесть утра, чтобы приехать к первому уроку. А он – актер. По настоящему призванию. После окончания заштатного педа играл в любительских театрах. Но жизнь заставила его вернуться в педагогику. В шесть утра вставать не может органически. Тяжело ему. Дети нашли учителя не по призванию в соцсетях, узнали всю подноготную. Советуют вернуться на большую сцену. Школа – не его формат. Размах не тот. Зрительный зал недостаточно вместителен. Подтрунивают над ним, но по-доброму. Тарас залез в шкаф. Сидел пол-урока. Потом не выдержал и решил размять затекшие члены. Шкаф начал двигаться и клониться вправо.

– Шкаф двигается или мне кажется? – уточнил математик-актер.

– Кажется, конечно, – заверили его дети. – Вы что на ночь смотрели? «Ведьмака»?

– Но он двигался, прямо сейчас. – Математик от волнения даже привстал и заметно побледнел.

– В каждом шкафу есть свои скелеты, – заметила тихо Верочка, всегда немного сумрачная, обреченная и грустная. Сказала так, что математик позеленел от ужаса.

Прошла еще минута. Дети молчали. Математик, кажется, потерял дар речи. Наконец шкаф рухнул на заднюю парту. Максим с Сеней приняли удар и вернули шкаф на место. Оттуда вышел Тарас. Сказал «Здрасте!» и пошел на выход. Математик кинулся следом. Семиклассники решили, что он все-таки описался от страха.

* * *

Я с огромным уважением отношусь к труду курьеров. Но иногда не понимаю, как себя вести. Вот звонит телефон, и милый девичий голосок радостно сообщает:

– Я здесь. Скоро буду.

Кто здесь? Кто скоро будет? Мы все – муж, сын и дочь – пользуемся услугами доставки. Часто домашние оставляют мой номер телефона в качестве дополнительного. То есть я привыкла к неожиданностям.

На ночь я ставлю телефон на вибрацию. Выключить боюсь – из-за мамы, живущей далеко от нас. Вдруг что случится? А с ней все время нужно быть начеку – в свои семьдесят три года она ощущает себя на восемнадцать и в любой момент готова броситься во все тяжкие. Мне бы такое ощущение.

Телефон загудел и начал подпрыгивать на тумбочке в семь тридцать утра. Я сначала разглядывала часы, чтобы понять, на каком свете нахожусь и в каком часовом поясе – только вчера вернулась из командировки, и разница во времени составляла пять часов. Потом посмотрела на день недели. Конечно, была суббота. То есть я не проспала контрольную по математике первым уроком в школе, первую пару в институте и планерку на работе. И даже не проспала первые уроки своих детей. Никого никуда не надо отводить.

Высветился незнакомый номер. В такое время звонки с незнакомых номеров не предвещают ничего хорошего. Поэтому я ответила.

– Да, – прохрипела я в трубку.

– Утро доброе, доставка, через пятнадцать минут примете? – уточнил без особой надежды в голосе курьер.

– Я ничего не заказывала, – буркнула я. Да и мои близкие в страшном сне не организовали бы доставку ранним утром в субботу.

– Ну, может, не вы, а вам, – ответил курьер, и я слышала, как он что-то отхлебнул. Кофе. Мне немедленно захотелось кофе. Горячего, крепкого и сладкого.

– Да, мне точно никто не мог, – с грустью призналась я. – А что там?

– Сейчас посмотрю. – Курьер зашелестел страницами. – Клубника.

– Клубника точно не мне. Наверное, ошибка. Можно, я спать пойду?

– Можно. Только примите доставку, хорошо? – попросил он и сладко зевнул.

– Как там на улице? Гадость? Что вообще в мире происходит? – зачем-то спросила я, поскольку курьер молчал и пил кофе.

– Гадость. В мире неспокойно.

– Хорошо, везите вашу клубнику.

– Везу. Только она не моя, а ваша. Может, праздник какой, а вы забыли?

Наверное, такие разговоры с курьером могут случиться только ранним субботним утром. Я подскочила, проснувшись окончательно. Пошла варить кофе, разглядывая календарь и гадая, что такого важного опять пропустила. Дни рождения детей, мужа, мамы отпадали. Мой тоже. До Восьмого марта еще дожить нужно. День святого Валентина? Тоже не подходит, да и некому мне валентинки в виде клубники слать. Я закрыла двери в комнаты, чтобы дети и муж не проснулись от звонка домофона. Приняла клубнику, оказавшуюся в шоколаде и с выведенными буковками «love». Естественно, никакой записки. Я бы могла припомнить список воздыхателей, но спустя четверть века законного брака от него даже воспоминания не осталось.

Закрыла дверь за курьером и тут же зазвонил телефон. Мама.

– Манечка, поздравляю с годовщиной свадьбы! – закричала она в трубку так, что я оглохла.

– Чьей? – не поняла я. – С тобой все в порядке? Нормально себя чувствуешь? Ничего не случилось?

– Конечно, случилось! Ты вышла замуж в этот день, и я стала самой счастливой тещей на свете. Передай Андрюше мои поздравления. У меня такой золотой зять. Пожелай ему от меня крепкого здоровья. И скажи, что я ему очень благодарна за то, что он взял тебя замуж. Просто низкий ему поклон за это!

– Спасибо, передам, – процедила я. Этот текст я слышу почти каждую неделю, а не только по случаю годовщины. Мама убеждена, что ее зять совершил подвиг, взяв меня замуж. А за то, что терпит меня столько лет, ему памятник при жизни надо поставить. Мама прямым текстом это сообщает. Наверное, думает, что за неделю я об этом забыла.

– Ты не удивлена, что я помню дату? – с гордостью уточнила мама.

– Нет, не удивлена. У тебя один зять – первый и последний, так что одно число запомнить несложно.

– Какая ты неприятная с утра. Да еще в такой день. – Мама обиделась. – Как тебя Андрей терпит?

Только я прилегла на диванчик в кабинете, как в дверь опять позвонили. Курьер принес цветы.

– С годовщиной! – закричал он на всю лестничную клетку.

– И вас, – отчего-то ответила я.

Цветы были от мужа. Он сладко спал. Очень хотелось его убить.

* * *

Сима нашла вид спорта, которым хотела бы заниматься после художественной гимнастики. Керлинг. Посмотрела соревнования, быстро разобралась в правилах и вынесла вердикт: «Это физика и математика. Растяжка у меня и так есть».

Но занялась она все-таки не керлингом – фехтованием. Там, как выяснилось, существует понятие «гимнастический выпад». А с ним у нее не просто прекрасно, а супермегапрекрасно. Пока соперники делают шаг, дочь практически садится на шпагат, и все – противник повержен. Бегает по дому со шпагой. Говорит, что выиграла два боя, представляя на месте противника биологичку. Тренер пожимает плечами – у каждого своя мотивация и свой противник.

* * *

В наш спортивный родительский чат пришло сообщение от мамы с просьбой добавить в этот чат отца ребенка: ссылка на контакт – «Мишутка» и милый морской котик на аватарке. Мне даже стало немного стыдно за себя. У меня муж записан полным именем, даже без уточнения «любимый муж», и никакой аватарки – ни котика, ни медвежонка.

* * *

На уроке английского восьмиклассники проходили герундии и инфинитивы. Надо было составить предложение. Никита составил: «Нет смысла учить биологию». Алена: «Я избегаю Веру Ивановну». Вера Ивановна – учительница математики, если что.

* * *

Я страдаю. Мне больше не надо никого никуда возить. Вот раньше – захвати тренера, еще одну гимнастку, отвези, забери трех, а не двух девочек. Не нужно вставать ни свет ни заря на каникулах, чтобы успеть впихнуть в дочь кашу, сделать ей пучок, разгрести машину от снега или ледяной корки. И быть на тренировке к девяти утра. Да, и еще сдерживаться, чтобы не начать материться при детях.

Доставку дочери до художественной школы, которая находится в центре города, взял на себя супруг. Ему удобно. Он назначает встречи в ближайшем ресторане, пока Сима рисует, или добегает до офиса, который рядом. Но и от фехтования меня отлучили. Там клуб пап, а не мам, как в гимнастике. Отвозят, ждут и забирают папы. Мамы и бабушки – большая редкость. Наверное, потому что сумка с экипировкой шпажиста может соперничать с баулом хоккеиста. Она здоровенная и неподъемная. И эту сумку нужно дотащить на официальный четвертый, а по факту – шестой этаж здания, где расположилась секция. Лифта нет. То есть теоретически он существует, но никогда не работал, ни одного дня. Почему? Никто не знает. А шестой этаж получился, видимо, из-за ошибок проектировщиков, заложивших лишний пролет. В этом же здании – секция бокса. И боксеры подсчитали, что нужно преодолеть девяносто пять ступенек. Фехтовальщики проверили – да, девяносто пять. И пока поднимешься – считай, разогрелся и размялся. Сумки гимнасток тоже неподъемные – утяжелители для рук и ног разного веса, резина, предметы. Но сумка юной фехтовальщицы, на колесиках, высотой примерно с саму фехтовальщицу. Сима достала старую сумку брата, с которой тот ездил в походы на байдарках по Карелии, и переложила вещи. Так легче. Я чуть не расплакалась, вспомнив, как выгружала из этой сумки пропахшие костром вещи сына, опасаясь наткнуться на дохлую лягушку – запах был соответствующий. И вот теперь с этой сумкой ходит дочь. Говорит, удобная.

Тренера я видела только на фото – прекрасный молодой человек, очень вежливый, судя по переписке. Меня он знает тоже исключительно по переписке. Удивительное ощущение после нескольких лет работы такси-мамой. Но да, я страдаю. Рядом нет девочек – неутомимых болтушек, смешных, сонных. Некого тайно подкармливать шоколадкой – фехтовальщикам, в отличие от гимнасток, можно есть все. Наоборот, Сима там самая худющая. Не нужно замачивать купальник в тазике и стирать так, чтобы не отвалились стразы. Форма для фехтования прекрасно стирается в машинке. Не нужно делать пучок в рекордные сроки. Не нужно ничего преодолевать – заставлять себя вставать, бежать, вытирать слезы девочкам и выдавать успокоительные таблетки бабушкам.

Я смотрела турниры, пытаясь понять правила поединков, увидеть, в какой момент произошел укол. Иногда супруг снимает видео тренировки. Я посылаю его маме, Симиной бабушке, обязательно указывая, что ее внучка – на дальней дорожке справа или слева. Под шлемом ее не всегда можно узнать. Только по косичке, оставшейся напоминанием о гимнастике – чем длиннее волосы, тем красивее пучок, так что стричь нельзя.

Так было и с сыном, когда он вернулся в спорт, после большого тенниса выбрав стрельбу из пневматической винтовки. В теннисе я понимала все, в стрельбе – ничего. Это был только его вид спорта, его увлечение. С Симой в гимнастике мы всегда были вместе, как многие мамы, которые знают, сколько «стоит» каждый элемент, учатся шить купальники и знают по именам-фамилиям всех девочек из конкурирующих клубов. В фехтовании все по-другому. Пока, во всяком случае. Но я понимаю – нужно отпустить и доверять. Дочь-подросток, как и сын-подросток, имеет право на свою страсть, выбор, в том числе в виде спорта. И маме в какой-то момент надо перестать разбираться в правилах, замечать малейшие ошибки, а быть только мамой.

* * *

Симе тринадцать лет. Она младше всех в классе на год из-за меня. Я отправила ее в школу в шесть лет. Девочки-одноклассницы вовсю красятся. Если не вовсю, то ресницы обязательно. И блеск для губ. У Симы после гимнастики осталась огромная косметичка с тенями, помадами всех оттенков красного, подводками и блестками во всех видах. Теперь все это богатство мое. Предлагаю дочери накрасить хотя бы ресницы – та собирается на день рождения.

– Не-е-ет! – кричит Сима.

– Какая у вас девочка! Как вы этого добились? – спрашивает меня одна из мам, жалующаяся на то, что дочь перебарщивает, с ее точки зрения, с косметикой.

Рецепт, как всегда, один. Если хочешь чего-то добиться – поступи наоборот. Симе я делала полный сценический макияж с ее шести лет. На соревнования требовалась не только косметика, но и прическа: зачесать, закрутить, обильно полить лаком, прицепить корону на пучок. Сима рыдала, когда я рисовала ей стрелки и губы. Заливалась слезами, когда красила ей ресницы. Теперь у нее стойкая неприязнь к косметике.

Опять же, из-за гимнастики и фехтования у дочери есть три наряда для выхода в свет – в кино, в театр, в музей – и десять спортивных костюмов разных оттенков и фасонов. Я все ждала момента, когда она начнет наряжаться, крутиться перед зеркалом, требовать платья. И – дождалась. Сима вытащила из шкафа мой бежевый тренч. Надела, побежала смотреться в большое зеркало, разглядывала себя придирчиво. Я чуть не расплакалась от умиления.

– Если хочешь, возьми себе, – сказала я. – Только сейчас в тренче уже холодно. А вот весной – в самый раз.

– Мам, мы спектакль к Новому году репетируем. Я играю почтальона Печкина. И у него был точно такой же плащ. Мне еще нужна сумка почтальона, шарф и шапка, желательно ушанка с дырками.

– То есть ты наряжаешься для спектакля?

– А для чего еще? – удивилась дочь.

Дети придумали, что девочки будут играть мужских персонажей, а мальчики – женских. Так Сима стала почтальоном Печкиным, а Никита – самый высокий и самый крупный мальчик в классе – превратился в Эльзу из «Холодного сердца». Информатик, отвечавший за постановку новогоднего спектакля, похвалил Симу за актерскую игру. Никита же, ростом метр семьдесят пять, так вжился в роль, что перепутал туалеты – пошел в женский.

– А что, я же был в платье! И вошел в образ! – объяснял он.

* * *

Знакомая прислала видео с новогоднего утренника дочки в детском саду. Той досталась роль елочки во втором ряду с краю. В первый поставили девочек-елочек, которые умеют активно кружиться. Заиграла музыка, и воспитательница, перекрикивая и музыку, и родительский гомон, и чей-то плач, истошно завопила: «Елки, пошли! Пошли, елки!»

На том же утреннике все родители были слегка озадачены – Дед Мороз хоть и был в бороде из ваты, но свою собственную, далеко не белую, а очень даже черную, мог бы и побрить. Да и с таким загаром Деду Морозу как-то неприлично. Мамочки, посоветовавшись, решили, что это – автозагар. Уже трое детей после вручения подарков рыдали, сидя на стульчиках. Одна девочка, из особо бойких, оттянула накладную бороду и, показав на родную, черную, радостно сказала: «Как у папы». После чего объявила всем остальным: «Дед Мороз ненастоящий!» Рев подхватили еще несколько детей. Мама бойкой девчушки, по совместительству глава родительского комитета, подошла к воспитательнице и что-то долго шептала той на ухо. После этого Деда увели, оставив Снегурочку раздавать подарки. Снегурка выглядела значительно лучше. Деда увели в кабинет заведующей, где глава родительского комитета собиралась писать жалобу на агентство по предоставлению Дедов Морозов и на конкретного Деда. Как рассказал актер, умоляя не писать на него жалобу, он в агентстве обычно играет пирата. Поэтому и борода, и автозагар. Пират – долгосрочный, а Дед Мороз, можно сказать, разовый выход. Постоянный Дед заболел гриппом после вот такого же детского утренника. Детский вирус к взрослым, оказывается, беспощаден. Дед уже с жизнью прощался. Другие актеры давно расписаны, и остался только он – пират. Завтра как раз его и играет. Вот такая ситуация. И бороду не побреешь, и автозагар быстро не смоешь. «Да и дети в вашем саду чересчур умные. Вот до вас выступали в другом, так никто ничего не заметил». Заведующая и глава родительского комитета, услышав, что дети в их саду умнее, чем в соседнем, растаяли и не стали писать жалобу.

* * *

Когда я училась классе в шестом, в моей школе решили устроить новогодний бал-маскарад. Ну не то чтобы бал, а, скорее, дискотеку, но в костюмах. Учебный процесс был сорван – все обсуждали, кто в чем придет. В те годы еще не существовало интернета и не имелось ни малейшей возможности заказать себе костюм на выбор – от мушкетера и рыцаря до Снежной королевы и Красной Шапочки. Костюмы изготавливались из подручных средств и передавались от старших детей младшим. Да и бэтменов, человеков-пауков, женщин-кошек тогда еще в природе не существовало. Наша фантазия ограничивалась девочкой, которая занималась танцами, из «Приключений Электроника», Машей из «Петрова и Васечкина», Пеппи из фильма «Пеппи Длинныйчулок» и, конечно, принцессой из самого любимого фильма всех девочек «Три орешка для Золушки». Красная Шапочка, Мария, Мирабелла, Мальвина не подходили нам по возрасту. Да, еще были Беляночка и Розочка – из фильма 1979 года производства ГДР. Но наши мамы не собирались шить специальные костюмы на один вечер. Правда, мама моей подруги и главной соперницы Ленки Куприяновой обещала сшить дочери настоящее платье принцессы, о чем Ленка сообщила всем заранее. Мол, чтобы больше никто не был принцессой. Она эту роль «забронировала», как сказали бы сейчас, а тогда говорили: «Я первая!»

Мне же не светило ни платье принцессы, ни пресловутая Красная Шапочка. Я страдала.

– Кем ты будешь? – каждый день донимала меня Ленка.

– Секрет, – отвечала я.

Впрочем, все остальные наши одноклассницы тоже старались делать загадочные лица и говорили, что пока не определились с костюмом, пусть будет сюрприз. Но заверяли Ленку, что точно не заявятся на вечер в платье принцессы.

– Давай ты будешь цыганкой, – предложила моя мама.

– И что я надену?

– Вот, смотри!

Мама достала свою ночную рубашку – что-то черное, на одно плечо. Повязала мне на пояс платок, когда-то кем-то подаренный. Такой, павловопосадский, с кистями по краю. Нагребла в шкатулке какие-то бусы.

– Ну вот, прекрасный костюм! – заявила мама, глядя на меня.

– Мне не нравится. – Я была похожа на пугало, а не на цыганку.

– Ты можешь взять мою косметику – накрасишь губы, ресницы. Подведешь карандашом стрелки.

Это был запрещенный прием. Я всегда мечтала накраситься. И это был первый шанс, абсолютно законный. До этого я тайно брала мамину помаду, проводила по ней пальцем, совсем чуть-чуть, чтобы было незаметно, и размазывала по губам. Стрелки я пыталась нарисовать обычным грифельным карандашом. Про тени даже не мечтала. А тушь была и вовсе под строжайшим запретом. Дефицит. Не достанешь. К маме забегала соседка, чтобы попросить не молоко или сахар, а мазнуть один раз тушью по ресницам. Мама очень не любила ту соседку.

– Хорошо, – согласилась я.

На вечер я накрасилась щедро – стрелки до висков, тени до бровей, ресницы. Ленка говорила, что их надо накрасить, потом посыпать мукой и снова накрасить, поверх муки. Тогда точно получится. Получилось. Ну и губы, конечно. Губищи. Как ни странно, наряд вдруг заиграл, я стала похожа на цыганку. Мама разрешила мне взять плойку, и я долго крутила кудри, рискуя получить ожог, удар электричеством или остаться лысой. Плойка при соприкосновении с волосами шипела, дымилась и искрила.

На дискотеку я шла, будто меня там ждал принц, или мушкетер, на худой конец. Когда вошла в зал, там уже были четыре цыганки разной степени цыганистости. Я потрясала бусами, Ирка – браслетами. Но накрашены мы были одинаково, и кудри у нас тоже были одинаковые – уж как смогли. Платки на поясе тоже не сильно отличались. Последней на вечере появилась Ленка. Зареванная. Тушь размазалась, помада тоже. Нос был красным. Ленка была в костюме цыганки, а не принцессы. Ее мама сказала, что шить платье на один вечер дорого и незачем, так что вот – платок, ночнушка. Но разрешу накраситься своей косметикой. На той дискотеке все девочки были цыганками, а мальчики – мушкетерами. Им всем мамы сделали плащи из занавесок. Они тоже страдали.

* * *

Катя написала, что уже час бьется над разгадкой, что такое «емапа», которое требует Ева. Старшие дочери уже догадались, но Катя попросила их не подсказывать.

– Почему? – уточнила Алиса, с тревогой глядя на мать.

– Ну должна же я найти общий язык с собственной дочерью!

– С нами ты не пыталась его найти, – заметила средняя, Полина.

– Ева, пойдем, я дам тебе яблоко. Пусть мама дальше с ума сходит, – покачала головой Алиса. «Емапа» оказалось яблоком.

* * *

Еще прекрасное сообщение от Кати: «Я упала в коридоре, и у меня болит палец. Мне нельзя сидеть дома с детьми».

* * *

Катина свекровь приехала на день рождения младшей внучки. Долго молчала, наблюдала и наконец объявила:

– Евочку надо отдать в секцию айкидо.

– Какой аргумент в пользу айкидо? – вежливо уточнила Катя, у которой две старшие дочери занимаются гимнастикой и делают успехи. У старшей – стабильность, характер, техника. У средней – невероятная гибкость спины и столь же невероятный артистизм.

– Для гимнастики у нее конструкция не подходит, – авторитетно заметила свекровь.

Катя в тот момент продумывала план убийства свекрови.

* * *

Вспомнила историю про свекровь. Конечно, тетя Люся была невыносима. Нам она была совсем уж дальней родственницей, а может, даже не родственницей, но и до нас долетали лучи ее пылкой любви. У тети Люси было два сына. Оба счастливо и рано сбежали из дома, заведя собственные семьи, лишь бы вырваться из материнских цепких и жарких объятий.

Тетя Люся не могла оставаться в стороне. Так и говорила: «Очень хочу, но не могу». Конечно же, невестки ей не нравились – одна плохо готовила и была неряхой, другая слишком хорошо готовила, раскормила мужа и только тем и занималась, что драила квартиру и раскладывала вещи по полочкам. И при этом не работала. Невестки, как могли, терпели свекровь. Но первой, молодой женщине, не нравилось, что свекровь говорила: «ложишь», «чухаешься» – в смысле чешешься, а еще «ехаешь». Вторая изнемогала от рецептов свекрови, например как правильно варить свеклу. Невестка говорила правильно – «свёкла», а свекровь – «свекла», что невестку дико раздражало. Свекровь рассказывала, как чистить картошку, как удалять накипь в чайнике. Но самой острой стала тема котлет. Тетя Люся считала, что в котлеты, которые любит ее сын, невестка должна класть булку, размоченную в молоке, и непременно сладкую. Невестка же стояла на своем – в фарш добавлять яйцо, никакого хлеба, тем более сладкого.

– Так он же так не скушает, а плюнет! – кричала в телефон тетя Люся.

– Не плюнет! – отвечала невестка. – И даже не подавится!

– Вот! – радовалась тетя Люся. – Ты о нем совсем не заботишься. Откормила ему пузо так, что он в дверь не входит. А потом что? Диабет? Сердце?

Старшему сыну повезло меньше, чем младшему. Он жил ближе к матери, и та каждое утро заявлялась к нему «только на пять минуточек». Выгружала многочисленные кастрюли, перевязанные бинтами, – тетя Люся знала уникальный способ так примотать крышку к кастрюле, чтобы ни капли борща в дороге не пролилось. В кастрюлях лежали пирожки с мясом и капустой, гречка с мясом или рыба с рисом, то есть второе. И в конце на стол водружалась банка с маринованными помидорами или огурцами.

– Ты же не сготовишь, тебе ж все некогда, – говорила тетя Люся старшей невестке, которая работала с девяти до шести. – Вот я тебе помогать приехала.

– Не нужны мне ваши кастрюли! – не выдержала однажды невестка.

– Так я и не тебе везу. Не хочешь – не ешь, я ж о сы́ночке волнуюсь. Он уже такой худой стал, и круги под глазами, – вздыхала тетя Люся.

– У меня есть обед! Вот! – Старшая невестка открыла холодильник, достала тарелку с котлетами и плюхнула ее перед свекровью.

Тетя Люся наклонилась к тарелке, понюхала, поддела пальцем, перевернула, проверяя степень горелости, и вынесла вердикт:

– Готовые брала, магазинные.

– Ну и что? Нормальные котлеты! Не хуже ваших!

Подобного оскорбления тетя Люся перенести не могла.

– Не для того я тебе сына отдавала, чтобы ты его котлетами травила.

– А вы… а вы… – полыхнула невестка. – И ваши банки нам не носите. Мы все равно это не едим! Вы в огурцы соль забываете положить! А помидоры вообще взорвались!

Тетя Люся тяжело встала со стула и ушла. Невестка до вечера места себе не находила, несколько раз звонила свекрови, но телефон не отвечал. На следующее утро она винила себя в смерти ни в чем не повинной женщины и велела мужу срочно ехать к маме. Старший сын застал маму в добром здравии и приподнятом настроении. А также в чаду и пару – закатывала новую порцию банок.

Обе невестки забеременели, и тетя Люся ходила совершенно счастливая, хотя до этого извела обеих за то, что не родили ей внуков через девять месяцев после свадьбы. Про старшую невестку говорила, что той карьера нужна, а не сопливые дети. А младшей поставила диагноз «бесплодие». Теперь тетя Люся звонила обеим невесткам по очереди и регулярно приезжала в гости, чтобы помочь. И, конечно, у одной был слишком большой живот для ее срока, значит, многоводие и сама не родит. А у другой и вовсе девочка ожидалась, как решила тетя Люся, определив пол младенца по форме живота. И обе невестки решительно неправильно питались, неправильно одевались, неправильно носили ее будущих внуков и рожать точно будут неправильно.

Невестки родили – старшая сына, младшая дочку. Тетя Люся была на седьмом небе от счастья. Она же говорила, что будет девочка, а ей никто не верил. И что – мама теперь глупая? Мама ничего не понимает? Да мама лучше врачей понимает. Тетя Люся отчаянно хотела сидеть с внуками. Только никак не могла разорваться и определить, кому из невесток больше нужна ее помощь. Вроде как обе безрукие да неловкие… Внук беспокойно спал по ночам, а внучка отказалась от груди. У внука колики, у внучки газики. Конечно, чего ждать от детей, если у них такие бестолковые матери? Тетя Люся с утра ехала к старшей невестке с домашним творожком и отваром ромашки, а потом к младшей – успеть закутать внучку, а то ведь плюс пятнадцать, а она без шерстяных носочков и без байкового одеялка в коляске. Еще вот горе случилось, даже два горя – старшая невестка занялась спортом, чтобы восстановить фигуру, и хочет пораньше выйти на работу. А младшая увлеклась закаливанием – издевается над ребенком как хочет. Тетя Люся однажды приехала и увидела, как невестка дочку холодным душем поливает. Так еле спасла малышку от неминуемой смерти. Была б ее воля, забрала бы обоих внуков и воспитала как положено.

Тетя Люся каким-то образом успевала обзвонить всех знакомых и дальних родственников, которым подробно сообщала обо всех «бедах». Собственно, нам она звонила чаще других. Можно положить трубку на стол и идти заниматься своими делами. Тетя Люся наслаждалась монологом.

Что же сыновья? Они не вмешивались в отношения матери и жен. Надо отдать должное тете Люсе, она ни разу не предложила им такой выбор – «или я, или твоя жена».

Она любила сыновей и внуков до одури и оказывалась единственной, кто был способен в пять утра бежать на первый автобус, чтобы накормить бульоном слегшую с гриппом невестку, забрать коляску и уйти гулять на четыре часа. Она оказалась единственной, кто решился забрать внука из инфекционной больницы под расписку, спать на полу, отпаивать ребенка, выхаживать, выкармливать и часами носить на руках, укачивая. Лишь бы дома. Лишь бы под приглядом.

Тетя Люся сейчас живет на даче. Внуки выросли. Сыновья поседели. Она стала прабабушкой. Все приезжают на праздники ее проведать. И через пять минут уже молодые невестки начинают стонать и закатывать глаза. Потому что тетя Люся считает, что правнуки – худые и запущенные. И не надо было ей уезжать на дачу. Будь она рядом с ними, такого бы никогда не допустила.

* * *

Многодетная мать, в моем случае подруга Катя, неизменно превращается в нескончаемый источник афоризмов. «Новогодние праздники – то волшебное время, когда только убираешь посуду после завтрака, и можно уже начинать готовить обед».

* * *

Старшая из трех Катиных дочерей, Алиса, спрашивает у мамы:

– А правда, есть поговорка: «Как Новый год встретишь, так его и проведешь»?

– Да, правда.

– Значит, опять в бардаке, – сокрушается Алиса, которая единственная во всей семье любит порядок и чистоту и всеми силами, хотя и безуспешно, пытается их поддерживать.

Алиса пишет письмо Деду Морозу: «Дорогие Дедушка Мороз и Снегурочка. Поздравляю вас с Новым годом. Желаю счастья, здоровья! На Новый год я бы хотела получить игрушку в виде авокадо, пижаму с авокадо и помаду со вкусом авокадо. Но если я слишком много пожелала, то можно что-нибудь одно. Если будет сложно найти пижаму с авокадо, можно с кактусами. Но вовсе не обязательно. Спасибо большое. С Новым годом!»

Катя рассказала, что Алиса написала письмо на красивой открытке, положила в конверт, нарисовала сердечки.

Средняя, Полина, написала письмо Деду Морозу карандашом на криво вырванном из тетрадки листочке. Сто раз все стерто и написано заново. Текст мне Катя прислала:

Дорогой Дедумка Мороз. Можеш подарить мне на Новый Год сноу-борд с пончиками, 176, размер батинки 29, ведущая правая нога. Маску норно-лыжную. Бомбочку для ванны от морики дорики. 8 штук. Крем от дольче милк. Набор чтобы делать мороженое. Набор чтобы делать маникюр. Набор чтобы делать шоколад.

Еще год назад она была скромнее. Просила лишь «ручку-стиручку».

Ева письмо диктовала маме. Попросила у Деда Мороза маленькую собачку. Через несколько дней сказала, что тоже хочет бомбочку для ванны.

– Ева, но мы же уже написали письмо! – воскликнула Катя.

– Писи исё, – невозмутимо потребовала Ева.

Письма Деду Морозу Катины дочки складывают в морозилку вечером. Утром проверяют. На месте писем появляются три конфеты. Катя в ночи письма вынула, конфеты выложила. Но по дороге в комнату Евино письмо уронила. Утром его обнаружила Полина.

– Ой, мама, а Дед Мороз Евино письмо потерял! Теперь Ева подарок не получит?

– Получит. Мы еще раз письмо в морозилку положим. – Катя пыталась оправдать нерадивого дедушку.

– Как он мог потерять? – возмущалась Полина, видимо, представив, что Дед Мороз и ее письмо может потерять.

– Ну, понимаешь, Дед Мороз тоже живой человек, – объяснила Катя. – Он просто устал. Представляешь, сколько холодильников ему приходится открывать!

– Зато он может есть по ночам, – завистливо заметила Полина.

У Кати – детская травма. Она всегда находила подарки на Новый год раньше, чем они оказывались под елкой. Да и искать особо не приходилось – Катина мама складывала их в нижний ящик платяного шкафа. Поэтому Катя никогда не верила в Деда Мороза и решила сделать все возможное и невозможное, чтобы ее дети в него верили как можно дольше. Прятала подарки в разных местах и никогда не повторялась. Правда иногда, а точнее каждый год, забывала, куда в этот раз их засунула. Перерывая в глубокой ночи балкон, наткнулась на подарок, который приготовила для мужа, кажется, три года назад. А еще обнаружила игрушку – авокадо, – купленную для Алисы в прошлом году. К счастью, Алиса все еще не разлюбила авокадо в виде игрушек, сережек, пижам и ручек с ним же. Но куда делись подарки, приготовленные на этот год, Катя вспомнить не могла. Только Алиса точно знала, что и на каких полках находится в их доме. Если Ева теряла любимое платье, старшая дочь уверенно заявляла, что оно в стиральной машинке. Катя даже не помнила, как его туда запихнула. Если Полина теряла тетрадь по русскому, чему очень радовалась, Алиса беспощадно находила ее в рюкзаке сестры. Но Катя не могла спросить у дочери, куда делся подарок для нее же. Муж тоже не мог стать источником информации – он вообще не умел хранить секреты: стоило дочкам его поцеловать, как он таял и немедленно все выбалтывал.

– Ты можешь рассказывать мне, куда спрятала, я тебе напомню, – предложила я.

– Да, только я забуду, что именно тебе об этом рассказала!

– Дед Мороз не принес мне сноуборд, – жалуется Полина. – Я же не ласты у него просила. Сноубордов у него должно быть завались!

* * *

Эта новогодняя история произошла с одним моим знакомым, детским писателем. Назовем его Игорь. Он поехал в подмосковный город на встречу со своими маленькими читателями и их родительницами. Игоря обожали мамы, бабушки и тетушки. Он был уютным – с мягким прищуром, ласковой улыбкой, красивым баритоном. Прямо Дед Мороз.

Детям раздавал конфеты, вытаскивая их из-за уха (единственный фокус, которым владел в совершенстве), позволял себе обнимать мам, а бабушкам целовал руки. Со стороны казалось, что Игорь вообще не способен на что-то плохое. Разве что выпить да в баньку сходить. Ну нормальный мужик. Сокровище, а не мужчина. А уж как читает детям сказки собственного сочинения! Мамы чуть не плакали.

Так вот, после той встречи Игорь за ужином выпил чуть больше обычного и позволил особо восторженной поклоннице разделить с ним трапезу и проводить себя в гостиницу. Прямо до номера.

Вернувшись домой, он, наряжая елку, с теплой улыбкой вспоминал эту поездку как одну из лучших. А через неделю почувствовал неприятные ощущения во всем теле. Нашел у себя покраснения, которые вызывали зуд. А тут, как назло, подарки, гости, родственники, хлопоты, в магазин бежать то за майонезом, то за шампанским – к врачу некогда сходить.

Поскольку детский писатель обладал богатым воображением, он тут же обнаружил у себя все остальные симптомы страшного венерического заболевания. И начал переговоры с собственной совестью. Сначала ему хотелось позвонить той поклоннице и высказать все, что он о ней думает. Но бумажку, на которой был записан номер, он предусмотрительно выбросил.

Тогда Игорь позвал жену – а он был давно и прочно женат – и признался во всем. Жена, как и ожидалось, устроила скандал, собралась подавать на развод и начала припоминать прошлые обиды. Но решила отложить решение вопроса «на после праздников».

– Может, мне к врачу? – жалостливо спросил детский писатель. Ему с каждым часом становилось все хуже. Он уже буквально умирал.

Жена, все-таки родной человек, отвлеклась от селедки под шубой, своего фирменного блюда, посмотрела на мужа и вызвала скорую.

Игорь горел не от стыда, как она надеялась, а от высокой температуры. И уже начал бредить, вспоминая, как они познакомились в парке, как он влюбился в нее с первого взгляда. Конечно, это был бред: познакомились они в гостях, где будущий детский писатель неприлично нажрался и неприлично же лез целоваться.

Врач, пожилая, уставшая женщина, осмотрев больного, начала прыскать в кулак, едва сдерживаясь. Жена тем временем сообщала ей, что этого детского писателя нужно немедленно вернуть к жизни, чтобы она могла начать убивать его медленно и мучительно в отместку за все годы испорченной жизни.

– У него ветрянка, – сказала врач.

– Что у него? – не поняла жена.

Детский писатель уже ни на что не реагировал, находясь в длинном коридоре, по которому шел к свету, – это он потом жене рассказывал.

– Ветрянка. В любом случае, после сорока лет риск заболеть увеличивается. И болезнь протекает очень тяжело.

– У нас дети взрослые! – ахнула жена. – Да и он мне сам признался, что у него… в командировке… было…

– А он переболел ветрянкой в детстве? – спросила врач.

– Не знаю, – призналась жена и расплакалась. Она, как оказалось, очень многого не знала о человеке, с которым прожила четверть века.

– Мажьте зеленкой. Температуру нужно сбивать, общение – ограничить, – сказала врач.

Ветрянка далась Игорю очень тяжело. Родственников и гостей пришлось отменить. Как и спиртные напитки.

Писатель тоскливо смотрел телевизор. Жена мазала его зеленкой. Он испытывал стойкое унижение – и от диагноза, совсем не героического для мужчины под шестьдесят, и от того, что жена измазала его зеленкой вдоль и поперек. Да еще всем звонившим с поздравлениями сообщала диагноз.

Он вспомнил: на той лучшей встрече с читателями к нему подошли девочка с мамой. Девочка взяла автограф, мама обняла. И девочка была в зеленых пятнах. Он еще пошутил, что ей маскарадный костюм не нужен: Дед Мороз ее и так заметит.

А еще детский писатель думал о том, что мог бы и не рассказывать жене про командировочную связь, поторопился. И, уже выздоравливая, спрашивал в потолок, за какие грехи его настигла детская, а не взрослая болезнь? Да еще в Новый год. Может, это знак какой?

* * *

– Почему никто не хочет слушать про лошадку? – возмущается Полина. Речь идет о стихотворении Некрасова. «Однажды в студеную зимнюю пору я из лесу вышел, был сильный мороз…» Полина читает его не просто выразительно, а еще и показывает. И лошадку, и хворосту воз.

– Учительница послушала до лошадки и сказала, что достаточно, – жалуется Полина. Я даже ржание не изобразила. – Дед Мороз дослушал до сильного мороза и предложил поиграть в снежки из ваты. Маша, ты тоже не хочешь слушать? – Полина спросила с явным вызовом. Мы уселись на диван и прослушали до конца. Как выдержали – не помню. Я икала от смеха. Мой муж прихрапывал не хуже лошадки. Полина была счастлива. Вышла на поклон. Собиралась читать на бис.

* * *

Знакомая прислала фото грамоты, выданной ее сыну-первокласснику за поделку «Новогодняя свеча». Грамота красивая, с печатями, подписью директора школы. Все как положено: «Награждается обучающийся… победитель общешкольной вставки “Новогодняя поделка”».

Никто эту «вставку» не заметил, кроме свекрови, которая объявила любимому внуку, что грамота – филькина, раз написана с ошибкой.

– Моя грамота, не Филькина! – кричал внук, думая, что его поделку перепутали с поделкой мальчика Филиппа.

– Я говорила, что надо отдавать в другую школу, – заявила свекровь невестке. – Дети не знают, что такое «филькина грамота», чему их вообще учат?

Моя приятельница залезла в Википедию, чтобы объяснить сыну значение фразеологического оборота, но сдалась. Для начала надо было объяснять про Ивана Грозного, Митрополита всея Руси Филиппа Второго и Малюту Скуратова, от чьей руки тот погиб.

Грамоту торжественно поставили на самое видное место в шкафу назло свекрови.

* * *

Приехала в гости к подруге – маме третьеклассницы Маши.

– А вы можете сделать со мной домашку по английскому? – вдруг попросила Маша.

– Могу, конечно, но твоя мама прекрасно знает английский, – удивилась я.

– Но она так орет! – сообщила мне шепотом девочка.

Представить себе подругу, которая даже громко говорить не умеет, орущей я была не в силах. Хотя… учитывая обстоятельства – воскресный вечер, несделанная домашка…

* * *

На катке девчушка лет шести учит кататься подружку. Девчушка явно из профессионалок, за плечами как минимум несколько лет секции. Подружке лет девять, и она очень крепкая и рослая для своего возраста девочка. На две головы выше спортивной малышки и раза в два тяжелее.

– Ну вот, молодец, – подбадривает та мультяшным голосом, какой бывает только у маленьких девочек. – Не бойся, я тебя держу!

В этот момент у всех проезжающих мимо взрослых одна мысль – спасти малышку.

* * *

В парке. Опять дурацкая погода – резкое потепление в январе и дождь. Главные дороги посыпаны песком, но он под дождем смешался с лужами и стал очень похож по цвету на собачьи какашки. Какашки, которых тоже немало, так же размыло дождем, и они смешались с песком.

– Осторожно! Не наступи! – кричит мне муж. У него настоящая фобия. Каждый раз думаю: он сожжет только мои кроссовки со следами экскрементов или меня заодно?

– Это песок, – замечаю я. – А вот ты точно наступил в какашку.

Муж в панике бежит в сугроб, чтобы стереть следы то ли песка, то ли того самого.

В это же время на дорожке стоит девчушка и, глядя в небо, рыдает на одной ноте: «Я устала!»

Ее понять можно. Я тоже устала и бурчу, что погода и условия – не самые благоприятные для прогулки. Ноги дрожат, руки тоже. Я уже два раза шмякнулась на попу. В третий раз не очень хочется.

Мама малышки уговаривает ее пойти другой дорогой.

– Там нет чаю!!! Нет там чаю!!! – кричит небесам девочка. Видимо, ей пообещали в конце прогулки чай из уличного кафе на колесах.

– Мы пойдем короткой дорогой, – увещевает мать.

– Там нет чаю и я устала! – причитает малышка, взывая к высшим силам.

Я тоже устала и хочу кофе. И тоже готова орать в небо. Муж говорит, что я веду себя как капризный ребенок.

* * *

У меня есть подруга Лена. Бывшая коллега. Мы редко созваниваемся, однако Лена из тех, кого ты можешь не слышать годами, но знать, что она есть. И ответит, будто вчера расстались: «О, привет!» Как правило, мы созваниваемся во время моих кризисов. Любых – творческих, личных, жизненных. Я рассказываю Лене о том, что случилось и что не вижу выхода. Вот вообще никакого.

– Ой, ну что ты причитаешь? – удивлялась Лена. – Помнишь Ирку – Ирка была нашей общей бывшей коллегой. –  Вот ты хотя бы знаешь, от кого ребенка родила, а Ирка не знает, представляешь? И мужа у нее нет, а у тебя есть! – восклицала Лена. – А еще у нее собака заболела!

Я понимала, что по сравнению с Иркой у меня действительно все неплохо.

Шли годы.

– Ой, ну что ты причитаешь? – восклицала Лена в очередной раз, когда я жаловалась, что не вижу выхода из тупика и что сейчас так плохо, как никогда. – Вон Ирка второго родила и опять не знает, от кого именно. Ты хоть знаешь, от кого у тебя дети! И муж у тебя есть, а у Ирки как не было, так и нет. Еще и кошка беременна. Неделю на даче провели – и вот результат.

По сравнению с Иркой и беременной кошкой у меня в жизни все действительно выглядело неплохо.

Шли годы.

– Ой, ну что ты причитаешь? У Ирки сын-подросток решил тоннели в ушах сделать, мама чудит и говорит, что у нее деменция, но никакой деменции нет, Ирка проверяла. Собака старая, на один глаз уже ослепла, кошка опять беременна, но уже другая, не та, та сбежала, и машина сломалась, а им уезжать, – в очередной раз говорила мне Лена.

Да, у меня по сравнению с Иркой была тишь и благодать в семейной жизни. Мама, правда, тоже «чудила», но хотя бы не изображала деменцию.

Шли годы.

– Ой, ну что ты причитаешь? У Ирки мужик объявился, требует анализ ДНК. Говорит, что дочь точно от него. У него, видишь ли, вспыхнули отцовские чувства. В суд подал – установить отцовство. Ты хотя бы знаешь, от кого у тебя дети.

Да, наверное, это главное счастье – знать, что в твоей жизни не появится бывший, который вдруг решит потребовать анализ ДНК ребенка, которого ты давно привыкла считать только своим.

Если кажется, что твоя жизнь находится в тупике, из которого нет выхода, вспомни, что всегда есть Ирка, у которой проблемы посерьезнее.

* * *

Катя решила устроить семейную фотосессию. Чтобы все красивые, в нарядах family look.

– Зачем? – удивился Катин супруг. – Я уже фотографировался в прошлом году на паспорт.

* * *

У каждого человека есть незакрытый гештальт из детства. Точнее, из школы. У моего мужа – так и не сделанное выжигание на дощечке. Гвозди́ки для мамы на Восьмое марта. У меня – орешки со сгущенкой. Тесто прилипло к форме, да и банка со сгущенкой взорвалась в процессе варки. Впрочем, шоколадная колбаса мне тоже так и не удалась. Учительница сказала, что я неправильно распределила печенье – оно не напоминает жир в настоящей телячьей колбасе. У Кати – свой гештальт, так и не сшитый фартук. Дома не было швейной машинки, а в семье денег, чтобы приобрести миллиметровую бумагу для выкройки. Катя сделала выкройку из обычной газеты, и этот позор так и остался главным кошмаром ее школьной жизни. Учительница труда смеется, одноклассницы подхихикивают. У всех – красивые фартуки, и они уже раскраивают юбку-солнце, только Катя сидит в углу и плачет.

Сейчас во многих школах уроки технологии, бывшего труда, изменились. В нашей, например, никто не шьет, не готовит, не строгает табуретки. Дети пишут конспекты, не вникая в содержание. В школе Катиных детей уроки технологии остались приблизительно в прежнем виде. Девочки шьют фартуки.

– Ты представляешь, я получила трояк за фартук! – позвонила мне подруга, пылая от гнева.

– Да, понимаю, обидно.

Сколько раз сама занимала последние места на конкурсах стихотворений и басен! Я – ученица поэта Юрия Левитанского, писатель. Сколько раз получала двойки и тройки за сочинения, которые писала для своих детей! Они, к счастью, родились лишенными гуманитарных импульсов.

Катя, дочери которой занимаются художественной гимнастикой, давно шьет купальники сама. Иначе разоришься. Шьет не только своим девочкам, но и на заказ. А купальник для гимнастики – не фартук какой-то. Это высший пилотаж.

У Кати появился шанс закрыть гештальт. Она поехала в любимый магазин тканей и купила лучшую, не предназначенную для фартуков, но невероятно красивую. Потом долго рассматривала выкройки, которые пятиклассница Алиса сделала в школе под присмотром учительницы – фартук, передник. Катя никак не могла понять, как правильно сложить этот самый передник. И зачем он вообще нужен.

Но сложила, прогладила, прометала. Алиса вернулась из школы в слезах. Оказалось, передник надо было не проглаживать, а тереть о край стола.

– В смысле тереть? – Катя пыталась понять, что за новый способ глажки, о котором она не знает.

Алиса объяснила, что учительница технологии Людмила Александровна кричала на весь класс, потрясая Алисиным фартуком:

– А если у вас нет утюга? Как вы будете проглаживать? Вот, взяли, сложили и трете! – Учительница показала, как правильно тереть.

За выкройку Алиса, то есть Катя, получила «трояк», потому что передник был неправильно сложен. Да еще, какой ужас, прометан.

– А если у тебя нет лишних ниток, то как? Ты их на наметку пустишь? Расточительство! Распороть все! – гаркнула учительница.

Дома, уже поздним вечером, Катя вспомнила, что она не просто так, а умеет шить купальники для выступлений и выкладывать на них стразы. И даже делать так, чтобы купальник сидел как влитой и никакие трусы не торчали. Да что там! Она ведь умеет шить подкупальники, бесцветные, а это – отдельный вид искусства. Подкупальник не должен быть заметен под купальником. Ни один шов не имеет права торчать или просвечивать. Катя решительно отбросила в сторону фартук с передником, снова все раскроила, прогладила, не справившись с трюком «потереть о край стола», наметала. Алиса крутилась рядом и просила делать наметку не такой аккуратной:

– Мам, закрой глаза и наметывай. Тогда точно получится как я делаю.

Фартук выглядел отлично. Оставалось только прострочить.

Из школы Алиса опять вернулась в слезах. «Трояк» подтвердился. Алиса, то есть Катя, неправильно сложила лямки, которые держат передник, – надо было просто, пополам и еще раз пополам, а Катя загнула красиво.

– Людмила Александровна говорит, что мы должны уметь шить мужские трусы и гладить без утюга, – рассказывала, все еще хлюпая носом, Алиса. – Можно я к мальчикам перейду? Они компьютерные языки проходят.

Поскольку гештальт Катя так и не закрыла, она написала классной руководительнице заявление с просьбой перевести дочь к мальчикам, избавив ее от шитья фартуков. Катю вызвали в школу для разговора с учительницей технологии.

Людмила Александровна рассказывала, как важно научиться шить именно мужские трусы, и просто жизненно необходимо уметь обходиться без утюга.

– Это еще почему? – уточнила Катя.

– А если муж не может купить утюг? Если у него денег нет? А трусы нужны? – с праведным гневом возмутилась вопросу Людмила Александровна.

– Так и на фига такой муж? – спросила, не сдержавшись, Катя. – Если он не в состоянии купить утюг и требует сшить себе трусы?

– Вот! Современные матери! – Людмила Александрова произнесла это как приговор.

– Нет, ну сами посудите. Если муж умеет программировать, он, всяко дело, заработает и на трусы, и на утюг. Если девочка умеет программировать, то она и швейную машинку себе купит, если вдруг захочется. А вот если уметь шить только фартуки, то фига с два ты на швейную машинку заработаешь.

Людмила Александровна, кажется, одновременно схватилась сразу за сердце, голову и печень на всякий случай. Алису перевели в класс мальчиков. Учительница сказала, что она еще ее вспомнит и будет жалеть, что не научилась шить мужские семейные трусы.

В компьютерном классе случилось то ли короткое замыкание, то ли дети постарались и вырубили все компьютеры разом, то ли еще что-то. Но на время ремонта мальчики на технологии писали конспекты, а Алису вернули на технологию к девочкам. По гендерному признаку, так сказать.

Людмила Александровна торжествовала, увидев на пороге класса несчастную Алису.

– А я знала! Знала, что ты еще попросишься назад! – объявила учительница.

– Вообще-то я не просилась, – заметила Алиса, но Людмила Александровна предпочла ее не услышать.

– Тебе очень повезло! Сегодня мы учимся пришивать пуговицы! – объявила Людмила Александровна. – Наверняка ты не умеешь!

– Вообще-то умею, – буркнула Алиса, но учительница опять сделала вид, что не услышала.

– Вот, держи пуговицу, ткань. Надеюсь, сорока минут тебе хватит, – хмыкнула Людмила Александровна.

Алиса за пять минут пришила пуговицу и пошла сдавать работу.

– Вот! – радостно воскликнула Людмила Александровна. – Я так и знала! Ты не умеешь пришивать пуговицы!

– В смысле? – не поняла обалдевшая Алиса. Пуговицы она пришивала не только себе, но и младшим сестрам, особенно часто Полине. Та не могла надеть платье или юбку так, чтобы не вырвать пуговицу с корнем. И Алиса овладела навыком пришивать намертво.

– А ты неправильно пришила! – объявила Людмила Александровна. – Ты пришила диагональными стежками!

– Ладно, давайте пришью крестиком, – пожала плечами Алиса.

– И это тоже будет неправильно! – Людмила Александровна чуть в ладоши не хлопала от счастья, что ученица не умеет пришивать пуговицы правильно.

Тут даже Алиса не нашлась что ответить. Ее технический склад ума не мог выдать больше ни одного варианта пришивания.

– Девочки! Как мы пришиваем пуговицы? – обратилась к классу учительница.

– Змейкой, – ответили недружным и понурым хором девочки.

– Это как? – не поняла Алиса. Я бы тоже не поняла.

– Ну подумай. Неужели так сложно? Ты в какой школе учишься? – Людмила Александровна решила довести Алису до ручки. Точнее, до ножниц.

Мне так Алиса рассказала. Людмила Александровна каждый свой наряд украшала цветком, сделанным своими руками, к чему призывала и учениц. Учительница пыталась убедить девочек, что кофточка, пусть и старая, становится совершенно новой, если к ней прикрепить цветок. А какая экономия! Ни один лоскуток ткани не пропадает! Людмила Александровна украшала свои блузки огроменными цветами. И Алиса боролась с желанием отрезать ножницами этот цветок, который находился напротив ее носа. Учительница над ней нависала.

– Так в какой школе учишься? – Людмила Александровна пошла долгим путем.

– Э… в общеобразовательной.

– А точнее? – нависла еще ниже учительница.

– В старшей.

– А еще точнее? – не сдавалась технологичка.

– Адрес назвать? Или геолокацию включить? – Алиса пыталась внести хоть какую-то логику в диалог.

– Какая же ты… – учительница мучительно подбирала слово, – неразумная девочка. – Мы живем в Зареченском районе. Значит, школа у нас Зареченская. Поэтому как мы должны пришивать пуговицы?

– Как? – Алиса окончательно впала в ступор, пытаясь провести логическую связь между районом проживания и пуговицей.

– Змейкой! – воскликнула учительница. – Вот смотри, как Настюша пришила. У нее и на форме все пуговицы так пришиты. Молодец, Настюша.

– То есть английской буквой «зет»? – уточнила на всякий случай Алиса.

– Нет! Не английской буквой, а змейкой! – обиделась учительница.

– И где вы видели такую змейку? – Алиса гадала, то ли Людмила Александровна сошла с ума, то ли она. Ну зачем пришивать пуговицу именно так, когда можно проще и быстрее?

– Иди пришей и подумай!

– О чем думать? О пуговице? – опять не поняла Алиса.

– Какая же ты… неразумная девочка, – обиделась Людмила Александровна. – Вот поэтому даже фартук не можешь сшить!

* * *

Но история с фартуком не закончилась. Людмила Александровна объявила, что именно она будет выставлять Алисе оценки, поскольку большую часть времени она училась у нее, а не в айти-классе. И без готового изделия в виде фартука аттестовать Алису будет сложно.

Алиса принесла фартук, который строчила дома сама. После четырехчасовых тренировок по гимнастике. Умирая от усталости.

– Прекрасно, просто прекрасно, – разглядывала косые и кривые швы учительница. – Но я не могу его принять! Он недоделан!

– В смысле, недоделан? – Алиса начала закипать, и я ее прекрасно понимаю. Полночи ты строчишь какую-то хрень, а она еще и недоделана!

– А где колечко? Это же самое важное! – радостно спросила Людмила Александровна.

– Какое колечко? – Алиса со своим математическим мозгом опять впала в ступор, пытаясь склеить кольцо и фартук в одном изделии. При этом кольцо должно было иметь принципиальное значение. Логика отказывалась прослеживаться. Здравый смысл тоже.

– Как какое? Ну хотя бы от занавески, если другого нет!

Тут матрица в мозгу Алисы окончательно сломалась. Впрочем, в моем тоже, когда я слушала пересказ этой истории. Алиса замолчала, давая мне возможность использовать писательскую фантазию, придумывая сюжетный ход, где фартук, кольцо и занавеска имели бы хоть что-то общее. Я не справилась.

– Полотенчико! – дала подсказку Людмила Александровна, чем окончательно ввела Алису в транс абсурда. Даже я была готова задушить учительницу фартуком, затянув занавеской и положив сверху кольцо. Только куда девать «полотенчико» – ненавижу это слово, – я придумать не могла. Разве что в виде кляпа использовать.

– Алиса, не томи, я сейчас взорвусь, – попросила я.

– А мне каково было…

Оказывается, современные дети должны шить не просто фартуки, как в наше время, а с разными «приблудами». Рядом с карманом надо пришить петельку и вдеть в нее кольцо, на которое можно повесить «полотенчико». Потому как фартук без колечка – не фартук. Почему нельзя взять полотенце, которое лежит рядом? Людмила Александровна на этот вопрос не ответила. Еще час она читала несчастной Алисе лекцию, что у каждой девочки должны быть отдельные «полотенчики» для ручек, для ножек, для личика. Все в уменьшительно-ласкательной форме. И вытирать «личико полотенчиком для ручек» категорически нельзя. О чем Алиса сообщила маме.

Катя выразилась вполне конкретным словом, которое нельзя произносить при детях. Впрочем, я тоже не смогла подобрать синоним и выразилась бы точно так же.

* * *

Вася сообщил, что уезжает на неделю. Поживет отдельно на съемной квартире.

– Может, возьмешь котлеток? Или блинчики? Или курицу? – предложила я, доставая здоровенный контейнер и приготовившись укладывать еду на трое суток как минимум.

– Ну давай, – согласился сын. – Что-то ты, мам, сентиментальная стала. Раньше котлетки не предлагала.

– Предлагала! Ты всегда отказывался. Первый раз согласился.

– Тоже стал сентиментальным.

* * *

Типичный разговор сейчас выглядит так:

– В кармане прошлогодней зимней куртки нашла маску.

– Жаль, что не деньги.

– Надо положить что-нибудь в этом году. Хоть в следующем порадуюсь.

* * *

Полина, рассматривая себя в зеркало после новогодних праздников: «Поля-слоня…»

* * *

Очередной афоризм от Кати: «Придется встать рано. Никогда не знаешь, во сколько твои планы на день будут слиты».

* * *

И еще один от нее же: «Утренняя кома – всех собери и отвези в школу-сад».

* * *

Гаджеты давно знают о нас больше, чем мы сами. Когда мне исполнилось сорок пять, всплывающие на разных порталах рекламные блоки резко изменились по содержанию. Вместо сексуального белья стали выплевываться объявления про таблетки от климакса, геморроя, гели от сухости во всех местах и препараты для улучшения памяти. Настойчиво советовали проверить потенцию, не уточняя, чью именно. И тут вдруг неожиданно всплыла реклама про занятия по гвоздестоянию. Пробное бесплатно. Я даже прошла по ссылке, не веря, что существуют люди, которые хотят научиться стоять на гвоздях, да еще и платят за обретение такого навыка. Вот с утра, перед работой. Постояли на гвоздях и побежали по делам. Я даже на коврик Кузнецова встать не могу. А уж лечь тем более. Мне нравятся перины, куда проваливаешься, как в облако, и не в состоянии встать. Но такая перина была только у моей бабушки в деревне. А гвоздей и граблей, на которых я регулярно отплясываю, хватает и без всяких студий. Сама преподавать могу.

* * *

– Папа, попробуй мои оладьи! Я сама приготовила, без мамы. Все как ты любишь! – объявила Полина отцу.

– Шоколадные?

– Нет, подгорелые.

* * *

Как довести мать до глазного тика одним вопросом? Легко. Вася, наливая себе чай, вдруг спросил:

– А правда, что существует послеродовая депрессия?

– Васюш, ты с какой целью интересуешься? – заплетающимся языком, поддерживая глаз, чтобы не так явно дергался, уточнила я.

– Нет, я так, для общего развития.

Ну да, ему для развития, а мать уже с инфарктом.

* * *

– Да, разведенные женщины выглядят намного лучше замужних! Не потому, что хотят завести новые отношения, а потому что у них появляется время помыть голову! – объявила Катя собственному супругу.

Нет, они не развелись. Просто впервые муж отправился в отпуск с двумя старшими дочками. Малышка Ева осталась с мамой. Но с восьми утра до шести вечера Ева была в садике, и Катя вдруг почувствовала себя абсолютно свободной женщиной. Для чего свободной? Для мытья головы. Даже с использованием маски для волос. И для маски на лицо тоже. Той, в которой нужно лежать, пока не застынет. Когда в доме трое детей, маска оказывается размазанной по постельному белью. А ее очень сложно отстирать.

– Ты куда-то собралась? – уточнил супруг во время очередного разговора по видеосвязи.

– Нет, почему ты спрашиваешь? – удивилась Катя.

– Ты… такая красивая…

Катя все утро сидела с маской на лице, а потом долго, очень долго сушила и укладывала волосы феном. И никто этот фен у нее не отбирал, не грыз провод, не пытался выдернуть из розетки. И она добилась идеальной укладки, которая подразумевала макияж. Что Катя и сделала. Она прокрасила каждую ресничку, не рискуя попасть себе в глаз от внезапного толчка, падения на нее маленького, но уже увесистого тела и криков, что нужно срочно заплести косу, сделать пучок или завязать другую резинку. Когда в доме три дочери, утро матери превращается в салон красоты. Только экстренный. Катя умеет плести косы на скорость. А пучок закручивает с первого раза и такой прочный, что дня три точно продержится.

– Но знаешь, в чем главное счастье? – признавалась уже мне Катя. – Я два дня не загружаю и не разгружаю посудомойку. Ненавижу. Не знаю почему. Особенно разгружать. У меня всего две тарелки, которые я мою за минуту.

Счастье многодетной матери – в посудомойке, которую не нужно загружать и разгружать. И пусть хоть кто-нибудь посмеет в этом усомниться.

* * *

Дети, растущие в одной семье, с одинаковыми принципами, правилами, умудряются вырастать совершенно разными по характеру. Мои дети – абсолютные противоположности. Вася всегда все терял в школе – от кроссовок до рюкзаков. Сима никогда ничего не теряет. Даже ручку. Вася выучивал все на перемене перед уроком, Сима делает задания на неделю вперед. Вася пользовался обаянием и эрудицией, получал или пять, или два, Сима – круглая отличница. Вася не помнит, когда дни рождения у его родителей и сестры, Сима поздравляет с днем рождения свою первую учительницу, любимую учительницу английского и всех одноклассников. Когда в школе учился Вася, я была прекрасно знакома с директором, завучем и всеми преподавателями. В школу меня вызывали регулярно. С Симой меня не вызвали ни разу. Я даже не знаю, как зовут нового директора.

После Васи я была готова к любым приключениям. Меня невозможно было удивить. Это произошло после звонка классной руководительницы, которая сообщила, что мой сын выбрасывал девочку из окна. Выяснилось, что не выбрасывал, а, наоборот, держал за ноги, когда та решила покормить птичек.

У моих подруг – Лены и Кати – другая ситуация. Старшие дети – девочки – очень ответственные, послушные. Зато средние…

Полину и Веру отпустили с тренировки – ждать родителей и старших сестер. Тренировки проходят в школе. Дети сидят на скамейках около раздевалок, уткнувшись в телефоны. Иногда не замечают, что родители уже пришли и зовут их. Но только не Вера с Полей. Как они обошли охранника, никто так и не смог узнать. Но девочки оказались на улице. Дошли до детской площадки, насмерть обледеневшей, и покатались с горки. Потом проголодались и пошли в ближайший магазин – у Веры была с собой карта, которую ей завели родители, как до того сделали и для старшей сестры. Вера тоже считала себя взрослой. В магазине девочки купили шоколадки, съели их и вернулись в школу, не забыв вытереть руки и рот, чтобы избавиться от улик. После чего, за минуту до приезда мам, довольные и счастливые, уткнулись в телефоны. Как это вскрылось? Случайно, конечно же. Полина показалась маме слишком розовощекой, а ее перчатки – слишком мокрыми. А еще Поля не требовала еды, что происходило всегда. Когда старшие сестры узнали о приключениях младших – Полине и Вере было по семь лет, – округлили глаза с выражением «А что, так можно было?». И пожалели лишь о том, что им в том возрасте не приходило в голову так здорово провести время. Катя с Леной кричали от ужаса, объясняя, что эти две звезды могли проломить себе голову, катаясь с обледенелой горки, что в тот магазин, где они покупали шоколадки, даже взрослые тети боятся заходить, что убегать за территорию школы вообще небезопасно и так далее… Полина с Верой сидели и слушали тоже с выпученными глазами, в которых читалось: «Ух ты, какая интересная жизнь вокруг. Надо попробовать в следующий раз».

* * *

Ровно в семь утра у моего супруга зазвонил телефон. Обычно он выключает звук, но в этот раз забыл.

– Это Гриша, – объяснил мне муж, – наверное, что-то случилось.

Гриша – его давний друг и коллега.

– Просыпайся, мой хороший, – ласково пропел телефон голосом Гриши.

Тут даже я проснулась окончательно.

– Привет, Гриш. Что-то случилось? – уточнил супруг.

– Тьфу, это ты? Прости. Я случайно. Не туда ткнул пальцем. Сыну звоню, чтобы разбудить на работу. Прости еще раз. Спи, спи…

– Уснешь тут теперь.

* * *

Даже многодетные мамы переживают, если ребенок начинает поздно говорить. И тем более переживают, если старшие дети в два года читали стихи, в три – бойко пересказывали события в детском саду, а младший все еще изъясняется звукоподражаниями. В этих случаях я всегда пересказываю приятельницам свою историю. Сыну Васе, кажется, едва исполнился год. Надо заметить, что у нас все игрушки-погремушки имели имена. За имена обычно отвечал супруг. Так, погремушку в виде собачки он нарек Карлом-Хайнцем, а в виде бабочки – Марией-Луизой. У бабочки даже фамилия имелась – Цукерштейн. Муж так и говорил грудному Васе – «смотри, к тебе Мария-Луиза Цукерштейн прилетела». «А где у Карла-Хайнца глазки?» Когда Вася просто показывал на погремушку и никак ее не называл, муж удивлялся и выговаривал мне, что «Вася совершенно не артикулирует».

Моя приятельница Катя, выслушав эту историю, припомнила свою. Ее родители завели попугая и назвали его Рома. Завели и назвали исключительно в педагогических целях. Катя не выговаривала букву «эр», а завести логопеда вместо попугая ее родителям просто не пришло в голову.

* * *

У трехлетней малышки Евы в садике появилась лучшая подружка Аврора. Просто не разлей вода. Если Аврора заболевает и не ходит в сад, Ева тоже отказывается.

– Ну поиграешь с другими детьми, – уговаривала дочь Катя.

– Неть. Айоа меня бёт, – объявила Ева.

– А ты что делаешь? – спросила Катя.

– И я ее бю.

– И что, так целый день? Бьете друг друга? – ахнула Катя.

– Да.

* * *

Вспомнила смешные слова собственных детей и чуть не прослезилась. Сима говорила «чудодище» и «лавандыш». Вася называл пельмени – «более-менее». Опять думаю, сколько всего не записала. Как говорит моя подруга Катя, «не хочу читать про своих детей. Я с ними живу!».

* * *

Сима боится мух, комаров, пчел и всего, что летает и жужжит. Весь вечер охотились на комара. Захожу в комнату с полотенцем – он исчезает, выхожу – Сима опять зовет на помощь. Прибегаю – нет комара. Позвали на помощь Васю. Тот нашел комара на книжной полке. Комар читал сказку «Гуси-лебеди». У нас даже комары образованные. Пока книжку не дочитают, не улетят.

* * *

Сима смотрела с Васей фильм «Человек-паук». Одной было страшно. В любовной сцене главные герои стоят на дороге, и он не может признаться в чувствах. Сима заметила: «Хоть бы на тротуар перешли. На дороге стоять опасно, машина может сбить». Очень практичная девушка растет.

* * *

Я смотрю все подростковые сериалы. Не по доброй воле. Сима, узнав, какой сериал смотрит ее подружка, подходит ко мне и требует:

– Посмотри и скажи, мне можно его смотреть?

Если честно, я не уточняла, что больше волнует дочь – возрастной ценз или качество. Смотрю, говорю, например, что можно.

– И сколько ты посмотрела? – строго уточняет дочь. – Пять минут?

– Одну серию, – признаюсь я.

– Посмотри три хотя бы и после этого делай выводы, – отчитывает меня Сима.

«Пастернака не читал, но скажу…» в нашей семье не бывает.

* * *

Маленькие дети пахнут одинаково – солнцем, молоком. Всеми цветами на свете и всеми сладостями вселенной. Дети пахнут невероятным счастьем. Даже после беготни целый день или после тренировки дети не пахнут по́том. И вдруг буквально в один день этот сладкий ребенок перестает пахнуть цветами. У подростков появляется собственный запах тела. Сначала по-другому начинает пахнуть голова, даже хорошо промытая шампунями и бальзамами. Потом и весь еще вчера детеныш, источавший амброзию, пахнет как взрослый человек: смесью уличной пыли, дезодоранта, первых духов, школьной раздевалкой после урока физкультуры. Но волосы, голова – всегда пахнут по-другому. Наверное, поэтому я всегда целовала детей в голову. Чтобы понюхать. Мой уже взрослый сын пахнет мной. Это совершенно точно. Мой запах. А дочь-подросток пахнет всем сразу – мной, нашим домом, своей любимой художественной школой и формой для фехтования. Гремучая смесь, уже не сладкая до одури, а просто любимая, родная.

Друг семьи, отец дочери-подростка, однажды признался, что никогда не думал еще раз в жизни почувствовать любимый запах. Бабушки. Вырастившей его так, как умеют только бабушки. С абсолютной любовью. Он говорил, что все эти годы скучал по ее запаху. До слез.

– Я наклонился поцеловать дочь и вдруг почувствовал, что она пахнет моей бабушкой. Волосы, ее голова. Бабушкин запах. Я чуть с ума не сошел. Неужели так бывает? Чтобы не только черты лица или таланты, но и запахи передавались через несколько поколений?

Я верю, что бывает. И благодаря этим запахам и возможности уткнуться в голову ребенка мы еще живы и счастливы в те самые, пусть и короткие, мгновения. И это – та самая любовь, на которой держится семья.

* * *

Сима стала панически бояться собак. Любых – маленьких, больших, средних. Шарахалась в парке даже от тех, кого вели на поводке. Я недоумевала, откуда появился страх. Ее никто не кусал. В нашем парке все собаки – очень вежливые и воспитанные. С соседским псом Пахомом – йоркширским терьером – Сима дружила с раннего детства. Пахом считал, что он как минимум волкодав, и взял Симу под свою опеку. Дочь стала подростком, Пахом – псом в преклонном возрасте. Но, когда они встречались в лифте и вместе выходили на прогулку, Сима превращалась в маленькую девочку, а Пахом – в молодого, уверенного в себе волкодава. Он облаивал добродушных лабрадоров, сонных бульдогов и собак всех пород, которые не понимали, где лают. Собак, которые были с него ростом, Пахом не удостаивал даже поворотом головы, не то что лаем.

Чтобы справиться с фобией дочери, я согласилась завести собаку. Сима выбрала породу – карликового шпица, похожего на мягкую игрушку. Шпицу требовалось столько одежды, что она могла уместиться только в шкафу сына, собиравшегося покинуть родное гнездо. На шкаф уже имелись большие планы у его отца и сестры, а тут мог появиться еще один претендент на вешалки и полки. Да и трусы для собак-девочек стоили дороже, чем мой лифчик. А Сима, изучив характеристики породы, решила, что нам нужна девочка, поскольку мальчики очень ветрены и способны забыть о хозяине, если увидят перед собой барышню. И ладно бы хозяина, они дорогу домой могли забыть.

– А какие еще собаки тебе нравятся? – спросила я дочь в надежде, что она передумает заводить щенка, который стоил как чистокровный жеребец.

– Мне нравился Пончик, – ответила Сима.

С Пончиком мы оказались соседями по загородному дому отдыха. Пончик был мопсом, не карликовым, а обычным, но стареньким. Он терпеть не мог вставать рано утром и гулять по мокрой траве. Каждое утро начиналось с того, что хозяйка Пончика убеждала пса, а заодно и мужа, что им обоим необходим моцион для здоровья. Муж выходил на улицу и усаживался в кресло. Так он дышал свежим воздухом. Пес пристраивался рядом, но хозяйка, не справившись с супругом, переключала внимание на Пончика. Она тянула его на поводке «гулять». Пончик садился на попу, хозяйка тянула, и пес съезжал с террасы на мокрую траву. Потом возмущенно хрюкал и норовил вернуться побыстрее домой. Пончика понимал только хозяин. Он заботливо раскрывал зонт, под которым пес любил лежать, даже если дождь не предвиделся. Но на озере под Питером дождь никогда не предвиделся, а обрушивался сразу и резко. Хозяин сидел на стульчике без зонта, капли падали на крышу, стекали ручейком по сливу, и правая часть одежды хозяина быстро промокала. Пончик лежал под зонтом и сладко дремал под звук падающих капель. Пончик не умел лаять – ни в старости, ни в юности, как рассказывала хозяйка. Она вызывала кинолога, чтобы тот научил собаку лаять и бегать за палкой – перед другими собаками стыдно. Но Пончик так ничему и не научился. Кинолог сам отказался от занятий, посыпая голову пеплом, или чем там посыпают голову эти специалисты. Раньше Пончик чихал, теперь, постарев, хрюкал и сопел. В молодости не храпел, а сейчас по ночам издавал рулады на весь дом. Хозяин Пончика тоже храпел, жена пихала его в бок. А Пончика не пихала. Только гладила, когда тот, забравшись в постель, храпел ей прямо в ухо.

По утрам пес подходил к мангалу, установленному у каждой двери таунхауса, и терся мордой – чесался. Есть он предпочитал не из миски – их у него было целых три, с косточками, собачками и косточками, просто с собачками, бежевая, белая и черная, – а с рук. Сначала еду нужно было положить в миску, а потом доставать и кормить Пончика. Если иначе, пес есть отказывался и смотрел так, будто его морят голодом. А его вес и отсутствующая талия – это вода и мышцы. Так-то он голодает. Пончик на прогулке доходил до первой елки и разворачивался. Все, нагулялся. Спортивная хозяйка сдавалась – под попой собаки были шишки и хвоя и тащить по ним Пончика она не могла. Они возвращались. Пончик с хрюканьем облегчения ложился под зонтик, заботливо раскрытый хозяином.

В котором бы часу мы ни проснулись, хозяин сидел на террасе. В котором бы часу ни ложились спать, хозяин все еще сидел на террасе. Пончик не умел лаять, а хозяин, кажется, ни разу не заговорил с женой. Он общался только с псом. Как, впрочем, и хозяйка. Они производили впечатление счастливой пары.

* * *

Я же в связи с этим вспомнила давнюю историю. Моя мама летом живет на даче, в подмосковной деревне. Ближайшие соседи – супружеская чета Ивановых. Муж, Борис, можно сказать, местная знаменитость, художник. Каждые выходные приезжал в деревню «на этюды». Вставал в шесть утра и шел на берег Оки «писать». Работал строго до восьми, ни минутой больше, потому как после восьми его не устраивал свет. Прямо с этюдником Борис отправлялся в ближайший поселок, к продуктовому магазину. Там, по соседству с бабулями, торгующими домашней малосольной капусткой, стоял его ящик – Борис раскладывал картины и до двух «общался». Именно так. Слово «продает» ему категорически не нравилось. Борису вообще-то многое не нравилось. Например, собственная фамилия. В Москве он занимался тем, что ходил в МФЦ и пытался внести исправления в паспорт. Борис мечтал, чтобы в официальном документе его фамилия писалась с двумя «эф» на конце: Иванофф.

– Зачем? – устало спрашивали служащие.

– Красиво.

Натурой он был творческой и потому обидчивой. В МФЦ показывал собственные картины, подписанные в уголке «Иванофф», предлагал девушкам-сотрудницам из числа молодых и симпатичных попозировать ему для картины в стиле ню. Но женщины его не понимали. А одна, новенькая, так и вовсе назвала его «пожилым человеком», что для Бориса стало ударом. Тогда он молча ушел и еще три дня лежал на диване – страдал.

– Ну как? – спрашивали бабули с капусткой у Бориса.

И он в очередной раз рассказывал про неравную борьбу с бюрократией, тонкую натуру гения, признание, которое приходит только после смерти. Бабули кивали, сочувствовали, не советовали Борису помирать, поскольку это очень дорого по нынешним временам. Но они никак не могли дотумкать, чем Иванов отличается от Иванофф, как Борис ни пытался объяснить. Они подкармливали его капусткой и мочеными яблочками и крестили спину, когда он уходил.

После двух Борис сворачивал торговлю, заходил в магазин и покупал бутылку водки. Или две, в зависимости от душевного настроя. А если ему удавалось продать картину, покупал бутылку вина для жены Вали.

Она, надо сказать, была очень хорошей женщиной – доброй, отзывчивой, понятливой. Только неясно, зачем ей сдался Борис. Валя грустно улыбалась и отвечала, что это как в анекдоте, когда умнице и красавице достается забулдыга. Она спрашивает: «За что?» – а судьба ей отвечает: «Без тебя он совсем пропадет». Валя выходила замуж за Бориса исключительно из любви к искусству, но так и задержалась на всю жизнь. По молодости Борис часто ее «писал», и Вале это льстило как женщине. Потом любовь к искусству прошла, а искать нового мужа оказалось поздно. Валя ездила в деревню на заготовки-закрутки – огурцы, помидоры, компоты. В принципе не важно, что закручивать. Она так успокаивала нервы. Только есть это было невозможно. Валя раздавала свои закрутки соседям.

– Ну как? – спрашивала Валя.

– А соль в огурцы ты положила? – моя мама пробовала огурец.

– Нет, а надо было? – искренне удивлялась соседка.

В варенье могла забыть положить сахар. А компот сварить из помидоров вместо яблок. Но Валя не обижалась и продолжала экспериментировать. Специально для закруток жены Борис вырыл маленький погребок, буквально метр на метр, под тяжелой деревянной крышкой на большом амбарном замке. В погребке Валя хранила не только банки, но и вино, которое приносил муж по случаю продажи картины.

Так вот Борис в тот день продал картину, принес жене вина и ушел к соседу праздновать. Валя спустилась в погреб поставить очередную партию банок и решила навести там порядок – подписать даты заготовок, расставить все на полках. Борис зашел домой предупредить жену, что задержится. Увидел, что крышка погреба открыта и запер ее на замок. Жену не дозвался, что было понятно – могла уйти к соседкам. Со спокойной душой ушел догуливать. Вернулся за полночь и тут же лег спать.

В это время Валя, запертая в погребе, уже перестала звать на помощь. Вино она выпила. Две бутылки. Есть хотелось ужасно, вокруг банки, но как откроешь?

Моя мама в это время ждала Валю в гости – пробовать варенье по новому рецепту. В ожидании соседки посмотрела по телевизору детективный сериал, потом почитала последний детективный бестселлер. Что уж на нее нашло, непонятно, но в местное отделение милиции она ворвалась, сметая все на своем пути. Участковому очень убедительно сообщила, что Валя пропала и, скорее всего, уже лежит мертвая. И она даже знает, кто убийца. Муж – Борис, который художник. Почему убил? А почему Ван Гог себе ухо отрезал? Вот потому и Борис убил свою жену. Участковый, который прекрасно знал и маму, и Бориса, и Валю, задумался. В принципе Борис был не без странностей. Валя тоже немного не в себе – участковый ее помидорами чуть не отравился. Но он все же предложил маме подождать трое суток, а уж потом объявлять пропавшую соседку в розыск. Однако мама мечтала задержать убийцу по горячим следам. Уж не знаю, каким образом ей удалось уговорить участкового, но вскоре она с милицейским нарядом ворвалась в домик художника. Убийца лежал лицом в подушку и храпел. А жертва – живая, хоть и пьяная вдрызг, кричала из погреба: «Спасите!»

Все закончилось хорошо. Валя схватила дрын и налетела на спящего мужа. Остановить ее не успели. Валя долбанула его, припомнив все сразу – и свою неудавшуюся жизнь, и банки, которые она все-таки разбила камнем и, кажется, впервые попробовала содержимое. Она лупила Бориса, мстя ему за свои кулинарные таланты, которых нет, за то, что он больше не пишет ее обнаженной. За то, что хочет быть Иванофф, а она, Валя Иванова, хочет на море! С переломом руки и многочисленными ушибами мягких тканей Бориса отвезли в больницу. Валя пообещала привезти мужу в больницу компот из собственных запасов. А моя мама ушла домой расстроенная и разочарованная: Валя, вопреки ее фантазиям, оказалась не трупом, Борис – не убийцей и даже не Ван Гогом. Участковый же почувствовал непреодолимое желание выпить, позвонил жене и сказал, чтобы не ждала и ложилась спать.

* * *

Тетя Шура и дядя Вася были, можно сказать, гордостью и достопримечательностью подмосковной деревушки. Деревня была хоть и небольшая, но с собственным радиоканалом и культурным досугом в виде деревянного клуба, в котором проходили спевки местного хора, ставились спектакли усилиями местного режиссера и добровольцев-актеров из числа дачников. Если появлялись новенькие, про них и их желания сразу пытались узнать все – какие таланты? Мастер-класс по бачате? Танго? Уроки вокала?

На всех значимых праздниках, которые поселковая администрация не пропускала, отмечала, поздравляла и чествовала, считая себя хоть и маленьким, но культурным центром, тетя Шура и дядя Вася были главными героями. Раз в два месяца приезжали журналисты, чтобы узнать мнение тети Шуры или дяди Васи о том или ином событии.

Дело в том, что тетя Шура и дядя Вася не только родились, выросли и состарились в этой деревушке, но и сыграли здесь свадьбу, недавно отметили золотую годовщину и оставались образцово-показательной парой. В День защиты детей тетя Шура рассказывала про счастье материнства, в котором она трижды все понимала, и выступала главным судьей на праздничном конкурсе для молодых пап, соревновавшихся в скорости смены подгузников на куклах. В День семьи супруги поздравляли молодоженов деревни. Тетя Шура устраивала невестам мастер-класс по лепке пельменей, а дядя Вася учил женихов вбивать в стену гвоздь одним ударом. Во время спартакиады местного масштаба он вручал грамоты – как-никак мастер спорта.

В общем, общественная жизнь тети Шуры и дяди Васи оставалась очень насыщенной. И все не переставали восхищаться – бывает же в жизни такая любовь, и взаимопонимание, и многолетняя мудрость. К дяде Васе приходили за советом – он слыл мужчиной рассудительным, прозорливым и, несмотря на почтенные годы, так сказать, современным. Мог и про кредит в банке рассказать, и в ипотеке разбирался, и в машинах, да и в женщинах тоже, чего уж говорить. Всегда мог посоветовать – на какой девушке жениться, а к какой еще стоит приглядеться, какую и вовсе бросить, пока не поздно. Дядя Вася при этом с пониманием относился к адюльтерам, однако культ семьи для него был превыше всего – разводы категорически не одобрял. Даже присказка в поселке была: «Дядя Вася сказал…» Ему и цитаты великих людей приписывали. Мол, кто сказал? Дядя Вася, конечно!

Тетя Шура, в свою очередь, пользовалась огромным уважением и непререкаемым авторитетом у женской половины деревни. Женщина терпеливая, заботливая, и в травах целебных все понимает, и готовит прекрасно, и в доме – ни соринки, ни пылинки. Муж всегда наглажен, начищен, аж лоснится. И как только успевает тетя Шура все делать? А уж как про секреты семейного счастья рассказывает – заслушаешься, хоть с блокнотом ходи и записывай. Да еще и трое детей, пусть и давно разъехавшихся по большим городам, но все выучены, устроены в жизни и на праздники присылают родителям подарки. Мужиков тетя Шура ну буквально насквозь видит, с двух шагов. Сразу понимает, кто скряга, а кто выпить любит, кто бить начнет за здорово живешь, а кто хорошим мужем станет. К ней и как к свахе ходили, и как к экстрасенсу, и как к гадалке. Опять же, присказка «к бабке не ходи» имела здесь особый смысл. То есть к тете Шуре не ходи, и без того все понятно.

Так продолжалось бы и дальше, если бы однажды, прослышав о такой уникальной семейной паре, из большого города не приехала журналистка, чтобы написать большой репортаж для центральной газеты. По замыслу, она два дня должна была провести с тетей Шурой и дядей Васей бок о бок, чтобы увидеть их жизнь «изнутри». Журналистку встретили, накормили щами по старорусскому рецепту, напоили чаем с целебными травами, тетя Шура рассказала про семейное счастье, а дядя Вася показательно вбил гвоздь в стену одним ударом. Потом постелили ей на раскладушке, но сон никак не шел.

– А дядя Вася вам изменял? – спросила шепотом журналистка у тети Шуры, не особо рассчитывая на откровенный ответ.

– Так конечно. Мужики без этого не могут, – ответила спокойно тетя Шура, перекладывая подушки.

– И что делать нужно, если муж изменил? – уточнила журналистка.

– Так это смотря с кем. Если с Настькой, так я и виду не подала, что знала. А вот когда он к Наташке хотел уйти, так я плакала. Тут от человека зависит, – глубокомысленно заметила тетя Шура, поворачиваясь на бок.

– Дядя Вася, а вам в жене все всегда нравилось? – спросила журналистка, когда рано утром тетя Шура вышла к соседке за парным молоком для завтрака.

– Так никогда ничего не нравилось. Характер у нее склочный. И злопамятная она. Я уже и думать забуду, а она все помнит. Как пилить начнет, так все, считай, из дома лучше сбегать – всю душу выймет, вытрясет, пока не успокоится. И язык у нее, что у змеи. Шипит и шипит.

– А вот дети ваши? Как они?

– А что дети? Это все она рожала, чтобы я из дому никуда не делся. Нет, детей я люблю. Но меня ж никто не спрашивал. Она своими бабскими штучками пользовалась. Хитрила. Вот троих и нарожала.

– А вы не хотели, значит, детей? – ахнула журналистка.

– Почему не хотел? Хотел. Куда деваться-то? Не чужие ведь. Дочка только в мать пошла – своему мужу теперь плешь проедает. Жалко парня. Боюсь, раньше срока помрет, – покачал головой дядя Вася.

Остаток дня тетя Шура учила журналистку лепить пельмени, а дядя Вася показывал фотографии молодости, где он – мастер спорта.

И только когда пришло время уезжать, журналистка вдруг поняла, что за все время эти двое не сказали друг другу ни единого слова. Или ей показалось? Да нет, точно, ни словом не перемолвились.

– А вы что, друг с другом не разговариваете? – спросила дотошная журналистка тетю Шуру.

– Нет, уже двадцать лет, – ответила тетя Шура с неожиданной гордостью.

– А почему? – Журналистка аж рот раскрыла от удивления.

– Поругались. Он говорит, что я виновата, а я считаю, что он, – пожала плечами тетя Шура.

– Из-за чего поругались-то? – не отставала журналистка.

– Так я уж и не помню. Давно это было, – призналась Шура.

– И что, живете под одной крышей и не разговариваете? – на всякий случай уточнила журналистка.

– Ну да. А зачем? Что он мне может сказать, чего я не знаю? – обиделась тетя Шура.

– А еще кто-нибудь об этом знает?

– Конечно, все знают. Чего скрывать-то? У него своя жизнь, у меня – своя.

Журналистка, приехавшая искать секреты семейного счастья, чуть не заплакала. Но глядя на тетю Шуру и дядю Васю, которые стояли рядом и махали вслед машине, поняла, что слова им были и не нужны. За столько-то лет…

* * *

Возвращаясь к собакам. У меня есть близкая подруга, мама чудесной девочки Маши и хозяйка не менее чудесного лабрадора Эрни, названного в честь писателя Хемингуэя. Приехала к ним в гости. Эрни, совсем не маленький пес, очень любит проситься на ручки. Кладет передние лапы на колени гостям и подпрыгивает на задних. Я передние-то с трудом выдерживаю.

– Эрни, нельзя на ручки! – говорит строго подруга.

Эрни разочарованно ложится под стол, засыпает и начинает храпеть.

– Обычно он еще пукает, – сообщает мне Маша. – Мама не пукает, но тоже храпит.

Маша рассказала, что однажды в ее комнате было холодно, и она решила пойти спать к маме. Место рядом с мамой было занято Эрни, который, видимо, тоже замерз. Маша пристроилась посередине.

– Я лежу, пытаюсь уснуть и вдруг начинает храпеть Эрни. Только он перестает, как начинает храпеть мама. И они так по очереди храпят, а иногда дружно. Ну вот как с ними спать?

* * *

Встретила соседку по подъезду, хозяйку корги Дори. Всегда благодушная и доброжелательная Дори выглядела не очень. Как и ее хозяйка.

– Не выспались? – спросила я.

– Да какой там… – махнула рукой соседка.

Вчера к ним приходили гости – друзья с маленькой дочкой. Малышке чуть больше годика. Ходит еще неуверенно. Девочка дотопала из комнаты до коридора, где обнаружила мягкую и красивую лежанку, да еще и с игрушками. Девчушка туда забралась и уснула, обняв плюшевого зайца. Родители наконец хватились ребенка, искали по всем комнатам и шкафам. Хозяйка в это время звала Дори – покормить. Ни малышка, ни собака на зов не откликались. Наконец хозяева и гости догадались выбежать в коридор, где застали сцену – спящий в собачьей лежанке ребенок и собака в ступоре и чуть ли не с сердечным приступом. Мало того что заняли ее законное место, так еще и любимую игрушку забрали. Но корги – очень вежливые и добрые собаки, поэтому Дори не могла вытащить ребенка, отобрать игрушку и показать, кто здесь хозяин. Она сидела и смотрела на спящую захватчицу. Малышку разбудили, зайца отобрали, Дори дали вкусняшек вне графика питания. Разбуженная девочка рыдала, требуя зайца назад. Дори не реагировала на вкусняшки. Да еще и описалась, чего с ней с щенячьего возраста не случалось. Гости спешно ушли. Дори не могла занять свою лежанку, поскольку та пахла ребенком, и ходила вокруг, пока сердобольная хозяйка не забрала ее в постель. Утром лежанку отпарили пылесосом-парогенератором. И зайца заодно. Но Дори все еще страдала. Соседка предлагала купить новую лежанку, муж был против. Он в общаге жил, и ничего, как-то выжил, учитывая, сколько людей лежало на кровати до него.

* * *

Недельный отпуск стирается за три дня работы. Но есть что вспомнить. На встрече с читателями, организованной во время отпуска, подошел мужчина – чуть за тридцать, привлекательный, вежливый, тактичный.

– А можно любой автограф? – уточнил он.

– Да, конечно.

Автографы я умею любые. Кто-то просит что-нибудь нарисовать – тогда я рисую сердечко со стрелой – это мне особенно удается. Однажды попыталась нарисовать человечка – читательница обиделась. Как-то подошла подписывать книгу учительница русского языка, и я писала диктант: «Виолетте Геннадьевне» – и для ее коллеги: «Нонне Филипповне». Учительница говорила, что еще никто не написал правильно. Я справилась.

– Точно любой автограф? – уточнил мужчина.

– Конечно.

– Напишите: «Владимиру и коту».

– Коту – имя собственное? – уточнила я.

– Конечно, собственное, – обиделся мужчина. – Это мой кот. Свой собственный.

Тут я едва сдержалась. Мое поколение знает цитаты из советских мультфильмов. Кот Матроскин, а хвост его, свой собственный.

* * *

Автографы – отдельный литературный жанр. Юмористический или трагикомичный.

Однажды на встрече подписала, кстати тоже мужчине, книгу. Он посмотрел и остался разочарованным.

– А вот… такой-то… он ведь что-нибудь рисует…

Я изобразила нечто похожее на сердечко, хотя получилась скорее ж…а.

– Простите, совсем не умею рисовать, – призналась я.

– Ну не до такой же степени. Больше не буду брать у вас автограф! – еще больше обиделся мужчина.

* * *

На другой встрече подошла строгая женщина.

– Вы под диктовку писать умеете?

– Ну я попытаюсь.

– Пишите! – Женщина начала диктовать по слогам: – Олесе, через «о»… Артемьевне, через мягкий знак, не Артемовне, как пишут некоторые… Ермаковой, не Ярмаковой…

* * *

И еще одно, тронувшее до слез.

Подошла женщина.

– Вас очень любила читать моя мама. Она умерла. Теперь я читаю вас и вспоминаю маму.

* * *

На встречах с читателями спрашивают, как поживает моя мама. Отвечаю – мама поживает прекрасно. Держит меня в тонусе.

Позвонила ей как-то. Она ответила сразу же, хотя обычно любит держать театральную паузу – то телефон отключен, то гудки есть, а ответа нет.

– Так хорошо. Сижу на улице, пью кофе, птицы поют, день прекрасный, – воскликнула родительница.

Мама в тот момент находилась в московской квартире, в стандартной девятиэтажке, на восьмом этаже. Во всяком случае, накануне вечером именно так все и было. В округе – ни одной кофейни. Перед подъездом – ни одной лавочки. Птицы давно улетели на юг. Где она могла пить кофе?

Я внутренне собралась и решила ехать спасать маму от принудительного лечения в психиатрической клинике, куда ее регулярно собирались отправить соседи или прохожие.

Выяснилось, что мама сидит не под окнами собственного дома, а в подмосковном пансионате. И собирается сидеть там ближайшие две недели. Только мне об этом она сообщить забыла или не посчитала нужным.

– Ну зачем тебе лишние знания? – удивилась она.

– Затем, чтобы знать, где тебя искать!

– Не надо меня искать! Может, я хочу глотка свободы! – воскликнула мама излишне театрально.

– Последний раз твой глоток свободы дорого мне обошелся.

Мамино последнее скоропалительное замужество закончилось безвременной смертью ее супруга, который был, кстати, моложе и точно здоровее до брака. И на меня легли расходы на похороны, не говоря уже о моральных страданиях. Не моих. Мама обиделась на то, что родственники супруга предложили оплатить семейный участок, чтобы и «моей матушке», как они выражались, было где упокоиться.

– Не собираюсь я там лежать. Мне вообще это кладбище не нравится, – кричала мама. – Зачем семейный участок? Я вообще-то хочу кремацию и чтобы ты мой прах развеяла!

– Семейный участок чуть больше обычного, – ответила устало я. – Можно поставить ограду и цветы посадить.

– Все это кладбище – будто коммуналка. Оградка на оградке, а пройти невозможно, хотя коридор вроде как общий. Увядшие цветы не выносят в мусорку, а на соседний участок перебрасывают. Там нет жизни.

– Мам, это кладбище, там по определению жизни нет.

– Вот поэтому я хочу, чтобы ты развеяла мой прах.

– Мам, пожалуйста, скажи название пансионата. Просто на всякий случай, – попросила я.

– Сколько можно меня попрекать тем замужеством? Я же не знала, что все так плохо! – возмутилась мама.

– Постарайся вести себя прилично, очень тебя прошу.

– Какая же ты скучная! Я в твои годы такой не была! – заметила родительница.

– Да, мама, я помню, какой ты была в мои годы. Только не помню, как звали твоего очередного мужа. Слава богу, что он не скончался и выбрался из брака с тобой живым, – ответила я.

– Он умер через два года, – сказала мама. – Но я тут совершенно ни при чем! Мы с ним просто сохранили дружеские отношения, и он пришел на ужин. Клянусь, ничего не было!

– Мам, я даже знать ничего не хочу. Пожалуйста. Избавь меня от подробностей. Хотя бы этого твоего мужа я не хоронила, – взмолилась я.

Ну и из последнего. Мама считает себя дерзкой и юной. Наплевать, что ей уже сильно за семьдесят. Она позвонила сама, что делает лишь в крайних случаях. Обычно ждет моего звонка, поскольку дочь обязана первой звонить матери.

Мама истошно и натужно кашляла в трубку. Потом долго сморкалась. После чего слабым голосом сообщила, что ей совсем плохо и врач посоветовал отправиться на воды. Прямо так и сказала: «на воды» – прекрасное определение, но не в стилистике мамы. Из-за чего я начала нервничать. Если учесть, что к врачам моя родительница добровольно не ходит, а попадает исключительно по скорой, то глаз у меня начал дергаться. Пока я пыталась подобрать нужные слова, мама поставила перед фактом. Воды – это Адлер, ну или Сочи, и улетает она завтра. Иначе все. Жизнь ее закончится, так и не начавшись. Я подумала, какое это счастье – думать, что твоя жизнь в семьдесят с лишним лет не началась по-настоящему. И все еще впереди.

Мама в тот момент говорила, что ей стало тоскливо и она купила тур на море. Не подумав про жару в августе, стихийные бедствия, штормы и прочее. Про то, что лететь туда не два часа, как раньше, а четыре с лишним. Что после тяжелой аварии врачи вообще не рекомендовали ей куда-либо летать и уж тем более неподвижно сидеть в течение четырех часов.

– Мам, ты хоть понимаешь, что это безответственно? – Я начала заикаться.

– Ну почему же? – Мама включила капризную актрису больших и малых академических театров. – Разве ты не желаешь мне здоровья?

– Если с тобой что-то случится, не звони мне! Даже знать не хочу, в каком отеле ты поселишься! Почему нельзя было сказать, что хочешь на море? Я бы тебе подобрала хорошее место в конце сентября, бархатный сезон. Ты хоть помнишь, что у тебя гипертония? И загорать тебе, кстати, тоже нельзя. Чем ты думала, когда решила поехать на море в августе? – Я уже не кричала, а сипела в трубку.

– Вот поэтому и не позвонила, – обиделась мама. – Ты все время на меня кричишь и ищешь плохое. Почему нельзя просто за меня порадоваться? И, кстати, могла бы догадаться, что я хочу на море!

– Я должна считывать знаки Вселенной? Я вот, например, не хочу на море. С твоей стороны – это эгоизм чистой воды! Ты делаешь, что взбредет в голову, а решать проблемы буду я! Как всегда! Можно хотя бы иногда вести себя разумно? – вопила я.

– Какая-ты все-таки занудная! Совсем на меня не похожа. Неужели тебе никогда не хотелось совершить безумный поступок, сорваться с места, развлечься? – возмутилась мама.

– Нет, никогда. Потому что я привыкла нести ответственность за себя, за семью и за тебя! – Я уже плакала.

– Ой, не начинай, пожалуйста… – театрально простонала мама. – Я все это слышала тысячу раз. И почему, кстати, мне нельзя загорать? Я всегда загорала!

– Да, мама, я помню! Топлес на детском пляже! – заорала я.

– Ну и что? Что эти дети такого страшного увидели? – Мама опять решила обидеться, поскольку очень гордилась своей грудью четвертого размера.

– Так, я не хочу с тобой это обсуждать. Решила – поезжай. Возьми в самолет яблоко, конфету или шоколадку и перед посадкой купи бутылку воды. Да, не забудь желудочные средства – от диареи. А лучше от отравления тоже.

– Зачем мне яблоко? Я прекрасно поем в самолете, – хмыкнула мама.

– В самолете нынче не кормят.

– И что, даже не наливают?

– Не наливают и с собой тоже проносить нельзя!

– Куда катится этот мир?

– Я долетела, завтра пойду смотреть на чаек. – Мама дозвонилась с неизвестного номера, на который я чудом ответила. Обычно так не делаю, но что-то заставило меня на этот раз.

– Что за номер? – удивилась я.

– Ой, я забыла зарядку в Москве, мне… в общем… тут такие милые люди… И чайки по утрам кричат, – начала заговаривать зубы мама.

– Чайки там давно сдохли. Как ты долетела? Без приключений, надеюсь?

– Ой, все так изменилось. Никто вообще юмор не понимает, – воскликнула возмущенно она.

– Твой юмор? И где ты успела пошутить? – уточнила я.

Мама, чтобы перенести долгий перелет, взяла с собой любимую подушку, которую всегда подкладывает под спину. Не самолетную подушку под шею, а именно под спину. Обычную думочку с горными травами. Ароматерапия. Ей удалось запихнуть подушку в дамскую сумку вместе с документами.

На досмотре ее попросили открыть сумку. Я бы на их месте тоже заподозрила неладное.

– Что это? Подушка? – уточнили пограничники.

– Да, а внутри наркотики, – радостно объявила моя родительница. Стоявший следом юноша, зачем-то решивший провезти в ручной клади какую-то железную запчасть не пойми от чего, чуть не кинулся к ней обниматься. Он сразу перестал представлять интерес для погранслужбы. Его пропустили, а мою маму – нет. Отправили в комнату для личного досмотра, она едва не опоздала на рейс, объясняя, что пошутила. Взывала к состраданию – зачем старушку так мучают? Кажется, успела пококетничать с офицером погранслужбы, или как там он называется. Начала задыхаться и хвататься за сердце – ей принесли воду и кофе, которые она потребовала, чтобы не умереть прямо на месте, что было торжественно ею обещано. В общем, устроила спектакль. Подушку вспороли и вытряхнули содержимое, обнаружив травы. Офицер лично проводил маму до выхода на посадку через стойку для вип-клиентов. Странно, что по дороге они не выпили коньяк или шампанское на худой конец. В общем, отпуск начался вполне в стиле моей родительницы.

Я боялась звонить. А вдруг мама решила взорвать гостиницу или успела утопить кого-нибудь в бассейне? Наконец она прислала восторженное сообщение. В отеле до ее приезда не работал вай-фай. Меньше чем за сутки она наладила связь не только в своем номере, но и во всем отеле, став героиней. Администрация отеля экстренно установила новые роутеры, и в отель стекались люди со всей округи – посидеть в баре, выставить фотографии в соцсетях, поговорить с родственниками. Местному ресторану пришлось нанимать дополнительных официанток и повара. Руководство отеля благодарило судьбу и мою маму в ее лице за необходимые изменения.

Что там вай-фай. Несколько лет назад мама наладила вывоз мусора из подмосковной деревни. А это – колоссальная проблема для многих поселков и старых деревень, которые не входят ни в какие комплексы и ЖК. В деревне, где она живет, мусор выбрасывался в специально вырытую канаву рядом с заброшенным пионерским лагерем, от которого остался только памятник горнисту. Но канавы стало не хватать, земля начала дорожать, появились новые состоятельные жильцы и такие же маньяки чистоты, как моя родительница.

Усилиями общественности канаву зарыли и на собранные средства приобрели красивые мусорные баки. Оставалось решить вопрос – кто будет их вывозить. Нашли организацию, решили доплачивать мусоровозу, чтобы делал крюк, и стали ждать.

В первый же день по дороге мусоровоз потерял в яме колесо. Местные жители опять собрались, наняли на собственные средства каток и яму, которая вообще-то находилась на территории другого поселка, залатали. Опять сели ждать. Но мусоровоз снова не доехал – асфальтовая дорога заканчивалась сразу за ямой, а там начиналось проселочное бездорожье, которое размывалось дождями и заметалось снегами.

Тогда мама взяла коньяк и пошла к местной знаменитости – генералу. Генерал выслушал, не проронив ни слова, и уже на следующий день проселочная дорога буквально на глазах стала превращаться в прекрасную трассу, качеству которой позавидовали бы лучшие магистрали.

Мусоровоз ждали чуть ли не с флагами и цветами. Мама специально поехала встречать его на повороте, чтобы тот уж точно никуда не делся. Но у мусоровоза метров за двести до баков порвался трос, удерживавший контейнер, и весь мусор высыпался… Не только на дорогу, но и на джип генерала, который ехал следом. Но нет худа без добра – генерал, очистившись от остатков жизнедеятельности, поехал в администрацию, устроил скандал, сделал несколько звонков, привел возмущенных жителей, точнее, мою маму… И все – теперь ровно в шесть утра, еле слышно шурша колесами по безупречной дороге, к бакам приезжает новенький мусоровоз последней модели и тихо, чтобы не потревожить жителей, загружает мусор. Еще и спасибо говорит, что разрешили убрать.

* * *

Возвращаясь к маминой подушке. Вспомнила историю подруги Ани – прекрасной матери двух дочерей. Аня предпочитает путешествовать на машине. Она получает наслаждение от скорости, и в целом машина для нее – свобода. В нее она умудряется запихнуть целый дом, включая пароварку, блендер и прочие неочевидные для путешествия вещи. Но, когда путешествуешь с двумя маленькими детьми, все неочевидное оказывается самым нужным. И никто не может объяснить, по какой причине. Например, сода. Обычная пищевая сода.

Аня в тот раз поддалась на уговоры супруга, подруг и коллег, убеждавших ее поехать отдохнуть в Турцию – детская анимация, арам-зам-зам, песочек на берегу моря, детские бассейны и так далее. Но накануне вылета у старшей дочери, шестилетней Насти, на десне образовался какой-то прыщ. Знакомый стоматолог, которому Аня отправила фотографию не пойми чего во рту ребенка, сказал, что это свищ и его надо вскрывать. Аня ответила, что вскрывать очень хочет, но не может – улетают в отпуск. Тогда врач посоветовал полоскать рот содой, желательно часто. Аня высыпала содержимое банки с детским питанием для младшей дочери и насыпала в нее соду. Ну а где она должна была искать соду в Турции? Я тоже всегда возила с собой гречку, манку и овсянку в пакетиках, когда дочь была маленькой.

В аэропорту Аня появилась с двумя детьми – причем младшая сидела в коляске, старшая еле плелась «за ручку» – и двумя огромными чемоданами. Аня считала себя героиней – ей удалось убедить старшую дочь отказаться от третьего чемодана и в последний момент запихнуть в основной еще один собственный лифчик. Все шло как по маслу. До того момента, пока чемоданы не оказались на сканировании. Уставшая женщина, сидящая на «просвете», вдруг встрепенулась, засверкала глазами и попросила Аню отойти в сторону. Буквально через минуту вокруг молодой матери с двумя маленькими детьми образовалась толпа из серьезных мужчин и одной собаки. Собака нюхала, но без особого энтузиазма.

– Собачка, – воскликнула радостно Настя, старшая дочь, и попыталась ее погладить.

– Ава! – зарыдала от испуга младшая, Даша.

Аню с детьми сопроводили в комнату для досмотра и потребовали честно признаться, что находится в чемодане. Аня честно ответила – детская одежда, что еще? Но пограничники советовали припомнить получше. Аня припомнила – ну крем для лица, солнцезащитный.

Пограничники настаивали. Аня, как ни рылась в чертогах памяти – почему-то в тот момент ей вспомнилось именно это выражение из сериала про Шерлока Холмса с Бенедиктом Камбербэтчем, – припомнить, что такого ужасного могла упаковать, так и не смогла. Ну Настя могла засунуть любимую игрушку, пятую по счету, но вроде бы тоже ничего криминального.

После этого чемодан открыли для досмотра.

– Ты не представляешь, как мне было стыдно! – рассказывала Аня. – Первое, что они увидели, был мой лифчик!

– Ну и что такого? Ты же не костюм медсестры или Красной Шапочки из секс-шопа везла.

– Вообще-то везла, – призналась Аня, – но не из секс-шопа, а обычный, детский. Хотела передать приятельнице, она в Турцию переехала – у нее дочь младше Насти. Так что Красная Шапочка тоже была.

– Что у вас в этой банке? – строго спросили пограничники.

– Сода. А что?

– Зачем?

– У ребенка свищ на десне. Врач сказал, нужны полоскания. А где я в Турции буду соду искать?

– Что такое свищ?

– Настя, иди сюда, покажи дядям, что такое свищ, – позвала Аня дочь.

– Не буду я ничего показывать, – объявила Настя.

Образец из банки взяли на анализ, который не дал результата. Собака тоже на соду не отреагировала.

– Ну вы на палец попробуйте! – предложила Аня.

Ну а как еще молодая мать должна отличать банки, в одной из которых находится сода, в другой – крахмал, в третьей – вообще не пойми что, привезенное свекровью.

Аню отпустили.

– А можно мне соду забрать? – уточнила она.

Пограничники отдали соду.

– А в Турции у меня не будет с этим проблем? Может, вы мне какой-то документ выдадите, что чемодан прошел досмотр и там сода? – попросила Аня.

Пограничники ответили, что такие бумаги они не выдают.

Что еще возят молодые матери в чемоданах? Стиральный порошок, пересыпанный в два одноразовых пакета для завтраков, уложенных на дно чемодана так, чтобы занимали поменьше места. Натертое на самое мелкой терке детское мыло для стирки детского белья, очень похожее по консистенции на пармезан, но не пармезан. Складной горшок, складной тазик, складную гладильную доску. Они будут выглядеть для вас как не пойми что, если вы не мать.

* * *

Руководство пансионата, где поселилась мама, а также турфирма, через которую она покупала тур, точно занесут ее в черный список. Вай-фай полетал несколько дней – и все, закончился. А моя мама – женщина с активной жизненной позицией, следит за новостями. Большая ценительница детективов, поэтому знает все платформы, на которых можно посмотреть свежий сериал или фильм. А в VPN она разбирается лучше меня. Но все это, конечно, не главное. А главное то, что мама опять заскучала – процедуры, бассейн ее больше не радовали. Она за неделю успела переболеть всеми положенными при акклиматизации болезнями – от кашля до отравления. Очухавшись, снова была готова к подвигам. Так что попросила на ресепшен несколько листов формата А4, вспомнила, что в далеком прошлом работала юристом, а навык составлять претензии так просто из памяти не вычеркнешь. В претензии, отправленной директору пансионата и руководству турфирмы, мама отметила, что «отсутствие гарантированного бесплатного вай-фая приносит ей крупные убытки». И если «вопрос не будет решен в срочном порядке», она будет вынуждена обратиться в суд за взысканием убытков и морального вреда. Сумма взыскания – пятьдесят тысяч рублей. За моральный ущерб – сто тысяч. На словах же предупредила, что, когда она вернется в Москву, сумма увеличится минимум в пять раз. Мама не могла посмотреть очередную серию любимого серила и следить за новостной повесткой. И это плохо сказалось на ее здоровье. Она, согласно претензии, испытывала невыносимые страдания. А учитывая гипертонию, недавнюю аварию… и так далее…

– Вы знаете, чья я мать? Не знаете? Так узнаете, – грозно заявила родительница директору пансионата.

Обычно мама признается в нашем родстве на рынке или в салоне красоты. Тогда ей дают бесплатно пучок петрушки или зефирку к кофе. На большее я как писательница не тяну. Один раз она призналась, что моя мать, в больнице, куда ее доставили по скорой. И лечащий врач, к великому счастью, оказалась моей читательницей. Чтобы маму не выгнали из больницы раньше времени за нарушение всех возможных правил – от курения в туалете до хулиганства во время тихого часа, мне пришлось завалить больницу собственными книгами и щедро полить сверху коньяком французского происхождения. Здесь же, в отеле, мама решила сохранить интригу и не раскрывать, что она мать писательницы, а не кого-то поважнее.

Ее выловили со дна бассейна. Администратор гостиницы, директор и старшая горничная. Торжественно принесли извинения и переселили в номер-люкс с видом на море. И с балконом, на котором ей даже разрешили курить, хотя вообще-то запрещено. В качестве моральной компенсации подарили пять процедур на выбор в спа или в лечебном корпусе. Даже не нужно гадать, какие выбрала мама, – спа, конечно же. В номере ее каждый вечер ждала ваза со свежими фруктами. И вай-фай. Если честно, не перестаю ею восхищаться.

К счастью, иногда мамины инициативы не поддерживаются, за что огромное спасибо людям, которые вынуждены с ней сталкиваться.

Мама заприметила на пляже экскурсионное бюро, предлагавшее выезд в открытое море на комфортабельной яхте и купание с дельфинами. На деле бюро состояло из двух человек, а яхта оказалась лодкой.

– Действительно открытое море? – светски уточнила мама.

– Действительно, – подтвердил один из владельцев турбюро.

– И дельфинов гарантируете?

– Да хоть акул, были бы деньги, – хмыкнул второй.

– О, мне это подходит, – обрадовалась мама. – А шампанское взять с собой можно?

– Можно, – переглянувшись, ответили оба.

– Отлично.

Мама уже потянулась за картой, чтобы заплатить за экскурсию, и вдруг увидела фотографии, пришпиленные к стене палатки, создававшей видимость экскурсионного бюро.

– А почему они у вас все в спасательных жилетах? – Мама показала на фото счастливых туристов.

– Так положено по технике безопасности.

– А без жилета нельзя?

– Нет.

– А за деньги?

– Нет.

– Ну кто плавает в открытом море с дельфинами в спасательном жилете? – удивилась мама.

– А кто плавает без? – не поняли мужчины.

– Я!

Диалог не задался. Мама, объявив, что она не поплавок, обиженно ушла. Мужчины радостно выдохнули.

– Мам, а как ты ходишь до моря? – спросила я, узнав, что официально до пляжа идти восемьсот метров, что в реальности превращалось в полтора километра как минимум.

– Я не хожу, – ответила мама. – Езжу.

– У вас ходит гостиничный шаттл? – уточнила я.

– Не знаю про шаттл. Меня возит Ашот на белом «Мерседесе». Иногда Гагик. Мы с ним пьем кофе.

Мама прислала фото Гагика. Моя родительница как всегда – пеньюар, декольте, задорный взгляд. Гагик с загипсованной ногой от колена до ступни.

– Мам, а как Гагик водит машину в гипсе? – уточнила я.

– Ой, я тебе не ту фотографию прислала! Если что, я не виновата! – горячо заверила меня мама.

То есть она, видимо, сломала бедному Гагику ногу, и поэтому он ее теперь возит, куда та ни пожелает. Опять же в стиле моей родительницы. Кого-нибудь покалечить, после чего тот будет любить ее вечно.

– Мам, ты когда прилетаешь? Какого числа? – уточнила я.

– Не знаю. Мне продлили пребывание. И с чего ты взяла, что я прилетаю? Может, я приезжаю? – хохотнула мама.

– Только не говори мне, что ты приезжаешь на белом «Мерседесе» Ашота или на Гагике, – закричала я.

– Я пока не решила, – ответила мама, будто Ашот с Гагиком сделали ей предложение руки и сердца и она выбирает, кому сказать «да».

Мне оставалось только молиться, чтобы уважаемые Ашот и Гагик жили долго и счастливо со своими многоуважаемыми семьями, детьми и многочисленными внуками. Зачем им еще раз делать мою маму вдовой? Им это точно не нужно. И мне тоже. Моя мама официально уже дважды вдова, а неофициально трижды, но я в этом не уверена. Всем ее поклонникам я желаю долгой счастливой жизни. Еще одни похороны маминого мужа я не потяну материально.

* * *

Однажды утром, когда мама уже вернулась домой из отпуска, от нее пришло сообщение в вотсап: «Не звони мне!» Конечно, я тут же позвонила. Мама, как ни странно, ответила, но говорила тихо, явно скрываясь в ванной. На заднем фоне я слышала звук льющейся воды из крана.

– Ты в ванной? Тебя шпионы подслушивают? – пыталась пошутить я.

– У меня Леша, – ответила мама, будто это должно было все объяснить.

– Кто такой Леша? – спросила я, заранее зная, что ответ мне не понравится.

Мама шла из магазина, и у нее порвался пакет с продуктами. Яблоки, мандарины раскатились по дороге. Как всегда в таких ситуациях, она села на бордюр покурить. Мама, видимо, надеялась, что яблоки сами собой соберутся, а пакет волшебным образом склеится. Что и произошло. К ней подскочил молодой мужчина, собрал мандарины, сложил в собственный шопер, помог подняться и довел до дома, заботливо придерживая под локоток. Около подъезда попросил разрешения подняться на кофе, был готов бежать за вином или коньяком.

– Ты что, геронтофил? – уточнила мама.

– Кто?

– Господи, поколение ЕГЭ. Ты книжки хоть какие-то читал? Тебе нравятся престарелые женщины? Ты хоть знаешь, сколько мне лет?

– Вы выглядите на тридцать! – заверил случайный ухажер.

«Точно маньяк», – решила мама.

– Да я просто поговорить хотел! Вы такая необычная женщина! – воскликнул мужчина.

– Да, с этим сложно поспорить. О, хочешь, тебе еще одну необычную женщину покажу? – воскликнула мама. В этот момент из подъезда вышла ее приятельница и соседка с шестого этажа Наташка. Бывшая балерина. Сухая, жилистая. Семидесяти шести лет.

– Наташка, тут парень обнаружился на наш возраст. Любит… постарше, – окликнула ее мама.

– Маньяк, что ли? – Наташка приблизилась и посмотрела на мужчину так, как когда-то смотрела на своего партнера. Она считала его бездарностью. Партнер ее уронил на репетиции, Наташка сломала ногу в двух местах и так и не смогла восстановиться. С большой сцены пришлось уйти. Как позже и из детского клуба, где она преподавала хореографию. Наташка, выросшая в балетном училище, не понимала современных требований. Она орала на детей, как орали на нее. Тянула их в шпагаты, как делали с ней. Орала на родителей, требуя жесткой диеты… Ну в общем, молодой мужчина, который помог собрать фрукты в пакет, испарился.

Но уже на следующий день оказался под маминой дверью. Она ждала курьера, поэтому открыла. И тут он. С цветами.

Мама хмыкнула и запустила Лешу в квартиру. Они выпили вина, поужинали. Леша поменял лампочку на кухне, поправил карниз, подкрутил дверцу шкафа. Оказался мастеровым парнем. Съел ужин и ушел. Был корректен и вежлив.

Леша работал за еду – носил картошку и лук. И моей маме, и Наташке. Чинил стиральные машинки и вешал полки. Собрал компьютерный стол. Мама вывезла его на дачу, где Леша два дня орудовал лопатой, очищая дорожки от снега. Потом на даче у Наташки. Леша был не «мужем на час», а «мужем на двоих» без всякой оплаты. Мама и Наташка его кормили, поили и давали авансы, так сказать. Леша разрывался между женщинами, придумывая предлоги, как уехать к одной или к другой. Он не знал, что мама с Наташкой давно согласовали график работ. Наконец, когда Леша починил все что можно, наладил интернет, переложил камин и чуть ли не посадил по весне сто розовых кустов на двух участках и не перебрал гречку, как Золушка, Наташка призналась, что квартира записана на сына, а дача – на внука. Мама объявила, что оставила дарственную на квартиру на дочь, а дача – тоже на внука. И переписывать завещание не собирается.

– Зачем вы так со мной? – воскликнул Леша.

– А не надо старушек обманывать! – ответила мама.

Наташа, сидевшая рядом, кивнула.

* * *

Восьмое марта мама отмечала с соседкой Люсей. Та пришла к ней с пожухлой веточкой мимозы и с настроением под стать мимозе. При этом ни мама, ни Люся терпеть не могут этот праздник, правда, по разным причинам. Каждый год именно на Восьмое марта к Люсе в загородный дом съезжаются дети. Их трое. Сын живет в Красногорске, женат, воспитывает мальчика. Старшая дочь – в Чехове, одна растит двоих детей. Младшая – в Москве на съемной квартире. Не замужем, без детей и заводить их не собирается. Так уж получилось, что ни на день рождения мамы, ни на Новый год они собраться никак не могут – то дети болеют, то работа, то каникулы, то еще что-то. А вот Восьмое марта – и дети оказываются здоровы, и командировки откладываются, и никакого другого повода, чтобы не ехать, не придумывается.

Люся очень скучает по детям и внукам, но, когда они приезжают, уже через полчаса от них устает и думает, что сделала не так, когда их растила. Старшая дочь на дух не выносит жену брата. Брат завидует младшей сестре, которая работает в приличной компании и зарабатывает больше, чем он. Младшая сестра давно обижена на старшую. Не помнит из-за чего, но они практически не разговаривают последние года три.

Начинается все вполне мирно – с подарками и поцелуями, но через час дети начинают ругаться, вспоминая прошлые и накапливая новые обиды, случайно оброненные слова и недовольные взгляды. В тот момент, когда дети начинают делить дачу, Люся не выдерживает.

– А ничего, что я еще жива? – спрашивает она.

В прошлые годы все на время умолкали, а на этот раз невестка, девушка в принципе добрая и незлобивая, не выдержала и ляпнула:

– Ой, но вы же не бессмертная! Не сегодня, так завтра!

И дочери с сыном закивали, соглашаясь. Мол, лучше сейчас все решить.

Люся хотела заплакать, но передумала. Встала из-за стола, вытащила из вазы мимозу и ушла к соседке. Они открыли бутылку вина и выпили молча, не чокаясь.

– А ты почему Восьмое марта не любишь? – спросила Люся мою маму.

– Вот поэтому и не люблю. Каждый год с тобой отмечаю.

И Люся кивнула, задумавшись, что, может, и вправду поделить дачу при жизни, чтобы дети уже успокоились.

* * *

Передала девочкам подарки на Восьмое марта. Блестящее мыло в форме цветочков и подставку для телефона в виде стульчика. Катя потом рассказала, что Алиса хотела уточнить – точно ли мыло и точно ли это именно подставка для телефона? А вдруг бомбочки для ванны и просто декоративный стульчик?

– Сейчас, – объявила Полина и позвонила мне. – Маша, привет. А что ты нам подарила?

– Мыло и подставку для телефона.

– Спасибо. До свидания.

Я опять сижу и хихикаю от счастья.

* * *

Катя же, не расставшись с мыслью о похудении, попросила в подарок у мужа или наушники, или фитнес-часы, или карту в спортивный магазин, чтобы купить себе форму для фитнеса.

– Не, ну представляешь, он подарил мне карту в фитнес-клуб! – возмущалась моя подруга. – Как я могу там появиться без полного «обвеса»? И мне же сначала надо свыкнуться с мыслью, что я пойду в фитнес-клуб и начну худеть. А это нужно делать постепенно. Сначала наушники, потом часы, потом форма и уже после этого карта! Как он не понимает?

* * *

Катя подарила Симе на Восьмое марта зерна лаванды, которые надо вырастить. Сначала три дня держать в воде, потом устроить им «зимнюю спячку» на месяц в холодильнике. И в процессе менять воду, взбалтывать, помещая в какое-то вещество, потом высаживать в строго определенном порядке. Развлечение на год. Как минимум.

– Хороший подарок, – заметила Сима. – Надолго хватит.

* * *

Раздался звонок домофона. Раннее утро. Доставка. Значит, точно от нашей бабушки, больше не от кого. Я попросила мужа принять, что бы там ни было. Встречать курьера в пижаме мне не очень хотелось.

Муж поплелся принимать дары. Долго не возвращался. Пришлось встать и идти узнавать, что там происходит. Не потому, что мне так интересно, а потому что циркуляция воздуха в нашей квартире зависит от входной двери. Если она открыта, сдувает с кровати всех, в частности меня. А дверь в тот момент точно была открыта.

Сцена была прекрасная.

– Пожалуйста, я должен прочитать стих. Я его учил всю дорогу. Если не прочту, у меня снимут баллы, – говорил курьер.

– Хорошо, я скажу, что вы прочли, – отвечал муж, который тоже чувствовал себя неловко в пижамных штанах и мечтал вернуться в постель.

– Нет, так нечестно. Это быстро. Сейчас… Забыл… Учил… Подождите… – Курьер достал бумажку и прочитал стих про Восьмое марта и весну. – Вы точно передадите супруге? – спросил он обеспокоенно.

– Передам. – Муж прижал букет к сердцу в знак клятвы.

– А стих повторите? – с тревогой уточнил курьер.

– Это вряд ли.

– Он легко учится. Вот. Я вам бумажку оставлю. Вы только обязательно прочтите. – Курьер вручил бумажку, которую выдают родителям в детских садах или в младшей школе, чтобы выучили стишок с детьми к утреннику.

– Хорошо, прочту.

– Надо выучить. Не по бумажке. – Курьер чуть не плакал.

– Хорошо, я очень постараюсь, – пообещал муж, который знает наизусть все стихотворения Хармса, Чуковского и других детских поэтов, но не был готов учить стишок про Женский день – именно так и было написано на листочке. С заглавной буквы. И еще что-то про маргаритку, которая рифмовалась с фавориткой. Ранним утром ассоциации могут быть разными. Но, поскольку стихотворение выбирала наша бабушка, рифма могла быть любой.

Муж прочел при курьере стих, нашел три стилистические ошибки, две синтаксические, одну орфографическую, о чем и сообщил. Супруг у меня профессиональный редактор, так что курьеру просто не повезло.

– Не будете учить? – уточнил тот.

– Нет.

– Я вас услышал, – неосторожно сказал курьер.

– И вам доброго времени суток, – ответил мой супруг, после чего еще добрых полчаса читал курьеру лекцию, почему то или иное выражение категорически нельзя употреблять.

Я пошла досыпать. Мне было хорошо под одеялом. Не душно. Со стороны коридора гудел сквозняк, отдаленно напоминавший завывания моря.

* * *

Мама все-таки признала, что у нее возраст, давление, сердце, и наняла Гулю, которая убирает на соседних дачах. Девушка сама просилась, потому что мама всегда ей была рада, когда встречала, и вообще в деревне слывет очень хорошей женщиной. Главное, щедрой. Если работа сделана хорошо, не обидит. Заплатит больше, чем договаривались.

Гуля убрала дом. Мама приняла работу и осталась довольна.

– Только дверцу на кухне в следующий раз помой, пожалуйста.

В следующий раз домработница честно помыла стеклянные вставки в двери, ведущей из коридора на кухню. Мама опять осталась довольна.

– Все хорошо, только дверцу все-таки помой, пожалуйста, – попросила она.

Гуля кивнула и в следующий приход отмывала дверь уже с ножом и нашатырем, выскабливая невидимые глазу крошки и смывая со стекла рисунок. Мама опять осталась довольна, судя по деньгам, но опять попросила:

– Дверцу, Гуля, дверцу на кухне!

Домработница шла домой, чуть не плача. Она не понимала, как еще должна отмыть эту чертову дверь. Даже решила, что хозяйка не совсем здорова, раз у нее такое отношение к двери. К тому же Гуля всегда честно выполняла свою работу и трудами своими гордилась.

– Сначала дверцу помой, а потом все остальное, – попросила мама, когда девушка пришла в следующий раз.

И тут бедная Гуля не выдержала:

– Ольга Ивановна, ты хочешь, чтобы я рисунок соскребла и новый нарисовала? Лучше новую дверь поставь, потому что эту я сама разобью!

– Какой рисунок? – не поняла мама.

– Так на дверце! – Гуля подошла к двери и стукнула по ней кулаком так, что чуть стекло не выбила.

– Гуля, это дверь. А я говорила про дверцу! Вон, в шкафу, где посуда, над плитой. Посмотри, вся в масляных пятнах.

– Дверь… дверца… Слушай, Ольга Ивановна, сказала бы просто – стекло на полке! Ты по-русски говори. Я по-русски все понимаю! Вот это что? Это сервант, а ты говоришь – стенка. Стенка – это где кирпич. А это шкаф, а ты говоришь – купе. Купе – это в поезде! Но я к тебе буду ходить, – сменила Гуля гнев на милость. – Ты хорошая женщина.

* * *

Я отправила маме домработницу на генеральную уборку в московской квартире. Все-таки в семьдесят три года вытирать пыль со шкафов тяжело. Мама, конечно, отказывалась до последнего, и мне пришлось напомнить, что квартира записана на меня и я имею право решать, кто придет убирать жилплощадь. Домработница Света очень хорошая. Я так считаю хотя бы потому, что она терпит мою маму. Вот в прошлый раз она привезла ей продукты, но купила не колбасную нарезку, а маленький батон докторской колбасы. Мама сказала Свете, что батон пусть ест сама, и отказалась его брать. Домработница поблагодарила и ответила, что с удовольствием. Мама, рассчитывавшая на долгие препирательства, разочарованно замолчала.

Света долго звонила в домофон, на который никто не отвечал. Но выходили люди, и она вошла. Поднялась на этаж. Она помнила, что дверной звонок не работает, нажала на ручку, дверь была открыта. Домработница вошла, по-хозяйски закрыла дверь и принялась за уборку. Нет, до этого зашла в комнаты, которых всего две, и на кухню. Не обнаружив следов хозяйки, решила, что та в ванной и не стоит ее беспокоить и тратить время. Включила пылесос, открыла окна, загрохотала ведрами. Она убрала обе комнаты и зашла на кухню попить воды. И только тогда вспомнила о хозяйке квартиры, которая уж слишком долго находилась в ванной. Света заглянула в ванную, где не было ни хозяйки, ни ее свежих следов. Домработнице стало не по себе. Она гадала – звонить мне, в полицию? Телефон хозяйки лежал на тумбочке в коридоре. Света присела на пуфик и начала рассуждать – если позвонить мне, я тут же начну обзванивать все больницы и морги. Если звонить в полицию, то что говорить? У нее и официальной регистрации нет. И договора на предоставление услуг тоже. Как объяснить появление в квартире? Поди докажи, что ты иногда приходишь сюда делать уборку. Соседи на этаже тоже будто вымерли – на лестничной клетке никакого движения.

Света была готова расплакаться, как вдруг в дверь начали стучать. Не вежливо, а долбить ногами.

– Кто там? – домработница кинулась к двери.

Дверной глазок мама никогда не любила, я это с детства помню. А защите в виде цепочек на дверь не доверяла. Она предпочитала встречать опасность лицом к лицу.

– Откройте, полиция! – рявкнули строго по другую сторону двери.

– По какому вопросу? – уточнила вежливо домработница, хотя потом говорила, что «пропотела от волнения до трусов».

– Звонок на вас поступил! Открывайте! – велели из-за двери.

– Какой звонок? По какому поводу? – Света продолжала вести светскую беседу.

– Открывайте! – велели из коридора.

– Не открою. Вызывайте ОМОН. У меня тут на руках женщина неходячая, инвалид. Я – сиделка! – объявила смело Света. – И ей нельзя нервничать! Я сейчас полицию вызову! – пригрозила она.

– Света, это я! – закричала мама своим голосом, а не изображая полицейского. Добавила нецензурное выражение.

Но домработница вошла в образ кролика из мультфильма про Винни-Пуха и строго спросила:

– Кто я?

Из-за двери послышалась нецензурная брань.

– Ольга Ивановна?

Опять нецензурная брань.

Домработница опознала хозяйку по ненормативной лексике, которая у моей мамы как отпечатки пальцев – уникальная. Повторить невозможно.

– Ой, Олечка Ивановочка, а почему вы там… а не здесь? – ахнула Света, открывая дверь.

– Мусор выносила.

– Так зачем? Я бы вынесла…

Света гадала, за что ее уволят: за то, что хозяйка почти час на лестничной клетке простояла, или за то, что не она, домработница, выносила мусор.

– Чтобы ты в нем копалась? А потом бы моей дочери рассказала, что там нашла. Вот еще, – рявкнула мама.

– Так я ж никогда, – горячо заверила ее Света.

– Ну все бывает впервые, – пожала плечами мама.

– Так чего вы не позвонили? Не постучали? – спросила домработница.

– Звонила и стучала. Ты не слышала.

– А почему не позвонили?

– Потому что я мусор выносила! Телефон здесь, на тумбочке!

– Олечка Ивановочка, если вы что такое запрещенное выбрасываете, так мне все равно. Я ж с пониманием! – горячо заверила маму домработница.

– Ты так говоришь, будто я упаковку от галоперидола выбрасывала, – хмыкнула мама.

– А что это? – не поняла домработница.

– Начнутся галлюцинации или станешь на людей бросаться, узнаешь.

– Так уже, – призналась Света. – На людей в метро бросаюсь. Очень раздражают. И галлюцинации тоже есть. Иногда как увижу своего бывшего, так опять его убить хочу.

– Света, я стесняюсь спросить, ты убила своего мужа? – уточнила мама, будто интересуясь обещанным метеосводкой снегопадом.

– Не, зачем? Много чести! Выгнала взашей. По лестнице колбаской скатился. А убить да, хочу!

* * *

Слухи и даже легенды о страсти моей мамы к обустройству участка разлетелись далеко за пределы подмосковной деревушки, в которой она живет. Мама действительно очень любит сломать что-нибудь до основания, а затем заново выстроить, будь то крыльцо дома, летняя беседка или уличный туалет с подогревом пола, о котором прошлым летом судачила вся деревня. Если коротко, крыльцо дома мама сломала сама несколькими ударами топора, поскольку, с ее точки зрения, в тот момент ничто так не нуждалось в ремонте или переделке, как именно крыльцо. Летнюю беседку позапрошлым летом она решила украсить коваными цветами и коваными же виноградными гроздьями. Но в мастерской перепутали адреса и вместо цветов привезли маме кладбищенскую оградку, которая еще неделю стояла на участке и пугала местных жителей. А зачем ей понадобился теплый пол в летнем уличном туалете, вообще никто так и не понял.

Уже после майских праздников к маме потянулись «ходоки» – разнорабочие, маляры, строители, каменщики и краснодеревщики, которые прослышали о чудесной женщине, у которой всегда есть работа.

– Хозяйка, может, чего сделать надо? – спрашивали они.

– Нет, – грустно отвечала мама.

– Как же нет? Может, покрасить чего или камин сделать? Или фонтан? Фонтана у вас нет.

– Нет.

Одни мастера на все руки уходили, но приходили другие.

– Бассейн? Оранжерею? Чего желаете?

– Ничего не желаю, – скорбно отвечала мама.

– Хозяйка, давайте хоть лаком покроем. Лаком всегда надо крыть.

На самом деле мама хотела и лаком покрыть, и оранжерею, и фонтан, и камин. Ох, чего только она не желала и о чем только не мечтала. Но я отказывалась спонсировать оранжерею, фонтан и скульптуру женщины с веслом во дворе. После гипсового льва, которого мама купила на местном рынке и поставила около ворот. Это было давно, Сима была еще маленькой. Увидев льва, малышка закричала, и я не знала, как ее успокоить. Играть во дворе она отказывалась, впрочем, как и выходить из дома. Ведь там находилось чудище ужасное. В принципе я была с ней согласна. Лев совсем не был милым. Да и на льва он походил лишь слегка. Скульптору особенно удалась грива, уложенная ровными локонами, как у девушки перед первым свиданием. Клыки выглядели так, будто льву срочно требовались брекеты для исправления прикуса. А когти на лапах – будто он был птичкой. Орлом, например. Морда же говорила о том, что скульптор лепил с кота. Но не того, который ластится, а того, который писает в тапки и дерет мебель.

Сима, стоило ей выглянуть в окно, опять начинала голосить. Бабушка пыталась перетащить льва, но тот был неподъемным. Тогда она не придумала ничего лучше, как прикрыть его тряпкой. Сима заорала с новой силой, решив, что во дворе живет привидение, или не знаю, что еще. Но это что-то съело льва и стащило ее любимый плед. То есть точно хуже, чем лев.

– Мам, ну зачем? – спрашивала я, бегая с пустырником и валерьянкой.

– Ладно, этого сдам. Куплю гнома или лягушку, – ответила расстроенно она.

– Нет! Не надо никаких гипсовых скульптур! Умоляю! – закричала я, представляя себе гнома с лицом убийцы и лягушку размером со льва.

Когда мама спросила, не хочется ли мне, чтобы во дворе бил фонтан, естественно, чтобы порадовать внуков, я немедленно отказалась. Мама могла установить не милый фонтанчик, а непременно нечто в духе ВДНХ. И обязательно снабдить его устрашающими фигурами рыб.

Последним к маме пришел такой сухонький старичок, чуть ли не с котомкой и посохом. Шел явно издалека. Мама его впустила «воды напиться» и даже в дом провела.

– Да, хозяйка, я все понял, – засмеялся старичок, оказавшийся мастером по настройке музыкальных инструментов. – Желание есть, возможностей нет. Возможности есть, желания нет.

* * *

Общий весенний субботник в деревне не проходит, поскольку нет надобности. Если хозяин дома убирает свой участок, то и кусок дороги, прилегающий к участку, тоже его «зона полезного действия». Если кто-то в овраге, в строго определенном месте, жжет мусор, соседи дружно начинают вывозить мусор в тачках.

Правда, есть баба Галя восьмидесяти трех лет, страдающая склерозом. Она может летом включить шланг для полива и забыть о нем, а потом удивляться, почему участок затоплен. В прошлом году, тоже весной, она подожгла мусор и забыла – проезжавший мимо сосед затушил пламя из автомобильного огнетушителя. Баба Галя выглянула в окно и опять пошла поджигать мусор. Огонь тушили еще три раза. Соседи бабу Галю берегут и стараются ее не беспокоить по таким пустякам, как устроенный ею потоп или пожар.

– Баб Галь! Ну ты опять кран забыла выключить! – кричал ближайший сосед Сашка, которому достается больше всех.

– Кто? Я? – удивлялась баба Галя.

– Зачем ты поливать собралась? Снег еще не везде сошел!

– Снег?

– Баб Галь, мусор ваш вывезти?

– Мусор?

На следующее утро она опять может затопить и свой участок, и участок Сашки, оставив открытым кран.

– Лучше бы она мусор жгла, – ругался Сашка. – Баб Галь, зачем вы опять полив устроили? Апрель на дворе. На майские заморозки обещали.

– В апреле я замуж вышла, – улыбнулась баба Галя, – уже тепло было. А у тебя сын тоже в апреле родился. Я помню, как ты его привез сюда. Коляска во дворе стояла. Хороший месяц. Май тоже хороший. Ты в мае женился. Еще говорили, что примета плохая, а я не верила. Люся, жена твоя, меня всегда с днем рождения поздравляет и пирог вчера капустный принесла. Хорошая девочка, добрая.

Сашка, которому исполнилось сорок, вздохнул. Его сын в этом году оканчивал школу, а жена Люся, с которой он маялся уже двадцать лет, и вправду была доброй. Бабу Галю Сашка очень любил и не стал ей говорить, что это он родился в апреле и это его в коляске впервые привезли в деревню.

* * *

Когда мимо дома моей мамы проходил сосед Леха, она сидела на крыльце и курила. Все было бы ничего, если бы из открытой двери дома не валил черный дым.

– Ольванна, у вас там что, пожар? – забеспокоился Леха и кинулся спасать соседку. Мама послушно дала себя спасти – увести под елку.

Оказалось, дым валил из камина. Мама опять не до конца открыла заслонку и вместо газеты для розжига положила специальные таблетки, которые немилосердно чадили. Она вообще очень верит в рекламу чудодейственных средств для растопки, полива, приготовления, сбора, стрижки и всего остального, которые оказываются или просроченными, или неудобными, или вовсе не такими чудесными, или мама просто не прочла инструкцию и не так ими воспользовалась. Леха сквозь дым кинулся открывать окна, которые по случаю зимы были заклеены чудо-пленкой для тепла. Окно ему все-таки удалось открыть. Потом он вынул заслонку и выгреб в мусорное ведро все средства для розжига.

– Вот сколько раз вам говорили, бросьте вы эту моду, – ругался Леха, который, несмотря на молодость, был очень консервативным и отдавал предпочтение «старым, проверенным» средствам. – Нет ничего лучше щепок, обычных дров и газеты. Зачем вам все эти евроспички, евродрова и супертаблетки? И вообще вам декоративный камин нужен, а не нормальный – поставили ароматическую свечку и сидите любуйтесь, лаванду нюхайте. А то и сами угорите, и дом сожжете, не дай бог. И окна? Ну хотите их клеить, я вам поролон принесу, бумаги нарежу. Я ж эту пленку еле отодрал!

– Да, продавщица говорила, что держит лучше гвоздей.

– А как дышать при законопаченных окнах, она вам не говорила? – возмутился Леха.

– Нет, зато в том магазинчике есть средство для таяния льда. Бросишь в сугроб, он сам и тает. Как ты думаешь, такое может быть?

– Ольванна, средство называется солнце. И пока его не будет, то и снег будет лежать.

– Не веришь ты, Леша, в прогресс и науку, – грустно заметила мама.

* * *

Уже взрослый бабушкин внук – студент физического факультета МГУ – привез на дачу друзей. Мама переживала, что там барахлит бойлер в ванной, вай-фай не всегда ловит, старый квадроцикл, на котором можно доехать до ближайшего магазина, не заводится. Через два дня компания студентов-физиков наладила вай-фай, подключившись к неизвестным простым смертным сетям. Васин друг починил бойлер, давно нуждавшийся в замене, о чем говорили все вызванные специалисты по ремонту. Еще эти студенты перемкнули электричество куда-то так, чтобы не платить лишнего. А еще один физик перебрал движок квадроцикла, который, забыв о том, что по документам всего лишь квадроцикл, стал летать с небывалой скоростью. Мама, разъезжавшая по деревне на этом транспортном средстве со скоростью гоночной машины, была счастлива. И всем сообщала, что дачу переписала на внука-физика. Он с друзьями тут адронный коллайдер запустит, если что.

* * *

В деревне есть сторож – Петька. Своего жилья у него нет – была квартира в Москве, но ее отняла бывшая жена, и гордый Петька ушел на вокзал. Бомжевал полгода, а потом нашел себе и работу, и крышу над головой. Когда кто-то из деревенских уезжал в столицу по делам, звали Петьку – пожить, последить за трубами, протопить дом. Сначала он жил только за кров, но спустя год беспорочной службы стал просить гонорар – 500 рублей в сутки плюс еда. Мама собралась в Москву и позвонила Петьке:

– Не могу, Ольванна, меня уже Михалыч забронировал.

– Мне очень надо! Пятьсот рублей и можешь смотреть футбол.

Петька перезвонил через пять минут.

– Не могу, Ольванна, Михалыч к футболу еще и пива обещал поставить.

– Хорошо, телевизор, пиво, плюс закуска. И дрова можешь не колоть.

Петька взял еще пять минут на переговоры с Михалычем.

– Не могу, Ольванна, Михалыч семьсот предложил. Я ж тут один на всех! Вы ж меня знаете! А постороннего возьмете, сэкономите, так потом дороже встанет. Никому сейчас верить нельзя. Время такое. Я ж никогда не обманываю! Ну что? Восемьсот? – торговался сторож.

Мама, которой надоело участвовать в аукционе, позвонила соседу Михалычу.

– Ты что, совсем сбрендил? Давай я у тебя за семьсот рублей посижу! – заорала она в трубку.

– Ольванна, какие семьсот? – удивился сосед. – Еще футбол, пиво и закуску придумай! Тогда я и сам здесь останусь!

– Понятно. Значит, Петька тебе не звонил? И ты его от меня не переманивал? Понятно. А тебе в Москву очень надо? Не очень? Ну и хорошо. А то я тебе колеса собралась протыкать, чтоб ты не уехал. Не надо протыкать? Не буду.

Петька перезвонил через час, удивленный молчанием клиентки.

– Ольванна, я согласен за пятьсот, но с телевизором и пивом! Только ради вас. Очень вас уважаю! С Михалычем договорился! Вы ж знаете, что я вас никак не могу подвести. Вам же к внукам надо. Так что я, не понимаю, что ли?

– Так, дрова нарубишь, дороги расчистишь, если увижу в доме пустую пивную бутылку, убью. Триста рублей, – рявкнула мама.

* * *

Позвонила маме. Та говорила непривычно скорбным голосом.

– Что-то случилось? – спросила я, надеясь, что нет.

– Да, случилось. Я зачем-то прочитала гороскоп на следующую неделю. Ведь никогда их не читала!

– И что сообщил гороскоп?

– Что мне нужно быть внимательней к своему здоровью.

– Ну, довольно стандартное предсказание. – Я все еще не понимала, почему мама так впечатлилась.

– Да, но после этого я посмотрела гороскоп про тебя! И там сказано, что Девы могут неожиданно получить большое наследство! А это означает, что я умру! Ты ведь только от меня можешь получить наследство. Я, конечно, хочу передать тебе все, но умирать пока не планировала. Тем более на следующей неделе!

– Мам, можешь не беспокоиться о наследстве.

– Почему ты так уверена? – удивилась она.

– Потому что я не Дева, а Весы.

– Я твоя мать, и мне лучше знать, какой у тебя знак Зодиака! – обиделась мама.

* * *

Когда маме становится совсем тоскливо, она выходит в одиночные пикеты. Массовые мероприятия, будь то посещение театра, концерта, демонстрации, собрания жильцов дома, клуба пенсионеров и прочее, ее не интересуют. Она привыкла находиться в центре внимания. И когда этого внимания ей не хватает, она рисует плакат и выходит пикетировать. В нашем районе ее все знают, включая участкового и начальника райотдела полиции, и предпочитают не реагировать. Чем наносят ей моральную травму.

– Ольга Ивановна, – убеждает ее в очередной раз участковый, уговаривая прекратить пикет и пойти домой, – это для вашего же блага. Ну не могу я вас в отделение забрать.

– Почему? Я так давно у вас не была! – восклицает мама.

– И не надо. У нас ничего нового… все как всегда.

– Это для вас «как всегда», а для меня – впечатления!

– Не могу, не просите. Идите домой. Прошу вас. Ну зачем вам такие нервы? Еще давление подскочит. Вы же дама в возрасте.

Мама при упоминании возраста обижается еще сильнее.

Последний свой пикет она подготовила тщательно. Сходила в магазин для художников и купила лист бумаги формата А2 или А1 – в общем, здоровенный, плакатный. Уже дома печатными буквами написала на нем грозное «ТРЕБУЮ». А дальше фломастер закончился. Снова идти в магазин и покупать фломастер маме было лень, поэтому она ограничилась уже написанным, а что именно она требует, решила объяснить на словах всем желающим.

Желающих ее слушать она решила искать не в родном районе, а в соседнем. В своем от нее уже бродячие собаки шарахались, не то что жители. Мама села в автобус, проехала три остановки и очень обрадовалась, что автобус остановился прямо перед зданием МФЦ. Просто прекрасная площадка для митинга.

Она вышла из автобуса и торжественно встала у входа в Многофункциональный центр, приготовившись к вопросам. А еще лучше – вниманию полиции, съемкам на телефоны неравнодушных граждан и попаданию в топы просмотров в социальных сетях. Полиция не заставила себя ждать, причем конная, непонятно каким образом объявившаяся в том районе. До этого видели только пешую. Мама выпрямила спину, подняла подбородок, но тут ее заслонили два молодых человека. Их называют «бутерброды». Они стоят рядом с МФЦ, держа на плечах плакаты с предложением купить или продать квартиру, оформить страховку, моментальный кредит, заказать еду, посетить новый фитнес-клуб. Один молодой человек встал перед мамой, второй – позади. Мама пыталась избавиться от заслонов, но силы оказались неравны – молодые люди были выше, плакаты на их телах – больше, а сами они оказались не менее настырны, чем моя родительница. Стоило ей сдвинуться вправо, они тоже отходили. Если сдвигалась влево, они опять ее прикрывали. После того как конная милиция удалилась, то есть ускакала, мужчины взяли маму под белы рученьки и буквально занесли в только что подошедший автобус, предварительно забрав плакат с кривой надписью «Требую».

– Это для вашего же блага, – сказал первый мужчина.

– Нам конкуренты не нужны, – подтвердил второй.

– Это рэкет! – воскликнула моя родительница, но ее уже никто не слышал, кроме сидящих в салоне пассажиров. Но и те не поняли, о чем идет речь.

Мама позвонила и сказала, что больше не будет выходить на одиночные пикеты. Она в них глубоко разочарована. Не скрою, я вздохнула с облегчением и была благодарна так называемым рэкетирам.

* * *

В нашем доме появился домовой чат и отдельный чат жителей подъезда. В него включили официальных владельцев квартир, и мой муж с удивлением обнаружил себя в списке участников. Он был уверен, что давно переписал на меня владение жилплощадью, избавил себя от всех чатов и прочих бюрократических неудобств.

Иногда супруг зачитывает вслух переписку в чате, который вполне может соперничать со школьным:

«Уважаемая квартира 124! Можно прекратить кричать и прыгать? Это происходит почти каждый день, иногда до четырех часов утра. Хотелось бы отдыхать ночью, а не подпрыгивать от шума!»

«Добрый день. Спасибо за информацию, проведем беседу с дочерью!»

«Квартира 98! Угомоните собаку!»

«У нас нет собаки! Только сын!»

«Господа соседи, семь утра! Нельзя ли Queen убавить?»

«Queen можно только прибавить! Радуйтесь выбору репертуара!»

«Если это не вы, воздержитесь от комментариев!»

«Это не мы. Но у нас дочь-подросток! Воздержаться хотим, но не можем. Поверьте, Queen по утрам – это счастье!»

«Блин! В какую квартиру подойти наушники подарить?»

«В 134-ю, пожалуйста».

«Ставлю плюсик. 167».

«И нам, если можно. 125».

«А еще остались свободные наушники? 97!»

«И нам».

«И нам, пожалуйста».

«Уважаемые соседи, пишите списком».

«Б…, я просто хотела поспать!»

«Кто знает, какой породы щенок в нашем подъезде?»

«Кажется, смесь питбуля и лабрадора. Питадор или лабрабулл».

«Прикольный такой. Очень умный».

«И очень активный».

«Чересчур активный (грустный смайлик). Я – хозяин собаки».

* * *

Решила сделать курс массажа. Массажистка, глядя на мои ноги: «Ну что, будем превращать прекрасные батоны в очаровательные багеты!»

* * *

Приехали на отдых. Оформляемся. Девчушка, пробегавшая мимо, увидела наш чемодан и завопила:

– Чемодан моей мечты! Чемодан моей мечты!

Восторг вызвал чехол – в виде мордочки кота. Покупала его для дочери. Чехлы на чемоданы я называю «купальниками», отчего дочь хохочет. Поскольку чемодан с мордой кота тащила я, девочка обращалась ко мне не иначе, как «чемодан моей мечты».

– Здравствуйте, чемодан моей мечты, – говорила девчушка утром за завтраком.

– Спасибо, чемодан моей мечты, – поблагодарила она, когда я нашла ее панамку и вернула хозяйке.

Как меня только не называли. Но пока это лучшее обращение.

* * *

На территорию пансионата забегает молодой мужчина. Несется к парапету, на котором грудью лежит девчушка.

– На, корми! – выдыхает отец.

Детям запретили таскать булки со стола и кормить ими уток. Но кто остановит этих детей? Девчушка улеглась на парапет и голосила, что сейчас утки умрут от голода, если не получат завтрак. Малышка плакала так горько, что проходящая мимо бабушка схватилась за сердце и посмотрела на молодого отца с укоризной. Папе пришлось бежать в местный магазин и покупать батон хлеба ради спасения уток.

Но, к несчастью, к девчушке подошла еще одна. И строго заметила, что уткам нельзя есть хлеб, а кормить их можно только яблоком, предварительно натертым на мелкой терке, и салатными листьями.

Теперь уже две малышки уставились на молодого отца, собираясь зарыдать на два голоса. Тот побежал покупать салатные листья.

Пока он бегал, к девчушкам пришли матери, благополучно скормили птицам батон и авторитетно заявили, что с этими наглыми утками ничего не случится. И уж тем более им не грозит голодная смерть. И вообще – пора на пляж.

Когда отец семейства прибежал, держа в руках яблоко, правда не натертое, а обычное, и пакет с салатом, девчушки играли на детской площадке. Молодая жена посмотрела на супруга так, что тот на всякий случай спрятал салат за спину, но прокололся с яблоком.

– Я же тебе сказала принести пляжные сумки! Зачем ты яблоко принес? – спросила жена, видимо, еще раз убедившись в том, что вышла замуж за идиота, как и утверждала ее мама.

* * *

Экскурсовод рассказывает: «В этом поселке в настоящее время проживают всего сорок семь жителей. Так, уже сорок шесть».

Минивэн с туристами проезжал мимо местной церквушки, где в тот самый момент проходил обряд отпевания. Гроб с покойным стоял во дворе.

* * *

Две девочки, на вид лет десяти-одиннадцати, сидели на пляже с набором детской посуды. Играли в шоу «Кондитер-дети».

– Давай играть в кондитера, – предложила первая.

– Давай. Меня будут звать Оксана, – ответила вторая.

– А меня Мариночка.

– А давай подружимся против всех.

– Давай. Я буду воровать у других яйца на коржи.

– А я буду печь пирожное поэта.

– Почему поэта?

– Потому что в честь меня. Я в свободное время пишу стихи. Поэтому я поэта!

* * *

Женщина в инвалидном кресле устроила фотосессию в местном цветнике. Ее фотографирует дочь.

– Разве ты не можешь снять меня снизу, чтобы ноги казались длиннее? – возмущается женщина, рассматривая получившиеся снимки.

– Мама… – стонет дочь.

– Тебе нужно только присесть. Неужели так сложно? – требует женщина. – Если я не могу встать, значит, ты должна… лечь. Вон, на фоне роз хочу сфотографироваться.

У нее – шикарный платок на шее. Шелковый, явно эксклюзивный.

– Мама, ты можешь убрать платок? Он может намотаться на колеса.

– Тогда я умру, как Айседора Дункан. Тебе жалко, что ли? – отвечает мать, разматывая платок еще больше.

* * *

– Да, мам, все хорошо. Да, мы на пляже… – Молодая женщина говорит по телефону. Судя по лицу, она бы предпочла, чтобы связь в этом месте отсутствовала. – Море теплое. Илюша в панамке. Не напечет. Сейчас играет с Игорем. Нет, я не рядом. Как почему? Потому что ушла к бару, где ловится связь. Нет, я не пью с утра пораньше. Что значит, оставила ребенка без присмотра? Ушла поговорить с тобой, как ты и просила. Да, я знаю, что ты не доверяешь Игорю. Он прекрасно справляется с Илюшей. Они строят замок из песка. Нет, они не пойдут купаться, и Илюша не утонет. Ну и что, что не родной ребенок? Все, мам, бессмысленный спор, как всегда. Да, я хочу выйти замуж за Игоря, и мне кажется, для Илюши… Да, именно это я и хотела сказать – Игорь будет для Ильи лучше, чем родной отец. Все. Не хочу продолжать разговор в подобном тоне.

Молодая женщина заказала в баре коктейль, выпила несколькими глотками, выбросив трубочку, и пошла в сторону пляжа, думая об уже бывшем муже, новом избраннике и о том, во что превратилась ее жизнь. Она подошла к сыну и мужчине – претенденту на роль отчима в тот момент, когда вокруг них уже собралась толпа из неравнодушных отдыхающих.

– Что случилось? – ахнула молодая женщина. Первая мысль, пронесшаяся в голове, – мама оказалась права. Опять.

Илюша кинулся к матери, всхлипывая и икая от слез. Игорь размахивал руками, твердя, что ничего страшного не случилось. Илюша, попав в материнские объятия, наконец с облегчением описался. Если бы его кто-то спросил, он бы ответил, что уже давно терпел, но не мог попросить дядю Игоря отвести его в туалет. Стеснялся. Мама ушла разговаривать с бабушкой, а в эти минуты ее лучше не беспокоить. Она сама каждый раз готова была описаться от разговора. А в море писать нельзя, это Илюша тоже твердо запомнил. Иначе все будут плавать не в море, а в моче. Мама говорила, что в море писают только очень невоспитанные дети. Так что он терпел, сколько мог. Честное слово.

Молодая женщина чувствовала, как по ногам сына потекла теплая моча. Она его ощупывала, желая убедиться, что Илюша не сломал ногу или руку.

– Что у вас произошло? – тихо спросила она у спутника, которого еще минуту назад видела мужем. Если бы у спутника имелись собственные дети или бывшая жена, он бы в тот момент догадался, что его ответ, каким бы он ни был, абсолютно не важен для дальнейшего развития событий. Уже все случилось.

– Мы построили замок, – начал оправдываться Игорь, еще не осознав, что разговор, как и отношения, закончены. – Я стал рассказывать про ацтеков, жертвоприношения…

– Ты идиот? – уточнила вежливо молодая женщина. Впрочем, это был риторический вопрос, но мужчина решил на него ответить:

– Почему сразу идиот? Я в детстве все книги про индейцев прочел! И про ковбоев! Майн Рида обожал.

– Илюше четыре года, – сквозь зубы заметила молодая мать, – он читает. По слогам. Мама, баба, папа. Про ацтеков еще не научился.

* * *

Еще одна пара на пляже. Ему на вид под семьдесят, но выглядит достойно. Ей – слегка за пятьдесят, но тоже очень достойно. Оба подтянутые, бодрые. И явно влюбленные. Держатся за руки, как молодожены. Он приносит ей то арбуз, то клубнику, то просекко. Она благодарит, нежно целует его руку. В ладонь. Это выглядит очень трогательно и нежно. Он заботливо приносит дополнительный зонт, она натирает его спину солнцезащитным кремом. Оба плещутся в море, как молодые. Наперегонки доплывают до буйка – кто первым дотронется. Она всегда уступает на последнем гребке. Он это прекрасно понимает. Потом они целуются и обнимаются, тискаясь в холодной воде. За ними приятно наблюдать. Она немного переживает за прическу, он незаметно старается втянуть живот. Ей наплевать на его живот, а ему – на ее прическу. Глядя на них, хочется верить в любовь после… пятьдесят плюс, шестьдесят плюс… Им обоим названивают дети. Дают покричать в трубку внукам. У нее – двое, у него трое. Внуков. Он давно вдовец, она давно не замужем. Ее уже взрослые дети кричат, что она сошла с ума, его уже взрослые дети кричат то же самое. А эти двое никого и ничего вокруг не видят… Они просто счастливы вместе.

* * *

В списке литературы на лето для восьмого класса есть «Ромео и Джульетта». Нашла Симе фильм 2013 года. Правда, до этого мы долго спорили с мужем, какую экранизацию ей стоит посмотреть. Муж, естественно, настаивал на фильме 1968 года Франко Дзеффирелли с музыкой Нино Роты. Я тоже люблю этот фильм, но современные дети… Однако и версия с Леонардо Ди Каприо меня не очень устраивала. Компромиссно сошлись на экранизации 2013 года. Сима, садясь смотреть фильм, уточнила:

– Мам, по слухам, там в конце все умерли. Это правда?

– Правда, но умерли не сразу. Слухам верить не стоит, – ответила я.

Сима округлила глаза и согласилась после фильма прочесть пьесу.

* * *

В гости заехала Катя. Мы не виделись все лето.

– Без Евы? – расстроилась Сима.

– Без детей? – удивился мой супруг.

Дальше Катя рассказывала, какой Ева тиран.

– Проходит полдороги до садика и говорит: «Все, не могу больше. Неси на руках». Я ей отвечаю, что не могу ее нести, потому что она уже тяжелая, а еще ее рюкзак и мой рюкзак. Ева канючит. Наконец беру ее на руки, несу. «Ну вот, мама, все ты можешь, а говорила, что не можешь», – объявляет торжественно девочка.

* * *

Ева, оставшись без присмотра, вытащила из обувного шкафа всю обувь и расставила паровозиком. Кроссовки, кеды, сандалии старших сестер, ботинки, кроссовки отца, сапоги, кроссовки и мамины туфли на каблуках. Следом пошли домашние тапочки, летние шлепки. Получилась змейка метра в три длиной – семья-то большая.

– Ну вот, мама, мне тут совершенно ничего не подходит, – объявила тоном обиженной женщины Ева.

* * *

Утром Катя предлагает Еве сходить на горшок. Ева отказывается. Идет одеваться. Уже на выходе сообщает, что хочет писать. А для этого нужно снять платье. Писать в платье Ева отказывается. Считает это дурным тоном. В платье красиво ходят, а не сидят на горшке.

* * *

Как настоящая женщина, Ева ходит в обуви, которая ей нравится. И не важно, что туфли велики на размер – Катя купила на размер больше. Или на размер малы, но любимые. Ева готова страдать ради красоты.

* * *

– Папа, мне очень, очень нужны туфли! Никаких нет! – объявила Ева отцу.

– Как нет? У тебя же в детском саду две пары!

Катин муж – очень ответственный отец, регулярно забирает младшую дочь из садика и две пары обуви в шкафчике видел собственными глазами.

– Папа, ну как ты не понимаешь? – воскликнула Ева. – Их же всего две!

* * *

И у Евы наступил этап, когда нужно срочно отстричь мешающую челку. Что она и сделала маникюрными ножницами. Выстригла «изнутри».

– Знаешь, у нее теперь прическа, как у мужиков, которые отрастили длинные волосы, чтобы прикрыть лысину, – объяснила спокойно Катя.

– Какой ужас! – воскликнула я.

– Ну по третьему кругу это уже не ужас, – пожала плечами Катя. – Зато теперь она знает, что волосы – не зубы, отрастут, конечно, но не так быстро, как ей бы хотелось.

– У меня ни Вася, ни Сима ничего себе не отстригали, – призналась я. – Только наша бабушка однажды обрила внука налысо, оставив чубчик, думая, что я не замечу остальное. А внучке откромсала челку. Криво и коротко. Я с ней неделю не разговаривала и столько же плакала. Еще был парикмахер Карен, который тоже любил стричь мальчиков почти под ноль. Но Вася соглашался стричься только у него. Карен, когда я заламывала руки, разглядывая результат, говорил: «Немножко летний вариант».

* * *

Успокоившись по поводу прически, Ева продолжила эксперименты с внешностью. Правда, предпочитала это делать в отсутствие матери.

– Папа, можно я бровки нарисую? – подошла она к отцу.

– Конечно, можно, – ответил тот, думая, что Ева рисует человека в виде палка-палка-огуречик или портрет, когда не понятно, что это портрет, а кажется, что чудище болотное.

Ева же, получив благословение, нарисовала на себе. Одна бровь стала желтой, другая – синей. Хорошо хоть краски были акварельные.

* * *

Я в детстве ничего себе не выстригала, но точно помню, что хотела провести операцию по вскрытию. Моя мама тогда всерьез испугалась, но успокаивала себя тем, что я, возможно, стану в будущем патологоанатомом.

На день рождения – а мне исполнялось то ли четыре года, то ли пять лет – мама подарила настоящее чудо. Огромную куклу неведомого производства, называвшегося «гэдээр», ростом почти с меня. С шикарными волосами, глазами и губами. В платье, о котором живой девочке оставалось только мечтать, и в настоящих туфельках, о которых тоже можно было лишь грезить. Нет, ладно бы только туфли, но на голове у куклы, помимо невероятно красивого банта, была сеточка.

– А это зачем? – спросила я у мамы.

– Чтобы она, когда спит, не портила себе прическу, – ответила мама.

Тут я онемела. Почему мне не приходило в голову, что я могу испортить прическу во время сна? Почему у какой-то куклы есть специальная сеточка для волос, а у меня нет? И даже у моей мамы нет! И ни у кого из подружек тоже! У нас даже причесок не было, которые можно было бы испортить!

Но настоящим чудом было то, что кукла умела ходить. Медленно, но все же топала по прямой. Я, конечно же, описалась от страха при первом проходе этой красотки по своей комнате. Для начала я подстригла куклу под горшок, чтобы не слишком завидовать, а заодно и ресницы, чтобы не больно-то задавалась. Потом разрезала ее прекрасное платье. Справедливости ради стоит заметить, что сначала я раздела куклу и попыталась втиснуться в это платье, но не удалось. Туфли мне тоже оказались малы. Но обнаружилось совсем страшное. Под платьем у куклы были комбинация и трусы! Настоящие! Такого удара я не ожидала. И когда срывала с бедной куклы, названной официально, а не мной, Гретой, что тоже было обидно и больно, потому что я – простая Маша, а она – невиданная Грета, увидела на ее спине еще что-то. Квадратик на крошечных гвоздиках, будто заплатка. Будь я постарше, поняла бы, что там находятся батарейки, которые позволяют Грете ходить. Но я, во-первых, никогда не видела ходящих кукол, во-вторых, не имела ни малейшего понятия о батарейках. Поэтому решила, что, возможно, и у меня есть такой квадратик на спине. Пусть я не была такой прекрасной, как Грета, но ходить-то умела! Сейчас я понимаю, какое счастье, что квадратик находился на спине куклы между лопатками, а не на животе, например. Иначе бы я точно сделала себе харакири кухонным ножом. Но до места между лопатками не так просто дотянуться. Весь вечер, вооруженная кухонным ножом, я провела перед зеркалом, вертясь то так, то эдак, чтобы обнаружить скрытый квадратик и выломать его.

Мама вошла в тот момент, когда я стояла спиной к зеркалу, вывернув шею, с ножом в руках.

– Манечка, ты чего? – ахнула она.

Манечкой меня называла бабушка, мама чаще всего – Марго. Так что услышать «Манечка» от мамы – это все равно как превратиться в прекрасную Грету.

– Где у меня то, что у нее? – спросила я, показывая ножом на обстриженную и голую куклу, лежащую рядом. Кажется, мне все же удалось натянуть ее сетку для волос на свою челку.

– Что? – Мама явно опешила, а это с ней случалось крайне редко.

– Вот та штука на спине, – пояснила я, тыкая ножом в спину кукле.

Вместо того чтобы сообщить мне, чтобы я не валяла дурака, а занялась делами, как было всегда, мама добрых полчаса – а для нее это, поверьте, много – объясняла, что кукла ходит благодаря механизму. И коробочка – тот самый механизм. Живые люди ходят сами по себе, поэтому они и живые, а не куклы.

– А почему у нее есть трусы, комбинация, платье и туфли, а у меня нет? – уточнила я.

– У тебя есть и трусы, и платье…

– Но не такие же! – расплакалась я.

Кажется, мама тоже была готова расплакаться. Она потратила всю премию, чтобы купить мне эту куклу, подключила все связи, чтобы достать такую красавицу, а я испортила ее в первый же вечер. Да еще и рыдаю от зависти.

Больше мне мама кукол не дарила. Никогда. Разве что Снегурочку, которая умела качаться на одном месте, будто танцуя. Но так и я могла качаться.

* * *

Наверху у соседей идет ремонт. Дрель не умолкает.

– Как же им не надоело дрелить, – заметила Сима.

– Сверлить. Дрелью сверлят, – поправила я.

– Нет. Они именно дрелят.

* * *

Ну что, снова на носу Первое сентября. Не хочу в школу. Но кого это волнует? Не хочешь идти в школу, школа придет к тебе.

Всегда линейки на Первое сентября проводились во дворе старшей школы. Опять же, традиционно из окон кабинетов на третьем этаже выпускали в небо разноцветные шарики. И в конце одиннадцатиклассники вели за руку первоклашек в младшую школу. Вдоль дороги выстраивались счастливые родители. Дорога красивая – цветы, деревья.

Но жизнь диктует новые правила.

Дочь позвонила из школы и сообщила с ужасом в голосе:

– Актовый зал исчез.

– Как это – исчез? – не поняла я.

В этом актовом зале, маленьком, всегда душном, прошли самые счастливые минуты моей жизни. Здесь дочь выступала на концертах, сыну, как лучшему выпускнику, пожимала руку и вручала аттестат бессменный директор. Ушла на пенсию. Или ушли. Пришло новое руководство. Актовый зал, ставший временно бесполезным из-за запрета на проведение массовых мероприятий в закрытых помещениях, решили переоборудовать. Сцену разобрали, стены покрасили и сделали из него класс. Как там будут сидеть дети, не знаю. Окон нет, душно до обморока. В самой школе поменяли двери. Сделали наполовину прозрачными, чтобы все проходящие по коридору могли видеть, что творится в классе. Многие со мной не согласятся, но дети и здесь потеряли право на личную жизнь. Они уже не могут закрыть дверь и сплетничать, затевать проказы. А сколько школьных историй происходило за закрытыми дверями кабинетов. Теперь их не будет. Стены расписали в модной современной технике граффити. В коридорах поставили диваны задорного желтого цвета. Какого цвета станут эти диваны через месяц, я даже представить боюсь. Цветы в горшках с подоконников исчезли. А ведь именно эти цветы – большие в кадках, маленькие росточки в пластиковых контейнерах – служили и поощрением, и наказанием. Трепетным девочкам, которые плакали на ровном месте, учителя выдавали лейку и отправляли «успокоиться и полить цветочки». Степа из Симиного класса, обожавший биологию, ботанику, от этих цветов не отходил – нашел себя человек. Что-то без конца поливал, прореживал, пересаживал. Расшалившимся пятиклашкам учителя тоже выдавали лейки и отправляли поливать цветы. Степа контролировал, чтобы те не вылили воду в один горшок, а поливали по всем правилам. Особо провинившихся отправляли к учительнице музыки Надежде Петровне на хозработы – именно она считалась главной по цветам. И под ее присмотром хулиганы возились с землей, пересаживая цветы. Надежда Петровна ушла на пенсию.

На торжественной линейке всегда звучали старые песни про школу – «Крылатые качели», «Учат в школе», «Первоклашка, у тебя сегодня праздник». Бабушки и дедушки хлюпали и смахивали слезы. Да и молодые родители не могли сдержать слез.

В этом году линейку решили проводить на школьном футбольном поле, а оно у нас под балконом. Слышимость такая, будто я на нем живу. Ну и репетиции проходили тоже на футбольном поле. Преподаватель ритмики орала так, что ее было слышно без микрофона. Дети, естественно, не могли синхронно поднять таблички с буквами, чтобы составить слова – «Учись», «Танцуй», «Играй» и что-то еще. Вот ничему опыт не учит – идея с буквами изначально провальная. Дети или непременно перевернут табличку вверх ногами или перепутаются. А потом, осознав ошибку, начнут меняться местами, врезаясь друг в друга и снося остальные буквы. Я смотрела с балкона – работать было невозможно. Дети танцевали под переделанную песню «Дискотеки Авария» «Летим высоко». Переделка, если честно, уступала оригиналу в тексте. Да и если слушать ее по утрам раз сто, хочется уже повеситься. В переделке была строчка: «Помашите рукой талантам и идеям под свет прожекторов». Нет, до этого дети пели «летим высоко навстречу нашим целям…». Но на этих словах кто-нибудь обязательно путал право-лево и шел не в ту сторону. Музыку приходилось выключать, учительница орала, начинали все сначала. И я слышала вырванную из контекста фразу, что-то про «помахать рукой талантам и идеям». Когда слышишь это в сто пятидесятый раз, поневоле принимаешь совет на свой счет. Мол, ничего у тебя не получится.

На следующий день стало только хуже. На футбольное поле вынесли три здоровенных динамика и вручили учительнице по ритмике микрофон. Динамики пищали, учительница кричала на ультразвуке. Больше всего доставалось девочке Маше. Я ее еще на первых репетициях отметила, наблюдая с балкона. Она не умела подпрыгивать, скакать, задирая коленки. Поэтому просто бежала на месте. Потом обязательно поворачивалась не в ту сторону, сталкивалась с соседом. Страдала и шла плакать. Плакала так горько, что вся группа собиралась вокруг и успокаивала. Но Маша, успокоившись, на счет раз-два-три, когда нужно было повернуться и хлопнуть в ладоши, поворачивалась против своей оси, не вправо, а влево, и хлопала в ладоши около головы соседа, ломая картину танца. Машу учили подпрыгивать всем коллективом, но она все равно, как олененок, бежала на месте. Когда учительнице по ритмике вручили микрофон, она вопила: «Маша!» Тут уже я подпрыгивала на стуле.

– Я тебя зову, зову, – пришел на кухню обиженный муж.

– Прости, не слышала.

В этот самый момент в микрофон опять проорали «Маша!», и я снова подпрыгнула на стуле.

Перебралась в другую комнату, чтобы поработать, но вопль «Маша!» слышался везде.

Ближе к обеду к репетициям приступали старшие школьники. Старшеклассники держали на плечах первоклашек, которые должны были синхронно звонить в колокольчики. То ли колокольчики стали звонче, то ли у меня слух обострился, но колокольчики еще долго звучали в моей голове, так же как и песня, слова которой я выучила наизусть. Уже про то, что надо помахать талантам и «стремленьям». Именно так, через мягкий знак, что отчаянно резало слух.

Отдельно репетировали вынос знамени. Претендентов на звание главного знаменосца было двое, из числа старшеклассников. Две девочки учились красиво маршировать. Кто-то из учителей показывал, как правильно держать знамя, стоя по стойке «смирно», и как шагать, задирая ноги не как кремлевский полк, а как школьник. Но старшеклассники никак не могли научиться стоять правильно. Один обнимал знамя и чуть ли не засыпал, опершись на древко, как на посох. Второго клонило вбок. Девочки хихикали, перешептывались. Впрочем, шагать у них тоже не особо получалось. Одна, видимо с танцевальным прошлым, тянула носок и шла излишне театрально. Вторая, напротив, про носок забывала и шагала как солдат на плацу.

Рядом нестройный хор мальчиков-зайчиков пел гимн. Лучше бы просто рот открывали, честное слово. Слова забывали, тянули на одной ноте. Хор в нашей школе, кстати, имелся, и очень приличный. Но в этом случае детей собрали по гендерному признаку, а не по вокальным данным.

– Ой, а я барабанщицей была, – воскликнула женщина, наблюдавшая за происходящим на футбольном поле. Я шла из магазина.

– А я членом совета дружины, – ответила я.

Да, мы умели маршировать, барабанить, дудеть в горн, тянуть носок, правильно держать знамя. Но мы это делали с первого класса.

Слава богу, что горн и барабаны не стали обязательными требованиями в школах. Иначе бы я повесилась, не дождавшись торжественной линейки.

* * *

Начался новый учебный год. Традиционная книжная ярмарка. Пришел мой давний друг с женой и сыном – второклассником Мишей.

– Миш, как дела? Как школа? – спросила я.

– Плохо. После того как Милана ушла, ни одной красивой девочки в классе не осталось. За кем ухаживать-то? – поделился горем Миша.

Я знала, что друг придет с сыном, поэтому заранее приготовила для Миши подарок. Вручила. Угодила. Мы собрались идти пить кофе, решали, куда лучше, и вдруг Миша сообщил, что хотел бы пойти посмотреть на других авторов.

– Миша! Тебе понравилось на книжной ярмарке? – ахнула Мишина мама.

– Нет, надо же другие подарки забрать, – ответил ребенок, решив, что все писатели приходят на встречи с подарками для детей. Хотя я с ним согласна. Зачем идти на встречу, если там ничего не дают?

* * *

Рассказала подруга. В гости пришел друг дочки – семилетний Сева. Дочь ела обычное вареное яйцо. Сева тоже захотел обычное яйцо, но строго уточнил:

– А оно у вас окское?

– Нет, Сева, у нас яйца из-под курочки. Домашние, вкусные, – заверила привереду подруга.

– Не, домашние я не буду. Сами ешьте, – отказался Сева.

– Почему? – удивилась подруга.

– Они же из попы курицы вылезают, значит, все в какашках, – ответил мальчик со знанием дела.

– А окские не курицы несут? – уточнила моя подруга.

– Не-а, они же магазинные. Их в магазине делают. Они же с печатями!

* * *

– Вы вкусно готовите, – сказал тот же Сева моей подруге. – Пожалуй, я на вас женюсь.

– Может, ты на Насте женишься? – уточнила подруга, имея в виду свою дочь-семилетку.

– Нет, на вас. Пока Настя вырастет… пока научится готовить… Я ж с голоду помру!

– Боюсь, твоя мама не будет рада такой невестке, как я, – рассмеялась подруга.

– Будет, не волнуйтесь, – ответил Сева, – мою маму волнует, чтобы я правильно питался, и больше ничего. Вы нам подходите.

– Спасибо, я польщена…

* * *

Полине, перешедшей в третий класс, дали домашнее задание. Написать любимую строку из любого стихотворения Пушкина. Полина написала: «Голубка дряхлая моя». Ее мама, моя подруга Катя, спросила, почему именно эта строка. «Ну как почему? Ну таааак красиво выразился!»

* * *

Уже трехлетняя малышка Ева тащит в постель очередную мягкую игрушку, с которой хочет спать. Катя уговаривает:

– Ева, игрушек и так уже много, кого-то нам придется выселить.

– Меня, что ли? – возмущенно спрашивает Ева.

* * *

Пришло сообщение от моей любимицы – старшей сестры Полины и Евы Алисы. «Мария, добрый вечер». – «Алис, ты что, заболела?» – отвечаю я. Алиса никогда в жизни не называла меня Марией. Маша и на «ты». Так уж повелось. Единственное требование, которое Алиса тщательно соблюдает, – выделять обращение запятыми и в принципе не игнорировать знаки препинания. «Маша, привет. Мне мама сказала написать тебе, по каким темам у меня пробелы в русском. Значит, так. У меня пробелы со спряжением глаголов, склонением глаголов. И еще я вообще не понимаю, зачем заменять гласную в окончании слов. Например: о Марии, первое склонение, предложный падеж, но пишется не о Марие, а о Марии. Так ведь некрасиво». Вот за это я и люблю Алису. Она умеет сделать вечер ярким. Мол, попробуй за пятнадцать минут запихнуть в ее прекрасную голову темы полугода, да и сделай так, чтобы Алисе было красиво. А еще она в знак благодарности всегда отправляет мне поцелуйчики и сердечки. Когда такое присылает ребенок, я тут же начинаю улыбаться, как счастливая дурочка.

* * *

Тут же приходит сообщение от средней, Полины. Ее я тоже нежно люблю. Орфография и пунктуация автора. «Маша привет это Полина Можешь пожалуйста помоч с темой траскрипцыя». На «транскрипцыи» я легла от хохота под стол. Следующие полчаса пыталась объяснить, зачем нужен фонетический разбор слов. Пишем «подружка», произносим «падрушка». Пишем «ёж», в фонетическом разборе он превращается в «йош».

– Я поняла, – обрадовалась Полина, – нужно так говорить, чтобы никто ничего не понял, да?

И она начала завывать, как рыба Судьба из мультика «В поисках Дори». По-китовьи. Растягивая гласные.

* * *

Катя радует вечерними историями.

– Ева, пора спать, – говорит она трехлетней дочери.

– Мои глазки хочут спать, а вот ножка голодна и хочет кушать! – отвечает Ева и топает на кухню.

– Мама, Ева уже взрослая, нужно говорить «есть», а не «кушать», – бурчит Алиса, которой я вдолбила про «кушать подано» и допустимое обращение к младенцам.

– Ну, у нее же ножка кушать хочет, а не она сама целиком, – замечает Полина и тут же изображает, как нога испытывает голод.

Катя присылает мне видео. Я опять сползаю от хохота под стол.

* * *

Очередное видео от Кати. Время 23:50. Ева скачет по кровати и поет песенку «Баю, баюшки-баю, не ложися на краю!» Исполняет в стиле тяжелого рока с потряхиванием головой и хриплыми завываниями. На словах «укусит за бочок» делает страшное лицо и изображает, кажется, вампира.

* * *

Ко мне в качестве ученицы вернулась Полина, почти на постоянной основе. Природный артистизм у нее сохранился в полной мере. Правила русского языка она рассказывает, будто стоит на сцене. С выражением, громко. Применять их отказывается наотрез. Объясняла ей тему «Однородные члены предложения». Двести раз повторили, выучили. Катя вечером спросила, что проходили.

– Да членов каких-то, – ответила Полина.

* * *

Хотите отбить у ребенка желание писать правильно, задайте ему написать два слова – «яичница» и «оранжевый». Поля написала «йяичтница» и «аранджевый». Самое смешное, что я теперь так и говорю. В третьем классе во всех диктантах, как назло, встречается этот проклятый «оранжевый». То оранжевая листва, то оранжевая трава, то оранжевый закат. Полина упорно находит вариации – «оранживый», «оранжувый». Мы уже с ней и прописывали слово отдельно, и разбирали, и выучивали. Как только диктант – опять у нее «аранджывай».

Пишем очередной диктант. Полина написала просто листва, пропустив оранжевую.

– Поля, ты пропустила. Будь внимательнее.

– Я внимательно пропустила. Надоело, – ответила моя подопечная.

* * *

Будни репетитора. Полина поставила запятую не после слова, а на следующей строчке.

– Полечка, счастье мое, знаки препинания не переносятся, как слова, – объясняю я.

– Странный у вас язык, – отвечает она.

* * *

Катя написала, что Полину не вызывает к доске учительница на уроках математики. Потому что, если вызовет, все, считай, урок сорван. Полина выходит к доске и читает условие задачи, как на конкурсе чтецов. Пока до конца дойдет, урок закончится. Она ведь читает с паузами, выражением, закатывая глаза, а на вопросе так вообще уже весь класс рыдает от ужаса. Спектакль, одним словом.

* * *

– Полина, ты выучила склонения по падежам? – спросила Катя.

– Выучила, – ответила Поля.

– Рассказывай.

– Именительный падеж. Кто, что? – Полина начала рассказывать, будто стоя на сцене драматического театра. Растягивая гласные. Вопрошая у зрительного зала «кто?», «что?». Замирая, прижав руки к груди, глядя на мать со скорбью во взгляде. Мол, кто виноват и что с этим делать? – Родительный падеж, – продолжала она, с подвываниями и мимикой, характерной для актеров немого кино. – Кого я родила, чего я родила? Не то сына, не то дочь, не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку.

Полина очень хорошо запоминает стихи, особенно те, что ее впечатлили. Поскольку она средняя из трех сестер, то «про родила царица в ночь» кое-что понимала. И, кажется, была счастлива, что мама родила не мышонка, а Еву.

Дальше становилось все интереснее. Полина на дательном падеже уточняла, зачем она отдала старшей сестре свой блокнот, который ей теперь тоже очень нужен. На винительном, глядя на люстру, с пафосом спрашивала, кого она обидела в этой жизни и что ей за это будет? На предложном – «о ком, о чем» – Полина пустилась в долгую историю собственного сочинения о том, как несправедливо устроена жизнь – в школу надо ходить, на тренировки, уроки делать.

– О чем я могу думать? Только о шоколадке, которую мне нельзя, – подвела итог Поля.

– Полина, ты можешь на уроке обойтись без рассказов? – уточнила Катя.

– Не могу. Так неинтересно, – пожала плечами Полина.

* * *

– Полина, это заглавная буква или строчная? – уточняю я, разглядывая ее работу через экран телефона.

– Не знаю, а как тебе больше нравится? – искренне спрашивает моя ученица.

* * *

Катя прислала фотографию расписания Полины. Был заполнен только понедельник. «Сначала выпей успокоительное, только потом читай», – приписала Катя. Орфография и пунктуация сохранены.

Собират школа.

подъем в 6:55 или 7:15

почистить зубы!

одейть (й зачеркнуто) сорофан или юбку.

одеть блузку.

одеть калготики

ити в школу.

В принципе, мне тоже стоит писать себе напоминалки, а то я от недосыпа могу и без «сорофана» выйти из дома. Время подъема тоже про меня. Лишние двадцать минут утреннего сна могут спасти день. «Калготики» вообще прекрасны. Сразу захотелось купить новые «калготики». Мы с Катей похихикали, а я целый день ходила и мучилась, что не так с Полининым планом. И только к вечеру дошло. «Катя, объясни Полине правило: «Надевать одежду, одевать Надежду!» – написала я подруге.

«Объясняла, бесполезно», – ответила Катя.

– Полина, ты где? Куда пропала? – кричу я в трубку. Мы занимаемся онлайн. В кадре виден кусок наушников.

– Я ходила за карандашом, – вдруг появилась Полина, когда я уже сорвала голос, пытаясь ее дозваться. До этого попросила подчеркнуть главные члены предложения.

– Полечка, подчеркивай ручкой!

– Сейчас, – ответила Полина и опять пропала.

– Поля, ты меня слышишь? Поля… – вещала я в пустоту.

– Я за линейкой ходила, – ответила та спустя минут пять.

– Полина, котик, что у вас за шум? Ты меня слышишь вообще? – орала я в камеру.

– Не слышу. Я бабушку слышу. Она по телефону разговаривает.

– Попроси маму закрыть дверь, пожалуйста.

Нежный цветочек, девочка с огромными перепуганными глазами лани, выходит за дверь и орет как солист группы «Рамштайн»:

– Маааам!

Даже я чуть не описалась от неожиданности.

Полина стояла у окна и что-то шептала.

– Она что, молится? – тихо спросил Катин муж.

Катина свекровь – женщина воцерковленная и часто молится о счастье молодой семьи именно у окна. Катя с мужем если не атеисты, то уж точно агностики. Но уважают любую веру. Однако попытки бабушки тайно покрестить внучек пресекали, как и разговоры в доме про религию.

– Нет, она стишок не успела выучить вечером. Теперь лихорадочно учит, – объяснила мужу Катя. – Поля думает, что если бабушка молитвы наизусть помнит, то и она стишок быстро запомнит, если у окна будет стоять.

* * *

Объясняла старшей, Алисе, склонение числительных. Рядом крутилась малышка Ева, которая требовала позвонить Вале. Валя – это бабушка, живущая в другом городе. И из того города отправила для внучки в подарок плюшевую собаку, о чем и сообщила. Мол, ждите собаку. И прислала фото отправленной по почте собаки. Каждый день Ева звонила бабушке и спрашивала: «Абака де?», что означало «Собака где?». Бабушка объясняла, что, наверное, в поезде едет или на самолете летит. И так каждый день. Ева требовала от мамы или сестер позвонить Вале и, грозно глядя в экран, спрашивала: «Абака де?» Прошло уже две недели, но собака так и не прибыла. Катя собиралась купить другую собаку и подарить Еве, но бабушка умудрилась найти такую плюшевую породу, которая, по всей видимости, встречалась только в их городе, а в Москве подобных не водилось. Катя даже собиралась прочитать Еве про «Дама сдавала в багаж…», но та была еще слишком маленькой для понимания корзин и картонок и слишком прагматичной во всем, а не только в породах и видах плюшевых собак. Когда я занималась с Алисой, Ева требовала прекратить разговаривать с Машей и позвонить Вале, чтобы спросить: «Абака де?» Пришлось брать Симину игрушку – плюшевого йоркширского терьера по имени Пахом, который как две капли воды похож на своего прототипа – реального йоркшира Пахома. Еще полчаса я разговаривала с Евой от имени Пахома, гавкала в трубку, чихала, ела косточку. Ева в ответ пихала в экран своего любимца, которого зовут Абака, то есть «собака», и мы «дружили», «искали косточку», гавкали. Урок был сорван.

Собака, которую послала в подарок Евина бабушка, наконец дошла. Раньше Ева ходила в детский сад с рюкзаком, в котором несла свою собаку, которую звали Абака, то теперь носила два рюкзака с двумя собаками и маленькую сумочку. Ридикюль.

– Ева, давай я тебе помогу донести собак, – предлагала Катя.

– Неть! – отвечала Ева. – Мои абаки!

Каждый вечер Ева решительно выбрасывала из ящиков комода детские колготки, мамино нижнее белье, папины носки, чтобы уложить своих абак спать. Потому что собаки должны жить в будках.

– Ева, твои собаки могут прекрасно поместиться в один ящик! – умоляла дочь Катя.

– Неть, – отвечала решительно та.

Собаки ночевали в разных ящиках. Каждое утро Катя складывала обратно белье и носки, потому что их больше негде хранить, и каждый вечер Ева решительно вытряхивала содержимое ящиков на пол, чтобы уложить спать собак.

* * *

Еве исполнялось уже четыре, но она была верна предпочтениям. Торт с персонажами из мультика «Собачий патруль» и все, что связано с собаками, имело ценность. Остальное нет. Мы с Симой выбрали для Евы собаку, которая умела гавкать, вилять хвостиком, ходить. Правда, она делала это под музыку. Одну и ту же. Собака была девочкой – с бантиком на ухе, в платье с рюшами и к тому же находилась в прекрасной сумочке, вроде как переноске.

Подарок от нас Катя решила выдать последним. После бабушек. Чтобы бабушки не расплакались от отчаяния и зависти. Но бабушки все равно пошли страдать на кухню.

Когда я передавала подарок для Евы, честно сказала Кате: «Прости». Катя не очень поняла, за что. Она думала о ребенке, который будет счастлив. Так и случилось. Ева с собакой не расставалась. Весь вечер семья слушала гавканье и эту дурацкую музыку, которую я прослушала всего один раз, проверяя батарейки, и она еще неделю звучала в моей голове. Катя же слушала ее снова и снова. В семь утра пришло сообщение: «Теперь я понимаю, за что ты просила прощения». В семь пятнадцать Катя прислала видео. Едва проснувшаяся Ева включает собаку и начинает танцевать под песню. Фоном раздается отчаянный крик старшей, Алисы, и стон средней, Полины.

– Ева, одевайся! И выключи уже эту собаку наконец! – вопит Катя, забыв выключить запись.

Следующее сообщение: «Собака пошла в сад. Надеюсь, нас оттуда не выгонят. Бедные воспитатели».

* * *

А двумя днями раньше Ева спрашивала, когда ее день рождения уже наконец наступит.

– Я посплю в саду – и день рождения? – уточняла малышка.

– Нет, Ева, ты поспишь в саду, потом дома, и утром – день рождения.

– Очень долго спать надо, – грустно заметила Ева, которая спать терпеть не может, думая, что самое интересное происходит, пока она спит.

* * *

Катя прислала видео. На часах 23:55. Ева стоит на кровати и рассказывает стихотворение Агнии Барто на манер колыбельной: «Спать пора, уснул бычок, лег в кроватку на бочок…» Но вместо «только слон не хочет спать», Ева кричит на весь дом: «Только Ева не хочет спать!!!» После чего раздается стук по батареям от соседей.

«И так – каждый вечер», – пишет Катя.

– Ева, ну сколько можно? Пора спать! – кричит Катя на присланном видео.

Ева сидит на полу в повязке, которую надевают, когда делают косметическую маску, и укладывает игрушки спать. По очереди – лошадок, медведей, зайчиков.

– Мама казала пать, – объявляет она каждой игрушке, потом укладывает на бочок, поет колыбельную и изображает, как лошадка сопит. Судя по численности выстроенного батальона, укладывание займет много времени.

* * *

Малышка Ева носилась по коридору, отказывалась одеваться и ехать домой. Катя с девочками были у меня в гостях.

– Ева, пора спать, – убеждала Катя свою дочь.

Ева ушла в комнату, легла на кровать, полежала пять минут и вернулась сообщить:

– Все, поспала. Давай игать абаку. – Ева с громким криком индейца побежала играть.

– Ева, ити ё в бабушку и в бога душу мать, – закатила глаза Катя.

Тут у меня челюсть отвисла. Моя приятельница обычно выражается конкретно, а не литературно.

– Ого, Кать, ты Маяковского цитируешь? – искренне восхитилась я.

– Я бабушку свою цитирую. Она так на меня ругалась, – не меньше моего удивилась Катя.

– Твоя бабушка любила Маяковского? – уточнила я, чтобы еще раз восхититься.

– Да она вообще не знала, кто это такой. При чем тут Маяковский?

– Ну, это из стихотворения Маяковского Сергею Есенину строчка: «Оглушить бы их трехпалым свистом в бабушку и в бога душу мать!» И не спрашивай, откуда я это помню. Иногда такое всплывает, самой страшно. А если просто «в бога душу мать», то это старое бранное выражение.

– А что такое трехпалый свист? – В дверях стояла Алиса, которая любит задавать вопросы, ставящие в тупик.

– Сама объясняй, я не знаю, – сказала мне Катя.

– Если честно, я никогда об этом не задумывалась, – призналась я. – Шестипалый, это человек с шестью пальцами на руке, вместо пяти, – начала рассуждать я. – Трехпалый свист, возможно, обращен к бабушке, к богу, и матери. Надо подумать и посмотреть литературу. – Я пошла искать нужную книжку.

– Господи, ну кто тебя за язык тянул? Ты же знаешь, что Маша, пока не выяснит, не успокоится! – обратилась к дочери Катя.

– Тогда мы останемся на ужин, – радостно воскликнула Полина.

* * *

Алиса объявила, что ей нужно личное пространство, и решила спать в гостиной. Малышка Ева решила, что ей тоже хочется спать в гостиной.

– Можно? – спросила она разрешения у Алисы.

– Если не будешь пихать меня ногами, – ответила старшая сестра.

– Не буду, – пообещала Ева.

– А где Ева? – ахнул прекрасный Катин муж Денис, счастливый отец трех дочерей.

– Сегодня решила спать с Алисой, слава богу, – ответила Катя.

– А как же мы? – Денис чуть не заплакал.

– В смысле, как мы? – не поняла Катя. – Выспимся наконец. Впервые за одиннадцать лет, между прочим!

Все одиннадцать лет, с момента рождения Алисы, родители спали втроем – сначала со старшей дочерью, потом со средней, а теперь с маленькой Евой. Кроватка, конечно же, была. И всегда стояла со стороны Дениса. Но дети, как водится, выползали и перебирались в родительскую кровать. Отец семейства был счастлив, когда детская пятка утыкалась ему в нос, а попа в памперсе перекрывала горло, рискуя удушить. Катя же, напротив, мечтала спать под своим одеялом, не делить подушку ни с мужем, ни с дочерьми и не была счастлива от пинков в бок посреди ночи.

– Как же мы будем спать вдвоем? – продолжал причитать муж.

– Прекрасно! – ответила Катя и попыталась уснуть.

В гостиной в это время Алиса включила Еве на телефоне детские сказки, и сама же под них быстро уснула, что случается не только со взрослыми детьми, но и просто взрослыми. Ева дослушала сказку, укрыла Алису одеялом и появилась на пороге родительской спальни.

– Все, я вернулась! – объявила она.

– Евик! – тут же подскочил счастливый отец. – Ложись посередине!

– А абаку можно тоже? Она пакать будет, – попросила Ева.

Папа, конечно же, разрешил. Катя спала на самом краю кровати, уткнувшись в прикроватную тумбочку, без одеяла, с хвостом собаки во рту и Евиной ногой на шее.

– Раньше ты хотя бы «тройничком» ограничивался, а теперь даже не знаю, как это назвать, – бурчала утром невыспавшаяся мать супругу.

На Новый год я подарила Еве такую же собаку, с которой она играла у нас, – копию йоркширского терьера Пахома. У Деда Мороза Ева тоже попросила в подарок маленькую собачку, и Катя надеялась, что наша собака сойдет за дедморозовскую. Она положила подарок под елку и сняла видео.

Ева вытащила подарок из-под елки, посмотрела придирчиво и объявила:

– Эта абака не похожа на Деда Мороза. Я такую видела.

– Может, тебе показалось? – Катя все еще надеялась, что фокус с Дедом Морозом пройдет.

– Видела! – объявила решительно Ева.

– Да, – пришлось согласиться Кате, – в гостях у Маши и Симы. Ты с такой играла. У нее родился щеночек, и они подарили его тебе.

– Абака… – Ева чмокнула собаку в нос.

– И как ее будут звать? – спросила Катя, заранее освобождая третий ящик комода, чтобы сделать будку для нового питомца.

Ева усадила трех собак в ряд и начала придумывать имя.

– Может, Бетти? – предложила Алиса.

– Нет, не Бетти!!! – возмутилась Ева.

– Тогда сама придумывай, – обиделась Алиса.

– Ее зовут Пеппи. – Ева показала на главную собаку. – Ее зовут Леппи. – Она показала на вторую. – А ее зовут Феппи! Феппи! – объявила Ева.

– Оригинально, – буркнула Алиса.

«Скоро мы будем ходить в садик с чемоданом собак!» – написала Катя.

Потом рассказала, что муж забыл забрать третью собаку из садика и пришлось за ней возвращаться. А потом еще раз, потому что забыли ридикюль, который Еве очень дорог. Катя как могла объясняла дочери, что за ночь с ее ридикюлем ничего не произойдет и утром она найдет его в своем шкафчике, но Ева требовала сумочку. Пришлось звонить воспитательнице, заведующей, будить сторожа… Искать ридикюль, который лежал не в шкафчике, а под лавочкой в раздевалке. Все это время Ева голосила, требуя ридикюль. Катин муж лазил под лавочками. Сторож матерился. Воспитательница и заведующая просили написать какую-нибудь объяснительную от родителей по поводу позднего вторжения. Катя модерировала ситуацию, из последних сил стараясь вести себя не как сторож.

Я была в точно такой же ситуации, когда маленькая Сима на теннисном корте потеряла свою любимую игрушку – пингвиненка Лоло. Пока мой муж лежал на полу раздевалки, разыскивая Лоло, я обзванивала руководство клуба, требуя телефоны уборщиков и всех сотрудников, допущенных в клуб. Сима в тот самый момент рыдала так, что даже руководство ее слышало и держалось за сердце. Лоло нашелся в папиной сумке, когда я успела дозвониться, кажется, до Олимпийского комитета и Федерации тенниса. Мать, ребенок которой потерял любимую игрушку, и не на такое способна.

Опять потеряли в садике собаку. Или дома.

– Ну где искать твою Феппи? – спрашивал у дочери папа, оставленный с дочерями на три часа.

– Не Феппи! – заливалась слезами Ева.

– Она вроде теперь Пеппи, только Ева «п» не произносит, – заметила, проходя мимо, Полина.

– Хорошо, и где твоя Пеппи может быть? – еще раз спросил отец у безутешной дочери.

– Не Феппи! – еще сильнее заплакала Ева.

Все оставшееся время искали Пеппи-Феппи во всех возможных местах. Нашли в стиральной машине. Собака была грязной после прогулки, и Ева, как и положено, положила ее отстирываться.

– Вот твоя Пеппи! – обрадовался счастливый отец семейства.

– Не Феппи! – продолжала голосить Ева.

Наконец на пороге дома появилась Катя.

– Я не понимаю, пытался, ничего не понимаю… – У Катиного мужа в любой момент мог случиться нервный припадок. – Она все еще плачет.

– Бусю нашли? – уточнила строго Катя.

– Какого Бусю? – у супруга начал дергаться глаз.

– Не какого, а какую. Буся – девочка. Евина собака. Ты так и не запомнил? У нее всего три собаки! – возмутилась Катя и пошла в ванную мыть руки.

– Ну вот же, Буся сидит в стиральной машине и ждет, когда ее помоют наконец! – Катя вышла с грязной Бусей.

– Не Феппи! – радостно объявила Ева, немедленно прекратив плакать. Она подошла и обняла маму.

– Это – Буся, – Катя подошла к мужу и ткнула ему Бусиной мордочкой в лицо. Ева дала ей другое имя. Неужели так сложно запомнить?

* * *

Катя с девочками приехали в гости. Пообедали. Я загрузила посудомойку. Через полчаса поняла, что загрузить – загрузила, но забыла включить.

– Я стиральную машину забываю включить, – заметила Катя. – Открываю, смотрю и гадаю, вещи постирались и успели высохнуть или еще не стирались? А если на два дня забываю, то включаю полоскание. Потом забываю вытащить и на всякий случай перестирываю. Мне кажется, что я все время стираю одни и те же вещи.

* * *

– Можно хоть раз в году полы мыть? – спросила пришедшая в гости Катина свекровь.

– Можно, этот раз уже был, – ответила Катя.

* * *

– Уборка – мое второе имя, – говорит Алиса, мечтающая хоть раз навести в доме полный порядок. Она – маньяк чистоты и без конца все складывает по местам за сестрами. – Но с вами это бесполезно. Вы разбрасываете, я убираю, вы разбрасываете, я убираю. Звучало точно как в «Покровских воротах», когда Савва Игнатьевич говорит про Льва Евгеньевича: «Он ломает – я чиню, он ломает – я чиню!»

* * *

Катя с дочками приехали в гости. Пообедали, пополдничали.

– Через полчаса ужин, – объявляю я.

– В смысле – ужин? – возмущается Катя. – Они еще обед с полдником не переварили.

– Мама, не переживай! Переварили! – отвечает самая худющая из сестер, Полина. Она всем рассказывает, что у нее болизм – так болезнь называется. В смысле, так есть хочется все время, что полный болизм. Это она услышала про метаболизм и запомнила только часть слова.

* * *

– Полечка, ты точно будешь оладьи? – уточняю я после того, как та съела гору макарон и две котлеты.

– Маша, ну ты же видишь, какая я худая. И недокормленная оладьями, – Полина сделала скорбное лицо.

* * *

– Маша, а можно я останусь на ночь? – спросила Полина.

– Тебя Андрей не выдержит, – ответила Алиса, имея в виду моего мужа.

– На вид он вроде крепкий, – задумчиво произнесла Полина.

* * *

Катя отправила мужа забирать девочек с тренировки. Но сначала – Еву из садика. Муж приехал в школу, где проходили занятия два года назад, до переезда клуба в новую.

– Пап, не туда, – сказала Ева, встречающая сестер с рождения.

Алиса с Полиной в это самое время писали маме, что папа не приехал и они пойдут в «Пятерочку». Катя отправила мужу геолокацию, полный почтовый адрес новой школы, включая индекс, подробный маршрут и время прибытия.

– Папа, не туда, – твердила Ева. То есть она говорила: «Папа, тюда не». И показывала ручкой, куда надо ехать. Папа не понимал. Да, поверить в то, что трехлетняя дочь знает маршрут лучше навигатора, он был не готов.

– Послушай ребенка! – рявкнула Катя. – Просто поезжай туда, куда она показывает!

* * *

Наша школа вдруг стала считаться очень прогрессивной. Ее даже в городских теленовостях показывали. Выяснилось, что именно в нашем учебном заведении дети на уроках физкультуры играют в лапту, причем много лет. Это правда. Уже несколько поколений школьников пытаются понять правила, суматошно бегают по футбольному полю, но еще никому не удалось до конца постичь смысл игры и понять, в какую сторону следует бежать. В лапту играл еще мой сын, который уже поступил в магистратуру, а он учился в физмат-классе, то есть с мозгами у детей было все хорошо. Но даже эти физики и математики не справлялись. Чего уж ждать от гуманитарных классов.

Кстати, недавно увидела в интернете открытку: «Гуманитарии женятся по любви, потому что по расчету они не способны». И чуть не расплакалась…

* * *

В школе вдруг стала модной традиция посвящения. Не важно куда. На прошлой неделе посвящали лингвистов, на этой – айтишников. На следующей будут посвящать медиков. Наши, айтишники – дочь выбрала это направление, – пришли в актовый зал, где обнаружили страдающих одиннадцатиклассников. Те переписывали какую-то контрольную, заваленную всем классом. Наши решили помочь и выдали преподавателю информатики гитару. Тот начал играть. Поначалу отвлекался, потом ушел в музыку. Преподаватель играл, восьмиклассники аплодировали, одиннадцатиклассники успешно списывали.

Чем мне нравится наша школа, не самая сильная, не самая знаменитая? Тем, что сохраняет традиции. Игра в лапту, правила которой никто не понимает. Восьмиклассники спасают одиннадцатиклассников, отвлекая учителя. А в следующий раз одиннадцатиклассники дружной толпой ворвутся в класс к восьмиклашкам и сорвут жуткую контрольную по биологии, например. Или помогут с геометрией. Так было всегда.

* * *

Мы в детстве на уроках физкультуры играли в основном в пионербол. Это когда мяч нужно не отбить, а поймать. Нынешние школьники играют в баскетбол и волейбол. Зато вместо пионербола у них появился новый, с позволения сказать, вид спорта. Когда им достается маленький зал, потому что в большой помещаются не все классы школы, они играют в пенсионербол. Волейбольный мяч дети перекидывают, сидя на попах. Привставать нельзя. Как без десяти минут пенсионерка, я, если честно, обиделась на название.

* * *

Пришла к врачу. Та рассказывает: в их клинику сверху спустили распоряжение – выбрать самых красивых сотрудников. Ответственной за выполнение назначили старшую медсестру. Та слегка перепугалась, поскольку нигде не уточнялось, с чьей именно точки зрения требовалось назначить красавиц и по каким критериям отбирать. Выбрала на свой вкус миловидных медсестер. После этого получила разъяснения – медсестры действительно прекрасны, но где врачи? Старшая медсестра выбрала врачей и отправила список. Но и эти кандидатки не прошли отбор начальства. Требовались заслуженные, с регалиями, достойным послужным списком.

– Наталья Сергеевна, простите за поздний звонок, вы не хотите стать самой красивой женщиной нашей клиники? – заплетающимся языком спросила старшая медсестра, позвонив заслуженному врачу-дерматологу.

– И где нужно раздеваться? – хохотнула та.

Старшая медсестра заверила, что раздеваться не придется.

– Жаль, – ответила заслуженный врач.

На следующее утро заслуженные врачи собрались в ординаторской и обсудили полученное приглашение. Куда – непонятно, зачем – неизвестно. Но все были объявлены главными красавицами. Даже Нелли Петровна, заслуженный офтальмолог, дама семидесяти трех лет. Она обладала настолько впечатляющим носом, что пациенты, к которым при проверке зрения приближался этот нос, готовы были делать хоть колоноскопию, хоть гастроскопию, лишь бы побыстрее сбежать. Ведь помимо носа Нелли Петровна имела кустистые брежневские брови и усики, точь-в-точь как у актера Юрия Яковлева в фильме «Гусарская баллада». Пациенты Нелли Петровну очень уважали – за нос, усы и брови. Она склонялась над ними, и они немедленно прозревали. В общем, с глазами у пациентов все вдруг становилось хорошо, а вот с остальным, например с психическим здоровьем, – немного плохо.

– В чем подвох? – спросила заслуженный дерматолог у старшей медсестры.

– Концерт. Будут важные лица. Нужно достойно представить нашу клинику. Медсестры могут… выпить лишнего и позволить себе лишнее, вести себя неадекватно, поэтому решили выбирать врачей, – объяснила, запинаясь, та.

На концерт заслуженные врачи, включая Нелли Петровну, вломились толпой. До этого позволили себе лишнего в соседнем баре, вели себя неадекватно. Говорят, главным инициатором посещения бара и последующих танцев во время концерта была именно Нелли Петровна. Заслуженный офтальмолог уже активно планировала поход в караоке и другие «злачные заведения». Словосочетание «злачные заведения» она произносила с нескрываемым восторгом.

– Надо было брать медсестер, – заметила старшая медсестра, чуть не плача.

* * *

В салоне красоты. Там, как всегда, пахнет свежесваренным кофе, а хозяйка салона Карина распекает мужа, дядю Самвела. Хозяин на самом деле – дядя Самвел, но это ни в коем случае нельзя говорить Карине. Недавно они отметили золотую свадьбу, а страсти у них кипят, как у молодоженов.

– Карина, зачем ты нервничаешь? У тебя давление поднимется! – говорит дядя Самвел супруге.

– У меня от тебя глазное давление сейчас! – отвечает Карина.

– Как это? – удивляется дядя Самвел.

– Видеть тебя не хочу, вот как! – потрясает в воздухе руками Карина.

Буквально через пять минут.

– Кариночка, свари мне кофе, – просит дядя Самвел.

– Слушай, ты видишь, я работаю. Сам свари! – отвечает Карина, хватая ватные палочки, которые вдруг решила переложить в другую банку.

– Вот, сон я сегодня видел. Подошел ко мне мужчина и говорит: не подходи к Карине, ничего у нее не проси. Очень злая женщина. Вещий сон, получается, я видел! – Дядя Самвел пошел варить кофе.

* * *

– Лика, скажи, я с тобой вечером вчера попрощалась, когда уходила? – зашла в комнату, предназначенную для маникюра и педикюра, Карина.

– Да, Карина, попрощались, – ответила Лика, делающая маникюр и педикюр. К Лике я хожу много лет.

– Ох, я весь вечер переживала! – ахнула Карина.

– Зачем вы переживали? Я бы не обиделась, если бы вы не попрощались. Вы к внучке спешили, – заверила ее Лика.

– Так не за это переживала! Думала, если не могу вспомнить, сказала ли до свидания тебе, может, я Самвелу тоже что-то сказала и забыла? Он так странно на меня смотрит!

– Карина, дядя Самвел всегда на вас смотрит с любовью, – улыбнулась Лика.

– Конечно, а как иначе? Или ему напомнить, как надо на меня смотреть? Но сегодня он мне руки целовал. Слушай, умоляю, спроси у него, что я ему сказала. Вдруг что-то хорошее?

– Карина, доброе утро, как вы себя чувствуете? – спрашивает Лика.

– Всю ночь не спала! – Карина заламывает руки.

– Почему?

– Как почему? Ты еще спрашиваешь? Из-за Самвела, конечно! Он мне спать не давал! – Карина еще раз заломила руки.

– Храпел, что ли? – уточнила Лика.

– Зачем храпел? Это я храплю, он нет. Я всю ночь думала, что он с ума сошел, в детство впал. Может, у него с головой проблемы?

– Почему вы так решили?

– Вчера Ани забирали. Внучку. Так Самвел весь вечер с ней в «ку-ку» играл. Ну, знаешь, руками глаза закрывал, потом открывал и говорил «ку-ку». Уже я спать хочу, ребенок спать хочет, а Самвел все прячется. А вдруг это заразное?

– Карина, дядя Самвел замечательный дедушка! – воскликнула Лика.

– Да, я знаю, все так говорят. Только, знаешь, когда он в «ку-ку» играл, ему интереснее было, чем Ани. Так смеялся!

Захожу в салон.

– Я тебе не горшок! – кричит Карина. – Запомни!

– Лика, что тут случилось? – спрашиваю я.

– Ой, Карина с утра кричит, что не горшок, не обращай внимания, – шепчет Лика.

– Что это значит? – не поняла я.

– Есть такая поговорка – каждому горшку своя крышка найдется. В смысле, подходящая пара для брака. Муж и жена, – объяснила Лика. – Вот Карина и кричит, что она не горшок, то есть не подходит для дяди Самвела.

– А разве жена – не крышка? То есть вроде бы мужчина – горшок, а женщина – крышка? – не поняла я.

– Ты только это Карине не говори, – прошептала Лика, – она уверена, что она – горшок.

– Мне плохо, я умираю. Вот, руки трясутся. Самвел, ты видишь, что я умираю? – причитает Карина.

– Вижу, дорогая, – отвечает дядя Самвел.

– Тогда почему ты ничего не делаешь? Хочешь остаться вдовой? Лика, я правильно говорю? Вдовой?

– Вдовцом, – ответила Лика.

– Ох, какая разница, если он хочет моей смерти! – воскликнула Карина.

– Что случилось? Может, скорую вызвать? – Я опять пришла в салон, когда там кипели страсти уже с утра.

– Не надо никого звать. Я хочу умереть на его глазах! – закричала Карина.

– Дядя Самвел, что вы сделали? – спросила Лика.

– Ты у меня спроси, что он сделал! Я тебе расскажу! – Карина бодро подскочила с кресла, в котором только что умирала. – Он ушел на сторону, вот что он сделал!

– Ох, Карина, дядя Самвел вам изменил? – ахнула Лика.

– Что? Как изменил? Зачем ему мне изменять? Что ты глупость говоришь? – возмутилась Карина.

– Ну, так говорят, если ходит на сторону, значит, изменяет, – попыталась объясниться Лика.

– Не знаю, где так говорят! У нас говорят, ушел на сторону – значит умер. Самвел хочет умереть от моей руки. Вчера просто мечтал об этом! Но я оставила его в живых! Знаешь почему? – Карина пылала от ярости.

– Почему? – послушно уточнила Лика, из последних сил стараясь говорить серьезно.

– Потому что я еще не все ему сказала! Вот почему! – гордо заявила Карина.

– Вы из-за чего-то поспорили? – спросила Лика, поскольку Карина явно ждала дополнительных вопросов.

– Зачем мне с ним спорить? Я же знаю, что права! – возмутилась Карина. – Самвел сказал, что Зара как мать имеет право решать! Он что, забыл, что я тут главная мать? И это мне решать, как лучше! Если Зара решила заморить ребенка голодом! И запретила кормить Ани, когда мне захочется! А мне хочется все время! Я что, должна молчать?

– Лика, объясни, что происходит? – шепотом попросила я.

– Дорогая, вот ты мне скажи, – обратилась ко мне Карина, – разве можно морить ребенка голодом? Разве тебе не хочется кормить детей все время?

– Ой, конечно, хочется, – призналась я. – Только и думаю, как их накормить и как повкуснее приготовить. Мои – малоежки, я чуть не плакала, какие они худые в детстве были. Да и сейчас тоже. Спрашиваю, что приготовить, что хотят, а они ничего не хотят.

– Вот! – Карина грозно посмотрела на дядю Самвела и ткнула в меня пальцем. – Послушай эту хорошую девушку. Очень она умная, раз так говорит, как я думаю. Спасибо тебе, дорогая. Лика, сделай ей скидку!

– А что, Ани плохо ест? – уточнила я.

– Ох, детка, она так хорошо ест, что я чуть не плачу от счастья. Все любит – и пахлаву, и печенье, и гату. Я такую гату для нее пеку, у самой слюни текут. Только моя дочь решила послушать врача, а не собственную мать. Врач сказала, что у Ани лишний вес и ее надо ограничивать. Слушай, ребенку год, зачем ее ограничивать? Какой может быть у ребенка лишний вес? Мне шестьдесят семь и у меня нет лишнего веса! А если кто-то скажет, что есть, то я не знаю, что с ним сделаю. Как можно ребенку не давать пахлаву? Скажи мне! Моя дочь была такой умной девочкой, а вдруг стала совсем глупой. Меня не слушает. Запретила давать Ани булочки, печенье, баранки. Сказала, только фрукты можно. Я сварила варенье. Ани так ела, так ела, что я такая счастливая была. Зара сказала, что варенье тоже нельзя. Я ей говорю, дочка, ты выросла на этом варенье, почему Ани нельзя? Варенье – это ведь фрукты, почему нельзя? И знаешь, что Зара мне ответила? Моя собственная дочь! Что у нее сейчас проблемы с весом, и это все из детства. Потому что я ее перекармливала. И она не хочет, чтобы у Ани были такие же проблемы.

– Ну все дети разные. Я вот мечтала, чтобы у моих детей были перевязочки на ручках и ножках, животик. Но мои худые, в мужа. Как макаронины. Сыну маленькому кашу с мясом на ночь смешивала, чтобы он хоть чуть-чуть вес набрал. С дочкой до сих пор с ума схожу у плиты. Умоляю ее съесть котлету, – сказала я.

– Ох, детка, как ты правильно говоришь. Лика, сделай ей еще одну скидку! Такая умная девушка к нам в салон ходит! Вот, Самвел, послушай эту девушку! Она мои мысли говорит! Ой, кто это к нам пришел? Ани, мое счастье, моя звездочка!

В салоне появилась дочь Карины и дяди Самвела Зара с коляской. Карина кинулась к внучке и начала сюсюкать.

– Самвел! Возьми ее на ручки, ты же знаешь, что у меня спина больная! – велела Карина мужу.

Дядя Самвел покорно и несколько обреченно подошел к коляске, как штангист к штанге. Подумал немного, приладился и наконец рывком вытащил малышку. Ани была прекрасна – щечки плавно перетекали в подбородок, а тот стекал в комбинезончик, который, в свою очередь, едва не трещал по швам.

– Дай Ани этой милой девушке подержать, – велела Карина.

Самвел подошел ко мне, делая круговые движения глазами. Мол, соберись.

Ани весила столько, сколько мои дети не весили в пять лет. Очень упитанная девчушка. Я попыталась поиграть с ней «по кочкам, по кочкам», но колени почти тут же взмолились о пощаде. Попытка поднять малышку на вытянутых руках тоже провалилась. Я не смогла. Дядя Самвел стоял с видом «Я тебя предупредил».

– Мама, никаких печенек! Ничего мучного! – выговаривала в этот момент Карине дочь. – Можешь дать ей фруктовое пюре.

– Нет у тебя сердца! – воскликнула Карина и схватилась за собственное.

* * *

– Девочки, надо встать вот так, опустить плечи и массировать вот здесь. Тогда подбородок перестанет висеть. Вот, видите, у меня совсем его нет на шее! А у Ануш подбородок давно там лежит и хорошо себя чувствует! Потому что Ануш не делала вот так. Между прочим, Ануш младше меня на три года! – рассказывала нам с Ликой Карина.

Она встала посреди комнаты и показывала, как опускать плечи и где именно массировать.

– Карина! Все хорошо? – в комнату заглянул дядя Самвел.

– Ох, пока ты не зашел, все было прекрасно! Я показывала девочкам, как не выглядеть, как Ануш!

– Нормально она выглядит, – удивился дядя Самвел.

– Что? – Карина перестала массировать мышцу, отвечающую за подбородок, и встала в позу разъяренной жены.

– Карина, ватные диски закончились, и салфетки тоже. Телефон звонит. И еще Зара скоро придет, – скороговоркой затараторила Лика, явно предчувствуя новый скандал. Причем грандиозный.

– Ты думаешь, я забыла тебе Ануш? Никогда! Слышишь? И не забуду! Ты в гробу будешь лежать, а я тебе напомню, как страдала! Ты хочешь сказать, что Ануш выглядит лучше меня? Это ты мне сейчас в лицо говоришь? Так я тебе отвечу! Ануш не выглядит нормально! Очень плохо выглядит! И в молодости тоже плохо выглядела! Она готовить не умеет! Пригласила нас на ужин, кстати. Так вот ты пойдешь туда голодный! Не буду тебя заранее кормить! Чтобы ты съел все, что приготовила твоя Ануш, и отравился! Тогда ты поймешь, как хорошо я выгляжу! – закричала Карина. – Я ушла!

– За ватными дисками? – уточнила Лика.

– Нет! Я совсем ушла! Как я могу после такого работать? Позвони Анжеле, скажи, что ее Самвел сегодня будет красить. И позвони Заре. Скажи, что Самвел сегодня будет с Ани гулять. Долго. В парк пойдет. Позвони Ануш. Скажи, что Самвел один на ужин придет. Пусть готовит побольше!

– Лика, что я пропустила? – уточнила я, когда Карина хлопнула дверью. – Дядя Самвел хотел сначала жениться на Ануш?

– Нет, не хотел. Один раз посмотрел. Еще когда с Кариной не был знаком. Потом Ануш вышла замуж за младшего брата Карины, так что, получается, они родственники. Все праздники вместе отмечают. Но Карина до сих пор припоминает дяде Самвелу, как он на Ануш посмотрел один раз. Тот миллион раз говорил, что смотрел без всякого интереса, но Карина не верит. Пятьдесят лет ему припоминает. Ануш считалась главной красавицей, и это Карина ей тоже не может простить. Но Ануш и вправду готовит хуже Карины. Один раз дядя Самвел так желудком страдал после семейного ужина, что Карина очень радовалась. А после свадьбы дочери Ануш они оба сильно заболели. То ли грипп, то ли простуда сильная. Карина быстро выздоровела от радости, что была права, а дядя Самвел еще два месяца кашлял.

– Мне бы такую любовь и страсти после золотой свадьбы, – заметила я, посмотрев в окно. Дядя Самвел целовал руки жены, умоляя ее вернуться.

Пришла в салон. В кресле для педикюра лежала Карина. Лика бегала с кофе, мокрым полотенцем, шоколадными конфетами, валокордином.

– Что у вас случилось? – спросила я.

Карина в ответ простонала. Лика округлила глаза и показала в главный зал, по которому ходила, опираясь на изящную трость, пожилая, то есть взрослая женщина. Очень взрослая. Около восьмидесяти. Восемьдесят два, если уж совсем точно.

– Карина, зачем ты такую страшную голову на подоконник поставила? Чтобы никто сюда не зашел? – женщина ткнула в композицию, которую Карина долго выбирала и которой очень гордилась, – гипсовое лицо женщины с венком из искусственных цветов на голове. Бюст не бюст, но вполне соответствующий салону элемент декора. Карина опять застонала.

– Карина! Я говорила, что в этом зале такой свет, что ты специально сделала? – продолжала кричать женщина. – Ты хочешь, чтобы клиентки пугались, глядя в зеркало, и убегали, крича от ужаса? Разве ты не помнишь, какой свет был на твоей свадьбе, чтобы Самвел от тебя не сбежал? Мы так старались, почти свечки оставили, чтобы ты красивой казалась!

Карина опять издала звук, будто умирает.

– Карина, ты меня слышишь? – спросила женщина.

– Мои уши тебя не слышат, мои глаза тебя не видят! – крикнула в ответ Карина.

– Ой, Карина, скажи что-нибудь новое… будто я это давно не знаю! – воскликнула женщина.

– Наира, уйди, умоляю! – взмолилась Карина.

– Я только пришла, как могу уйти? Лика, ты сварила мне кофе, девочка?

– Да, конечно, сейчас… – засуетилась Лика, не понимая, бежать ли сначала за кофе или за таблеткой от давления, которую попросила Карина.

– Если ты сейчас выбираешь между мной и ней, то я тебе скажу, кого надо. Кофе! Карина подождет, – велела женщина.

– Самвел выбрал меня! – прокричала Карина.

– Карина, ты знаешь, что у тебя очень неприятный голос, когда ты кричишь? – спокойно заметила женщина. – Как у этой, птички, которая такая неприятная и каркает… Лика, как зовут эту птичку?

– Ворона?

– Нет, которая совсем неприятная.

– Чайка?

– Нет, которая с хвостом красивым.

– Павлин, что ли? – удивилась Лика.

– Точно! Карина, ну ты же не павлин! Зачем кричать? Ты должна петь, как соловей, от радости, что Самвел тебя выбрал и столько лет терпит!

Карина издала протяжный стон.

– Кто эта женщина? – спросила я шепотом у Лики, но Карина, конечно же, услышала.

Лика начала многозначительно моргать, имея в виду, что расскажет все потом.

– Лика, зачем так громко моргать? – хмыкнула Карина. – Наира! Наша клиентка, которая мне уже стала родной, спрашивает, кто ты. Как мне про тебя рассказать. Всю правду? – крикнула в зал она.

– Конечно! – обрадовалась женщина и вошла в комнату, предназначенную для маникюра и педикюра.

Карина быстро сползла с кресла, на котором только что умирала, и перебралась на пуфик. В кресло, заботливо поддерживаемая Ликой, села женщина.

– Это Наира, моя золовка, старшая сестра Самвела, моего мужа. Это Мария, точно наша, только я пока не поняла, почему она не грузинка и не армянка, – представила нас Карина.

Лика опять посмотрела на меня, умоляя потерпеть. Она помнила, что я – клиентка и записана на педикюр. То есть я должна была сидеть в кресле, которое сначала занимала Карина, а теперь Наира. Но в этом салоне никогда не знаешь, что случится, за что я его и люблю. Лика принесла три чашки кофе – в этом салоне кофе варят в турке и к кофе положена тарелка со сладостями. Если не съешь хотя бы конфету – нанесешь смертельную обиду хозяевам. Оставалось только пить кофе и слушать.

– Наира, дорогая, зачем ты пришла, скажи честно, – попросила Карина. – Ты ведь по мне не соскучилась, я знаю. Чего ты хочешь?

– Почему так плохо обо мне думаешь? – возмутилась Наира. – Почему я не хочу тебя повидать? Самвел говорит, ты не можешь ко мне прийти, потому что все время на работе. Разве я не хочу увидеть жену своего любимого брата? Ты Анаит давно видела? Как у нее дела?

– Анаит? – поперхнулась кофе Карина.

– Да, Анаит. Она еще работает? – уточнила будто равнодушно Наира.

– Не знаю, наверное. Тебе она зачем? – Карина все еще пыталась откашляться.

– Карина, когда тебя сватали за Самвела, мы всем говорили, что ты такая умная, такая умная, что зачем тебе быть еще и красивой? Ну подумай, зачем мне Анаит? – сказала с упреком Наира.

– Зачем? – спросила Карина.

– Бедный Самвел, как он тебя терпит? Ты так медленно думаешь! – воскликнула Наира.

– Я быстро думаю! – обиженно заявила Карина. – Анаит – сваха. Тебе она зачем? При всем уважении, мы полгода назад похоронили Тиграна…

– Ну похоронили же! А я еще живу! И мне нужен новый муж. Почему я должна страдать, если Тигран решил умереть раньше? Позвони Анаит, пусть найдет для меня нового мужа, – заявила Наира. – Наверняка у нее есть подходящий вдовец.

Карина издала протяжный стон.

Как рассказала Наира, она пыталась найти нового мужа самостоятельно. Но у одного оказалась очень неприятная семья, точнее, внуки, которые не умели вести себя тихо и спокойно, а бегали по дому и кричали. У второго, который подходил по всем параметрам, при ближайшем рассмотрении обнаружился протез на ноге, что тоже категорически не подходило Наире. Ее покойный муж Тигран тоже ходил с протезом, и она «все про это понимала», как сказала сама, и второй такой муж ей не нужен.

– А как ты узнала про протез? Он сам сказал? – уточнила Карина.

– Как узнала? Своими глазами увидела! Он стал раздеваться… – ответила Наира.

– Не продолжай, даже не хочу себе это представлять, – замахала руками Карина.

– А я очень хочу себе представлять то, о чем ты подумала, поэтому мне нужна Анаит! – объявила Наира.

Третий потенциальный жених оказался слишком спортивным – назначал свидания в семь утра в парке, чтобы пройтись вместе с лыжными палками.

– Слушай, он совсем больной! Встает рано, кофе не пьет, сладкое не ест, жирное ему нельзя, острое тоже, – рассказывала Наира.

– Может, наоборот, сильно здоровый? – уточнила Карина.

– Он кинзу не любит и чеснок тоже. Острый перец откусить не может. Какой он после этого мужчина, а? – возмутилась Наира. – Мой Тигран мог целиком красный перец съесть, и ему сладко было!

– Да, точно больной, – согласилась Карина.

– Я ему так и сказала. Если он хочет жениться на лыжной палке, то при чем тут я?

Четвертый претендент не хотел видеть в Наире женщину, а хотел только хорошо питаться. Наира готова была рассказать про то, как он не хотел видеть в ней женщину, но Карина простонала:

– Наира, умоляю, можно не надо? Тебе точно нужен новый муж?

– Конечно, нужен! Иначе зачем я сюда пришла? Неужели ты думала, что по тебе соскучилась? Позвони Анаит. Скажи, я ищу мужа. Только без протеза, лыжных палок, диабета и артрита. И не гипертоника. Да, и чтобы хотел меня как женщину! И знаешь как именно? Страстно!

– А можно мне тоже, чтобы хотел как женщину? И чтобы именно страстно! – хохотнула, не сдержавшись, я.

– И мне, – поддакнула Лика.

Карина застонала, решила упасть в обморок, но с пуфика это было делать не очень удобно, поэтому она ушла в большой зал, села в кресло и уже там упала в обморок, предварительно объявив об этом.

– Какая она все-таки нервная, – заметила Наира.

– Что мне делать, что делать? – восклицала Карина, ходя по салону и взывая к небесам.

– Карина, что случилось? – воскликнула Лика.

– У моей дочери нэт инстинкт, который за детей отвечает, вот что случилось! – ответила Карина.

– Как нет? Зара – прекрасная мать, – удивилась Лика.

– Нэт! Она сделала так, чтобы моя Ани тяжело заболела! – Карина жестикулировала так, будто собиралась разверзнуть небеса и поговорить с Всевышним.

– Как? Ани заболела? – ахнула Лика.

– Температура тридцать семь и два! Конечно, заболела! Тяжело заболела! Я как знала, бульон с утра сварила. Пойду сейчас кормить.

– Может, зубки лезут? – Лика сделала попытку успокоить разволновавшуюся бабушку.

– Нэт! У нее уже есть зубы! Иначе как она мою курочку ест, и она ей нравится! Зара варит бульон и дает вареную курицу. Разве так можно? Скажи! У нее есть сердце? Материнское!

– А как надо? – тихо спросила я.

– Надо, чтобы ты курицу сварила, да, бульон процедила, да, курицу выловила, да и на сковородку. Ее еще обжарить надо. Тогда вкусно ребенку. Кто ест вареную курицу, скажи? Никто не ест. Надо потом обжарить!

– Ну может, ничего страшного. Сейчас у всех детей простуда, – заметила Лика.

– Моя Ани не всех детей! – грозно воскликнула Карина. – Зара ее голой в гости отвела!

– Голой? – уточнила я.

– Сейчас я тебе покажу! – Карина бросилась искать телефон. Найдя, показала фотографии с домашнего праздника. На них малышка Ани была в красивом платье – пышная юбка, расшитая пайетками, бант на спине, рукава – крылышки.

– Ой, какая красавица, тьфу на нее, ну кукла, – запричитала от умиления Лика.

– Ты что, не видишь? – грозно спросила Карина и ткнула пальцем в телефон. – У ребенка спина голая! Зачем она ей платье с голой спиной надела, а? Вот поэтому Ани и заболела!

– Карина, ну может, не из-за платья? Ани наверняка все целовали и обнимали. Может, кто и заразил? – предположила Лика.

– Как можно поцелуем заразить? – искренне удивилась Карина.

В салоне было непривычно тихо. Даже подозрительно тихо. Карина красила голову клиентки молча, чего с ней вообще никогда не случалось. Дядя Самвел сидел на диванчике в зоне ресепшен и смотрел телевизор, тоже без звука. Лика молча же проводила инвентаризацию лаков.

– Здравствуйте, а что у вас так тихо? – спросила я. В этом салоне тихо не умеют. Здесь всегда шумно и громко, как в любой кавказской семье. Тихо даже малышка Ани не умеет плакать. Она плачет так, что сердце разрывается у всех и сразу, включая соседей.

На вопрос мне никто не ответил, что вообще было из ряда вон. Обычно на вопрос «как поживаете?» мне пересказывают события месяца, причем со всеми подробностями. И жалеют, что не успели все рассказать.

– Лика, что происходит? – прошептала я ей на ухо, боясь потревожить тишину.

– Диана умерла. Мама дяди Самвела, – так же на ухо ответила мне Лика.

– Ох, какой ужас, – ахнула я. – Когда?

– Давно умерла. Десять лет назад. Пусть покоится с миром, – прошептала Лика.

– Сегодня годовщина смерти?

– Нет, конечно. Сейчас зима, она летом умерла, – удивилась вопросу Лика.

– Тогда почему все молчат? – не отставала я. И, видимо, спросила недостаточно тихо, точнее громко.

– Потому что она, – в проеме кабинета появился дядя Самвел и ткнул пальцем в Карину, – стояла на голове моей матери! Вот почему!

– Слушай, а где мне нужно было стоять? – не задержалась с ответом Карина. – Там, куда ни встань, будешь на чьей-то голове стоять! Это же кладбище!

– Молчи, ты мне больше не жена! Я так сказал! – крикнул дядя Самвел.

– Боже, какое счастье! Дождалась! – Карина потрясла кисточкой, которой красила волосы клиентки. Та вжалась в кресло. – Лика, срочно вари кофе и открой бутылку коньяка, которую нам на Новый год подарили! Будем мой развод отмечать!

– Карина, дорогая, еще одиннадцать утра, может, вечером отметим? – предложила Лика.

– Я теперь свободная женщина и сама буду решать, когда стала свободной – в одиннадцать утра или вечером! И если этот мужчина, – Карина показала пальцем на дядю Самвела, – станет забирать у тебя бутылку, так ты ему напомни, что я с ним больше не знакома. Вот так! Впервые вижу!

– Да! Я ее тоже впервые вижу! – оставил за собой последнее слово дядя Самвел. – Зачем мне пьющая женщина? Которая такая злая, что ходила по голове моей матери туда-сюда.

– Твоя мать тоже ходила по моей голове! Сколько лет я ее терпела! Подумаешь, я один раз немножко встала! – Карина залилась слезами.

Все сделалось как всегда. Наконец. Мне стали рассказывать, что случилось.

Диана, свекровь Карины, очень не хотела ехать в Москву, но любимый сын Самвел ее уговорил. Диана утверждала, что с такой невесткой умрет если не завтра, то послезавтра, хотя Карина делала все, чтобы свекрови было хорошо. Но свекровь умерла, не прожив в столице и года, хотя Карина плакала у ее постели и умоляла не умирать.

– Тебе назло умру, – объявила свекровь, что стало ее последними словами.

– Она всегда такая была – назло все делала, – объяснила Карина, и дядя Самвел согласно кивнул.

– Почему я тогда не сказала, чтобы она назло мне жила? Где была моя голова? – Карина заплакала. – Такая женщина была, я по сравнению с ней – одуван!

– Кто такой одуван? – спросила я.

– Цветок такой! – обиделась Карина.

– Одуванчик, – подсказала Лика. – Карина имеет в виду, что Диана была тяжелой женщиной. С характером, понимаешь? А Карина – легкая.

– И нежная! А еще отходчивая! – заметила Карина.

Диану хотели похоронить на ее родине – в селе под Ереваном, но, когда дядя Самвел узнал, сколько будет стоить транспортировка тела, решил, что маме уже все равно, где лежать, и пусть лежит на подмосковном кладбище, где нашлись дальние родственники, которые уже там лежали и не возражали против того, чтобы к ним кого-то еще подселили. Диану кремировали, хотя Карина говорила «сожгли», а урну с прахом было решено положить в колумбарий к четвероюродному брату. Ну так все решили. Что он четвероюродный, хотя, возможно, и пятиюродный. Но в последний момент выяснилось, что та родня оказалась не родней, а однофамильцами, потому что родня не могла возразить, а те возразили. И не хотели делиться местом. Мол, нам самим этот колумбарий еще пригодится. А то, что Карина уже новую плиту заказала, так это ее проблемы. Тем более, что плита оказалась больше на три сантиметра и на место старой никак не вставала.

– Как ты мерила, на глаз, что ли? – восклицал дядя Самвел.

– А что я, с рулеткой должна на кладбище ездить? – не принимала упреков Карина.

Так или иначе, какие эти люди после этого родственники? Никакие.

Тогда нашли другую родню, в частности тетю по материнской линии. Которую, естественно, в глаза никто не видел и даже не слышал о ее существовании, поскольку тетя была ну совсем десятиюродной. Но оказалась родной – ее родственники согласились приютить Диану после смерти. Правда, не в колумбарии, а в земле. Десятиюродную эту тетю не сжигали, а хоронили «целым телом», как сказала Карина. А тело, судя по рассказам родственников, было обширным, пришлось полутораспальный гроб заказывать. Покойная Диана в своей маленькой урне была совсем худой, так что вполне могла поместиться рядом. Урну захоронили. Каждый год – в день смерти, в день рождения Дианы – дядя Самвел с Кариной ездили на кладбище. Если не могли в конкретные даты, ехали, когда была возможность. И вот в тот день они поехали, и Карина наступила на могилу, чтобы собрать сухие цветы и положить новые. Еще пыль вытереть. Тогда-то дядя Самвел и закричал, что Карина встала на голову его матери, хотя Карина точно помнила, что урну пристроили в ногах тетки, а никак не в голове.

– Нет, она тут лежит! – кричал дядя Самвел, показывая на то место, куда встала Карина.

– Нет, тут! – отвечала Карина, показывая на другую часть участка.

Так они и не смогли договориться.

– Остается только эксгумация, – заметила я.

– Точно! Самвел! Я тебе эксгумацию сделаю! Понял? – воскликнула радостно Карина.

– Она имела в виду кастрацию? – уточнила я у Лики.

Та пожала плечами. Мол, Карина способна и на то, и на другое.

– Девочки, будете птичье молоко? – Карина принесла коробку.

– Нет, спасибо, – ответили мы с Ликой.

– Это не конфеты даже, а так, легкое! – обиделась Карина.

Карина пышет гневом.

– Что случилось? – спрашиваю.

– Случилось, что я плохо вышла замуж, вот что! – закричала Карина, – Посмотри на меня и никогда так не делай!

– Да я уже вроде как сделала. Двадцать пять лет назад, – ответила я.

– Ох, бедная девочка, бедная девочка. Зачем ты повторяешь мою судьбу? – Карина порывисто меня обняла.

– Да что стряслось-то?

– Мне нужно было прийти в салон сегодня в половине девятого. Клиентка попросила. У нее самолет сегодня. Как она в самолет седая сядет? Никак! Я ушла и говорю Самвелу: «Поспи, приходи в одиннадцать или к двенадцати». И что?

– И что?

– Он пришел и начал тут на моих руках умирать, вот что!

– Зачем умирать? – В разговорах с Кариной я невольно перенимаю ее манеру задавать вопросы очень емко, но немного не по-русски, а с акцентом и другой структурой предложений.

– Вот и я его спросила – зачем умирать? Да еще на моих руках! Пусть бы дома спокойно умер!

– Слушай, зачем ты небылицы девочке рассказываешь? – вмешался дядя Самвел. – Я же не умер! Просто был голодный!

– Представляешь, он приехал в салон зеленый. Нет, синий. Почти черный. Сел вот тут, где ты сейчас будешь сидеть, и начал сползать с кресла! Я спрашиваю: «Самвел, ты решил поспать или что ты хочешь?» А он, оказывается, голодный был. Такой голодный, что со вчера! Я ему говорю: «Ты что, не мог себе яйцо сварить? Или в доме нет еды? Почему не позавтракал?»

– Хлеба не было! – подал голос дядя Самвел.

– Ох, замолчи сейчас! – прикрикнула на него Карина. – Вот мало мне дома у плиты стоять. Здесь пришлось ему готовить! Кстати, хочешь омлет с помидорами? Половина осталась. Я же сбегала в магазин, все купила. А он еще говорит – помидоры несладкие. Почему не у Ашота купила? Вот скажи мне – он умирает, есть просит, как я должна до Ашота добежать? Я что – побегун? Или как правильно говорить? До Ашота двадцать минут идти, а до магазина – пять.

– Правильно – помидоры у Ашота покупать, – буркнул дядя Самвел. – А на эти моим глазам больно смотреть.

– Вот в следующий раз обещаю, клянусь тебе, побегу к Ашоту, а ты тут умирай от голода! – рявкнула Карина.

Даже если в салоне нет Карины, дяди Самвела и Зары с Ани, там все равно что-то происходит. Только в этом месте я понимаю, что иногда проще смириться с обстоятельствами и не пытаться их изменить и уж тем более взять под контроль. Причем это сокровенное знание доходит не только до меня, но и до других людей, случайно оказавшихся в салоне. Например, курьеров.

Сидим вдвоем с Ликой. Уже двенадцать часов пополудни, а в салоне никого нет.

– Почему вдруг тишина? – удивилась я.

– Ой, сегодня Ани на себя бутылку с мыльными пузырями вылила, пока Зара ходила за памперсом. Карина ругается, что Зара долго ходила за памперсом. Зара правда совсем не шустрая, а очень медленная. Карина говорит, что дочь пошла в ее свекровь, просто копия. Ту тоже нельзя было ни за чем отправить – вернулась бы через день. Очень медленная. Натура такая. Очень задумчивая. Но Карина гордится, что Ани в нее пошла – шустрая. Все успевает перевернуть, опрокинуть. Зара решила помыть Ани, набрала ванну и теперь малышка вся в пузырях, ванна вся в пузырях, и ничего не отмывается. Чем больше воды, тем больше пузырей. Ани смеется, очень довольная. Зара не знает, как пузырей сделать поменьше. Пришлось всех клиентов переносить. Карина поехала отмывать внучку и делать меньше пузырей.

На входе в салон висят металлические трубочки с колокольчиками, которые начинают звонить, если кто-то входит или выходит. Вряд ли Карина, когда вешала эти трубочки, думала про музыку ветра, согласно фэншуй. Главное – звонят, но на них редко кто реагирует. Все постоянные клиенты знают, куда идти, или с порога кричат: «Карина, ты здесь?», «Лика, это я пришла!». И по голосу понятно, кто пришел. Малышке Ани вдруг стал нравиться звук колокольчиков, и дядя Самвел мог стоять целый час, открывая и закрывая дверь на радость внучке. Пока не начинала кричать Карина, что у нее сейчас голова отвалится.

Мы в тот момент в салоне были одни. Трубочки продилинькали, но никто не сообщил о своем присутствии криком. Лика продолжала делать маникюр.

– Доставка! Есть кто? – спустя некоторое время спросил мужчина.

Лика пошла уточнять, что за доставка. Привезли джемперы, четыре штуки, причем с примеркой. Но не на имя Карины или Зары, а на имя жены старшего брата Зары, Люсине. Поскольку Люсине в семье всегда называли Люсей, Лика решила доставку не принимать, а уточнить.

Она позвонила Люсине, уехавшей больше года назад в Ереван. Но не могла же она сразу задать вопрос про доставку! Кто так делает?

– Люся, привет, как дела? Как дети? Как Роберт? Все хорошо? Арам заболел? Как? Ох, пусть побыстрее поправляются. Погода хорошая? Куда на лето хотите уехать?

Разговор длился уже минут десять. Наконец Лика спросила про доставку. Нет, Люся ничего не заказывала. Зачем ей? После этого еще добрых минут пятнадцать ушли на прощания и передачу приветов всем знакомым. После этого Лика позвонила Карине, которая тут же начала волноваться и говорить, что ничего не заказывала и сейчас позвонит Заре, чтобы спросить у нее. Но сначала накормит вторым завтраком Самвела. Тот зачем-то требует второй завтрак, хотя первый только что закончился. Лика назвала фамилию некой Люсине, на чье имя пришел заказ, но Карина заверила, что точно таких не знает. Лика позвонила Заре, но та к телефону не подходила. Или Ани опять на себя что-то вылила, или Зара опять забыла, где лежит ее телефон.

– Долго ждать? – уточнил курьер.

– Откуда я знаю? – возмущенно ответила Лика.

Выяснение, кто и что заказывал или не заказывал, могло длиться часами с промежутками на кофе и обсуждением последних сплетен. В перерывах между звонками Лика честно пыталась докрасить мне ногти. Поскольку она знала, что я тоже спешу, то отложила телефон и занялась моим маникюром. Прошло еще минут десять. Мы обсуждали детей, Лика рассказывала, как младшей дочери нравится учиться в медицинском… пока вдруг не раздался голос.

– Так долго еще? – напомнил о себе курьер.

Мы с Ликой аж подпрыгнули в своих креслах от неожиданности.

– Сейчас, я еще раз позвоню, – пообещала Лика.

Телефон был занят и у Карины, и у Зары, и у Люсине.

Почему нельзя было просто принять заказ? Потому что с примеркой. И только после этого оплата.

Прошло еще некоторое время. Я гадала, сможет ли Лика докрасить мне ногти или я и так похожу. Наконец Зара ответила на звонок. Нет, ничего не случилось. Просто Ани вдруг уснула и Зара вместе с ней. А что случилось? Какая доставка? Нет, она ничего не заказывала. На имя Люсине такой-то? Нет, такой клиентки точно нет. Джемперы? Четыре штуки? О, точно! Она заказывала.

Еще спустя минут двадцать родственных созвонов и обсуждений выяснилось, что Люсине такая-то – не кто иная, как родная невестка Зары. Жена ее старшего брата Роберта. Та самая Люся. Почему Зара заказала на ее имя? Так в системе было. А то, что фамилию не вспомнили девичью, так Люся замужем за Робертом уже почти двадцать лет, кто ж упомнит? Если бы написали в заказе – для Люси, жены Роберта, так сразу бы стало все понятно. Зара сказала, что примерка точно нужна, поэтому не мог бы курьер привезти вещи по другому адресу.

За это время ошалевший курьер был готов на все. Он сходил в туалет, Лика сварила для него кофе, как всегда делают для гостей, которые вынуждены ждать. К кофе полагалась тарелка со сладостями – конфеты, кусок торта, как принято только в этом салоне. Курьер наелся, напился и согласился ехать куда угодно. Разговаривал он по телефону Лики, поскольку в заказе был указан давно не действующий телефон Люсине. Зара продиктовала адрес, но не сказала ни номер подъезда, ни номер квартиры.

– Позвоните, когда будете подъезжать, – сказала она.

– Хорошо, – ответил курьер и пошел на выход.

– Лика, а куда он будет звонить, если у него нет номера Зары? – Уже я начала нервничать. Кажется, кроме меня, это никого не волновало. Как и то, что курьер собирался уйти с телефоном Лики.

– Подождите, я напишу вам номер, – очнулась Лика, забирая у мужчины собственный телефон. – По нему звоните.

– А? Да, хорошо, – ответил курьер, находясь в состоянии транса.

– Нет, ну как можно было заставлять мужчину столько ждать? – возмутилась Лика.

– А почему Карина и Зара не вспомнили, как звучат полное имя и фамилия невестки? – удивилась, в свою очередь, я.

– Это часто бывает, – отмахнулась Лика. – Я по паспорту – Талико Альбертовна. Но бабушка моего папы называла меня Ликой. И все с детства так звали. Скажи моему брату, что к нему Талико приехала, он скажет, что не знает такую.

Рассказала Лике, что очень тоскую по сыну, уехавшему учиться.

– Даже зубную щетку не могу убрать. Гель для душа стоит там, где он его оставил, – призналась я.

– Год прошел, а я до сих пор четыре тарелки на стол ставлю, – тихо ответила Лика. Ее старшая дочь вышла замуж и вернулась в родной Тбилиси.

– Как твои, не ругаются, мирно живут? – спрашиваю я у Лики.

– Да, все хорошо. Дочь говорит, нет поводов для споров. А твои? – спрашивает в ответ Лика, зная, что мой сын с девушкой уже больше года живут вместе.

– И мои. Говорят, все хорошо. Живут мирно, не спорят.

– А я с мужем первые два года ругалась, – призналась Лика.

– И я. Спорили по каждому поводу, – ответила я, – думаешь, стоит беспокоиться?

– Поколение другое. Может, они умеют разговаривать друг с другом? – пожала плечами Лика.

Но мы с Ликой беспокойные матери. Разговоры с детьми у нас приблизительно одинаковые, разве что с поправкой на акцент.

– Васюш, ты бурчишь? – спрашиваю я у сына. По утрам он имеет обыкновение пожаловаться на жизнь. До завтрака я старалась вообще с ним не разговаривать.

– Бурчу, – признается сын.

– Он бурчит? – уточняю у девушки.

– Не знаю, я не замечаю, – отвечает она.

Поскольку Васино бурчание очень сложно не заметить, я считаю, что девушка ему досталась просто святая. Если он на ней не женится, я точно ее удочерю.

Лика ведет приблизительно такой же диалог с дочерью Викой. Избранника дочери зовут Николай, он русский парень, но грузинские родственники зовут его ласково Ника.

– Вика, тебя Ника не обижает? – спрашивает Лика.

– Нет, не обижает.

– Вика, а ты Нику не обижаешь? – уточняет Лика.

Со сватьей, то есть свекровью дочери, у Лики замечательные отношения, которые можно описать одной фразой: «Если она довольна, то я довольна, что она довольна». Мне кажется, лучше и не скажешь.

Младшая дочь Лики, конечно, скучала по сестре. И, чтобы она не так страдала, Лика разрешила завести попугая. Почему именно попугая? С ним не нужно гулять, да и некому – все на работе, учебе. У Карена – мужа Лики – аллергия на кошачью шерсть. К рыбкам все в семье равнодушны. Да и соседи отдали клетку со всем необходимым после скоропостижной смерти собственного питомца.

Попугая назвали Лаки – счастливый. Но Лика называла его ласково, на грузинский манер Лакито. Еще и добавляла: «Лакито, дорогой, что ты хочешь?»

– Как у вас дела? – спросила я, в очередной раз придя в салон.

– Ох, еле ночь пережили. Врача вызывали, укол делали. Врач сказал, витамины надо пить. Целый комплекс прописал, – рассказала Лика, чуть не плача. – Бедный мой птичка. Так за него переживаю. Ночь не спала, рядом с ним сидела.

– С Кареном что-то? – уточнила я.

– При чем тут Карен? Лакито заболел! – воскликнула Лика.

– Слушай, Лакито такой красивый, как мой Карен в молодости! – восклицала Лика. – Нос – один в один. В профиль – одно лицо. И этот, не знаю, как по-русски называется. То, что у моего Карена на голове.

– Хохолок? – предположила я.

– Да! – радостно подтвердила Лика. – Только у Лакито гуще, чем у Карена. Такой красавчик!

– Ты этого… птица любишь больше, чем меня! – возмутился Карен.

А кто бы не возмутился?

– Карен, конечно, я люблю его больше! – ответила не менее возмущенно Лика. – Ты мой муж, а он – бедная птичка!

– Слушай, Лакито такой умный, такой умный! – восторженно сообщила Лика мужу.

– С чего ты так решила? У него голова маленькая, мозги тоже маленькие, где ему ум держать? – удивился Карен.

– Карен! У тебя голова большая, значит, есть где мозг держать, а ты такой дурак!

– Это еще почему? – не понял бедный Карен.

– Потому что Лакито меня слушает и молчит. Поэтому он умный. Ты никогда не слушаешь! Даже когда тебя никто не спрашивает, говоришь!

– Все, Лика, я решил! Когда ты захочешь поговорить со мной, иди к этой бестолковой птице! Пусть она все проблемы решает, раз такая умная! – воскликнул Карен.

– Ой, да я давно так делаю! – хмыкнула Лика. – Лакито, в отличие от тебя, не орет, а чирикает. Мне приятно.

* * *

В салоне, как всегда, весело. Лика рассказывает всем, какой умный ее попугай. И вот выяснилось, что Лакито понимает по-грузински. Когда Лика звонит дочери или маме по скайпу или вотсапу в Тбилиси, Лакито начинает чирикать.

– Слушай, так громко чирикает, как моя тетя Софико кричала. Вот один в один тетя Софико. Лакито даже руками размахивает, как она.

– Крылья, у него крылья, – заметила я.

– Нет! У него руки! Такие же, как у тети Софико! Маленькие такие, но так трясет ими, что у него сейчас инфаркт случится. Что всегда обещала тетя Софико. Я ему говорю ласково: «Лакито, дорогой, я очень тебя люблю, давай ты не будешь так кричать и размахивать руками, да?» Потом кричу: «Лакито, замолчи!» Не понимает. А тут я вдруг ему крикнула по-грузински, чтобы он замолчал. И что ты думаешь? Тут же перестал мне концерт закатывать. Я несколько раз проверяла. Говорю по-русски – не понимает, говорю по-грузински – все понимает. Такой умный птичка у меня. Я даже Карену, своему мужу, говорю, что Лакито умнее его. С Кареном тридцать лет живу, тридцать лет на него по-грузински ругаюсь, он не понимает. А Лакито я меньше года знаю, он все понимает!

* * *

В салоне в качестве предмета декора стоит голова. Женская голова черного цвета с прической-рогами из натурального, но покрашенного в черный цвет мха. Там еще какие-то цветочки имеются. Страшная, если честно. Все клиенты от этой головы шарахаются. Если посмотреть немного сбоку, кажется, что у женщины на голове сидит петух. Хозяйка салона Карина говорит – курица, потому что все время забывает, как по-русски называется мужчина курицы. Эта голова – подарок подруги Карины, практически родственницы, Нателлы. Голову регулярно переставляют, пряча то под занавеской, то в углу подоконника. Но Нателла, приходя в салон, первым делом спрашивает, где ее подарок. Поэтому выбросить никак нельзя, чтобы не обидеть Нателлу, а очень хочется. Выбросить то есть.

– У меня глаз туда-сюда ходит, когда я на эту курицу смотрю, – признается Карина клиентам, у которых тоже дергается глаз.

– Ой, да какие проблемы! Давайте дадим эту голову поиграть Ани, – предложила выход из положения Лика. – Она так с моими лаками в прошлый раз играла, что мне пришлось новые покупать. А Нателле скажем, что не могли отказать ребенку. Мол, очень хотела поиграть с головой, так ей понравилась. Нателла же поймет, что мы не могли отказать ребенку.

– Лика, ты гений! – обрадовалась Карина и тут же позвонила своей дочери Заре.

– Зарочка, приходи сегодня в салон с Ани. Так я по ней соскучилась! – залепетала в трубку Карина. – Что значит, зачем приходить? Ребенок поиграет здесь немного! А ты маникюр сделаешь. Лика просто мечтает тебе маникюр сделать. Специально меня попросила позвонить тебе.

Лика с ужасом смотрела на запись клиентов, в которой места для Зары не было.

Но клиентов сдвинули – Карина лично всех обзвонила и сказала, что это вопрос жизни и смерти. Ани должна поиграть в салоне. Все клиенты давно привыкли, что у Карины каждый день – вопрос жизни и смерти, поэтому согласились, не уточняя причины. Потом все равно расскажет. В подробностях.

Зара пришла с Ани. Лика начала делать маникюр. Карина увела внучку играть с головой. Но Ани совершенно не хотела играть со страшной тетей и портить ей прическу в виде рогов, даже за печенье, а хотела играть в Ликины лаки. Карина и так внучке эту голову подсовывала, и сяк, но Ани голову игнорировала. Карина предлагала расчесать страшную тетю с рогами и сделать «нормальный укладка», но Ани была упрямой девочкой и норовила вернуться к лакам.

– Она не хочет, – объявила с ужасом в голосе Карина. – Что делать?

– Ой, ну что делать? Возьмите сами расчешите эту мумию и скажите Нателле, что это Ани, – предложила Лика. – А мы подтвердим.

– Нет, я не могу на ребенка наговаривать, – отказалась от этой идеи Карина.

– Ну, тогда мучайтесь, – пожала плечами Лика.

Уже через несколько дней в салоне появилась Нателла. И заехала Зара, чтобы оставить Ани на попечение бабушки. Нателла начала причитать над девочкой и выдала ей поиграть свой подарок. Мол, смотри, какая тетя красивая. Ани, уже измученная предложением поиграть с головой, сделала то, что и должна была. Взяла эту рогатую тетю и бросила на пол. Ани девочка крепкая, сильная – голова разлетелась на мелкие осколки.

– Ох, как жаль. Ах, как жаль. Такая красивая голова была! – начала причитать Карина, не веря собственному счастью. Поэтому плохо скрывала радость в голосе. Даже объяснять Нателле ничего не пришлось, все на ее глазах случилось.

* * *

Пришла в салон. Лика сидела в парикмахерском кресле, а не в своей комнате. Объясняет – неожиданно появилась ее давняя клиентка и попросилась поспать в кресле для педикюра. Муж замучил совсем. Уборки каждый день требует. Чай подавать, чтобы сахар уже размешанным был. Еду подогревать на сковороде непременно, а не в микроволновке. А тут вдруг совсем с ума сошел – взял ватную палочку и пошел проверять пыль. Бедная женщина так умаялась с уборкой, что пришла в салон поспать.

– Так сладко спит, что даже храпит, – сказала Лика. Храп разносился на весь салон.

– Какой ужас. Он маньяк, – заметила я, гадая, сделаю я сегодня маникюр или нет.

– Да, я ее спросила, почему она еще ему этот ватный палка в одно место не засунула? – поддержала разговор Карина. – Она ответила, что не может. Не понимаю. Что сложного? Вот так подошел, вот так начал кричать и руками махать, и эта палка в руке. Все! – Карина изобразила весь процесс. Мы с Ликой упали от хохота.

– Карина, у вас нужно мастер-классы брать по профилактике мужей-абьюзеров, – заметила я.

– Ой, как красиво ты сейчас сказала, – обрадовалась хозяйка салона. – Можешь повторить, чтобы Лика записала? Я буду своему Самвелу так говорить. А то он считает, что я его обижаю. Слушай, пироги попросил испечь. Я ему сказала – испеку, но посуду сам мыть будешь. Обиделся, да!

– Но помыл? – спросила я.

– Попробовал бы не помыть! – грозно заявила Карина.

– Карина, вы великая женщина! – восхитилась я.

– Лика, это тоже запиши. Я буду своему Самвелу повторять, пока не запомнит!

* * *

Большой глаз или брат следит за нами. На моем ноутбуке теперь уже все время всплывает реклама белья, одежды, лекарств и развлечений, подходящих для женщин «45 плюс». С точки зрения искусственного интеллекта, я должна носить что-то утягивающее и подтягивающее, шарахаться от модных тенденций, выбирая классику, пить препараты от давления, для мозга и для того, чтобы «комфортно» пережить климакс, и непременно ходить на «бачату для начинающих взрослых», в группы здоровья при местных ДК или присоединиться к акции «Здоровое долголетие». Но тут вдруг вместо всплывающих окон про таблетки от простатита и геморроя появились картинки с цитатами на условную тему – ваши дети выросли и переехали, как пережить расставание? Запомнилась одна шутка: «Когда вы впервые почувствовали шевеление ребеночка? Когда он стал жить отдельно». Мне вот вообще не смешно. Вася переехал, живет отдельно. С прекрасной девушкой, которая его любит. Оба – разумнее меня в их возрасте в миллион раз. Оба – физики, гении, с моей точки зрения. Вася звонит и спрашивает:

– Мааам, а как сделать так, чтобы жареная картошка не была сырой?

Я тут же заливаюсь слезами умиления. Отвечаю, что нужно закрыть сковороду крышкой, а еще чеснок раздавить и добавить в последний момент. И масла сливочного тоже. И зелень туда же. А если вбить яйцо, то вообще – умереть не встать. Вася слушает и, мне кажется, очень скучает по дому, по маминой картошке. Оказалось, нет, он решил остановиться на крышке. Уточняет, в какой именно момент закрывать.

– Ну, когда тебе покажется, что пора. Действуй по наитию, – отвечаю я. Василий тяжело вздыхает. Ему нужна была конкретная минута закрывания крышкой. Общаться с матерью-гуманитарием – то еще испытание.

Созваниваемся в очередной раз. Сын задумчивый, уставший. Спрашиваю – занимался? Нет, готовил ужин.

– Мам, а почему у нас всегда было много еды, разной, но я ни разу не видел, как ты готовила. Ты ведь точно не стояла у плиты часами. Как я сегодня. Как ты так делала?

Я опять в слезах. Сын наконец оценил мои старания. Отвечаю, что все придет со временем и опытом. А пока лучше сходить в кафе и не убиваться у плиты.

– Жаль, я думал есть какой-то конкретный лайфхак, – расстроился сын.

Но в следующий раз уже не я виновата. Сима спросила брата, что он делает.

– Ужин готовлю, макароны варю.

– Покажи, – попросила младшая сестра. – Но сначала холодильник!

– Васюш, заметь, не я это сказала, – рассмеялась я.

Сын показал внутренности холодильника. Что-то там одиноко лежало на полке.

– Да, мышь повесилась, – прокомментировала я, не сдержавшись.

– Где? – ахнула Сима. – Вася, у тебя там мыши? А-а-а!

– Сима, это мама так говорит, когда считает, что холодильник пустой и даже мыши есть нечего, – разъяснил брат. – Образное выражение.

– Ну, у тебя там и правда есть нечего. И мышку жалко, – горько заметила сестра и решила расплакаться от жалости к голодной и замерзшей в холодильнике мышке.

– Васюш, а ты воду посолил? Масло оливковое налил в кастрюлю, прежде чем макароны варить? – уточнила я, стараясь перевести разговор не в столь трагическое русло.

– Воду солил. А масло зачем? – удивился Вася.

– Чтобы макароны не слиплись! Надеюсь, ты их потом промываешь под холодной водой?

– Мам, зачем мыть макароны? – Вася решил, что я сошла с ума.

– Васюш, сваренные макароны надо откинуть на дуршлаг, промыть, вернуть в кастрюлю, полить немного оливковым маслом и положить кусочек сливочного, – объяснила я.

Вася молчал. В камере была видна только кастрюля с макаронами.

– Ты что там – упал? – уточнила я.

– Нет, я пытаюсь понять, что такое дуршлаг. Вот это? – Василий вынырнул из недр тумбочки, держа в руках ложку с широкими зубчиками и дыркой посередине.

– Васюш, считается, что это шумовка – вылавливать пельмени или вареники, но это – ложка для пасты, – начала объяснять я. – В шумовке – мелкие дырки, а здесь одна посередине. Она нужна для того, чтобы отмерить нужное количество спагетти. Если ты засунешь в эту дырку спагетти, получится приблизительно восемьдесят граммов, то есть порция на одного человека. Господи, откуда я это знаю?

Вася смотрел на меня, раскрыв рот, впрочем, как и Сима. И мой муж.

– Да, у меня много ненужных лишних знаний. Вася, дуршлаг – это как кастрюля с дырками. В нем удобно мыть овощи и фрукты. И макароны промывать тоже. – Я быстро свернула лекцию о кухонной утвари.

– Все равно не понимаю, зачем мыть макароны, – заметил Вася. – О, кстати, а ты не знаешь, что это?

Он достал из ящика что-то похожее на нож, но вместо одного лезвия – небольшие грабли. К сожалению, я знала.

– Васюш, это для того, чтобы получить цедру лимона. Цедра часто используется в десертах или выпечке, – ответила я.

– А это? – Василий вытащил еще один кухонный гаджет с волнообразными спиралями.

– Это как наша толкушка, для пюре. Картофелемялка. Не знаю, как правильно она называется. Кажется, хозяйка вашей квартиры любит готовить. Или бывшие арендаторы.

– А это? – Вася вытащил венчик. Только не круглый, а прямой и с шариками на концах.

– Венчик. Для омлета или теста на блины или оладьи.

– А я думал, что для массажа головы.

– Все, квест закончен? – уточнила я. – С таким набором у вас точно должен быть дуршлаг. Промывай макароны после варки.

– Да, мам, – согласился сын, задавленный знаниями матери.

В квартире, которую снимают Вася с девушкой, не было газа. Но в молодости все переживается легко – они купили электрическую плитку, на которой и готовят. Газовщик вроде бы приходил, но оба были на учебе, так что подключить газ не получилось. Когда тот придет в следующий раз, неизвестно. Но вдруг пришла квитанция на оплату, согласно которой газ был все это время подключен. Просто его не используют. Напомню, сын у меня физик. Окончил физфак МГУ, учился на бюджете. Его девушка окончила МФТИ, тоже физик, причем по сравнению с ней у моего сына – очень средние способности. Она гений. Красные дипломы во всех видах. Так вот, эти два физика, способные на пару собрать адронный коллайдер, никогда не жили в квартире с газовым отоплением. На даче у бабушки Вася видел газ в баллонах и даже умеет их менять. Но ни он, ни его избранница ни разу в жизни не видели газовой трубы с вентилем. И им в голову не пришло, что, если повернуть этот вентиль, газ будет.

– Мам, у меня бытовой вопрос, – спросил во время очередного звонка Василий. – А как определить на газовой духовке, какая температура? Там нет указателя. Мне, например, нужно 165 градусов.

– Васюш, на глаз, путем многочисленных экспериментов. Но лучше начни со среднего огня, чтобы ничего не сгорело.

– То есть опять никакого лайфхака? – слегка разочарованно уточнил сын.

– Только опыт, сын ошибок трудных, – пошутила я. – Кстати, откуда цитата?

– Мам, я физик, но у меня родители – гуманитарии. Пушкин, – рассмеялся Вася.

– Покажи полку, – попросила Сима, когда мы в очередной раз созванивались по видеосвязи с Васей. Сима часто просит брата показать не только внутренности холодильника, но и комнату или вид из окна. Василий послушно продемонстрировал полку, на которой лежали упаковки с макаронами, стояла банка варенья и – неожиданно – сода и лимонная кислота.

– Ой, Васюш, ты решил испечь десерт? – удивилась я.

– Да нет, не собирался вроде, – не меньше моего удивился сын.

– А зачем тебе сода и лимонная кислота? – спросила я.

– Эээ… а они что, для приготовления десертов используются? – с тревогой уточнил Вася.

– Ну конечно. А еще при выпечке хлеба. Соду надо обязательно погасить лимонной кислотой, а можно обычным лимоном. Только соды бери немного, на кончике чайной ложки, – радостно начала рассказывать я.

– Это точно? – Вася все еще был встревожен.

– Ну конечно! Лучше начать с шарлотки. Ее проще всего испечь. Значит, берешь три яйца, стакан сахара…

– Мам, а для плесени сода не работает? – спросил сын.

– Если ты имеешь в виду сыр, то нет. Но без соды сыр не сваришь… – опять пустилась в объяснения я, думая, что Василий увлекся сыроварением, непременно с плесенью.

– Я имею в виду плесень, без сыра, – тихо сказал сын, – у нас в ванной появилась.

То есть вместо того, чтобы спросить у матери, Василий решил спросить у гугла, как бороться с плесенью в ванной. Коллективному разуму он доверяет больше, чем мне, родной матери! Конечно, я все это ему высказала, посоветовав заодно начать чистить зубы содой для сохранения белизны, принимать внутрь для борьбы с изжогой и сыпать в ванну вместо морской соли. Народные рецепты утверждают, что кожа станет бархатистой. А если уж так хочется экспериментов, то пусть насыплет на плесень соду, сверху зальет лимонной кислотой, и – я готова спорить на шоколадку – ничего с плесенью не станется.

– Да, мам, я понял. В следующий раз спрошу у тебя, – пообещал покаянно сын.

Кулинарные эксперименты продолжались. В следующий наш созвон Вася промывал рис, перед тем как его сварить. На кухне шумела вода.

– Ты там рис стираешь и полощешь, что ли? – удивилась я.

– Вода все равно мутная. Уже минут десять промываю, – признался сын.

– Васюш, в рисе есть крахмал. Если рис для ризотто, например, его вообще ни в коем случае нельзя промывать перед приготовлением! Рис промывается минуту! А гречку лучше сначала прокалить на сухой сковороде, залить водой и варить именно на сковороде, а не в кастрюле… – продолжала я.

– Что ж так сложно-то! – воскликнул искренне сын.

– Сложно, это когда кашу младенцу, то есть тебе, варишь, перемалывая овсянку с гречкой в кофемолке, добиваясь вкуса крем-брюле. Потому что только в таком виде в тебя можно было впихнуть гречку. Вот это сложно.

* * *

Подруга Катя приехала в гости в полном составе. Алиса, Полина и Ева. Консьержка даже не спросила, к кому. Если детский сад, точно ко мне. Ева повзрослела и стала ласковой и нежной. Разрешает себя обнять и поцеловать.

– Есть хотите? – спросила я у девочек.

– Конечно! – ответила Полина, у которой еда вообще не усваивается. Всем бы такой метаболизм. Полина может съесть взрослую порцию и все равно вызывает лишь одно желание – немедленно накормить тощего ребенка.

– Я у них спросила, будут ли завтракать, – пояснила Катя, – они ответили: «Мам, мы же к Маше едем!»

Первое, второе, компот.

– Я сто лет котлеты не ела! Можно мне добавку? – попросила Полина, отчего я чуть не расплакалась.

Ева сначала отказывалась есть, но, когда увидела, что ей предлагается, согласилась на все и сразу. Блинчики, макароны, котлетки. Я была счастлива.

Через час после обеда – я едва успела помыть посуду – Полина спросила, когда мы будем полдничать. Я налила чай – одной без сахара, другой с сахаром и с лимоном, третьей – какао. Выставила пирожные.

– А Андрей будет пирожные? – спросила Полина.

– Не знаю, – пожала плечами я.

– Пойду спрошу, – ответила Полина.

– Полина, может, Андрей Владимирович работает, а ты его отвлекаешь! – воскликнула Катя.

– На пирожные можно и отвлечься, – объявила Полина.

– Будет! – сообщила она, вернувшись. И приставила табуретку к общему столу.

Тут я вообще чуть не разрыдалась от умиления. Пришел муж. Полина показала ему на табуретку, и тот тоже прослезился. Когда тебе приставляет табуретку к столу малышка, разве это не счастье? И только она называет его Андреем и заботливо подкладывает на тарелку половинку пирожного. Те самые мгновения, ради которых стоит жить.

Уходили, прощались в коридоре, целовались с Евой.

– Жаль, что мы так и не поужинали, – объявила Полина.

Алиса с Евой начали раздеваться. Катя велела прекратить раздеваться. Я выдала блинчики с собой. И конфеты.

– Еще и на завтрак хватит, – кивнула Полина, увидев содержимое пакета.

Катя закатила глаза. Я опять кинулась обниматься и целоваться с девочками.

Муж выходил уже дважды, чтобы попрощаться.

– Пап, это надолго, – сказала Сима, тоже обнимавшаяся с Евой и старшими девочками по пятому кругу.

* * *

Приятельница Оля с сыновьями – двухлетним Антошей и девятилетним Арсением – поехали в гости к бабушке, живущей в городке, где старушки все еще сидят перед подъездом на лавочках и обсуждают последние сплетни.

– Почему они сидят? – спросил у мамы Антоша, выходя на прогулку. Бабушек в таком количестве и в такой мизансцене он видел впервые. В Москве они гуляют в парке с лыжными палками или кормят белок.

– Ну скажи бабушкам, чтобы они пошли гулять, – предложила Оля.

Слово «бабушка» Антоша не выговаривал, поэтому подошел к лавочке и строго объявил:

– Бабы, гулять!

Бабушки подскочили и отправились по делам – кто в магазин, кто на почту.

Возвращаясь, Антоша увидел, что бабушек на скамеечке нет, и громко объявил:

– Бабы, домой!

Девятилетний Арсений приболел. Поднялась температура. Вызвали врача, который прописал свечи.

– Вот, Арсюш, мама сейчас принесет свечи и поставим, – успокаивает бабушка внука.

– Это точно врач был? – уточнил уже вполне разумный ребенок. В смысле, не младенец, а девятилетний мальчик.

– Ну, конечно! Не переживай, тебе сразу станет легче! – заверила бабушка.

– А как ты себе это представляешь? – уточнил Арсюша.

– Ну я тебе дам свечку, ты поставишь ее в попу. Полежишь немного, температура спадет, – объяснила бабушка.

– А у вас тут всех детей так лечат? – не сдавался ребенок.

– По-разному бывает. Как доктор скажет, так и лечат.

Арсений горько заплакал.

Вернувшаяся из аптеки мама Оля не понимала, с чего вдруг ее разумный сын наотрез отказывается лечиться.

– Бабушка хотела горящую свечу мне в попу вставить! – захлебываясь слезами, признался ребенок.

– Господи, да медицинскую свечку, не церковную! – воскликнула Оля. – Вот смотри, я в аптеке купила.

– Вы меня так до инфаркта доведете, – сообщил Арсений, тоном и фразой копируя бабушку.

* * *

Еще одна история про инфаркт. Столкнулась с соседкой, молодой женщиной, мамой маленького мальчика Саши. Сашеньке еще двух лет нет, но он развит не по годам. Такой маленький мужичок, иногда насупленный, но чаще – серьезный. Крепенький. Предпочитает стоять, засунув руки в карманы брюк.

– Что теперь будет? Штраф, наверное? – причитала молодая мать, советуясь с консьержкой.

– Наверное. Если начнут проверять, – пожала плечами та.

– Так там камеры везде! – чуть не плакала несчастная мать. Саша стоял рядом, насупившись.

Молодая, но ответственная мать, таскавшая Сашу по развивающим секциям чуть ли не с рождения, рассказала, что они стояли на остановке и ждали автобус. Саша, на минуту оставленный без пригляда – в чем виновата свекровь, позвонившая не в самый удачный момент, – взял камень и бросил в остановку. От броска этого еще вчерашнего младенца стекло треснуло и осыпалось. К счастью, других людей на остановке не было. У молодой матери чуть не остановилось сердце. Она не стала дожидаться автобуса, а, подхватив сына на руки, пробежала с ним марафонскую дистанцию до дома за рекордное время. И теперь гадала, что ей будет за остановку, разбитую трехлетним ребенком, побег с места преступления и так далее.

– Саша, ну ты что, хочешь, чтобы у мамы инфаркт был? – возмущенно сказала консьержка.

Вечером Саша остался без мультиков и сидел в своей комнате исключительно с интеллектуальными занятиями в качестве наказания.

– Что ты делаешь? – вошла в комнату молодая мать, которая уже вырвала на себе все волосы от переживаний. Не за остановку, а за то, что так строго поступила с собственным маленьким сыном.

– Жду, – ответил Саша.

– Чего ждешь? – спросила обеспокоенно мать.

– Жду, когда инфаркт к тебе придет. Его не было, – ответил серьезно Саша.

Позже Саша сообщил вернувшемуся с работы папе, что к маме должен был прийти какой-то факт. Папа услышал нечто другое, весьма подозрительное, без последнего звука, не сделав поправку на возраст ребенка и правильную артикуляцию. А ведь даже взрослому человеку, не говоря уже о ребенке, иногда бывает сложно произнести две согласные подряд. В общем, все как всегда. Виноватой осталась консьержка.

* * *

Не только у меня на ноутбуке высвечивается реклама «возрастных» средств от всех болезней. Моей подруге Ане, давно пребывающей в разводе, реклама предложила сайт знакомств. Аня, от скуки и не особо стараясь, зарегистрировалась и чуть ли не сразу нашла там поклонника.

– И чем он тебя привлек? – уточнила я, пытаясь рассмотреть во вполне заурядном мужчине около шестидесяти отдаленные черты мачо. Именно этот типаж всегда нравился Ане. Чтобы кубики пресса, взгляд и все такое. Поклонник предложил встретиться «вживую». Подруга сомневалась. Точнее, боялась разочароваться.

– Он каждое утро спрашивает, как я себя чувствую, – призналась она.

– Это, конечно, мило, но нам еще не по девяносто лет. – Я обиделась за всех женщин категории сорок пять плюс.

– Знаешь, а именно это мне и нужно. Чтобы кто-нибудь спросил, как я себя чувствую. И предложил прислать с курьером таблетки, – пожала плечами Аня.

Именно она откладывала свидания, чтобы насладиться перепиской о самочувствии. Наконец решила встретиться.

– Почему? – спросила я.

– Вот как думаешь, когда он спрашивает, как у меня дела, а я отвечаю, что с утра подскочило давление, выпила капотен, потом еще раз днем скакнуло, а к вечеру я обнималась с унитазом и шлю ему фотографии показателей электронного тонометра, это старость?

– Может, это просто ваш стиль общения?

– Да, но раньше я писала поклонникам, что на мне надето!

Иногда в семье случаются обстоятельства, когда требуется поднять документы, совсем старые, стертые вдоль и поперек на заломах – в иные времена их сложили и засунули в дальний ящик, предполагая сразу о них забыть. И вот тогда-то начинается самое интересное. Я, конечно, могла бы написать эту историю от третьего лица, но в таком случае она читалась бы по-другому. Так что рассказываю все как есть. Мы с мужем пришли к нотариусу, чтобы урегулировать имущественные споры, а точнее, составить брачный контракт. Накануне серебряной свадьбы. Нотариус, которому я предъявила тот самый документ, сложенный вчетверо, с потертостями и заломами – свидетельство о браке – смотрел на нас не с восхищением, а с легким ужасом. Неужели кто-то вообще доживает до серебряной свадьбы в наше время? Да еще и «находясь в здравом уме и твердой памяти»? Это, кстати, не фигура речи, а официальное, нотариально заверенное определение. Нас пригласили в переговорку, где помощник нотариуса – мужчина возраста моего мужа, то есть далеко не юный, – объяснял ему, что может случиться после подписания. И, как он уверял, ничего хорошего уж наверняка. Буквально завтра я смогу самостоятельно распоряжаться всем имуществом, оставив супруга, с которым прожила в законном браке двадцать пять лет, на улице. После чего непременно продам все совместно нажитое, чтобы пустить средства на содержание альфонса, например. Конечно же, молодого. Детей, кстати, я тоже должна была по плану нотариуса оставить без жилья. Еще минут десять он рисовал разные картины будущего, непременно ужасного, если вдруг мой муж решит сделать то, что решил. И в каждом из сценариев я оказывалась то скрытой нимфоманкой, то охотницей за наследством, то мегерой, которая только и мечтает засунуть супруга в психушку или в дом престарелых. Мне кажется, именно нотариусы должны писать детективы или хоррор-сценарии, ведь они исходят из личного опыта, что не один раз подчеркнул наш консультант. Он просмотрел все документы: не хватало оригинала чего-то и документов еще на что-то, – и вдруг радостно подскочил со стула.

– Ничего не получится! – объявил он моему супругу, не скрывая счастья.

– Почему? – уточнила я, гадая, что ему такого страшного сделала жена – возможно, бывшая – или любовница, раз он так переживает. Или, может, у него детская травма? Мать лишила наследства? Отписала все дочери? Или долгая война с родственниками за три квадратных метра?

– А вы не замужем! – воскликнул помощник нотариуса.

Тут уже я чуть не упала со стула. Мой супруг тоже заметно оживился. Мне пришлось наступить ему на ногу. Сильно.

– А свидетельство о браке? – я показала на бумажку. – Не считается?

– Нет! – крикнул он, будто сообщал радостную весть. Для всех, кроме меня.

– В каком смысле? – не поняла я, пытаясь представить себя свободной женщиной спустя четверть века замужества.

– В прямом. В свидетельстве у вас одна фамилия, а в паспорте другая! – воскликнул нотариус.

Я пыталась вспомнить, в какой момент успела поменять фамилию и что со мной в тот момент случилось. Я впала в кому? Находилась в невменяемом состоянии? Умерла и попала в ад? Или в рай, в который вход был разрешен только под фамилией супруга?

Но когда я выходила замуж двадцать пять лет назад, я была журналистом, работала, мои статьи выходили в известных изданиях. И фамилию мужа я брать совершенно не собиралась. Позже взяла псевдоним, но официально всегда жила под девичьей. Да есть куча народу, которые до сих пор знают меня под девичьей фамилией, и для меня это счастье. Они помнят меня по прежней жизни, по прежним заслугам. Это моя молодость, карьера, успехи, в конце концов. Так что нет, даже находясь в коме, я не могла согласиться на смену фамилии.

– Точечки! – объяснил помощник нотариуса.

– Точечки… – промямлила я.

– Смотрите, в свидетельстве о браке у вас нет точечек над буквой «ё», а в паспорте – есть! По документам вы два разных человека! – провозгласил помощник нотариуса.

– Охренеть, – сказала я, стараясь выражаться цензурно. – И что делать?

– Вам нужно получить экспертизу в Институте русского языка! – сообщил помощник, явно думая, что слово «экспертиза» и словосочетание «Институт русского языка» меня убьют и я не заставлю своего мужа подписывать брачный контракт.

– В каком именно институте? Виноградова или Пушкина? На Волхонке или на Академика Волгина? – уточнила я.

Тут уже, так сказать, офигел нотариус, удивившись моей просвещенности в этой области.

– Я все пришлю на почту, – ответил он.

– Подождите, но нет фамилии Селезнева, например. Точки ставятся, если буква ё считается смыслоразличительной. То есть, например, небо и нёбо. Но к фамилиям это правило никогда не применялось.

– А сейчас применяется! – угрожающе заявил помощник.

Я перешла по присланной ссылке. Институт Виноградова, старое здание на Волхонке. Я там была однажды в студенческие годы и дышать боялась. Святое место. Сайт не выглядел дружелюбным, а точнее, очень даже недружелюбным. Капслоком были выделены правила – по каким дням они дают справки, по каким нет. Какие документы нужно прислать, какие не нужно. Когда я дошла до пункта оплаты по квитанции с занесением всех ноликов в количестве семнадцати штук, заполнения КПП и прочих реквизитов, то все, готова была сдаться. Особенно меня удручал тот факт, что справка стоила тысячу двести рублей, то есть шестьсот рублей за каждую точечку над «е». За эти деньги кандидат филологических наук готов был подтвердить, что «е» и «ё» в фамилиях – варианты одной и той же буквы.

Я приехала за справкой в институт лично, как и требовалось. Непременно лично, непременно со всеми оригиналами документов. На сайте грозно обещали не выдать справку, если не принесу оригинал, подтверждающий букву «е» или «ё». На вахте сидела пожилая женщина. Такая характерная бабулечка в накинутом на плечи кружевном пуховом платочке.

– Ой, деточка, а мы такие справки не выдаем, – пропела она.

– Выдаете, – твердо заверила ее я.

– Так все равно никого нет! – Она развела руками. В институте и вправду стояла оглушающая тишина.

– А где все?

– Так кто где. Кто на обеде, кто заболел, кто в отпуске, – заметила бабулечка.

– Сейчас одиннадцать утра, рановато для обеда.

Бабулечка опять развела руками.

– Может, позвонить кому? – уточнила я.

– Так кому звонить-то?

– Может, старшему научному сотруднику, кандидату филологических наук, секретарю?

– Да, могу, – радостно объявила бабулечка, – доктору позвоню. Ты сейчас постой здесь, покарауль, мне в туалет срочно надо. Только никого не пускай.

– Не пущу. Только вы сначала позвоните, а потом я покараулю.

Бабулечка нехотя подняла трубку старого стационарного телефона и начала крутить диск. Я аж рот раскрыла – такой телефон я видела в детстве и не думала, что они еще существуют и действуют.

– Карауль! – велела мне бабуля.

– С места не сдвинусь, – поклялась я.

Бабулечка медленно пошла по коридору в уборную. Не успела она дойти до уборной, как со второго этажа снеслась женщина. Именно снеслась – быстренько так сбежала по ступенькам. Худющая, поджарая.

– Вы за справкой? Пойдемте. Тут ступенька, осторожно, – предупредила она, открывая какую-то потайную дверь ключом, быстро перескакивая через ступеньку.

Я, естественно, грохнулась, оступившись.

– Все тут падают, – констатировала прыткая сотрудница, – сколько ни предупреждай, все равно падают. Как вы?

– Да все в порядке, – поднялась я, потирая ногу.

– А на прошлой неделе женщина ногу у нас сломала. А уж сколько растяжений было… Сколько ни просили, не убирают эту ступеньку. Мы ж предупреждаем. Точно не растяжение? Ну, вы дома лед приложите. У нас случай был, мужчина сотрясение мозга на этой ступеньке получил. Вот так бывает…

Я тут же представила себе мужчину с фамилией, допустим, Королев, который пришел за справкой, согласно которой две точечки являются действительными, и все закончилось сотрясением мозга и больницей. Я еще, получается, легко отделалась.

Документы у меня не проверили. Справки выдали.

– Вот как хорошо, – сказала мне бабулечка, – а я вас хотела домой отправить. Многих отправляла.

– Я бы не ушла, – ответила я.

– Так я ж не со зла домой отправляла! Как ни придут за справкой, то, считай, сразу скорую вызывай. Устала я, деточка, на врачей-то смотреть. Вот, думаю, умру я здесь, так никто не вызовет. Решат, что сплю. Да, я иногда могу вздремнуть. А вдруг во сне умру? Страшно мне.

– До свидания, спасибо, – сказала я.

– Да, деточка… – ответила бабулечка и, кажется, задремала.

Справка была подписана доктором филологических наук. Мне хотелось плакать. Две точечки над фамилией вынуждены подписывать люди, написавшие докторские диссертации. Выдавать – женщины, которые всю жизнь трудились в Институте русского языка и не знали других работ и зданий, кроме этого – старого, прекрасного, исторического. Где даже громко дышать страшно. И куда регулярно приезжает скорая помощь – к людям, пришедшим за справкой и рискующим получить сотрясение мозга.

* * *

У Симы в школе череда контрольных. То МЦКО – и не спрашивайте, как это расшифровывается. Не знаю и знать не хочу. То какие-то вертикали, то триместровые. Дети уже с ума сходят, не успевая готовиться. Никита написал шпаргалку на ладони. Все ответы. Но когда началась контрольная, у него зачесался нос. Про ладонь он забыл и потер нос так, что тот стал синим от ручки. Стер все ответы. Учительница заметила, что Никита посинел лицом, и попросила подойти. Никита честно показал ладонь, на которой почти ничего не осталось. Учительница согласилась, что это – да, очень обидно. Вот так стереть все носом.

Даша съела шпаргалку. То есть засунула в рот. После контрольной пошла выплевывать. Учительница весь урок умоляла ее не глотать засунутую в рот бумажку.

* * *

Отмечали День святого Валентина, вроде как перенесенный на день Петра и Февронии. Но дети все равно посылают друг другу «валентинки», для которых установили специальный ящик, вроде как почтовый. Но так неинтересно, а интересно подделывать почерк, чтобы непонятно, от кого, подкладывать в тетрадку или в карман рюкзака. Сима получила три валентинки – от подружек. Одна скрутила цветочек в технике оригами, вторая нарисовала сердечко на листе бумаги и написала что-то милое. Больше всех валентинок собрал Антон. Тридцать! Даже пятиклассницы ему отправили! Антон страдал.

– И что мне с ними делать? – спрашивал он у девочек, глядя на заваленную записочками и открытками парту.

– Отвечать всем, так будет вежливо, – решили девочки.

Антон простонал.

* * *

Никогда не ходите с мужем в МФЦ. Это залог семейного счастья. Или ходите, но стойте рядом, безотлучно. И отвечайте на все вопросы, как мать отвечает на вопросы педиатра на приеме в детской поликлинике. «Мы покушали, мы поспали, мы погуляли…» Нам нужна была справка, требующая личного присутствия заявителя. Ничто не предвещало, как говорится. Мы с мужем получили талончики и ждали очереди. Я первой ушла к окошку и не знала, куда отправили супруга. А ему, впрочем, как всегда, достался несчастливый талончик – он попал не в общий зал с окошками, а в отдельный кабинет, где сидели всего две сотрудницы – специалист и начальница отдела. У моего супруга идиосинкразия к любой бюрократии плюс развивается клаустрофобия, когда он находится в замкнутом пространстве с женщинами, отвечающими за его личную жизнь, в том числе получение необходимых справок. Муж начал нервничать и звонить мне. Я в это время сидела в «окошке» и спокойно получала справку, идентичную той, которую должен был получить он. Супруг кричал в телефон так, что слышала милая девушка, отвечающая за справку. Я что-то бубнила в ответ. С мужем в тот момент лучше было не спорить, а еще раз объяснить, какая именно справка ему нужна и что конкретно он должен сказать. Но он, кажется, испугался и сорвался на крик. Который слышали не только те две женщины в кабинете, но и «моя» сотрудница.

В субботу в девять утра раздался звонок. Звонила та самая «моя» милая девушка. Сообщила, что постарается ускорить процесс и да, я могу получить справку без личного присутствия мужа. Обычно так не делается, но она выдаст под свою ответственность. В конце разговора продиктовала мне телефон кризисного центра, который поддерживает женщин, подвергающихся домашнему насилию, абьюзу и так далее.

– Я видела следы на вашей шее и на подбородке, – сказала мне девушка.

Да, она была слишком молода, чтобы знать про то, что женщины в возрасте, как я, делают уколы в шею, чтобы казаться моложе. А след на подбородке – не последствие удара в челюсть, а всего лишь введение филера, чтобы подбородок был без брылей и казался молодым овалом. И синяк на подбородке – той же природы. Не помню, то ли там филер, то ли ботокс. Но мне уже все равно, лишь бы ничего не отвисало.

– Спасибо вам огромное, – горячо поблагодарила я девушку. Искренне. Потому как второго пришествия мужа в МФЦ я бы не пережила. Сама бы его задушила и кулаком в челюсть засадила.

– Как тебе это удается? – уточнил восхищенно супруг.

– Они считают, что я жертва домашнего насилия, и не подозревают, что жертва – это ты, – ответила я.

– Спасибо тебе огромное! – Муж был счастлив.

* * *

То, что существуют женщины, которые принимают себя любыми, готовы «стареть красиво», считают, что морщины украшают, а седина в моде и выглядит привлекательно, всем известно. Но я таких никогда не видела. Ни разу. Ну давайте откровенно. Стареть, дряхлеть, покрываться морщинами, как шарпей, смотреть на фигуру, некогда стройную без всяких усилий, а сейчас вот – и живот появился, и жир над коленками. Фиг с ними, с коленками. Жир в принципе везде появляется и не хочет уходить, а хочет стареть вместе с хозяином. Такое никому не нравится – ни женщинам, ни мужчинам. Может, кому-то удается убедить себя в том, что на круглом лице не так заметны морщины, но мне точно нет. Но случаются моменты счастья. Правда, редко, но все же. И да, с возрастом становится интересно обсуждать не погоду, а реакцию собственного организма на нее. Снегопад, неожиданная оттепель, ливень – точно скакнет давление. Диагнозы становятся интересным чтением, и, главное, с годами они все более разнообразны и удивительны.

Я возвращалась от врача, у которого узнала, что, согласно анализам, мне не грозит геморрагический шок. А гемоглобин вообще зашкаливает. Заехала на радостях в кондитерскую – купила пирожных. Потом подумала и зашла в винный магазин, в котором неизменно вежливые и деликатные юноши-продавцы. Кажется, их всех подбирают по этому критерию.

– Простите, а зажигалки у вас не продаются? – спрашивала женщина, зашедшая не за вином.

– Нет, к сожалению, но возьмите мою! – Юноша-консультант достал зажигалку.

Я выбрала бутылку вина.

– Простите, вы не могли бы показать паспорт, если у вас есть, – пролепетал, краснея, консультант.

– Есть, а зачем? – удивилась я.

– Понимаете, с нас требуют… – начал объяснять юноша, – если покупатель выглядит младше тридцати лет, мы обязаны проверить его паспорт.

– Боже, можно я буду ходить к вам каждый день и показывать паспорт? – рассмеялась я.

– Зачем? – не понял юноша.

– Мне сорок семь.

Юноша принялся внимательно рассматривать бутылку выбранного мною вина, будто это ведьмино зелье и элексир молодости.

– Да, это как в анекдоте: «Девушка, а сколько вам, если не секрет? – Да какой там секрет… Двести граммов и лимончик».

* * *

Знаете, каждая женщина всегда может точно назвать момент, когда, так сказать, «почувствовала» надвигающиеся годы. И это не первая морщинка и не первый седой волос. Полная чушь, даже не знаю, кто такое придумал. Настоящая зрелость понимания, что тебе не «шешнадцать», наступает в тот момент, когда след от маски для сна, самой мягкой и самой шелковой, а точнее от ее ремешка, остается на щеке до обеда. И никакими нефритовыми скребками, массажерами не разглаживается. Обтирания льдом, экстренные маски под условным названием «сияй, как в молодости»? Против этого следа средств не существует. Терпи до часу дня. Не спать в маске? Купить другую подушку? Можно подумать, я не пробовала. Но что делать, если муж так задергивает шторы, что непременно не до конца окна. И эта пусть и скудная полоска света бьет именно в мое лицо, а не в его. Подушку я купила, но муж умудряется почти каждый вечер менять подушки так, что мне достается его, а ему – моя. Подписывать? Как маленьким детям подписывают ботинки, рюкзаки, пеналы, форму на физру? Купить вторую такую же? Купила, конечно. Но мужу не понравилось. Сказал, что неудобно. Попросил вернуть свою старую, то есть мою, точно такую же, как новая его. Ну, вы поняли.

* * *

Ладно, со следом от маски я почти смирилась. Но пришла на прием к гинекологу в рамках диспансеризации. Не к своему, а официальному.

– Половой жизнью не живете, – гинеколог не спрашивала, а констатировала.

– Живу, – призналась я, краснея.

Гинеколог оторвалась от записей и посмотрела так, будто мне было пятнадцать. Видимо, иметь половую жизнь в пятнадцать и под пятьдесят одинаково постыдно.

– Так, – объявила она после осмотра, – ваша главная задача – дотянуть до климакса.

– И что потом? Умереть спокойно? Может, я еще встречу свою любовь и решу рожать? Причем сама!

– Женщина, вы в предклимактерическом периоде находитесь и еще шутите, – грозно посмотрела на меня гинекологиня.

– Вы так говорите, будто я в ледниковом периоде нахожусь и сейчас мне нужно разделать тушу мамонта.

И сколько должно смениться поколений, когда уйдет это пренебрежительное «женщина» в обращении? Впрочем, спасибо, что не «дамочка».

Хотя нет. Все это ерунда. Возраст – это когда начинаешь забывать слова и страдаешь от этого. Или название отеля, магазина. Про книги я вообще молчу. На встречах меня спрашивают, что я читаю, а читаю я много. Могу пересказать содержание, но или имя автора вдруг вылетает из головы, или название. Приходится чуть ли не зубрить перед встречами, чтобы не оплошать. Да, я иногда могу обложку только вспомнить, как студент перед экзаменом. И, главное, хожу потом и мучаюсь, вспоминая, как же назывался тот самый магазин или автор той самой книги.

Но тут у меня из головы вылетело имя младшего сына средней племянницы супруга. У него большая семья, три племянницы, все многодетные. И за четверть века брака я могу перечислить всех родственников из богатой родословной. Ну почти. На прадедах путаюсь. А тут вдруг вылетело имя. Ходила, страдала.

– Мам, я вообще не понимаю, как ты всех помнишь, – заметила Сима, с которой я поделилась проблемой. – Не переживай, я вдруг забыла отчество географички. Наверное, на нервной почве. Писала проверочную, а она надо мной стояла. Я хотела попросить ее отойти и не смогла. Забыла отчество.

– Илюша! Точно! – воскликнула я радостно. – Младшего зовут Илюша! Спасибо тебе огромное!

– А мне за что? – опешила Сима.

– Триггер. Твоя географичка – Вера Ильинична!

– Да… а что такое триггер? – уточнила с опаской Сима.

– Потом объясню. Надеюсь, пока тебе это знать не нужно.

* * *

Симе в школе сделали манту. Велели не мочить. Она, конечно, забыла и вышла из ванной с ужасом на лице.

– Мам, понимаешь, геометрия убивает все чувства! И мозг тоже! Что теперь со мной будет? – спросила она, показывая руку.

– Ничего не будет. Твой брат, когда был маленьким, специально мочил манту, чтобы проверить, что будет, – ответила я.

– А Данила сегодня на спор руку намочил сразу после пробы. А Кирилл за сто рублей, – ответила Сима.

– Это хорошо, – заметила я.

– Почему хорошо? – ахнула Сима.

– Значит, хоть здесь есть какая-то стабильность. Поколениями ничего не меняется. Все школьники мочат манту случайно, на спор или за деньги, – пожала плечами я.

* * *

Вася завалил третий экзамен на первой сессии в магистратуре и не пошел на четвертый. Его девушка сдала все на максимальные баллы из максимально возможных. Опять же, впервые в истории курса. Кажется, Вася должен после этого на ней жениться, пока это не сделал молодой профессор, пригласивший нашу девочку на обед после первого максимального балла. Хотя он, кажется, теперь ее боится. Вася же выступает в роли двоечника-хулигана-второгодника, а именно этот типаж, видимо, все еще привлекателен для девочек-отличниц. Желаю им счастья.

* * *

Муж уезжал в командировку. Попросила привезти мне в подарок свитер или худи. Ну что-нибудь из одежды.

– Какой у тебя размер? – уточнил супруг, который живет со мной уже четверть века.

– Бери икс-эль – не ошибешься, – пошутила я.

То есть это я думала, что пошутила. Муж привез свитер размера эль. Хотя я могу и в эс втиснуться. Ладно, не всегда получается. Грудь не входит. А все остальное помещается вообще-то. К счастью, дети-подростки сейчас носят все оверсайз. Свитер подошел Симе. А я гадала, то ли у меня с чувством юмора плохо, то ли я не так его передаю, то ли пора прекращать есть.

* * *

Сима попросила сделать ей фотосессию на память. Со шпагой, в форме для фехтования. Фотографии получились потрясающие. Снимала Катя, так что другого результата я и не ожидала. Но Кате Сима разрешила использовать съемку для работы – выставлять в соцсетях и приложить к портфолио. А мне категорически запретила.

– Почему? – не поняла я.

– Потому что Катя – автор съемки, это ее работа. А для тебя это личная жизнь. Причем чужая. Моя, – ответила дочь.

Про авторское право мне понравилось. Про чужую личную жизнь, требующую уважения, тоже. Но я опять не заметила, как быстро повзрослел мой ребенок. Еще вчера – малышка, а сегодня уже про личную жизнь рассуждает. Добро пожаловать в мир подростков, мама. Опять.

Но это ведь счастье. Вася живет взрослой жизнью, строит ее сам. И что важно – не на моей территории. Сима взрослеет, превращается в прекрасную девушку. Я за ними не успеваю. А надо ли успевать? Пусть растут, живут, взрослеют. Лишь бы были здоровы и счастливы. Но даже сейчас, когда мы созваниваемся с Васей, он говорит: «Видишь, мам, голова чистая, я побрит». Сам смеется. А Сима приходит иногда по утрам, укладывается рядом в постель, и мы обнимаемся. Я читаю, смотрю новости, не важно. Важно лишь то, что я рядом.

– Не уходи, – просит дочь, когда я пытаюсь сбежать хотя бы в туалет или сварить кофе. И я терплю.

А еще приходят в дом дети. Малышка Ева, как и многие другие до нее дети, называет меня Масей и приносит в подарок рисунок – зеленая трава, желтое солнышко и нечто в черном с зеленой головой. Монстр из кошмаров.

– Это кто? – спрашиваю я.

– Это ты, – отвечает Ева и просится на ручки. Я ее обнимаю, целую.

– Я очень красивая, – говорю я.

– Да, – отвечает Ева.

О чем я мечтаю? Чтобы как можно дольше дети дарили мне в подарок рисунки. Или лепили из пластилина и фольги колечки. Или просто спрашивали, как это делает Полина:

– Маша, ты же помнишь, что мне нужно положить две котлеты, а не одну, потому что я недокормленная?

Я счастлива, когда могу отправить Катю спать днем в моей квартире и заняться девочками. В моей кровати засыпают все дети. И взрослые тоже. До этого Полина поспала часик, теперь вот Катя. Уже в семь вечера малышка Ева объявила, что хочет спать, и пошла укладываться.

Самое высшее проявление любви, доверия, близости? Когда малышка просит отвести ее в туалет пописать. Рядом сидит ее мама, но Ева идет ко мне, и я веду ее писать. Держу на унитазе, потому что детского сиденья в нашем доме давно нет. Потом мы моем ручки, Ева что-то рассказывает. Я киваю и улыбаюсь. Ева считает меня прекрасной собеседницей, хотя я почти ничего не понимаю из ее рассказа.

В этом мое счастье.

– Алиса, ну почему у тебя четверка по русскому в триместре? – восклицаю я.

– Запятули, – отвечает Алиса.

– Так, я бы тебе два поставила! «Запятули» – слово даже хуже, чем «фоточки»!

– Она считает то, что я… – рассказывает Алиса.

– Алиса! Она считает, что! Избавляйся от частицы «то»! – воплю я.

В этом мое счастье. Накормить блинчиками, сделать чай – одной с сахаром и лимоном, второй без сахара и без лимона, третьей только с сахаром. Поцеловать, поиграть «по кочкам, по кочкам». Когда смотришь на детей, веришь, что жизнь продолжается. Иначе почему у меня до сих пор на полке лежат сборники диктантов для младшей школы, правила русского языка и еще три книги для общего развития? Пока хоть одному ребенку я могу рассказать, почему нужно произносить то́рты, по среда́м, – буду жить. Оно того стоит.

Здесь должны быть скобочки, обозначающие улыбку.

Content

Маша Трауб
Новые семейные обстоятельства