Валерий Виноградский

«Голоса снизу»: дискурсы сельской повседневности

© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации», 2017

Введение

В лекционном курсе «Чтение философии», прочитанном в 1991–1992 учебном году на философском факультете МГУ имени Ломоносова, русский мыслитель, филолог и переводчик В. В. Бибихин, рассказывая слушателям о философской поэме Парменида, – этом великом мыслительном акте, который бы не состоялся без «остроты слышания слова (курсив автора. – В.В.) на греческом пространстве»[1], – внезапно перемахивает в пространство русское и очерчивает увлекательную познавательную ситуацию, пока что крайне слабоосвещенную. Бибихин тогда сказал: «Чуткость русского мира к слову была и остается историческим событием, размах которого мы сейчас измерить пока не можем. Большей частью мы этого – насколько пространство, в котором мы движемся, это пространство слова – просто не замечаем»[2]. А замечать – это значит наблюдать и метить базовые контуры бытия, видеть и предугадывать его ориентиры; ведь сам рисунок движения в пространстве человеческого осуществления проектируется словом, вычерчивается словом, хранится словом. Задача хотя бы подступа к описанию и разметке этого необозримого пространства неимоверно трудна. Здесь нужен особенный талант, здесь нужна многомерная, если не универсальная, нацеленность понимающего сознания. Поэтому любые попытки продвижения в этом направлении – при неизбежной механике робкого ощупывания соответствующих бытийных элементов и неуверенного ползания в поисках прочных начал – уважительны. Познавательно рисковать здесь – занятие честное и затягивающее. Попытаюсь в меру своего жизненного и исследовательского опыта всмотреться в пространство русского народного слова, вслушаться и вдуматься в так называемые «голоса снизу», в крестьянские устные повести. Так случилось, что я знаком с ними не понаслышке, – как ни двусмысленно смотрится здесь это определительное наречие. Ведь любые голоса не только слышатся. Они прямо касаются нас, нас трогают, нас задевают. Понимать язык – значит и слышать и воочию наблюдать «пространство слова». Постигать язык – значит обитать в нем; не столько рассудительно и пунктуально свидетельствуя и подытоживая, сколько самозабвенно присутствуя и действуя, совмещаясь с ним, временами переча ему, а порой и фатально пропадая в его не вымериваемом размахе. Социологический «чужак» – непременно и языковой, и стилистический, и дискурсивный. В роли такого чужака мне довелось войти однажды в крестьянские миры России и надолго погрузиться в прежде незнакомое «пространство слова», вслушаться в непривычно звучащие голоса.

Неприхотливая, суровая материя крестьянской повседневности, где пребывают, напрягаются в житейских заботах и созерцательно разгуливают ее безвестные творцы и участники, аккуратно снята с экспедиционной диктофонной записи и вложена в эту книгу. В ней представлены подлинные крестьянские голоса. Каждый из них звучит толково, внятно и развернуто. Временами рассказчики умолкают. Но и молчание крестьян (сердитое, стеснительное, безучастное, недоуменное) значительно и красноречиво. Каждый из голосов неповторим, каждый смотрится как особая языковая картинка, являет себя как нестандартная речевая поступь. Ими не наслушаешься, ими не налюбуешься. Но если, вновь и вновь перечитав их, попробовать выбраться из их затягивающего плена, взлететь над пространством крестьянского слова, чуть сбить наводку на резкость и приглушить разноцветность речевых миров наших рассказчиков, можно будет – с облегчением и легким привкусом разочарования – перевести дыхание. Нам явится дискурсивная однородность крестьянских миров. Мы приметим их типовую сложенность, их трудно сдвигаемые ландшафтные координаты. Однако освоясь в них, мы рискуем их потерять. Остановившись, мы упустим из вида общую панораму. Поэтому возобновление понимания их дискурсивного устройства требует, чтобы мы раз за разом пускались в очередной, внимательно-опознающий полет.

Чувство, знакомое многим: уже при первом, ознакомительном, входе в сельские миры в лицо веет неподдельной свежестью – дискурс крестьянских жизненных практик светит ясным огнем непридуманности и доверчивых откровений. Он бодрит воплощенным опытом простодушного, исполненного натуральной, непоказной отваги, крепкого и ловкого захвата ближайших обстоятельств бытия. Его изначальные, ненарочно передаваемые от дедов к внукам, контуры и обмеры естественно развернуты здесь в их надлежащих масштабах. «Сотри случайные черты», и ты удостоверишься: о чем бы ни шел разговор, крестьянские устные повести каждый раз демонстрируют образ посильно укрощенной, обтесанной подручным инструментом, действительности. В этих рассказах удивительным образом удерживается давно отысканная и принятая мера мира. Будучи вполне азбучной, лишенной хитросплетенности, эта крестьянская бытийная вы-меренность тем не менее загадочно упруга и упрямо-неподатлива. Она, как правило, изворотливо выскальзывает из железных клещей напористой индустриальной распорядительности с ее безжалостно-мертвой хваткой. Она инстинктивно уклоняется и от попыток нажимающего властного окорота, и от приструнивающих политических натисков. Она не теряется в тормозящей оробелости, но и почти никогда не лезет на рожон. Крестьянский мир, воссозданный прирожденным ему словом и слогом – незамысловатая и всецело самодельная архитектура. Ну что ж, пусть и так – хоть не пышно, да затишно; некрасиво, да спасибо, для сельской местности сойдет. Корневой народный язык, широко развернутый в дискурсе крестьянской повседневности, – это, в сущности, прочный, непродуваемый, бережно-укрывающий «дом бытия» (М. Хайдеггер). Этот язык – мастерское орудие ненасильственного, непобедительного, уступающего, «хитрого» прилаживания к переменчивому давлению довольно скупых на разнообразие, но почти всегда жестко-принудительных жизненных ситуаций. Ну, не толково ли? – кряхти да гнись: упрешься – переломишься; чем маяться, так лучше отступиться; не торопься, Окся, еще Паранька в девках. Такого рода дискурсивные практики – неоглядное, глубоко залегающее месторождение неиссякаемой, смиренной надежды. Ведь и вправду, – «не плачься, что ночь студена: ободняет, так обогреет»; «счастье придет – и на печи найдет».

Неспешное путешествие в крестьянских языковых пространствах – в этих мирах с их особенным, часто не сразу распознаваемым снаружи настроением – затягивает, как тонкая лесная тропинка, и буквально на каждом шагу приоткрывает прежде незнакомые, но предугадываемые жизненные пространства. Здесь человек учится узнавать себя, пытается нащупать собственную, глубинную, соединяющую его со всем человеческим родом, далее нераспаковываемую сердцевину. Наблюдение и аналитическое (а точнее – ведомое «умным чувством», формула Аристотеля) освоение натуральных крестьянских дискурсивных практик – занятие захватывающее. В них приоткрывается основной, животворный и в то же самое время нежалостливый, «яростный» (А. Платонов) мир. К тому же хочешь не хочешь, ты всегда примеряешь мизансцены крестьянской повседневности на самого себя – либо благодарно и вполне усваивая рассказанное и увиденное, либо удивляясь его простым диковинам, либо опасливо съеживаясь от его непререкаемой принудительности. Прожив годы в различных деревенских сообществах и вволю социологически в них поработав, я не однажды удостоверялся в том, что колотящие уроки тамошних, не вполне грациозных жизненных практик, а также суровый опыт вынужденного самоурезонивания собственных (отчасти вольных) житейских повадок и их конвертации в систему жестковато-нерасточительных крестьянских координат – очень полезная и эффективная социально-гигиеническая процедура. Она способна бесцеремонно соскоблить с иного городского человека «гезельшафтную» коросту закрытости, цинизма и высокомерия. Она умеет быстренько и ловко расстроить и сбить наигранную стилистическую любезность заезжего осторожничающего чужака. Как бы там ни было, из деревенских миров выходишь в иные бытийные пространства уже другим, чем был – не столько информированным и поумневшим, сколько очарованным и проветренным.

Слушая, записывая и перечитывая крестьянские нарративы, вдумываясь в них, я вспоминаю среднюю школу № 22 Сталинского района Саратова. Именно там осознанно возник и разгорелся мой интерес к писаному и звучащему слову. И через горы времени я благодарю свою учительницу литературы, Валентину Ивановну Иванову. Деревенская девушка, крестьянская дочь, она приехала в Саратов, на отлично выучилась в педагогическом институте, стала работать в школе и как-то незаметно привила моим одноклассникам и мне буквально яростное, давящее влечение к литературе. К устному слову. К поэтической строке. К звуковой музыке волшебного родного языка.

Окончив школьную учебу, я прошел вступительные испытания на филологический факультет Саратовского госуниверситета имени Н. Г. Чернышевского. И попал в руки педагогов, которым в их студенческие времена посчастливилось в свою очередь, учиться у ленинградских профессоров словесности, эвакуированных в годы войны именно в Саратов. Ленинградцы подготовили десятки молодых филологов, многие из которых вошли в мою вузовскую биографию в качестве наставников. Мои университетские преподаватели были личностями поистине особенной выделки. Изначально присущие им круговая восприимчивость, алчное провинциальное любопытство, эмоциональная приподнятость и размашистый темперамент жадно вобрали, усвоили и доверчиво согрели спустившуюся с северных небес благородно-возвышенную петербургскую интеллектуальную и педагогическую традицию. Эта, волею судеб возникшая, констелляция учителей и учеников, талантов и поклонников, эта, по слову Пушкина, «смесь чинов и лет» – высоких и скромных научных статусов, опыта и неискушенности, масштабных и узкоспециальных профессиональных интересов, доверчивого познавательного азарта и юношеского ироничного прищура, который так к лицу студенческой братии, – эта спектральная картина стала редкостным явлением во всей университетской истории. Такое сочетание создало в старинных факультетских стенах особую культурную настроенность и умственно-этическую атмосферу. Она буквально пропитывала и питала мою студенческую юность. Мир отечественной словесности налился краской живого бытийного опыта и каждодневно распахивался во всей его широте и поразительно-нестерпимом разнообразии – от обстоятельной размеренности народных сказок до пронзающей, молниевидной мудрости великих русских поэтов. И я благодарно кланяюсь моим университетским наставникам. Имена Татьяны Михайловны Акимовой, Веры Константиновны Архангельской, Светланы Александровны Бах, Марии Нестеровны Бобровой, Александра Александровича Дерюгина, Аллы Александровны Жук, Олега Ивановича Ильина, Геры Владимировны Макаровской, Евгении Павловны Никитиной, Евграфа Ивановича Покусаева, Раисы Азарьевны Резник, Татьяны Ивановны Усакиной для меня незабываемы и светлы.

Благодарю коллег, с которыми я прошел свою дорогу в крестьяноведческом социологическом «поле». Опыт пребывания в нем, мало-помалу нажитый в атмосфере впитывающей экспедиционной энергетики, – вначале пробно-неумелой, а со временем ненасытно-хищной (в разговоры с крестьянами мы азартно, увлеченно и доверчиво входили, бережно их фиксировали и хранили), – решительно обострил базово настроенный университетской филологической пропедевтикой языковой слух. Абсолютная захваченность той лингвистической материей, которая пронизывает и обнимает крестьянский мир, которая живописно и ярко запечатлевает его феноменологические вороха, удивительным образом породила новое, неведомое мне ранее представление и о поэтическом, художественном, изысканном и укрепленном слове. «Все эР и эЛь святого языка» (А. Тарковский) начали звучать несравненно отчетливее, прямее и чище. Русский словарь продолжил раскрываться в его поистине головокружительной бездонности.

Особая благодарность – моему старшему, старинному, внимательно-умному другу Теодору Шанину. Благодаря ему в начале 1990-х я неожиданно-счастливым образом попал в команду полевых социологов-крестьяноведов. Тогда началась лучшая пора моей человеческой и профессиональной жизни, которая длится в постепенно сжимающемся режиме и сегодня.

I. Движение замысла

1. Погружение в поле

Появилась эта книга как очередной этап вхождения, врабатывания в материал довольно специфического (и одновременно самого обычного, рядового) характера. Это – так называемые голоса снизу. В книжке воспроизводятся точные расшифровки разговоров с русскими крестьянами. Разговоров, которые были записаны в ходе социологических экспедиций, начавшихся еще в СССР и продолжающихся, несмотря ни на что, и по сей день. Систематические экспедиции социологов в российскую глубинку были организованы и проведены благодаря усилиям профессора Теодора Шанина. Являясь авторитетнейшим мировым специалистом по крестьяноведению, он принял на себя миссию возрождения и продолжения традиций русской социально-экономической науки о крестьянстве, заложенной Александром Чаяновым. Так была открыта прямая дорога к жителям далеких сел, деревень и станиц, к их повседневным трудам и дням, к их сердцам и умам.

1 ноября 1990 года 14 российских социологов, разделившись попарно, разъехались в семь глубинных сельских регионов. Началась первая, трехлетняя, социологическая экспедиция, главная цель которой состояла в том, чтобы заложить основу крестьянских устных архивов. Архивов, где можно было бы накапливать свидетельства людей, постоянно живущих на земле и занятых большей частью медленным и кропотливым трудом, нежели разговорами. Нам было важно услышать подлинные голоса тех, кого иногда (и вполне проницательно) называют «нерассуждающим большинством». Ежедневно в течение трех лет, в разных уголках просторной сельской России, в будни и праздники, зимой и летом записывалось около пятидесяти страниц крестьянских семейных хроник. В итоге был собран громадный информационный корпус, в центре которого находится внушительный аудиоархив с записями подлинных крестьянских голосов. Так мы начинали.

Цель второй экспедиции, которая стартовала в 1995 году и продолжалась вплоть до 2000 года, была более специализированной. Мы попробовали пристально всмотреться в повседневные социально-экономические и хозяйственные практики крестьянского семейного двора. И если раньше мы наблюдали крестьян как насельников сельских пространств, как обитателей данной местности, живущих в ней с рождения, помнящих обо всем – и о безжалостных исторических вьюгах, и о кратких социально-экономических оттепелях, то теперь мы попросили разрешения войти «под крышу». Внутрь семейного крестьянского двора. Мы аккуратно затворили за собой калитку, осмотрелись и обжились в скромном крестьянском жилище. Мы постарались нащупать рычаги, пружины и маховики крестьянских трудов и забот – в том числе скрытые и незаметные. Мы попробовали вникнуть в саму их жизнь и пройти насквозь пространства типичных крестьянских биографий. А сказать точнее – «биологий», крестьянских «жизненных логик». В результате этих усилий появился новый архив записей интервью, который систематически анализируется и обобщается.

Третий экспедиционный этап стартовал примерно с 2001 года. Начиная с этого времени, мы принялись наблюдать за разнообразными (в том числе и довольно драматическими) изменениями крестьянской повседневности, которые происходят в современной России. Наблюдать и за тяжкой поступью российского аграрного капитализма, буквально пожирающего природные пространства ради высоких норм прибыли, изменяющего привычный образ жизни. И, с другой стороны, за тихим угасанием традиционных крестьянских практик – животноводства, огородничества, нехитрых промысловых акций, крестьянских ремесел. И хотя вся эта работа ведется уже не рамках специальных долговременных экспедиций, а происходит в свободное от служебных обязанностей время, крестьянские летописные хроники продолжают пополняться новыми файлами, кейсами, фото– и видеобиблиотеками. Накопленные информационные массивы уже нашли (и продолжают находить) формы своего публичного воплощения. Выходят статьи и книги, участники крестьяноведческих проектов систематически выступают на отечественных и международных конференциях и симпозиумах. Каждый из полевых социологов отыскал собственный аналитический маршрут – накопленный материал позволяет двигаться во многих дисциплинарных направлениях. Здесь я попытаюсь рассказать о своем познавательном пути, неотделимом от трудов моих коллег, но и, как я надеюсь, самостоятельном.

2. Публикационные пробы

Систематически публиковать материалы экспедиций мы начали спустя пять лет после первого нашего приезда в села и деревни. Уже в 1996 году в издательстве «Аспект Пресс» вышла довольно объемистая публикация под названием «Голоса крестьян: сельская Россия XX века в крестьянских мемуарах»[3]. Чем интересна эта книга? Пожалуй, в ней впервые так широко, развернуто и выразительно прозвучали голоса людей, которые – в силу своего социального и профессионального статуса, а также места проживания – оставались безвестными, лишенными возможности высказаться, дать о себе знать, поведать миру нечто существенное, важное и интересное. В самом деле, что взлетает над крестьянством и уходит в большой общественный и культурный мир? Что, порожденное в деревенской глуши, время от времени циркулирует в широком социокультурном пространстве? Обычно лишь две вещи – народные приметы и народные поговорки. Анонимные, досуха отжатые, отшлифованные, сгущенные и лаконичные. Но только этого – мало.

Поэтому в «Голосах крестьян…» мы попытались воспроизвести, показать, развернуть, поднять на поверхность разноцветную материю крестьянской повседневности, сотканную самими деревенскими людьми. Из многостраничного экспедиционного архива для «Голосов крестьян…» были отобраны восемь семейных историй, записанных в различных регионах сельской России – от Вологодской области и Черноземья до Сибири и степного Юга. Живой раствор крестьянского пространства-времени разливается, колышется и порой закипает на страницах этой первой публикации собранных материалов. Крестьянские семейные истории воссоздают потрясающий в своей откровенности и наготе, буквально «яростный» мир. Мир дешевизны человеческого существования, насилия и смерти, страданий и лишений, предательства и ненависти, умопомрачительного, непробиваемого терпения. Мир самоотверженности и доброты, мир надежды и ободряющего, питающего душу звездного оптимизма. Обычный диктофон, лежащий на столе и фиксирующий разговор социолога и респондента, совершил маленькое чудо. Он позволил не упустить ни одной детали крестьянских миров России, – миров, воспроизведенных в их словесном бытии. И первая наша книга эти миры продемонстрировала, размножила, отправила к читателю. Вызвала многочисленные отзывы, стала материалом для специальных аналитических процедур социологов, культурологов, историков. Однако, как мы теперь понимаем, в ходе подготовки семейных историй к публикации была допущена некая досадная композиционно-семантическая неточность. Совершен некий редакторский произвол. Нас тогда сбило с толку пожелание публикаторов как-то «беллетризовать» расшифровки диктофонных записей. Превратить их изначальный «живой беспорядок» в писаное «житие», в стандартную книгу. Соблюсти некую привычную чистоту и регулярность жанра.

Как это было сделано? Вполне незатейливо. Вот уж воистину – простота хуже воровства. Расшифрованные аудиозаписи крестьянских мемуаров были приведены в «монографический порядок»: материал был перекомпонован, организован в связные и логичные семейные повести, разбит на композиционные куски-мизансцены, достаточно произвольно и бойко озаглавленные (например, «Дьякон», «Сваха», «Водка», «О жизни», «Как Ленина хоронила», «Смешной случай» и т. п.). Были также исключены все «разгонные» вступления к беседе, все вопросы социолога, все контактные реплики и оговорки, все упоминания о невербальных реакциях собеседников: молчании (растерянном, недоуменном, сердитом), стеснительных паузах, смущенном покашливании… В результате воздух жизненной сцены незаметно улетучился. Натуральные голоса крестьян, превращенные в «литературу», заметно поблекли и приглушились. Потеряли аромат подлинности. И это не осталось незамеченным. Первыми на подобного рода речевую протезированность крестьянских голосов обратили внимание лингвисты. Так, характеризуя перечень текстовых источников по народному языку, Г. В. Калиткина особо выделяет сделанные нашей полевой командой аудиопротоколы бесед с крестьянами. Она пишет: «В качестве яркого примера можно назвать полевые записи, осуществленные в 1990–2000 годах в рамках социологического проекта под руководством Т. Шанина. Одним из результатов исследования стала книга “Голоса крестьян: сельская Россия XX века в крестьянских мемуарах”, где собраны наиболее яркие рассказы респондентов. Составители книги отмечают: “Мы пытались охватить очень широкий круг тем: воспоминания наших современников об их детстве и юности, их мечты, надежды, страхи, радости и страдания, которые они испытали; их учеба, работа и военная служба; роль в их жизни перемен, происходивших в России от имперской эпохи до эпохи Горбачева и Ельцина; их отношения с друзьями, родственниками и начальством; их концепция семейной жизни, понятие о справедливости, отношение к религии и политике; их понимание места и времени, короче говоря – система их взглядов на мир”. Широта охвата, на первый взгляд, уравнивает ценность представленных записей с материалами диалектологических экспедиций. К сожалению, тексты сборника не являются аутентичными: после записи крестьянских “мемуаров” составитель привел в порядок и организовал материал в связные, логичные истории, исключив из них вопросы интервьюеров, контактные реплики и т. п. С точки зрения интересов социологии материалы сохранили релевантность, но как источник для лингвистических исследований подобные тексты несостоятельны»[4].

Видимо, и не только лингвистических, добавлю от себя. Что ж, этот упрек понятен и справедлив. В скором времени мы сами почувствовали, что накопленные информационные сокровища заслуживают гораздо более внимательного и бережного отношения. Такого же отношения, которое характерно, например, для публикаций фольклорных и иных исторических народных текстов в академических изданиях – с соблюдением всех параметров первоисточника, вплоть до описок и сокращений. Устные истории – это пусть и не литературный (littera – писаная буква), но словесно-артикуляционный, речевой памятник. Таким образом, абсолютный аутентизм крестьянских семейных историй, точное соблюдение свойств записанного устного повествования приобрели императивность в наших будущих аналитических инициативах. Мы вполне осознали безусловную ценность первоисточника. Примерно в это же время, в 1992–1993 годах, студия «Саратовтелефильм» заинтересовалась нашей полевой работой и предприняла усилия, чтобы зафиксировать на кинопленке живые портреты наших крестьянских собеседников. Были сняты три документальные ленты – «Две оглядки», «Деревенские Атлантиды» и «Житие Антонины: был Духов день», которые по прошествии времени можно расценить как полноценный полевой видеодневник первой социологической экспедиции. Камера, наблюдающая работу социолога, дала возможность увидеть и услышать не только то, что говорят деревенские старики, но и то, как они это делают. Воистину, тогда было зафиксировано то, что в кинословаре принято называть уходящей натурой. И, как сейчас выясняется, уходящей навсегда.

Следующая крупная публикация, базирующаяся на экспедиционных материалах, подвела промежуточный итог наших научных усилий. Причем сделала это вполне основательно. Речь идет о коллективной монографии «Рефлексивное крестьяноведение. Десятилетие исследований сельской России»[5]. В ней хорошо заметен закономерный переход от демонстрации эмпирического материала к его научному обобщению. Книга содержит в себе концептуальные тексты, методологическую, социальную и этическую рефлексию полевых социологов, инвентаризацию методических техник и способов сбора материала, результаты анализа исторических данных и экономических источников, бюджетных обследований, а также изложение практических техник вживания в предмет как человеческую среду. Расшифровки интервью с крестьянами приводятся, но как вспомогательный, иллюстративный массив. Общее представление об этой книге выразительно сформулировано в одной из рецензий. Автор отзыва отмечает: «Книга дает ясное представление о размахе самих исследований и разнообразии аналитических практик и жанров текстов. Обычно при чтении научного текста мы пребываем в гостиной, а с методологической кухни только доносятся лишь сигналы запахов и звуков стряпни. Здесь все иначе – нас водят по самой кухне, мы наслаждаемся разнообразными ароматами, видим исходные продукты, разные стадии их готовки, смотрим, что и как жарится и парится. Нас потчуют и любовно хранимыми припасами концептуальной классики темы, и свежайшими блюдами прямо с пылу с жару. Как и положено угощениям крестьянского стола, все это – непосредственно, вкусно и обильно»[6].

Спустя три года одной из участниц полевых экспедиций была издана монография о северной деревне, где ей довелось жить и работать[7]. В книге освещена история российского и советского крестьянства с дореволюционного времени до наших дней на примере одной из таежных деревень. Автору удалось создать целостную картину жизни российского села, используя социологические методы исследования и живое общение с жителями деревни Кобелево. Как точно заметил один из рецензентов, эта книга – не что иное как современный вариант истории села Горюхина. Эта монография – продукт, в сущности, неповторимый, потому что написать такого рода текст можно лишь однажды – живя там и тогда, слушая именно тех, кто в деревне Кобелево «жил» и «был». Живая речь крестьян цитируется автором хотя и обильно, но фрагментарно и ситуационно – как яркие вспышки народной мудрости, наблюдательности и красноречия, как концентрированные моменты истины, как жизненные обобщения и итоги. Это очень важно. И, конечно, только этого – мало.

И вот здесь я хочу рассказать о том, как мне самому пришлось пробираться к книжке, которую вы сейчас держите в руках. Иначе говоря, я хочу отчитаться о собственных текстово-аналитических поисках, а затем обосновать необходимость и правомерность предельно внимательного и бережного отношения к речевым крестьянским практикам, какими бы рутинными и ординарными они на первый взгляд ни казались. Причем такое отношение в данном случае – не самоцель, а средство, специальный инструмент понимания и истолкования.

Так вот, для меня поиск соответствующего эмпирико-аналитического жанра начался с весьма обширной по журнальным меркам статьи, которая была озаглавлена следующим образом – «Российский крестьянский двор: эволюция повседневного существования». Ее опубликовал российский независимый научный журнал «Мир России»[8]. Данный текст выглядел достаточно специфично. Строго говоря, это была и не научная статья, и не публицистический очерк. Это были и не зарисовки с натуры. Я предпринял тогда попытку добросовестной, тщательной, не упускающей ни единого смыслового поворота, разборки, а затем – систематизации крестьянских «голосов снизу». Иначе говоря, основным содержанием того начального текста было проблемно-ориентированное цитирование отрывков из громадного массива крестьянских устных рассказов, записанных в ходе первой социологической экспедиции, снаряженной Теодором Шаниным. Я снабдил эти выписки-цитаты собственным минимальным комментарием. Лапидарность в данном случае была вполне уместной – не нужно быть многословным и нудно-въедливым, когда живые голоса моих собеседников, взятые сами по себе воспоминания, суждения и рассказы о деревенской жизни, весьма выразительны и информативны. Для иллюстрации приведу два образчика-примера того журнального текста, чтобы лучше представить сам характер организации выстроенного тогда мной информационно-аналитического пространства. В этих примерах сначала идет мой обобщающий комментарий, а вдогонку – текстовая цитата, взятая из крестьянских нарративов.

«1. Скупость, экономность и расчетливость, извлечение пользы даже из жизненных мелочей были обычными – и не самыми плохими, по мнению большинства информантов, – формами ведения доколхозного крестьянского хозяйства. В самом деле, незаметно, чтобы респонденты, рассказывая об этих сторонах практики двора, вносили в воспоминания явную негативную оценку. Как мы увидим, эти черты сохранились и на более поздних исторических этапах эволюции двора.

– Ты знаешь, Валерька, какой он был скупой, дедушка Сергей?! Он, бывало, говорил мне: «Внучка, копеечку вяжи в пять узлов, и то она уйдет!» Ты знаешь, говорит, как копеечка мне доставалась?! Вот он какой… И ты знаешь, какую он раздул кадилу?! Это не только изо всей деревни, а изо всего района такое большое у него было богатство. Сколько скотины было! Все удивлялись: у Сергея Ивановича двадцать семь человек семья и живут все вместе. И не делятся, и не ругаются. Что это, говорили, за семья такая?! (Поволжье, Красная Речка Саратовской области. Тырышкина)

– Молодежь гуляла на вечерках, называлось – «досветки». Там знакомились. Клуба не было. Нанимались у хозяина на квартиру. Хозяин пускал и брал плату такую: парубкам заказывает камышу накосить для топки, девчатам – чтоб свет носили свой, из сала фитили делали. Девчата хозяйке помогают напрясть, пошить. (Сибирь, Александровка Алтайского края. Бикетов)

Колхоз враз всех сравнял! (Гремячка Саратовской области, Марунова) – таков общий взгляд на экономическое состояние крестьянских дворов периода коллективизации.

– Ну, обыкновенно мы жили. В своем хозяйстве мы средне жили. Хлебушка нам от нови до нови хватало. А вот первые годы в колхозе – уж тут мы жили плоховато. (Нечерноземье, Городня Тверской области. Кирпичев)

2. Даже небогатые крестьянские дворы стали жить еще бедней – «коллективизационный шок» продолжал действовать примерно до конца 1930-х годов. Одна из важных причин этого общего и резкого понижения уровня жизни крестьянского двора и села в целом – это то, что в деревне не осталось крепких хозяев, за которыми можно было тянуться и которые при нужде выручали бедную семью: давали хлеб до нови, помогали тяглом, живым трудом и т. п.

– Простой народ испортили только во время коллективизации! А так были все приятные… Все до одного вместе мы были. Скажем, ты богатенький, а я бедный. И мы каждый друг друга так и понимали: ты умеешь быть богатым, а я вот – не умею. Но может, когда-нибудь все-таки сумею. А при коллективизации – враз все вместе оказались. То есть: кулаков-то раскулачили, богатых. Их – нет уже! Остались бедняки и середняки, – только они в колхозе-то и были. А больше никаких не было! Кулаков-то раскулачили. И увезли.

– А вот те, которых раскулачили и увезли, – они, что же, лучше, что ли, были, чем те, которые дома остались?..

– Лучше! (Сказал вызывающе, почти выкрикнул это слово.) Лучше! А лучше тем, что они – хо-зя-ева. Настоящие! Они хлеб давали, товарный. А голытьба-то, знаешь? Разве она могла хлеб дать?! Голытьба, она и есть голытьба! Ей лишь бы выпить, а там. (Пренебрежительно машет рукой.) (Тепловка Саратовской области. Воротников)

Но встречаются информанты, для которых наступивший колхоз был если не счастливым, то желанным поворотом в их повседневном существовании.

– А когда вы скотину в колхоз сдавали, вы с желанием это делали или нет?

– С радостью! Ну, все было нужно. Ну, женщина, мать. Мужчин не было. Тут и брат умер. Ну, что же? Как же было жить? А когда в колхоз-то. Тогда мы пошли работать и все. Проработали. Чего заработали – нам платят. У нас ни быка, никого. Мы посдали все. (Атамановка Волгоградской области. Ситкина)»

Вот так выглядят типичные фрагменты из той ранней публикации. Казалось бы, вполне стандартные, не лишенные научной добротности информационно-аналитические мизансцены. И вроде все здесь на месте – и выводы и иллюстрации. Но очевидно и другое. Если присмотреться и вчитаться, то мой «аналитический» комментарий слишком скуден, узок и тесен для тех выразительных «моментальных фотографий», которые на наших глазах сотворили крестьянские рассказчики. Мой комментарий – не более чем высказывание apropos. Он поверхностно фиксирует лишь краткий сигнал прихотливого, живой жизнью порожденного, сцепления фактов, обстоятельств и мотивировок крестьянского существования. Фиксирует, оставляя за бортом уходящую волну живого бытия. И тут ведь никуда не денешься: анализируя и обобщая, приходится чем-то жертвовать. Жертвовать многозначностью, вытаскивая на свет лишь центральный сухой стержень. Но эта жертва угнетает. Она систематически обессиливает. От нее буквально опускаются руки, потому что в рамках такого рода аналитики ничего иного не придумаешь. Подобная интерпретационная манера удерживает тебя на поверхности, не давая спуститься к подводным течениям текста. Что же делать? Вероятно, надо менять аналитическую оптику. Надо искать сменные объективы, использовать различные объяснительные светофильтры и трансфокаторы.

Спустя годы такая попытка была предпринята мной в книге «“Орудия слабых”: технология и социальная логика повседневного крестьянского существования»[9]. Я попробовал составить более подробный и развернутый путеводитель по крестьянским производственно-экономическим и социально-культурным мирам на основе многолетнего вглядывания и вдумывания в разнообразные обстоятельства и сцепления российской крестьянской повседневности, внимательного вслушивания в подлинные голоса тех, кого иногда, как я уже сказал, называют нерассуждающим большинством. Я предполагал, что более широкая, чем прежде, событийная и текстовая панорама автоматически выправит недостатки фрагментарного цитирования и лаконичного, сжатого – по жанровой необходимости – комментария. Что же получилось в результате? Не скажу, что мне удалось радикально подняться на новую познавательную ступень. Конечно, мне самому судить о том, что получилось, было трудно. Но все же ощущение какой-то несопоставимости, неслиянности, разделенности двух миров – непосредственно-жизненного и научно-аналитического – никак не выветривалось из сознания. Так получилось, что эта книжка не осталась незамеченной и была отрецензирована в Батыгинском «Социологическом журнале». Вот уж, воистину – со стороны видней! После знакомства с подробным отзывом эксперта моя внутренняя озабоченность подтвердилась – нельзя безнаказанно запрягать живое движение разворачивающегося текста в аналитико-интерпретационные хомуты, оглобли и постромки. Крестьянский «голос снизу» мощно вырывается из любого научного плена. Летит, сверкает и грохочет, поглядывая на автора сверху вниз. Вот как об этом написала автор рецензии: «Если отбросить наукообразные текстовые фрагменты, “Орудия слабых…” – развернутый роман о жизненном пути российского крестьянства в ХХ в., в котором персонажи произносят почти шекспировские монологи о своей биографии как социально-типичной судьбе. И роман этот столь же увлекателен, сколь и наводит на размышления: как справедливо отметил автор, “любое обобщение допускает противоречащие основному выводу и не вмещающиеся в него моменты”. Читатель постоянно находит нестыковки в интерпретациях информантов, используемых понятиях и выражаемых эмоциях, вынужден вновь и вновь пролистывать страницы, чтобы уточнить правильность прочтения и понимания и признаться самому себе, что все очень сложно и неоднозначно. Это одновременно и свойство хорошего исследовательского текста, позволяющего информантам говорить самим за себя (здесь и далее курсив мой. – В.В.), и отличная демонстрация сложности социологической работы в рамках качественного подхода – повседневность настойчиво противостоит попыткам своей более или менее стабильной и однозначной фиксации»[10]. Я специально выделил замеченные рецензентом свойства моего текста, а по сути – его аналитические контроверзы, его познавательные срывы. Выделил потому, что они и меня самого к тому времени интеллектуально и этически растревожили и огорчили. Ведь, с одной стороны, я как автор должен позволить информантам высказаться вполне – развернуто, свободно, с возможными уточнениями, оговорками и саморедактированием.

С другой стороны, автор как субъект дискурса науки должен однозначно и непротиворечиво зафиксировать собственные выводы и оценки. Должен волей-неволей обобщить и укротить бытие. Но этому упрямо и систематически противится льющийся сплошным потоком, выговариваемый конкретным человеком живой рассказ. Противится и не хочет подчиняться – совсем как крестьянский подросток Ивашка на лопате у Бабы Яги, когда она пихает его в багровое жерло русской печи. Что же делать? Одно из двух – либо продолжать (по аналитическому обыкновению) сепарировать крестьянские нарративы, трансформируя их, по сути, в сублимированный следственный протокол, добиваясь сугубой однозначности. Либо же прицельно выуживать из живого речевого раствора нужные тебе композиции и сочетания, конвертируя исходный текст в иной композиционно-синтаксический формат. И хотя второй путь мягче и предпочтительней, и то и другое, в сущности, произвол. Он, разумеется, приемлем в определенных аналитических целях. Что и составило, как теперь выясняется, основное содержание книжки «“Орудия слабых”…». Но справляется ли такого рода аналитика с задачей полноценного истолкования крестьянских хроник? Может ли здесь отыскаться какой-то новый, может быть, компромиссный путь? Путь параллельный, путь более аккуратный и ненасильственный? Каким образом рассказать о крестьянской повседневности, не пытаясь – пусть даже в самых благородных целях – подретушировать и подгримировать ее? Ответ на этот вопрос я попытался обосновать и продемонстрировать в новой публикации. Речь идет о книге «Крестьянские координаты». Чем она специфична? В чем заключается ее преемственность и ее отличие от прежних публикаций? Во-первых, я совершенно сознательно продолжил в ней мемуарную традицию «Голосов крестьян…» и «“Орудий слабых”…». Золотой запас живых крестьянских нарративов не может вечно пребывать в архивной тишине. Хотя с момента записи семейных крестьянских историй прошло более двадцати лет, оценки и мнения тогдашних наших собеседников, давно упокоившихся на пустынных деревенских погостах, звучат еще более свежо и актуально, чем в момент их фиксации на диктофонную ленту или в полевой блокнот. Произошло это потому, что суммировалось социальное время. Древо российской истории нарастило несколько годовых колец, и прожитые без этих стариков десятилетия добавили их словам вневременной глубины и панорамности. Время оснастило рассказы безвестных деревенских бабушек и дедушек особой стереоскопией и стереофонией: мы не только видим калейдоскоп картин их повседневной жизни, но и явственно ощущаем поступь и логику истории, элементы и кластеры неспешного хроноса. К. Маркс однажды весьма точно сказал (и мы не однажды вспомним далее эту формулу): «Анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны». Иначе говоря, последующее разворачивает, уточняет и истолковывает предшествующее. Мы, в отличие от наших рассказчиков, видим и знаем то будущее, на которое эти простые люди уповали и смиренно надеялись. И понимаем, насколько умны и проницательны были эти порой не сильно грамотные, но удивительно толковые и красноречивые сельские старики. Во-вторых, в отличие от «Голосов крестьян…» и «“Орудий слабых”…», где мемуарные записи рассказчиков были организованы (либо в упорядоченные семейные истории, либо в подборки фрагментов-цитат из этих устных повестей), в «Крестьянских координатах» воспроизводятся точные и полные, без каких бы то ни было изъятий, расшифровки крестьянских рассказов. Задача автора свелась лишь к расстановке знаков препинания и составлению пояснительных примечаний в тех случаях, когда это было необходимо для понимания сути дела. В остальном это подлинный речевой документ. Публикуется все как есть. Как это было произнесено (с ошибками, с оговорками, со смущенным кряхтеньем, с ехидным хихиканьем и с открытым, летящим из глубины души смехом). И как это было записано (с неизбежными пропусками из-за внезапно вставшего диктофона, с неразборчивым бормотанием и репликами социолога – удивленными, возмущенными, уточняющими). Позволить информантам говорить самим за себя, воссоздать продолжительную мизансцену сочувственного слушания-наблюдения-реагирования – вот что явилось нашей главной целью. Собственно аналитическая часть этой монографической публикации свелась к двум блокам, «подсвечивающим» устные истории. Первый блок – «Социально-пространственная картина села» – подробно описывает различные внешние измерения деревни, является своего рода словесной картой, ландшафтным портретом. Его задача ввести читателя в обстановку, предложить краткий путеводитель по одной из крохотных живых «молекул» крестьянской России. Второй блок суммирует впечатления автора об основном рассказчике, дает полновесный словесный портрет информанта, созданный не только по первому впечатлению (хотя и о нем тоже сказано), но и как итог многодневных и душевно открытых встреч с человеком, который отважился оглядеть собственную жизнь с ее уже поистине финального рубежа. Таким образом, сознательно отрешившись от каких бы то ни было комментариев и аналитических акцентов, я положил перед читателем подлинный текст. Его автор, как правило, малограмотный сельский человек. Прочитавший в детстве букварь, а в зрелости – молитвенник. Но оторваться от незатейливого крестьянского повествования порой невозможно. В нем сконструирован живой, шевелящийся, подлинный мир. Это, разумеется, не писательская проза, несущая в себе художественную сверхзадачу, специально ради нее выстроенная. В сущности, содержательная красота крестьянского жизненного мира, его смысловые сгущения, его логика, этика и эстетика выстраиваются отнюдь не в нем самом. Не в его безыскусном, порой сбивчивом и разодранном, бытийном потоке, а в голове читателя. Воистину beauty is in the eye of the beholder («красота в глазах смотрящего»). Именно смотрящий, чувствующий, понимающий, анализирующий субъект обретает здесь стратегический простор для интерпретационных инициатив и обретений. Именно читатель может оценить и встроить крестьянский бытийный пейзаж в собственную картину мира. И ощутить скромную грандиозность деревенских «трудов и дней». Именно для этого я достал из экспедиционного архива простое и цельное текстовое полотно. Вытащил его на свет и развернул.

Казалось бы, задача реализована – я попытался уйти от собственного аналитического произвола и погрузиться в живую речевую стихию. Адекватная форма для презентации «голосов снизу» найдена. Создан и организован достаточно надежный текстовый источник – для социологов, культурологов, историков, лингвистов. Но и этого – мало. Потому, что в «Крестьянских координатах» повседневные измерения жизни крестьян были развернуто продемонстрированы, выставлены, но не поняты. Не истолкованы. Не снабжены хотя бы приблизительной интерпретационной матрицей, которая смогла бы означить, нащупать существо и тайну крестьянского пространства-времени. Значит, поиск возможностей для презентации материалов крестьяноведческих экспедиций вряд ли может закончиться на этой точке. Попробую объяснить свой новый замысел.

3. «Голоса снизу» как дискурсы

В этой книге в очередной раз публикуются «голоса снизу», транскрипты интервью, которые были записаны в ходе нескольких полевых социологических исследований и до сих пор хранились в экспедиционном архиве. Несомненно, это – продолжение той работы, которая началась с «Голосов крестьян…», «“Орудий слабых”…» и нашла выражение в «Крестьянских координатах…». Однако данная публикация, как я надеюсь, имеет особый характер. Я хочу сопоставить, положить рядом нарративы, полученные в самом начале нашей работы (1990 г.) и в завершающей стадии экспедиции (вторая половина 2000-х и начало 2010-х). Первые устные истории были записаны у стариков, хорошо помнящих доколхозную деревню, переживших «корчевку» (так в иных областях сельские люди называют коллективизацию), лично участвовавших в этой зловещей, устроенной «под чужую дудку», невыносимой «пляске медленных крестьян» (Н. Заболоцкий). Второй же текстовый блок – это разговоры с современными сельскими жителями, мало-помалу входящими в новые, заметно модернизируемые сельские миры. Миры, которые уже вряд ли можно обозначить как подлинно и последовательно крестьянские. Таким образом, авторами первой группы публикуемых текстов являются упокоившиеся деды и отцы. Идущая ей вослед текстовая подборка написалась голосами крестьянских детей – уже вполне взрослых и самостоятельных. Так что на страницах этой книги рядом встают и высказываются два крестьянских поколения. Но это только одна из специфических характеристик настоящей публикации. Есть и вторая.

Я уже говорил о том, что в ходе нашей 20-летней работы менялись научные задачи, уточнялись аналитические проекции, совершенствовалось методическое и инструментальное оснащение. Но неизменными оставались цели работы – увидеть, зафиксировать и понять движущуюся материю крестьянской повседневности. Запечатлеть и сохранить подробности и детали крестьянских социальных миров. Создать своего рода постоянную музейную экспозицию образа повседневного существования русского крестьянства, которое медленно и тихо, но бесповоротно и окончательно уходит с цивилизационной сцены. И вот, пристально наблюдая за деревней, мне приходится констатировать, что минувшие десятилетия – это последняя осень корневого русского крестьянства. Разумеется, она наступила не вдруг. Для такого поворота событий существует объективная социально-историческая основа. Просто пришло время. Примерно полвека назад настал момент, когда городское население нашей страны навсегда перевесило сельское. Город начал превращаться в основную зону проживания и производства. Город принялся стремительно наращивать свою индустриальную, высокотехнологическую мускулатуру. Одни производства расширялись, съедая пространство жизни, другие, наоборот, – сворачивались, упаковываясь в компактные технологические клетки и отсеки. Энергетика городского существования окончательно легла на шкалу положительных значений – каждый ее импульс только повышал температуру (экономическую, социальную, информационную) города. Это продолжается по сей день, и этому, видимо, пока нет ясно ощущаемой границы. Что есть город? Город – это фокальная точка, средоточие энергии, информации, взвинченных страстей и ненасытных желаний, часто находящихся в противоходе, противонаправленных, а также параллельных, и поэтому сосуществующих и вертящихся в сжатом ядерном объеме. И в этом есть свой объективный резон.

Деревня – это не точка, а пространство. Деревня – это местность. Это достаточно протяженный, развернутый, раскрытый на все четыре стороны пейзаж и ландшафт. В этом есть что-то эпическое… Но пришло время. И сегодня деревня окончательно перестала быть территорией сплошного сельскохозяйственного производства. Длительная историческая полоса, когда наблюдалась повсеместная точечная прикрепленность человека к земле, к natura naturans, к «порождающей», производящей природе, – такая полоса завершилась. Причины этого заключаются и в развитии технологий, и в политико-экономических процессах: крупный капитал начинает контролировать производственные процессы в агробизнесе, создавая мощные холдинги, фабрики по производству зерна, молока и мяса. А традиционное, расфокусированное, распыленное сельское производство, существовавшее в виде круглосуточной заботы семейных хозяйств, их кропотливого надзора над ближайшим клочком природы, – такое производство свернулось, ушло внутрь и почти исчезло. Этот угасающий процесс стал заметен именно сегодня, поскольку он оставляет видимые материальные следы – медленно зарастающие огороды и тропы, ведущие к одичалым покосам, покосившиеся, по-старинному сплетенные и пока еще прочные изгороди, оседающие добротные срубы домов, сараев, бань и хлевов. Не видно крестьян и на современных городских рынках. А еще в середине 1990-х можно было купить картофель, свеклу, лук и прочую изобильную осеннюю зеленину у застенчивых мужиков и теток в серых немарких пиджачках и кофтах, с обветренными, кирпичного загара, лицами. Сейчас на базарах торгуют совсем иные люди. Деревня понемногу испаряется с демогеографической карты. Из обзора итогов Всероссийской переписи населения 2010 года: «За последние 8 лет мы недосчитались 2,3 млн жителей России. При этом особенно пострадало село: потери сельского населения в три раза больше, чем городского. За межпереписной период (с 2002 по 2010 г.) число сельских населенных пунктов уменьшилось на 8,5 тыс. сел и деревень. Вместе с тем при переписи было зафиксировано 19,4 тыс. сельских населенных пунктов, в которых население фактически не проживало. По сравнению с прошлой переписью число таких населенных пунктов увеличилось на 48 процентов»[11]. Итак, русское крестьянство сегодня уходит. Прячется. Крестьянство завершает свой цивилизационный маршрут вместе со всей оснасткой. Прежде всего вместе с суммой нехитрых, обкатанных веками, крестьянских технологий – производственных, социальных, культурных. И одновременно вместе с крестьянским коммуникативно-текстовым пространством, которое формулировало, сопровождало и воплощало повседневное существование сельских жителей. Так что самое досадное и непоправимое в этой истории то, что крестьянство смолкает. Безвозвратно уходят в тишину привычные, живые крестьянские разговоры, диалоги, присказки, речения и прибаутки. Им уже не дана возможность новой жизни. Коренным крестьянам уже не суждена участь обитателей «фейсбуков», авторов «живых журналов», твиттерян и блогеров, перед которыми расстилается «прекрасный новый мир». Крестьянская песенка, что называется, спета. И изо всех потерь, эта последняя, самая незаметная. Но и самая, как мне кажется, дорогая. Смириться с ней нелегко. Поэтому вторая специфическая черта данной публикации заключается в том, что я попробую воспроизвести и параллельно этому описать, проанализировать, истолковать, сравнить те способы, манеры, те «обыкновения» высказываться, которые свойственны именно крестьянским нарративам. Попытаюсь эмпирически воссоздать и хотя бы минимально, схематически обрисовать ту речевую атмосферу, которая окружает говорящего и производится говорящим. Интерпретационный инструментарий для такого рода репрезентаций и сопоставлений имеется. Я имею в виду междисциплинарное понятие дискурса, дискурсивных практик. Что такое дискурс? Развернутый ответ на этот вопрос требует особого разговора. Можно утверждать, что понятие «дискурс» – одно из самых интенсивно применяемых в современных гуманитарных и социально-политических науках. Так, весьма развиты разнообразные лингвистические подходы к анализу дискурса, включая методы социолингвистики, лингвокультурологии и прочих лингвистических дисциплин. Семиотические трактовки рассматривают дискурс как знаково-символическое культурное образование, как культурный код. Социально-коммуникативные подходы акцентируют внимание на коммуникативных целях и социальных функциях дискурса. Дискурс полагается и как сетевое коммуникативное пространство, в котором происходит конструирование и переформатирование реальности[12]. Отмечу, что разного рода подходы к пониманию дискурса не являются жесткими оппозициями или альтернативами. Это, скорее, аналитические акцентуации, те или другие фокусировки. Ad hoc конструирование понятия дискурса всякий раз заставляет настраивать оригинальную методологическую оптику, вращать верньер познавательного бинокля в поисках резкости и глубины изображаемого пространства в зависимости от тех или иных познавательных задач. И это не странно, поскольку само понятие дискурса изначально элементарно. Другое дело, что эти, образующие его, элементы весьма многозначны и внутренне сложны. Помня об этом, я попробую, исходя из классических дефиниций дискурсивных практик, обосновать и развить ту аналитическую проекцию, которая, как мне кажется, будет уместной в данной работе. Но начну не с теории, а с беллетристики. С классической отечественной прозы. В самом начале «Войны и мира» Лев Толстой выписывает выразительную мизансцену дворянской светской жизни, показывая читателю салон Анны Шерер. Эта зарисовка, как мне кажется, вживе схватывает и форму и существо того феномена, который в современной герменевтике обозначается понятием «дискурс». Или – «дискурсивная практика». Схватывает и позволяет сфокусироваться именно на тех измерениях дискурсивных практик, которые являются важными для дальнейшего развертывания данного анализа. Итак, Лев Толстой:

«Анна Павловна возвратилась к своим занятиям хозяйки дома и продолжала прислушиваться и приглядываться, готовая подать помощь на тот пункт, где ослабевал разговор. Как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению, замечая неподвижность или непривычный, скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет, сдерживает или пускает его в надлежащий ход, – так и Анна Павловна, прохаживаясь по своей гостиной, подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину».

Что же производит эта «разговорная машина»? Не в последнюю очередь – определенный порядок и размерность сущего. В частности, она производит дискурс как некую «совокупность высказываний, принадлежащих к одной и той же дискурсивной формации»[13]. Порождает совокупность высказываний, заведомо обузданных и укрощенных рамками некой, заранее принятой, речевой, коммуникативной нормы. Нормы, понимаемой не только лингвистически, а именно – нормы социальной, культурной, эстетической, этической, сословной. Нормы, впитавшей в себя сложный раствор безмолвных светских правил. Нормы, суть которой неплохо схватывается французским фразеологизмом comme il faut. Именно – «как следует», «как прилично», «как принято». Представляется, что такого рода нормативность как нельзя лучше сопровождает и выражает цельность той или иной «дискурсивной формации». Современные представления о дискурсе можно свести к аналитической схеме, где дискурс полагается как «речь в контексте», как текст в ситуации реального общения. Н. Д. Арутюнова отмечает: «Дискурс – это связный текст в совокупности с экстралингвистическими, прагматическими, социокультурными, психологическими и другими факторами, текст, взятый в событийном аспекте; речь, рассматриваемая как целенаправленное социальное действие, как компонент, участвующий во взаимодействии людей и механизмах их сознания. Дискурс – это речь, “погруженная в жизнь”»[14]. Определяя терминологический статус дискурса, Е. А. Кожемякин следующим образом суммирует различия текста и дискурса: дискурс принадлежит к сфере социальных действий, обладает таким свойством как процессуальность, воспроизводит событие, диалогичен и полифоничен[15]. Следовательно, при интерпретации дискурса значительную роль должен играть учет экстралингвистических, а именно социально-исторических и культурных факторов, повлиявших на формальную организацию процесса коммуникации, а сам дискурс должен рассматриваться как процессуальная деятельность[16]. Представляется, что эти (и многие иные) различения и констатации в конечном счете восходят к работам представителей философского структурализма второй половины XX века. Так, М. Фуко в «Археологии знания» формулирует: «И, наконец, можно уточнить понятие дискурсивной “практики”. Нельзя путать ее ни с экспрессивными операциями, посредством которых индивидуум формулирует идею, желание, образ, ни с рациональной деятельностью, которая может выполняться в системе выводов, ни с “компетенцией” говорящего субъекта, когда он строит грамматические фразы»[17]. Иначе говоря, М. Фуко допускает, что поверхность дискурса может быть изменчивой, вариативной, сформулированной «как следует», но допускающей разноцветность. А вот сущность дискурса, его смысловая абиссаль детерминированы куда более серьезно. Фуко продолжает свою мысль так: дискурсивные практики – «это совокупность анонимных исторических правил, всегда определенных во времени и пространстве, которые установили в данную эпоху и для данного социального, экономического, географического или лингвистического пространства условия выполнения функции высказывания»[18]. Анна Павловна Шерер будто бы нарочно прочла и усвоила эту аксиоматику Фуко. Ведь она-то и является гарантом скрупулезного, пуристского соблюдения «анонимных исторических правил», принятых в тогдашнем свете. Анна Павловна ничего не диктует. Все ее действия как хозяйки салона выражаются в неких микродвижениях, в незаметных со стороны инициативах, тонко настраивающих ритм и формы «комильфотных» дискурсивных практик «светской черни». В итоге – сплошная дискурсивная округлость и любезность, ничего экстраординарного, выпирающего из рамок и необычного, например, слишком громко и экспрессивно начавшего высказываться Пьера Безухова, тотчас строгим взглядом Анны Павловны приструненного. В сущности, любая дискурсивная практика – это «равномерная, приличная разговорная машина». Равномерная в том смысле, что равная самой себе, лишенная любых пиковых или провальных элементов. Приличная в том смысле, что не нарушающая интерсубъективных правил, принятых в данном социальном слое, в известной мере бесцветная. Именно comme il faut. А порой возникающие и допустимые флуктуации, намеренно-целевые нарушения в работе этой разговорной машины прекрасно были схвачены в пушкинской строфе: «Вот крупной солью светской злости / Стал оживляться разговор…» Подчеркну, что описанное выше является примером вполне развитых дискурсивных практик. Таких, где можно обнаружить устойчивые, закрепленные – в том числе и в письменных текстах – параметры того или иного дискурса.

Обратимся теперь к нашему предмету – дискурсам крестьянской повседневности. Начну с той, простейшей, констатации, что крестьянские дискурсы – это материя устная. И это прежде всего «голоса снизу». Что такое «голоса снизу»? В нашей проекции это коммуникативные массивы, добытые в ходе социологических экспедиций в русские деревни и села, хутора и станицы. Это речевые продукты, производимые крестьянами. Чикагский антрополог и социолог Роберт Редфилд однажды проницательно назвал крестьян нерассуждающим большинством (largely unreflective many)[19]. Характеристика горькая, верная и уже несколько устаревшая. Но совсем не потому, что «нерассуждающее», а потому, что крестьяне – уже давно не «большинство». Но изменилось ли с течением времени это самое крестьянское «нерассуждение»? Нет, радикально не изменилось. Крестьяне по-прежнему в определенном смысле не рассуждают. Но можно ли утверждать, что они не производят дискурс как специальную инструментально-логическую конструкцию, позволяющую обрести и выверить равновесие между субъектом и объектом, между индивидом и обществом, между историей и биографией? Какого рода и вида эта конструкция? И как можно говорить именно о крестьянских дискурсах? Заметим – этот вопрос в литературе до сих пор не обсуждается. Видимо, он пока что не заслуживает специального анализа. Свидетельство тому следующий красноречивый факт – из почти двухсот терминологических связок, имеющих в качестве сказуемого понятие «дискурс» и зафиксированных в словнике энциклопедии «Дискурсология»[20], не нашлось места для «крестьянского дискурса». Последний просто не существует в сознании. Оно и неудивительно: вряд ли среди, например, агонального, академического, андрогинного, артхаусного, байкерского, брутального, гастрономического, застольного, карнавального, меланхолического, мифологического, оперного, плутовского, психоделического, сардонического, шизофренического, эротического, этатистского, ювенального и еще более замысловатых, числом свыше ста пятидесяти, разновидностей дискурса сегодня может отыскаться местечко для дискурса крестьянского. Почему же так? Вероятно, потому что весьма распространено мнение, в соответствии с которым дискурс – это речевая практика избранных. Иначе говоря, дискурс как рассуждение, как своеобразная экзегеза может базироваться и обретаться лишь в образованных, интеллектуально искушенных, специализированных социумах. Такому, в сущности, поверхностному мнению весьма способствует и само словечко «дискурс» – иноземно и сугубо научно звучащее. Но так ли это на самом деле? Что такое дискурс как понятие? Ряд исследователей, анализирующих представление о дискурсе, отталкивается от понятия «текст». На мой взгляд, это весьма продуктивный аналитический ход. Действительно, дискурс – это не что иное, как текст, который «всегда с тобой». С кем бы ты не разговаривал, какой бы текст как ткань, как переплетение реплик, вопросов, ответов, отговорок и умолчаний ты не порождал, – все же текст есть нечто такое, которое можно бросить и забыть. Как, скажем, актер или докладчик может забыть или потерять текст роли или выступления. Но дискурс не забудешь, потому что он постоянно в тебе. Потому что он в том коммуникационном мире, где ты не чужой, а свой. Где ты в своей – исхоженной, изведанной, обтоптанной и обустроенной – лингвистической и социально-культурной среде. Где у тебя нет потребности чтото обосновывать, доказывать и логически выводить. И где нет нужды развернуто объясняться. В этом смысле интересно мнение лингвиста В.З. Демьянкова, который подчеркивает, что дискурс обычно «концентрируется вокруг некоторого опорного концепта, создает общий контекст, описывающий действующие лица, объекты, обстоятельства, времена, поступки и т. п., определяясь не столько последовательностью предложений, сколько тем общим для создающего дискурс и его интерпретатора миром, который “строится” по ходу развертывания дискурса»[21].

Чем может быть специфичен именно крестьянский дискурс? Именно тем общим опорным контекстом, на котором стоит крестьянский мир. Особенность крестьянских дискурсивных практик детерминирована тем обстоятельством, что крестьянский социум, создающий дискурс, образован людьми, непосредственно, в силу своей хозяйственно-экономической диспозиции без остатка включенными в местный природный мир и в местный мир социальный. Крестьянин прикреплен к земле и к соседям, к ближайшей натуральной округе и к своей деревне, селу, станице, хутору. Он – человек этой, каждый раз «малой» земли. У него нет иных, чем традиционное природопользование, источников доходов, у него нет второго жилища. Кстати, это последнее обстоятельство резко отграничивает коренных крестьян от городских дачников, покупающих дома в наполовину опустевших деревнях, подолгу живущих на природе и формально включенных в крестьянский жизненный процесс. Но сколько бы ни старался горожанин жить по-крестьянски: вести огород, держать мелкую скотинку, наличие у него иных источников дохода и городских квартир решительно препятствует органичному включению горожанина в деревенский пейзаж. Он в нем – чужак. И по занятиям, и по облику, и по дискурсу. Кстати, порой очень забавно наблюдать и слушать породистых горожан, разговаривающих с крестьянами – при этом обычно звучит этакий оживленный, псевдонародный воляпюк, слышится интонационное и лексическое обезьянничанье, смешное и жалкое.

Несущий опорный концепт крестьянских дискурсов, его действующие лица, объекты, обстоятельства, времена, поступки и т. п. – это именно деревенский микромир, природный и социальный. Он изначально элементарен, его элементы сочтены, они относительно неподвижны, устойчивы и незамысловаты. Эту родовую специфичность крестьянских дискурсов, – специфичность, обусловленную их locus nascendi («местом порождения»), можно, как мне кажется, наглядно проиллюстрировать, прибегнув к помощи мировой геоинформационной системы Google Earth, а именно к обобщающим возможностям последней. Легко убедиться, что использование этой волшебной электронной карты в процедурах поиска и рассматривания локальных деревенских миров мало что может дать мыслящему глазу – в лучшем случае мы увидим несколько порядков деревенских изб и полоску центрального прогона. А позади домов – правильные контуры огородов и сенокосов, дорожки и тропинки к речкам, колодцам, родникам. И это все! В то время как пространственное «хозяйство» рассматриваемой с самолетных высот городской среды тотчас внушает мысль о сложном и разветвленном жизненном космосе, своего рода универсуме, который даже в общей картографической проекции можно членить, сортировать, интерпретировать. Не таков крестьянский дискурс – его основа и его материя, рассмотренные с известного аналитического «расстояния», внушают мысль о его элементарности, скудельности и бедной чистоте. В то время как соответствующий опорный концепт дискурса городского попросту неразличим и невычленим – настолько сложна и многослойна его структура.

Каких бы то ни было непредвиденных странностей в крестьянских дискурсивных привычках не заметно. Они вполне предсказуемы. В них читается знак циклического времени. Дискурсы крестьянской повседневности постоянно заняты предвосхищающим истолкованием до мелочей знакомого мира. В этой их «заранее-выстроенности» действует индукция неуклонного, воочию наблюдаемого, – если и не ежедневного, то обязательно недельного и месячного, не говоря уж о сезонах, – природного движения. Последнее предстает не в мелькании календарных чисел, а как мягкое прибавление и убавление дневного света, как отрастание и увядание травки у крыльца, как оседание сугробов и рост проплешин на солнечных пригорках, как густое начало и прозрачный конец листопада. Этот кругообразно сменяемый «задник» не в последнюю очередь сообщает деревенским разговорам, их строю, их дискурсивной размерности особого рода порядочность. Порядочность в том базовом смысле, что это не столько узуально укрепившаяся приличность, сколько установленность, принятая уложенность, своего рода устаканенность бытия. Крестьянским дискурсам свойственна, скорее, порядливость. Это полузабытое слово схватывает не только элементарную аккуратность, но и предсказуемую устойчивость, отсутствие вывертов и эскапад.

Таким образом, крестьянский дискурс – это речевая вариация малоподвижного деревенского пейзажа. Это бегущая строка повседневных очевидностей. Это – разговорная машина, производящая круговую панораму однотипных целей, комментирующая набор стандартных производственных акций и формулирующая неширокий круг из года в год воспроизводящихся намерений. Крестьянский дискурс – это незамысловатая стенограмма бытия, направленного прежде всего на сохранение полноты органического существования субъекта. Такого существования, когда соблюден и обеспечен минимум условий для продления в будущее рутинных хозяйственно-экономических практик. Кратчайшая лексическая формула полноты органического существования такова – сыты, обуты и одеты. К ней, пожалуй, можно добавить вот что – с потолка не каплет, и с соседями мир. Все это и есть принципиальная схема типичных крестьянских дискурсивных практик. Их сокровенная сердцевина. Их изначальная нищета. Их рутина. Но эта унылая циклическая норма вмиг освежается, становится резкой и отчетливой, когда на нее смотришь со стороны, из другого дискурса. Этот эффект замечен и воплощен А. С. Пушкиным, большим любителем и знатоком деревни. Воплощен в романе, где рядом с городским искушенным Евгением Онегиным в деревенских просторах появляется новый человек, романтический поэт, который к тому же выучился в Европе. Приехав, как и Евгений, в свое сельское поместье и по необходимости войдя в соседские отношения, Владимир Ленский, окунувшись разокдругой в тамошний дискурсивный поток (в сущности, мало отличающийся от крестьянского крикливого разговора), буквально отшатывается: «Бежал он их беседы шумной. / Их разговор благоразумный / О сенокосе, о вине, / О псарне, о своей родне, / Конечно, не блистал ни чувством, / Ни поэтическим огнем, / Ни остротою, ни умом…» То есть всем тем, что характерно для салонного дискурса. Там, чтобы быть в центре, надобно быть красноречивым, умным, парадоксальным, проницательным. В самом деле, ум сверкает и блещет именно в тех дискурсивных ситуациях, когда «скрытая сущность вселенной» вдруг публично вытаскивается на белый свет. Когда непонятное и загадочное буквально на глазах конвертируется в очевидное. Когда формулируется оценка, меняющая систему жизненных координат. Но крестьянские координаты выстроены, что называется, раз навсегда. Поэтому крестьянские дискурсы, как правило, безоценочны. «Нерассуждения» в тех нарративах, которые были записаны в разных уголках сельской России, это инстинктивный способ самосохранения. Способ выстраивания социально-исторической безопасности. Не рассуждать и не оценивать – это значит не разрушить, не покалечить и даже как-то оправдать, принять пройденное пространство жизни. «Жизнь прожить – не поле перейти» – говорит народ. Жизнь прожить сложнее и непредсказуемее, чем пересечь обозреваемый маршрут, когда можно обойти канаву, перескочить через лужу и уклониться от буреломной чащобы. Вот поэтому и крестьянский дискурс о жизни есть не описание возможностей, которые были даны, но не реализованы (а такое описание изначально аналитично, оно есть именно рас-суждение, оно есть организованный целесообразный текст), а, скорее, прихотливая, движущаяся топология и топография пережитого и прожитого[22]. То есть никаких ежели да кабы! Никакой детерминации будущим. И только так – бог даст день, бог даст и пищу. Или поживем-увидим. Только детерминация настоящим. И, разумеется, прошлым, проверенным опытом отцов и дедов. И в этих свойствах крестьянских дискурсов прочитывается их основательность и способность захвата мира в его необходимой полноте. Данные свойства высвечиваются порой в неожиданных обстоятельствах. Порой социальная, мирская жизнь совершенно походя и шутя вручает исследователю такие познавательные подарки и откровения, значимость которых поистине неоценима. В таких ситуациях мгновенно выворачиваются на свет плотно слежавшиеся пласты сознания, обнажается их привычно скрытая, хотя и подразумеваемая сущность. Вот один из таких случаев. В апреле 2016 года в манеже Дворца спорта в Саратове проходил форум «Единой России» на тему «Современное российское село». Выступая на нем, генеральный директор ООО «Ягоднополянское» Василий М. в самом начале заявил, что не намерен соблюдать принятые в подобных собраниях нормы говорения. Присутствующие тотчас настороженно притихли. Вот начало и отдельные фрагменты выступления.

– Я не буду читать, а от себя скажу простым крестьянским языком. Наше хозяйство многоотраслевое, 3,5 тысячи голов коров, 12 тысяч гектаров пашни в обработке. Я хочу озвучить крик души крестьян России: нельзя такую цену на молоко держать, ниже воды. Это стратегический продукт, он должен стоить на вес золота, а мы его продаем за копейки <…> Обидно, что животноводы в дождь, метель, туман и мороз идут на работу, но получают мизер, так как их продукция ничего не стоит. Это надо правительству и Минсельхозу России на контроль взять. Село – опорный рычаг государства. Если нет животноводства, то нет села. А не будет села – не будет России <…> Нельзя работать на селе, когда одни контролеры: семеро с ложкой, один с сошкой <…> Мы никуда, ни в какие банки ничего не должны. Там грабеж среди бела дня.

Смотрите, на наших глазах происходит нечто вроде «анатомического вскрытия» языковых покровов официально-делового стиля. Он есть, и его – нет. От него остались лишь слабые сигналы, говорящие о том, что оратор – человек не совсем уж «от сохи». Он, несомненно, имеет опыт сидения в президиумах и выступлений с высоких трибун. Об этом говорят все эти лексические манекены – «многоотраслевое», «стратегический продукт», «продукция», «взять на контроль». Они то и дело высовываются из текста доклада, подготовленного, как правило, референтами. Однако оратор намерен сознательно уйти от такого «социально-значимого говорения» – я «от себя скажу простым крестьянским языком». Но что здесь от «крестьянского языка» – как его понимают люди не простые, а партийные, осененные должностями, званиями, статусами? Для них крестьянский язык – это подчеркнуто не официальная, не деловая лексика, это разговорный синтаксис. И что самое важное – оснащенность говорения пословичными конструкциями, которые символизируют народную мудрость. И формально они правы. Они чувствуют истину. И поэтому – при всей простодушной пародийности подобного «крестьянского языка» – он как раз и есть упомянутый выше натуральный познавательный подарок. Ведь этот деревенский хозяйственник, выступающий на важном партийном форуме, попытался, сам того не осознавая, нащупать разницу между, с одной стороны, монотонным и вполне бесцветным трибунным тарахтеньем, молчаливо принятым в качестве некоего чиновничьего комильфо, и с другой – самодельным, неусловленным, натуральным «криком души». И этот, заряженный эмоцией, возглас гораздо вернее, чем развитая, оснащенная цифрами и графиками, аналитика, указывает на суть дела, на подлинные вещи мира. Язык не замазан здесь, как это принято в официально-деловых кругах, дискурсивно бесцветной, аккуратно-бесстрастной лингвистической шпаклевкой, добытой из бог весть каких словарных хранилищ. Этот «народный» язык не маскирует и не приглаживает события мира сетями логических объяснений, детерминирующих обстоятельств и привходящих околичностей. Этот язык говорит прямо и просто – покрестьянски. И в этом заключается специфичность крестьянских дискурсивных форматов, которые захватывают мир вполне. Именно вполне, в исчерпанности, в его неразделимой полноте. Крестьяне владеют материалом собственного повседневного бытия и предметно и дискурсивно.

4. Органика дискурсивности

Дискурс в его глубинных, генетических измерениях – феномен органического происхождения, то есть – прирожденный. Феномен, первоначально и в своих базовых характеристиках всосанный, впитанный из того самого первого семейного мира, который наполнен словами, интонациями, разговорами. Человеческий младенец вовлечен в эту атмосферу сначала своим слухом, а потом и глазом, фиксирующим невербальные жесты своей каждодневной, склоняющейся над ним родни. Крохотный человечек неосознанно, автоматически соотносит их со звучащим словом. Так постепенно выстраивается стартовая, сперва качающаяся, но в то же время и самая фундаментальная речевая картина мира, в ее сложенности и слаженности никак не повторяющая с точностью соседние. Протодискурс детства, начинающего лепетать и говорить, однотипен по тональности, но это вовсе не монотонный унисон. Это – формирующаяся дискурсивная мелодия. Процесс дискурсивного «ображивания» продолжается и в детском садике, и в начальной школе и далее – в процессах чтения, коммуникации и особенно в тех жизненных ситуациях, когда еще неполный опытом человек искренне удивляется, слыша необычное слово, нахмуренно настораживается, наблюдая нестандартную манеру общения, полетно воодушевляется, читая поразившую его книгу. Вот тогда и закладывается тот базовый дискурсивный формат, та речевая походка, которая всегда своеобразна даже в рамках неких типовых, уподобляющихся одна другой схем и конструкций.

Дискурс органически прирожден. А стиль – привит, сконструирован, сознательно и усильно собран. Стиль культивируется, он подтягивает и школит субъекта. В то время как дискурс – это состояние привычной и ненатужной распущенности, расслабленности, релаксированности. Дискурс – вещь разношенная. В дискурсе человек ведет себя естественно и – проговаривается. Он показывает и обнаруживает суть. Так сказать, засвечивает нутро. Дискурс – это то, что субъект умеет. А стиль – это то, что человек любит, предпочитает, выбирает. Дискурс – как бы человек лингвистически ни маскировался, как ни вел себя по правилу «молчи, за умного сойдешь» – в конечном счете возьмет свое и выдаст человека с головой и со всей иной его органикой. От него не сбежишь и не спрячешься.

Дискурс как нечто прирожденное, органическое, прицепившееся намертво к человеку с его детских лет можно уподобить персональной человеческой осанке, его неповторимой фигуре, его речевой походке или нестандартной человеческой ступне, которая, как ее ни корригируй, как ее ни правь, непременно стопчет и сомнет любой самый крепкий ботинок. Прорвется сквозь стиль, потому что стиль эфемерен и прихотлив, а дискурс – крепок, устойчив, железобетонно фундаментален.

Стиль культивируется, воспитывается, репетируется и дрессируется. Стиль заимствуется, спускается на человека сверху, цепляет его со стороны, а не растет помаленьку изнутри. Стиль приспосабливает и приспосабливается. Стиль – это речевая ортопедия, вкусовая добавка к дискурсу. В отличие от дискурса, требующего объемистого пространства для своего вдосталь-разворота, стиль допускает клиповую нарезку, чтобы мгновенно выскочить, обнаружиться, взмыть из серых, стандартизованных речевых потемок. Достаточно одной цитаты, характерного словца, чтобы вкус стиля, его особый аромат стал явным и ощутимым. И если стиль демонстрируется и культивируется, обдуманно и тщательно сервируется, то дискурс – долгое, протяженное дыхание. Дискурсивный формат не лезет в коммуникативные щели и не протискивается в паузы тишины, а изредка, время от времени, но мощно и накрывающе выходит из глубин персонального речевого океана.

Стиль не предполагает молчания, он активно наседает. Стиль есть комплект отобранных, натренированных, выученных приемов и фокусировок. Стиль активно выговаривается, сообщает речевому изделию пряный привкус, «часто придает / Большую прелесть разговору» (А. С. Пушкин), полощется, как стяг, над отдельными дивизионами, из которых состоит бесконечный речевой строй. Дискурс же чаще помалкивает в своей определенности. Он не обнажается как купальщик перед погружением, а спокойно шествует, не привлекая любопытствующего или надзирающего внимания. Дискурс молчит в частностях, но разворачивается вполне в речевом размахе языкового субъекта. Органика дискурсивности состоит в том, что она впитывает в себя весь объем человеческого коммуникативного опыта, выросший из повседневного жизненного коловращения. Чуть прощупываемая граница, складка, грань стилистического и дискурсивного ловится, ощущается, обнаруживается самим языком. Так, например, о функциональном стиле ловчее, натуральнее говорить и рассуждать, ставя следующий вопрос – «стиль какой?». Ответ – научный, просторечный, книжный, публицистический. Звучит привычно, все в порядке. Но, к сожалению (сожалению познавательному), по такому же лекалу изготавливается в нынешних речевых практиках и понятие «дискурс». На вопрос «какой дискурс?» всегда следует полуавтоматический, торопливо-логичный ответ – философский, политический, либеральный, организационный, тоталитарный. И так далее. Кстати сказать, в словнике энциклопедии «Дискурсология»[23]насчитывается целых 196 словосочетаний подобной согласовательно-грамматической выделки. Вот примеры только на литеру «о», среднюю в русском алфавите: обличительный, олимпийский, оперный, оппозиционный, оптимистический, организационный, официальный. Сочетание понятия «дискурс» с прилагательным зовется в синтаксисе «согласованное определение». И именно такого рода композиция чаще всего фигурирует в русских текстах. Гораздо реже (и то в силу отдельной, специальной ее обдуманности) встречается инверсивная форма – дискурс философии, дискурс политики, дискурс обличения и т. п. Форма, когда существительное «дискурс» дополняется и это дополнение обозначается родительным падежом – «дискурс «“кого-чего”». Спросим себя – какая разница? Это же элементарная речевая вариативность. Однако подобного рода прямое синтаксическое измерение содержит в себе еще один, в сущности, расширительный шаг. И шаг очень серьезный. Дело в том, что внутри этого очевидного Genitiv прочно и незаметно работает так называемый поссесив (от лат. possessivus – собственнический) – притяжательный падеж, указывающий на принадлежность некоего объекта субъекту, стоящему в данном падеже. Этот падеж отличается от родительного тем, что обладает функцией притяжательности. Дискурс как феномен (в известном смысле – объект) принадлежит субъекту (в данном случае – философии, политике, обличению и т. д.) и формируется, зависит, управляется сущностными свойствами именно данного субъекта. Именно комбинация этих синтаксических измерений позволяет глубже осознать сущность понятия «дискурс». Разумеется, настаивать на непременности подобного рода форм обозначения дискурса (не философский дискурс, а именно дискурс философии), вставая тем самым поперек устоявшихся речевых практик, – занятие неумное. Спорить с традицией, особенно в общении с языком, – значит заявлять о горделивой самонадеянности. Однако помнить о возможности не только согласованного определения (философский дискурс), но и комбинации родительного и притяжательного измерения (дискурс философии) следует постоянно. Поскольку некоторые формулировки сути дискурса как речевого феномена не высвечиваются в форме согласованного определения и, напротив, выразительно сверкают, повернутые в ином ракурсе. Попробуйте, скажем, подвергнуть инверсии следующую формулу – «дискурс тотального расписания»?[24] Ведь она, если вдуматься, очень много и точно сообщает о нынешней устроенности цивилизации и всего человеческого мира. Но синтаксически развернуть, оборотить ее задом наперед очень трудно. Да просто невозможно. Как тут придется говорить? Тотальный дискурс? Расписанный дискурс? Тотально-расписанный дискурс? Ох, как слабеет здесь язык! Ох, как он не звучит! А раз не звучит, то и не светит в смысловом содержании – ведь здесь, в этих вялых конструкциях, налицо явный и бессодержательный повтор исходной, оценивающе-диагностической и глубокой мысли. Поэтому о дискурсе более проницательно раздумывать, когда спрашиваешь, и говоришь, и мыслишь – дискурс «кого?», «чего?». Например, свободный дискурс – дискурс свободы; увлекательный дискурс – дискурс увлечения; правдивый дискурс – дискурс правды; истинный дискурс – дискурс истины; философский дискурс – дискурс философии. Разница очевидна. В таком развороте будто бы включается пронизывающий познавательный рентген, и плотная оболочка формы тотчас разреживается, раскрывая глубинное разнообразие данного дискурса и его внутреннее устройство. Продолжим понятийный ряд: дискурс науки, дискурс культуры, дискурс городской будничности… Уже только эти обозначения властно поворачивают взор к вещам и событиям мира. В этом случае мысль схватывает не внешние, стилевые характеристики, а погружается в генезис соответствующего дискурсивного формата, спускается к его причинно-порождающему полю, к месту его выхода на белый свет, к его языковой экологии, к средовым характеристикам, к обстоятельственным позициям, к дискурсивному locus nascendi («месту порождения»). Конечно, можно продолжать говорить о характеристиках дискурса в прилагательной конструкции (философский дискурс), но тогда это выражение будет синонимично понятию «стиль». Поучителен и интересен процесс исследования типологических разновидностей дискурсов, циркулирующих в разных социальных сообществах. Так, исследуя эволюцию крестьянских речевых практик, мы обнаружили, что натуральный, корневой крестьянский дискурс воплощает в себе не логику ума и, следовательно, не логику дискурса размышления (дискурса рассуждения, дискурса умозаключения, «дискурса дискурса»). Крестьянский дискурс выражает логику ближайших обстоятельств и крепится именно на ней (и на них – на обстоятельствах). Помирай, а жито сей! Или – слепая крестьянка Антонина Степановна Симакина, согнувшись и кряхтя, мажет глиной курятник, приговаривая: «А то курам будет холодно. И крысам тоже…» Это цитата из моего документального фильма «Деревенские Атлантиды» (студия «Саратовтелефильм», 1992 г.). Или: «Ничто от наших рук не отобьется!» – как уверенно сказала мне Антонина Михайловна Тырышкина из деревни Красная Речка (Саратовская область), когда записывал ее семейную историю в Первом крестьяноведческом проекте Теодора Шанина (1990–1994 гг.). Дискурс деревни, продуктивное крестьянское соображение, облекающееся как в лаконичные пословичные подытоживания, так и в пространные дискурсивные конструкции, в сущности, незатейливо и тривиально. Однако крестьянский мир в них берется и обретается сполна. Он захватывается чохом. Мир, можно сказать, дискурсивно «заграбастывается» и по-хозяйски бесцеремонно прибирается к рукам. Присмотримся к этому более пристально.

5. Дискурсы крестьянских миров

Пытаясь дополнительно прояснить специфичность крестьянских дискурсивных практик, я попробую рассмотреть и сравнить способы выговаривания, формулирования, лексико-семантического оснащения неких сжатых, лаконичных речевых продуктов, которые обозначаются как, во-первых, крылатые мысли, афоризмы и как, с другой стороны, – народные речения, пословицы, поговорки. Начнем с исходных определений.

Афоризм (от греч. αφορισμός – «определение») – оригинальная законченная мысль, изреченная или записанная в лаконичной запоминающейся текстовой форме и впоследствии неоднократно воспроизводимая. В афоризме достигается предельная концентрация непосредственного сообщения и того контекста, в котором мысль воспринимается окружающими слушателями или читателями. Афоризм – это алгебра мыслей (Г. Александров). Афоризм – это мысль, исполняющая пируэт (Ж. де Брюйн).

Пословица – жанр фольклора, афористически сжатое, образное, грамматически и логически законченное изречение с поучительным смыслом. Поговорка – образное выражение, оборот речи, метко определяющий какое-либо явление жизни; в отличие от пословицы поговорка лишена обобщающего поучительного смысла. Сравним одно и другое, выбирая из библиотек афоризмов и пословиц те формулы, которые содержательно близки, которые можно наложить одна на другую без заметных семантических потерь.

Афоризм римлянина Тита Макция Плавта: «Когда состояние пришло в упадок, тогда и друзья начинают разбегаться». Пословица из словаря В. Даля: «Богаты, так здравствуйте, а убоги, так прощайте!» Есть ли принципиальная, радикальная, непроходимая разница между ними? Будто бы нет. Смыслы накладываются вполне, не оставляя содержательных зазоров. Но если Плавт явно и намеренно констатирует здесь причинно-следственные связи, излагает ситуацию преимущественно на аналитическом языке, то народная пословица говорит и показывает. Она явно выпроваживает анализ за пределы этой разыгранной жизненной сценки. Она выразительно сказывает и одновременно – «иносказывает». Но это иносказание не подчеркнуто и не акцентировано – оно есть некое семантическое «модерато». Еще пример. Уильям Шекспир «Сон в летнюю ночь». Один из персонажей, Елена, афористически формулирует: «Самое дурное по виду и нраву любовь превращает в красивое и достойное». Это – подстрочник. Перевод М. Лозинского чеканит: «Тому, что низко и в грязи лежит / Любовь дарует благородный вид». Народная же пословица рисует поучительную этическую картинку: «Не по хорошу мил, а по милу хорош…» Что тут скажешь? Проверенный гносеологический принцип quid pro quo («одно вместо другого») в данном случае не работает. Точнее, он действует, но с поправкой, что называется «на аудиторию», на воспринимающую публику. Одни поймут и усвоят абсолютное нравоучительное правило, этическую максиму, других вдохновит надежда на вполне возможный жизненный парадокс.

Еще два примера. Аристотель утверждает: «Надежда – это сон наяву». Поговорка предупреждает: «На ветер надеяться – без помолу быть». Евангелист Лука возвещает горькую истину: «Сказываю вам, что всякому имеющему дано будет, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (от Луки, 19, 26). Русская поговорка предлагает две выразительнейших, но и одновременно довольно бесстрастных мизансцены: а) «Мерзлой роже да метель в глаза» и б) «Где тонко, там и рвется». Чем может быть полезно подобного рода сопоставление? Прежде всего тем, что в данном случае можно вполне удостовериться в совпадении смыслов, базисной семантики. Но и в то же время здесь можно воочию наблюдать различия «афористической» и «пословичной» дискурсивных «подсветок», разность дискурсивных фоновых практик, своеобразие дискурсивных манер. Тут не просто разностильность. Тут – разные горизонты добычи, разные «геологические» пласты. В такого рода текстовых параллелях становятся ощутимыми, наглядными глубинные различия «анонимных историко-культурных правил» (М. Фуко). То есть правил писаной афористики и правил устного фольклора, которые каждый по-своему формулируют и выдавливают на поверхность по-разному сверкающие, но семантически инвариантные и одинаково драгоценные дискурсивные кристаллы. Таким образом, народные пословицы и поговорки, которые в подавляющих своих объемах произведены именно в сельских социумах, являются, по сути, крестьянской «афористикой». «Афористический» фольклор – явление своеобразное. Он – продукт не столько интеллектуальный, сколько органический. Не столько вымышленный, сколько выдохнутый. Как бы вызывающе это ни звучало, продуктивное крестьянское соображение, облекающееся как в поговорки, так и в развернутые дискурсивные практики, «слабоумно». Оно «слабо-», «скудо-», «малоумно» – в том смысле, что окружающий крестьянина мир познавательно штурмуется и осваивается отнюдь не рассудком, привычно разлагающим мир на смысловые молекулы. Крестьянский мир осваивается и истолковывается с помощью неких рецептурных блоков (конкретным субъектом уточняемых), картин (дорисовываемых), массивов (достраиваемых). Поговорка комбинирует ситуации, жизненные мизансцены и только вслед за этим – смыслы. К тому же смыслы неявные, метафорические. Афоризм же комбинирует именно смыслы, время от времени облекая их в картинки бытия. А. С. Пушкин, размышляя о природе гениальности и творческого вдохновения, сформулировал золотое правило индикации, распознавания настоящего, развитого, проникающего в суть вещей интеллектуального процесса. Процесса, продуктом которого может стать и афоризм, и познавательное открытие, и научная теория. Вот пушкинская формула: «Вдохновение есть расположение души к живому приятию впечатлений, следственно, к быстрому соображению понятий, что и способствует объяснению оных». Поговорки и пословицы как «афористический» фольклор систематически выполняют лишь первую, исходную посылку пушкинской теоремы – «живое приятие впечатлений» всякий раз налицо. Что же касается анализа, размышления, «объяснения оных» – эта работа проделывается обычно как операция иносказания, не формулируемая, не вербализуемая, скрытная. Но это сокровенное объяснение угадывается (нащупывается, схватывается) мгновенно. Что называется, на лету.

Однажды я был свидетелем, как буквально на моих глазах в живом процессе общения с умным крестьянским стариком Алексеем Спиридоновичем была рождена новая поговорка. Во всяком случае, мои усердные поиски в словарях и сборниках результата не дали: формулу, которую при мне сотворил этот старик, я не нашел нигде. Дело было так. Ранней весной завершающего, третьего года моей первой социологической экспедиции, когда я уже вполне вжился в местный деревенский мир, погасил свою городскую инаковость и со мной разговаривали уже как со своим, я мимоходом встретил Алексея Спиридоновича. Состоялась краткая ситуативная беседа. «Чего это ты голову от солнышка воротишь?», заметил собеседник. А у меня к тому времени заметно сдали глаза – приходилось много часов сидеть за компьютером, расшифровывая крестьянские нарративы. Я объяснил это и попутно пожаловался на судьбу: дескать, трудно мне работать. Третий год ходишь по дворам, записываешь истории, потом переносишь их в тексты, составляешь аналитические схемы. «Короче, глаза болят, свет не мил…». Старик, перед этим ручной тележкой вывозивший коровий навоз на понемногу оттаивающую картофельную леваду, – уже всласть наработавшийся, утомленный, – вполголоса и сердито буркнул: «Уцепился – так держись!..» И ободряюще подмигнул.

Боже мой! Какое мгновенное лечение для души дала мне тогда эта краткая пословичная формула. И вправду – да что ж это я?! На что жалуюсь?! Да все мои экспедиционные «страдания» не стоят и дня бесконечной крестьянской хозяйственной круговерти! И потом – ты же взялся? Тогда – делай! И не жалься. Не хнычь. «Уцепился – так держись!» Здесь, в эти немудреные слова, органически вмещено и терпение, и удальство, и профессиональная лихая небрежность, и готовность выстоять до конца. Избыть взятое дело. Такие слова не только врачуют душу, но и заряжают ее социальной энергией. Именно социальной, поскольку «уцепился – так держись!» есть правило, в сущности, мирское, общественное, а не индивидуальное, личностно-психологическое. Мы все здесь, во всей нашей деревне и во всей нашей округе, «уцепились и держимся»! И поэтому живем дальше. Помедлил я немного рядом с Алексеем Спиридоновичем да и пошел к себе домой умней, чем был. Во всяком случае, моя социально-психологическая оснастка в борьбе с трудностями ежедневного деревенского бытия была в тот момент существенно укреплена и подтянута.

Таким образом, крестьянский дискурс – это не обобщение и не размышление, а выстраивание некой понятной, освобожденной от парадоксов, нормальной, объективной картины «трудов и дней». Эта картина рутинна и построена на опыте. А. С. Пушкин писал: «Опыт – сын ошибок трудных…» И тут же: «Гений – парадоксов друг». Крестьянская жизнь и крестьянские дискурсивные практики принципиально не парадоксальны. В повседневное существование крестьян проектно не заложены крутые повороты, разрывы и сдвиги. Это, скорее, воспроизводство, цикл, вращающийся временной круг. Лексика и синтаксис, обозначающие такого рода жизнь, не предполагают и не требуют сугубой семантической глубины. Оценки и итоги допущены в такого рода дискурсы лишь ситуативно – когда они напрашиваются и прямо вытекают из сказанного. Освоение такого рода дискурсивных практик весьма поучительно. Хочешь или не хочешь, ты всегда примеряешь мизансцены повседневности на себя – либо принимая рассказанное, либо удивляясь, либо ужасаясь ему. Крестьянские дискурсивные практики – это важный элемент повседневного существования сельского народа. В книге, изданной в 2009 году, опираясь на логику американского антрополога Дж. Скотта[25], я обозначил технологии, приемы и умения крестьянского повседневного существования с помощью формулы «орудия слабых» (Equipment of the Weak). И сделал эту формулу общим заглавием книги. Здесь я имел в виду и производственный инструментарий, и «машинерию» умений и навыков, и набор привычек, социально-исторических технологий и культурно-практических ухваток, которые помогают крестьянину совладать с полчищем проблем его повседневной жизни, плотно вписанной в природу. Можно сказать, что и крестьянский дискурс – один из эффективных инструментов, непременно входящих в набор «орудий слабых».

Чем же отличается развитая дискурсивная практика или, иначе говоря, конкретный, осознаваемый в его определенности дискурс от расшифрованного текста социологического интервью? Как различить дискурс и интервью? Как отделить конкретную дискурсивную практику от записанного на диктофон крестьянского нарратива, интервью, которые являются по форме ответами респондента на вопросы социолога? Не является ли расшифрованный текст интервью непосредственным воплощением, бытием дискурсивной практики опрошенного? По форме, несомненно, является. Вместе с тем любое, сколь угодно развернутое интервью, записанное по всем правилам, в соответствии с заранее разработанным гидом, является лишь суммой, композицией, перечнем вопросов социолога и ответов респондента. Своеобразным информационным телом. Но есть ли в этом теле душа? Где скрывается сущность, по которой можно судить (вновь сошлемся на определение М. Фуко) о «совокупности анонимных исторических правил, всегда определенных во времени и пространстве, которые установили в данную эпоху и для данного социального, экономического, географического или лингвистического пространства условия выполнения функции высказывания»? Иначе говоря, как вычленить из этого записанного текстового пространства дискурс? Очень просто. Нужно произвести с текстом операцию флотации, обогащения, извлечения его содержательных, подлинно дискурсивных, фракций. По форме эта операция такова: нужно убрать из поля зрения, «отбросить» те фрагменты интервью, которые выглядят как перемежающиеся, неразвернутые, вопросы и ответы. Сами по себе они, несомненно, информативны. Но глубинная содержательность таких фрагментов обнаруживается только в их сцеплении. Только в диалоге социолога и респондента.

Вопрошание и ответствование – это форма, которая, конечно, содержит дискурсивность. Но данная форма должна быть взята как некое целое, как некий интеллектуально осуществленный монтаж и синтез. Однако формальная диалогичность интервью, которое всякий раз выглядит как допрос (поскольку активная сторона – вопрошающий социолог), маскирует и порой искажает органику дискурсивности респондента – в силу именно фрагментизации, нарезки, «клипования» текста интервью. Такой дискурс изначально комбинированный, поскольку он принадлежит сразу двум субъектам. Это, в сущности, дискурс социолога и интервьюируемого, поскольку и тот и другой инстинктивно, в целях взаимопонимания, подлаживаются друг к другу и артельно, сообща поддерживают, технологически обеспечивают плавное развертывание событийной ткани. Вот пример такого совместного комбинированного дискурса. Записан этот диалог еще при Советском Союзе, 3 ноября 1990 года в селе Лох (Саратовская область). В то время в общественной атмосфере происходило обостренное осмысление пройденного страной пути, нащупывались пути в будущее. Разговаривал я с бывшим председателем здешнего колхоза «Красная Звезда» В. К. Казанкиным, 83-летним ветераном.

В. Казанкин: Родом я из Саратовского приюта. Родителей своих я не знаю. В Лох меня взяла Казанкина Мария Николаевна, когда я был еще грудной ребенок. А приютская моя фамилия – Викторов Виктор Викторович.

В. Виноградский: Вы жили здесь, в Лоху, все время, с рождения?

В. Казанкин: Все время, да. Здесь я и ушел на пенсию.

В. Виноградский: Нам местные сказали, что вы были здесь председателем колхоза?

В. Казанкин: Да, с 1930 года я работаю в колхозе – полеводом, бригадиром. Председателем. Потом работал директором пункта. Заготзерно…

В. Виноградский: А вы учились где-нибудь?

В. Казанкин: Да, в школе, а потом в сельхозинституте имени Калинина. В Саратове.

В. Виноградский: А в армию вы отсюда, из Лоха, ушли?

В. Казанкин: Нет, не отсюда, а с Вихляйки, соседнего села. Служил я на иранской границе. Потом воевал всю войну, был ранен, контужен.

В. Виноградский: Виктор Кузьмич, известно, что в 1930-х годах были репрессии, коллективизация. Вы помните это время?

В. Казанкин: Да, я в то время был в колхозе, бригадиром. 1200 хозяйств было в Лоху – это 1930 год. Я – бригадир полеводческой бригады, седьмой. Коллективизацию я проводил. (Умолкает.)

В. Виноградский: А что еще из той поры, из коллективизации вам запомнилось? Какие трудности или, наоборот, какие хорошие моменты?

В. Казанкин: Да что хорошего?!. Косили вручную… Серпами, крюками косили. Все тогда трудно было. А потом пошли комбайны, пошли трактора. А раньше на руках пахали, сеяли, убирали.

В. Виноградский: О вас, Виктор Кузьмич, лоховские жители хорошо вспоминают.

В. Казанкин: Да, колхоз – миллионер был!.. У нас сад – 60 гектаров был, кирпичный завод свой был, глина местная. Из Саратова приезжали, делали экспертизу.

В. Виноградский: А когда колхозники стали жить более-менее хорошо, свободно?

В. Казанкин: Вот, уже после войны, при мне стали жить хорошо.

В. Виноградский: А до войны, до коллективизации как жили?

В. Казанкин: До коллективизации единоличники хорошо жили. У него – две коровы обычно, а то и больше, теленок, лошадь своя. Сами сеяли, бороновали. Так что колхоз был хороший в 1930 году, когда его организовали. Около 300 лошадей было, 180 или 190 быков было рабочих.

В. Виноградский: Вот, я опять хочу спросить – когда тракторов не было, тяжело было пахать, боронить, а все-таки, по вашим словам, единоличники жили лучше, чем в колхозе. Почему так?.. Что, люди, что ли, были другие?..

В. Казанкин: Да люди те же. Но – работали они для себя: вспашут, посеют. Все свое – своя лошадь, свой бык. Все свое!

В. Виноградский: А они что-нибудь продавали?

В. Казанкин: Ну, так: хлеба пудика два-три продаст, молока немножко. Для себя жили! Земли у нас было 20 соток на человека, а в семье было по пять-шесть человек.

В. Виноградский: Виктор Кузьмич, а у кого было больше власти в селе – у председателя колхоза или у председателя сельсовета? Ведь вы были и тем и другим?

В. Казанкин: Да примерно одинаково. Но в большинстве идут люди ко мне, к председателю колхоза, – кому денег, кому подводу, кому машину.

В. Виноградский: Виктор Кузьмич, многие сегодня говорят, что раньше все лучше было, а теперь хуже. Как вы думаете – почему?

В. Казанкин: Сейчас работать не хотят. И водка губит людей. Через водку всех повыгоняли председателей, после меня.

В. Виноградский: А может, сейчас опять стоит к доколхозным порядкам вернуться, к семейным, единоличным хозяйствам?

В. Казанкин: Нет, не надо… Тогда – прощай, Родина! Ведь сейчас молоко сдают на молокозавод, хлеб – в Заготзерно. А единоличник – к себе в амбар. И тогда у него выбивать надо, слезно просить надо – хлебушек, молочко, масло. Зря сейчас в газетах пишут, что надо колхозы разогнать. Это будет – э-э-э. (Безнадежно машет рукой.) Детишки в Саратове, рабочие без молока будут сидеть. Кто будет возить молоко в Саратов?! Сам-то хозяин не повезет. И Саратов не накормишь! Жуть неприятная будет. Не дай Бог это! Неприятности будут – надо ведь будет выбивать у людей продукты. Что зря – то зря! Вот сейчас совхоз «Штурм» свиней выращивает и в Москву, только в Москву отправляет. А не будет «Штурма», что тогда?! Не будет ни мяса, ни картошки. Вот, в «Штурме» – 2000 гектаров картошки сажают. У них картошка хорошая, земля – пух. Осенью солдаты приезжают, помогают убирать. А ликвидируют «Штурм» – куда солдаты поедут, кому будут помогать?..

Что тут сказать? Дискурсивность большей части этой беседы весьма скудна и условна. Здесь мы наблюдаем не речевую походку собеседников, а лишь отдельные их шаги. Несмотря на точное изложение фактов, содержательность беседы пунктирна и схематична. И только последняя, более или менее развернутая, ответ-реплика В. Казанкина дает представление и о биографии этого советского человека, и о его политико-экономических пристрастиях, и о его манере, стиле рассуждать (по-французски «рассуждение», «размышление» – это и есть discourse). Таким образом, дискурсивные практики в их достаточном для анализа объеме возникают тогда, когда респондент самостоятельно управляет информационным потоком. Когда он увлекается собственной логикой. Когда он, инстинктивно, случайно, неосознанно отвлекшись от поставленного социологом вопроса, начинает воплощать собственные повествовательно-информационные, рождающиеся из глубины его жизненного знания и тем самым подлинно дискурсивные инициативы. А последние требуют достаточно развернутого речевого пространства, чтобы разойтись, продемонстрировать манеру речевого хода. Нуждаются в проговаривании полноценного монолога. Поэтому найти и выделить крестьянские дискурсы формально нетрудно – стоит только отыскать в расшифрованных текстах достаточно пространные фрагменты. А потом попробовать понять их специфику как дискурсов.

В заключение приведу фрагмент своей статьи-методички, которая в свое время была написана как попытка осмысления задач и методов полевой работы, направленной на получение первичной информации – развернутых крестьянских повествований, крестьянских дискурсивных практик[26]. Тогда я написал следующее: «Как организовать и получить “голос снизу”»? Полевой этап нашего исследовательского проекта весьма специфичен и в определенном смысле уникален для обычной социологической практики. В чем это проявляется? Ведь если смотреть со стороны, контакты исследователя с респондентом выглядят весьма обыденно и привычно – два человека сидят и мирно, неторопливо беседуют о жизни. Однако внутренняя их сложность и интеллектуально-эмоциональная напряженность заключаются в том, что данный исследовательский контакт обязан быть максимально развернутым, пространным, множественным, разноуровневым. Это задается и замыслом всей работы, и временем, отведенным на каждый деревенский исследовательский цикл (десятьдвенадцать месяцев). Полевые социологические процедуры в рамках данного проекта принципиально неторопливы. Они не экономят время исследователя, но весьма бережно относятся ко времени респондента, тотчас прерываясь, когда это становится необходимым для постоянно занятого крестьянина. Будучи многочасовым и порой многодневным, общение с респондентом не может не иметь свою развернутую драматургию, свои смысловые и моральные акценты, свое прошлое, настоящее и будущее. Социологический инструмент почти никогда не в состоянии начать и завершить свое действие в рамках однократной встречи и беседы с респондентом. Больше того, пакет социологических инструментов не выступал, как это обычно бывает, в качестве главного “энергетического” механизма всего проекта. Замысел работы как раз и состоял в том, чтобы повторяющиеся встречи с одним и тем же респондентом, намеренное или ненарочное возвращение к уже пройденным вопросам, уточнение и переформулирование их, внимательное отношение к “информационным инициативам” рассказчика, желающего поведать о собственных печалях и радостях, – чтобы все эти естественные для обычного разговора моменты творчески “отменили” тот или иной социологический вопросник. Чтобы последний выполнил роль хотя и продуманного, структурированного и имеющего внутреннюю логику, но все же лишь тематического ориентира. Да и сам исследователь как главный социологический инструмент проекта в интересах дела должен продуктивно “забыть” все то, что он обсуждал с коллегами и к чему готовился в библиотеке. Забыть постольку, поскольку ему необходимо на время полевого этапа максимально раствориться в деревенском сообществе, стать в глазах крестьян обычным собеседником и, если удастся, хорошим знакомым и другом.

Суммируя вышесказанное, можно сформулировать одно из первых правил для полевого исследователя, который приехал в деревню на целый год. Оно звучит так: «не делать умного лица». Иначе говоря, не быть в глазах крестьян явным специалистом, исследователем, ученым. Социолог должен быть максимально открытым для свободного, неприхотливого общения. Он должен сосредоточиться на том, чтобы его программные разговоры с респондентом были сугубо интересны последнему, чтобы у крестьянина не возникало бы ни тени подозрения, что его расспрашивают, то есть в конечном счете используют для неких внешних и порой не совсем ясных для него целей. Все это необходимо для того, чтобы максимально мягко, незаметно, ненавязчиво организовать откровенное крестьянское повествование, так называемый голос снизу. Организовать и внимательно вслушаться в него как в целостность, а не только набор актуальных высказываний. Организовать и внимательно запротоколировать его для нынешних и будущих исследователей. Однако “голос снизу” – это не любой крестьянский рассказ и не любая, пусть даже самая доверительная и сердечная беседа с деревенским жителем. В идеале “голос снизу” – это непроизвольно, то есть не с помощью понуканий интервьюера, а вполне самостоятельно выстраиваемая самим респондентом система, круг воспоминаний, размышлений, взглядов, пристрастий, оценок, сетований и надежд, которые существуют в крестьянском сознании и памяти не порознь, а опираясь одно на другое и продуцируя друг друга. Именно система, а не набор беспорядочных высказываний, продиктованных чаще всего сиюминутным настроением, реакцией на конкретную ситуацию, стремлением понравиться городскому собеседнику или, наоборот, его обидеть или подшутить над ним. Вот только два из многих примеров бесхитростного нарративного озорства.

Первый. Говорит новобурасский (Саратовская область) крестьянин и строитель знаменитого Тепловского прудового каскада Владимир Иванович Воротников:

В. Виноградский: А кто был ваш отец?

В. Воротников: Отец мой был по профессии портной. И довольно образованный. Я потом тебе покажу его фотографию. И еще покажу, какой у него почерк был. Он ведь кончил высшее учебное заведение, в Бурасах.

В. Виноградский: А было разве такое здесь в старину?

В. Воротников: Да зачем же?! (Покровительственно усмехается.)

Как ты не понимаешь?! Ну, школа это простая, четырехклассная. Это я так, со смехом, тебе говорю – “высшая”. Выше-то ничего не было в Новых Бурасах кроме этой школы! Чего же это ты такой доверчивый, Валерий?.. (Смеется.).

Второй. Говорит коренная усть-медведицкая казачка (хутор Атамановка, Волгоградская область) Елена Логиновна Шаронова:

В. Виноградский: Вы с 1913 года рождения. А где вы родились?

Е. Шаронова: Тута! Сроду тута. И сама жила, и родители. И все родство здесь, в Атамановке.

В. Виноградский: А в школу ходили?

Е. Шаронова: Нету. Какая тут школа?!

В. Виноградский: А читать умеете?

Е. Шаронова: Ничаво я не умею. Сто пятаков и рубль устно решаем – больше ничаво. (Задорно смеется.)

В. Виноградский: Сто пятаков – чего?..

Е. Шаронова: Ну, сто пятаков сколько будет? Я говорю: рубль!

В. Виноградский: Да как же?! Сто пятаков – это будет пятьсот. Пять рублей вроде. (Вдруг понимаю, что надо мной добродушно подшучивают, и осекаюсь.)

Е. Шаронова (смеется): Ну вот и грамотная я такая!..

Вслушайтесь – сколько здесь натурального, открытого, соединяющего разных людей, уместного, согревающего смеха! Сколько здесь доверчивого человеческого тепла! И куда же все это подевалось за всего-то двадцать пять минувших лет? Куда это скрылось – особенно в дискурсах городского речевого обихода? И неужто в историческом разворачивании нынешней – колючей, нервической, лаконично-обрывистой, пунктирной – коммуникативной переклички и суеты уютное пространство этих славных, неторопливых, фабрикуемых не посредством жестяной телефонной мембраны или продирающегося выкрика, а свершаемых спокойно двигающимися устами, сопровождаемых сияющими глазами и плавными телесными жестами, разговоров свернется до самой ничтожной малости? До крохотных закоулочков сокровенного, приватно-дружественного и застенчивого бытия? О-о, тогда, похоже, настанет громогласное и беспросветное коммуникативное несчастье. Наступит шумно-безответное речевое запустение. А может, все-таки как-то вывернемся?..

Надо отметить, что случаи подобных непредсказуемых и факультативных «информационных ответвлений» в ходе общения полевого социолога и респондента возникают нередко. Конечно, это зависит от того, как ты себя поставишь, – внимательным собеседником или праздным соглядатаем, – люди наблюдательны и чутки. И, как может показаться на первый беглый взгляд, к подлинному “голосу снизу” они будто бы имеют достаточно косвенное отношение – сплошная шутливость, ветреность и зубоскальство. И поэтому здесь первое аналитическое движение – оборонительное. Спохватившись, можно положить и внушить себе, что задача строгого исследователя, видимо, должна состоять в том, чтобы, расшифровывая диктофонную запись (а ранее, в самом ходе интервьюирования – неслучайного, заранее сюжетно и процедурно продуманного разговора), терпеливо и тщательно “вычесать” подобного рода необязательный, прокладочный словесный материал, расчистить то, что может впопыхах представиться неким напрасным “речевым шлаком”. В надежде еще и еще раз коснуться натуральных пластов памяти рассказчика. Добраться до настоящих, плодоносных, корневых крестьянских дискурсивных практик.

Однако подобная отбраковывающая щепетильность может в конечном счете повредить делу. Видимо, в таком, по сути, академически-брезгливом отборе может притаиться капитальный аналитический промах. Ведь если вдуматься, все как раз наоборот! Как раз именно такие моменты общения социолога и респондента и образуют супернатуральные дискурсивные практики. Точнее говоря, освобождают, разгребают пространство для развертывания подлинного, непредзаданного дискурсивного действа. Они создают хорошую коммуникативную погоду, продвигают, интенсифицируют дискурс, делают его настоящим, целостным, включенным, присутствующим. Общим и – своим. И если в разговоре вдруг начинают звучать лукавство, подтрунивание и откровенное гаерство (уж не эту ли старинную русскую речевую забаву нынче принято называть сверлящим и мертвенным словом “троллинг”?), то эти моменты нимало не страшны. И даже – если социологу нацеливаться на многозаходный, разворачивающийся нарратив и иметь в виду достаточно длинную дискурсивную перспективу – желанны и необходимы. Потому что ведь они не что иное, как чудесно преформированные, вывернутые на узелковую изнанку, на их неотглаженный испод те самые солидность и солидарность, но в их неофициальном обличье. Возникая как озорные пробежки по коммуникативному лезвию, они иной раз могут, конечно, своенравно нарушить, расшатать и рискованно накренить некие условные информационно-композиционные приличия и формальные риторические стандарты – тогда держись, социолог-полевик! Но ведь это воистину восхитительно! Ведь здесь фонтанирует и глаголит, живописует себя и вещает о себе сама, непрестанно бросающаяся из стороны в сторону, жизнь.

Разумеется, не исключено, что те опросно-процедурные моменты, когда неклассические дискурсивные мизансцены отчасти взламывают и временно приостанавливают логически плавное развертывание воплощаемой в слове повседневной жизненной материи, для методически дисциплинированного интервьюера-социолога просто невыносимы. Поскольку, пребывая в азартном исследовательском забытьи, он запросто может счесть их нежеланной тормозящей задержкой, а то и незапланированным информационным скандалом. Но они же, эти вспышки коммуникативного баловства и непредсказуемой речевой прихотливости, дают возможность приоткрыть и высветлить подлинные дискурсивные сокровища. Позволяют взять их в руки. Позволяют понять и – как ни крути! – принять. Из жизни, как из песни, слова не выкинешь. Жизнь сама есть непрерывно переливающийся дискурсивный спектр. Ухватить и сберечь дискурсивную целостность можно, видимо, только тогда, когда сосредоточенная речевая серьезность и капитальность, с одной стороны, и отпущенная на волю словесная шаловливость и проказливость – с другой, взяты в их нераздельной и плотной сопряженности. Они хоть взаимно атакуют, но и крепко держат друг друга. Они, каждая по-своему, пластично примериваются к возможным вариантам грядущего бытийного разнообразия. Они щупают и проверяют путь. Они реально двигают жизнь вперед. Спасительная мощь такого натурального дискурса заключена не столько в прилежном протоколировании уже сбывшегося жизненного времени, сколько в непрестанном и параллельном животворении – научающем, повторяющем, уточняющем, внушающем, предостерегающем, ободряющем и посылающем субъекта в предчувствуемое грядущее. Выходит, что сама жизнь в таком ее дискурсивном обличье с грубоватой нежностью, властно и надежно берет под крыло и старается по возможности сберечь изначально бесхитростную, незатуманенную человеческую душу».

II. Дискурсы «отцов»

В одном из своих ранних текстов К. Маркс нашел аналитическую формулу[27], употребление которой дает возможность сосредоточиться сперва на базовых характеристиках явления, чтобы затем выделить и распознать его флуктуации и разновидности. В немецком оригинале она выглядит так: die Farbenbrechung der Gleichheit. Переводится как «разноцветное преломление равенства» (или дословно «цветовое преломление тождественности») и позволяет применительно к анализу крестьянских дискурсивных практик увидеть и понять различные отблески единого, услышать фугу и ее вариации, рассмотреть всевозможные версии одного и того же. В данном случае этим «одним и тем же» является крестьянская повседневность. Таким образом, базовые измерения крестьянских дискурсивных практик, обозначенные в первой главе, разворачиваются и воплощаются каждый раз по-иному в конкретных высказываниях того или другого респондента. И наоборот, разноцветность дискурсов всякий раз указывает на их общую внутреннюю основу. Однако что изначально объединяет публикуемые ниже образцы крестьянских дискурсов? Прежде всего то, что это – дискурсы биографические. Деревенские старики рассказывают о жизни, которая осталась позади. И эта жизнь неосознанно полагается ими как некая сумма жизненных технологий, как перечень способов повседневного существования. Причем излагаются эти способы и технологии в их буквально тактильных, осязательных, рельефных подробностях. Почему крестьянские дискурсивные практики, записанные в начале 1990-х годов, выглядят именно так? На мой взгляд, наши крестьянские собеседники, разговаривая с нами, ощутили небывалый и невиданный прежде интерес к мельчайшим деталям их жизненной рутины. Никто прежде не приезжал к ним надолго, не приходил в их избы и дворы раз за разом, не фиксировал каждое произнесенное ими слово. Не раскладывал перед ними и не заполнял генеалогических схем, не снимал их на фото и видео. Поэтому крестьяне и заговорили о своих трудах и днях – чаще всего сбивчиво, нескладно, увязая в подробностях. Заговорили, потому что появилась возможность такого разговора и появился собеседник, которому крестьянская жизнь заведомо неизвестна, непонятна и захватывающе интересна. Так и появились эти обширные текстовые массивы. Развернутые крестьянские дискурсы.

В инаугурационной лекции в Коллеж де Франс Мишель Фуко, формулируя правила рассмотрения и анализа дискурса, советовал: «идти не от дискурса к его внутреннему и скрытому ядру, к некой сердцевине мысли или значения, якобы в нем проявляющихся, но, беря за исходную точку сам дискурс, его появление и его регулярность, идти к внешним условиям его возможности»[28]. Именно так – откровенные, но и осторожные крестьянские дискурсивные практики начала 1990-х годов стали возможны как моменты инвентаризации прожитого и сделанного. Нам удалось засечь эту историческую точку и зафиксировать «голоса снизу», подытоживающие пройденный путь. Глядя назад, респонденты рассказывают, «диктуют» социологу свое прошлое. Одновременно они диктуют этому прошлому. Они проговаривают и приговаривают его. Но этот приговор – не столько жесткая бескомпромиссная оценка прожитого, сколько его перекомбинация. Это – извлечение на свет одного и простодушно-стеснительное упрятывание, замалчивание другого. Именно в этом и заключается та незамысловатая режиссура, которая проделывается нашими крестьянскими собеседниками. Именно так – безоценочно, без стариковского ворчания, – они вспоминают и «перевеивают» свой жизненный путь, как зерно на крестьянском гумне. В упомянутой лекции М. Фуко подчеркивал, что любой «дискурс следует понимать как насилие, которое мы совершаем над вещами, во всяком случае – как некую практику, которую мы им навязываем». Что же именно навязывают «вещам» (собственной биографии, событиям, отношениям) мои крестьянские собеседники? Как они подминают под себя эти «вещи», какого рода насилие они совершают над ними? Что в этих дискурсивных деяниях является общим, инвариантным и что в них – своеобразно, уникально, неповторимо? Как в них проявляется «разноцветное преломление равенства»?

6. Иван Васильевич Цаплин (1914–1994)

Вводные замечания

Ивана Васильевича Цаплина («дядю Ваню Белого» – так его зовут за чистую, яркую седину) знают все. И не только в Красной Речке, где он живет, но и далеко за ее пределами, во всех окрестных деревнях в радиусе 30–40 километров. Это не случайно: Иван Васильевич долгие годы проработал мельником на единственной мельнице, которая осталась в Красной Речке. И даже сегодня, когда он довольно стар и очень плохо видит, И. Цаплин помогает односельчанам и приезжим размолоть зерно на дробленку для пропитания домашней скотины. Иван Васильевич – крепкий старик с громадными узловатыми руками и кипенно-белой головой. Ходит вразвалку, неуклюже, крепко опираясь на землю. Он человек озорной, любит выпить, любит поговорить с гостями. Речь его густо переложена нецензурными оборотами, но в его устах они не выглядят как скандальная, ожесточающая брань. Для краснореченских жителей Иван Цаплин – безусловный авторитет. И не только как искусный мельник, но и как человек с нестандартной манерой разговора – цепкого, заостренного, выпирающего из привычной деревенской уложенности. Он очень добр и внимателен к собеседнику. Наблюдателен, следит за реакциями интервьюера, меняет темп и строй разговора, когда чувствует, что от него добиваются чего-то иного, что он сам хочет сказать. Порой Иван Васильевич игнорирует вопросы, отмахивается от них. Ах, сейчас, спустя четверть века, я кляну себя за мою тогдашнюю «исследовательскую» наступательность, за свои подталкивающие инициативы. Надо бы мне почаще молчать! Но я торопился с вопросами, с уточнениями, с глупыми понуканиями. Когда на него так «нажимаешь», он притворно гневался, кричал. Но чуть погодя отвечал. И сейчас мы все это услышим и прочтем. Но прежде – несколько слов об организации всего последующего изложения. Работая в экспедиции, мы с коллегами не жалели времени на разговоры с крестьянскими стариками. Мы днями и неделями беседовали с ними, отвлекаясь лишь для того, чтобы посильно помочь им по хозяйству. Объем записанных повествований велик и процитировать их полностью в рамках одной книги совершенно невозможно. Я публикую здесь избранные фрагменты крестьянских рассказов, записанных от представителей двух смежных поколений – «отцов» (первая половина XX в.) и «детей» (вторая половина). При этом я периодически пытаюсь войти в их речевые миры с попутным авторским комментарием. Эти краткие, вмонтированные в тексты нарративов замечания могут, как мне представляется, послужить неким сопровождающим, обобщающе-аналитическим контрапунктом главной, выводимой натуральными крестьянскими голосами, дискурсивной темы. Вслушиваясь в эти «голоса снизу», я пробую нащупать и если не углубленно проанализировать, то объяснительно, в первом приближении воссоздать органику крестьянской дискурсивности. Рассмотреть ее типовой облик, ее персональную своеобычность, ее поколенческие модификации. Эти комментарии могут выступить также в качестве неких фокусирующих сигналов, ориентиров, которые призваны разметить именно дискурсивную партитуру крестьянских устных повестей, навести читателя именно на дискурсивные проекции крестьянских жизненных миров. И последнее замечание: имена ныне здравствующих крестьянских собеседников изменены.

ТРАНСКРИПТ

Запись 1991 года

– Деда моего звали Павел Алексеевич. Умер он в 1930 году. Мне было в то время 16 лет. Дед мой – все время старостой он был! Пил вино. Вот я в него уродился. А вот когда ему было 50 лет, он работать бросил. И отец мой стал руководить всем этим нашим хозяйством, собственным. Василий Павлович, отец мой, работал вот кем – хозяином на своей земле! Тогда земля была-то.

Сейчас вот болтают, земля-то чтоб была продажная. А хрен ли толку, ежели ее продадут?! Подохнет весь народ к эдакой матери. А тогда была, у каждого, лошадь в руках, да еще и не одна. Плуг был, и борона была. А сейчас?! Щепкой, что ли, землю ковырять?! Ну? Чем? Ну вот я землю возьму. Ну посажу руками помидоры, огурцы, капусту. А пшеницу где ты будешь брать?! Чем ты будешь землю обрабатывать, москвичка хренова?! Ну по правде?! Огурцы-то ведь – это огурцы. Овощ! Скотская еда. Ну вот мы ее сейчас раздербаним, землю-то. Что получится?! А тогда была земля на душу населения, душевая. И вот, у меня если нет лошади, – то я ее стремился нанять. Вот у тебя, скажем, три лошади. Я у тебя лошадь нанимаю и обрабатываю свою землю. А у кого, скажем, нет силы нанять, те землю из половины сдавали. Половина – твоя, половина – моя. И все равно ты будешь с хлебом – если ты даже слабый, если у тебя не на что лошадь нанять. Но все равно раньше было хуже! Колхоз, по-моему, лучше, чем единоличник. Вот, слушай-ка! Колхоз – это вещь! Вот мы его тащим, растаскиваем аж с тридцатого года. 62 года тащим! И ни хрена не растащим! Понял?! Вот когда мы вступили в колхоз, у нас одна была корова, Субботка. А сейчас – и счету нет, сколько их там. А режут их ежедневно, и все никак не порежут! Колхоз этот самый, колхоз – режет их, едят, гуляют, пьют! Э-эх! Да и хрен с ними! И тебе достанется!

Это – пример дискурса инстинктивного приятия и синтеза, дискурса общего захвата ситуации, дискурса понимания и примирения с ней. Иван Васильевич Цаплин в данном случае демонстрирует базовые характеристики крестьянского дискурса – мир в нем обычно забирается целиком, в его завершенном, ставшем облике. Дискурс полетно-обобщающей демонстрации, а не раскапывающей аналитики и разбирательства предстает здесь в его довольно широком феноменологическом развороте. Мы угадываем здесь и дискурс «трезвой насмешливости» над перевернутым миром и в то же время – лукавой приспособляемости к нему. Такие мотивы также явно слышатся в этом крестьянском голосе.

– Ну, давай еще про деда говорить. Он старостой работал. А когда он поработал, когда кончил, в 1920 году, он летом уезжал в Петровск. Петровск – это 30 километров отсюда. Как только яблоки начинает давать сад, он в Петровске и торгует там, яблоками. У нас сад-то был – гектаров десять. Бабушка – она все время хлебы пекла, в колхоз. В тридцатых годах. Она позже дедушки умерла, году, наверное, в тридцать седьмом. Она все время хлебы пекла в колхоз. Она пекла здорово! А дедушка мой был озорник. Если у ней хлебы не выйдут – бывает, что перекиснут, и у них корки отстают, – дед собирает деревянные ложки, подымает корку и все ложки туды потолкает. В хлеб, под корку! А ругаться он матом – не ругался. Он говорил: «Тур твоей матери!» Только так. Вот, говорит, давай, тур твоей матери, обедать! Бабушка хвать! – ложек нет. А дедушка говорит: «Ты куда дела ложки? А ну, давай хлеб!» Она даст, а он скажет: «Ну вот, с ложками мать хлеб испекла». А она знала, что это он. Но не говорила. Она хитрая тоже была, бабушка… Старшая была у отца сестра Мария, а вот с какого года – это я не скажу. Она самая старшая была. Ее забрали по линии НКВД, в тридцатом году, и увезли. Вот в этом вот доме их собирали, таких вот. А у нее было семь детей. Их раскулачили, семью тетки Марии. У них был свой магазин! А что это? Это был хлев, а не магазин. Каменный хлевушок, типа эдакой мазанки. А муж у ней торговал, ездил. Поедет куда-нибудь – в Саратов, в Рязань, еще куда, привезет воблы сухой, конфет. У них было семеро детей. А он привезет товару, торговать, а потом-то сам уезжает опять на добычу. А тут у него все растощут на хрен! Ребятишки-то его. Растощут. Вот так. И ее забрали, и мужа забрали. Всю семью увезли и детей вот эдаких, маленьких. Я сам это видел. Видел! Я зря не говорю! Спроси хоть у кого в деревне. У нас один был председатель, дурак, – председатель совета. Богатый ты, бедный ли ты – видно, из района дают план ему, председателю. Он и расписываться-то толком не мог, этот председатель. А только говорит: «Сапрать яво!» Он какой-то картавый был. Покажет на любого – бедного ли, богатого ли – и говорит: «Сапрать яво!» Звали его Петька Герасин. Вон, напротив магазина жил. Дурак какой-то он был! А у меня не одна Мария Павловна раскулаченная. В Яруге жила еще тетка – и ее раскулачили. Тетка по отцу. Звали ее Анна Павловна. По улишному ее фамилия была Узенева. Она моложе была отца. Она была вроде с девятисотого года. Ее раскулачили и увезли на Колыму куда-то, в 1930 году. И там она, видать, умерла. Она жила в Яруге, – семь километров отсюда. А мужа у нее расстреляли, еще раньше. Как получилось? Во время молотьбы. А раньше цепами молотили и лошадями молотили, катками. И вот были сложены стога такие, крест-накрест. Одонья. Ну, он залез наверх. А в те поры был самый переворот. И ему надо бы красный флаг выкинуть, а он взял и белый флаг поставил на одонья. Его забрали и расстреляли, как контру. Это в революцию было. А жену его вместе с детьми в корчевку угнали.

Рассказывая о своей кровной родне, Иван Васильевич дискурсивно об-ходит (то есть не минует и не уклоняется, а именно обшаривает, поштучно перебирает) все памятные ему жизненные сцепления и мизансцены. Причем драматизм обстоятельств как-то сам собой переплетается здесь с житейским балагурством, шутовством, с покровительственно-добродушным зубоскальством. Этот синкретизм, эта сцепленность, вероятно, один из существенных индикаторов крестьянских дискурсивных практик, причем присущих именно крестьянскому дедовскому поколению. Мало того, нечто летописное, эпическое – «добру и злу внимая равнодушно» – можно расслышать в этом размеренном складном рассказе, оснащенном живописными и разнокалиберными подробностями, буквально усеявшими его.

– Знаешь, как говорят: «хорошо тебе живется, да вот плохо отдается!» Понял? Дедушка-то наш жил! А семья-то как жила? Дети его – как жили? Знаешь?! Ну вот, семья-то хреново жила. Отец вкалывал крюком. Не травокосилкой он косил, не комбайном, а крюком! А ведь это знаешь, как крюком косить?! Сороковую десятину! А он здоровый был, отец-то, у меня. Он худощавый был, высокий. Он косил так: крюк берет и пошел. За ним три женщины шли, чтоб вязать. И еще один с граблями шел – подбирать, согребать. Работали так, чтобы колосок нигде не валялся! Увидит если отец, что колосок остался, он пойдет и тебя ка-ак трахнет! Как обругает! А пшеницу-то, знаешь, как теребили? Пшеница – она не так высокая, так ее руками теребили, чтоб ни один колосок не потерять. Не жали ее, а теребили, дергали. Прямо из земли. Руками теребили! Чтоб не потерять. А просо?! Как щипали его, знаешь? Вот если я, например, с Кирюшку (мальчик лет десяти, внук дяди Вани Цаплина. – В.В.), то я бы в старые-то времена уже работал бы года три на поле, года три уж на постать бы ходил! Вот, – выводят всех на поле. Щипать просо, полоть. Приговаривают: «Просо с ложку, каша в плошке». Это значит – просо выросло если высотой с ложку, то и каша уже у тебя будет в тарелке! Говорят детям: «Полите, полите, полите. Теребите травку!» Вот и ходят, приговаривают, нудят незаметно. А ты сидишь в борозде на карачках. Зато уж и проса были чистые, хорошие!..

В Гремячке (деревня в четырех километрах от Красной Речки. – В.В.) только один дом сейчас под соломой, у Нюрки. Вот как с моста сойдешь, он по правую руку. Тебе про нее рассказать? А он у тебя записывает? (Кивает на диктофон.) Ну, ладно. Вот к ней один, к Нюрке-то, приспособился. Военный. А она, эта самая Нюрка, – она рябая. У ней вот тут будто горох молотили. Да ты, чай, знаешь! Ты не видал ее близко? Ну, ладно. Ну вот, приспособился он к ней, она его приняла, военного-то. Он с ней ночь поиграл. И он думал, что она молоденькая. А утром встает и спрашивает у Нюрки-то, у рябой: «Бабушка, а бабушка, а где Аня?» А она, Нюрка-то, и говорит: «А это сама я». Он на нее поглядел и бежать оттоль! Он ночью, что ли, к ней приехал. Он военный какой-то. Ночью, конечно. Или кто-то его, наверное, к ней нарочно подсунул – переночевать. Ну, он и выпимши, видимо, был.

Знаешь, я тебе расскажу про Россию, про Советский Союз. Вот была власть. Это было, знаешь, в каком году? Я, вот, родился в 1914 году. А в 1917 году была власть такая – красные были и белые были. Я-то это не помню, – это мне дядя рассказывал. Вот, говорит, иду по городу. Ага. Стоят. С этими, с дубинками. Наблюдатели-то. Спрашивают его: «Ты за каких?» – «Я за красных». А он, который стоял, – белый! Говорит: «Ну-ка, скидай штаны!» Он скидат штаны, и ему всю жопу напороли. Пустили его, побежал. Дальше бежит, там другой стоит. Спрашивает дядю: «Ты за каких?» – «Я за белых…» А он, этот, который спросил-то, – он красный. Опять его пороть, тур твою мать! Это было! Было! Ну он опять бежит дальше. Опять кто-то стоит. Спрашивает его: «Ты за каких?». А он: «Ни за каких, ни за каких! Нате вот! Нате вот!» Скидат штаны: «Нате, нате – бейте! Только пустите!» Не поверишь ты мне?! Нет? Это мне дядя рассказывал. Нате, говорит, бейте меня, порите жопу – я ни за каких. Это было! Куды, говорит, не ткнусь – везде порют!

Эти два эпизода, при всей их событийной несхожести, дискурсивно однородны. Пропустим первый про рябую Нюру. Займемся вторым, он – модельный. Обратите внимание: Иван Васильевич Цаплин трижды по ходу этого, очевидно выдуманного (либо весьма приукрашенного) повествования, решительно настаивает как раз на подлинности этой истории. Здесь, как мне представляется, в полную силу разворачивается дискурс проектирующей угадки, дискурс бытийного режиссирования, присущий той фольклорной атмосфере, которая явственно ощущалась в деревенском социуме времен Первой Шанинской экспедиции. Обволакивающий дух вымысла смягчает и по-детски игрушечно разглаживает, наивно обустраивает картинку бытия. Этот воздух непрерывно веет над корневыми народными нарративами. Крестьянское «нерассуждение», беззаботное пренебрежение взвешивающей логикой и любыми рациональными резонами конвертируется здесь в сказочное происшествие с классическим троекратным повтором и благополучным исходом. Та же история с чужаком-военным, который смущенно сбегает из теплого деревенского приюта. И это обминающее, устаканивающее распрямление мира – характерная черта дискурсивных походок поколения отцов. По мере исторического движения поколений именно такая дискурсивная манера будет блекнуть и постепенно совсем исчезнет. И ей на смену явится дискурс достаточно скабрезной байки, довольно пошлого анекдота, отвязного, «прикольного» происшествия. Развернется и начнет свою работу дискурс городского цинизма, скепсиса и недоверчивой разрозненности людей.

– Видишь, гвоздь в потолок забит? Кованый, лошадиный. Свету-то раньше не было! Лампа керосиновая на том гвозде висела. Вот мы раньше гуляли, знаешь, как? Это вот, хорошо, когда лампа есть. А вот нет если лампы? Берешь блюдечко. В блюдечко нальют масло. И ваточку эдак сделают. И зажигают. А масла нальют постного. Зажгут – он и дымит. А гостей в дому – три или четыре стола, тур твоей матери! И одно вот это блюдечко! Вот что было хорошо – голышом придешь, никто не видит. (Смеется.) Ни галстука, ни хрена! Вот что было хорошо! Полати были прямо под потолком. Ну уж не совсем под потолком-то! Надо, чай, чтоб ты там спал, ворочался. Вот сперва залазишь на печку, а уж с печки туды. Вот говорят: «Куды поехал?» – «Да с печи на полати…» Да, это действительно с печки лазили на полати. А тут вот впереди – норка такая. Оттоль глядишь, вниз. А нас было шестнадцать человек в семье, в избе. И вот оттоле и глядишь. А тут человек восемь-десять сидят за столом, больших, рабочих. Рассядется здесь рабочая сила-то. А вот эдакие вот маленькие там, на полатях. Глядим оттуда – чаво, мол, они едят?! Ну куды деваться-то?! Тут все рабочие сидят. А мы, ребятишки, залезем туды, на полати – оттоль и поглядываем. А спали как? Знаешь? Вот тут вот ягнят натаскают – полну избу, штук пятнадцать-шестнадцать натаскают. Корытечко овса поставят, насыпят, воды нальют. Ночуют ягнята в избе, от холоду. Теперь, согребают всю солому и ее вон в эту избу, туды. Там эту солому по всей избе разваливают, расстилают, какой-нибудь полог найдут – и кто где сумел лечь, там и спи. На полу! У каждого койки-то не было! Спали на печке, на полатях и на полу! Ну шестнадцать человек было, как ты думаешь?! Понял?! И везде, где уснешь, там и хорошо! Как набегаешься или наработаешься. Где уснул, там и хорошо. Вот эта печка, вот, а с печки – на полати мы прыгали. На печке – полно народу, и полати полны. И там, в избе, тоже полно. А туды еще, в избу-то, зайдешь или не зайдешь – там ведь большие спали. Вот и жили.

Вот здесь перед нами пример дискурса поименного, внимательно-оценивающего обозрения окружных, ближайших обстоятельств его давно минувшего, основательно-крестьянского бытования. Воссоздаваемая стариком Иваном Цаплиным картина мало кого может удивить. Она неплохо известна по отечественной художественной литературе – от Ивана Бунина до советских писателей-деревенщиков. Однако в рассказе «дяди Вани», как я его называл в наших долгих разговорах, явственно расслышивается дискурс сожаления о минувших порядках семейного, тесно сплоченного, сбитого в нерастаскиваемую цельность, бытия. Думается, что это естественная социально-психологическая реакция на нынешнюю оставленность старика, который вынужден после недавней смерти жены жить в одиночку и самостоятельно себя обслуживать. Его дочь Мария Ивановна, живущая с мужем Михаилом и сыном Романом невдалеке, только время от времени проведывает отца, забирая в стирку белье и принося еду, обычно готовую к жарке битую говядину, квашеную капусту и погребные соленья. Хлеб и самогон дядя Ваня изготавливает самостоятельно.

– Все у нас тут на воровстве поставлено! Вот я после фронта на тракторе поработал, а брат мой двоюродный был бригадиром. Он мне и говорит: «Иван, бросай трактор!» И берет меня себе в помощники. Оформили помощником по технике меня. Ну я стал работать там. А хрен ли, все разъедутся, а я любую траву кошу и везу домой. И хлеба много в запас – комбайны-то идут мимо. Из бункера прямо хлеб брал. А комбайны тогда тракторами таскали. Иван Иваныч наклал пять мешков там, на меже. А я накосил этой вот травки. Как следоват накосил! Ну ехать надо домой. Жена приехала ко мне, на корове. Поклали мешки в телегу, сверьху поклали сено. Пять мешков и сено. Люди чтоб видели, сено-то, по облику-то. Но у меня-то под сеном – два с половиной центнера зерна. А то и три! А это дело было там, где Красный Ключ. Там же овражек есть, низок! И вот вся душа у меня выболела – вот не вывезет, вот не вывезет. Доехали до горы, дал ей отдохнуть, спустился вниз, еще дал ей отдохнуть. А сзади меня подвод, наверное, десять, да впереди, может быть, столько же. И все сено везут. Народ глядит! А мне ехать надо, я ведь пробку делаю! Ну, я корове говорю: «Ну-ка, пошел!» Ее Телкой звали! Всех тогда так звали. Говорю: «Ну, Тела…» Все-таки выехали в гору! А бабушка моя молиться богу начала. Не подвела Тела нас!

Ты не был в Березовке? Там, где у нас вода начинается? Там у нас гумно было. Вот когда я пришел оттуда, с фронту-то, взял мешок. А попал мне мешок брезентовый. А в него входит шесть пудов – это почти сто килограммов. Теперь я пришел туды, на гумно, насыпал его. А не пшеница была, – рожь. Ну насыпал его, взял, положил на плечо и пошел. Понял? А идти мне пять километров или даже больше. До самого отряда. На себе тащу его, думаю: «Эх, тур твою мать, чаво же это я делаю-то?!» У меня уж в глазах темно делается. Думаю, сейчас сыму мешок с плеч, а обратно-то уж ни за что не подыму. Я его не подыму, значит, надо нести. Вот, может, через это и ослеп. И я его тащил до самого отряда. Нет, вру! Иду я, гляжу, стоит тумба. Ну столб. Я приладился, мешок этот на столб поставил. Он, столбик-то, не высокий такой, тупенький. Отдохнул маленько, опять на плечо положил и пошел. А отряд-то у нас был на желтой горе, где ты фильм-то снимал с режиссером. Вот это место… Ну я до него маленько не донес. Схоронил. А у меня в отряде стояла лошадь с телегой. Я ее выпряг, она паслась. Ну я в отряд пришел, лошадь запряг, приехал, в телегу мешок положил – украдкой, чтоб люди, трактористы-то, не видели. Закрыл его и уехал домой. Вот какое было терпение, тур твою мать! А мешок был брезентовый, такой коришневый, вот эдакой ширины. Шесть пудов в него входит. Рожь я эдак на себе тащил.

У меня все время корова была, перерыву не было. Как вот до войны купил Телу, так до нонешнего дня держу коров. Всю жизнь – с коровой. Как женился, в девятьсот тридцать пятом году, ни одного дня без коровы не живу. А свиней я много не держал. Одну, две. Зато сала – вот эдакий вот слой! А это зависит от условий, а не только от корма. Пол в свинарнике должен быть хороший. И кормить надо вовремя. Я один раз поехал в Петровск, в мае месяце. И я купил там поросенка, в мае. А уж к ноябрю в нем было уже пять пудов. Знаешь, какой это был поросенок?! Вот тут речка текла – она была ближе сюда, чем нынче. Это она сейчас прочь от мельницы ушла. А тут раньше был каус, речка – все тут было! Ну вот, он, поросенок-то, выйдет из хлева, спустится к речке, там находится, набродится, накупается. Потом по берегу походит, зеленой травы наестся. Как человек был! Даже в огород не лазил. Вот он травы похрупал, поел, накупался и идет домой, в хлев. Во-от был какой, тур его мать совсем! А вот это вот сейчас – сволочь! Я вот борова взял в Оркино (деревня в семи километрах от Красной Речки. – В.В.), а дети взяли свинку в Гремячке. Ну они вместе жили, и свинья обошлась. А они ее было резать! А я говорю: «Да она же супоросая! Чего вы будете ее резать?!» Они мне: «Да, тятя, – где?!» Я им: «Да погляди-ка, у нее вымя уж, тур вашу мать!» Ну я им не дал резать. И она пятнадцатого марта опоросилась. Они мне в избу поросят принесли. А они мне, поросята-то, ночью спокоя не дают. Дети мне принесут молока, и я их ночью сижу, кормлю. Выкормил! А их шесть. Ну осень пришла, я говорю: «Дайте мне хоть одного-то. Я не ухаживал, что ли?!» Ну обещали. А видать, хрен дадут они! Мне-то и не надо, а вот детям! У меня же еще есть дети в Саратове. Я этим говорю – что вы, мол, у меня детей городских отбить хотите?! Они ко мне приедут, а у меня – нет ничаво им дать! Правильно – нет? Когда у меня было все, я им всегда давал. Сколько они отсюда сала возили! Один раз свинью зарезал, килограммов на восемьдесят. И поехал через Бурасы (районный центр в 45 километрах от Красной Речки. – В.В.) в Саратов. Отъехал отсюда до Бурасского крыльца, где сельпо, положил свинью рядом. Сижу, жду автобус. Ну подошел автобус, а я свинью в него никак не подыму. Мне помогли потом, и ее туды, прямо к шоферу, перевалили. И я еще шоферу сказал: «Ты мне, мил-человек, на Второй Дачной останови». А он, видать, забыл и меня увез на вокзал. Я стал ругаться, зачем ты, мол, меня увез на вокзал?! Что я буду делать с ней, с тушей-то этой? Я же с ней ничего один не сделаю! Он говорит: «Ну, ладно…» Пошел, какого-то шофера нашел, на легкой машине. Меня спрашивает: «Будешь платить три рубля?» Это меня тот шофер спрашивает, коий на автобусе меня привез. Говорит, я, мол, пересажу тебя на легкую машину, и он тебя до места довезет. Я говорю ему: «Заплачу три рубля!» А тот уж меня выгоняет из автобуса-то. Я говорю: «Не пойду! Куды ты меня выгоняешь, чаво я с ним буду делать?! Его ведь не подымешь!» Ну подошел тут шофер с легкой машины – молодой такой, хороший. Они, два шофера, забрали этого борова и в машину положили, в легкую-то. Поклали, поехали на Вторую Дачную. А я трезвый был, я ни хрена не пьяный был! Да. Подъезжаем, даю сигнал, на третий этаж. Выбегает внук. Ну я перекрестился. Добрался, слава богу! И ведь борова привез! Целиком! А уж сейчас я не осилю, нет! Вот вчера сплю тут, а сна-то у меня нет. От тяти-то уж помощи им мало, детям-то. Как ты думаешь, хорошо это?!

Мне кажется, что этот фрагмент из рассказа Ивана Цаплина – классический пример дискурса крестьянской обстоятельности и непрерывного внимательного облета мельчайших подробностей повседневного существования. Я много раз ездил в изучаемую деревню и обратно в Саратов тем же маршрутом, что и Иван Васильевич. И хорошо знаю эти колесные практики. Все здесь точно! Но вот эта полная погруженность рассказчика во вспомогательные, неосновные жизненные акции, его круговая внимательность к мельчайшим их деталям, его растерянность перед непредсказуемостью городских отношений и упорная воля к их развязыванию, а также готовность смириться с возможным провалом – это перебирающее дискурсивное поведение очень содержательно. Оно указывает на внутренний двигатель этих почти непосильных действий. Забота о потомстве, причем забота в ее именно натуральном (то есть неденежном) варианте, выразительно вскрывает базовое настроение крестьянского мира – быть кормящей и обеспечивающей системой. Эта протяженная архитектура усилий указывает на его элементарную, без остатка включенную в работу природных сил, круглосуточную организованность. И за кулисами этого спектакля под названием «Доставка» – детализированная событийная череда, забавно открывающаяся купающимся в речке поросенком. Дискурсивная освоенность этого ветвящегося мира так же подробна, пооперационна, дотошна, нацелена на счастливый конец. И в то же время постоянно готова и к фатальной неудаче. «Кому как, а нам эдак».

– А коллективизацию организовал район. Только что район! Организовал всю эту хреноту район – колхозы-то. У нас уполномоченный был, Манушкин. И его убили к гребаной матери. В Гремячке, на мельнице. Ведь не шли в колхоз многие! Их насилкой загоняли. Не идешь в колхоз, тебя по линии НКВД хватали и угоняли. Одного, второго угонят, пожалуй, и пойдешь! Того забрали, этого забрали. Думаешь: «Эх, я лучше зайду в колхоз, а то и меня, мотри, тоже заберут». А ты знаешь – неохота было свою-то землю отдавать. Насилкой загоняли! Насилкой в колхоз гнали! Ну, как же я не помню?! Мне уж было шестнадцать лет. Я провожал кулаков, сам. «По этапу» это называлось. Провожали их от сельсовета до сельсовета, под расписку. Я вот с одним пошел, а мне было 16 лет. А я как исполнитель был, по сельсовету. Вот его раскулачили. А он был лет на пять старше меня. Ну, еще молодой он был парень. Ну, наш он был, краснореченский. Друг дружку мы знали, и мне его вручили. Сказали: «Ванюшка, отведи его в Сокур!» Ну, тур его мать, я парнишка ведь. Мне 16 лет. Что я с ним буду делать?! Дали мне с собой ружьишко с патронами. А идти-то надо большой дорогой. А он поумнее меня-то был. Говорит: «Давай, Иван, пойдем напрямую. Через Елоховку. Вот низом…» По толам он повел меня. И уж не я его, а он меня повел. Вышли за деревню, идем. Дошли до середины Елоховки. (Елоховка – урочище, где густо растут ивы и ветлы. Елоховка тянется по местной речке километра два-три. – В.В.). Ну, дошли до середины Елоховки. Он говорит: «Иван, давай пообедаем» Я говорю: «Ну, давай. Садися, обедай». Он обедает, а я отошел маленько. А сам гляжу на него. Он расстелил шубенку, помидоры у него были, арбуз у него был. Ну, поел он и говорит: «Иван…» Я говорю:» Чаво?» Он говорит: «Иван, ты здесь покарауль, а я пойду, оправлюсь». Я говорю: «Ну, ступай». А чаво же я ему буду в ширинку глядеть, что ль? Ему бы сразу мне сказать, что я сейчас, мол, уйду. Ну, убегу. А то он отошел немного и ка-ак рванет! Аж толы захрустели. Как лось бросился от меня. Я кричу: «Илюша, Илюша!» Его Илюшей звали. «Илюша, Илюша!» Нет, Илюша мой не откликается. Убежал совсем Илюша. Ну, я тогда стрельнул. Никто не откликается. Ну, я иду домой. Думаю – сейчас меня посадят! Как я буду отчитываться-то?! Иду, тур твою мать, стоит столб. Я заинтересовался, как вот наш Кирюшка. Я снял ружье, прикладываюсь, и в столб из ружьишка ударил. Подошел к столбу – поглядел, полюбовался. И пошел ни шатко ни валко домой, с ружьем. Вот – отправил кулака, тур твою мать! (Смеется.) Ну что ж, мне в сельсовет надобно идти. А там, в сельсовете, отец мой тоже был, ага. Прихожу. Меня спрашивают: «Ну, что?» Я говорю, так, мол, и так. Убег от меня Илюшка. Мне: «Как это так убег?!» И меня сажают в каталажку, в сени. Велят: «Давай, рассказывай, – как, чего! Куды он убежал?» Я говорю: «Как, как? Вот так и убег!» – «Ну, как он у тебя убег?» Я говорю: «Зашли в Елоховку, он бросился и убег…» Меня спрашивают: «У тебя же ружье, ты что не стрелял?» – «Да я стрелял! Но у меня-то ружья сроду в руках не было! Я бы не попал». Меня спрашивают: «Ну-ка, а где патроны?» А у меня две патроны уж стреляных! А я ведь просто так стрелял, не с целью, чтобы оправдаться! Да, да, так получилось! Ну, они поглядели на патроны и меня отпустили.

Когда коллективизацию проводили, приезжал сюда один. Уполномоченный. Но его убили на хрен. Манушкин фамилия. Я видел его, сам. Он к нам приехал в апреле месяце тридцатого года. Вот, слушай. Гонят наших в колхоз. А наши в колхоз не идут. Он приехал, а бабы на него как набросились! Он – бежать. Вот так вот, через гору. Вот как сейчас я это вижу! Он верхом, а бабы за нем, за Манушкиным этим самым. Бабы за нем. И гнали его, и гнали. Наши, краснореченские бабы. Восстание произошло! А у нас вот, – Яшунькина Андрея сын. А это – брат его. Он постарше меня на два года. Он залез на колокольню и взялси сигналить. Восстание! Ну, загнали его, Манушкинато, в мельницу, в гремяченскую, и убили. Ну, этого убили. Потом приехал другой. Этого я не знаю, как его зовут. Тоже, чтобы организовать колхоз, он приехал. И вот мой дядя, он с девятьсот второго года, и еще дядин брат двоюродный – они его напоили. Этого, второго. Они его напоили, бутылкой ему трахнули по голове, прям по башке, и в снег его закопали. Думали, что насмерть. А потом поглядели – его нет. Он, наверное, раздыхался и убег! Но никто никуды не пожаловался, и никто никому ничего не сказал. Понял! Это дядя Петр сделал. Петр Павлович Цаплин. Лихой был народ! Да, да. Вот ему и дали бутылкой-то. Но тоже не сообразили: его закопали, а шапку взяли и на крышу закинули. След-то остался! Но он не пришел – ни за шапкой, ни за чем. И никому ничего не сказал. Понял?

Сначала был крестком. Крестьянский комитет. Он помогал людям с плугами, боронами, лошадьми. А в тридцатом году или в двадцать девятом у нас, в Красной Речке, был организован колхоз под названием «Пролетарское единство». Лошадей отбирали. Потом инвентарь отбирали, отвозили его весь за село – вон туда, где сейчас пруд вырыли. И весь инвентарь расстреляли, из ружьев. Вот – Панька Игошин и Васька Оришин. Взяли ружья и по сохам да по плугам, да по мерам, из которых зерно рассевали – взяли ружья и ударили! Подкинут вверх и расстреляют. Издевались: мол, это все стародедовские приспособления! Чтоб не было их! А чтоб был трактор, чтоб был колхоз. Они ждали общего одеяла! Тогда говорили, что, мол, под одним одеялом все будем спать. Ты слыхал про такой разговор? Общая, мол, будет одеяла, и все будем под ней спать. А глядь, никто не лег туды. Все под своей одеялой норовят выспаться. Это вот было в тридцатом году, а сейчас – девяносто второй доходит. Видишь, 62 года прошло, а никто ни хрена под такое одеяло не лег!

Пожалуй, это единственный, более или менее развернутый, складный рассказ Ивана Цаплина о краснореченской коллективизации, об ее ключевых сюжетах, оставшихся в памяти рассказчика. Никаких особенных ужасов в строе повествования не просматривается. А ведь именно в это время, в начале 1990-х, в российской публицистике (как печатной, так и телевизионной) можно было наблюдать некую эшелонированную трагедийность, развернутые в подробностях драмы крестьянских корчевок, в конечном счете искалечивших крестьянские миры России. Эта историческая правда подавалась, как правило, в ее весьма раскаленном, разгневанно-клеймящем облике. И все мы каждодневно наблюдали эти журналистские проклятья сталинскому режиму. Совсем иначе коллективизация выглядит в дискурсе натуральной крестьянской повседневности. Это, надо полагать, вовсе не следствие простительной человеческой забывчивости. Здесь, как мне кажется, неясно просвечивает загадочный феномен социального равнодушия, исторической терпеливости и даже бесчувственности к драматическим поворотам бытия. Об этой стороне крестьянского мира, отображающегося в соответствующем дискурсе, сказано немного. Но она порой нащупывается – и не столько словом мысли, сколько художественным видением, пониманием и приятием. Это заметил, размышляя о значении М. Шолохова, литературовед Петр Палиевский. Он формулирует проницательную догадку о том, что «общая атмосфера жизни и ее давление у Шолохова принята намного суровее, чем обычно у всех классиков мировой литературы; именно принята, а не с ужасом, отвращением или злорадством отображена». В этом контексте «принятая суровость» идет об руку с некой невозмутимостью, с явным пренебрежением к возможной нервозной впечатлительности конкретного субъекта. П. Палиевский видит, что в шолоховском мире происходит «самая свирепая проверка человека на прочность; кроме того, этот мир ни секунды не колеблется перед таким понятием, как личность. Не отвергает ее и, без сомнения, чтит, но, если надо, свободно перешагивает. Сострадание и сочувствие к ней не исчезают; но одновременно идет одергивание, обламывание, обкатывание ее в колоссальных смещениях целого»[29]. Такого рода «обламывание» (конечно, в его разведенной, разжиженной, простоватой по сравнению с художественным текстом версии) расслышивается и в дискурсе Ивана Цаплина. Вслушиваясь в его рассказ, вправляя себя в эти зловещие мизансцены, что называется, наживо и прикидочно, тотчас понимаешь, насколько было естественнее и бережливее нечувствительно приспособиться к их давлению, чем ненароком раздразнить властных экзекуторов подручным дубьем или яростным взглядом исподлобья.

– Много! Ох, и много раскулачили! И самых ценных людей. Которые только и могли работать. И кормить! Не только что себя, а и государство могли кормить! Да, да. Что ему мешало?! У него, у того, который работал, хотел работать – у него была и масленка, и мельница, и дранка, и чесалка. Все свое! Вот – я имел землю! Ну, я-то не имел, а отец мой имел. Сеяли подсолнухи. И я помню, – я сам гонял масленку. Привод к ней был лошадиный. Она была не как заводская, а как своя, крестьянская, самодельная. У нас рядом стояла масленка. Я пойду лошадей гонять. Мне жмых дадут, чтоб я лучше работал, – я же мальчишка еще, а он сладкий, этот жмых. Но он – не колоб. Он не до конца выжатый. Он еще теплый, мягкий. Ух, тур твою мать, какой он хороший, вкусный! По правде – это не жмых. Жмых-то мне на кой? – зубы об него ломать?! Это было так – когда зерно обжаривают. Была такая, вроде газового баллона, жаровня. Тут горн, шелуха от семечек горит. И мужик сидит, трясет эту жаровню. Чтобы семечки не пригорали. С места на место их пересыпает. А тут колода стоит. Он вываливает из жаровни семечки обжаренные. А тут – жом с винтом. Вываливает в колоду семечки, а в колоде полотно. Я эту всю конструкцию знаю! Колода деревянная, а жом – металлический. Но колода не из досок! Она цельная, из дерева долбленая. И вот жмут, и масло текет.

У меня корова была стельная. А дело было как раз в это вот время, на Кузьминки. Ну, бабушка мне говорит, жена моя: «Ваня!» Я говорю: «Чаво?» – «За коровой-то следить надо!» Я говорю: «Ну ладно, я сейчас пойду…» Раз сходил, два сходил. Теперь иду – мне оправится надо было. В конюшню. Ну, сажусь. Сел добром, затворил дверку. Тепло мне. Сижу. Оправился. А стал выходить – хрена с два! Я запертый! Я торкался-торкался, торкался-торкался – ни хрена не отпирают. Меня заперли! А когда я все-таки вышел, то сразу понял – жулики были у меня на дворе! А это были Кузьминки, середина ноября. Кур воруют в это время. Семь кур у меня забрали, на хрен!

И ушли. А меня оставили, заперли. А проволочку-то люминевую воткнули в пробой. Я бился, бился, потом ка-ак плечом дам! Проволочка – вот так вот согнулась, и цепь слетела. Прихожу домой, говорю: «Бабушка…» Она: «Чаво? Чаво ты ходишь, не спишь?» Я ей говорю: «Тур твою мать, меня в конюшне, чай, заперли!» Это было как раз на Кузьминки. Утром встаем, а у нас кур-то нет! Меня заперли – я им помешал. Я встал, а они попрятались во дворе, жулики-то. А как я зашел в конюшню, они меня и заперли. Кур потом собрали, на хрен, и ушли восвояси. Семь кур утащили! Говорю бабушке – так, мол, и так. А она говорит: «Да бог с ними…» Эх, у меня бабушка хорошая была! Это было не так давно. Мы уж с бабушкой старые были. Вот. «Да бог с ними». Только это она и сказала. Кому надо, не трог – пущай берут.

Надо полагать, перед нами еще один, очередной, извод дискурса крестьянского вытерпливания и нечувствительного смирения перед обстоятельствами бытия, что был охарактеризован выше. На этот раз – в несколько сказочно-балагурской тональности. Помнится, навела Ивана Васильевича на этот рассказ именно ноябрьская пора. Он по старинной привычке мерял течение времени народным календарем, а Кузьминки (14 ноября по н. ст.) как раз были той субботой, когда я пешком пришел к нему за 24 километра в Красную Речку из Лоха, где жил с семьей во время всей Первой Шанинской экспедиции. Принес с собой разное гастрономическое довольствие и пару поллитровок «Кубанской», которую достать в то время было очень трудно. Уже смеркалось, когда я постучал в его избу. Мы весь вечер хлопотали вокруг стола, жарили селянку, освежали столовую посуду, выкладывали на стол соленья. Потом уселись, медленно поужинали и, находясь в благодушном расположении, дядя Ваня начал вспоминать свои обычные трапезы, когда была жива его жена Аграфена. И как-то незаметно свернул в разговоре на историю с кражей кур. И в этом необязательном рассказе в очередной раз обозначились базовые черты дискурса крестьянского существования – его ровная предсказуемость, его своеобразная, допускающая разного рода выверты и скачки, нечувствительность, его размашистое великодушие и безмятежность.

– Отец мой, кроме хлебопашества, ничего не умел! Он вот только что работал, – работал с землей. Ему некогда было ремеслом заниматься. А деда мой, отцов отец, когда ему пятьдесят лет сравнялось, он работать прекратил. Понял? Старый стал, считалось. Он вот такую вот бороду отпустил, до пупа. Старый! И все хозяйство передал отцу. Отец – командовал: пахал, жал, сеял, косил, молотил. Молотили у нас цепами. Эх, вот работали, так работали, тур твою мать! Вот у нас было три брата – один с девятьсот пятого, другой с девятьсот второго, а третий – с восемьсот восемьдесят восьмого. Все они были женатые. И вот раньше это называлось «посад». Настелят снопов – колос к колосу, а стебли-то врозь, в стороны. И как начнут их молотить – они аж прыгают, эти снопы. Припрыгивают. А их жены-то идут и по гузнам снопы хлыщут. Как пойдут – получается хлеще, чем на молотилке! Вымолачивалось зерно очень хорошо. Но надо тоже это уметь было! Это называется – «оплавить колосья». Это значит – колос отбить, а гузно не трогать. Вот так! Вот тебе этот самый оплав. Отбить колос! А колос отбить – это просто! Но – тому, кто это умеет, кто может. Цепов теперь в деревне не осталось. А раньше у нас – в восемь цепов хреначили. И ведь надо ладить! Чтоб никто ни раньше, ни позже не ударил. Такая музыка была – хошь пляши! У меня старший брат был – с девятого года, он тоже вникал в это дело. Он тоже туда лез, тоже молотил. Ну, он подлаживал, а не ладил. А я в это дело не вникал. Я еще тогда бегал, прыгал, игрался. В детстве мы чуть не голышом ходили. Ну, холстовые штаны были. И рубашки холстовые. Сами ткали! Бабушка у нас ткала. Дедушка, Павел Алексеевич, стан делал. А мать – шила. Штаны. Портки – тогда называли. Портки. Вот когда в родительском дому я жил, была у нас одна широкоспинка на всех. Сейчас, вот, фуфайки пошли, а тогда фуфайков не было. А широкоспинка, знаешь, какая она? Хрен его знает, кто ее придумал! Она – подлиннее фуфайки, широкая, тур твою мать! Запахнулся и пошел. И на всех она подходила. Полы у ней большие, широкие. Запахнешься, веревочкой подпояшешься – и пошел. До самой женитьбы мы этак ходили. А обувь – лапти! И летом и зимой. А не один хрен?! По льду катались в лаптях. А валенки отец не валял. Это уж я сам, от мачехи научился. Я же говорю: жениться стал, а у меня чесанки были новые. А мне – за трактором идти. Так мне отец не дал их ни хрена! Говорит: «Лапти обувай и иди!»

Ты, вот, спрашивал вчера – когда я жил хорошо? Чтобы всего хватало. Знаешь, это вопрос какой? Пустой! Человек, мотри, сыт не бывает. Вот у меня сейчас все есть, а все-таки чего-то не хватает. Чего-то не хватает!.. И с ней, с бабушкой, мы так же жили. Я вот думаю, мне хватает. А ей, может, не хватает! Вот так вот. Но мы особо хорошо никогда не жили. Не роскошествовали, нормально жили. И особо не нуждались никогда. Я так понимаю! Как хочешь, так и живи! И я – как хочу, так и живу! Ты спрашиваешь – я завидую или нет богатым? Так, что ли? Да на хрена завидовать-то?! Никогда я не завидовал. Хочешь жить хорошо – работай! Хочешь выпить – подработай! Короче говоря, трудись! Ведь как говорят? – под лежачий камень вода не текет. Тех, кто трудится и кто не трудится – чай, разницу-то издаля видать! (Иронически смеется.) Человека-то издаля видать тоже. Если он мал-мала живет, у него и скотинка, и куры, и коровка. Он и выглядит-то по-иному! А ежели у него нет ни хрена, то это так и видать, что у него ничего нет. Ты, вот, спрашиваешь, как отличить? Вот так и отличить! Его видать, чай! Гляди и отличай! Вот так вот. И – отличишь. Вот я защурю сейчас глаза и все село тебе пересчитаю: кто где живет, и кто как живет! У богатого что? Скотина, хороший дом! Какое-то ремесло богатый обязательно имел. Богатый одевался хорошо, отличался от другого даже по виду. А бедняк? У него скотины нет, и ходит он в одной широкоспинке. Широкоспинка у него – одна на всех. Я тебе давеча рассказывал про это. И ремесла в руках нет ни хрена! Вот он и ходит, голодает. Нищие у нас были, тур иху мать! Нищие были, милостыньку собирали, ходили. А если у человека земли много, значит, у него и богатства больше.

Здесь перед нами весьма картинно и впечатляюще развернулся дискурс крестьянского обобщения, дискурс простодушной генерализации. Если принять сформулированный выше тезис о «малоумности» дискурса крестьянского существования, «слабоумия» крестьянских дискурсивных практик, то в приведенном тексте он проявляется во всей его феноменологической обстоятельности. Иван Васильевич Цаплин не конструирует систему параметров социального расслоения в деревне, – он просто видит их. Его заявление о «прищуре» глаз в ходе перебора ключевых кондиций соседских и всех деревенских семейных дворов имеет прямо-таки методологический статус. «Защурить глаза» – значит избавиться от отвлекающих подробностей и каких бы то ни было детальных, милых сердцу либо, наоборот, отвращающих и скандальных мизансцен в необозримом репертуаре внутридеревенских отношений. Вообще говоря, захваченность, причем не столько рефлексивная, то есть по своей природе – не столько аналитическая, сколько органическая, стелющаяся, привычно реагирующая на однообразное шевеление фактов деревенской повседневности – родовая характеристика крестьянских жизненных практик. Дискурс заученного повторения натурально сложившихся, немногочисленных бытийных звеньев лежит в основе того, что именуется репутацией. Этого понятия в крестьянском словаре нет, но оценка любого семейства в проекции «какого оно роду-племени» обязательна и устойчива. Вопрос «А какого ты рода-племени?» – это ведь, в сущности, тот самый «прищур», тот подручный интерпретационный инструмент, каким привычно и машинально работает деревенский социум.

– Я нисколь, ни одного дня в школе не учился. Я вот с шестидесятого года, когда на мельнице стал работать, – вот тут я мал-мала научился писать. Нужда заставила: накладные-то надо подписывать. Родители в школу посылали, было. Брат в школу ходил, и я с ним пошел. Но меня выгнала учительница, сказала: «Ты молодой еще, пойди, каши поешь маленько…» А я на нее за это изругался. Сказал: «Сука ты!» И больше не ходил ни одного дня в школу. (Смеется.) А чаво она мне?! Я пришел в школу, чин-чином, а она меня выгоняет. Я даже плакать начал. Я пошел с братом, с Алексеем. А она мне говорит: «Выдь отсюда! Кашки ступай поешь!» То да се, молодой, мол, еще. А я, было, тыкву ей принес в подарок, а она меня выгнала на хрен. Я и тыкву разбил, и боле не пошел в эту самую школу. Да и ходить не в чем было. Зачем мне учение? Да и без него я все делать могу! Я и тракторист, и мельник, и валяльщик, и печник, и гребещник. И все делаю сам! Тракторному делу обучался в Озерках. Первый-то год нас назад отправили, сказали, что мы объедим всех, а уж на второй год пошел. И там я вместе с Любкой Шишкиной учился. И там еще была одна женщина. Александра, Санька. Тоже была трактористка. Надо говорить «шатун», а она всегда говорила – «шатуище». Ее там так и прозвали – Шатуище.

А валенки валять я, знаешь, как научился? Я научился у своей мачехи. У меня отец, когда мать померла, в тридцать девятом году, на ней женился. Она выпить любила, тур ее мать! Ну, я раз сварил самогонки ведро. И отнес ей, чтоб она валенок нам наваляла. А у ней во-от такие титьки были, у мачехи. Она умела валенки валять, большой специалист была по этому делу. А когда отец у меня помер, в сорок восьмом году, она вышла за другого, за Василия Петровича. И он выпить любил. Им принесут самогонки, а они не валяют. Напьются и друг на дружку лезут, тур иху мать! Самогонки не напасешься на них! Ну, я поглядел как она валяла – раз, другой, третий. Потом сам попробовал, слепил кое-как. Понес ей. Она поглядела, говорит: «Ну, пойдет! Да ты еще попробуй, получше. Ну, ты не торопись – вот так, вот так, вот так, Ванюшка!» Да, да, показала – так да эдак. И я еще раз заделал и опять к ней пошел. Она поглядела и говорит мне: «Ну, а теперь сваляшь! Валяй, давай!» И я начал валять. А у меня опять сапогами валенки пошли. Ну, пару, две, три связал – и пошло у меня на лад дело! Так, тур твою мать, к ней идут с шерстью, а она ко мне их посылает: «Вот, Ванюшка Цаплин – самый валяльшик!» Мне шерсти навалили – полон подпол. И из Гремячки везут, и из Бегучей везут – полно! (Смеется.) И я начал валять. Один раз – восемьдесят пар кряду свалял, чтоб на дом денег заработать. Тогда 100 рублей за валенки платили. А водка стоила два рубля восемьдесят копеек. Вот, тур твою мать, водки-то я заработал?! За ночь – валенки. Стало быть – за ночь больше тридцати бутылок, полтора ящика! И не пил я ни хрена тогда. Не как сейчас! Вот так вот.

Был вот у нас в деревне Иван Федорович, по прозвищу Кулага. Вот я раз кадушки делаю, а он приходит и говорит: «Миленький, да где ты научился?!» Я ему отвечаю: «Нужда научила, от нужды научился!» Говорится ведь: нужда и барыню гребет! (Смеется.) Вот, пойду, ветел нарублю, они высыхают у меня, и я за день кадушку сделаю. И ведь начал кадушками торговать, без смеху! Я и бочки делал, и кадушки делал, и лагуны. Пахтанки делал бессчетно! Я посмотрю, как мастера делают, и сам так делаю. Вот мачеха показала, как валенки валяют. А вот сосед у меня рядом жил, он бондарь был. И вот у меня один раз что-то рука заболела, я на работу не ходил. Думаю – пойду-ка я к нему. А он дома сидит, кадушки делает, тетке моей. А до этого тетка моя пришла к нему и говорит: «Андрей Сергеевич, у меня из кадушки вода ушла…» А он спрашивает: «А что, там только вода была, в кадушке-то?» Она: «Нет, огурцы тоже были». Тогда он спрашивает: «Ну, ладно, вода-то ушла, а огурцы-то хоть целы? Остались огурцы?» (Смеется.) Тетка отвечает: «Да огурцы-то целы, только вода ушла». А он тогда и говорит: «Воду не удоржишь, и дым не удоржишь! Мочить ее надо, бабушка! Мочи – и она будет воду держать…» Я больше делал липовые бочки. Дубовые-то я мало делал. Липу – просто! Как ее жамкнешь обручами, она заминает друг дружку и воду ни хрена не пропускает. И для меда делают из липы. Раньше у нас разные мастера были, в деревне. Вот, Иван Федорович, – хомуты шил. Ходил по селам. Он шворник больно уж хороший был! А то возьмут и увезут его – сбрую шить. В Озерки, в Яругу, в Петровск. Гармонь у него была, рубашка, шелком расшитая. Он не был богатый. Ни хрена у него ничего не было! У него все богатство, что руки золотые. Это правда, – он чудак был, но мастер! Специалист. А то что он чудак, так это его просто просмеяли. Вот дай ему палку – он враз из палки сделает клещи для хомута. Он только что глянет на лошадь и уже знает, какой ей хомут сделать. А сделает – как выльет! С кнопками, весь разошьет. Хорошо! Хороший был мастер. И сбрую, и седелки – все сам делал. А ремни он резал из кожи так: берет кожу и вот эдак дергает ее на ноже. (Показывает.) Ровно выходит! Хоть куды-нибудь в сторону у него ушел, ремень-то. Нет. Нет и нет! Ровно, хорошо! Он мне еще хомут шил для коровы, для Телы.

В этом фрагменте, в его динамичном, минующим специальные детали и технологические хитрости, темпе и заметно скупом на подробности развороте и строе внятно прослеживается типичный для крестьянских миров дискурс видения и нерассуждающего угадывания, – когда мир берется в его слитной динамической целостности. Когда мир захватывается, что называется, гуртом и чохом. А. С. Пушкин замечал: «Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения». Цаплин-угадчик естественным образом влит в местный пейзаж и в нем растворен. Дискурсивно весь он – неотлучное присутствие, цепкое здесь-бытие. Он непринужденно умудрен и незатейливо искусен, живя в своем родовом гнезде. Он летит над рябью фактов, мгновенно впитывая их сигналы и усваивая их предсказуемо преображающуюся конфигурацию. Он видит все и все примечает. Глагол «примечать» повышенно частотен именно в дискурсах крестьянской повседневности. В нынешнем расхожем городском говорении он прочно запрятан в резервные глубины. А в деревне «примечай!» до сих пор слышится в дискурсе отцов. Перемена обычных приставок творит здесь чудеса. И общеязыковое «за-мечать» как настораживающее, принудительно-информационное мероприятие, свойственное городским (и вообще – изощренным) коммуникативным практикам, выворачивается деревенским «при-мечать» как действием необязательного посылания и ненавязчивого инструктирования. В то же время в этом глаголе слышится явное и властно-хозяйское прибирание мира к рукам, его дискурсивный и, следовательно, предметный захват. Это как у грибников: «Один беру, на другой смотрю, третий примечаю, четвертый мерещится». Примечающие Иван Васильевич Цаплин и Иван Федорович Кулага – персонажи для нынешней деревни довольно редкие. В последнее время эту роль начинают своеобразно выполнять переезжающие в село горожане. Но это – особая тема.

– Нету сейчас народа хорошего в деревне, считай. А раньше вот такие были соседи. Вот сейчас, в это время, ночи стали длинные. Осенью-то. А я курил раньше. Встаешь утром, бабушка печку затопляет. Тогда каждый день печку топили: блины пекли, молоко квасили. Ну, встаешь, идешь к соседу, – насидишься, наговоришься, накуришься! Потом идешь домой. Вот так вот. А сейчас?! Сейчас друг к дружке не ходят. Это какая хрен жизнь! Вот, скажем, поллитра у меня есть, примерно. Так я ее норовлю выпить один, украдкой. Кабы кто не пришел!

Вот вчерась пошел подстригаться, у меня была бутылка. Пошел к брату двоюродному, подстригся. Ну, и увел его сюды – идем, мол, ко мне, выпьем. А его жены не было дома. Ну, он выпил, ушел домой. Так она, когда тоже домой вернулась, меня всю ночь кляла – зачем я ему выпить поднес?! Вот такие стали люди! А он мне – двоюродный брат, родня. Раньше-то соседи были как-то больше доступны друг другу. А то разве как сейчас?! Сейчас никаких соседов нет! Никакого сейчас разговору нет! Друг от дружки сейчас воруют и крадут, и боятся друг дружку. А тогда не боялись. Вот тогда были гулянки! Как вот, от нас и до самой Любы Шишкиной всех приглашали в одну компанию. Как зарядят, лети ж твою мать! Вот тут два стола стоят, и вон там тоже два стола стоят. Плясали! У меня были тогда пчелы. Бабушка нальет меда в чашки. А они медом пятки смажут и по столу пляшут. Это – для куражу! Да и пятки липнут к столу, шум, гром! Это все было уже при колхозе. И до войны так было, и после войны. Люди тогда дружнее жили, чем сейчас. Да – ругались, воевали, бывало. Да ну, это… Всякая причина была. Чай, смерть найдет причину.

Да, вот я тебе говорил: меня брат постриг, я ему налил, а его жена на меня пошла копной – ты, мол, его затравил! Страмит меня! Да, чай, у него своя голова на плечах есть. Если я не хочу, затрави меня, примерно. Соседи раньше лучше были, не как сейчас. Куды ни пойдешь – отказу никакого нет. А сейчас, тур твою мать, все прячут друг от дружки. Вот, слушай-ка. Вот, раньше, я помню, я еще небольшой был. Вот где сейчас Тонька Тырышкина живет – за ней, там, еще один дом там был. Растегаевы там жили. И он по зимам все время к нам ходил – делать-то в это время не хрена было. Постелят тулупы на пол – в тулупах они ходили. Постелят они тулуп, сидят все на полу, курят. Рассказывают про эту заваруху, про семнадцатый год. И вот, сидят, курят. Припасут тыквенных семечек, лузгают. А пить – не пили совсем! Так что, вот, раньше жили! И ходили друг к другу. И не ругались ни хрена! А сейчас – гав-гав-гав, гав-гав-гав. Одна ругань! Да, куда это жизнь-то повернула, даже и не знаю? Не знай, не знай! И вот вся эта жизня – вся она на нашем веку изменилась. Все это на нашем веку произошло. Все на нашей памяти. И, тур твою мать, сколько голодовок было! Сколько войн!..

Чем примечателен этот фрагмент нарратива? Его тремя последними строчками. Так обычно выглядит дискурсивная крестьянская историософия, осмысление потока времени. Здесь напрочь отсутствует какая бы то ни было размечающая аналитика. Здесь нет рассуждений, только констатирующая фиксация, видение во времени. Это, как мне представляется, явственная примета натуральных, «неиспорченных рефлексирующим интеллектом», крестьянских дискурсивных форматов. Последние совершенно удивительным образом соотносятся с первым тезисом «Логико-философского трактата» Людвига Витгенштейна – Die Welt ist alles, was der Fall ist. Принятый регулярный перевод: «Мир есть все то, что имеет место». Однако В. В. Бибихин в книге «Витгенштейн: смена аспекта» объясняет и переводит этот тезис иначе – «мир есть то, что выпало». Вот аналитический подступ Бибихина к этому варианту перевода: «Наше видение мира <…> плавно переходит в ведение и ведание. Мы видим мир так, что сразу и ведаем о нем, поэтому ведаем им, делая его вольно или невольно таким, каким его увидели. Мир есть то, что выпало. Не надо добавлять “нам”. Мы не знаем, никогда не узнаем и не имеем никаких средств видеть и ведать мир иначе, чем как он увиден нами»[30].) И полуграмотный краснореченский мельник (он же и валяльщик, и бондарь, и печник, и пр.) Иван Цаплин ведает, что «жизнь-то повернула», но не уверен, куда. «Не знай, не знай!..» Так уж выпало. Натуральная органика дискурса крестьянской меры мира дышит здесь печально, глубоко, ровно, незатрудненно. В конечном счете – прощающе.

– У нас по зимам тут все снегом заметат. Не пройдешь, не пролезешь. Хорошо – тут, за нами, у речки, мельница стоит: всетаки чистиют. Народ-то едет молоть. Ну, теперь-то не молоть, а дробить, дробленку делать. Муку-то уж на ней не смелешь таперя. А ты знаешь почему? – верхний камень тонкий. А зерно, когда попадает на стакан, его вон туды откидывает, и оно валится вниз, напрямую. У меня камень верхний уже тонкий стал. Сносился уж. А ты знаешь, куды я ездил, за камнем-то? В Дергачи, на тот берег Волги. Из Дергачей камень приволок. И не один, а два камня. Один-то потом раскололся. А как получилось? Со мной работал один, он давнишний мельник был. Он еще работал с тем заведующим, с моим отцом. А у него дочери вышли замуж и каким-то способом угодили в Дергачи. И там они жили. Ну вот, у нас камень-то хреновый стал. А эти дочери-то приехали сюды, в гости, и говорят: «А у нас там камни мельничные есть…» Спрашиваем: «Как связаться?» Они дали номер телефона. А в то время председателем был Дудуйкин. А у Дудуйкина жена на телефоне у нас сидела. Теперь я ему, председателю, говорю, что, мол, камни я нашел. Звоните. Спросите, сколько стоит, машину давайте. Они вам скажут цену, чтоб я не виноват был. Ну, она звонит ему, говорит. Ну, они мне дали деньги, и я поехал. Тысячу семьсот вроде дали-то. По тем временам – это хорошие деньги. Ну, поехал я туды. Он мне машину дал, Дудуйкин. И деньги мне дал наличными, и ведро яиц дал. Ну, едем с Санькой. Шофер Санька и я. А в самое жнитво дело было. Заехали за Энгельс, а там воды нет ни хрена, скрозь воды нет. До самых Дергачей. Едем. Пить охота. А из Энгельса выехали – темно еще было, утром. Ничего с собой не взяли – ни вина, ни хрена. Едем – стоит постовой, с флажком. Он стоит, чтоб машины с хлебом проверять – прикрытый у тебя кузов или не прикрытый. Мы подъехали к нему, спрашиваем: «Нет ли у тебя испить?» А он говорит: «Милые мои, у меня, вот, одна поллитра только. Ежели я вам дам – ни вы не напьетесь, ни я не попью…» Ну, чаво же? Надо ехать дальше. Едем дальше. Ершов проехали, смотрим – машина торчит, буксует, – речка Еруслан там. Ребятишки сидят, огольцов ловят. Ну, мы там и напились и умылись. Воды набрали. Едем дальше, в Дергачи. Часов в восемь-девять вечера мы туда приезжаем. А до этого нам женщина одна встретилась по дороге. Останавливает нас, спрашивает: «Вы в Дергачи?» – «В Дергачи. Садись, подвезем». Ну, села она и мы поехали. Потом спрашиваем у нее: «А вы там не знаете таких-таких?» – «Как же, они возле меня живут!» Она нас и привозит прямо ко двору. Ну, встретились, поговорили, туды-сюды. Ну, они сразу к директору, стали торговаться. Сколько стоит? Нам отвечают: «Семьсот». Ну, ладно, я посулил им восемьсот. А у меня – тысяча семьсот рублей. Ну, я ему, директору-то, отдал деньги. И говорю: «Ступай, тащи литру!» Он пошел, три поллитры принес. А в магазинах-то тогда вина не было. Как уборочная, так вину – запрет! Вот дураки-то. А он-то пошел к продавщице домой, директор, у ней взял. Ну, взяли, выпили на троих. Говорим ему: «Ну, тащи еще!» А он – ни хрена не идет. Говорит: «Хватит, мотри, хватит, завтра работать!» Тогда я ей говорю, а она мне племянница, а я ей дядя: «Ступай, Маруська, за водкой». Ну, она только поллитру принесла. И больше не дают! Ну, мы выпили. А камни-то для жерновов с вечера поклали в машину-то. А я привез туды ведер десять яблок, своих. Хозяевам для ребятишек дал ведра три-четыре. А остальные продал на хрен! У меня их враз расхватали. Поутру мы домой поехали. Приезжаем в Саратов, набрали водки и домой поехали. Солнышко светит! Ох, народ нас встретил, полно мужиков сбеглось. Я председателю говорю, Дудуйкину: «Степан Петрович, погляди, камни-то какие?! Хорошие али нет?» А он спрашивает: «Тебе хорошие они?» Я говорю: «Хорошие». Он: «Ну и работай!» А я говорю: «Куды их сваливать-то?» А он мне: «Домой вези…» Вот был мужик какой! Я говорю: «Ну чаво же – теперь надо обмывать их!» А он мне в ответ: «Это – ваше дело. Покупай и обмывай!» А я говорю: «Да вон у нас в кабине водка-то, с собой привезена». Ну, сели мы возле ворот, у правления, мужики-то. И выпили все. И беды никакой не было! Вот был какой хороший председатель, тур твою мать! Степан Петрович. Вот я их и привез, эти камни. И они с шестидесятого года сносились уж. Один-то разлетелся, а другой – остался. Они хорошие, обработанные, как хрусталь, камни-то. Один разлетелся. А как говорят – нижний камень перемалывает верхний-то. Почему это говорят, знаешь? Жена-то мужа перебарывает! Так и камень. (Смеется.) Ты понял меня? Нижний-то у меня камень толстый. А верхний – тонкий. Вот зерно из-под него и вылетает. Сработался. Да мне и этого хватит до смерти! (Смеется.) А вот я помру, мельницу растащат и сожгут. Я вот председателю говорю: «Делай, покуда я жив! Обделывай мельницу-то!» Я-то на ней работать не буду, так ведь? Но ты ее сделай при мне, а то ведь без меня ее никто не соберет! Ну, он сита привез новые, хорошие! Но делать некому, не дает людей. Показать тебе эти сита? Сейчас покажу! (Приносит материал.) Видишь, как чистый шелк! Вот когда у меня была дочь, Маруська, маленькая, я тоже купил сита, все для мельницы обделал, а маленько материалу-то осталось. Ну, мы ей из него школьную форму-то и сшили. Все сказали: «Ни хрена себе! Дочь мельникова-то в чем ходит!..» А этот-то материал – не мнется, стоймя стоит! Красивая у Марусеньки моей была школьная форма!

* * *

Таков изложенный в отрывках коммуникативно-речевой портрет краснореченского крестьянина Ивана Васильевича Цаплина. Что остается после того, как выслушаешь этот многосюжетный, прихотливый и, в сущности, необязательный разговор? Что навязывается миру в дискурсивных практиках этого хорошего деревенского старика? Почему именно такого рода дискурс существовал там и тогда, где и когда я его записал? И именно такого рода, каков он есть? Прошлое – та скромная человеческая биография, которую Иван Васильевич рассказывает человеку с диктофоном в руках, – это прошлое (как его понимает и как его разворачивает рассказчик) не есть нечто континуальное, последовательное, отличающееся размеренной монотонностью. В таком повороте прошедшее скучно и невыразительно. Прежде всего самому рассказчику. В нем тонут моменты сверкания, в нем исчезают вспышки житейской ловкости и удальства, нередко случавшиеся в жизни Ивана Васильевича. Поэтому-то рассказчик и стремится систематически разложить свой жизненный путь на относительно завершенные сюжеты-мизансцены. Иван Цаплин – по сути – сочинитель. Но не в том смысле, что он произвольно выдумывает свою жизнь, прибавляет к ней то, чего не было. Скорее, он действует как композитор, инстинктивно выбирающий из прошедшего некие цельные, начатые и законченные в своей полноте эпизоды. Он – человек, комбинирующий события и факты. Его стремление к событийной закругленности, к сюжетно-фабульной довершенности тех моментов жизни, о которых он повествует, это, несомненно, специфика крестьянского дискурса, этой «речевой походки» людей земли. Мир крестьянина событийно довольно узок, но имеет сложноподчиненную конструкцию, натянутую на некий устойчивый стержень. И этот стержень – отобранные временем, сглаженные до технологического блеска, практики использования ближайшей среды для поддержания вращения жизни. Вращения однообразного, приевшегося, но, в сущности, животворного. Композиторство Ивана Цаплина и в том, что, рассказывая свою повесть, он то и дело, постоянно, охотно и умело совершает некие полноцветные живые прививки к основному стволу древа собственной жизни. И простодушно любуется ими. И порой недоуменно почесывает в затылке – как же это так вышло? Как выпало?.. Вдобавок к этому дискурсивная манера И. В. Цаплина внушает всем своим нерасчлененным контекстом, что повседневная крестьянская жизнь – это некие анонимные правила, пренебрежение которыми сообщает жизненному порядку произвольность, неосновательность и несерьезность. Некую взбалмошную рискованность. Но в то же время из цаплинского дискурса понятно, что и без правил жить вполне можно. Надо только слегка ухитриться и приспособиться. Но – не специально, после натужного раздумья, а небрежно и легко. Не очень задумываясь, а полагаясь на обстоятельства, которые в деревенском социальном пространстве упаковываются в одну и ту же стандартную схему, а именно – в народный обычай. Крестьянская жизнь в такого рода дискурсивных практиках – это развернутое фольклорное происшествие, и серьезное, и игровое, по обыкновению подытоживаемое диалектическим, в сущности, диагнозом-оценкой – «и смех и грех». В этой жизни есть место и время и отчаянному труду, и лукавству, и воровству, и самоотвержению, и мистике, и удальству. Захват деревенской повседневности и сплошная захваченность Ивана Васильевича Цаплина однообразными мизансценами крестьянского бытия – вот что в конце прошлого века было вмещено в пространство звучащего слова, закрепленного на темно-коричневой диктофонной ленте, сохнущей, ветшающей, осыпающейся с течением времени.

7. Любовь Ивановна Шишкина (1911–1995)

Вводные замечания

Любовь Ивановна Шишкина, несмотря на солидный возраст, на вид далеко еще не старуха. Взгляд тяжелый, подозрительный. Иногда, в моменты увлеченности беседой, ее глаза теплеют, в рассказе звучит живой юмор, порой – озорство, граничащее с непристойностью. Последнее, кстати, весьма нехарактерно для деревенских информанток-женщин. По-видимому, здесь высвечивается ее былая роль колхозной активистки, плотно контактирующей с властями, с приезжими горлохватами, которым, как известно, сам черт не брат. Посещать Шишкину мне пришлось трижды. Живет Любовь Ивановна очень бедно. В доме у ней неуютно, – не чувствуется, что тут хозяйничает умелая женская рука. Встретила она меня не очень приветливо. На вопросы интервьюера Шишкина отвечает довольно скупо. Ее рассказ изобилует умолчаниями, уходами от конкретного освещения того или иного сюжета. Это можно объяснить отсутствием обычного для пожилых людей интереса к своему минувшему. Тяжелые жизненные обстоятельства и постоянная зависимость от неких внешних – властных, экономических, хозяйственных – структур будто бы придавили Любовь Ивановну Шишкину, сделали ее подозрительной, хронически обиженной, обделенной. Ее судьба, как мне показалось, – это судьба поденщика, человека, который не хозяин себе и не борец с обстоятельствами. Крестьянской азартности, удивительной способности быть отважным и незлобивым в самой удручающей ситуации, умения найти из нее выход (или, махнув на все рукой, просто претерпеть, не утратив шутливого расположения духа) – всего этого в характере Любови Ивановны не очень заметно. Однако дискурс упорной, тяжелой, непробиваемой терпеливости, некой угрюмой бытийной выносливости постоянно ворочается внутри ее затрудненного, порой косноязычного, темного рассказа.

ТРАНСКРИПТ

Запись 1992 года

– Отца моего звали Шишкин, Иван Фомич. Они вместе с матерью померли в голодовку, в 1933 году. Я не помню точно, с какого года рождения он, отец-то, но когда он помер, ему уже много годов-то было. Я вот первая родилась, а он тридцати лет женился на моей матери. Я сама с 1911 года. А отец в 1914 году на войне, на германской был. Он, мотри, был с 1877 года. Он кончил четыре или пять классов. У него уж больно хороший почерк был. Профессия у него – бедняк-крестьянин, единоличник. С землей душевой. С землей был, а землю сдавал. Семья была большая у него. Лошади не было. Потом лошадь нажил, а ее в колхоз пришлось отдать. Мою мать звали Шишкина Евдокия Фроловна. Умерла она с голоду, в тридцать третьем году. Умерла вместе с отцом – в один дух, в один мах! А я их хоронила, сама голодная. В одночасье пять человек осталось, сирот. Мать моя помоложе отца была, лет на десять. 47 лет ей было. И отец у меня был бедный, и мать он взял тоже из бедной семьи. У нее образования не было никакого. Она одно время в прислугах в Саратове жила. Потом приехала сюда, в Красную Речку. Тут она и вышла замуж за моего отца. Тут отцы их, материн и тятин, сошлися, сладились. Ну как? Выпили и женили моих родителей. Тогда эдак было… Дедушку и бабушку по отцу я сама хоронила. Отец мой держал дедушку. Он его покоил до самой его смерти. Дедушку звали Фома Афанасьевич. Отец не бросал его. Он его схоронил. Дедушка мой 100 лет жил. Дедушка Фома меня еще нянчил. А умер он давно-давно, еще до голодовки, до тридцать третьего года. У меня братишка младший на фронте погиб, – он с 1924 года рождения. А дедушка его маленьким ребенком нянчил. Помню, мать на огороде работала, а дедушка идет, кричит: «Дуня, Дуня, скорей, скорей!..» Значит, братишка плачет, есть хочет. Дедушка Фома умер, наверное, году в двадцать шестом-двадцать седьмом. Прожил он 100 лет. Мне было, когда он умер, лет пятнадцать-шестнадцать. Я его похороны хорошо помню. Я-то уж работала в то время, матери во всем помогала. Дедушка был крестьянин. Бедняк-крестьянин. Все наше потомство по крестьянству пошло.

Я выходила замуж так. Я тогда работала председателем сельского совета, а этот мужик был инвалид. Меня уговорили с ним пожениться. А в молодости я замуж не выходила. Сирот я воспитывала, а замуж так и не выходила. А потом по курсам по разным моталась, некогда было. А когда меня забрали председателем сельсовета, он, этот мужик, меня уговорил. Он был инвалидом Отечественной войны. Он моложе меня был, он с 1922 года, а я с 1911-го. Я ему говорю, что, мол, гусь свинье не товарищ. А он все равно: «Давай сойдемся, давай сойдемся…» Ну, сошлися. Два года пожила, дочь с ним нажила, а потом разошлись. И опять я стала на машинах работать. Это было в 1952 году или, может, в 1951-м. Мужа звали Федор Семенович Ковалев. Он был майор запаса. Он был не местный, а странний (приезжий. – В.В.). Он сейчас, наверное, уже помер. Брат у меня сейчас в Саратове живет. Его зовут Шишкин Павел Иванович. Он с 1913 года рождения, младше меня. Он тут, в Красной Речке, жил. А уехали они в голодуху, в тридцать третьем году. А до этого он тут работал, пахал землю. Он у меня тогда попросил пять рублей и уехал в Саратов. Там он на печника научился и работал. А потом он работал как вроде начальником тюрьмы. Он грамотный был, до капитана дослужился. Он очень грамотный был. Пенсию большую получает. Он меня звал в Саратов шофером работать. И квартира была бы. Но я не поехала. Люблю землю! Я даже вот зимой сплю ночью, а во сне копаю. Видишь, руки у меня какие?! У меня ведь здесь огород и там вон огород.

Потом, – сестра у меня есть. Моя мать ведь выходила на двоих детей. И вот она такая мне сестра – неродная, названая. Зовут ее Анна Ивановна. Она уже умерла, в 1970 году. Была она крестьянка. Здесь, в Красной Речке, всю жизнь прожила. Она и в колхозе работала. Была она совсем неграмотная. Потом у меня еще сестра была. Она с 1918 года рождения. Ее зовут Аграфена Ивановна. А когда она уехала в Ленинград, то она там хотела, чтобы ее Галиной звали. Она блокадница. Блокаду в Ленинграде переживала. Она сейчас живая, в Саратове живет. Я их воспитывала, когда наши отец с матерью с голоду померли. Когда колхоз начал на курсы трактористов людей выделять, один дал мне рекомендацию на учебу – на тракториста. Ну, выдвинули меня, а по этому делу в колхоз приезжал политотдел. Я прихожу домой, говорю сиротам всем, – а их пять человек было – что, мол, забирают меня на курсы. А они меня заперли и не пускают. А уже завтра к трактористам надо ехать! А они мне говорят: «Ты нас бросаешь! Мы здесь помрем!» Это было как раз в 1933 году. Я уж отца-мать схоронила, а в зиму-то на 1934 год трактористов стал колхоз набирать. Ну, что делать? Пошла я в правление. Говорю: «У меня ведь дети помирают, я не могу их содержать». А политотдел спрашивает: «В чем дело?! Поедемте на тракториста учиться!» А наш член правления говорит: «Мы ее командировали на курсы трактористов, чтобы она путь себе пробила и детей воспитала. А она вот, видите, чегой-то запротивничала…» А политотдел спрашивает: «Как это вы запротивничали? Почему?» Я говорю: вот так, мол, и так – дети у меня. Вот почему я и отстала на целый месяц на курсах. Тогда он спрашивает: «А поедешь сейчас? Мы тебя все-таки увезем! С повторниками будешь учиться – мы повторников соберем…» Я говорю: «Да-да, я уже на целый месяц отстала…» А они мне говорят: «Ежели ты полюбишь это дело, будешь заниматься хорошо, то ты еще и перегонишь всех, будешь передовик». Ну, выделили на детей два пуда муки, а меня забрали на курсы, в Озерки. Ну, учусь. Там мне 800 граммов хлеба дают! Я каждый день хлеб не доедала, по кусочку оставляла. И вот наберу, наберу, а в воскресенье пешком иду оттуда, из Озерок, за 15 километров, сюда, в Красную Речку, домой. Принесу этот хлебушек им, понаведаю. Дров им напилю на целую неделю. А сама – в лаптях иду. Фуфайка рваная. А один раз легла на печку, заснула. Так хорошо! Встала, смотрю – луна вовсю светит! А часов-то тогда у нас не было. Теперь говорю: «Ой, батюшки, светает…» А тогда очень строго было. Тогда, видишь, как было – прогуляет тракторист часы, его ставят на стул и говорят: «Такой-то гражданин потерял столько-то часов!» Вроде стыдно, все такое. Ведь на стул ставят перед всеми! Ну, я собралася быстро и пошла. А на дворе зима, наверное, 40 градусов морозу. Вышла к кладбищам, а вьюга – у-у-у, – вот так вот и вьюжит. А там лес у нас, называется «Морозкин», – он вот так вот, под гору, идет. Я тут спать захотела, замерзаю. А штанов у меня нету. Ноги вот тут вот полопались, кровь оттоль текет. Беда! Прихожу в Оркино, а до него от нас семь километров. В правление направляюсь. А правление там очень близко к лесу стоит. Надо бы мне в дома попроситься, а я прямо в правление. А почему в правление? Из Яруги трактористы заходят курить в правление. А в восемь часов зимой-то темно! Лесом идти-то одной боязно. Я и думаю – дождусь трактористов и с ними дальше пойду. И тут собака лает. А я: «Дяденька, дяденька!» Кричу. Он глядит – что такое? Потом говорит: «Ну-ка заходи, заходи. Чего? Ты откуда?» Я говорю: «Из Красной Речки». А он мне: «А чаво так поздно-то? Время-то час ночи…» А у меня часов-то нет. А я когда проснулась, думала, что светает. А это луна светит за тучами. Он меня скорее на кровать положил, тулупом одел. В правлении. А окна-то там зеленые-зеленые, лед на окнах намерз. Ну, я заснула, потом он меня разбудил. Мужики пошли, и я с ними. Надо бы домой, на квартиру, а я на занятия пошла, в Озерки. А когда вставать с кровати стала, у меня эти раны-то на ногах разошлись. Больно, спасу нет! Ужасно! Но виду не показываю. Вот и кормила я их эдак, сирот-то. А потом меня поставили подсменным трактористом. И в этот год я 300 трудодней заработала и по два килограмма на трудодень получила хлеба. И меня затянуло. А сестренка у меня была молоденькая – прицепщиком пошла. И там, в отряде, варили, и так вот кормили. Поневоле пойдешь! Хочешь не хочешь работать, а бегом туды пойдешь. Тогда колхоз кормил хо-ро-шо! Прямо в поле варили, три раза. Трактористы все были мужики, а я, женщина, одна в отряде. Работаем, работаем, а в 12 часов ночи остановим трактор: «Пошли кушать!» – «Пошли!» Ведь компот сладкий давали! Тогда кормили досыта! Заленился бы работать, и то пойдешь! Честное слово!

В этом фрагменте повествования Любови Ивановны вновь всплывает тот самый, таинственный и малопонятный, феномен бытийной терпеливости, смирения и даже некой толстокожести в ответ на суровость жизненных поворотов, какой мы наблюдали, слушая рассказ Ивана Цаплина. Дискурс покорности и бесчувственности относительно драматического давления обстоятельств и в то же время – уступающие, не вызывающие, подчиняющиеся движения. И оправдание этой покорности – «и не хочешь, бегом туды пойдешь…» Архетип этой крестьянской человеческой природы, удивительная, нелогичная вписанность в ситуацию жизненного кошмара и ровное пребывание в нем с ядерной сжатостью схвачен И. С. Тургеневым в его Senilia. Текст короткий и поразительный. «У бабы-вдовы умер ее единственный двадцатилетний сын, первый на селе работник. Барыня, помещица того самого села, узнав о горе бабы, пошла навестить ее в самый день похорон. Она застала ее дома. Стоя посреди избы, перед столом, она, не спеша, ровным движеньем правой руки (левая висела плетью) черпала пустые щи со дна закоптелого горшка и глотала ложку за ложкой. Лицо бабы осунулось и потемнело; глаза покраснели и опухли. но она держалась истово и прямо, как в церкви. «Господи! – подумала барыня. – Она может есть в такую минуту. Какие, однако, у них у всех грубые чувства!» Татьяна! – промолвила она. – Помилуй! Я удивляюсь! Неужели ты своего сына не любила? Как у тебя не пропал аппетит? Как можешь ты есть эти щи! – Вася мой помер, – тихо проговорила баба, и наболевшие слезы снова побежали по ее впалым щекам. – Значит, и мой пришел конец: с живой с меня сняли голову. А щам не пропадать же: ведь они посоленные». («Щи») Конечно, ситуации Шишкиной и тургеневской Татьяны внешне разные, но в их основе один и тот же схематизм человеческого отчаяния. Последний естественно переходит в особый, узнаваемый, значащий формат – дискурс скорбного бесчувствия и упрямого стояния.

– Вот, говорят, что при Сталине, при Брежневе хорошо люди жили. Но вот моя жизнь! Знаете, на протяжении всей жизни я ни разу хорошего питания не ела, не видала! И ни разу отдыха никакого не имела! Я копаюсь в земле. Только и копаюсь.

Воровать я не умела. Ведь я комбайнером была, хлеб весь был в моих руках! Но не могу воровать. Только если возьму себе, у меня сердце сразу переворачивается. Не могу! Только своим, честным, собственным трудом жила. И пенсией меня обижали. Я вот тракторист, а первое время – 50 рублей пенсия. Потом потихоньку прибавляли, прибавляли. Но вот, я смотрю, кто не работал, получает пенсию больше меня. Удивительная вещь! И ведь все знают, все знают, как я работала! И вот документы у меня сейчас там, в собесе. Вот так: рабочая пенсия у меня – 15 лет, а в колхозе-то я работала с 1929-го по 1933 год, работала за трудодни. Но я не взяла эти колхозные годы, по документам.

О стариках раньше лучше заботились, как сейчас. Тогда стариков покоили их дети, до смерти покоили. И пенсию тогда старикам не платили. Дети стариков покоили. А сейчас старики получают пенсию, а дети отказываются от стариков. Ступайте старики, в богадельню! А раньше такого не было. У нас вот дедушка Фома был с младшим, Александром. И он, Александр, привез сюда дедушку из Гремячки на лето, а в зиму-то не берет. Не берет, не хочет. Ну, моя мать дедушку Фому и взяла. Взяла его, а он старенький. Чаво ж – сто лет! Одежи-то у него нету. Он на печке спал, меня нянчил. У него пролежни даже были. А в пролежнях тех черви заводились. В бане вымоем его – мать и я. Доведем до бани, там вымоем, червей всех выковыряем. Ну, и у нас он помер, схоронили мы его. А сейчас разве будет так?! Сейчас не будут дети стариков покоить.

После войны-то улучшилась жизнь тут. У нас раньше крыши на домах были соломенные. А сейчас везде, считай, под жестью да под шифером. А сейчас вот опять жизнь плохая идет. Все дорогое! Деньги дают, а на эти деньги купить нечего. И деньги пролетают. Я сама строилась. Раису оставила в старом дому, а сама начала строиться. Вот мне стройка как досталась тяжело! У меня девочка еще маленькая, когда я строилась, совсем маленькая, но уже в школе была. В хлеву ночую. А уж осень настала. А в доме еще ничего нет. Печку сама сложила, оборудовала, а окон нет, рам нет. Запечатала я их, думала, на будущий год рамы сделаю. А учительница пришла зимой, глядит – мы на печке сидим. А у меня девочка училась больно хорошо. На печке сидим, а печка горячая, два раза ее зимой ведь истопишь. Ну, пережили мы кое-как эту зиму, пережили. Теперь – надо тес на потолок покупать. Приехала в Петровск за тесом, купила. А ведь я женщина. С деньгами. А с мужем я уже не жила тогда. Два года я с ним только прожила. Нажила с ним дитя и одна его кормила, воспитывала. Ну и вот, приехала я в Петровск, купила тесу, а тут вижу – соседи, гремяченские мужики, с прицепом приехали. Но они свой тес взяли, а мой-то оставили. Чего делать – не знаю! А тес-то мы вместе с ними покупали. Он и лежит на улице. Стою, плачу. Тут один местный дедушка ко мне подошел и говорит: «Не плачь, тетка! Давай его, твой тес, перетаскаем в сарай!» Вот добрый был какой человек! А сейчас все злые. Сейчас весь народ ядом пропитался. Сейчас нежальливый народ стал! А почему? Или это деньги людей замучили, или я не знаю, что?.. И вот мы с этим дядькой перетаскали весь тес в сарай. Он мне говорит: «Ты не тужи! Ступай домой, приедешь потом и заберешь». Я ему 20 рублей отдала за охрану и домой поехала. Приехала домой – в Гремячку раз схожу, другой схожу. Нет прицепа. Машина есть, а прицепа нет. Чего же делать? И стройка у меня стоит, и помочь мне, видно, некому. Потом все-таки дали прицеп, и я поехала, одна. Ну, уцелел тес, слава богу, привезла! И вот это я строилась! Жесть на крышу достать помогла мне блокадница, из Ленинграда. Сестра моя. Муж у ней больно хороший, помогал мне дом достраивать. Потом помер он. А дочка кончила техникум, потом институт физкультурный. А я платки пуховые вязала. Пятьдесят рублей за работу давали. Вот эдак и жила! Жизни хорошей не видала. Не видала хорошей жизни я!

У отца с матерью много было земли – гектара два или три. Вон, у Гузикова леса земля была. Там у нас были душевые наделы. Я ездила маленькая с отцом жать. Он меня научил серпом жать. Я и крюком косила, и молотила. Все умею! Вот сейчас приведись – и сейчас все это сделаю. Все умею по хозяйству. А вот сейчас молодежь не хочет этому учиться. Так что земли было много – гектара два-три. И половину мы сдавали в аренду. Кулакам. Они посеют там, на нашей земле, а расплачиваются урожаем, хлебом. А из скотины ничего не было! Сперва корова у нас была, а кормить нечем ее стало. Корову продали, купили жеребенка. Отец воспитал из него лошадь, а тут колхоз наступил. Он в колхоз ее сдал. Овец у нас не было нисколько. Одни только куры были. Мы сроду плохо жили. Мне 15 лет было, а в Гремячке – базарный день. Я в холстовой рубашке, подпояшусь поясом и пойду на базар – купить что-нибудь. Питались плохо! Тыкву ели, картошку, свеклу. Яблоки сушеные. Но вот еще чего – кулагу делали, очень хорошую. Еще из свеклы делали сусло, это вроде компота. Был такой жом, и из сахарной свеклы нажмем соку, а туды яблоки сунем. Яблоки тогда хорошо родили… Ой! Какая вкуснятина получается! Сейчас бы съела не знай как! Это все питательное было, витамины. А хлеб был не ситный, а размольный. Бывало, отрежешь вот такой кусок, а речка-то рядом была. Кусочек туды бросишь, он набухнет, солью его посыпешь и съешь. Огород у нас был – целый гектар яблоней. Даже картошку негде было садить. А яблони ведь через два года родят, – то червяк, то мороз. Но яблоки разного-разного сорту. Когда уродятся, к отцу приезжают из Петровска, берут напополам или меняют на что-нибудь. Вот эдак жили! Говорю – землей жили. Но вот картошки негде было садить. А яблоню тогда срубить – это грех непрощенный! И вообще – ствол погубить нельзя! Картошку садили в поле, далеко. Но не хватало земли. Хлеб, просо посеют, а для картошки места мало. У речки садили картошку. Один раз клубнику сняли, а отец говорит: «Давайте посадим картошки!» А время-то июль, поздно, вроде. Ну, плуг наладили, запряглись. Он, отец-то, в корень, нас тоже, братишку и меня – тоже в корень. Пахать! Вспахали, вспахали, посадили, и картошки у нас уродились. Вот какие! Она же поливная. И успела созреть.

«Язык – пространство укладывания мира». Эта, с первого взгляда парадоксальная, мысль сформулирована В. В. Бибихиным в его книге о Л. Витгенштейне[31]. В ней точно задан надлежащий масштаб понимания языка и мира, в том числе мира крестьянского. Прочитанный через ее высокую меру, приведенный выше фрагмент довольно сбивчивого, прихотливо скачущего по временам жизни, нарратива Любови Ивановны, если брать его в его общем настроении, добавляет к уже найденным свойствам крестьянских дискурсов еще одну черту. Речевая походка рассказчицы мало-помалу выстраивает здесь некий дискурсивный формат, в котором человеческий мир словесно (следовательно – фактически) укладывается в его безжалостной, нерасшевеливаемой, холодной плотности. В этом мире не просматривается хотя бы чуть брезжащего, отпускающего, позволяющего забыться в теплоте надежды, просвета. Буквально все жизненные движения этой деревенской женщины заведены на упрямое выживание, на каждодневное ожесточенное отвоевывание очередной порции (хочется сказать – «пайки») бытийного времени. В процессе начальных разговоров с Л. Шишкиной мне показалось, что это своеобразная манера, имеющая в глубинном замысле намерение как-то разжалобить и расположить к себе собеседника. Но нет, эта проекция сконструирована Любовью Ивановной не с расчетливой хитростью. Она присуща ее органично. Именно поэтому пространство нашего довольно продолжительного общения всякий раз образовывалось неторопливыми круговыми ходами, в процессе которых память респондентки наворачивала все новые подробности прошедшей жизни. И это общее движение очень редко приостанавливалось в точках подытоживания и осмысления собственной судьбы, причем чаще всего в форме молчаливых пауз, горестных вздохов и кратких реплик. Мне кажется, это не столько характеристика индивидуальной дискурсивной манеры крестьянского жизненного мира, сколько ее отчаянно тоскливый вариант, для которого можно было бы употребить выражение «русская хандра», если бы не отчетливо заметная коннотация этой формулы, прямиком отсылающая нас из глубин крестьянских миров в социальный «верх», в «свет», где обитают и обмениваются разными разговорами автоматически рассуждающие и заведомо сытые люди.

– В сорок первом году война началась. А я как раз училась на курсах, в Вольской школе. А в сорок втором году, через год, я эту школу кончила, школу механиков. Еду оттуда, заезжаю в Саратов. Иду по улицам, смотрю. Вижу, написано: «Начальник области». Это там, где цирк. Я захожу туда. Меня милиционер пропускает. Иду к начальнику. Говорит мне начальник: «В чем дело, гражданочка? Товарищ Шишкина…» Я ему говорю: «Вот мои документы. Я окончила школу механиков на отлично. Я механик, тракторист, комбайнер. А юбку узлом связываю – мне стыдно середь молодежи работать». Он спрашивает: «Как так?!» А я ему отвечаю: «Вот так! Тут мне не оплачивают, говорят, что, мол, неурожай, и тут мне не оплачивают – не знай почему. Говорят – перерасход горючего, что ль?» А тогда как было – на заправку едешь, а карбюратор постоянно течет. И с меня высчитывали за перерасход горючего. Работаешь, работаешь, а денег-то очень мало. Теперь он мне и говорит: «Товарищ Шишкина! Немножко вы ошибочно зашли сюда. Нужно вам в сельхозотдел обкома. Это на Советской улице. Там есть отдел кадров, он специально над вами работает. Сейчас напишу вам адрес и позвоню туда». Ну, звонит он туда, в обком: «Вот к вам прибудет такой-то товарищ, она комбайнерша. Прошу выслушать ее и дать ей помощь…» А война идет на дворе! Ну, прихожу в обком. Меня туды пропустили, там опять же милиционер, а дальше – комнаты, комнаты. Прихожу, а мне уже из ящика вынимают новый шевиотовый костюм. Вот не хвастаю! Потом выделяют двадцать метров мануфактуры, на детей. Получать это нужно на заводе тракторных деталей, на Шарике. Ну, туда поехала, взяла. А оттуда опять в город, в центр – на Радищевской улице, в горкоме, получить трикотаж, обувку, то да се. А еще от горкома ларек на Сенном базаре был. Туды меня командируют, а там все, с ног до головы: лифчики, трусы, чулки, полотенца. Веришь, я мешок набрала! Вот не хвастаю! Вот как область мне помогла. Я только торкнулась, и мне такая помощь оказалась. (Растроганно всхлипывает.)

Я в войну работала в МТС, стендистом. Через стенд трактора пропускала, мощность двигателя устанавливала. И все ему, трактору, регулировала – клапана, зажигание, распределение. Чтоб он сразу на борозду поехал. А война идет! А стенд мой – работает, ремонт тоже идет. Моторы комбайновые ремонтирую. Теперь, заведующего мастерской, последнего, у нас взяли. Был до этого он под бронью. А теперь его взяли на войну. А тут движок встал. Вся мастерская стоит. Мне говорят: «Товарищ Шишкина, пусти, пожалуйста, движок! Станки заработают». Это было в Сокуре, в эмтээсе. Теперь, это, я говорю: «Да я не успею – у меня стенд и все такое…» А они: «Ну, ничего…» Пустила я движок, и вся мастерская работала, на мне. А люди работали все больше женщины. Женские бригады. Жили там, в Сокуре. Приезжали домой только на выходной. Теперь – пущу движок, станки токарные работают. Трактора-то надо ремонтировать, выпускать – посевная, чай, не за горами. Война идет. Меня даже в баню не отпускали, не было времени. А у меня стенд работал – на вентиляцию погон, и на трактор погон. Стану на шкив погон одевать, а сама думаю: «Да хоть бы у меня туда рука пролетела, под шкив! Бюллетень бы дали, хоть в бане помыться!» Нет, не пролетает. Я разута, раздета. Хохлы – эх, хохлы хорошие люди! – валенки мне подшили. А весной я шоферю, политотдельца вожу по тракторным и посевным отрядам. Потом, когда уборочная начинается, я сажусь на комбайный (sic! – В.В.). Уборочная сошла, я трактора ремонтирую, через стенд прогоняю! Работала, работала, сколько силы потеряла! И живу! Видно, своей закалкой живу. Удивительно! Ведь разута, раздета была я всю жизнь! И не зябла. Обувки хорошей никогда у меня не было. Так что я хорошей жизни никогда не видала! Вот сейчас хоть у меня уголок есть.

Как-то, вот, вожу политотдельца. По отрядам. На машине. А их в политотделе было три лица. И директор МТС – он четвертый. Я фактически работаю у директора, подчиняюсь директору МТС, а политотдел – вожу. Тоже подчиняюсь. Таперя, поехали мы в райпотребсоюз, в Вязовку. Это было в войну. Приехали в Вязовку, на базу райпотребсоюза. Он мне и говорит, политотдел: «Товарищ Шишкина, человека бы надо!» Я спрашиваю: «Какого человека?» Он говорит: «Да вот я хочу муки взять, ее бы надо погрузить в машину». А он на три человека хочет муки взять, на весь политотдел. Тогда я ему говорю: «А на кой человека-то?!» Я тогда сильная, здоровая была. И потом – где я ему буду искать человека-то?!.. Я ему говорю: «Подымай на меня мешок, и все тут!» А он: «Что вы, что вы, товарищ Шишкина! Вам, женщине, разве можно мешки таскать?!» Я говорю, думаю про себя: «Ах, – оп твою мать! А это можно, как ты мне велишь – с этой машины скаты сними, на другую переставь, даю пятнадцать минут, поездку сорвешь, будешь отвечать!» Это можно?! Колесо-то – тяжелее мешка! Ну, я так сперва подумала, а потом взяла и прямо эдак ему и сказала! Ну, подымает он мне мешок на спину, я вынесла со склада, погрузила. Поехали в райпотребсоюз. Ему нужно было набрать трикотаж, для трактористов – махорки, спичек, всего. Приезжаем туды, он все в мешок набирает. А махорку – в кашемировый платок, чтобы трактористам выдавать, которые перевыполняют норму. Набрал. Теперь – масла в бутыль налили. Все-все забрали. Поехали. Приезжаем – он мне ничего не дал. Ни-че-го! Я на акселератор-то жму, а у меня вот эти тапки все износились, жжет даже ногу! Прихожу к директору, он меня спрашивает: «Ну, взял он тебе в подарочек что-нибудь?» Я говорю: «Ничего». А директор: «А ты свали его на хрен где-нибудь…» Потом как-то второе лицо из политотдела ко мне на квартиру приезжает. Говорит: «Товарищ Шишкина, я пришел вот по какому делу. Мы даем тебе отдых – два дня. Мы хотим тебя в партию провести. Подумай. Два дня даем. Хочешь – в деревню езжай, хочешь – тут сиди. Как хочешь…» Я думала, думала. Гадала. Да. И потом говорю им: «Нет, пожалуй, ничего не выйдет!» Он меня спрашивает: «Почему?» Я говорю: «А потому! Я малограмотная. А я так располагаю, что партия должна быть действительно партией…» И еще говорю: «Партийный человек должен жить для блага народа! Но не так, чтобы себе больше загресть, и как бы это положить, заложить и как подковырнуть над людями». Вот как я сказала. Вот, говорю, меня что мучает! Да разве, говорю, это коммунист, который едет в галстуке, а его шофер юбку подвязал вот так вот?! Это коммунист?! Это партия?! Это правильно?! Говорю: «Не пойду! Я вот беспартейный большевик, а больше вас помогу народу». Да, я так и сказала. Потом, наверное, ему, главному политотдельцу, передали эти слова. Ну и ладно. Теперь мне этот, с которым мы в Вязовку ездили, говорит: «Товарищ Шишкина, сегодня поездка в Саратов у меня. Я тебе подарю вот этот кашемировый платок, который с махоркой был. Подарю платок, чтобы ты к моему приезду сшила юбочку». Я говорю себе – вон, какой ты скорый, раз-раз и все! Потом говорю: «А зачем платок портить, он с кистями, красивый. Я его могу платком носить». А он говорит: «Вот ведь вы какие! Вы ничего не выполняете, вам дашь, а вы…» Я говорю: «Да тут какое же может быть выполнение?!» Еще говорю: «А вы выполнили? Я вам таскала, таскала мешки, а вы мне даже обувку не взяли!» Ну, взяла я этот платок. Теперь он как-то спрашивает: «Товарищ Шишкина, не знаю, где краски взять». Я спрашиваю: «А на что?» Он мне: «У меня материал белый есть, покрасить хочу». Я говорю: «Да где ее сейчас здесь найдешь? Это надо в городе искать». А он говорит: «Вот. Я хотел тебе белый материал подарить, а у тебя и краски нет». Ты понимаешь? Он какой-то ненормальный! Чокнутый. Потом как-то поехали в Гремячку. Секретарь райкома еще с нами сел. Привезла их в Гремячку. А он заготовил там обед на два человека – вот какой жадный! Мне-то обеда нет. Подъезжаем, машину остановили, они двое пошли, а я у мазанки стою. Сели обедать. Секретарь глядит – меня нет почему-то. Подошел ко мне, спрашивает: «Товарищ Шишкина, Вы почему кушать не идете?» Я говорю: «Да как же я пойду, я не приглашена». А он: «Идите, идите…» А хозяйка – ей не хватит троих накормить, – она враз каши наварила пшенной и накормила досыта меня. И вдруг дождик пошел. Мне бы надо по одной дороге из Гремячки выезжать, а я по другой, к садам еду. А ведь война идет! Еду к садам, а тут – канава. И вот я машину-то свалила. Почти что нарочно! Свалила на свою сторону. И он на мне вот эдак вот повис, и кабинку не открою никак. Заело и ни в какую! Насилу-насилу открыла. И он через меня перелетел – я-то за руль держалась и ногами уперлась – и в канаву ка-ак треснется! Измазался, как боров. Приехала, директору рассказываю. А он мне: «Вот молодец, вот молодец, так его и надо!» Смеху было, невозможно! Вот. А он с наганом ходил всегда. Как-то говорит: «Товарищ Шишкина, давай разберем наган, почистить надо». Я говорю: «Ну, давай». Расстелила мешок, наган разобрала, а в нем, в нагане, столько частей разных – ужас! Он говорит: «Нужно достать авиационного бензину, промыть». Этот бензин такой – дунешь, и все высохло. Он чистый. А собрать-то наган он не сможет. И я не смогу. Ежели б я примечала, где какая часть, а то я сразу разобрала и все. Да мне и некогда было, все на скорую руку. Ходила я, военных упрашивала: «Соберите наган политотделу». Потом ему говорю: «Ну что, собрал?! А с нас требуете выполнения!» Машины, говорю, плохие, части к ним не завозите, и все такое. А сами спрашиваете, почему выполнения нет, почему, чаво? А сами, говорю, на такой работе и не можете сами наган собрать. Я его звала: «Товарищ начальник…» Фамилию не называла. Ну его, фамилию еще! Ну и вот: собрали наган, ушел он. Вдруг их расформировывают, политотделы. Угоняют. Он попал в Берлин. И вот он приезжает из Берлина вроде как за семьей или еще за чем-нибудь. А он знает, что я много хорошего для него сделала! Он говорит: «Товарищ Шишкина, поедем к нам туда, в Берлин. Я там в райисполкоме устроился. Я тебе дам машину, маленькую, легковую. Но только будешь там вооруженная ездить и ходить». Я говорю: «Нет, не поеду никуды!» И не поехала, работала в МТС. Потом МТС распалась, а почему, не знаю. Колхозы остались, а МТС распались.

Только что перед нами прозвучал дискурс, главным образом, несобственно прямой речи Любови Ивановны Шишкиной. Здесь она неоднократно и развернуто воспроизводит разговоры «политотдельца». Что же в результате получается? Что смотрится с интересом и что поучительного в языковом пространстве этого деревенского, крестьянского, корневого, берущего мир как целое, дискурса? По всей видимости, его явная, заметная подражательность. Его систематически нагнетаемое «хамелеонство». Его нарочитая, но самой Любовью Ивановной, скорее всего, не вполне осознаваемая, приподнятость и манерность. Выхваченный из давно минувшей жизни, дискурс чиновничьей, руководящей распорядительности того жесткого времени звучит здесь в его чуть ли не водевильной ходульности. Следует отдать должное дискурсивно-стилистической памяти нашей рассказчицы. Любовь Шишкина спустя полвека аккуратно и с выраженной оценочной амбивалентностью (в которой и инстинктивное почтение, и ехидный прищур, переходящий в форменное издевательство) воспроизводит коммуникативные мизансцены в моментах ее краткой околоначальственной жизни. В этих, весьма нестандартных для рядовой крестьянской женщины, эпизодах как-то естественно и выразительно сливаются два дискурсивных потока, комбинируются две манеры. Одна – корневая, деревенская, простодушно-откровенная и другая – деланная, нарочитая, искалеченная канцеляризмами, прихлопнутая кабинетной языковой муштрой. Именно она была цепко расслышана Любовью Ивановной в тех распорядительных коридорах и инстанциях, в какие она была вхожа, но которые никак нельзя обозначить как «высокие». Напротив, указанные рассказчицей руководящие «локусы» дискурсивно высвечиваются здесь всего лишь как предбанники, подсобки власти. Как ее сени, чуланы или дровяные сараи. Любовь Шишкина, конечно, это понимает. И поэтому чуждые ей дискурсивные форматы, оформленные в виде цитат и вкрапленные в оригинальную речевую манеру рассказчицы, звучат здесь карикатурно и порой едко. Как мне думается, такого рода артистизм – это меркнущий с историческим временем, дальний отсвет русской народной фольклористики, самодельных побасенок и профессионального гаерства ярмарочных балаганов.

– Богатые семьи в Красной Речке были. Были. У нас ведь раскулачили много, угнали. Они люди были обыкновенные, крестьяне. Набожливые они такие были. Они нанимали людей, и у них работали люди. Таких вот называли кулаки. А как же?! Кабы они сами обрабатывали все, а то ведь они нанимали. Вот нас, бедняков, нанимали. И мы идем за кусок хлеба к ним работать. За то, что покушать нам дадут. А иной и покормить-то путем не хотел. Были среди них и хорошие люди. Были, были хорошие! Это правда! Оно и сейчас эдак – есть и хорошие, есть и плохие. Были жадные. А были и такие, которые учитывали труд работы. И у того, кто учитывает труд работы, у того старание еще больше проявляешь. Потому что он к тебе душевно относится. Но все равно плохо. Ведь люди уставали работать на других людей-то. Просто не знаю, как сказать. Вот сперва в колхоз не шли, боялись его. Разве мало сопротивлялись, в колхоз не шли?! Невозможно! А потом оказалось – вон как в колхозе: все тащат, все несут. Все растащили, все! А вот когда я работала, если бутылку насыпешь зерна, а ее обнаружили, то тебя судят. За бутылку! А сейчас – машину грузят. Машинами везут и снабжаются. Когда начал приходить колхоз, было так: отцов призывали в правление и говорили: «Подписывайся, Шишкин, или там такой-то, в колхоз! Сдавай лошадь в колхоз!» И плуги, и сеялки тоже сдавай. Из района приезжают коммунисты, распоряжения дают. Потом собирают правление, а потом собрание. В колхоз наши не хотели, а потом оказалось-то хорошо! А не хотели, потому что отбирали лошадей, инвентарь. А потом оказалось так: в колхозе кормить стали, варить стали. Варить стали – в поле, на работе. Один увидит это и зайдет в колхоз, другой увидит и тоже в колхоз зайдет. А богачи не хотели в колхоз. Их много угнали в Казахстан тогда. Тогда ведь забирали и из деревни увозили. И дома кулацкие продавали. Или забирали эти дома под сельсовет, под правление. А которые дома и разбирали. Церкву – и ту поломали в коллективизацию. Богачи сопротивлялись, не хотели в колхоз. От коллективизации никто не пострадал из нашей семьи. Только вот от голодухи мы мучились. И только вот отец жеребенка в колхоз отдал. Мы-то сразу пошли в колхоз, там ведь каждый день варят! Об этом слышно сразу стало! Помню, повар говорил: «Кушайте, кушайте! Пожиже разведу, всех накормлю…» А когда трактористом я стала, так там начали кормить хоть куда. Поэтому я так сильно и увлеклась разными машинами, железками. А знаешь, когда увлечешься, то хочется еще больше и больше. Вот, помню, я как-то пришла один раз зачем-то в Петровск. Иду, смотрю, какой-то человек мучается с ЧТЗ. Это такой трактор Челябинского завода. Он ломиком его заводит. Мучается он, мучается, а я на него гляжу. А мне, помнится, вроде нужно было спросить, где элеватор. От элеватора на Саратов автобусы ходили. А мне, мотри, надо было в Саратов. А я шла, озябла, потом поглядела на него, подошла и говорю: «Эх, видать замучался ты, молодой человек!» А я уж в то время работала трактористом, это уже был, наверное, 1935 год. Ну, говорю ему: «Разреши-ка мне погреться, покрутить…» А он мне отвечает: «Да ты что?! Ты его, тетка, не скрутишь ведь!» Ну, я залазию и кручу. А он, когда крутил, засосал лишнего, цилиндр промыло, и мотор вспышки не дает. Нужно ведь крутить, не доводя до верхней мертвой точки десять градусов. И потом только рывок делать. Я так сделала, и трактор завелся. С первого раза ведь завелся! Ой, что тут было! Он меня взял и кинул вверх. Как он это осилил, я не знаю. Он ведь до смерти рад, что трактор завелся. А он, бедный, так измучился! А я тогда сильная была, любой трактор могла завесть.

Здесь в его скромной, лаконичной живописности нам является тот самый дискурс взятия ближайшего мира как целого, который изначально и органично присущ крестьянскому народу. Перед нами – дискурс полагания мира как такой полноты, в которой уже не важна (и поэтому слабо различима) координированность и соподчиненность элементов этого мира. Он, действительно, существует как «то, что выпало». В частности, что выпало на конкретную жизненную долю нашей рассказчицы. И этот мир, по всей видимости, устраивает субъекта. Больше того, – этот мир устроен так, что не нуждается в переустройстве. В нем все постижимо и все поддается понимающему приятию. К миру только надо притерпеться, и он оборачивается периодическими вспышками скромных житейских благ и молодецких деятельностных свершений, начиная с систематической колхозной кормежки и заканчивая микроподвигами вроде обуздываемого с помощью «ломика» трактора ЧТЗ. Ощущение довольства и даже некоторого слаженного уюта звучит здесь как основное дискурсивное настроение. И вот это принимающее отношение, прочитываемое в простодушной повести Любови Шишкиной, сигналит нам о неких, поистине гравитационных, свойствах пространства русского слова. Это слово подолгу молчит о существенном и лишь порой проговаривается о нем. О том, что если что-то равновесное, устойчивое и хоть капельку уютно-нестрашное сложилось, то его «не след теребить», настырно ища «добра от добра». Такого рода крестьянский дискурс подразумевает и удерживает согласие мира. Нельзя сказать, что этот дискурс спорит, препирается с многозначительно-доктринальным заявлением Карла Маркса, сформулированным в одиннадцатом тезисе о Фейербахе: «Die Philosophen haben die Welt nur verschieden interpretiert; es kommt aber darauf an, sie zu verändern» («Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»). Нет, этот дискурс просто устраивается поодаль, находится в сторонке от прогрессистско-преобразовательного свербежа. Кстати, деловитая распорядительность русского перевода («Дело заключается…») в официальных изданиях Маркса (на самом деле более мягкий и точный вариант перевода оригинала es kommt aber darauf an, sie zu verändern: «приходит точка (момент), когда важно изменить его») дополнительно сигналит о том, что преобразующая активность – единственно возможная нацеленность субъекта. Короче говоря, «вперед и выше!». Но, вслушиваясь в «голоса снизу», можно удостовериться, что жизненный мир, воссоздаваемый в крестьянских «дискурсах отцов», принят и объяснен в его не нуждающейся в процедурах «изменения», сложившейся полноте. Этот мир, при всей его холодной жесткости, дискурсивно согрет и размят в крестьянских нарративах стариковского поколения. Жизнь в нем не производится в ступенях и формациях, планомерно завершаясь и затвердевая в очередных ее этапах, но длится, длится и длится. И это ее движение естественно вмещено в безмятежные (точнее говоря, лишенные педалированной истерики) по настроению, дискурсивные форматы натуральных крестьянских миров, подчиненных (особенно в поколении «крестьянских отцов») циклическому движению исхоженной природной округи, маленькой родимой земли.

– Я голод 1921 года помню, тоже. Я маленькая тогда была. 10 лет мне всего было. Вот чего я помню: у нас есть нечего было. Но почему-то пришла с обыском милиция к нам. Сундук у нас открыли, и шоболы все вот так вот покидали. А чего они искали, я не знаю. И досейчас не знаю, чего они искали? А голод в том году страшный был, из-за засухи. Но вот, мы живы тогда остались. Никто из семьи нашей от голода не помер. А вот в 1933 году голод был еще страшней. Ко мне приехал дядя, из Каменска. У него мать тута была. Он увез мать и меня взял. Это было не в тридцать третьем году, а раньше, в тридцать втором году. Ну, уехала я оттуда. Он жил в Каменске. Родители были мои еще живы, но уже-уже голодуем. Меня они проводили туда – может быть, хоть одна из семьи уцелеет. Теперь я из города Каменска к другому дяде поехала, уже в Донбасс. И поступила работать шахтером. А со мной поехала тетка тети Паши Микулиной. У нее мать была неродная, вот ее и проводили. А жили они хорошо. Ну, проводили ее. Мы с ней поступаем в Донбассе шахтерами, но не под землей, а на поверхности. Нам велели вагонетки катать, уголь отвозить. Когда вагонетку гонишь, а там эстакада была – надо было ее перекувыркивать и разворачивать. Я-то больно сильно проворная была, а ей-то то ногу, то руку прижмет. А если вагонетка слетит с рельсов, то надо ее подымать. А там хохлы кругом, говорят непонятно. Скажут: «Ну, подставляй свою лимонадку…» А мы не знаем, что это такое – «лимонадка». Тупые мы были! Я и сейчас не знаю, что такое «лимонадка». Мы приспособились. (это ОТ! – В.В.) А там все время кричали: «Быстрее порожняку давайте!» А меня было хотели устроить учиться на водоотливную машину. А потом там перешли на электрическую тягу, и машинистка подняла канат вверх и все вагонетки разбила, все разворотила! А потом меня устроили работать под землю, лампоноской. Но я там только неделю проработала – страшно! И эта подруга меня обратно ехать уговорила, домой. А меня там хотели машинистом обучить, воду отливать. Так что не пришлось мне там поработать. Приезжаю домой, в Красную Речку, на Рождество тридцать третьего года, а дома с голоду помирают. Чаво делать? Дядя поехал в Рузаевку. Зовет меня – едем! Милостыньку собирать. Поехала я. Эх, там и давали хорошо! В Тамбове, в Козлове. Спросят только, чьи вы? – Саратовские. Ой, – запоят-закормят. И вот такие пироги с собой еще дадут! Я набрала мешок. А с билетами тогда было строго и туго. Ну, все-таки я приехала домой, привезла сухарей. Забираю мать и братишку и опять едем туда – в Тамбов, в Козлов. Милостыньку просить. Нет, верней так было. Я приехала в Саратов, привезла сухарей и пуд пшена. Сухари с собой взяла, в деревню, а пшено у людей в Саратове оставила. Я его не могла везти – больно уж устала. Послала мать и братишку на тележке в Саратов пешком. И вот они, голодные люди, туда пошли! За этим пшеном и за сухарями. Я потом уж покаялась – ну, зачем я их в Саратов послала! И вот они пошли. Три дня их не было. Думаю: «Они, может, погибли». А они дойдут до речки, сухарики размочат, наедятся. Я потом уж думала: «А что, если бы они объелись? Ведь померли бы!» Нет, дошли все же до двора. А уж потом я забрала мать и Шуру, братишку, с собой – опять собирать милостыньку. В Козлов, в Тамбов. А билет-то не достать! Я с этим мальчишкой на хитрость: одежкой его заверну, вроде бы он ребенок малый. А с ребенком без очереди билет давали. Вот этим и спаслись! Ну привезли хлеб, а больше нечем было отживлять. Потом пошли в Петровск – вещи продавать. Самовар взяли, мои платья взяли. За одежку дали нам лепешков из лузги. А самовар никто не берет. А я девчушку с собой брала, она ночевала у одной бабушки в Петровске-то. И я у этой бабушки ночую. А у ней квашня хлеба была затеяна. Ей бы уже печь надо, хлеб-то, печку топить, и вдруг у нее что-то загремело на подловке. А это у трубы кусок развалился! Куды с квашней?! К соседям? А что, если отберут? Могут вполне отобрать в этакий-то голод! А я умела печки класть. И вот девчушка, сестра моя, и говорит той бабушке, что я, мол, печничать умею. Та летит на базар, а я в то время на базаре толкалась, продавала. Она меня нашла, говорит: «Люба, иди скорей домой, вот такое дело!» Ну, я сразу бросила самовар продавать, пошла. Ну, намяла глины, залезла на подловку, сложила бока у трубы и верх настелила. Потом затерла и пожалуйста, затопляй! Так после этого она, та бабушка, вот такой вот чугун кашицы заварила, чтоб нас накормить! Вот таких вот лепешек напекла. Мы у ней наелись, и домой она нам дала большую эдакую лепешку. Мы и пошли домой. Приходим, а у нас помирают родители. А это было весной, я месяц точно не помню, но вот что запомнила: мать моя перед смертью посылала меня рассаду посмотреть. Наверно, в начале мая было дело. Сижу я около отца с матерью, а они оба помирают, прямо в один дух. Сбегала к одной женщине – царство ей небесное! – она мне дала солдатский котелок молока. И я лью молоко отцу в рот. Ему ложку, и матери в рот – ложку. Делю. Пополам. Отец рот разинет, молоко у него горлом пройдет, он вздрогнет и потянется, вздрогнет и потянется. А мать уже почти без чувств. Ну, померли все же. Теперь – хоронить надо. А хоронить не с кем. Никто не идет. Хлебные не идут, а голодные не могут. Ну, тогда колхоз заботился. Тогда помирать хорошо было – колхоз гроба делал! А сейчас? Вот помрешь и гроба не достанешь. Где брать?! В Саратове дорогой невозможно гроб.

Да-да, все так – «мы приспособились…». Это замечание, сделанное по совершенно конкретному поводу, – живая, питающая клеточка такого дискурсивного организма, который обычно производится именно «голосами снизу», человеческим крестьянским миром. Этот отрывок – поразительный по его выявленной настроенности и фактуальной густоте пример дискурса терпеливой, упорной бесчувственности. Дискурса, уравнивающего в своем неторопливом развертывании и систематические будничные ужасы, и крохотные ситуативные удачи текущей жизни самой Любови Шишкиной и людей, подобных ей. Монотонность ее рассказа, этот, лишенный какой-либо рассуждающей рефлексивности, дискурсивный «сплошняк» как-то загадочно перетекает, трансформируется в настроение некой спокойной, ровной отрешенности. Любовь Ивановна Шишкина в таком дискурсивном формате оказывается человеком, внимательно и бесстрастно наблюдающим ход событий. И в этом безыскусном, отрешенном изложении вдруг начинают удивительным образом проступать, обнаруживать себя сущностные, глубинные конструкции бытия. В. В. Бибихин, следуя за М. Хайдеггером и истолковывая сущностные черты способа человеческого присутствия в мире как особого настроения, мелодии, тона, писал: «Отрешенность – давнее и влиятельное настроение человечества. Не будучи приглашением погрузиться в разочарование и с вялым равнодушием отталкивать от себя мир, отрешенность близка настроению строгой науки: не ждать и не надеяться, что есть разгадка всего, иметь дело с тем, с чем можно иметь дело, не терзаться положением, когда целое снова и снова ускользает от нашей хватки. Отрешенность учит, что самое захватывающее, первые начала и последние концы, не в человеческой власти»[32]. Не во власти нашей рассказчицы и драматические обстоятельства ее жизненного мира в начале тридцатых годов прошлого века. Поэтому она молча вытерпливает их, приняв этот мир в его ненарушенной целостности. Обращает на себя внимание то, что полная погруженность рассказчицы в мельчайшие детали бытия оборачиваются натуральной, неподдельной бесстрастностью. Больше того: этот фрагмент нарратива Любови Шишкиной оказывается, в сущности, дискурсом завороженного молчания. Не высказываясь о главном, не ища причин, не распластываясь в предельной разочарованности, это молчание непрерывно говорит. Оно с отчаянным облегчением выговаривается. Оно оборачивается безостановочным, детализированным описанием, даже протоколированием ровного хода времени, рядоположенным перечислением его актов и отрезков, всякий раз загруженных мелкомасштабной, ситуативной житейской возней, не знающей ни перерывов, ни сна, ни отдыха. Подобного рода дискурс отрешенности, по всей видимости, должен быть отнесен к сущностным характеристикам крестьянского дискурса с его способностью захватывать мир целиком, в его нерасчлененной сплошной полноте. Как я попытался в другом месте определить, «крестьянский дискурс – это незамысловатая стенограмма бытия, направленного, прежде всего, на сохранение полноты органического существования субъекта»[33].

– Меня выбирали в сельсовет, в члены правления. Меня выбирают, потому что я работаю. Меня все время выбирали. А первый раз меня выбрали, когда я пошла учиться на тракториста. Я была членом правления. А в Совет меня забрали тогда, когда был 1939 год. И шел финский фронт. Вот в какой трудный год меня послали в Совет! Финская война идет – это раз! И еще сады отбирают, добирают. Колхозные массивы проводят. Это – два! А я жила тогда в «Яме». И у меня целый гектар саду.

И у меня у первой сад отняли! А мой сад. Я, вот, малограмотная, а все-таки понимаю немножко. Прокурор с председателем пришли в сад, в мой. Председатель говорит: «Этот сад колхозный». Вроде того, что он уже сад мой отобрал! Я говорю: «Да еще покуда не колхозный! Он еще в моих руках». А председатель говорит: «Брать надо вперед у начальников, для примеру другим. А ты, Любовь, и есть начальник». Сады отбирали, чтоб создавать колхозный массив. Вот у нас тут овраг. И от этого оврага, от Мартыновки, скрозь были сады. Хозяйские сады, хорошие. И их, эти сады, в 1939 году все отобрали в массив. Создавали колхозный массив и все сады поотбирали. Хорошие были сады у хозяев. А сейчас все позаросло. В колхозе-то. Ну и вот – фронт финский, и сады в то время отбирали. А тут как раз перевыборы в Совет. И меня, вот, выбрали. И мне приходилось так дело вести, чтоб и начальникам было хорошо, и колхозникам хорошо. Я была как между двух огней. Я умела себя так вести. Ну, я не брала нигде ничего. Ни закупки, ни покупки – ничего. Я вот ну. душевная была. На благо народа вообще старалась, жила. Чтоб и тут хорошо было, и тут. Меня все уважали и любили. Тащить – не тащила я! Поэтому плохо и жила. Никогда достатка в нас не было! Никогда не было, чтобы хорошо я жила. Никогда! Все время плохо. Потому что я с сиротами жила, их воспитывала. Надо было их выделить, поднять. Они и выделились: один капитаном, другая блокадница, в Ленинграде жила, третий на фронте погиб. Теперь четвертая вот сестра – она отличница была. Она пенсию какую получала – самую большую во всей деревне, телятницей была. Я хоть возрастала с отцом, а все равно – все время мы милостыньку собирали. В Павловке, за семь километров. А дедушка наш у нас был, жил. Идем мы, бывало, вон с той горы. А дедушке было сто лет. Есть он очень хочет. Выйдет он в горку нас встречать. А мы с братцем идем, – брат сейчас в Саратове живет. Ну, вот дедушка нас встречает: «Внученьки, вы живы?» Мы скорее ему лепешечку дадим. Он ее скушает и радовается не знай как. А в голодуху милостыньку в Рузаевке, в Тамбове, в Козлове собирала, в тридцать третьем году. Были в деревне до коллективизации люди, которые жили довольно богато, конечно, были! Но их всех раскулачили. И я им сроду не завидовала. Ну, как тут будешь завидовать?! Мы рабы были. Рабами мы были. Мы вот в «Яме» жили, а там семь домов кулацких было. Они очень зажиточно жили. И у всех работать ходили мы. Есть-то получше хочется! Пойду, бывало, полы мыть. Или избы убирать к Пасхе. Сейчас ведь все крашено, а тогда, хоть они и богачи были, а ведь тогда в избе было некрашено – ни полы, ни потолки. Не было этого. И богачи какие-то интересные были: ни кровати у них, потник лежит. Сейчас вот – и стенки, и пенки, и все выкрашено. И избы выкрашены, и коридоры, и сени. А тогда они кулаки вроде были, а избы никудышные. Вот я и думаю – какие же они кулаки были?! А их тоже ведь раскорчевали. Ну, у них лошадь была. Вот за что их корчевали, как я понимаю – у них была наемная сила, работники у них были нанятые. Сейчас, например, многие зажиточно живут. По три коровы имеют. И таких полно у нас в Красной Речке. Но сейчас наемной силы нет! Сейчас все собственным трудом. А тогда была наемная сила. И кто ее нанимал, те назывались кулаками. Богатыми. У богатого и лошадь и земля. И он еще захватывает земли! Вот хотя бы от меня, от отца. Отец сдавал половину земли-то. А это потому, что нам нечем ее обрабатывать, и я отдаю землю пополам. Поэтому он и богатый. Потом у него и сеялка, у него и лобогрейка, плуг. И у него и молотилка. У него весь инвентарь свой. Конечно, он будет богатый! Сейчас люди богаче живут – трактора, грузовики покупают. А мы как были бедные, так и остались. Например, вот еще как получается. Коммунисты – они себе тянут больше! А простой человек если возьмет, его судить будут. А коммуниста судить нельзя! Потому что его надо сперва из партии исключить. Вот коммунист и живет – будь-будь. И хоть партию сейчас, похоже, разогнали, а все равно коммунисты живут хорошо! У нас вот в Гремячке коммунисты в начальстве остались. Бывший председатель был коммунист. Сахар привезут в деревню или подсолнечное масло – первым долгом ему налей ведро масла! Сахара мешок насыпь! И вот поэтому нам масла на паек не выделили, по талонам. Должны были дать по полкило, а дали всего по триста граммов вот… Его, наверное, за это и сняли. А получал он много! Теперь вот Лидию Михайловну поставили. Не знай уж, как она будет властвовать? И тут у нас сейчас многие живут колхозом. Работают в колхозе и живут колхозом. Воруют страшно! То тут пропала скотина, то там. Сделают так, как будто она околела, скотина-то. И врачи ветеринарные этому способствуют. Чай, одна бражка, одна компания! Сейчас, видишь ли, люди в деревне, в колхозе воровством живут. А своим собственным трудом у нас никак не разживешься! Вот, например, у меня штурвальная была, девушка. Ну, я мешок куришкам принесу зернеца, натаскаю. А она заходит на работу за мной и говорит: «Люба, что это ты мешок так оставила?» Я спрашиваю: «А что?» А она мне: «Чай, куды-нибудь прибрала бы его». Я говорю: «А куды ж его прибрать-то? Ухоронка-то нет!» А она мне: «Хм! А у нас тятя до войны еще на 12 центнеров яму сделал. И вот такая вот дырочка сверьху. Заложишь ее – и не видать ничего!.. И ничего не найти!» Я говорю: «Ну, у меня тяти-то нету». Вот. А я и не боялась! Принесу мешок, и у меня боле ничего нет. Даже если придут проверять. Вот поэтому и живут люди, и живут! А колхозом многие у нас разжились, многие. Там, в колхозе, то коровы пропадут, то овцы пропадут, то свиньи. А куда они пропадают?! Воруют.

В школе я не больно хорошие знания получила. Потому что разута-раздета была. Который день пойдешь, а который и не пойдешь в школу-то. Мы ведь в «Яме» жили, а снегу-то раньше было во-он как! Много было снегу. И не всегда ходила я в школу, не всегда. Я больше шла в рукоделие. Мать меня прясть научила. На курсы я пошла уже молодухой, когда схоронила отца с матерью. В тридцать третьем году, зимой, под новый, девятьсот тридцать четвертый год. В Озерках я училась на курсах, четыре месяца. И мне присвоили квалификацию тракториста. И я до тридцать седьмого года работала в МТС, трактористом. А потом я пошла на курсы комбайнеров, в Баланде. Там знаменитая школа была, называлась она имени Мичурина. Там красивое место – Поповая шишка, лес. Я там начала учиться в тридцать седьмом году. Там нас учили хорошо. И у меня были хорошие и отличные отметки. Двойков не было. Я вот по машинам больше шла, а вот по грамоте плохо. Русский язык у меня барахлил. А потом, в 1938 году, меня отправили на шофера учиться, в Аткарск. На шесть месяцев. А в Баланде я училась почти что год. И в июле нас отпустили, на жнитво. Новый комбайн мне дали. Работала я комбайнером до конца 1938 года, а в зиму, уже в 1939 году, меня послали учиться на шофера. МТС послал опять. Я ведь была МТС-овский работник!..

На войне убили одного брата, он с 1924 года рождения. Убили его в сорок втором году. Я вот помню, что. когда меня командировали на курсы механиков, братишка был в то время в Вольской школе. Их там к войне готовили, обучали. И вот меня командируют. Я бы не пошла. Мне сестренку жалко оставить тут одну и с братом повидаться охота. Ведь меня же на курсы как раз в Вольск посылают, командируют. И вот раскорячился разум у меня – что делать? Как быть? Ну, ладно, посоветовались мы с сестренкой и решили, что поеду. А мне и сестренку жалко оставить, и его, братишку, может, больше не увижу. Ну, приехала я туда, в Вольск, на курсы. Нам сразу дают 800 граммов хлеба. Теперь, я за неделю этот хлеб получаю, ем его мало, экономлю. Я-то сама в Вольске учусь, а он служит в Привольском, на другом конце города. И вот в выходной день я к нему туда иду. А он любил – мы воспитывались эдак – тыкву. Она называлась «дятелом». Это так делается: тыкву разрежешь, половинку ставишь на сковородку – и в печку. Она упекется, ужарится, и вот ее продают на базаре. Он такую тыкву очень любил.

А называется такое блюдо из тыквы «дятел». Он любил ее, потому что воспитывался на тыкве. Вот куплю ему тыквы, махорочки и иду туда, в казармы. А там, у одной старушки, я квартиру сняла. Брата у командира отпрошу, и в этой квартире мы сидим. Я этой старушке полы вымою, самовар почистию для того чтобы, когда братишка придет, самовар поставить и вместе покушать. А он сахарку возьмет из армии – комочки. Селедочки возьмет. Мы с ним сидим, кушаем, а он говорит: «Люба, ты вот тута, и я себя как дома чувствую». Теперь он говорит: «Моих товарищей угнали уж и убили. Я еще вот тута». А потом говорит: «Вот, командир сказал, что скоро угонят нас, на войну». И еще командир сказал, что молодые, когда их убьют, только закричат «Ма…», а «Мама!» уже не успевают. Падают, умирают. И вот, как нарочно, меня в мае 1942 года отправляют в Саратов, на пароходе, – я курсы закончила. А его как раз гонят на фронт. Я и билет взяла, мне уж на причал надо идти. И вот я пришла к казармам, мы вышли с ним, говорим, и я его задержала. Вот и сейчас каюсь: мне бы надо разговаривать с ним и идти с колонной. А у него пуда два тут навешано – он автоматчик, в автоматной роте. Он догонять роту свою как будет?! Чуть не бегом, а на нем пуда два висит! Мне бы с ним надо идти и разговаривать, я ведь простая, порожняя, и я бы оттуда ушла. Вот расставание у нас было какое. Когда я в деревню приехала, на комбайн встала, в Афанасьеве, за Сокуром, работать, мне письмо прислал он. Пишет: «Нас гонят в Смоленскую область…» И тут же вслед за письмом – извещение: «Погиб в городе Орлов, Ельнинского района». Вот так! И только и повидалась с ним в Вольске. А бывало, приду я, а они маленькие – братишка с сестренкой, тут, в «Яме». Приду к ним с учебы – дров припасти, ветлу спилить. Я иду пешком из Сокура, а морозы тогда были какие, знаешь?! У меня ноги к ботинкам примерзнут, а он, братишка, разувать меня станет и скажет: «Эх, господи, скорей бы я вырос большой! Я тебя никогда не брошу!» (Плачет.) И убили его. (Плачет. Долгая пауза.) Дочь-то меня зовет. В Саратов. На зиму. Я тут, признаться, страдаю по зимам, в холода. Тут как тебе сказать? Вот уедешь, а тут мыши и крысы все обдерут. А насовсем уехать? Внучка жалко, его надо немножко поддержать. Вот он приедет сюда, ему ведь есть к кому приехать! В деревню, на воздух! А меня если не будет, тогда уж они, конечно, не приедут. А если и приедут, то за день ничего не сделают. А я вот насадила для них. Мне-то мешка картошки хватит, а им-то надо!..

Этот фрагмент воспоминаний Любови Ивановны Шишкиной был зафиксирован на диктофонной ленте уже ближе к концу моих неоднократных поездок в Красную Речку к разным респондентам. В том числе и к ней. Постепенно Любовь Ивановна привыкла ко мне и перестала быть настороженной и недоверчивой, как в начале нашей работы. Она коммуникативно заметно оттаяла, вероятно, почувствовав мою заведомую безвредность для нее и постепенно уверившись в моей доверчивой открытости. И вот в ее дискурсивной манере – наряду с эмоционально довольно скупым и отрешенным изложением ее семейной истории – начали появляться новые дискурсивные нотки. Появились следы размышления, оценки, робкого пересмотра событий прожитых времен. Появились попытки организационной разметки намерений грядущего – тех немногих, чаще всего исполненных заботой о кровной родне, действий, которые Любовь Ивановна запланировала уложить в остаток ее собственной, одинокой, быстро укорачивающейся жизни. Эта чуть заметная, но хорошо расслышиваемая нарративная трансформация не вполне присуща основным характеристикам дискурсивной магистрали крестьянских миров. Подытоживание, аналитика, планирование, какие бы то ни было оценки и размышления допущены в речевую «походку» представителей старшего крестьянского поколения большей частью как стандартные речевые фигуры, закрепленные, в частности, в жанрах пословиц, поговорок, присловий, поверий, правил. К тому же последние часто несут на себе заметный региональный след. Так, записанный мной в правобережном Поволжье пример повелительной житейской аксиоматики – «всегда ешь хлеб с медом и никогда первым не здоровайся» – совершенно не известен и не расшифровываем в иных сельских местностях, где мне довелось работать в качестве полевого социолога (например, на Севере, в алтайской глубинке и т. д.). В остальном семейная история Любови Шишкиной являет собой достаточно выразительный и содержательный образец дискурсивного речевого поведения тех русских крестьян, молодые годы которых прошли еще в доколхозной деревне.

* * *

Отвлечемся от подробностей, обобщим впечатление от этого «голоса снизу», посмотрим на него чуть сверху. Дискурс Любовь Ивановны Шишкиной – это низкий, приземный, бреющий полет над собственной восьмидесятилетней жизнью. В отличие от Ивана Цаплина, который то и дело стремился показать «картинки с выставки», который охотно продвигался от одного жизненного сюжета к другому, всякий раз закругляя и подрезывая эпизоды собственного бытия, Любовь Шишкина медленно и сосредоточенно ткет серую посконную холстину своих горестей, неудач и разочарований. Вообще говоря, это для сельских людей не вполне типично. До сих пор, вот уже двадцать пять лет спустя после той диктофонной записи, я удивляюсь, как она согласилась говорить со мной? Входить в подробности. Показывать и воспроизводить свою жизнь. А может быть, это ее последнее исповедание? Завершая жизненный круг, Любовь Ивановна отдалилась и заметно отвыкла от людей – и от немногочисленной родни, и от соседей, и от возможных собеседников. В то же время она помнит о пересечениях ее биографии с некими начальственными сферами и людьми. Вероятно, я, подъехавший к ее избе на сверкающем спицами новом велосипеде, с портативной журналистской техникой в красивом легком рюкзаке, показался ей посланцем новых российских властей. Неким «разведчиком» сверху. И не исключено, что здесь сработала дисциплина подчинения. Вот Любовь Ивановна и постаралась отделаться от меня, но не полным затворническим молчанием, а напротив, – непрерывным, хотя и неровным, порой прерывистым дискурсивным потоком. Неким замедленным ретроспективным полетом над теми островками и участками жизни, которые ей дались и которые были ей хоть как-то освоены. Заметьте, – обстоятельства и подробности ее контактов с областными властями буквально стереоскопичны и картинны. Они выговариваются с осознанием важности и значительности происходящего. В то время как остальной, сплошной, базовый корпус ее основных жизненных занятий буквально тонет в океане самоотверженного, тяжкого, беспросветного труда. И это несмотря на тот факт, что Л. Шишкина, в сущности, принадлежала к местной деревенской элите – всю жизнь была механизатором, работала шофером, неоднократно избиралась в местный Совет. В то же время некая изначальная придавленность, тотальная безысходность и тусклая, угрюмая терпеливость буквально обволакивают ее жизненную стезю. И все это отчетливо проявляется в той дискурсивной машине, которую неосознанно пустила в ход, разговаривая со мной, Любовь Ивановна. Стоит обратить внимание на ту сторону ее дискурсивной практики, которая проявляется и пульсирует в ее стилистической манере. Последняя явно амбивалентна, двусложна. С одной стороны – это местная, корневая деревенская фонетика и стилистика, с ее лексической приземленностью и панибратской грубоватостью. С другой стороны, ее манера выражаться – это все тот же просторечно-разговорный язык, но заметно преформированный и опыленный дискурсом канцелярско-чиновничьих практик, который стремительно возник и расцвел в ходе идеологической, лозунгово-агитационной обработки крестьянского населения в революционные годы. Л. И. Шишкина усвоила такой способ выражаться и сохранила его до пожилых лет. Эта особая дискурсивная походка, – неестественная, порой колченогая, выразительно демонстрирующая контуры и общую меру захвата мира, а также некоторые, будто нарочно выловленные из языковых глубин, приемы обработки повседневного бытия, – эта манера была довольно точно схвачена и воспроизведена художниками слова. Наиболее выразительно она представлена в ранней прозе Андрея Платонова и в отдельных произведениях советских писателей-деревенщиков.

8. Ирина Кирилловна Ситкина (1916–1998)

Вводные замечания

Нарратив И. К. Ситкиной записан на хуторе Атамановка Даниловского района Волгоградской области. Это область традиционного расселения усть-медведицкого казачества. Ирина Кирилловна – спокойная пожилая женщина с огромными руками, большая, но телесно соразмерная. В молодости, вероятно, была весьма привлекательной, наверное, красивой – угадывается корневая славянская порода. Говорит тихо, как-то смиренно, часто употребляя местный речевой выговор, близкий к южнорусскому. Транскрибируя аудиозапись, я пытался эту особенность сохранить грамматически. Рассказывать о жизни Ирина Кирилловна стала с охотой, не особенно интересуясь целью моих расспросов. Да и вопросов задавать-то почти не пришлось. Манера говорить поначалу удивила: медленная, с длинными паузами, с долгими раздумьями (при расшифровке диктофонной записи эти паузы создавали особую, ни с чем не сравнимую драматургию – в них думалось, печально и широко). Обычно сельские люди рассказывают охотно, стремительно, временами как-то даже бойко. Стараются показать пришлому человеку возможно более широкий круг фактов и событий. Здесь же – медленное безыскусное припоминание. Это обрывистая (но не суетливая) стенограмма прожитого, в которой нескрыто присутствуют пропуски и очевидные информационные редукции. Рассказ Ирины Кирилловны – это дискурс не столько стеснительного (и поэтому часто деланного, нарочитого), сколько натурального, самовопросительного и в то же время удивительно нерефлексивного, неразмышляющего молчания. Читая расшифровку записи и при этом припоминая мизансцены ее непосредственного, реального слушания, наполненного (сперва озадачивающими, а потом даже желанными) молчаливыми паузами, я всякий раз невольно останавливаюсь. Эти остановки помечены в транскрипте многоточиями. Это приходится делать, чтобы хоть немножко шире обжиться в пространстве длинных, выразительнейших нарративных пауз. Чтобы вновь вслушаться в их многозначительную, наполненную затекстовой жизнью, тишину. Этот рассказ с первой попытки вскрыть не очень легко. Но если в него впускающе, с доверчивой охотой, терпеливо вработаться, то и вправду, чтение – поразительное.

ТРАНСКРИПТ

Запись 1993 года

– Фамилия моя – Ситкина. Зовут Ирина Кирилловна. Ситкина я по мужу. А была тогда Носова, в девках-то. Я 1916 года рождения. Я совсем не ученая. Ничего я не кончала. Никакого класса. Тринадцатый мне год был, – колхоз организовался. У нас школы не было там. И вот в вечернее (вечерние курсы ликбеза. – В.В.) собрались, и я ходила зиму. А потом мне такой случай воспал, что. Нас было у матери шестеро. и голода были. Ну, просто. Старшая сестра уехала под Москву. Ну, и я туда уехала. Уехала. А мне было 14 лет. Пятнадцатый пошел. И мне. Вернее, мы с сестрой уезжали. А сестра с четырнадцатого года, и ее не приняли – она молодая. И она, значит, прибавила года, – а угадали, когда другой раз-то пришла. У четырнадцатого номера четверку переделала на однойку, пришла, – ее угадали. Но она поступила работать на другое место. И я приехала. А у меня шестнадцатый – сразу на ноль переделали. И я стала десятого года. А мне – 14 лет. Но я была рослая. И с детства, лишь родилась, даже приходилось работать. Вот так в нашей жизни было. Мы без отца жили – шестеро. А четырнадцать лет самой старшей девке было. Самый старший – брат. А мы – один одного меньше. Ну, и вот, значить, сделали мне, приняли на работу. Приняли на работу на чугунно-литейный завод. Вот такая моя работа. Ну, вот меня приняли, работаю. И выполняю проценты. На двести с чем-то процентов перевыполняю. А я таких слов не слыхала. Я ж не знаю ничего, но работаю. Мне говорять: «Сходи в контору. Тебе запишуть, – ты будешь три блюда обеда получать». Я говорю: «За чего?» – «Ты, вот, перевыполняешь». Я говорю: «Ага. А не выполню – меня отругають. И тогда. Нехай! Я не пойду». И так и не пошла в контору. А я у деда с бабкой стояла на квартире. И они меня, значить. Дед отработал свое там. и повел меня в контору. И меня записали. Стали давать мне обеды. И я проработала там только семь месяцев. Три раза премию получала. Вот! За свою работу. А сама, ну чего ж, – дите!.. Ну, я рослая была.

И вот сразу, с первых минут своего рассказа Ирина Ситкина вполне выразительно и, конечно, ненарочно, мимоходом, держась собственной бесхитростной памяти, демонстрирует дискурс нераспорядительного, нетребовательного захвата ближайших обстоятельств жизненного мира. Причем захвата, начисто лишенного какого бы то ни было самомнения и профессиональной победоносности, – того, что внутренне присуще большинству людей и что древние греки называли hybris, хотя такая ее («рабочая!») гордость могла бы выглядеть здесь вполне естественно. Нет, молодая крестьянская девушка непроизвольно отшатывается от всего этого. Однако линия Ситкиной – это и не скромность, которая часто бывает напускной. Это нечто другое. Это, в сущности, слабый, крохотный, но все же вполне заметный сигнал личной невключенности в чужой, городской, индустриальный, размеченный и расписанный порядок вещей, совершенно незнакомый крестьянам, пока еще не изведавшим спущенных властями колхозных распорядков. Последние со временем радикально переиначат сельские крестьянские миры России, безжалостно окостенят и высушат задаваемые чуть ли не вековым инстинктом крестьянские способы и манеры взаимодействия с природным целым. И вдобавок к этой, постепенно омертвляющей сельскую жизнь реаранжировке, власти создадут «совхозы» как социалистические госпредприятия с наемными рабочими руками. В этом новом организационно-технологическом мире подобный рассказ будет выглядеть как анекдотическое самоиздевательство, как дикость. А пока что Ирина, это «рослое дите», напрягаясь в черной и грязной работе, привычно стоит в стороне от каких бы то ни было льгот и пайков. То ли опасается, то ли не верит. По пейзажу этот фрагмент внутренне схож с той мгновенной стихотворной фотографией холодной крымской весны, которую сделал Осип Мандельштам в 1933 году, – где «в туфлях войлочных голодные крестьяне // Калитку стерегут, не трогая кольца…». Хуторская девочка Ирина Ситкина тоже сама не касается кольца, стукнув которым, можно дважды и даже трижды войти в заводской пищеблок. И через шестьдесят лет она оживляет, дискурсивно реконструирует эту, казалось бы, пустяковую житейскую мизансцену. Вероятно, это воспоминание важно для нее – в нем воссоздана живая, родственная, натуральная клеточка пространства минувшей жизни.

– В хуторе Крепеньком, тут, недалечко, родилась-то я. Да. Ну вот, значить. А у нас брат был, с пятого года рождения. Ну, меня-то постарше, а тоже он в детстве-то был. И он пишеть мне письмо: «Езжай домой. До совершенных лет добудешь, а тогда – куды хошь!» Ну, чего же?.. А мы его слухались, – он за брата, за старшего был. Ну, ежели не поехать – как же быть?!.. Я, значить, у них стала отпрашиваться, в заводе. Ни в какую! «Ты что? Не пустим мы тебя ни за что!». А я украдкой ушла. Ушла к этой сестре, какая там. А она была в Лужках, там, недалеко от Черепетца (? – В.В.). Да. И я пришла к ней. Она работала. И у них такая контрамарка была.

Я взяла, расписалась – Носова Ирина Кирилловна. А меня стали искать и пришли туда. Глянули – вот она!.. А сестра говорит: «Ну, вы чего?! – «Мы, говорят, ее ищем. Она чего же сбежала?..» Она говорит: «Вы ее не ищите и не обижайтеся. Она вот с такого года…» Ну, рассказала все. Она молодая – вы за нее ответите. Она же не должна тут работать. Ну, и все. И я приехала домой. Да, чего же я приехала? Да лучше бы и не уезжала оттель! Там уж я привыкла работать. Приехала я. В каком же?.. Ну, в 1933-м, в конце, наверное. В 1934-м меня проводили на тракторные курсы, учиться. Ну, и проучилась. Приезжаю весной… Поступила работать трактористкой. И в 1935 году проводили на комбайнера в Камышин – учиться. Ну, вот я и мотаюсь. Ну, тут это. вызов. У меня брат умер тридцатилетним. Умер. Я и осталась. Ну, не я, и мать еще тогда была, живая. Ну, работа-то. Я приехала, – он меня вытребовал.

А будь я там, я осталась бы там же работать. Ну, и туды не уехала. Теперь, на комбайнеров уехала. Проучилась шесть месяцев. Приехала оттель на ремонт в Березовскую (станция в 12 км к северу от хутора Атамановка. – В.В.). Крепенький, значит, хутор был Березовского района. В Березовской на ремонте пробыла весной-то. Потом – покос. Косить. На комбайн постановили. Но не комбайнером, а штурвальной – первый год. Вот проработала я. Уехала на ремонт. И с ремонта замуж вышла сюды, в Атамановку. Я вышла замуж в 1937 году, 26 февраля, зимним мясоедом. Ну, ничего. Ну, свадьба была. А у нас церкви не было. Мы повенчались. Ну, уже жили сколько. а потом батюшка приехал. Муж мой – кулугур. А я нет. И меня просили эту веру принять. Просили. Переходила я. Да. Я переходила. А чего же, сестры там были! И мать! Матери уж не было, когда я переходила. Они меня начали ругать: «Ты зачем перешла?» Сестрам говорю: «А вы где были! Вы зачем меня отдавали? Я сама не шла. Вы меня отдали!» Ну, я говорю: «Ну, теперь я что буду делать?! Ничего. Ежели уж помрет, и я останусь одна. Или что. Тогда я назад уйду.

Я выходила на двадцатом году. Я, чего уж. два года на комбайне работала, на тракторе. На двадцатом году. Тут сравнялось мне. Ну вот, и вот я, значить, это – перешла в веру. Они, сестры, стали ругаться. Ну, вот. А когда, вот, хозяин-то умер. Вот, он у меня в 1985 году умер. И я опять ушла в свою веру. Сейчас-то я не кулугурка. Ушла от них. Я им такое задание (вероятно, обещание. – В.В.) дала, сестрам. Ну, они, сестры. Нет уж их – поумерли, старшие-то. Вот и жила тут. И, значить, я в 1937 году вышла. И работала на разных работах я до 1942 года. А в 1941 году на трассу ездила, окопы копать. А в 1942 году меня директор заставил опять работать на комбайне. Людей-то не было. Мужчины-то ушли. И я работала с 1942 года до 1958-го. Ну, а потом у меня операция была. Да. Все эти годы на комбайне работала. Там – три года и тут – шестнадцать.

Медленное, риторически заторможенное, синтаксически неровное продолжение жизненной повести Ирины Ситкиной косвенно высвечивает еще одну существенную характеристику дискурсивных форматов крестьянского поколения, рожденного и выросшего еще в доколхозной, корневой русской деревне. Ее можно условно обозначить как дискурс заведомой, некритической подчиненности неписаным законам крестьянской семейно-родственной «гемайншафтности». Дискурс нерассуждающего следования настроенности рода и в то же время – покорность воле мужа, заставившего (с помощью подпевающей ему родни) молодую православную женщину перейти в старообрядческую (кулугурскую) ветвь церкви и веры, выглядит в этом прерывистом, толчкообразном строе повествования в его достаточно чистом виде. Полагающаяся в крестьянском мире подчиненность главе семьи, робкое сопротивление переходу в старообрядчество, выраженное не прямо, а косвенно (Ирина Ситкина слегка, робко пеняет сестрам за их потворство в этом житейском переплете), выполненное (спустя 40 лет!) обещание выйти из не своей веры после смерти мужа – все это сведено в рассказе Ирины Кирилловны в такой неразрываемый, порождаемый уже не личностью, а движением судьбы, событийный круг, что любые дискурсивные варианты (аналитизм, развернутое самооправдание, совмещенное с самокритикой) стали бы здесь не только неуместными, но и вызывающе-лживыми. В ее жизни так вышло, так выпало. Здесь снова в памяти всплывает максима Л. Витгенштейна: «Мир есть то, что выпало». И этот мир в его движении сам собой выправляет – пусть даже спустя десятилетия, спустя самое жизнь – упущенное, несообразное, несбывшееся.

– Брат, Носов Иван Кириллович, 1905 года рождения. Он умер в 1935 году. С пятого года он. Тридцать лет он прожил. У него заворот кишок получился. Тогда же не лечили. А поднял какой-то ящик. Ну, в «плодовощ» он работал. Еще он работал заведующим пекарней семь лет. Это он уже в Березовской. С Березовской жену брал и туда ушел. В Березовской работал в пекарне. И попала у него в хлеб склянка. Ну, не у него – он не месил, заведующий был. Ну, и отдали под суд. Сняли с работы, отдали под суд. Года-то какие были! Отдали под суд и, значить, присудили ему год принудработы. И в Раковку (станция ЮВЖД. – В.В.) – вот тут вот Раковка – отправили его отрабатывать. И «плодовощ…». Ну, какой-то ларек, что ль, был там, получал овощи и сдавал. Не знай, куда он там девал?.. Ну, он ящик приподнял, и заворот кишок у него получился.

И не лечили тогда. Он на девятый день умер, в 1935 году. Он тоже не ходил в школу, но читать, писать умел. Ну, я его спрашиваю, прямо, как нужно было. Я говорю: «Ванька! Ну вот, ты, вот, тоже в школу не ходил, не учился, а работаешь на таких работах?» А он мне ответил: «А там, говорит, дюжо грамоту не надо. Там голову надо…» Вот так он мне ответил. Вот и все. Как сейчас гляжу. У меня и письмо, не знаю, где оно?.. цело. Значить, умер. Написал письмо и. умер, не отослал. А потом жена его после отослала. Мы лишь пришли с похоронов, письмо получили. Это ж я еще девкой была. Семнадцать лет мне было. И оно у меня целое сейчас, письмо его. Ну, он нас учил. это. Как жить надо. Как?.. Чего?.. Нас шайка оставалась. У нас. Нас родила мать девятерых. Восемь девок было! Ну, энти малые умирали. Да не так уж малые.

А мы вот. Я не знаю, в каком году они поумерли, сестрыто?.. Сейчас нас две осталось только, сестры. Одна – в Украине умерла. Дочь уехала, а она – к ней. А другая – в этом, в Баку. Поврозь положились. А мы две остались. В Березовской у меня сестра, а я тут одна. живу.

Удивительное, быстро настающее, разом забирающее внутрь себя настроение возникает при чтении этого фрагмента рассказа Ирины Ситкиной. Рассказа на первый взгляд довольно неуклюжего, прерывистого, сбивчивого. Рассказа, где его информационные куски разложены как-то порознь, однако картина складывается живая, протяженная, рельефная, дискурсивно вполне определенная. В этом настроении соединяются тревога, сожаление, невозвратность, ощущение печального конца, покорная смиренность. В текущих житейских практиках это сложное настроение, как правило, упрятывается. Оно инстинктивно стряхивается. Дай ему разгуляться – и человек враз выбит из жизненной колеи. И поэтому оно редуцируется, быстро перебираясь в упрощенный, стандартный набор рядовых человеческих реакций. Для этой операции даже придуман некий риторический механизм, известное восклицание: «Да не бери в голову!» Эта оборонительно-защитная формула подталкивает к побегу из этого бытийного пейзажа. Или к его решительному изгнанию. Ведь в нем трудно, тревожно, смутно. Но в данном случае дискурсивный формат повествования как-то странно умиротворен – читатель может воочию наблюдать здесь глубинное свечение стойкости и ощущать некую ободряющую опору, материализовавшуюся в неведомо как сгустившихся квантах смирения, принимающего понимания и превозмогающего вытерпливания. И читатель незаметно погружается здесь в уже знакомый по прежним крестьянским нарративам дискурс успокоительного уравновешивания. В нем парадоксально сочетаются, с одной стороны, мимолетные жизненные пустяки и, с другой – поистине трагедийные, тупо давящие развороты судьбы. Это тот самый вид, тип, формат дискурса, который в своем развертывании способен захватить мир целиком, принять его и разместить в нем на равных правах любые – и налаживающие, и калечащие его – мизансцены. Как это для нынешних времен диковинно! Удивителен также по своему напряженному лаконизму печальный вздох Ирины Кирилловны «поврозь положились…». На исходе жизни она жалеет не о ее невозвратности, а о том, что уже не суждено отыскаться на белом свете общему краешку кладбищенской земли, где бы рядом покоились и она, и родные ей по крови люди. Мне кажется, что в этом кратком фрагменте весьма выразительно представлен не старающийся ничего объяснить и растолковать дискурс крестьянской самодельной выделки, – с его вполне внятной неразборчивостью, с его негладкой, но непрерывно повествующей, длящейся текстуальностью, с его разорванной, но укладывающейся в наивную, не засоренную штрихами и деталями картину, складностью. И именно такого рода дискурс – дискурс неприцельного, но, по сути, снайперского выхватывания фактов и их лаконичной, синтаксически неуклюжей, но мастерской расстановки, вполне в состоянии пробиться сквозь заведомое, даже бесстрастное, даже отрешенное молчание этого рассказа. Этот дискурсивный формат – по сути своей – не нуждается в каких бы то ни было разъясняющих конструкциях. Он скупо и полнозахватно демонстрирует общую сложенность тогдашней жизни и уверенно дает слово миру, где росла, жила и трудилась Ирина Ситкина.

– Ну, я-то, видишь, – я же на тракториста. Я же там подучилась. А уж на комбайнеров, так. Года-то малые были. А нужда-то, она была у нас сразу. Ай! И шесть месяцев я проучилася, и получала 86 рублей я. Полторы сотни нам. Сто пятьдесят. Но энто там вон – на столовую, и в баню, и, там, в кино. Нас тоже гоняли строем, этих учеников. Ну, я никуда не попадала. В столовой, правда, я ела. А в кино. Как погонют нас в кино. Ежели я дорогой не выйду из строя и не уйду в общежитие, то оттель. Вот зайду в этот, в чулан (имеется в виду помещение, сени, где впускали в избу-кинозал. – В.В.): «У кого билета нет?» Скажуть: «У мине…» Хоть мужчина, хоть кто. Я сейчас вынимаю билет, отдаю и пошла назад. Я ни разу не была в кине. Как же я буду? Я – грамотная такая!? (С иронией) Я прохожу, а отвечать-то?.. Меня не спросять: «Ты была в кине?» А спросять: «Чего учила?». Со мной были трактористы и учились на шоферов. Наши же подруги, отсель. Так они уже учились. Они. Им легче учиться было. А я ничего не знала. Я только там и училася.

Кем она работала, сестра Мария? Ну, как сказать? Да на разных работах. И у скота работала. Во время войны бригадиром работала. А после – тоже. То на ток ходила. Она не работала на тракторе. Она тогда в девках была. То портняжила. Так и не училась. А еще одна сестра?.. Да, мы сейчас двое живые, а энтих уж нет. Ну, одна сестра работала на ферме, заведующей. И на коровах молоко возила, сдавала. И корпуса крыла – крыльщицей была. Это старшая. Анна Кирилловна. Она Денисова, по мужу. А так – Носова. Мы все Носовы. Мы все неграмотные. Мы все. Ну так, сами по себе учились. Еще сестра. Тоже она умерла. Нет ее. Аксинья Кирилловна. Аксютка. Тоже Носова, а по мужу Кузнецова. Работала она в бригаде. Работала. Ну, там, косили они. И на жнейке сваливала. и все. А потом, в 1942 году, мужа проводила и осталась тяжелая. И обродилася. А ее поставили молотобойцем в кузню. От дитя далеко уезжать. Да. И тут она. наверное, жаркая была, остыла. Ну, болела у нее печень. Ну, она так, помаленьку и работала. Она долго после этого жила. И вот у ней, – какую это она родила, последнюю, – девочка-то. Вот, она, значит, у меня воспитывалась, училась.

Муж – Ситкин Трофим Иванович. Он – с восьмого года. Мы с ним труженики обои – на комбайне работала, на тракторах. Умер В 1985 году. Восьмой год доходить. Вот, восемь сравняется, – одна живу. Он работал трактористом и бригадиром. Работал и комбайнером. Ничуть не учился нигде. Вот дом этот мы сами строили. Я все ездила – вроде уж, это, я подучилась. А он?.. Ну, расписаться мог. Родители. Ну, вот – мама. Как она, мама, жила?.. Народила детей, воспитывала одна. Я ее спрашивала, когда сюды уж вышла: «Мама, как ты с нами жила?..» А она говорит: «Да так и жила. Когда накормлю вас, когда не накормлю…» Она была у нас смирная женщина, покойная. И вот мы от нее не слыхали ни разу, что, вот, там. надоели дети. мне было трудно жить. Как она переживала! С трудом, но не рассказывала. А эта вот – Аленушка. У нее двое детей, ну, трое. Осталась одна: «И как же я с такусенькими останусь?!» Я терпела, терпела и говорю: «Да ты что ль одна осталась?.. Вот такусенькие! Самой старшей 14 лет, а младшей – я говорю – это. ну, с 1918 года. И вот, шестеро, – я говорю, – у матери было. Как она?!..» И вот никогда она не рассказывала нам, как ей трудно было тады. трудно. Как ее звали, матерь? Анна. Ой! Господи! Весь хутор звали по отчеству. Савельевна, Савельевна. Была она Хорохоркина. Она – с Дорожкина (хутор в 20-м к востоку от хутора Атамановка. – В.В.). А так-то – Носова. Она тоже неграмотная была. А работала?.. Тогда ведь по себе жили. По себе и работала… Дома. И не дома. Ну, чего ж дома? С детьми – и эдак же в полях была, и на жнейке была, да и все. Да и дома. Все дело шло. И вот колхоз стал. В 1929 году колхоз организовали. А мы рады до смерти! Хоть. Ну, все надо было: жнейки, быка и все. А в колхоз мы же пошли работать. Я в 1930 году пошла работать. А мне – колхоз стал – мне тринадцать лет было. На четырнадцатом году я пошла работать. А энти старше были. А все равно одна только… нет… две были женаты. Вот. И все мы вышли на работу с первого дня, в 1930 году. В 1929 м организовался, а в 1930 году вышли на работу. Бригадир вызвал маму туды, в бригаду. И вот, зять приходить. Там гдей-то был – далеко, в лес, что ль, ходил?.. что-то делал?.. Приходит туда, в бригаду, да и говорит: «Мама, ты чего сюда пришла?» Она: «Да как же я?.. Иван Иваныч назначил на работу…» И он тут, бригадир, стоить. Он говорит: «Мама! Ты иди домой. А ты, Иван Иваныч, больше не наказывай. Ты видишь, нас – бригада? Мы ж домой придем. Все. Мы все сразу…» Рады до смерти, что колхоз стал. Ну вот, тут уж она дома была, как колхоз стал. Тут уж она не работала. В колхозе не работала.

А отец? Вот, думается, – я его ничуть не знаю. Ну вот, в 1921 году он это. отступил. Ну, я не знаю, как он это. Кирилл Иваныч. Он тоже был Носов. Они одногодки были, с мамой. Их не венчали – они молодые были, женились-то. Тогда же мужчинов женили скорей, чтобы. Паи какие-то давали на них. Ну вот. Вот – он пропал. Мы не знаем, где? Он в войне умер. До войны мы тут по себе жили. Он тоже работал в хозяйстве – свое было. Я родила одного. Он умер малый. Ну, почти год он прожил. В 1938 году я родила. То есть. Ну да, в 1938-м. Я 30 января родила. А он в 1938 году, 16 декабря, помер. Он год не прожил немножко, мое дите-то. Вот у меня и перерыв был это. что я на комбайне не работала. Тут, в бригаде, ходила. Ну, чего же?.. Я похоронила двух. А потом его двоюродная сестра обродилася и два часа жила. И умерла. И я этого дитя брала, мокрого еще. Он сперва сосал, а потом не сосал ничуть. Прожил четыре месяца и умер. А дите было расхорошее. Бывало, приеду в Березовскую больницу. Проверять. Да и говорять: «Редко такие дети. ну, так растуть и так у матерей грудь сосуть, как это дите…» И вот отец приходил.

Думаем – мы так говорим – что глазливый он. Сглазил! И враз! Он трое суток не прожил и помер. И вот я двух похоронила.

Отец мой в хуторе Крепеньком родился, а мать в хуторе Дорожкине. Да тут. все это, конечно, лишнее, наверно, будеть. Они, он самый – отец. они приехали. В общем, дед, его два брата приезжали из этой. Краснодар. Вот, станица, забыла уж какая? Из Кубани, кубанская станица. Приехали трое: сестра и два брата – в Крепенький, на лошадях. Сестра не хотела ехать – как бы ночевали. Они казаки были. Вот. Кубанские казаки. Ну уж и действительно! Плясуны, игроки, деловые. У нас сейчас в Березовской от этой сестры два сына. Ну, ужасть! Не учились нигде, а сделають все на свете. Вот – все!.. По плотницкой части, хоть по какой. Вот страсть какая! И брат, вот, у меня такой. Он 30 лет прожил. И отец все на свете делал. Вот он тут печку ложил, чеботарил. Ну, ремонт, ну, все. И вот, и все. А я тоже такая зародилася. Я не знала, что не умею делать. Мне лишь глянуть. Мы с ним поженились. А у него хата-то маленькая, а печь здоровую сложили. А он говорит: «Вот перекласть бы, что ль, – нам тесно…» А я говорю: «Да, конечно. Чего же вы такую большую сложили?» А он говорит: «Ну вот, Фенька Дюдиха. Я зайду к ней, попрошу. Она перекладеть…» Я говорю: «Кто?!» – «Да Фенька Дюдиха». – «А кто она?» А я еще не знала. – «Ну, да женщина». – «А я кто? – я говорю. – Ты женщину приведешь?! Да это ты чего? Да как же ты?!..» Я еще прожила-то чуток с ним. Я говорю: «Да так! Так! – я говорю. – Я буду разваливать – буду видать, чего там есть…» Да сложила-то какую печь! И грубку (небольшая печка с плитой. – В.В.) на загнетке. Сперва грубку сложила. Потом на нее печь сложила, да с лежанкой. (Смеется.) Да вот делов, я говорю, поработала. Да вот дом сделали. Сделали дом. Это наш он. Строились мы с ним. Вот в чулане наверху проделали оконце. Там видно чуточко – ни окна, ничего. Когда остов-то (видимо, речь идет о свежем срубе. – В.В.) был, светло было. А потом, когда помазали, – темно. Я говорю: «Труша, да это чего же такое? Будем в темноте-то? Нужно окно…» А он: «Да ты что? Помазали, переборку сделали. Все уж поделали. А ты чего?» Я больше с ним разговаривать не стала. Он на ремонт пошел в МТС – с восьми часов до двенадцати. Лишь ушел, сейчас я глину отвалила. Это повыбила. Раму сделала. Сама. Да. Коробку сбила. А окно у нас было целое, с того двора. Мы перешли. Мы крайние от Рогачей жили, а теперь тут построили. Ну, это все поделала. Влепила и все помазала, все. Он пришел – уж окно стоить. За четыре часа. (Смеется.) Долго ли мы дом строили? Да чего же мы долго? Мы, значит. Одно лето мы отработали на комбайнах и сложили кухню из саманов. Ну, в кухне мы зимовали. И в эту же осень кухню сложили – перешли с энтова двора и сруб сделали. А весной уж покрыли и помазали, и все поделали. Отделали и покрасили, и зашли в зиму. В пятьдесят восьмом. В пятьдесят седьмом мы переехали сюда, в кухню. Перезимовали. А в пятьдесят восьмом зашли в дом, поселились.

Здесь Ирина Кирилловна, отвечая на вопросы интервьюера, начинает свой медленный, с отвлечениями, переходами и расширениями, рассказ о родне – сестрах, отце, матери, муже. Дискурс крестьянской повседневности, где все ее акторы развернуты и погружены в непрерывный, безраздельный и соединяющий их труд, также отмечен соответствующей перечислительностью и риторически сглаженной констатацией общей и неизбежной трудовой судьбы. Это – общее ощущение от рассказов представителей старшего поколения. В любом из таких повествований явственно ощущается гравитационная тяга общедеревенского социума. Что это? Видимо, это не что иное, как явная, но слабеющая со временем индукция крестьянской общины, которая очень неслучайно звалась (да и сегодня порой обозначается) «миром». Крестьянским миром. Литературовед и философ С. Г. Бочаров, вдумываясь в смысл заглавия главного романа Л. Толстого, писал, что мир, социальный мир, в частности, крестьянский мир, – «это одновременно “все люди”, малая вселенная, и мирное, согласное сообщество людей – сообщество и согласие»[34]. Однако, эпически и чаще всего бесстрастно разворачивая свои информационные перечислительные ряды, крестьянские дискурсы редко обходят сигналы чего-то особенного, выделяющегося из общего «мира», явно различимого на фоне общего согласного строя. Здесь, как мне кажется, наблюдается развитая крестьянская способность ненастойчиво, но ловко ловить всплывающие детали и фрагменты бытийного пейзажа. Здесь сказывается навык и привычка примечать, точно схваченная еще А. С. Пушкиным в его памятном «Дуня, примечай!» из «Евгения Онегина». Ирина Ситкина в своем повествовании тоже примечает за близкими ей людьми их особенные личностные профили – но без анализа, без подчеркивания, без удивления, без упоения. И это систематически повторяется. Вспомним о «примечающих» Иване Цаплине и Кулаге, вспомним про мачеху, научившую (за самогонный гонорар) деревенского парня валять валенки, вспомним и других персонажей крестьянских повестей. И эта приметливость вполне соответствует общей устроенности крестьянских дискурсивных форматов с их способностью захватывать целый мир и – уже на этой основе и в этой принимающей интенции – различать и эпически бесстрастно вделывать в общую картину отдельные, имеющие особое место событийные констелляции и нестандартные персональные приметы.

– Ну, у родителей у моих семья какая? Ну, бедная, конечно. Ну, а так. Все у нас тут делово было. Скотины много было – а то как же? Быки, лошади. В колхоз пару лошадей да пару быков сдали. Ну жить, конечно, трудно было по себе, единолично. Тут колхоз пришел. Ну вот мы – семья наша, – я же говорю, я уже сказала, что с радостью в него зашли. С радостью! Ну, все было нужно. Ну, женщина, мать. Мужчин в семье не было. Тут и брат умер. Ну, что же? Как же было жить? А когда в колхоз-то. Тогда мы пошли работать и все. Проработали. Чего заработали – нам платят. У нас ни быка, никого. Мы ж посдали все. Ну, корова-то была. Ну, овцы были, – когда по себе жили. Ну, так. птица какая, свинья. Много тоже не водили. Ну, у нас – мы жили в Крепеньком – был лес. Желудки там собирали, – свиньи всегда были. Вот для нас это жизнь – колхоз. И также совхоз. А совхоз – тем и более. Видишь, сейчас уж нас что: «Да, вы там тогда как работали?! Вы за палочку работали!» Так нам эдак жизнь давала!.. А сейчас они вон – за деньги. Да еще этот переворот! Вроде трудно – у меня ж ничего нету. И еще такие есть там, несколько женщин. А работают какие же? На ферме-то все было. А теперь – у них. По три коровы иль по две, там. А свиней – шайки! Свиньи свои поросятся и все. Идеть сейчас бесхозяйственность. Да одно расстройство про это слышать – и в Москве, и скрозь. Сейчас им и вовсе лучше. Нам и выговорят, и где уж мы там. Ну, все равно – жить можно. Чего же!? Получаем. и я занимаюсь. и плохо хожу. Вот у меня – рука больная. У меня левада (загон под картошку. – В.В.) хорошая. Я картошки насаживаю. Ну, не как на одну, а на семью. И лишняя бывает. Ну, болей частью раздаю. И вот, как-то получается. Вот, мы тут, в хуторе, только одни такие. Сам он у меня такой, я тоже. Мы не взяли ни из колхоза, ни из совхоза. Мы не могли взять. И я не знаю. и транспорта своего не было. И мы сейчас. Ну, его уж нет. Я не представляю, как мы прожили! Без ничего! И все у нас есть. Все есть!.. И жили, и на работу ходили, и гуляли в компаниях с товарищами, и все понажили. На себе все понажили. Вот. Ходили. А потом я приготовила для смерти все. Его – это все ушло, а мое – вон лежит (открывает шкаф и показывает). Вон чего, – это со мной пойдеть. Вот, на кладбище. Как я одна – обед будет когда иль нет?.. Вдруг умру, и не пройдуть обеды – три обеда. Я взяла и в Михайловку (город в 60 км к западу от хутора Атамановка. – В.В.) батюшке отвезла, за три года отдала деньги. И тут все три года делала: и девятый, и сороковой, и три годовых. И отдала. Покупала я это. барахла, костюмы, там, ему и себе. Чтобы, пойдеть на пенсию, чтобы сесть на лавочке в новом. И это все продала, ненадеванное. Он не успел надевать. И барахло было и сейчас есть. Я не знаю, чего у нас не было?! А денег. 28 рублей я получала, когда он помер. А он больше ста рублей никогда не получал. Вот на них мы жили. А люди телегами привезуть и зерно ссыпють, и солому привезуть, и все. А у нас транспорта не было. Это дивно! Все своим трудом, вот – все! И вот, вот как-то оно. как все равно у нас растеть (с удивлением). Тут вот. Даю людям, а оно все остается. Это у нас здесь как-то смех был. Страсть и все! Пришел один мужчина, и чегой-то. Под полкой стоит кастрюля с яйцами, а там было девять яиц. Он говорит: «Тетя! Ой! Ну, яиц у нас нету, а я хочу. Давай, я их заберу». Я говорю: «Бери». Он взял эти девять яиц. А я пошла – да 10 яиц сняла. Я говорю: «Вот и все». Вот, такая вот жизнь идеть у нас, вот, все время. Как вот, господь. Хоть говорят – нету, но он есть.

Этот фрагмент – нетипичный для нарратива Ирины Ситкиной пример перебрасывания во времени и, стало быть, пример рассуждения, некой сопоставительной аналитики. Для корневых крестьянских дискурсов это редкость. Рассказывая о своей колхозной судьбе, Ирина Кирилловна сравнивает минувшие и нынешние, уже, в сущности, капиталистические, порядки в крестьянских практиках. И относится к ним не то чтобы осуждающе, как большинство тогдашних наших респондентов-стариков. А просто – «бесхозяйственность», «расстройство». Это не оценки, а элементарные житейские наблюдения. Однако общая дискурсивная тональность резюмируется в ощущении потрясающей нетребовательности и спокойной терпеливости. Для рассказчицы даже не долгом, а жестким императивом выступает потребность покинуть этот мир, что называется, по-людски. Этот императив настолько категоричен, что Ирина Ситкина сознательно сделала меня свидетелем, достав с полки шкафа и развернув погребальное одеяние. Мирской обычай соблюден и крепок – пусть даже он на ней прервется! Кажется, именно это настроение питает эпическое спокойствие дискурсивной картины мира, в которой на равных правах размещены и богатеющие фермеры, и нажитое скромное имущество, и выходной костюм покойного мужа, и неубывающее довольство по части спокойно раздариваемого провианта, и божественное провидение. И все это – в нескладной, очень темной при первом прочтении, мозаичной речевой картине. Однако в ее предельно скупой, аскетической организованности запрятана такая информационная и этическая мощь, что нельзя в очередной раз не поразиться чудотворности русской речи и неподражаемости крестьянского натурального дискурса.

– Я своих дедушек, бабушек не помню. Нет, нет. Они рано умерли. Да. Знаю, что бабушка. Это уж мама рассказывала. Отцова мать ходила в Киев, в Украйну, в церкву. Пешкой ходили. Я не знаю, сколько месяцев они ходили? За святой водой. Принесли воды. И я уж эту воду видала. Ей уж, этой воде, было 60 лет! Угу. Как слеза! Ну, так. мы божественные со всех сторон. И с отцовской стороны. Про соседей расскажу. Ну, всяк было. Всяк было с соседями. Ну, все. Так, какое-то покорение было. Что-нибудь такое. Ну, детей нет. То через детей у кого-то все. И я покорюсь. Ну, долго не серчали. И я так со всеми говорила: «Ругаться можно – без этого обойтиться нельзя. Оно ни с чего – с малого до большого. Но серчать нельзя!» Вот мы, со сношенницей (имеется в виду жена деверя, брата мужа. – В.В.) прожили на том дворе. Когда мы дом-то построили, то с их дома сейчас съехали. Это мы там в одной хате жили, через стену, двадцать один год. И тут сколько живем. Ну, когда мы. Ну, с 1957 года мы тут живем. Они перешли – они сразу в дом вошли, зимовать. А мы-то в кухне зимовали, а оттель сразу ушли. И когда чего-нибудь там. Вот. А никогда. чтобы, это, не поздоровкаться или чего. Мы так вот не делали, как вот люди – ругались дюжо или чего. У нас этого не было. Да и мы вдвоем жили – мы с мужем жили неплохо – хорошо мы прожили. Пятьдесят лет я с ним прожила.

Соседи нам не помогали в стройке. Да. Ну, так, – если что попросишь. Ну, как-то нам. нам это люди. Сделаю я сама, все. Я штукатурила сама. Никто нам не помогал. И дома-то, вон, одна. Не знаю я, каких раньше было больше в Атамановке – бедных или богатых. Кто его знаеть? Тады как-то, видишь, оно перепутано. Дюжо-то богатых не было, чем сейчас – машины, да все есть. А тады, ежели скот есть, да спять на полатях, ватолой одеваются. У нас кулачества не было. Но все равно. Вернее, так много не было. Но жила в няньках я у кулаков. Да. С детства, до колхоза. Да как я жила в няньках? Жила я у двух хозяев. Ну, одним словом, и дитя нянчила еще меньше, чем должна бы делать. А уж когда в колхоз вошли, тринадцатый год мне пошел. Ну, тут немного я прожила, после колхоза, может, с год. Семья была большая – три мужчины. А двоюродная сестра она мне, – эта взяла меня в нянькито, – перестирает. А тоже и новое было, да и старого много. И сейчас все перестирала, накладеть мне – садись, латай. Вот я и сижу, латки латаю. Чего же мне? Я не знаю, сколько мне времени было? Колхоз организовался, мне тринадцать лет было. И вот так вот! И вот и в других богачах и полола, и все. Чего заставят, то и делала. Но нанималась-то в няньки. Ну, доставалось работы. Но мы ее не боялись. Я не знаю, как это?.. Такое сложение было у нас. Мне никогда тяжело не было, я ни разу не замучилась. Ой!.. (Вздыхает.) Развитые все. Это я на операцию попала в Волгоград. Это в каком же я году? В шестидесятом году. Ну, и врачи даже собирались, несколько врачей, поглядели меня. Всю смерили чего-то – и руки, и все. Одна говорит: «Такой не было!» Какие мы стали развитые. «Это просто, говорит, – страсть какая-то!» Ну уж и работала-то! Есть чего вспомянуть. И на все дела – лишь глянешь!

Мне в своем дому жить хорошо. Строили по себе. Ну да, нравилось. Мы вот сразу сделали. Мы сделали – там хода не было, в энтой хате (имеется в виду смежная комната. – В.В.). А мы сделали туда ход, чтобы наскрозь. А то с нами будут мучиться: детей нет, выносить-то люди будуть. (Речь идет о выносе гроба. – В.В.). И дверь сделали прямо. Хозяин умер, и там. И его, все это, сделали. Вынесли. Все себе приготовила. Вот – все. Я не знаю, как люди? Помруть – ничего нету. Ну как же они жили!? Ну, а я вот, скрозь собралась. И тут жила, все было, и с собой все приготовила. В Украйну себе заказывала: и рубаху, и это. халат, и все. Ну, все у меня есть: из церкви покрывалки – и у него, и у меня. Ну, все, как надо. И одевать гроба – все есть.

Чем вас кормили в детстве? – меня спросять. А мы страшно рослевые были, здоровые все были. Меня звали жалмерка. Жалмерка. Жалмер – это солдат. А я кричу: «Мама! Это чего такое?» – «Ну, ты чего? Вот, есть. ты же полная…» И вот так вот. Да ничего – чего мы ели?! Ну, конечно, хлеба у нас редко когда хватало. Картошка была. Болей частью тыквы. Калуны или как? Ну, тыквы, в общем, по-нашему. Каши всякие. И парила, бывало, мама на сковороде или, там, в посуде. И вот это у нас до отвала было, этих тыквей. Страсть какая-то! Это всю зиму до отвала, и лето. Вот, только этим. А что так? Ну, что будеть в таких детях?!.. Ну, была у нас там скотинешка. Коровка. Молоко, конечно, было. А чего же? На нас все надо было. Все. А в войну вот – я не скажу. Я живая, и вот тут я жила. и все. Хозяин у меня на ремонте. Он уйдет туда. Его не брали, он по брони оставался. Бронь была на нем. Он не воевал. Ну, все туда. А дома. вот уезжала, я говорила, что работала далеко. На быках ездили. Уезжаю рано. Ну, в общем, до рассвета мы уезжали. И приезжали поздно. Часов не было. Мы даже не знаем, когда едем, когда приедем. Вот так вот проработали. Я не знаю, чего я ела? Я не скажу сейчас, чего ела.

У нас ничего не было.

В 1946 году был большой голод. Ну, мы уж работали на комбайне и не выполнили. То мы выполняли – нам давали 25 пудов. И вот мы как-то выкручивались: и птица была, и сами все. А это – не выполнили. Вот я тебе рассказываю: люди из нашего комбайна брали, а мы из своего не брали. Вот крошечки. Что было, то и было сдано. Ничего! Ни откель ничего! И так глянешь, там, на людей. Да что я, не гуляла что ль, на свадьбе?! Идтить туда. А мы сорок две свадьбы прошли! Это с его стороны. А своих я не считала. И всем рубахи и платья, все кидали. И только, вот, его нету. А я говорю: «Ну чего же мы друг дружке не сказали?..» Он бы сказал: «Мы чего ходим? Даринки дарим, а сами?!» Мы на себя не глядели как-то. В контору. Как праздник, так в контору нас директор звал. Ну, как работали, что ль. Вот и так ходили, гуляли. И очередь была, и свадьбы. Детей своих нет. У этих, у товарищей, всех в армию провожали, встречали и на свадьбу ходили. Вот страсть какая-то была! И ни разу пьяные не были. И на свадьбу пришли, а он и говорит: «Иришка! Я ничуть не хочу пить». И я говорю: «Не хочу». Бросили пить на свадьбе. И еще три свадьбы обошли – не пили и все. А люди чего-то запиваются – не могут без нее? А мы. Он сказал. Слег он у меня, долго хворал. Хворал он у меня. А мы уже дорогую водку не смели покупать. Шесть рублей, семь рублей. А мы три рубля, да пять – самая дорогая была. И вот, как привезуть, я бутылочку возьму. То день рождения кому или же, вот, день свадьбы нашей. А я говорю: «Ну, давай выпьем, хоть покушаем. А то и не покушаем…» А он: «Ну налей мне в стакан вот столько…» Я налью. А он только ко рту – то закашляется, то. И бросить. И ни одну бутылку не выпили. То придуть гости. Иль растираться будешь, там, раза два-три. и все. Вот, так вот прожили. А гулять страсть как ходили! Ну, идем вместе и приходим вместе. Мы и пьяные никогда не были. Или пришел – чего-нибудь там сказал? Или пошел и где-нибудь там бутылку спросил? Этого мы не знаем ничего. И деньги в руки никогда не брал. Все есть. А ими (деньгами. – В.В.) я всегда руководила. И все у нас было.

Здесь перед нами в довольно высокой концентрированности появляется дискурс речевой неполноты, точнее, дискурс фрагментированности в изложении фактов и событий минувшей жизни. Еще точнее – дискурс систематического умолчания и умолкания. Представляется, что причиной этого выступают не забывчивость пожилой рассказчицы, не особенности человеческой памяти. Я предполагаю, что здесь мы можем вживе наблюдать интереснейший феномен – целую серию дополнительных, прихотливых маневров и разворотов жизненного мира крестьянина, когда этот мир, оставаясь дискурсивно захваченным целиком, всплошную, вдруг становится информационно и сюжетно разорванным, как бы пунктирным. Почему же и здесь, и в других местах нарратива Ирины Кирилловны данный феномен имеет место? Мне кажется, потому, что этой крестьянской женщине нелегко в процессе устного рассказа свести концы с концами. Она, конечно, понимает общую настроенность собственного жизненного мира. Но ей трудно уравновесить и обобщить происходящее, выстроив некую связную, обдуманную линию жизни. И поэтому в данном фрагменте (да и в целом ряде других) налицо лишь точечное, отрывочное, мозаичное проступание событийного целого. И это, надо полагать, – естественное следствие присущих субъектам крестьянских речевых миров привычек нерассуждения, нерефлексивности («peasants – largely unreflective many»), на что в свое время проницательно указывал Р. Редфилд. Это сигнал натуральной синтетичности сознания рассказчицы. Прожитая жизнь лежит в ее памяти цельным куском, закругленным пространством. Раз за разом воспроизводя отдельные, выхватываемые из прошлого, детали целого и будучи поэтому композиционно невнятным, дискурс добросовестного свидетельствования позволяет слушателю самому реконструировать жизненную панораму аналитически, передвигая и монтируя эти рассыпанные и слегка освещенные фрагменты. Вообще говоря, недоговоренность в изложении, его информационная и эмоциональная скупость парадоксально свидетельствуют как раз о наполненности существования рассказчицы, о ее захваченности миром повседневности – этим «живым беспорядком», который надо привычно, без рассуждений и жалоб управить и избыть. Дискурс недоговоренности – это оборотная сторона дискурса полноты. Изначально целостный крестьянский мир не «рас-сказывается» в его взаимоподдерживающих деталях, не «рас-стилается» в плавной и завершенной панораме. Мир дробится и разрывается, становится россыпью событийных сгущений, но не превращается при этом в дергающийся и непредсказуемый дивертисмент. В информационных разрывах, в зиянии повествовательных трещин и в тишине молчаливых пауз этот мир хорошо различим – деревенский, локальный, узкий, циклический, монотонный. Но – целый.

– Ой!.. (Вздыхает. Долго молчит.) Скажу, как с родителями жила. Старше меня были. Старшие ходили по работникам. И у нас у всех все было. Вот чего нету – шубы нету белой. Нанимается. Шубу мне возьмуть. Эти самые, кулаки, что ль, их называют, они тоже трудяги были неплохие. Вот, или крытые шубы, или пальто, или что-нибудь. Ну, что нужно. Гейши тогда пошли. Это – с карманами пинжаки такие. И у всех все было. У всех все было. Я не была в работницах, только в няньках была. И вот мне помогли курсы комбайнеров. Шесть месяцев. Что я себе поделала на эти восемьдесят рублей! Я восемьдесят шесть получала. Энта говорила: «Что-нибудь куплю съесть. Да мыла возьму…» – «А не знаешь, тут, в Камышине, конфеты есть или пряники, или что?» Я ничего во рту не держала, не брала. Только на столовой. И потеряла карточку в столовую. И было сколько?.. – неделю, когда будут выдавать. А у меня ни копейки, ничего. Я заняла семьдесят пять копеек, купила килограмм хлеба. Ну, и неделю прожила. А на себя два пальто купила, пинжак, ботинки и все такое – ну, легкое.

И материю привезла. Покупала в Камышине. Что ежели мне надеть, я на базаре беру. Там, в Камышине, толчок был и все. Вот. И я, как получила, скорее в магазин. Набрала все. Тогда все-таки дешевое было, материя-то. Я все же набирала. Ну, все – до подноготной. И с этим я замуж вышла. И денег привезла. Денег привезла. А зять наш, сестрин муж, учился тоже на комбайнера. На комбайнера проводили его, это за Михайловкой он был. Он приехал в гости. Ну, приезжал домой.

А я оттуда приехала, привезла денег немного. И говорю: «Кум, возьми эти деньги и купи мне шубу или какой-нибудь клочок. Все у меня – польта есть и пинжак. А вот шубу. Шубу или чего-нибудь…» Так он мне привез шубку. Воротник хороший. Но не новую. На базаре он только взял. Но все равно хорошая. И у меня все было. Вот все. А этого-то, что не было, – энтим сеструхам-то пораздали: там, прялку или, вот, благословление, ножницы овечьи – это все покупали, перину и сундук. Это в людях брали. То уж я заработала хлеба и то же самое – брала на свое. Сама все на себя делала. У невесты обязательно перина должна быть и сундук, да. Ну, а как же? Да все!

А то уж со мной и три перины, и все. и дом сделали. А вышла – ничего. От семьи отошел, от детей, ничего – горшочек один дали. И он лопнул и все. Я пошла в Крепенький, рысью бегала за чугуном. И вот с этого горшочка мы вот все нажили. Вот, как наша жизнь пошла. Это вот есть чего рассказать, какой труд был наш. Ну и экономство. Немножко получали денег, и деньги у меня всегда были. Вот, всегда. И мы не знали, что это такое – нет денег. Говорять: «Ну, как же это они у тебя всегда есть?» Я говорю: «Я знаю, что в месяце тридцать дней. Я чего же буду тратить?» Всегда оставалось, хоть сколько. Когда реформа была – обмен денег. А он получал 400 рублей, хозяин мой. Было 400 рублей, ну сколько, 40 рублей получили. И мы вот на них долго жили. Так вот я думаю: «Как же это так, что они у нас оставались? Чтобы жили и оставались?» И я сделала такую копилку. Вот она у меня стоить. Вот, обшила и туда складала по пять рублей. И прошло семь месяцев. Привезли тумбочку. Вот она стоит, 35 рублей. Я вынула из копилки, купила. И все. А это вот шифоньер и там это, барахло, – когда ушел в отпуск хозяин. Он за месяц получил и за отпуск. Когда идет в отпуск хозяин, обязательно какая-то у нас вещь. У нас сейчас одеяло лежит атласное, двухспальное, новое еще, с этикеткой. В отпуск он пошел и купил. Я уж забыла, в каком году?..

Уж работал. И я говорю: «Ну, чего ж? Умер – 77 лет было. Это уж он сколько – с шестидесяти лет не работал? Да. Восьмой год лежить, и одеяло лежить, и неодеванное!» Теперь сестре я говорю: «Ну чего же делать из нее? Материя лежить у меня и вата. Выстегать себе сейчас?» – «Чего ты будешь стегать?! Одевайся новым. Оно атласное, хорошее». Я говорю: «Нет, нет, милая моя! Вовремя не одевалась, а теперь – ну чего я?! Под восемьдесят! Нехай лежить!..

Мы кролов водили последнее время. Ну, кролов, кроликов пуховых. И вот я работала день и ночь. Пряла, вязала, продавала. Продавали где? Да тут. Бегали – на базар не давали отвезти. Я не знала ни цену, ничего. Лишь скажуть, и все. 25 рублей, а по двести грамм в косынке. Косынки вязала, ну, и платки вязала. И вот этим вот. Вот такой труд был. Все сами вязала. Сама, сама. А как же? Сама вязала, и пряла, и щипала. А внук хорошо кормил. Хорошо – пуху много было, хороший пух. И я как стандарт взяла. Вьюшку напряду – нитков сколько, знаю, и вес пуха знаю. И у меня все одинаковые косынки. И вот уж сколько лет, как он заболел. Он тоже болел. Как заболел он у меня, хозяин-то, мы их перевели, кролов-то. Ну, пух, правда, был. я работала. И у всех косынки целы. А на базаре купять, с месяц поносять, и у них – марлечки, вон. Да они лишь ниточку-то обвяжут и все. (Вынимает косынки.) Я и на машинах научилась, и скрозь научилась. Вот гляди, какая она у меня. (Показывает косынку.) Она еще не распушилась. Когда она выбьется, тогда носють и какая-то страсть! И распушится. Там она еще не начинала пушиться – будет ужас! Сколько времени вяжу одну косынку? Да если поверишь – скажу правду. Вот, когда я напрядаю. Вот, у меня стандарт, – вот прялка у меня и вьюшка. Я как полную напрядаю, как раз косынка. И напрядаю две вьюшки, навариваю щей, готовлю, что обедать. И сажусь. За неделю две. А сколько платок – я не считала. Я тоже. Я быстро вязала. Не знаю сколько. А племяннице вязала платок-то, как одеяло. Да этими, жучками. Ну, платок-то, я не знаю. Ну, вот сейчас она в Одессе живеть. Тоже, заехали (с иронией). Это ведь нитка-то – сороковка (показывает платок), а толщина-то. И когда он вылезеть. У меня, вон, валяется первая косынка. Сделала тонковату, и взяла по ней прошла, по этой нитке еще прошла, и вывязала. Так я ее и на себе носила и расстилала, а сейчас подпоясываюсь. А она нигде не выбилась. А только лишь начинали. Я забыла, в каком году? Да, наверно, в 1960-м начинали водить-то кролов. Да вот, я же говорю, я не знаю, чего такое, что не умею-то. Я же работала на машинах, и тогда мне некогда было. А когда бросила все, тогда вязала. Ну вот, я вязала. Я больше косынок продала в хуторе. Придуть, закажуть, и, пожалуйста, сразу вывяжу. А в последнее время только двадцать пять рублей брала. (Смеется.) Кому так. У его родных у всех. И платили там по двадцать рублей, по двадцать пять. И за так вязала. У всех есть косынки, платки. Вот у одной – шестеро дочерей. Ну, она как? – свои были. Потом, значит, как они сделали: у ней двое детей было, она вышла замуж – и у него двое детей. У него жена померла. И у них двойня родилась. И всего шестеро. И выдавали замуж – всем огромные платки. Вот как дарили! Платье – само собой, и платками дарила. И все у нас есть. И платки и все. А сестре родной – это в Березовской – я четыре платка подарила. Они тоже кролов водили, кормили тогда. А сама говорит: «Ой, да чего же их дюже кормить?!» Ну, и хозяина моего сбивала с пути: он так и так кормит. Так что же? Я понавязала ей четыре платка: два серых, два белых – из своего пуха. А она тоже водила. Это, значить, хозяин у меня все-таки сбился. Сократил. Неделю что ль, две ли? Кормил меньше этих, кролов-то. Так что там! И щипать нечего. Я же знаю, сколько времени я щипала. Знаю, когда щипать какого крола. И все. Пошла – там ничего. Я говорю: «Труша, корми как кормил. Ничего, я говорю, не получается…» Так я в зиму. Они же щипятся до голого тела. Мы зимовали и шестьдесят кролов оставили зимовать. Так я их через день щипала и весь, с этих шестидесяти, весь пух собрала. И ванная у нас – вот, купаться, здоровая, – я ее полную наклала. Вот! И все я повязала для людей. Я не считала, что я много пуха. чего ли. И все довольны. Вот – все! А первую косынку вывязала, и купила у меня крестница. И говорила: «Ой, крестная! Уж ты не бережешь пух-то!» Значить, это она мне ума дала. Так я и буду делать. Я знала, сколько потратила я, и какой размер у меня. И они все одинаковые. Вот так вот я и работала. И вот и все. И почти вот уж восемьдесят, а жить, видишь, как пришлось! Ну, вот тут упала я. А так?.. Ну, так в еде, что ли, дело?! У меня ничего не болить. Уж третий год, как я упала. Руку ломала вот, эту вот, и ногу разбила. Ну, тут другое дело, должно быть. Совсем другое помешало мне, я думаю. У меня хозяин в думках от людей помер. Ну, и мне так сказали. Ну, от людей. Загубили люди. Ну, сглазили. Так раньше же губили по-всякому, – колдуны-то. Да, да, да! Сама призналась, которая погубила. Замолила. Она-то, видишь, как, замолила. И живая, и живу тут. А терпеть надо. Терплю. Ну да, мужа моего сглазила! Десять лет болел! Ни разу не назвал, где больно. И не охнул! Лежал вот – болел. Она призналась. Но это рассказ большой, как она призналась. Она пришла и стоить у ворот. Я ее гоню. Она стоить. Я ее гоню, она стоить. А потом села на наши дрова. Я говорю: «Иди отсель!» Она долго сидела. Потом говорит: «Ах! Дура ты!» Я говорю: «Да, я дура, в своей хате живу, а ты, – я говорю, – пришелец!» Она мне ответила: «Замолила одного, согнула. И тебя замолю – согнеть!» А уж мой хозяин-то болел. Так было. У меня все переживаеть. Я пережила. Она живая. А хозяина-то – нет! Ну вот, и мне сделалось так и все. У меня ничего не болить. Я и ем хорошо, и все. А вот выпрямиться мне трудно. Гнеть и гнеть. Вот, ежели я выпрямлюсь, несколько шагов сделаю, – опять постепенно гнеть. Я тогда не выпрямлюсь. А болеть – не болить. У хозяина ничего не сознавали врачи. Попала я в больницу по давлению и говорю: «Лечите мне спину». А она, врачиха, и так скажет лечить, и так. Да и растирания были. Потом глядела, глядела на мою-то на спину и говорит: «Твоей спине ничего не надо». А я вот не могу – от спины гнеть меня. Ну вот и все. Ну, живу. Ну, вот, остались. (Ирина Ситкина имеет в виду платки. – В.В.). Я говорю: «Ну чего же я их продавать буду?! Все, может, кто воды принесеть!..» Как доживать?.. Куды, чего?.. Ой! Да, не знай чего!.. А ведь время подходить к смерти. Ужас чего! Может, начать хозяина искать себе? (С иронией.) А я вот платки себе вяжу. Ой, ой, ой! (Вздыхает.) И шью сама, и все. Не училась ничего. У совхоза, колхоза крошки не взяла. А про людей и говорить нечего – как к людям попадаеть все? Крадуть да ворують. А у нас – ничего. И так оно у нас. И денег мало получали мы. Деньги всегда были. И все, и все у нас есть. Не так, конечно, как в людях. Но такие трудные годы были. Но главное мы себе приготовили: и жили, и к смерти все. А в людях – нет, и схоронить не в чем. У многих, конечно. Ну, у нас – не знай как? И не отставали от людей в гульбе, и пьяные не напились ни разу.

В этом фрагменте три не очень связанных между собой сюжета. Первый – о девической жизни, с родителями, а потом на курсах комбайнеров в волжском городке Камышине. Второй – о тех умениях, которыми владела Ирина Кирилловна, когда ее бездетная семья разводила кроликов и сама рассказчица занималась крестьянским рукоделием – выделкой изделий из кроличьего пуха. Третий – о колдовстве и сглазе. Но и в первом, и во втором, и в третьем отчетливо слышится и чувствуется осторожная, опасливая и смиренная речевая поступь, – дискурс аккуратного, осторожного приспособления к событийным мизансценам мира. Даже в эпизоде с колдуньей Ситкина не произносит никаких решительных формул, никаких проклятий и возмущенных выкриков. Что это? Изначальная размеренность и равносильность всех и любых жизненных практик? Интересно, как рассказчица выстраивает повествовательную линию, в центре которой – желанная белая шуба, чтобы «все было как у людей». Курсы комбайнеров, где платилась крохотная стипендия, оказываются для Ситкиной тем организационно-экономическим механизмом, который позволил в итоге одеться в теплую шубу. И в который раз читателя озадачивает дискурс упорного, инстинктивного, какого-то поистине первобытного рационализма, когда девушка по копейкам рассчитывает свои расходы, не выпуская из виду генеральную цель – прилично одеться накануне замужества. И эти качества самоотверженной экономичности («экономство», как выразилась Ирина Кирилловна) распространены на всю ее жизнь. Заметно, что ей самой весьма по душе такая самохарактеристика: «Немножко получали денег, и деньги у меня всегда были. Вот, всегда. И мы не знали, что это такое – нет денег…» Она пытается в фигурах логики объяснить этот феномен, рассказывая о копилке. Но гораздо выразительнее смотрится здесь и весьма впечатляет дискурс победительного, хотя и несколько удивленного захвата, казалось бы, неподвластных простому человеку, финансово-экономических обстоятельств мира: «Как же это так, что они (деньги. – В.В.) у нас оставались? Чтобы жили – и оставались?» Так же удивителен рассказ о пухово-косыночном промысле рассказчицы. Это не столько дискурс профессионального упорства и угрюмой сосредоточенности, сколько дискурс желанной открытости общедеревенскому (хуторскому) и особенно родственному миру. Этот фрагмент – довольно редкий для нарратива Ситкиной пример складности (хотя и относительной) повествования. Дело в том, что я застал ее как раз за вязанием, которое она отложила, чтобы рассказать о жизни. Сам факт захваченности промыслом, который ее отчасти кормит, но, главное, дает забыться от одиночества, способствует систематическим контактам с покупателями и одариваемыми, естественно и с видимым воодушевлением переливается в дискурс владения деревенским ремеслом и прочного самостояния. И снова – в который уж раз – по ходу своего повествования рассказчица демонстрирует дискурс круговой освоенности своего технологического и хозяйственного микромира. Последний постепенно уходит из жизненного пространства русской деревни. Однако такая способность и охота к беспрерывному самоотверженному труду постоянно фигурирует в нарративах. Вот пример из записи, сделанной в селе Тепловка Саратовской области. Рассказывает Иван Дмитриевич Меркулов, 1912 года рождения: «Вот чего я тебе скажу: в городе сильно уважают тех, кто от нас, из деревни, поуехали. Вот, они уехали, устроились в городе на работу и их там очень ценят. У него ведь, у деревенского-то, – привычка. Мы работали круглые сутки. Сейчас вот я заменяю товарища – в ночь пошел. Утром пришел, – товарищ меня меняет. А в городе-то, на производстве, там этого нету! А наш как в городе работает? Придет, включит с утра и бьет. Бьет и бьет, безотказно бьет! Уж конец работы, ему кричат: «Иван, кончай, пошли домой, время-то уж сколько…» Там, в городе, очень ценили нашего брата. Это именно деревенская закваска: начать и без конца вваливать! Городской-то: туды-сюды. «Мне домой надо!..» Хотя ему и нечего в дому делать, как в деревенском-то хозяйстве. Но он все-равно домой стремится. А наш брат – бьет и бьет, бьет и бьет. У меня сейчас зять там работает в заводе, в городе. Как вол работает! В любом производстве. Там так и говорят: «Саньку нам давайте, он двоих стоит…» А он работает где-то в заводе, на бульдозере. Работает безотказно…».

– Ой! (Вздыхает.) Да, налоги были. Все платили: и яйцы, и молоко платили, и мясо платили. Да как же это сказать? До войны что ль начиналось, я говорю, или в войну дюжее? Да после уж войны кончилось-то. Мы тута за бездетность платили. Говорят: «А вам тогда помогли». Дюжо нам помогають! (Скептически.) Хоть бы за дровами пошел, выписали бы, да привезли. Вот. Ну, за бездетность – детей-то не было. А у него. Он в МТСе работал, там военный налог платил. И тут, в сельсовете, военный налог платил до войны. И за бездетность – и в МТСе, и в сельсовете. Он двойной налог платил. А я раз платила, тута жила. Налоги были всякие. И за бездетность, и в сельсовет деньги платили. То страховки. И молоко, и мясо, и яйцы – все сдавали. По сто яиц, кажется, мяса – по сорок килограмм, то ли по пятьдесят? А лишнего-то не водили скота-то. Тут что же – и голод, и корма не было. Ну, все равно выкручивались. Кто собирал налоги – я не знаю. Сельсовет брал. Сами относили. Я не знаю, куда они их там девали, чего? А платили в сельсовет. Один раз так ходили: то из Березовской пришли, то из Даниловки. (Березовка – соседнее большое село, при котором Атамановка – хутор. Даниловка – районный центр. – В.В.) И вот они собрали налог. Платили. Вот, наверно, в 1950 году что ль все у нас прекратилось-то? Тут стали жить хорошо. Да. При Хрущеве. (Думает.) Вот я не знаю. Хрущев. Да, он затеялся переводить скотину. Стал переводить. Овец кто запишет – за все надо платить. У него овец больше, – он поменьше запишет. А потом взяли, согнали в один двор. А те боятся сказать – наша. Она лишняя у них по списку, по сельсовету. И – не наша! Жалко – она же иха! Ну, у нас этого не было. У нас все точно было, сколько было. Мы как-то не выходили на такие добычи. Правдой все прожили. И тут было. Ой. ой! Страсть какая-то! Страсть господняя! И тут стали по три овцы. Уж закон-то был. А потом началось уж все. И не знай, кто, при ком это было: при Сталине, что ль? Да вот, Сталин-то, видишь, он как вроде бы. Только что он вреды делал, как-то людей что ль где-то, чего-то били. А так-то, со скотом-то, вроде лучше было. Да. Когда мне лучше всего жилось? А вот сейчас. Ну, самый период-то – вот сейчас, до переворота. Да. Ну да, тут зажили – что там! И заработки хорошие стали, и хлеб стали давать. Все. Хорошо жили. И в магазин зайдешь – все было: и тряпки, и еда, и все. А потом – враз! Чего это он? Начали дороже все это. хлеб. Да чего это такое? Раз от раза все пошло вот эдак вот. И перемешалось все, и готово дело! А сейчас живуть – кто как хочет. Вот идуть, беруть, ворують корм. Скота-то в людях полно стало. Я здесь в Атамановке живу с тридцать седьмого года. И все хутора местные знаю. Да вот по этой жизни они отличаются. Там проще жить. У нас тут, видишь, контора, и сельсовет, и все. Но тока нету, хлебного. А вот в Петрушах – пожалуйста, у них ток свой. В Рогачах, как в степе – у них все: свиньи, скотина. И меньше туда наглядывают. А у нас вот и милиционер сейчас участковый. Да и тогда он был, но не всегда, конечно. А к ним туды никто не заглядывает. Мы-то считаем, что там как-то открытая жизнь. Ну, нам-то оно все равно. Наша семья. Мы не брали ничего и не собирались брать. А, конечно, кормила я птицу и скотину не только, вот, тем, что получали. И получал он. А тогда же кукурузу сеяли. Вот, покосють, – по сборышкам кукурузу собирала. А еще, вот я не знаю, кто старший был? Страшно хорошо уродился хлеб. А не было ничего, чем накрыть. И ездили, возили. Грейдера-то не было – высыпали на дорогу. И я ходила, сметала. И на лисопеде ездила. И сметала это. Ну, утей водили, гусей водили, куры были у нас, все. И вот сметала. И вот один раз сметаю. Милиционер подъезжает ко мне: «Ну ты чего делаешь?» Я говорю: «Да вот, видишь, чего я делаю – сметаю с земли». Ничего не рассказал, поехал. Через засколько время опять едеть, опять подъезжает и говорит: «Ну, ты сметаешь?» Я говорю: «Да. Сметаю». – «Ну, сметай чище, чтоб на дороге зерна не было». Ну, это уж мне что ж – я и с землей нагребу. Да, во сколько лет раз зародится – я натаскаю. А мы понемножку водили птицы – нам хватало. И получали. Ну, в общем. А так, чтоб где-нибудь насыпать зерна и привезть, – этого не было. Сам сроду не возьметь, и я. Ну, одинаковые мы. А что дать людям чего. Вот картошка была, лук родится, да ну все. Огород у меня всегда хороший. Ежели кто говорит: «Ты продай…» Хозяин не велит никогда продавать: «Отдай так и все…» Все отдавала так. Это дивно было, вот дивно. И опять у нас есть. Ой, какая-то оказия! Прямо вот, со стороны с моей дивно. А какие они, хуторские, по характеру? Да кто ее знает? Ага. Энто время я вроде еще-то не знала. А тут – вроде не так они песни играли. В Атамановке лучше. Это, скажуть, рогачевцы идуть, играють. Ну, конечно, там их меньше, там какой-нибудь, мож, клуб малый. У нас-то вроде тут повеселей было. По этой жизни-то, по веселью-то. Тут всегда, какой праздник, сюды все съезжаются. Вот на Восьмое марта всегда тут празднуют его и приезжають, и на лошадях приезжають. Но вот ярмарки в Атамановке не были. Нет. Не было у нас. Базар как-то раз был – откель-то приезжали. А так – нет. А что вот на праздник, на Восьмое марта, это вот собираются. Дають нам премию что ль или подарок какой-то – простенку (простыню. – В.В.) кому. И телков давали там, и овцов. Ну, чего было в совхозе. Ну, таким работникам выбирають и дають. То талоны давали. Выигрывали. Я, энтот год что ль, выиграла пододеяльник на рубль – хороший. Один год выиграла одеяла. Лежали у меня шерстяные два. И пододеяльник, и простыни новые. И я посылку скрутила и племяннице в Украйну послала.

Завершающий фрагмент интересен содержащейся в нем пробой обобщения: рассказчица, начав отвечать на мой вопрос о налогах, неосознанно пытается выстроить собственную, незамысловатую, дискурсивно элементарную, выбеленную картинку крестьянских представлений о власти. Эта картинка очень напоминает карандашные детские каракули – в ней заметна и произвольность масштабов, и уравнивающее сочетание основного и побочного, и крупнота ближайших планов («иха» – т. е. хозяйская, но вмиг «осиротевшая», чтобы не платить на нее налога – «овца»), и туманная неразличимость политического горизонта (непонятные сталинские «вреды»). Однако в этом, риторически коряво уложенном мире, понемногу разворачивается дискурс включенного присутствия, дискурс неуклюжего, но прочного захвата базовых обстоятельств бытия. Ситкина говорит дело. Исследователь социально-экономической истории российского крестьянства сможет по достоинству оценить то, как лаконично, в двух-трех деталях передан в рассказе аромат брежневской эпохи с ее удивительной, пуритански-дисциплинированной разудалостью – «все было: и тряпки, и еда, и все..». Кстати, в архиве Шанинского проекта есть запись нарратива сельской женщины из Тамбовской области, – здесь уже не скупо, а буквально в пиршественном размахе воссоздано это время:

«…При Брежневе мы дыхнули. И мяса, не так как сейчас – тарелочка, а чашка! Таз эмалированный, гора! Муж возил директора совхоза – и овцу привезет. И если деньжонок у нас нет, крах – он идет и под отчет выписывает. Директор всегда подпишет на триста-четыреста рублей. Богато мы никогда не жили, но по-человечески хоть поели, поспали. Сталин умер, как мы плакали! Мы думали, что жизнь кончается. Брежнев – вот о ком плакать надо было! Палками колбаса!.. А сейчас дети и вкус ее забыли. А гулянки какие были! Организации гуляли. Выйдешь – отсель гармонь, песняка давят, отседа – тоже гармонь, песняка орут! Контора гуляет, райсоюз гуляет, райисполком гуляет, райком гуляет, да ты чего! Совхоз гуляет! А еще чегой-то его обосрали, Брежнева?! Дедушка Лёнька делал хорошо!» (Покрово-Марфино Тамбовской области. Афонина.)

Несмотря на разницу в степени феноменологической накачанности, эти высказывания двух деревенских женщин сущностно однородны. Они дискурсивно схватывают, заграбастывают мир, в котором пребывают, причем действуют с размашистой небрежностью, не занимаясь разборкой, а принимая этот мир целиком. Историк крестьянства заметит и то, как Ирина Ситкина дискурсивно пригвоздит резкий поворот ее жизни в 1990-х годах – «перемешалось все и готово дело!..» В глубине этой, казалось бы, неразборчивой приблизительности мелькает уверенный жест мгновенного узнавания и одновременно вынужденного смирения. Это то самое «покорение», о чем Ирина Кирилловна говорила выше. Есть в этом отрывке и вторая проба обобщения, внутренне увязанная с кондициями ежедневного семейного хозяйствования Ситкиной. Рассказывая о порядках жизни в удаленных хуторах усть-медведицкого куста, она говорит: «Мы-то считаем, что там, как-то, открытая жизнь…» О чем речь? Что это за «открытая жизнь»? Тут, кажется, налицо своеобразный эвфемизм. Ведь на хуторах, наоборот, жизнь как раз закрытая, упрятанная, относительно свободная от начальственного и милицейского догляда. На Рогачеве-хуторе укрылась крохотная крестьянская империя: «свой ток, свиньи и скотина…» И эта связная, работающая в тишине хуторского хозяйственного и социального сговора, цепь буквально животворит, кормит и обеспечивает рогачевцев. Поэтому «открытость» мыслится Ириной Ситкиной здесь, конечно, как спектр возможностей, позволяющих вволю выкормить живность, присваивая часть зернового урожая с тока. Удивительная точность! И тут же – непривычно складный, неоднократно, видимо, повторенный, рассказ о собственных практиках пополнения кормовых запасов. («Да вот, видишь, чего я делаю, – сметаю с земли». – «Ну, сметай чище…») Этот мимолетный разговор с властью (а участковый на мотоцикле – вполне повелительная для деревни фигура) ясно показывает, как работает один из тех многочисленных инструментов, которые я называю «орудиями слабых»[35]. Присвоить бросовое, подобрать с земли, прихватить бесхозное, «в хозяйстве все сгодится», «сойдет для сельской местности» – вот кванты повседневной хозяйственной возни, так или иначе конвертирующиеся в поступок, в слово, складывающиеся в дискурс крестьянской житейской ловкости и попутного выхватывания. В отличие от городских потребительских практик, правила которых излагаются обычно в «инструкциях по применению», дискурс крестьянской повседневности орудует скорее не словом, а показом. Тыканьем в предмет или процесс. А если и прибегает к слову, то оно не инструктирует, не раскладывает по полкам, а сводится к лаконичному наказу «примечай», «смотри в оба», «доглядывай». Повторим: крестьянин умудрен и незатейливо искусен. Он постоянно видит океан фактов, впитывает их сигналы и ловко приспосабливается к их меняющейся конфигурации, предвидя такую их перемену. Это в полной мере относится и к дискурсу крестьянской повседневности Ирины Ситкиной, – к этой медленной, порой останавливающейся, неграциозной и неспешной, но вполне основательной речевой поступи, позволяющей внимательно оглядеть, учесть и приспособиться к возможным благотворным просветам и обескураживающим срывам в устроении окружного крестьянского мира.

* * *

Кратко подытожу общее впечатление от крестьянской жизненной повести, рассказанной Ириной Кирилловной Ситкиной. Мне представляется, что подобного рода речевой массив – это подлинная классика крестьянского дискурсивного жанра, драгоценный и редкий образец дискурсивных практик, всецело приписанных к поколению крестьянских «отцов». Он первороден и оригинален именно как органическая «разговорная машина», произведенная в корневом крестьянском социуме. По сравнению с разговорами, записанными деревенских усадьбах Ивана Васильевича Цаплина и Любови Ивановны Шишкиной (и еще со многими другими записями, хранящимися в экспедиционном архиве), – разговорами, которые можно рассматривать в качестве неких выстроенных, иногда даже близких к литературным, текстов, – повествование Ирины Кирилловны Ситкиной является примером нелогичного, сбивчивого, спонтанно разворачивающегося, непредсказуемого, порой рваного и скачущего, но, безусловно, понятного и по-своему выразительного нарративного потока, который впечатляет и даже, что называется, «достает». Который несколько ошеломляет именно своей наивностью, элементарностью и, что самое важное, какой-то исчерпывающей жизненной полнотой. За скудной церковно-приходской грамматикой мощно ворочается и грозно поднимается сама жизнь. Действительно, – пропуски семантических согласований и логических связок, пренебрежение служебным пояснительным синтаксисом, фрагментарность и обрывочность – все это удивительным образом не препятствует восприятию и пониманию, не затрудняет и не осложняет его. Напротив, – эти провалы как раз и сообщают восприятию ощутимую, порой жутковатую бытийную глубину. Этот не рассуждающий, а, хоть и отрывистый, но панорамный, объемный, упорно – и в говорении, и в умолкании – воспроизводящий различные происшествия и обстоятельства, дискурс способен, ничего не объясняя, не истолковывая и не итожа, наполнить сознание некой неизбывной бытийной мудростью. Простейшей и фундаментальнейшей. Напомню для иллюстрации этой мысли маленький, уже читанный нами, фрагмент дискурса Ирины Кирилловны Ситкиной: «Даю людям, а оно все остается… Страсть и все!.. Пришел один мужчина, и чего-то… Под полкой стоить кастрюля с яйцами, а там было девять яиц. Он говорит: «Тетя! Ой!.. Ну, – яиц у нас нету, а я хочу. Давай, я их заберу…» Я говорю: «Бери». Он взял эти девять яиц. А я пошла да десять яиц сняла. Я говорю: «Вот и все…» Вот, такая вот жизнь идеть у нас, вот, все время. Как вот господь. Хоть говорят – нету, но он есть…» Попробуйте прочесть это вслух – и чтобы кто-то посторонний это выслушал. А потом спросите у него – что это было? О чем рассказывала женщина? Наверняка, затеется разговор о провидении, о доброте, о самоотверженности, о жертвенности. Но все это будет лишь изложением, рациональной трансформацией, а в конечном счете – искажением первоначальной синкретичности подобных дискурсивных практик. А ведь именно в ее рамках высказывается и выражает себя неподдельный, захвативший глубину исторического времени, натуральный крестьянский социум. Такой, какого в современной деревне уже вряд ли – в его развернутой полноте и феноменологической разноцветности – можно сыскать.

III. Дискурсы «детей»

В этой главе воспроизводятся беседы с представителями поколения, которое движется по семейно-родовой тропе вослед за поколением крестьянских отцов и дедов. Это – дети крестьянских стариков. Причем дети поздние. Иногда – внуки. Временная дистанция между полосами зрелости тех и других, – когда люди самостоятельны, ответственны, когда они способны удержать и отправить в будущее биологию и биографию данного крестьянского рода, – сравнительно невелика. Тридцать – сорок лет. Классическая поколенческая ступень. В наших экспедиционных занятиях мы выхватили момент смены крестьянских поколений. Он драматически совпал со сменой социально-исторического времени. Таким образом, мы попали в пространство заметных и, вероятно, необратимых перемен. Что произошло? Начавшаяся сто лет назад эпоха смещения тех гравитационных полей, которые удерживают и воспроизводят определенные порядки повседневного крестьянского существования вывела наружу очередные событийные сочетания. Жизнь зримо поменялась. И для нового крестьянского поколения («поколения детей») приемлемая полнота органического существования уже вполне достигнута. Разумеется, это состояние не есть автоматическая данность, оно должно ежедневно воспроизводиться, но фатальной угрозы его внезапного исчезновения (как это сплошь и рядом было в «поколении отцов») не существует. Сценарии повседневного существования накопились. У новых крестьян появились новые сферы и формы занятости – даже внутри родного деревенского пространства. Детьми они вошли в привычный крестьянский круг забот, закружились и освоились в нем, привыкли к традиционным крестьянским занятиям. Повзрослев, они нащупали новые возможности жить-кормиться. Сначала с опаской, а потом более уверенно вошли в мир уже некрестьянских технологий и практик. А если заглянуть чуть вперед, то можно сказать, что дети новых крестьян, внуки и правнуки крестьянских «отцов» уже смолоду начинают жить на иной, чем их родители, планете. В массе своей они просто уходят в городской мир и, как правило, безвозвратно. Но об этом – разговор впереди и разговор особый. А теперь вслушаемся в живые дискурсивные практики крестьянских «детей», которые в своей ранней жизни застали своих отцов в полном здравии и животворной родительской силе. Эти крестьянские дети хорошо помнят отцовские рассказы об их прошлой, еще доколхозной крестьянской жизни. Они в своих повседневных хозяйственных и иных практиках (родственные и соседские связи, формы досуга, соблюдение местных праздничных, свадебных, похоронных обрядов и т. д.) порой невольно воспроизводят старинные крестьянские привычки, несущие на себе, конечно, все более заметные отпечатки новых, модернизированных социальных правил. Непосредственно наблюдение таких процессов – вдобавок к попыткам рационального понимания длинных социально-исторических линий эволюции крестьянских обществ, – занятие захватывающе интересное. Деревенские люди буквально оживают, когда к ним обращаются с просьбой рассказать о коловращениях их собственного, частного, на сторонний взгляд серенького, укромного и монотонного повседневного существования. Перед слушателем внезапно и широко распахивается громадный, сложно устроенный и чаще всего суровый мир, захват которого сопряжен со всякого рода хитрыми изобретениями, писаными и неписаными запретами, находками и разочарованиями. И все это жизненное биение можно будет подробно разглядеть в публикуемых ниже крестьянских нарративах. Они интересны в их событийной сплетенности. У них особое звучание. Вместе и одновременно со всей разнообразной бытийной «машинерией» крестьяне производят другие, чем прежде, дискурсивные форматы. Они говорят иным, уже отодвинувшимся от старинных мер, языком. На наших глазах происходит нечто удивительное. Предметно, разнообразно разворачивается то, о чем кратко сказано В. В. Бибихиным: «В человеческой истории действует творческая сила, сплетающая вокруг себя язык как среду»[36]. Читатель, несомненно, ощутит мягкое, но упорное давление этой силы, источник которой нащупывается с трудом. Ну и пусть, – нам важно, что «в человеческой речи главное не фиксация фактов, а возможность с помощью языка порождать разнообразные миры»[37]. И рассказчики по мере сил реализуют эту возможность. Наша же забота – не проглядеть эти новые крестьянские миры, не упустить случая войти в них, медленно и с понимающим принятием осмотреться. Озимые посевы, уложенные в землю, долго ждут своего весеннего часа. Так и в нынешних крестьянских мирах уже дремлют будущие.

9. Михаил Григорьевич Голуб (1948–2011)

Вводные замечания

Этот текст – транскрипт разговора с жителем одной из станиц Кубани. Михаил Голуб – типичный южнорусский антропологический тип. Коренастый, черноволосый, темноглазый, с постоянным ироническим прищуром и готовым к улыбке лицом. Человек несколько скептического склада, очень умный. Родился и прожил жизнь в станичном пространстве, жил землей и своим хозяйством. Не бросая крестьянских занятий, в зрелости работал в газодобывающей отрасли. Но – и это видно из записанных разговоров с М. Голубом – ни на минуту не сходил с крестьянской стези. Разговор с Михаилом Григорьевичем был построен мной уже не по лекалам семейной истории, как это мы делали в Первой крестьяноведческой экспедиции. На этот раз мы попытались слой за слоем реконструировать социальный мир отдельного человека, увидеть панораму социальной сети, запечатлеть систему родственных и дружеских кругов. Рассказывая, Михаил Голуб выстраивает свою картину эволюции родственных отношений. Он описывает три круга (ближний, средний и дальний) людей, с которыми он общался. Михаил Григорьевич детально описывает представления о техниках и технологиях родства, знакомства и дружбы. Этот текст – пример «голоса снизу», момент крестьянских дискурсивных практик, заметно модернизированных, но и одновременно вполне архаичных. Уходящих в смутные глубины крестьянского сознания. Запись интервью была сделана в первом десятилетии двухтысячных. За два года до трагической смерти Михаила Григорьевича.

ТРАНСКРИПТ

Запись 2009 года

– Раньше люди жили как? Раньше создавались кланы. Вот умеет человек убить мамонта – он по этому делу специалист, ему это дано природой. И к нему начинают присасываться люди. Начинает создаваться клан возле него. И начинают образовываться родственные связи. Это еще в пещерные времена началось. Тогда ж не было такого, чтобы ты был мне «брат», а вон та – она мне была «сестра». Не говоря уж о куме. Таких понятий не было. И фактически те люди создавали пещерный клан. Костер распалили, он целый день и целую ночь горит, чтобы не затух, потому что если он потухнет, то это – страшное дело. А возле этого костра крутятся люди. И чем больше их крутилось, тем больше связей. На охоту идти, на охрану женщин, на приготовление пищи. Так что эти связи еще с тех, пещерных времен, завелись. И так оно шло до самых последних времен. Например, нас – три товарища. И мы дружим, и ходим гулять. Ты обязательно, собираясь гулять, зайдешь ко мне. Потому что знаешь, что если ты пойдешь сам, один, то тебе обязательно морду набьют. А когда мы втроем соберемся, три товарища, – то нам уже морду не набьют. Потому что один сюда смотрит, а другой – туда. Поэтому жизнь тоже нам расслабляться не давала. Если женился один из этого коллектива, то и мы двое старались жениться или иметь девчонок, чтобы через полгода тоже жениться. Возьмем время вокруг 1960-х годов. Это – мое детство и моя юность. Батя мой был плотник, дома клал, делал рамы, двери – все мог делать. Приходит батька мой с войны, и возле него образуется клан. Даже не клан, а группа людей, у которой к батьку моему было уважение. Но не простое уважение, а какое-то искусственное уважение. Что это значит? Уважают не потому, что он человек, а потому, что он в своем деле профессор. Он все умеет, все может. И вся станица (а их было три человека, мастеров по дереву) – молилась на них и хотела с ними дружить. И уважение высказывать. Если батька пойдет в церковь, он никогда оттуда трезвым не приходит. Никогда в жизни! Его или приведут, или чаще всего привезут на лошадях, или на велосипеде прикатят. Или на мотоцикле притарахтят. Почему? Да просто потому, что это – Григорий Андреевич Голуб! Мастер по строительству, по дереву специалист. По камышовым крышам искусный человек. Как же его не напоить и не привезти домой?! Но это ведь только станица такое уважение высказывает. А родственники тем паче. Мы гордимся, что в нашем роду есть такой человек. И на любой праздник родня говорит: «До Голуба пойдем!» А у Голуба всегда есть водочка, закуска. Почему? Потому что возле него всегда крутились заказчики. Вот, он раму сделал. «Андреич, шо тебе?» – «Полмешка муки!» Или – килограмм сахару, грудками. Или – сало. Пошел стекло бабке делать, застеклил. Она: «Шо, Андреич?» – «Налей бутылку!» В карман ее и домой. Денег у него много не крутилось, именно денег. А натурой платили тогда постоянно. И всегда было что выпить и чем закусить. И вот это сплочение людей возле одного, двух, трех человек было. Но с ходом времени это сплочение начало постепенно завертаться. Почему? Люди начали становиться грамотнее. Люди стали становиться специфически развитее. Да и легче стало! Представь себе: или из самана надо скласть хату, то есть фактически из земли, и чтобы стены не повело, – или же из кирпича на цементе. Это ж легче! Сам хозяин заколотил раствор, потом шнурку вытянул, и ляпает по ней заводские кирпичи. Или – крыть. Раньше надо было приглашать мастера, чтоб камышом крышу выстелить и чтоб ни ветер, ни дождь, ни куры ее не порушили. Сейчас сам хозяин готовую шиферину приколотил гвоздякою – на том и кончилось. Так что сейчас народ грамотнее становится. И уже не так нуждается в компании. С тех пор люди начали расходиться, расползаться. И не стало тех прежних клубков жизни. Хочешь, про свой клубок расскажу? У меня таких клубков-кругов не один, а три. Сперва близкий клубок, потом идет средний и дальний. Бывают, они трошки смешиваются, но разница всегда есть.

Вот так выглядит зачин разговора с Михаилом Григорьевичем. Что видно уже в нем? Чем он отличается от дискурсивного строя рассказов крестьянских «отцов»? Обращает на себя внимание некая проблескивающая аналитичность, элементы рассуждения. Это, скорее всего, след скромной школьной образованности, откуда природная восприимчивость рассказчика чуть ли не автоматически извлекает приличествующие начавшейся беседе примеры и повествовательные ходы. Это основное новшество. Но появляется еще один эффект – ориентация на слушателя. Представители поколения крестьянских «отцов» почти никогда не спрашивали о причинах моего интереса к их семейным историям. Им было довольно того, что их выслушивают, расспрашивают, сочувствуют, интересуются. Несмотря на то что я при знакомстве представлялся, что называется, по всей форме, упоминая о своей научной профессии, крестьянские «отцы» пропускали это мимо ушей. Они были совершенно равнодушны к неведомой им системе профессионально-статусных координат – для «отцов» я был просто интересующимся незнакомцем. А вот крестьянские «дети» с самого начала учитывали и неплохо понимали мой специальный исследовательский интерес. И инстинктивно подстраивались к ситуации, порой дискурсивно «важничая», нагоняя на себя деланную серьезность. Отсюда и новые обертоны в разговоре. Бороться с этим было неразумно – я страшно опасался какого бы то ни было программирования, наседания, выколачивания из рассказчиков «сведений». Мне желанна была неприхотливость, простота и естественная связанность жизненных сцеплений. Добраться до подобной дискурсивной «чистоты» можно было только одним способом – приучить себя к рассказчикам. Стать их другом, помощником в делах, советчиком, посредником в общении с местными властями. Не стесняться участвовать в их праздничных застольях, систематически обмениваться подарками, посильно нянчить внучат, помогать детям. Именно поэтому наши экспедиционные сроки измерялись не временными наездами в деревню, а несколькими годами. Такого рода тактика, поначалу обременительная в силу ее заведомой выстроенности, со временем аннигилировалась в атмосферу дружеской раскрепощенности. Со времени разговоров с крестьянскими «детьми» прошло двадцать лет, и они сами стали полноценными «отцами». Но почти ежегодно мы навещаем их, живем в их домах, посещаем могилы родни, следим за судьбами их детей, как правило, покидающих родовые отцовские гнезда. Далее – дискурс «сетевого обзора» жизненных кругов Михаила Голуба.

БЛИЖНИЙ КРУГ

Ближний круг – это близость во всем. Если поросенка зарезали, то едим его вместе. Если я попал в больницу, то лишняя рыбина, лишний кусок мяса – эти люди мне все это несут и меня проведывают. Вот что главное. И эти люди взаимозаменяемы. Они все мне близкие, одинаково. «Один за всех и все за одного» – в полном смысле этого слова. Могу про каждого рассказать.

Сергей Григорьевич Голуб, старший брат

Вот старший брат, Сергей Григорьевич. За неимением отца мы в нашем клане обязаны подчиняться старшему брату. Даже если он кое-где и не прав. Если он не прав, я могу высказать ему свое мнение, а потом уже со средним братом мы добиваемся истины, рассуждаем, кто из нас прав. Но у нас так заведено – Сережа есть Сережа! Сережа сказал: «Едем на 9 Мая в станицу Славинскую на кладбище, к предкам!» И это равносильно приказу по клану. И обжалованию этот приказ не подлежит. Хотя я и могу высказать свое мнение, не согласиться с Сергеем, сослаться на болезнь.

Иван Григорьевич Голуб, средний брат

Иван Григорьевич, средний брат, – он является связующим звеном между мной и Сергеем, старшим братом. Почему? А потому, что Сережа прожил неудачную жизнь. У него третья жена, и он относится к детям, к внукам со «второй позиции». Ну, как-то прохладно. Пойми, у него есть две свои дочери, но они выросли без него, он их не касался. Он не участвовал в их воспитании, только алименты платил. У второй его жены были свои дети, уже большие, две девочки. У третьей жены вообще нет детей, и он живет с ней уже лет пятнадцать-шестнадцать. И у него, у Сергея, нету тяги к детям, открытости и любви к детям. А средний брат, Иван, прошел все. Он женился еще до армии. Потому что мать была больная. И у него дети появились первее, чем у самого старшего брата. И у него у первого внуки появились. Его внук уже заканчивает институт. Я, знаешь, Сергея никогда не называл «Григорьевич»[38]. Никогда! Хотя по положению его я иногда и мог бы его так называть. Скажем, в обществе незнакомых людей я бы мог не просто сказать ему: «Привет, братишка!», а сказать: «Григорьевич, здравствуй!» Я ему всегда говорю: «Сережа». А Ванька до такой степени в авторитет вошел, что я даже на работе говорю про него: «Хлопцы, а где Григорьевич». И люди, которые глядят со стороны, всегда думают, что Ванька старшее, чем Сергей. Почетней. И эту репутацию он себе как раз и обеспечил тем, что он прочнее в жизнь врос, чем Сергей. Он раньше в жизнь врос, чем Серега. Он более ветвистые отростки в жизнь пустил. А Сергей получается вроде как одиночка. Изолированный. Хотя по его старшинству мы с Ванькой обязаны его слушаться, и слушаемся на деле-то. И поэтому старший брат Сергей ревновал Ваньку. А Ванька отвечал на это: «У меня, мол, уже внуки бегают, им восемь лет, а у тебя детям восемь лет».

А если рассказать по отдельности про Ивана и про Сергея, какие отношения у меня с каждым, так это каждый год по-разному. Они для меня одинаковые. Хотя я к ним и по-разному отношусь. И эти отношения, про которые ты пытаешь, тоже развивались по-разному. Когда Ванька работал на машине, он мне помогал строиться. На 70 процентов он мне помогал. Он возил гравий, цемент, глину. Только попрошу – он сразу везет. Было бы чем рассчитаться. (Выразительно щелкает по горлу, намекая на форму расчета. – В.В.) У него друзья, пять-шесть машин. «Давайте, хлопцы, братишке завезем стройматериалов, а потом посидим, выпьем-закусим…» А Сережа работал токарем экстра-класса. И если поломается ось на мотоцикле или какой-нибудь болтик отлетит, то я обращался к нему. И он мне делал это. Но главное вот что. Ванька сходу врос корнями в жизнь, а Сережка бегал и не мог себе найти пристанища, – вот из-за этого я к Ваньке с более серьезными вопросами обращался. «Ваня, помоги найти то-то, Ваня, помоги достать то-то…» А Сергей работал на таком производстве, которое позволяло ему мне болт привезти. Но где он мог бы мне что-то серьезное достать, когда он сам только-только на курьи ноги встал? И то – шатаясь. Вот в чем соль. С одной стороны, Сергея жалко было, по-человечески, что он себе никак не может найти стабильную долю. Но Ванька – человек более крутого замеса. И отец мой часто обращался к Ваньке и спрашивал: «Ваня, а как ты этот вопрос понимаешь, и что ты думаешь?..» Советовался. Уважал. А если Сергей приезжает, то батька пенял ему: «Туды твою мать, – когда ж ты, Сережка, за ум возьмешься?!» А я ж меньший был, я только молча слухал их разговоры, и они во мне накрепко оставались. И теперь, со своей жизненной колокольни, будучи взрослым, я их как расцениваю? Они сейчас оба на пенсии. У них положение материальное почти одинаковое. Хотя у Сергея оно чуть-чуть выше. Почему? А потому что у Ивана внук институт заканчивает, и если у Ивана заводится лишняя копейка, то все это на внука идет. Также ж и у меня. А Сережке некому деньги направлять. Его никто не доит. Сережка нутрий продал, и у него гроши есть. И если Ваньке надо, он идет до Сергея: «Брат, помоги, рублей 500–600 надо мне на запчасти…»

И мои дети тоже – Женька, Юрка-зять, – если в Каневской они что-то такое особенное накнокают, ну, скажем, магнитолу вот эту. Она шесть тысяч стоит, а ее за полторы отдают. Ворованная, видно. Говорят: «Бери, только мигом!» Куда бежать?! Бегут к Сергею: «Дядя Сережа, выручай!» И он выручает. И с самого детства у Сергея карманных денег было больше, чем у всех остальных братьев. Он бережливый, расчетливый. Однажды он в кино трешницу нашел, зеленую такую, – помнишь. И он эту трешницу до тех пор носил в кармане, покуда мать штаны его не постирала, вместе с этой трешницей. Так он целый день сидел и плакал. Ему жалко было ее разменять. А Ванька – другой совсем в этом вопросе. Появилась шальная, неучтенная денежка – он ее на кино, на подушечки, на лимонад размотает. И я такой же по характеру. За последние лет десять лет характер отношений и с Сергеем, и с Иваном изменился. Причем в лучшую сторону. Слушай. Сейчас они в социальном смысле на одной полочке. И я с ними – то же самое. Но меня и Ваньку доят, а Сережку – нет. То есть мы с Ванькой делимся деньгами и всем иным с родней и с детьми-внуками. Конечно, «доят» – это не нагло тянут. Но все же приходится делиться. И мы с Иваном в большей степени, чем Сережка, являемся донорами для родни. Казалось бы, Сергей должен как-то особняком в нашем семейном клане стоять. Нет! Мы ж его так же ж любим! А мой сын Женька и мой зятек Юрка даже больше люблять дядьку Сережку, чем дядьку Ваньку. А почему? А потому, что, если они пойдут с просьбами до дядьки Ваньки, он начинает думать: «Мне ж надо Сашке, внуку, дать, и Любе, дочке, дать…» И он, Ванька, начинает калькулировать. А Сергей – нет! Он вынимает гаманец, отслюнивает капусту и говорит: «На!» И поэтому они его любят. Хотя до них еще не доходит, как обстоит дело на самом деле, и кто такой Ванька и кто такой Сережка. Чем больше человек независимей, тем больше он выделяется в нашей семейной ячейке. И на общем фоне Сережа у нас опять выделяется. Не потому, что старший, а потому, что судьба у него иная, чем у нас, у его родных братьев. И вроде бы его нам жалко – и детей у него нет, и прожил жизнь слегка. Подумаешь про него – как он живет? Вот, нету меня неделю в Каневской, Сергей звонит Ваньке: «А что, Мишка к тебе не приезжал?» – «Нет». – «Давай завтра выберем время и сбегаем в Привольную, что с Мишкой, узнаем…» Это – Сережка!.. Это – старший брат. Гайки закручивает. Выполняет свою лидерскую роль старшего. Я в свое время не хотел крыс (так в здешних краях называют нутрий. – В.В.) плодить, а братья решили меня уговорить, потому что это выгодно. Конечно, я и без них знаю, что такое крысы. Но в это время зять Юра строился, все деньги на стройку шли. А чтобы купить семью, надо 2500 рублей выложить. А у братьев эти крысы уже плодились. И хоть про этих крыс мне больше всего Иван рассказывал и уговаривал, привез-то мне их именно Сережка. Привез семью в мешке. А потом и Ваньке стыдно стало, и он мне семью привез. То есть они меня нагло заставили крыс взять: между собой перекурекали, крыс в мешок нагрузили, в огород мой высыпали. «А теперь что хочешь, то с ними и делай, Миша!» И меня они фактически принудили заняться крысами. Принудили! Чтоб в результате у меня доход повысился. Но тут другое важнее. Тут ведь именно родственные какие-то связи. Тут ведь какая-то ихняя любовь, которая заставляет тебя, хочешь ты этого или нет, заниматься новым делом. Я сейчас все постепенно объясню. Ни я, ни Ванька – не любители ловить на удочку. Спиннинг кидать мы вообще не могли. Наше дело – волок, сетка. А Сережка с детства удочкой ловить рыбу любил. И он постепенно убедил Ваньку, что удочкой ловить интересно. Он несколько раз брал его с собой, доказывал. И добился того, что Ванька влез в эту рыбалку и полюбил именно удочку. Ну, Ванька теперь стал тихий рыбак. Теперь Сережка начал и меня топтать. Но меня они на это дело никак не уговорили. Ты спросишь – а причем здесь крысы? Так это ж то же самое! Вот, у них двоих начали крысы плодиться, и это дело очень выгодное. И они меня начинают топтать насчет крыс, чтобы и мне эта выгода пошла. Я раньше крысами вообще не занимался. И они решили дать мне стартовый поджопник. Они привезли мне крыс, высыпали из мешка, развернулись и уехали. Что хочешь, то и делай с ними, с крысами! Я думаю: «Е-мое!..» Давай клетки делать, давай их клепать ночами, давай эти сараи делать. Страх божий, сколько они мне работы подвалили! Но тут надо вот что сказать. Первым из них начал рыбалить я. Я еще до армии браконьерничал, боже ты мой! Мне рыба помогла строиться. У меня были и сети, и волок. Я участвовал в движении по борьбе за охрану природы, с рыбинспекцией был «вась-вась» – и их кормил, и сам кормился. И братьям давал рыбки. Приедут они – я десяток рыбин одному дам, десяток – другому. И они тоже начали рыбалкой заниматься. Им было интересно приехать ко мне и разговаривать про рыбу. Мы ни про что не разговаривали – только за рыбалку. «Где ловится, как ловится, на что ловится…» И им было интересно со мной общаться. А мне интересно было вот в каком смысле: я из них самый молодший, а они у меня спрашивают совета, прислушиваются ко мне. И я ходил важный, потому что я был у них в этом деле самый главный. Потом меня скрутила болезнь, и я поневоле прекратил заниматься рыбой. И они перестали ко мне заезжать, чтобы за рыбу погутарить. Я перестал быть для них спецом и экспертом. И мне это немножко обидно было – скатился мой былой авторитет. Но в то же время, когда я к ним приезжал, я слушал, что они все время говорят про крыс. Крысы и крысы. А мне на эту тему не то что говорить, слушать было неинтересно и тошно. А они чувствуют, что я им через крыс становлюсь чужим. Ну, не чужим, а посторонним. И тогда они выдумали ход: взяли и в наглую привезли мне крыс. Я вынужден был в крыс вникнуть. И тогда им стало интересно ко мне приезжать, потому что я поневоле с ними только про крыс разговариваю. Я-то не все про крыс знаю, а они – спецы по крысам. И вот мы, три брата, сидим и за крыс разговариваем. И у нас общее уже не рыба, а крысы. Крысы и политика, мать бы ее так! Снова наш родственный узелок крепко завязался. И, заметь, – в этом деле главный закоперщик был Сережка. Он не такой скупой. Он, бывает, ворчит, когда я у в долг беру. Он говорит: «Этот долг водой запить только!..» То есть намекает, что долг ему вряд ли вернут, и его надо водой запить и забыть. А сам в кошелек лезет, сам дает. И назад денег не спрашивает. Не отдал – так и не отдал. «Водой запил…» А Иван не такой. Он скуповатый. Он в долг не даст. А если даст, то спросит десять раз. Но, с другой стороны, – когда Иван ко мне приезжает, он всегда везет с собой шоколадку. Обязательно! Сергей – нет. Потому что у Сергея нету навыка общения с родными детьми. У него этого навыка не выработалось. Но помогают они мне (да и я им) беспрекословно. Я их прошу: «Ваня, Сережа, – надо мне помогти! В стройке. Я знаю, вы и сами нездоровые. Но хоть приедьте, поможите. Хоть советом…» И они приезжают, корячатся, ходят, стучат, носят, клеят, прибивают. Никаких проблем! И я к ним вместе с Дусей езжу, помогаю. Я старался так детей своих воспитывать, чтобы они знали родство, уважение.

Ванька же всю жизнь по командировкам ездил, его дома часто не было, и получилось так, что дети его – какие-то обособленные. Даже его внуки если мимо нас пройдут, они не поздоровкаются. Он не знает этого. И получается, что потомство Ивана воспитано не в таких родственных чувствах, как хотелось бы и как у нас принято. А у меня даже мелюзга приучена стариков знать и уважать – не только своих, но и чужих. Это, я тебе скажу, сейчас редкость. Сейчас не всякий своих двоюродных братьев знает. (Подошел к крану, налил воды в кружку, выпил, откашлялся. – В.В.) Вот я тебе и обосновал, кто такой Ванька и кто такой Сережка. Сергей у нас специалист технический. Надо было мне сделать отопление – я поехал не к Ваньке, а к Сергею. Он нашел мне сварщика, который ему нравился. Он сам приехал и проследил, чтобы трубы не висели там и сям, а чтобы они были в куточек собраны, аккуратно. Ну, отопление сделали классно. И это заслуга Сергея. А если надо что-то украсть, что-то выгодно купить-продать, что-то выкормить, что-то где-то провернуть, поросят держать или быка вырастить, – це уже до Ивана обращаешься. Потому что Иван хозяйственным опытом был больше наделен, вооружен, чем Сергей. Я к нему еду и спрашиваю: «Ваня, как ты считаешь, вытяну я три головы свиней?..» И Ванька мне советует, учит, потому что он в этом деле эксперт. То есть мне каждый по-своему помогает. А теперь, когда они постарели, – уже они ко мне обращаются. «Миша, як ты думаешь, – сможем ли мы достать корма? Сможем ли мы поставить 30 голов крыс, пять коз?.. Вытянем или нет?..» И я уже начинаю глядеть на это дело со своей колокольни: «Так, – в Каневской воровские кормовые лавочки позакрывалися, в Привольной еще можно, по ночам, что-то привезти, спрятать, – мы же на краю станицы живем. Тот же тюк сена сбросить, мешков несколько…» Вот я все это прикину в голове, вспомню тех, которые мне помогут в этом промысле, и говорю Ивану: «Ну, оставляй, чем сможем, поможем тебе, брат!» И получается, что уже я становлюсь в нашей упряжке главным.

«Я сейчас все постепенно объясню…». «Чем больше человек независимей, тем больше он выделяется в нашей семейной ячейке…». Эти мимоходом произнесенные Михаилом Григорьевичем фразы и сам ход развертывания рассказа выглядят – если сравнивать его дискурсивную организацию с нарративами крестьянских «отцов» – необычно и даже диковинно. Там, как мы неоднократно убеждались, почти не наблюдалось намеренных, отдельно и специально организованных, разветвленных объяснений, комментариев, уточнений. Набор обстоятельств жизненного процесса воспроизводился корневыми крестьянами в основном в их элементарных, планиметрических проекциях. Дискурс выхватывания элементов повседневного бытия и их равнозначного, лишенного соподчиненности и иерархизированности, выровненного, в определенном смысле «равнодушного» выстраивания сообщал речевому пейзажу характер несколько эпический. Здесь же мы видим заметно иную картину. Повествование Михаила Григорьевича в определенном смысле напоминает что-то вроде наброска психологической прозы, где неизбежны, с одной стороны, прямые оценочные подытоживания, а с другой – налицо подробное протоколирование разнообразной феноменологической «чепухи и мелочевки». Оба этих элемента как-то разумно и спокойно складываются в некую завершенную картинку. На наших глазах возникает что-то вроде социальной стереометрии. И мы наблюдаем довольно сложно координированный объем, пространство которого поддается лишь дискурсу внимательного и подробного, многомерного сетевого обзора. А что, если бы Михаил Григорьевич не был так словоохотлив? Ах, прекрасно, что это не так! Но если самим попробовать редуцировать картину отношений трех братьев-Голубов, убрать из нее прихотливую текучесть, откачать экзистенциальный воздух, что выйдет? Голый чертеж, набросок, карандашная картинка, чем-то напоминающая архаический схематизм и царственную, пропускающую небрежность дискурсивных форматов крестьянских «отцов». Почему? Этот вопрос ставить пока рано. Посмотрим на дальнейшее развертывание дискурсивной сетевой картины.

Нина Федоровна, жена брата Сергея

Это – последняя жена старшего брата. С ней он живет 15 лет. Она пенсионерка сейчас, а раньше работала в колхозе, дояркой. А брат работал в основном по газификации котельных. Он познакомился с ней, когда он на ферме какие-то обогревательные приборы ставил. Потом сошелся и живет. Характер у нее. (задумывается). Как бы это его назвать, чтоб было правда?.. Нордический?.. Да! Можно и так сказать! Сама она родом из Гомельской области – это граница Белоруссии и Украины. Из тех мест был в начале 1960-х годов наплыв на Кубань народа. В основном сюда ехала молодежь, на заработки. Вроде как временно. У нас на Кубани в то время была уже оседлая жизнь, а там еще процветало такое время, когда люди вынуждены были по заработкам ездить – дома рубить, возить, строить. У нас на Кубани этот манер давно прошел. Единственное, – кубанцы ездили постоянно на Север, на заработки. Но это специалисты, и их ездило мало. С Привольной на Север ездило только пятьдесят человек. Тот народ – иной, чем мы. По национальности нас вряд ли можно разделить. Они тоже вроде как русские. Но у них все-таки совсем иные отношения и иные повадки. Вот, взять Валю, жену брата Ивана, и Нину. Нина накормит, если приедешь, посадит за стол. Если не сядешь – обидится. Но – деланно обидится! Это заметно. А Валя иная. Она и накормит, и спросит: «А у вас яблоки есть? Возьмите! Вот, – хорошее вино есть у меня. Возьмите бутылочку!..» Нина же в этом вопросе – не-ет! Она не спросит. У ней проявляется то, что мы раньше называли бендерой. У них это в крови, наверное. Чтоб сказать про нее «жадная» – нет. Что ни попросишь – денег, например, – даст. Но все-таки как-то не сердобольно она относится к родственникам. Хорошая вроде, но все равно – как-то не то! И вот на этой основе мои дети не так ее приемлют, как Валентину. Хотя любят больше дядьку Сергея, нежели дядьку Ваньку. Вот какой парадокс получается! Крест-накрест идет уважение и любовь. Понимаешь? Тетку Валю больше люблять, чем тетку Нину. А дядьку Сергея люблять больше, чем дядьку Ваньку. Крест-накрест!.. Я много раз замечал – приезжаешь и наблюдаешь из машины, как мои к Сергею приезжают. Подъезжают к огороду, вылезают, говорят: «Здравствуйте, тетка Нина!» – «Здравствуйте!» – «Дядя Сережа дома?» – «Нет». – «Ну, мы поехали. Передайте ему привет!» Мы с ней вежливо себя ведем, хорошо, но все равно – она ж ведь третья жена Сергея. И поэтому она как-то не вписывается в наш род, в наш клан. Потом – у Нины с Сергеем детей нет никого. А у Вали сын – Голуб Александр Иванович. Родовая фамилия дальше пошла! Я никогда не понимал знаменитых людей, артистов, у которых фамилии разные. У мужа одна фамилия, у жены – другая. А у детей третья. Как странно! И фамилии какие-то непонятные, неразборчивые. Если бы сын мой был записан по матери, Осиповым, мне непонятно, что же дальше. Вот, отнесли меня на кладбище, и есть там могилка – «Голуб М. Г…». И если у той могилки стоит парень, то на него пальцем будут показывать: «Осипов приехал. На могилку Голуба. Та це вроде его сын…» А если будет стоять Голуб Евгений Михайлович у могилы Голуба Михаила Григорьевича, то скажут: «Дывытесь, – сынок Мишки Голуба приехал!..»

Но мы говорили за Нину. Вот тебе и отношения! И этих отношений – не видно, они незаметные. А насчет связей так: она ничего не даст сама. Без Сережки. Никогда не даст! Допустим, я приезжаю к ним, и мне нужно, скажем, самца крысы, чтобы его случить. И она никогда не даст мне его сама. А Валя, жена Ивана, скажет в таких случаях: «Иди, бери!.. Ванька приедет, я скажу, что ты самца взял». А Нина без Сергея таких вопросов не решает. И без его санкции не хочет решать. Ведь это две разные вещи – «не хочет» и «не может». Вообще, Иван такой человек, что без его ведома ничего в доме брать нельзя. И Валя про это знает. И слушается Ивана. Но она прекрасно знает, что если приехал я, Михаил, брат, то это равносильно тому, что Иван дома. Потому что Михаилу Иван без разговора все дает. Она это прекрасно знает. И в чем бы я ни нуждался, Валентина даст. Нина же – не даст. Если Иван дома, и я у него что-то прошу, по мелочи, например, поршневые кольца для машины, он начинает мяться: «Знаешь, брат, я сам хотел менять поршневую группу…» В его характере есть такое. А если до Сергея прихожу с такой же просьбой, он без разговоров: «Возьми! Но когда ты вернешь? Не затягивай с отдачей…» Вот как все это сложно! И черт его знает, почему? Вероятно, потому, что Сергей – старший. И у него выработалась привычка, что он обязан покровительствовать. Обязан! Но правда заключается вот в чем – от Нины в наш клан не идет ничего. Ни плюсов, ни минусов. Она в очень хороших отношениях с моей женой Дусей. Она любит гулянки, любит попеть, она балагурка. Бендерки – они все до этого охочи. А моя Дуся может и умеет любую компанию поддержать. И вот они на этом сошлися. Но я ее положил в ближний круг потому, что Нина создает какой-никакой уют моему родному брату. Больше я тебе ничего про нее не скажу.

Еще раз сошлемся на то место из «Экономических рукописей 1857–1858 гг…», где К. Маркс афористически заметил: «Анатомия человека – ключ к анатомии обезьяны…»[39] И дальше – «намеки более высокого могут быть поняты только в том случае, если само это более высокое уже известно»[40]. Чуть ниже Маркс переводит свою «анатомическую» метафору уже на язык обществознания, сказав так: «Буржуазная экономика дает нам <…> ключ к античной»[41]. И это прямо соотносится с истолкованием дискурсивной материи крестьянских миров. Дискурс кланового распорядка многочисленной родни Михаила Голуба (дальше мы увидим, как ветвится и широко разрастается в его рассказе этот семейный космос), когда в него внимательно вникаешь, внезапно заставляет вспомнить о дискурсивной организации поколенчески предшествующих, ушедших в историю, крестьянских миров. Разумеется, и в повседневном существовании «отцов» имели место просторные и многоголосные партитуры межличностных отношений. Но почему об этом говорится скупо и невнятно? Причина здесь не в том, что крестьянских стариков по этому поводу не расспрашивали. Напротив, в программе интервью были заложены целые батареи вопросов о родне, о ее занятиях, об отношениях в семье. Но «отцы» об этом рассказывали мало и неохотно. Видимо, причиной такой забывчивости может оказаться заведомая подчиненность любых семейных связей и отношений хозяйственно-экономической проблематике повседневного крестьянского существования. В самом деле – Михаил Голуб постоянно увязывает бесконечный кругооборот «клановых касаний» в «ближнем круге» с разнообразными отправлениями семейной экономики. Именно циркуляция хозяйственных забот и дел сплетается в туго затянутую сеть отношений. А последняя, в свою очередь и в ту же минуту, порождает дискурс подробного, прямо-таки паутинного обозрения и охватывающего отслеживания тех границ и возможностей, которые предоставляет акторам станичная хозяйственно-экономическая и социальная среда. Всего этого в повседневной жизни крестьянских «отцов» уже не отыскивается. Один только собственный огород и несколько кур, редко-редко поросенок – вот типичный перечень их жизненного инвентаря. И еще маленькая, не прожорливая, смирная собачонка. Одинокая, неторопливая возня со всем этим хозяйственным микромиром не предполагает активного участия или помощи. Только сезонная уборка урожая корнеплодов (картофель, лук, свекла, морковь) раз в год собирает родню, и уж здесь крестьянские «отцы» просто сидят, сложа руки и приодевшись, умильно наблюдая старания сыновей, дочек, зятьев, невесток, снох, внучат. Таким образом, от былого симфонизма родственных отношений остается слабый звук, смешивающийся с тишиной. Но если попытаться спроецировать «более высокую» дискурсивную картину на нарративный материал ушедшего поколения, вникнуть в его молчаливые паузы и отрывочные намеки, то вполне возможно воспроизвести в воображении хотя бы примерное звучание смолкшей дискурсивной мелодии.

Валентина, жена брата Ивана

Если коснуться Валентины, это – тоже балагурка. Но не такая, как Нина. Она всегда считалась старшей невесткой, и ей, по сути, и осталась. У ней полное сознание того, что она старшая невестка. Но она может приехать и попросить: «Дуся, Миша! Сможете для меня яблок достать? А я вам вина привезу…» Она работала на Каневском винзаводе лаборанткой, и в те поры я не нуждался ни в спирте, ни в вине. Мне если нужно вина куда-то всунуть, я приезжаю: «Валя – надо!» Она дает. Надо три литра – дает три, надо пять – дает пять. Это как пить дать! Хотя ведь она отрывала от себя, поскольку воровство спирта и вина с завода – это был ее постоянный доход. Она ведь мне не с винзавода наливала, а из домашних запасов, уже с винзавода украденных. И это был фактически минус из ее бюджета. Но она не кривилась и не косоротилась при этом. Абсолютно не косоротилась! А почему? Она бы и скривилась, но она ж знает, что придет осень. И тогда она прибежит до нас и скажет: «Мишенька, Дусенька, выручайте! Семечек надо!» Или же кукурузки. Или – пшеницы. «Выпиши пшеницы через колхоз, Дуся. Тебе как колхознице дадут намного дешевле…» Она, конечно, могла бы и в Каневской таких людей найти, которые ей за тот же спирт привезли бы и кукурузки, и пшенички, и семечек, и свеклы. Но она не хотела у чужих просить. И к тому же, она всегда знала, что с нами договариваться можно без слов. Ничего не надо объяснять. Потом – ведь таким манером укрепляются клановые отношения. Взаимовыручка же все время делается. Хотя она платила за зерно. Вот, зерно было для чужих по 700 рублей, а Дуся выписывала по 400 рублей. И Валя привозила эти 400 рублей, давала, Дуся их платила в кассу, получала зерно, как будто себе, довозили мы это зерно к себе домой якобы, потом перегружали на другую машину – и вперед, за орденами! А если мне надо было. Я тогда работал в Газпроме в Каневской, постоянно ездил по командировкам. Представь себе, – мы едем в Калач. 600 километров. Ехать целый день. Командировочных дали только на пирожок с капустой, а бывало, что их сразу и не давали. Знали, куда мы их употребим. Что делать? Разворачиваем быстренько свой КРАЗ, и к брату. «Валюша, выручай!» Чтоб нам в Калач ехать было веселей. И ведь литром мы не обходились! (Весело хохочет, вспоминая былые проказы.) Только баллончик! (то есть три литра неразведенного спирта. – В.В.). И со стороны Вали в такие моменты никаких разговоров. Сразу требуемое выдает. А бывало так – я к ней приеду с подобной просьбой, а она уже ворованный спирт на свои цели сплавила. И его у нее нету. Тогда она обязательно побежит к подруге по работе, и обязательно выручит. У ней это в крови. Даже в мелочах она развернута к родне. Бывает, приезжаешь к ней. А она что-то делает – шинкует на борщ морковку. Увидит нас, поздоровается, и сразу: «Дуся, у вас морковка дома есть, чи нема?» Вот – у ней в руках морковка, и она за морковку говорит. У ней постоянно в голове это есть, надо тебе что-то или не надо. Если надо – возьми. С такими людьми себя как-то уютно чувствуешь. Вот иногда приезжаешь к ней и корчишься, крутит суставы. Она: «Михаил, иди в хату, я телевизор включу, полежи…» У Нины же этого нема. Нет у ней такой настроенности. И опять-таки, понимаешь? – ее тоже винить нельзя. У нее какая-то особая закваска, бендеровская.

И уже в который раз перед нами разворачиваются может быть несколько диковинные по современным городским меркам, но вполне рутинные, типичные для крестьянской повседневности мизансцены. От них рябит в глазах. И они же естественно укладываются во внятный, повторяющий перепады житейского рельефа, буквально протоколирующий их однообразную пестроту и в то же время исполненный эмоциональной приподнятости, даже явно азартный рассказ Михаила Голуба. Ведь это повесть о том, что можно назвать «жизненной шушерой». Но почему-то в этом мелкомасштабном хозяйственном мелькании «себя как-то уютно чувствуешь…». Откуда эта крошечная, но все покрывающая победительность? Что происходит? Здесь перед нами встает и повелительно заполняет данную языковую местность то, что можно назвать дискурсом кругового, вычерпывающего видения и ловкого захвата доступного человеку ресурсного пространства. Это настроение – древнее. Оно возникает в ситуациях, где налицо внезапная удачная попутность, неожиданная оказийность ситуаций, и тогда, как сказано у Андрея Платонова, «вся жизнь как-то незаметней и шибче идет». Вообще, русская литература с видимым удовольствием рассказывает о такого рода бытийных дарах. Крестьянин по рождению Осип из гоголевского «Ревизора» распорядительно указывает: «Что там? веревочка? Давай и веревочку, – и веревочка в дороге пригодится: тележка обломается или что другое, подвязать можно…» Это деловитое, ловко приводящее мир в полезный порядок, настроение приводит в тихий восторг пленного Пьера Безухова: «Присмотревшись в темноте, Пьер понял, что человек этот разувался. И то, каким образом он это делал, заинтересовало Пьера. Размотав бечевки, которыми была завязана одна нога, он аккуратно свернул бечевки и тотчас принялся за другую ногу, взглядывая на Пьера. Пока одна рука вешала бечевку, другая уже принималась разматывать другую ногу. Таким образом аккуратно, круглыми, спорыми, без замедления следовавшими одно за другим движеньями, разувшись, человек развесил свою обувь на колышки, вбитые у него над головами, достал ножик, обрезал что-то, сложил ножик, положил под изголовье и, получше усевшись, обнял свои поднятые колени обеими руками и прямо уставился на Пьера. Пьеру чувствовалось что-то приятное, успокоительное и круглое в этих спорых движениях, в этом благоустроенном в углу его хозяйстве, в запахе даже этого человека, и он, не спуская глаз, смотрел на него». Так же споро, без рывков и промедлений движется в своем жизненном пространстве Михаил Григорьевич. И его рассказ так же закруглен и успокоителен – жизнь равномерно, продуктивно вертится и обнадеживает. Подобного рода формат входит в базовую часть характеристик крестьянских дискурсивных практик. Пожалуй, главное и, вероятно, единственное отличие обновленных дискурсивных опытов заключается в том, что в них отражается заметный крен в неформальность, – люди пробуют (и это у них получается!) оседлать материальные и финансовые потоки, находящиеся в чужом ведении, как правило, государственном. В моей исследовательской станичной бытности это сначала удивляло, а потом принималось как неизбежный и благой порядок вещей. Поэтому сам Михаил Голуб рассказывает об этом детально и в открытую, с видимым удовольствием производя убедительнейший и не требующий каких бы то ни было оправданий, оговорок и извинительных интонаций дискурс.

Дарья Андреевна, теща

То, что она постоянно помогала нам, – мне об этом и говорить как-то неудобно. Потому что здесь надо другое слово употреблять. Не «помогала», а «работала», «трудилась» на нас. Тут важно другое. Ты понимаешь, ничего, никаких мероприятий, никаких событий серьезных не происходило у меня в жизни, чтобы в них не участвовала теща, Дарья Андреевна. Пока я работал по командировкам, мотался по всей стране, теща нянчила дочку Наташу – Дуся тогда ж тоже работала. Скажем, Дуся лежит в больнице – теща у меня в огороде. Режем кабана – теща у меня в огороде, помогает. Что-то строим – теща у меня в огороде. Или на кухне. Даже будучи уже старенькой, даже будучи уже больной (ноги у ней отказывают), она постоянно работала на нас. Вот недавно мы зятю строились. Мы все там были. Дуся кирпичи подносила, что-то помогала. А Дарья Андреевна у нас дома хозяйнует. Она и курочкам даст корму, и поросенку даст, и собак накормит, и котов накормит, она и сварит, и приберет. Когда газа в станице не было, и мы топили дровами, – она прибежит (я в командировке, Дуся на работе), у нас растопит печку, потом бежит до дома. И она действительно «бежит»! И она успевала обежать всю родню. Проведать. Веришь или нет, в Привольной вся родня наша, и все наши знакомые знали, что бабу Дашу нельзя было догнать мотоциклом! Вот, слушай: я прибегаю до нее утром (мне что-то надо), выходит Люба и говорит: «А бабушка Дарья пошла до Вишенкив…» А они живут у холодильника, далеко. Я сажусь на мотоцикл и туда приезжаю. Приезжаю, выходит тетка Гашка, покойная. «Здрассте!» – «Здрассте!» – «А где теща?» – «А она тико що пишла до Иванцив! Посидела у нас и пишла…» – «Так когда ж она посидела, – я ж за ней следом на мотоцикле поехал?!» Ну, газую до Иванцив. Приезжаю – а Иванци живут на лимане, в Берегу: «Баба Даша у вас?» – «Була! Посидела, покалякала да и пошла до Сизенив». Е-мое! Сизены живут ось, у футбольного поля. Приезжаю до Сизенив: «Микола, теща еще у тебя?» – «Нет, пишла до Осипив!» Я погоняю туда. И если застаю ее там, то хорошо. А то ведь скажут: «Пишла до Мажулив…» То есть до Шуры, до дочки, сестры Дуси. Приезжаю от Мажулив до себя, до дому, – теща уже у меня сидит. И говорит: «Оце уже мне пора и до дому идти, оце я у вас трошки посидела…» Так на хрен я мотоцикл гонял по всей станице?! Конем носился! Ну, смешно вроде. А она всех успевала проведать. «Проведать» – вот главная связь в клановой сети. «Проведать»! И за что ее все родичи уважали, то это как раз за это желание и способность всех проведать. Так говорили: «Если Дашки день-два нэмае, то значит, что-то случилось! Такого не может быть, чтобы она к родичам не пришла и их не проведала…» Она это творила и зимой и летом. Вот такая моя теща!

Я Дарье Андреевне ни в чем не отказываю! Сарай обвалился – еду и делаю. Хотя она никогда и не просила о помощи. Придет, и вроде жалуется: «Что-то хата потекла, начала мокрить, – видно, потолок куры разгребли. Не знаю, шо и робыть…» Вроде как этот вопрос публично обсуждает. А для меня ее слова – руководство к действию! Готовила она на керогазе, обычно. Мне уже это осточертело, потому что теща постоянно жаловалась на то, что у нее голова от керогаза болит. Я покупаю себе новую газовую печку, старую выкидаю и ставлю ее к бабке Дашке. Нелегально шланг от магистрали протянул – бабушка и готовит и топит. Холодильник что-то не холодит у ней. Бац, на «Запорожце» подбегли, погрузили, в ремонт, хлопцы подивились, поменяли реле, заработал. И все это я для нее организовывал. Ну, приезжаю и говорю, что готово. Но я не перед ней отчитываюсь, – я стараюсь показать Витьке, Вовке-внуку, Любке. Говорю: «Это все обошлось мне в 300 рублей!» И поехал. Потом дивлюсь, Женька, сын мой, не просит и не просит денег. Что ж такое? Спрашиваю у жены: «Дуся, а кто ж Женьку нашего финансирует?» А она мне говорит: «Да это баба Даша 100 рублей с пенсии принесла!» Принесла и мовчки отдала – «Только, внучок, батьке не кажи!» А я ее ругал за это дело. А она Жене тайком деньги подсовывает. Но батьку же не проведешь, батька же очи свои настроил. Бабка Даша, когда у ней появляются деньги, не может их держать дома в узелке. Она раздает деньги, конфеты внукам покупает. Уж и моя Дуся ей говорила: «Мама, вы чи на смерть свою деньги берегли бы, чи еще на что-нибудь…» А теща отвечает: «Вы мене и так похороните! Что это я буду деньги ховать?!» Получила пенсию, принесла Шуркиным детям, моим детям. Она мне, нам с Дусей деньги не дает – она знает, что я ругаюсь за это. Она знает, что я не возьму от нее. И Дуся так же ж. Понимаешь, вот она не появляется два-три дня, и уже у нас начинаются разговоры такие: «Почему ж это так долго матери нема? Не заболела ли?..» Дуся моя сидает на велосипед и едет к ней. Баллон молока возьмет или еще что-то – и поперла до матери. Проведать. Но это не значит, что теща как-то влияет на мою жизнь. И вообще, – на мою жизнь никто не влияет, никто в моей жизни решения не принимает. Просто она такой человек, без которого наша семья, наш клан обойтись никак не может. Но она не решает вопросы – она создает атмосферу для их решения. Если мне нужны какие-то серьезные советы, если мне надо принимать какие-то серьезные решения (скажем, строиться или не строиться, учить Женьку или не учить и тому подобное), я первым делом еду к братьям. К братьям! Но не к теще. И даже если я у нее спрошу, допустим: «Как вы думаете, Дарья Андреевна, начинать строиться мне или нет, собирать мне деньги на квартиру для Женьки или нет?» – она ни за что не влезет по-серьезному в этот разговор. Она не влезет в обсуждение таких вопросов не потому, что она неграмотный человек. Нет! Но она всю жизнь проработала в колхозе. Она в этих тонкостях не разбирается. Она – просто старый человек. Но если ее убрать из клана, то не стало бы бабушки для внуков! Для моих детей. Ты думаешь, это мало?! Я прожил жизнь. Мой отец был детдомовец. У него была родная старшая сестра. Батя мой с 1902 года, а его сестра – с 1891 года. Баба Маня. Пойми, – не тетка Мария, а именно «баба Маня»! У матери моей тоже родителей не было.

Они померли в 1933 году, в голодовку. И вот я рос. И ты думаешь, приятно ли мне было слушать от своих школьных друзей такие речи: «Пойду-ка я к дедушке родному, – бабушка обещала блинцов напечь!» А я иду, со слезами в душе. Ни деда у меня нет, ни бабушки нет. И когда приезжает «баба Маня» к отцу, у меня праздник! «Бабушка приехала!» Не тетка, а бабушка! Понимаешь ты?! Но она в меня еще палкой кидалась. За мои проказы. Когда мы приезжали в Славинск (у меня там друзей было много), купаемся в протоке, и хлопцы кажут: «У бабы Мани сливы хорошие в саду. Полезем к ней за сливами!» Полезем, накрадем слив, и сидим на протоке, едим. И я ж тоже! Тоже лезу, сливы ворую у родной тетки. А она же видит. И она – та женщина, которая пешком ходила в молодости в Киево-Печерскую лавру, грехи замаливать. Так она как палкой кинет в нас! За те сливы. Так вот: я вырос без бабушки, а мои дети и внуки растут с бабушкой. Жили и живут с ней. И пускай так будет!..

Когда в академических или учебных коммуникациях, – на конференциях, научных семинарах, в студенческих аудиториях – заходит разговор об устройстве и обыкновениях русской патриархальной крестьянской семьи, то за примерами, за развернутыми картинами приходится ходить довольно далеко – в исторические дали, в фольклор, в исследовательскую и художественную литературу. Поскольку возможность получить опыт наблюдения таких практик сегодня – всегда удача, жизненное везение и, разумеется, поучение. Повествование Михаила Голуба – тот редкий случай, когда перед нами разворачивается живой пример восходящих к семейно-родовой первообразности отношений, существующих в нынешнем мире в неизбежно усеченном, фрагментарном, но вполне угадываемом облике. Он пока что есть. И тем интереснее, тем поучительнее наблюдать здесь подробно воссоздаваемый рассказчиком живой семейно-клановый мир, который, держась на россыпи, казалось бы, неупорядоченных, спорадических, порой просто незаметных, поступков, движений и слов, обретает черты прямо-таки увесистой крепостного постройки, которой никакие внешние угрозы не страшны. Пребывать в которой значит быть без остатка втянутым в настроение итогового покоя, создаваемого непрестанным «мельтешением» бабушки Дарьи и ее родственного окружения. И этот мир, это «событие мира» (М. Бахтин) в его пестрой феноменологической наполненности конструируется, а точнее, порождается той особой интонацией, которую можно обозначить как «дискурс своего», «собственного», «родного». В нем учтены и продемонстрированы переходы и взаимовлияния разных поколенческих «подразделений» клана, в нем по достоинству оценена животворность той семейной экосистемы, которая хранит родовые привычки и обыкновения в их несокрушимом постоянстве. Чем отличается подобный дискурсивный формат от «отцовского»? От, например, рассказов Ивана Васильевича Цаплина? Мне кажется, ярко проявленной в дискурсе «детей» оценочной логикой, принимающим осознанием, выстроенной рациональностью. Причем он явно (хотя и молчаливо) противопоставлен иным семейным мирам, которые частично или полностью разбиты, либо искалечены, – противопоставлен без выпадов, инвектив, других дополнительных слов. Противопоставлен самим фактом молчания рассказчика по данному, в сущности, печальному поводу.

Шура, сестра жены (свояченица)

Ну, за нее и разговор заводить приятно. Потому что все вопросы – где что купить, где что достать, – жена Дуся с Шуркой решают вместе. Они родились в один день, восьмого марта. Она работает в киоске, в колхозном. И если что-то в киоск привозят, капусту, например, Шура вечером приходит до нас: «Дуся, в киоск капусту привезли. Картошку хорошую…» И такие снабженческие вопросы решаются ими вместе.

Николай Мажула, муж Шуры (свояк)

А ее мужик, Николай Мажула, – он непонимающий человек. Он – такая человечина. Он заболел, рак почки. Я его тягал по всем врачам, в Краснодар, машиной. Если бы я ездил каждый день по городу, я бы был привыкший. Но я к этой езде не привык – там надо быть очень внимательным. Когда мы едем в Краснодар с ним, – то на комиссию, то на анализы – я заезжаю всегда в Тимашевку и там заправляюсь, 93-м бензином. Он платит. А почему 93-м? Потому что с перекрестка можно хорошо стартовать только на 93-м бензине. Он приемистый, мощный. А на 76-м ездить плохо – на нем и с перекрестка быстро не уедешь, и не перестроишься, и не обгонишь. Если у меня был навык городской езды, я бы и на 76-м мог гацацать. Но в городе на 93-м надо ездить. Обслуживал я его исправно. А он, вместо того, чтобы «спасибо» говорить и кланяться, на очередной попойке нажрався и каже: «Мишка, богач хренов! Ездил, с меня деньги тянул на бензин! Видите ли, его только 93-м заправлять изволь!..» Меня на этой пьянке не было, но мне про такие его слова моментально доложили. Я прихожу к нему и говорю: «Сволочь ты, Мыкола! Больше никто! Больше ко мне не подходи!» И он после этого в Новоминской лежал, ногу поломал, – я к нему не прихожу. А Шура не обижается на меня из-за этого. Она понимает. Она говорит: «Вы там хоть раком повставайте, но к нам с этими отношениями, с этой ругней не лезьте!» То есть она своего Миколу за это тоже осуждает. И Дуся так же кажет. Так что наши отношения с Мажулой – это только эпизод в наших семейных отношениях. И Мажула через это вылетел из нашего клана. Его нет. Он в «неприятели» перешел. (Смеется.) А Шура и Дуся все семейные вопросы автоматически решают. Взять ту же самую заготовку кормов. Достать где-то, своровать что-то – все это идет у них только вместе. Шура – родная сестра с моей женой. Они – близнецы, у них похожие характеры. А вот если убрать Шуру? Ну, чтобы это сильно отразилось на моей семейной жизни, этого нельзя сказать. Если бы, скажем, она уехала из Привольной, ничего вроде страшного. Как жили, так и будем жить. Но для моей жены это будет потеря сестры, близкого человека. То есть это будет для нас моральная потеря. А что касается потерь материально-воровского плана – это ерунда. Этим возможностям мы замену скоренько найдем. Не будет Шуры – будет какой-нибудь Вася! Не будет Васи, – взял бутылку самогонки, поехал на огород, там будет дядя Гриша. И он нам картошки с капустой через верх нагрузит. Но если Шуры не будет, это скажется на нашем семейном моральном климате, обязательно. До кого побегти?!. Мы в тесном семейном кругу настолько друг другу осточертели за эти 30 лет, что пойти к родному, но живущему отдельно человеку – это для души отдых и маленький праздник. Так что здесь главное – морально-родственные связи. И Шура эту моральную роль выполняет. На данный момент у них с Дусей – и правление, и администрация, и решения, и заседания. Понимаешь? Просто чтобы не замыкаться в кругу семьи, чтобы в нем не зацикливаться, нужны в семье такие окна, как Шура. Можно что-то сказать, что-то обсудить, что-то по-новому увидеть, что-то новое услышать. Можно обменяться информацией, получить поддержку, одобрение, или же умный совет. Или предостережение. Взять те же самые финансы: или бежать к кому-то, чтобы денег занять (а сейчас то ли дадут, то ли нет, неизвестно), или обратиться к родному человеку, к сестре. Эта финансовая связь с ней как-то надежнее и проще. Все-таки родственные связи есть родственные связи. Жена, Дуся, с Шурой больше всего общается. Вопросы кастрюль, ведер, огурцов, картошки – это их проблемы. Скажем, у той уксуса нет. Она бежит к сестре. А у этой нет приправы какой-то. Она тоже бежит до сестры. Вот, Шура выписала на ларек картошки, никому не слова еще не говоря, приходит и кажет: «Дуся, я завтра привезу картошки…» Это ж тоже много значит – своевременная информация. А с Николаем Мажулой, свояком, раньше мы дружили. В основном семьями. Всякие такие дела решали, домашние. Покуда я мог пить, покуда я мог с ним собутыльником быть, я с Николаем общался. А потом я бросил эту вредную привычку – пить. Ну, тридцать лет я по командировкам ездил. Можно было там спиться или нет? Да! А потом все это у меня на второй план отошло. Тут вот что надо сказать: Николай в наших былых отношениях был лидером. Потому что, во-первых, он немного постарше. Потом, – он раньше меня купил тяжелый мотоцикл. Я такой купил только через полгода после него. Он купил его с рук, я же купил на базе. В то время достать тяжелую технику было очень непросто. И то, что я купил мотоцикл на базе, это его задело. Его утешало только то, что у него у первого мотоцикл появился. Потом я покупаю «Запорожца», на базе. А достать тогда машину тоже было проблемой. Он полгода после этого обходил меня стороной, зубами скрежетал – завидовал мне. Потом он покупает «Москвича». Его сестры муж получил от колхоза право вне очереди «Москвича» купить как премию, за хорошую работу. Муж вскоре умер, и этот Мажула забрал у нее «Москвича». И мы с ним стали «не разлей вода». Он приезжал, мы эту машину налаживали, лазили. Он меня перепрыгнул с этой машиной, и сразу добрый стал. Начал строиться, я к нему ходил. Он гордый весь из себя. На меня так покровительственно смотрит. Теперь – я себе машину покупаю. Кончаю стройку дочке. И Мажулу как рукой от меня отбило! Мало того, он говорил, завидуя мне: «Стеклянный хрен ненадолго!» Мол, машина долго не проживет моя, потому что я ее сыну и зятю даю. И прибавлял: «Мишель показухой занимается…» Я сначала все Женькины деньги впрыснул в дом Наташи, а потом сказал ей: «Дочка, не обижайся, – у тебя крыша над головой имеется. И теперь все, что у меня есть, я использую для того, чтобы для Женьки, для твоего родного брата, машину купить». Я вроде неглупого десятка человек, хотя так о себе говорить не следует. Но когда я зарабатывал деньги – деньги, а не копейки! – я старался Наташу учить. Наташа не знала нужды в деньгах. У ней всегда хватало и на кофе, и на шоколадку, и на кино. Когда она в Красноярск поехала по распределению, я тоже старался ей помочь. Чтобы она не в общежитии жила, а могла отдельную квартирку снять. Она это и сделала. И хорошо получилось, потому что она познакомилась там с Юркой Козаком, и они были там вместе. И я так – и Наталке, и Женьке, и себе. Допустим, получал я 350 рублей.

50 рублей себе оставлял (Дуся их на свою книжку клала), а остальные клал детям. И у Женьки накопилось 14000 рублей, еще теми деньгами. Это две с половиной машины. И какая была мысль: Женька отслужит, женится, и машина у него в гараже стоит. Наталка выучится, замуж выйдет, – машина в гараже. А уж из этих двух машин я одну-то изредка возьму, в Каневскую съездить. Или в больницу. А Мажула свою машину никому не дает. Даже сыну. У него та машина уже чуть ли не сгнила. Он не дает даже подойти сыну к этой машине: «Сначала ты ее заработай!..» И его сильно бесило, что я так легко к машине отношусь, сыну ее даю, зятю. Такие люди, как Мажула, часто в станице встречаются. Хотя это и не типично для наших мест, но такие люди есть. Вот ко мне недавно Сулименков подъезжал. Мы с ним когда-то работали вместе. Его сыну сейчас 33 года, парень работает, женился. Тянется, строится. А отец его получил акции газпромовские. Потом он эти акции продал и купил себе машину, «Ниву». Мебель у себя в доме поменял. Представь себе, все это он сделал в 65 лет. И когда Женька разбил нашу машину, Сулименков встречает меня в бригаде и говорит: «Я, оце, дывлюсь на тебе, – чи ты такий дурак, чи ты жизни вообще не понимаешь!..» Я его спрашиваю: «А в чем дело? На каком основании ты так считаешь?» А он мне: «Что ж ты машину доверяешь этим засранцам молодым!?» Я ему: «А что же это мне машину сыну не доверять? Это ж его машина, по существу…» – «Как это его машина?» – «А так! Это его машина. Он ее разбил, и пусть делает с ней, что хочет…» Так этого Сулименка от моих слов чуть ли не перекоробило. И он понес: «Да чтоб мой хлопец к моей машине подошел! Да я его так погоню от нее!» Я ему: «Опомнись! Ведь 33 года мужику, семья тянется, колотится, а ты его от машины гонишь! Ну на хрен тебе эта машина, старичелло!? Ты что, ее в могилу с собой потащишь?..» Мы же все этой машиной распоряжаемся, семейно. Надо Юрке ехать – протянул руку за ключами и погнал. Так же ж и я, так же ж и Женька. Надо – бери. Машина-то наша для нас не цель, а средство. Средство передвижения. Ведь тот же Женька знает, если батька взял машину и поехал, то машина принесет какую-то пользу. Батька на ней что-то зробе, куда-то сбегае. Ему она нужнише в данный момент. Нужнише, чем ему, который поедет просто так, покататься, или к подружке, или до друга. У него эта потребность не первостепенная, а если батька машину взял, так это нужно, значит. Так же ж и Юрка! Он так же жизнь понимает, как я. А с Николаем Мажулой мы разошлись. Понимаешь, это все произошло из-за его характера, из-за его завистливости. Мы с ним сейчас совершенно отношений не поддерживаем. Только здороваемся. И то бывает, что я его увижу и отвернусь. Пошел, мол, ты на хрен!.

Мы только что прочли эпизод из рассказа о семейных кругах, который по характеру несколько выбивается из прежнего повествования Михаила Голуба. Он и сам говорит, что Николай Мажула теперь «в неприятели перешел», – в тот круг, который вынесен прочь из общего рисунка сети. Но эпизод все же приурочен рассказчиком к «ближнему кругу». Причина этого – своеобразная фигура свояченицы Шуры. Здесь интересно не столько феноменологическое наполнение этого фрагмента, сколько то, как трансформируется его дискурсивное устройство. Оно становится более многослойным, еще более заряженным той оценочно-рациональной логикой, какую мы наблюдали выше, в рассказе о бабушке Даше. Причем эта логика усложняется за счет сознательного и продуманно-трезвого взвешивания роли Шуры в семейной повседневности Голубов. Эта роль очень важна, хотя вполне восполнима в ее прежде всего неформально-экономической, материально-хозяйственной проекции. И в то же время она уникально-незаменима как продуктивно действующий инструмент панорамирования общей жизненной картины, каждодневно встающей перед одними и теми же глазами. Как возможность обновить и, как теперь принято выражаться, «перезагрузить» рутинность станичных жизненных практик, «чтобы не замыкаться в кругу семьи, чтобы в нем не зацикливаться…». Вряд ли подобного рода дискурсивные ходы можно было отыскать в рассказах крестьянских «отцов». Не исключено, что это один из элементов определенного, идущего из нынешней жизненной толщи, сигнала трансформации базовых характеристик традиционной семьи. В современных городских семейных практиках подобного рода позиции уже достаточно устоялись. Здесь уже давно понято и принято то, что с оттенком облегченного изумления констатировано Михаилом Григорьевичем: «Мы в тесном семейном кругу настолько друг другу осточертели за эти тридцать лет, что пойти к родному, но живущему отдельно человеку – это для души отдых и маленький праздник». «Родной, но отдельно живущий человек…» Это оценивается в нынешней деревне как неоспоримое благо – что же говорить о городе! Почуяв такое социальное настроение, современные девелоперы неслучайно и весьма активно переходят на реализацию проектов, где подавляющую долю составляют небольшие однокомнатные квартиры. В сельских южнорусских регионах роль такого отдельного жилища отдаленно играли летние кухни. Но и в этом случае семья пребывала в традиционной социальной «тесноте». Читателя также может заинтересовать вставная новелла о «транспортных перипетиях» станичников. Что здесь интересного? То, как они изложены. Здесь простодушно, но точно, в переплетенных, взаимоподдерживающих подробностях воспроизведена история человеческих отношений, замешенная на поединке тех свойств характеров, которые обозначаются формулой «умение жить». В условиях преимущественно гемайншафного станичного социума «умение жить» – не столько индивидуальная способность субъекта, сколько классическое социальное действие, в котором на авансцену выдвинуты его ценностно-рациональные и аффективные моменты. Примечательно, что такое действие описывается не иначе как в дискурсе первичной, детской по тону, амбициозности. И здесь оказываются существенно важными не столько попеременно лидирующие приобретательские поступки соперников, сколько зуд победительного, опрокидывающего, буквально «затыкающего рот» партнеру, речевого оснащения, суммирующегося в дискурсе ритуального унижения, и хотя и не смертельной, но больно задевающей за живое брани. И эти дискурсивные параметры удивительным образом преемственны речевым манерам крестьянских «отцов». Можно сказать, что это неистребимый, уходящий в древние коммуникативные опыты, приправленный перчинкой нынешних сленговых формул, способ выстраивания дискурса повседневной полемики, рутинной соседской ругани, а по сути – укрощенной публичной войны.

Виктор Бородин, друг

Раньше мы были с ним, как говорится, «не разлей вода». Спали вместе, пили вместе. Если я где-нибудь хоть сто грамм водки найду, я иду до Виктора и разливаю эту стопку пополам. А если он найдет где-то бутылочку вина, – он до меня бежит сломя голову. Рыбалили вместе. У нас рыба тоннами перекручивалась. Снасти общие были. Если он попадет к рыбинспектору (а тогда самый большой штраф был 25 рублей), он прибегает и говорит: «Попался я к Марченку! Четвертак штрафа выписал…» Я вынимаю двенадцать рублей – на! Чтобы и штрафы платить пополам. И жены наши меж собой дружили. На каждый праздник встречалися. И вот случилось, что наши жены работали вместе в бригаде. Как-то раз зашабашили, кому-то машину зерна нагрузили, хозяин поставил магарыч, пару бутылок, закуски, в бригаде выпили и разбалакались. И моя жинка пошутила. Ну, не то что пошутила, а фразу такую сказала. А в это время кому-то надо было из бригады домой срочно смотаться, видно, к детям, после школы их покормить, что ли. Тогда же буквально сутками на току люди работали! А Анюта, жена Виктора Бородина, сказала той женщине, которая домой собралась бежать, от стола: «Ничего не станется с твоим домом, без тебя управятся!» А моя возьми, да и ляпни: «Конечно, – у тебя, Анюта, детей нема ни хрена, так тебе и бай дуже!» А они с Виктором так хотели детей своих иметь, лечились, по санаториям ездили. И, главное, такой тут парадокс – врачи говорят, что и она может рожать, и он способен делать детей. Но вот прожили тридцать лет, и она ни разу даже не забеременела. И вот в такой момент ей было сказано такое слово моей Евдокией! «У тебя детей нет, тебе и бай дуже, – так нехай молодица до деток бежит!..» И все! Расторгнулся союз женщин! Эти слова Дуси оказалися смертельной обидой для Анюты. Хотя моя потом и просила извинений, – «извини, мол, просто так, сдуру выскочило это у меня! Но мы же свои, – не обижайся, пожалуйста!..» А та ни в какую! Назад возврата не получилось. А мы с ним продолжали дружить, с Виктором. Но уже не так. Понимаешь, – когда жены в ссоре, то это и на мужчин передается. И хоть я к нему ходил, выпивал, он ко мне заглядывал, выпивал – уже все это было не то! Атмосфера прежняя исчезла! И потихоньку мы начали отходить друг от друга. Хотя, когда он недавно лежал в Краснодаре в больнице, и его облучали по поводу рака губы (он бензина соснул из шланга), я ездил к нему «Жигулями», проведывал его. Это было два года назад. И сейчас мы с ним встречаемся, друг другу даем зарядные устройства, аккумуляторы. Но это делается вроде бы как по инерции. По старой дружеской инерции. А на самом деле – он объезжает меня, а я объезжаю его. Никаких нет у нас общих точек. Отделились мы. Просто он бывший хороший товарищ. Хотя у меня половина Привольной ходит в хороших товарищах.

Так что из-за одной необдуманной фразы может дружба порушиться. Хотя тут и Дусю мою можно понять – она ж не из злого умысла это сказала. Она вроде как по-свойски это ляпнула. К тому же они были выпивши, после шабашки. Но Дуся в точку попала. И это произошло в компании. Скажи она это тут, в доме, – не было бы никаких проблем. Я уверен! А так-то это получилось при публике, в разгоряченном состоянии. И она рассерчала. Навсегда, видно.

В этом эпизоде рассказано о конкретном, досадном, нерасчетливом словесном озорстве жены Михаила Голуба, Евдокии Ивановны. Я был знаком с этой доброжелательной, улыбчивой хозяйкой и, конечно, огорчился, выслушав рассказ об этом происшествии. Разумеется, никакого желания обидеть («злого умысла…») у Дуси не было. Так уж вышло. Однако друг Голуба Виктор Бородин, вначале уверенно размещенный рассказчиком в «ближнем круге», фактически выпал из него. И это можно понять – так получилось. Но если подняться над этим мгновенным социальным пейзажем, чтобы смягчились его краски и сгладились зазубрины, можно различить главное: в этот, незаметный со стороны, клубочек частных человеческих отношений изначально вплетен чуть ли не главный нерв крестьянского мира – его заведомая общинность. Мы в очередной раз можем ощутить здесь сквозную его пронизанность гравитацией архаичных социально-этических норм, предполагающих заведомую неспрятанность даже самых тонких, весьма деликатных отношений. Этот мир не смущается их грубоватой прямотой. Действительно, «от людей на деревне не спрятаться», как сказал поэт. Крестьянский народ тоже не раз высказался по этому поводу. «На чужой роток не накинешь платок». «Сказал красно – по избам пошло». Но еще важнее оказывается здесь чуть ли автоматическое срабатывание того социального механизма, суть которого запрятана в народном афоризме «На миру и смерть красна». Но смерть – лучше, чем публичная насмешка. Так что в случае с Анютой этот механизм дает обратную отдачу, проворачивается грубым противоходом – и «на миру», в колхозной бригаде, эта обида приводит к смертельному вакууму в отношениях. Неосторожное словцо мгновенно разрывает давно притершиеся связи. Это крушение покачнуло и дружбу Голуба с Виктором Бородиным. «Атмосфера прежняя исчезла». «Отделились мы». Так бывает – в деревне. А возможны ли такие коллизии в городском коммуникативном пространстве? Конечно, вовсе исключить их нельзя, но опыт подсказывает – вряд ли. Дискурс предупредительности и аккуратно-осторожной, систематически неискренней любезности и обходительности вполне эмблематичен для городской гезельшафтности. И это понятно: ведь общего городского «мира» фактически не существует. Есть частные, разъединенные, «мелко нарезанные» социально-профессиональные, социально-культурные и иные жизненные пространства с принятой в них специализированной, неведомой для чужака, цеховой этикой. В таких бытийных зонах вырабатывается свой язык и тщательно настраиваются определенные дискурсивные тональности. Но вся эта специализированная манерность тотчас редуцируется и усредняется до дискурса осторожной отрешенности и охлажденной вежливости, когда такому, «профилированному», человеку случается оказаться – не в «мире», «мира» нет, он распылен! – в общедоступной городской среде, где все люди равноудалены и чужды друг другу. Тут уж если не пихаются, и не ходят по ногам – и того довольно! В сельских же мирах дискурс прямолинейности и бесцеремонного вторжения во внутрисемейные и приватные пространства – не диковина. Об этом и рассказ Голуба, записанный почти двадцать лет назад. А вот совсем свежее свидетельство, – интересный журналистский очерк о современной деревне и, в частности, об Александре Б., горожанине, переехавшем на постоянное жительство в эту деревню, живописце и фотохудожнике. Цитата: «Александр не скрывает, ему трудно понять деревенских, контакта не получается: “Ты с женщиной, а к тебе без стука заглядывают: ты че делашь?” Пока не совпадают и его с соседскими представления о прекрасном: “Нарисовал: росинка висит на пихтовой иголочке, а они недоумевают: ну и че?..”»[42].

Юрий Иванович Козак, муж дочери (зять)

Козак Юра – это мой зять. «Дорогой зятек…» Знаешь, я ведь одно время из дома его выгонял. Вот какая амплитуда отношений! А поначалу отличные отношения у нас сложились. Единственное, что я в нем не принимал – это водку. Он попивал сильно. Я вспоминаю свою жизнь до 1994 года, когда все мое личное пьянство обрезалось. Я тогда понял, что без водки мир намного понятней. Хотя и много я упустил. Если бы я выпивал до сих пор, у меня бы было намного больше друзей. И мне было бы намного проще что-то достать. В этой проблеме – «достать» – было бы намного больше людей завязано. Чем больше людей знаешь (а людей в России знаешь преимущественно через выпивку), тем проще «достать». Все равно – что именно «достать». Проще! Взял бутылку, поехал, выпил и достал. Даже так: встретился с человеком в центре станицы, взял бутылку, выпил. А через некоторое время встретился с ним, и узнал, что он работает в саду сторожем. Ты едешь к нему, берешь бутылку, и он с тобой уже запросто садится. Запросто! Потому что он знает, что приехал Мишель, и что с Мишелем он когда-то глыгал (пил. – В.В.) в парке. Приехали, выпили и делаем дела. То есть глина наших отношений к этому моменту у нас изрядно размята. Бери и лепи. А когда приезжаешь к незнакомому человеку, привозишь бутылочку, все равно мнешься. И он мнется: «Да что мне твоя бутылка! Мне моя работа дороже твоей бутылки!..» И начинаются пустые разговоры, ты объясняешь свою нужду. Тары-бары. А если этот человек не приволянин, то ты свой вопрос иногда и не сможешь решить. Тогда начинаешь кого-то подключать. Выходишь на него через людей. А этим людям тоже ж надо бутылку ставить. Это, вроде, мелочные проблемы, они решаемы, но время-то идет. И из этих проблем, получается, складывается жизнь. Но это если ты сам не пьешь. А если пьешь, то проблем нет. И если вспомнить, закрыв глаза, сколько ты потратил денег на водку, сколько через нее потерпел убытков, сколько ты испытал неприятностей, как семейных, так и по работе, – то чаша весов все-таки перетягивает в трезвую жизнь. Ведь я те же самые проблемы решаю сейчас без водки. Конечно, они немножко сложнее даются, но все же успешно решаются. И я все вижу, когда трезвый. Я вижу жену, я вижу внуков, я вижу, что делается в доме. Мир без водки понятней, прозрачней и красивей. Хотя жизнь наша не очень-то красивая.

И вот у нас с Юрой сложились такие отношения. Я ему както сказал: «Будешь пить, – ты мне никто!» Может быть, это сказано грубо, но это так. Юра парень общительный и дружеский. И когда он здесь начал жить, начал людей узнавать, к нему потянулась вся эта самая алкашня. Если по правде говорить, в то время это было даже полезно. Потому что скотник, с которым ты не пьешь, он тебе не даст кормов. Он лучше себе домой корма повезет, до своих свиней. А тот, который любит заложить, и если с ним выпить, – то он тебе не только кормов насыплет в твои мешки, он тебе и свою пайку отдаст. Он выпил и ему ничего не жалко. Особенно колхозного. Так что он выпил с Юркой и кажет ему: «Забирай и мой мешок, вези его до дому! Привезешь еще бутылку…» Так вот Юрка и привык квасить со скотниками. К тому же у него характер не такой, как у меня. Если я выпил, то я лягаю спать. А Юрка – наоборот, он любит колобродить. Но он через эту пьянку много кормов домой привозил. И хозяйство у него начало подниматься. Это очень важно. И я его тягал с собой везде, знакомил с нужными людьми. Чтобы он быстрее входил в эти питательные круги. Чтобы все знали, что Юрка Козак – зять Голуба. И он сильно подняться смог за это время. Сейчас, когда у него второй сын родился, он немножко тише стал колобродить. Ему сейчас нужно три дня гацацать, а потом он враз утихомиривается. Месяца на два-три. У нас был сильный конфликт, я его выгнал, и он даже купил билет в Молдавию. Он оттуда. Но тут появились братья мои, на счастье, – они нас помирили. И с тех пор он никогда на Наталку голоса не поднимал. Он сейчас все в дом тащит. И через него хозяйство поднимается, потому что он умеет воровать. Он денег дал на починку разбитой машины. И он серьезно вошел в семью. Я сейчас понял, что лучшего зятя мне не найти. Сейчас у нас отличнейшие отношения. И вот в чем это может проявляться. Если на ферме ночью заболела корова, или дохлятину надо вывезти в скотомогильник, или на бойню отвезти, – всегда едут за Юрой. Его вызывают, потому что он технику держит в ограде. У него новый трактор, и он его бережет. Так вот когда его вызывают, он не едет на ферму мимо моего дома. Хотя здесь у него прямой ход. Он – объезжает. А почему? А вот почему: я знаю, как его трактор работает, и могу его шум отличить из тысячи других. Когда он пьяный на том тракторе гацацав, я просыпался, и уже заснуть не мог. Я знал, что это он поехал. И переживал за него. Сейчас он не пьет, но по ночам на тракторе ездит – по делам. И чтобы меня не тревожить, и не напоминать мне о старых своих грехах, он ездит вкруговую. Чтобы меня не разбудить. И это мне приятно. Сын Женька, ему 26 лет, но при мне он не курит. И это тоже приятно. Но это не надо понимать так, что мы вылепили Козака сами. Юрка и по воспитанию был таким. Но он попал в чужую среду и попытался через водку решать все свои проблемы. Через водку, через свой молодецкий характер. Я же старался его перекрутить, внушить ему, что не в водке счастье, и что кулаками мало что возьмешь. А надо решать вопросы через правильный подход к каждому человеку. И через то, чтобы найти себе хороших друзей, которые могут тебе помочь. У него сейчас начинают вырисовываться понятия выбора. То есть совсем другие понятия по сравнению с теми, которые были в Молдавии. Что он имел на родине? Там вопросы решаются только через родственные отношения. Как там решаются вопросы? Если взять председателя колхоза и дойти до самого бедного колхозника, – в каждом можно сыскать родственные гены. В семье Юры все было завязано на отце. Он был заслуженный механизатор МССР. И там были чисто межчеловеческие отношения. Юра Козак к этому привык. Но здесь, на Кубани, – отношения совсем другие! Здесь надо создать благоприятную для тебя атмосферу. Здесь она не висит в воздухе, как в Молдавии. Как сейчас у него связи вырисовываются? Это я только тебе скажу. Смотри: бригадирша с мужем довольно часто приезжает к Юрке домой. Также и Юрка с Наталкой ездят до них. Ветеринарша, – что та, которая работает на ферме, что та, которая работает в центральной конторе, – тоже ездят к Юрке с Наталкой. Иногда приходит ко мне, говорит: «Батя, дай машину! Мне надо ветеринаршу свозить в Каневскую…» Ребята, которые на ферме работают, тоже контактируют с Юркой. Например, Вовка Мартынович, который дал Юрке пилу – дрова попилять. Они почти не выпивают – только по праздникам. И вот вырисовываются такие контакты, которые заквашены не на пьянке и не на «гацацанье», а на деловых связях. И пьянка уходит на второй план, а на первый выходят именно деловые отношения. Отношения, которые приносят выгоду семье и которые можно превратить в деньги и в корма. Раньше Юрка пил по мелким поводам. Мешок корма ему дали – он пьет со скотником. Мешок семечек дал комбайнер – уже пьянка начинается. Поехали с кем-то на рыбалку – опять пьянка начинается. Тут как получается? Надо все нужные связи в систему приводить. Все делать по-умному, по-душевному. Допустим, взял два мешочка кормов. Один мешочек везешь бригадирше. И никто об этом не знает. И бригадирше приятно. Поэтому она ему доверяет, и у него появляются уже не воровские, а более спокойные и законные возможности, чтобы присвоить себе очередную порцию кормов. Это не то, что «украл-убежал». Это так: «украл и отдал», «украл и поделился». Но при этом ты знаешь, что буквально завтра же ты и себе возьмешь, сколько тебе надо. И тебе не треба прятаться, не надо глаза убирать. Тебе не надо бояться и поить кого-то сразу же, здесь, на месте. Бригадирша в этом разе видит, что на Юрку можно положиться. Что он не выпьет и не продаст. И что он не будет болтать об этом источнике. Кочегура, председатель наш, когда был помоложе, часто собрания общие проводил. В клубе. Говорил: «Вот, поймаешь человека с ворованным. И при этом знаешь, что у него двое или трое детей. Что жена у него тоже работает в колхозе. Дети учатся. Вот он взял этот мешок, несет его домой. Вот его поймаешь, и, верите ли, рука не поднимается его наказать! Хотя я и обязан это сделать – я руководитель хозяйства. И за воровство я буду карать безбожно! Но на такого человека у меня не поднимается рука. Но есть и такие – тащат, везут, меняют на водку, пропивают колхозное добро! Продают, напиваются, на работу не ходят. Там – корова задушилася, там – телят покрали. А они возят, воруют. Так вот из-за таких тварей я и безобидного человека наказать вынужден! Но рука не поднимается…» Так что он наказывал, но помаленьку. А других он наказывал так, что этот мешок выходил этому хаму боком. Так и тут. Ведь Юркино хозяйство – это тоже маленький колхозик. Если он выпил, то к нему мгновенно присасываются всякие-разные пьянчужки: «Юрасик, привет!» И пошло дело – трактором по станице ездят, водку с джамуром жрут. Но потом это прекратилось. И даже я с ним сейчас стал пиво пить, – чтобы сбить у него былую охоту к компаниям. Он свинью зарежет, сдаст, деньги выручит, и мы с ним берем пива, и это дело обмываем. До вечера. А потом я вижу, что он размяк, на дворе уже темно, и он уже никуда не пойдет от семьи. И хотя пиво мне тоже вредно, я терплю. Но я его воспитываю так – обмываю с ним свинью и одновременно отсекаю от него пьянчужек. И он начинает переламываться. Он начинает становиться коренным членом семьи. И я Юрку уже не делю с Женькой, со своим родным сыном. Потому что все основные вопросы я решаю сейчас с Юркой. А с Женькой я решаю второстепенные вопросы. Крышу перекрыть, что-то отремонтировать. И так далее. А с Юркой мы решаем все принципиальные, финансовые и снабженческие вопросы для нашего маленького семейного колхоза. Так что эти главные функции ложатся сейчас на молодое поколение. Старики вылетают из связей, а молодежь в них постепенно входит. Так что сейчас Юрка у меня – на первом месте. Даже братья отодвинулись на второй план. С ним уже приятно разговаривать, по-серьезному. Как с мужчиной, с хозяином. Я его продолжаю воспитывать. Втолковываю ему, что не с каждым можно и нужно пить. Если скотник берет корма и тебе сулит – не бери с ним! Пусть они берут, пусть они тащат. Дождись своего часа, и бригадирша сама тебе от склада ключи даст, и ты возьмешь столько, сколько тебе надо. И никто про это знать не будет – ни сном ни духом. Сейчас народ такой: когда кого-нибудь припрягут, когда схватят за задницу, он вмиг сдаст своих подельников. Сдаст того же Козака! А зачем ему такие проблемы?! Зачем ему такая слава?!

Рассказ Михаила Григорьевича об истории отношений с зятем Юрием – это, в сущности, «роман воспитания», крохотный, незамысловатый, однако содержащий многие важные протоэлементы этого жанра. М. М. Бахтин, исследуя проблематику романа воспитания, сформулировал основной ее критерий – «освоение реального исторического времени и <…> образ становящегося человека»[43]. Далее М. Бахтин говорит, что «становление человека <…> зависит от степени освоения реального исторического времени»[44]. Коренной приволянин Михаил Голуб берется помочь приехавшему из Молдавии молодому парню освоить «время – пространство» здешнего крестьянского мира. И здесь мы можем наблюдать развитый, обоснованный, наполненный примерами из собственного опыта дискурс – не столько увещевания (эмоционально-разогретого, даже порой проповеднического, какое здесь вряд ли уместно), сколько дискурс обдуманного, ладно и натурально выстроенного доведения до сознания зятя Юры весьма специфических, заметно освобожденных от распорядительного морализаторства, аргументов. В нихто и приоткрывается незаметное для постороннего человека, внутреннее, «подстилающее» устройство хозяйственного, организационного и социального «времени – пространства» постколхозной кубанской станицы. Воспитывая «зятя Юру», Михаил Голуб, в сущности, дискурсивно овладевает базовыми параметрами заметно модернизированных практик приобщения к ресурсам крупхоза – здешнего аграрного ЗАО. Для этих практик уже не характерна панибратская, вволю омытая местным самогоном, вольница еще недавно господствовавших экономических порядков, когда, – как с бесшабашной обреченностью сказано народом, – «все вокруг колхозное, все вокруг мое». Теперь уже это бывшее «все» рассовано по частным запретным отсекам, доступ в которые требует специальной призванности и воспитанности, предполагает особый рисунок повседневного поведения. Таким образом, здесь уже не впервые крестьянские «дети», отталкиваясь от дискурсивного наследия «отцов», демонстрируют новые дискурсивные форматы. Их можно назвать дискурсами «прочесывания мира». Иначе говоря, спроектированного в слове и затем переходящего в систематические социальные практики способа упрощения мира, его чистки от извивов и сложностей. Именно об этом слова Голуба: «…вырисовываются такие контакты, которые заквашены не на пьянке и не на «гацацанье», а на деловых связях. И пьянка уходит на второй план, а на первый выходят именно деловые отношения. Отношения, которые приносят выгоду семье, и которые можно превратить в деньги и в корма…» Эти отношения, конечно, феноменологически однообразны, скудны и, как правило, однолинейны. Они, в противовес ушедшим в прошлое разудалым практикам, обесцвечивают многообразие мира. Но мир этот сохраняется в его генпланах и базовых чертежах. Потому что крестьянское дискурсивное прочесывание мира – это совсем не то, что дискурсивный аналитический разбор, не сохраняющий от прежних очертаний никаких заметных следов, не оставляющий в силу своей критичности камня на камне. Это также и не дискурсивное, по сути сходное с химическим, разложение и переиначивание не только внешних, отстоявшихся форм, но и самого жизненного субстрата – его растворение, расщепление, перегонка. Станичники понимают, что ставший мир неразумно трогать с безумным распорядительным азартом. Сдержанная, но настойчивая операция прочесывания этот мир гладит, чистит и пробирает, выпалывая бесполезные охвостья, но при этом не касаясь живого, дышащего, стянутого в двигающуюся массу нутра. В этом и состоит смысл «микроромана воспитания» зятя, так наглядно составленный и осуществленный на практике тестем.

СРЕДНИЙ КРУГ

В среднем кругу сидят тоже все мои люди. И родня и друзья. Видимся не так часто, но в душе, в голове все они постоянно крутятся.

Андрей Григорьевич Голуб, тоже старший брат

Отношения наши с Андреем сложные. Но сложные они постольку, поскольку он же брат, старший. И по всем идеям он должен всем нам заменять батьку. По своему жизненному опыту, по традициям, которые здесь, на Кубани, работают. Но он, Андрей, видно, с давних еще времен поставил дело так – чем меньше родичей, тем лучше. Вот в таком разрезе. Почему? Конечно, надо бы ему на этот счет вопросы задать. Но я могу сказать – так жить нельзя! Он, Андрей, в душе завидует нам – мне, Сережке, Ваньке – братьям, которые живут в кучке. Мы поняли, что он нам все больше и больше завидует, – особенно с того момента, когда у него жена умерла. И он сейчас приклоняется к сыну, потому что ему больше не к кому сейчас приклониться. Один сын. Там, в Славинске, никаких родственников у него нет. Родители его покойной жены померли. Осталася только старшая сестра жены, но и с ней он не очень ладит, Андрей-то. Понимаешь, вообще-то там, в той части Кубани, я замечал, в этом самом Славинске люди живут как-то очень обособленно. Они страшно охраняют эту самую внутреннюю семейную яишню – боже избавь туда постороннего впустить! Да и не только чужого, – даже самого близкого родственника. Боже избави! Потому что там. Видишь ли, Славинск-на-Кубани чуть-чуть южнее Краснодара. Он ближе к Анапе расположен, к Крымску. И там испокон веков все есть. И картошка там хорошо растет, и бахчевые, и любая рассада, и любые фрукты. И в то время люди жили там намного зажиточнее, чем у нас, в Привольной. А разница между нашими местами – всего-то двести километров. И вот у них эта закваска – «чем больше я хапану, тем я лучше и почетней других» – эта их страсть к наживе очень сильно проявляется. Вот ты заметил, что у нас в Привольной есть такой обычай – выносить на рынок некоторые продукты. Понемножку. Три-четыре десятка яичек, немножко сала, молочка, сметанки, рыбки. То есть выносят некоторый избыток из своего личного хозяйства. А там, понимаешь?.. Как бы тебе объяснить, чтобы ты понял? Ну, допустим, посадили они рассаду. С этой рассады планируют посадить для себя. Но если цена на рассаду приемлемая для хозяина, то есть если рассада оказывается в это время в хорошей цене, – он ее всю продаст! Он забудет про себя и всю рассаду на рынок оттащит. У нас в Привольной такого в жизни никогда не произойдет! Да и не только в Привольной, а во всей нашей зоне, во всем Каневском районе. Наши местные делают всегда так: пересадит рассаду для себя, а потом уж лишнюю продаст. Или подарит. Или обменяет на что-то гожее. А вот в той, южной зоне, наоборот. Там продают! Продал, а что осталось – то твое. А не осталось – и не надо. Как-нибудь проживу, но деньги с рассады хапану! Они и сюда, к нам, вывозили эту рассаду. И Андрей привозил, и деньги здесь делал. Особенно это было распространено раньше, когда на Кубани запрещали рассаду сажать.

Мы каждый год, в течение 12 лет, как погиб наш меньший брат, 9 Мая ездим к нему на могилу, в Славинск. И обязательно заезжаем к брату. Это наша семейная традиция. Мы поехали и в этом году. А Андрей, зная, что мы приедем, поехал с невесткой, с сыном окучивать картошку. Понимаешь?! Мы с ним год не виделись. И он прекрасно знает, что мы 9 Мая обязательно приедем на могилу. Но он поехал на картошку! И тогда мы пошли к его соседке и наказали ей: «Передайте Андрею Григорьевичу, чтобы пусть он за нас забывает. Мы к нему больше ни ногой!» Даже если мы будем ездить на кладбище (а мы-таки будем туда ездить!), к нему мы не поедем. А там 17 километров от городского кладбища до отделения, где работает Андрей. Мы не поедем! Мы такой зарок дали. А причина здесь – богатство! Понимаешь? Богатство и его куркульство! Это характерно для Славинска. Я ведь к этому и завел этот разговор. Там так все дела делаются. И если ты живешь среди тамошних волков, так и ты тоже начнешь выть по-волчьи. Жил бы он здесь, он был бы, точно, другой. На него бы жизнь здешняя действовала. Вот, я меньший среди двух своих братьев, которые живут в Каневской, – Сергея и Николая. Но у меня у первого появился тяжелый мотоцикл. У меня у первого появилась машина «Запорожец». У меня у первого появились «Жигули». У меня все появлялось раньше, чем у них. Но я никогда этим не кичился и не возносился! И они, братья мои, никогда не расценивали это так, как будто я меньший, перед ними – выскочка. Наоборот, я их этим подзадоривал. Когда я купил «Запорожца», братуха Сергей быстренько новую хату достроил, старую продал и купил «Москвича». Он вроде старший, и он постарался купить «Москвича» – лучшую, чем моя, машину. Потом я купил «Жигули». Сергей продает своего «Москвича», докладывает денег и покупает тоже «Жигули». А Ванька все на «Запоре» ездит. И тут мы давай Ваньку подзадоривать! И он собрал деньги, а я тут, в Привольной, нашел для него хорошую машину, одиннадцатку. Он ее подделал, подшаманил, и она у него стала бегать. Красавица! Все! У нас у трех – по машине! А Андрей все это видит. Приезжаем мы к нему в Славинск на своих машинах, – а они блескотят, под новые заправлены. И Андрея уже жаба давит! Мы приезжаем на следующий год, смотрим – у его сына под окном «Волга» стоит. Марки 3110. Андрей объясняет: «Да, вот мы подумали-подумали – «Жигули» нас не устраивают. И мы решили «Волгу» купить…» Ну, тут и козлу понятно, почему он купил «Волгу». Так что – какая тут причина к нашему нынешнему охлаждению? Я так думаю: Андрей про себя соображает, что если он меньше знаться с нами будет, то и у него мы меньше будем просить помощи. Он-то старший, он-то обязан по семейным традициям покровителем для младших братьев быть, а ему это не надо. Ему этого не хочется. Потому что он живет в Славинске не меньше 35 лет, и уж успел пропитаться этим духом наживы и накопительства, который очень в тех краях чувствуется. И он не хочет общаться. Он! А мы – уже как бы в ответ! Тут, конечно, все очень сложно. Мы ж не хотели с ним, с Андреем, расплевываться! Вот, когда мы эту традицию поставили – ездить к меньшему брату на могилу – ведь мы же одновременно и старшего брата проведываем. И тут вроде бы так настраиваешься: да пусть Андрей живет как хочет, не более того, – а мы поедем к меньшему брату, на могилу. А подсознание родственное тут как тут! И все равно мы к Андрею в эту поездку обязательно заходим. Ну, как же иначе – возле огорода быть, и в огород не зайти! Такого ж не бывает! И вот он к нам 11 мая в этом году первый раз приехал. И надо же, как стыдно и неудобно получилось, – нас в ту пору не было дома. Мы с бабушкой поливали картошку за станицей. Позже мы мотороллером с Дусей, жинкой, приезжаем, смотрим – «Волга» у забора стоит. Они нам: «Да мы хотели уже уезжать…» А я – не то что там «Привет!» да «Здорово!» да мацать их – неторопливо так шланги прибираю. И мимоходом говорю: «Мы у вас три дня тому были, вы картошку окучивали. Теперь – мы картошку поливаем. Но вы-то знали, что мы будем на 9 Мая, а мыто про ваш приезд и не чулы. А незваный гость хуже татарина…» Племянник, услыхав это, аж вскипятился! Но они перед тем, как ко мне пожаловать, заехали в Каневскую, к Ваньке и к Сережке. И, видно, наладили с ними похолодевшие отношения. Но я очень отрицательно отношусь к таким вещам, чтобы спуску давать за нарушение родственных отношений. Андрей стоит, переминается. И говорит: «Ну, давайте, соберемся сейчас и на кладбище Приволянское съездим, к отцу». Я отвечаю: «Я был на кладбище недавно. Я все там сделал, убрался. А сейчас я устал. Так что ездите сами…» Они туда-сюда, замялись, глаза в землю. Ну, представь себе, 13 лет как отец умер. И Андрей ни разу не был на отцовской могиле! Ну, на похоронах он был, а после того ни разу не приезжал. И теперь вроде бы как приехал – грех семейный замолить. И я это понял. Я сдал назад. Говорю: «Дуся, сядь, поедь с ними…» Юра Козак тоже: «Я с ними поеду…» Пока они ездили, мы тут с Наталкой столы наготовили, все такое. Чтобы по-человечески было. Вот такие отношения. Представь себе, они там, в Славинске, живут в саду в полном смысле слова. В саду! Слева, справа, спереди, сзади – сплошные сады. Совхоз «Сад-Гигант», тянется километров на пятнадцать. И там – отделение, где все люди, в саду работающие, живут. И они там живут. У каждого для вида, для отвода глаз, для «отмазки» посажено 10–15 яблонь. Во дворе. И все. И эти деревья дают какой-то урожай. Андрей берет справку, что у него, допустим, 20 яблоневых корней, и каждый принес по два центнера. Всего 40 центнеров. Но он ни одного яблока со своего этого садика не взял! Если они и были, то он эти яблоки свиньям скормил. А для себя, для продажи, для наживы, он тащит яблоки из общего сада. Ухоженные, обработанные, отборные, сортовые. И везет их в Москву. Вот в прошлом году он отвез в Москву семь тонн яблок. Продал. Сколько он взял с них, я не знаю, потому как шибко этим вопросом не интересуюсь. Но посчитать можно – перед Новым годом продать в столице семь тонн яблок. Это минимум 250–270 тысяч нынешними деньгами! И эти вещи практикуется ежегодно. Эти яблоки взяты из сада бесплатно, а по документам эти яблоки – его собственность. Не придерешься! И там все так живут. Все! И все знают прекрасно об этом. Конечно, это им давит на здоровье – ведь надо сад опрыскивать, обрабатывать ядами, всякой химией. Но им это нравится. У них там такие домищи у каждого! Ой-ой! Ну, пусть их живут. Ведь мы здесь так же живем – где-то что-то обязательно ведь сопрешь. Мешочек, два, тележку. Это все вроде как в нашей натуре, у русака. Но меня вот что поражает. Было пять родных братьев – от одной матери и от одного отца. И вот четыре брата скроены одинаково, а старший брат из этих лекал дуже выбивается! Мы как-то разговаривали с Сережкой из Каневской (а Сережка вслед за Андреем был рожден), и пришли к тому, что, может, на Андрея так война повлияла. Ведь он был для нас кормильцем, заместо отца. Он и зайцев петлями арканил, и птиц ловил, на еду. Ему в 1941 году было девять лет. Пацаненок! И братьев у него было к тому времени двое – Сергей да Иван. Вообще пацанята!.. Он и рис воровал, сушил. Может, он из-за этого стал такой куркуль – я не знаю. Но отношения у нас с ним такие – он брат. И не более того. Мы знаем, что он по документам является нам братом. Хотя иногда нам бывает его и жалко. Вот мы соберемся порой, и нам его жалко. Я начинаю перья подымать – мол, все, я к нему больше не поеду, и не приглашайте больше меня к нему. А Сережка говорит, что, мол, и его надо понять. У него жена умерла, он сейчас один, ему надо к кому-то приклоняться.

Перечитывая этот фрагмент, вслушиваясь в разноголосую перекличку поступков и заявлений членов клана Голубов, начинаешь постепенно входить в подспудицу родственных отношений. И первая, вполне доверяющая, реакция мало-помалу вытесняется другой, уже несколько более сложной. Начинает казаться, что в рассказе об отношениях со старшим братом Андреем, несмотря на подчеркнуто обстоятельную выкладку аргументов, говорящих в основном о фактах выключенности брата из ближайшего родственного круга, Михаил Голуб все-таки мягко хитрит. Он хитрит не ситуативно, а мировоззренчески. Дискурс простодушного лукавства развернут здесь в его полнозахватной, точнее говоря, воедино увязывающей и систематизирующей объемности. Данное обстоятельство закономерно отражается на композиционном строе рассказа. Вначале повествуется о моментах дисконтактности братьев и другой родни. И эта психологически убедительная картина выступает уже в качестве фона для рассказа о крупномасштабных неформально-экономических практиках, доступных части жителей Славинска-на-Кубани. Ясно, что Михаил Голуб примеряет свои неформальные инициативы к действиям брата Андрея и понимает их сравнительную крохотность. Он сам об этом говорит: «. обязательно ведь сопрешь. Мешочек, два, тележку…» У Андрея же это выглядит гораздо внушительней. Ирония истории – если в колхозные времена масштабы индивидуального присвоения урожая и других ресурсов довольно тонко регулировались общим пониманием нормы («бери так, чтоб и другим досталось»), то аграрный капитализм слепо разломал это подобие общинных порядков жизни и создал новые жизненные динамики, тотчас ухваченные словом в довольно жутком (и одновременно торжественном) термине «беспредел». Вот этот, доступный Андрею Голубу, веер возможностей внутренне коробит его приволянскую родню. Отделяет ее от брата. Представляется, что это – изнанка, оборотная сторона дискурса прочесывания мира, о которой говорилось выше. Здесь это «прочесывание» запинается именно на приватных неформально-экономических инициативах Андрея, поскольку тот, в отличие от родни, плотно взаимодействующей даже в житейских мелочах, следует угрюмому правилу «нашел – молчи, потерял – молчи», исподволь рассекающему нити живых людских связей.

Елена Павловна Голуб, мама (умерла в 1997 году)

Мать моя родом со станицы Полтавской. Бывшая станица Красноармейская. Это рядом со Славинском. Ее отец, Павел Павлович, по рассказам матери, держал хозяйство. Но небольшое. А в основном он был. Раньше были такие дома-читальни. Избы-читальни. И он был избачом. До полночи он сидел при лучине и читал книги. Мать моя была женщина, слабая в воле. Это я сейчас так ее понимаю. Почему? Потому что, когда отец ее бросил, она сразу очень изменилась. Упала. У нее все валилось из рук. А она была отличной дояркой, она ездила в Москву на ВДНХ, ее колхоз посылал. Колхоз «Красный Колос» – сейчас он ЗАО имени Калинина. У нее обычно было больше 600700 трудодней за год. А как отец ушел от нее, у ней начало все из рук валиться. Представь себе, – пять гавриков на шее, а она еще сравнительно молодая. Отец ее бросил. И все пошло наперекосяк. Потом у нее вдруг зоб открылся, на нервной почве. Это сейчас такая болезнь обычная, а тогда она была трудная. Зоб душил ее. И тогда мы были вынуждены заключить договор с отцом, что он возьмет нас временно сюда, в Привольную. А у отца уже другая семья образовалась. Когда у матери все начало валиться из рук, и ей стало все до фени, сыграл свою роль какой-то фактор, который я и не умею назвать. Ну, я сейчас попробую сказать, а ты поймешь. Вот, говорят, что есть зов Родины. Иные говорят, что это все – липа. Но я этому верю. Я, например, родился в Каневской. И чем старше я становлюсь, тем сильнее меня тянет в Каневскую. Вроде рядом, 20 километров, а тянет. Мне кажется, что я бы там раскрутился. Там все-таки райцентр, понимаешь? И вот ее, мать мою, как начало тянуть на родину, в эту станицу Полтавскую! И она вбила себе в голову, что она там должна в старости своей жить. И она туда уехала. И там она и умерла. Сколько раз ее оттуда забирали! И Сережка, и Ванька. Но она опять туда уезжала. Она там была при старшем нашем брате. Она видела, что ее старший сын там раскрутился, разжился. Он там первый кирпичный дом изо всех построил. И она поехала туда. Там ей купили дом. Сложились и купили. Но сложились не мы, не я, а тамошние родичи. Она обосновалась там на хуторке, рядом с старшим братом. И там жила. Одна. Мы ее оттуда неоднократно забирали – и Сережка забирал, и я забирал. Она поживет неделю и опять туда просится. Там она жила, там она умерла, там она и похоронена. Не на хуторе, а в Славинске. Потому что на хуторе нельзя хоронить. Там кругом рисовые чеки – все хутора по край опаханы. Каналами обведены.

В 1955 году меня привезли сюда, в Привольную, к отцу. Мне было семь лет. Я здесь пошел в школу, в первый класс. Вот что вспомнилось мне сейчас из тех времен. Расскажу. Отец мой был тогда в Мариуполе, у сослуживца, и привез оттуда батарейный приемник «Родина». И вот в нашем старом доме, помню, народу набьется, все курят, и этот приемник слушают. Я помню, как по радио слушали похороны Сталина, в марте 1953 года. Никогда этого не забуду. Отец всех спать поразгоняет: «Ложитесь спать, а не то я вам головы пооткручу!» А мы из-под одеяла слушаем. «Говорит Москва!..» Потом, когда судили Берию, в июле 1953, опять старики собирались к приемнику. Баб не было никого! И сидят, курят, тихонько. Я только туда сунусь, мне: «Вон, голову откручу!» Представь себе, – уже его судят, уже он враг народа, а все равно люди боялись. Боялись одного слова «Берия». «Бе-ри-я…» Сейчас я поймаю что-нибудь по приемнику про наших вождей, как их полощут, и думаю: «Что ж мой отец на меня так орал в то время?» А орал он потому, чтобы дети где-нибудь на улице языком не ляпнули, что у Голубов приемник слушают. Таких приемников было один-два на всю станицу. И я все это помню. Помню, как его хоронили. Минуту за минутой – «Дорогой!», «Отец!», «Родной!..»

Ну, вот, приехали мы сюда, и я пошел в школу. И также Ванька и Сережка ходили здесь в школу. Ванька первый бросил школу, Сережка не бросал, семилетку закончил, на целину начал рваться. А у него не вышло это. А мать у нас была такая – она, вернувшись из больницы, вопрос ребром не поставила, чтобы нас забрать назад, к себе, в Каневскую. И жизнь в этом разе у нас сложилась бы по-иному, наверное. Но с ее стороны такой инициативы не последовало. Никакой. А отец не выгонял нас. Он даже гордый был, что, вот, мол, я воспитываю своих детей, я их от матери забрал и так далее. И у него даже появлялся в этом разе случай по поводу и без повода ее оскорбить. И я фактически вырос без родной матери. А та женщина, с которой сошелся отец, она ко мне относилась нормально. Она кормила меня, ухаживала. Вот что я могу сказать о своей матери. Она – фактически мать по документам. Но я ей помогал. Она рядом со старшим братом жила, а я отсюда, из Привольной, ездил к ней «Запорожцем», с пилой «Дружба», – дрова ей попилять. 200 километров! Мать есть мать! Крышу помогали ей перекрывать. Мужа у нее уже не было. Она забрала с собой Петра, меньшего брата. Она руки опустила, и ей все было до фени. Хотя в свои 45 лет она могла бы спокойно выйти замуж. Мужиков в 1953 году было полно. Она не стала устраивать свою частную жизнь, меняя нас на кого-то чужого. Но фактически получилось так, что она и нас от себя оттолкнула. Но мы ей до самой смерти помогали – и деньгами и трудом. И я ее забирал до себя, и Сережа забирал.

(В этом месте – перерыв в записи. Приехал Юра Козак, рассказал, что присмотрел машину для покупки. Пришел советоваться с тестем. Михаил Григорьевич реагирует на этот эпизод.)

– Вот, помнишь, я тебе еще раньше говорил, – если Юрка бросит пить, дело у него пойдет? Хоть он и не слишком-то и пил, но раз в месяц у него трехдневный запой. А в последнее время он уже и по две недели пил. И ничего с ним не могли поделать. И главное, – там, по корпусам, спал. Дико было! И я опять вопрос ребром поставил, чтоб его не было. И он пришел сюда за чем-то, начал выступать, я его за волосья за калитку выволок и сказал: «Чтоб я тебя больше здесь не видел! Все! Хоть ты и отец моих внуков – вон отсюдова! Если появишься, я тебя угрохаю. Тут тебе не Молдавия! Тут Кубань!..» И он закодировался. Поехал с кумом в Каневскую, 600 рублей заплатил и закодировался. И не пьет совсем. И Наталку просит: «Ты при мне покуда пиво не пей…» Ну, Наталка когда держится, а когда и не держится. Говорит ему: «А ты помнишь, как ты приходил никакой, на меня перегаром дышал?! Тебе было хорошо? Вот теперь смотри на меня. И делай выводы!» И он молчит. Внук иногда каже: «Папка не пьеть!» А со старшим он на тракторе сейчас катается. Так что дело пошло. Сдали они свиней, сдали быков, там шабашечка подвернулась. Там полтинник, здесь – стольник. И собрали на машину. У них для семейного обихода деньги есть. Но для того, чтобы крутить и сорить деньгами – у Наталки их нет! Сундук закрыт. Ну, пусть живут. Я даже доволен, что у меня зять такой. Я ведь и сам похожий на него. Упрусь рогами – хочу мотоцикл. И все! Тут газ надо проводить, тут – то, другое, третье. Но я уперся, и день и ночь только об этом и думал. И купил…

Рассказывать о своей покойной маме Михаил Голуб принялся после трехдневного перерыва в наших диктофонных беседах. И эта незапланированная пауза, вызванная его занятостью разными житейскими делами, вероятно, как-то подействовала на последующую дискурсивную интонацию рассказчика. До этого он старательно выстраивал и обвешивал необходимыми деталями самое архитектуру клановых связей. Теперь, чувствуя мою нарастающую захваченность его родственными и социальными мирами, видя мой неподдельный интерес и поэтому повествовательно разогревшись, Михаил Григорьевич все чаще и охотней начал вплетать в ровную событийную линию оценочные, взвешивающие, чуть ли не переиначивающие былую жизнь, чуть ли не мировоззренческие элементы. Подобного рода придирчивой сортировки и пересборки бытия в дискурсах крестьянских «отцов» замечено не было. Вероятно, нынешняя дискурсивная рефлексивность и вариативная интонация естественны в силу временной неотдаленности случившегося в семейных кругах. Видимо, еще свеж в памяти рассказчика тот реальный запас возможностей, которые могли прорасти и встать, но по разным причинам были аннулированы в ходе событий. Кто знает, – может, жизнь после этого пошла бы более гладко и плавно? Вероятно, поэтому в интонацию рассказчика все чаще начала замешиваться некая неопределенная, экзистенциальная печаль. Таким образом, в дискурсах крестьянских «детей» налицо не вполне свойственная «отцовским» дискурсивным форматам стереоскопия, а иногда даже объемность – то, что обозначается сегодня термином «ЗD».

Василий Васильевич Дьяконенко, кум

Вот буквально дня три-четыре тому назад он ко мне приходил. Дважды. У него опять катавасия приключилась. Дружили мы с ним с детства. В армии встречались. Я был с ним в командировке на Капустином Яру. Он на год старше меня. В молодости все дела с ним творили. Он строился, я ему помогал строиться. Жили душа в душу. Гуляли вместе, дралися вместе – мы же с одного края станицы, мы же дрантеры. Плюс к тому вместе рыбалили. У него отец рыбак, и вся родословная у них – рыбаки. Даже его тетька возглавляла во время войны женское рыбацкое звено. Он, Василий, фактически меня учил этому рыбацкому ремеслу. Он – крестный Наташин к тому же. Кум. Крестный моего первого ребенка. Сколько у меня друзей, и свояков, и родаков, а кумом я выбрал Василия Дьяконенко. У него двое детей было – Нелля и Витя, отличные ребята. Жил он с женой. Когда он еще встречался с ней, не был женат, он как-то раз с ней поскандалил и ее по молодости ударил. А она на дыбки: «Я с ним встречаться не буду!» А в то время на хутор Орджоникидзе вернулся парень из армии. И хуторянская молодежь постоянно ездила в Привольную на танцы. Тут всегда были танцы под столбом, и этот парень хуторской за этой дивчиной приударил, и, веришь-нет, через неделю она выходит за него замуж. Назло Ваське. Вышла замуж и уехала на хутор Орджоникидзе, жить с тем хлопцем. Мы, как узнали, – на машину, на мотоциклы, обрезы с собой прихватываем, ружья. Поехали на хутор. Глядим, а она с фермы идет. Мы ее забираем, сажаем в машину. Васька машиной впереди, а мы на мотоциклах с ружьями, тыл прикрываем. Как чечены! (Ухмыляется.) Привезли ее домой, к родителям (а ее фамилия Данченко). И Василий говорит: «Во це Данчечиха, це жинка моя!» Ее мать руками всплеснула: «Та як же ж?! Та вона ж на хутор выдана!» – «Она не выходила замуж! Она просто от меня утикла на Рыкив!..» Раньше хутор Орджоникидзе назывался «хутор Рыков». «На Рыкив утикла от мене, а замуж не выходила!..» Так она здесь и осталась. И так он с ней и жил. Потом, через неделю, мы поехали на Рыков, забрали вещи ее, все приданое привезли до кума. Он детей стал наживать, начал строиться. Построил себе дом. Вот тут я ему помогал крепко. Сначала жили мы отлично, ходили в гости. Они к нам, а мы к ним. Потом кум начал дурака валять. Как? Сейчас я тебе объясню. Вообще, «дурака валять» – это слишком слабо сказано. Стал делать подло. Подло, в прямом смысле слова. Ну, мы с тобой мужчины. Мы с тобой годки, мы – два мужика. И мы поймем друг друга. Слухай! Приехала у него, у кума, по соседству и начала строиться одна молоденька. С мужиком. Потом она с мужиком тем не ужилась, он уехал, не захотел в Привольной жить. А она тут осталась. И вот она до кума начала ходить, спрашивать: «Дядя Вася, подскажить, как вот то робить? Дядя Вася, а ну, пойдить, подивиться – правильно мастера мне то зробыли?..» Пососедски вроде. Ну, ходила-ходила, покуда кум не поехал с ней и ее не покатал. Ну, покатал, – и ему дюже это катанье понравилось. И он вбил себе: «Люба не такая, и все тут!» А соседка – та моложе и краще. И живет рядом! Через дорогу, представляешь себе?! Я считал бы так – жила бы эта молодуха на другом конце Привольной, где ее не видно глазом. А то ведь – и жена тут, и дети тут, а Вася к ней шастает. И ведь у соседки двое детей, как у кума с кумой. Он в итоге своих бросает, идет туда, помогает поднимать строительство, дом достраивает, детей начинает жизни учить. Любу он бросил. И, главное, что, как только кто-то у Любы появится, Василий за топор! За нож! И вперед, – чтоб никого не было! А Люба приходит к нам, плачет и рассказывает про это дело. И вот на этой почве наши отношения начали портиться. Я ему раз сказал, другой раз сказал: «Кум, ну, побаловался, ну и хватит. Ведь у тебя же дети…» А тут как раз его сын Витя в техникум надумал поступать – надо ж ему помогать и все такое. Кум: «Мне ж никто не помогал, а вы мне такие речи говорите!..» И он меня отшил, чтобы я не лез к нему с советами. Ведь я тоже не святой. По командировкам ездил постоянно, всякое бывало. Но семья-то это ж святое! На стороне можно. Покуролесил – и будет! И я ему сказал: «Кум, будешь сдыхать под забором! Ты ей, молодухе этой, не нужен». Мы с ним перестали разговаривать, и он на меня сильно серчал. Ну, прошло время, и что ж ты думаешь? Мои пророческие слова сбылись! Он ведь с Любой развелся, со второй расписался. И как-то говорит второй: «Ну, я же строился, помогал тебе. Давай что-нибудь из добра перепишем на меня…» А она ему: «Нет, Вася, тут твоего нет ничего! Это все моих детей!..» Он: «Как?! Когда я с тобой сошелся, тут только одни стены были!» – «Все равно, Вася! Это все имущество моим детям назначено. Мы с тобой будем жить, но этот дом – детям моим». – «Хы, будем жить! А если ты завтра окачуришься, то меня ж отсюда пинком нагонят!» – «Ну, нагонят так нагонят…» И на этой почве пришлось нашему Васе другую шукать. Он понял, что он тут жил постольку-поскольку. Покуда надо было строить, воду, газ проводить, он был за главного. А как все сделано, он и не особенно-то нужен. Ну, он себе молодуху находит. Я както его встретил и говорю: «Кумец, помнишь ты мое пророчество?! Что, мол, будешь ты под забором подыхать?..» А та, новая, на семнадцать лет моложе его, представляешь? Ему сейчас пятьдесят пять, а ей тридцать восемь. Ну, хорошо, он еще три года сможет с ней заниматься. А потом? А потом она его выгонит! И я ему говорю: «Она тебя выгонит!» А кум отвечает: «А я тогда пойду до Любки, до первой жены. Она меня примет». Но это вряд ли. Так что, Георгиевич, все мы, мужики, время от времени дурака валяем. Но мы обычно валяем его по-другому. Как-то эстетичней, как-то более мягко мы валяем дурака. Более скрытно, более секретно и менее – на виду у всего народа. То есть я вроде грубо сказал, что мы все дураком маемся. Все дураком маются. Но мы его тихо валяем, а он валял всю жизнь ломового дурака! Он роги наставит вперед – и назад не оглядывается. И Люба Дьяконенчиха, когда придет к нам, смеется. «Мой-то Вася надумал ко мне вертаться! Ой, умру со смеху! Я за это время так привыкла жить сама!» Представь себе, она очень классный повар. Самоучка. Ее приглашают на свадьбы. Платят 500 рублей. Плюс все харчи – мясо, до мяса. Водка! Все ж у нее есть, понимаешь. И вот из-за этой его инициативности, Васиной, у нас с ним распалися все отношения. Представь себе, я участвовал в его женитьбе. То есть в воровстве его жены. Я участвовал в его стройке. Дети его относились ко мне хорошо. Как только где-то меня увидят, чуть на меня не вешаются. Как на дядьку родного! Мы ж с ним у него жили, и ели, и спали. На рыбалку – и я, и он, и его дети. И тут – на тебе! Начал дурить. Какая-то тетка чужая его приворожила. И мне с ним поддерживать отношения просто непристойно. Понимаешь, в лице его детей я не переломаю себя, чтобы, допустим, его к себе пригласить. И он это прекрасно видит. На данный момент какие с ним отношения? А вот слушай! Недавно он меня встречает. Говорит: «Кум, ты мне нужен. Так и так, надо машину сделать. Помоги мне со знакомством в Каневской». Ну, нужен и нужен. Никаких проблем! Потом приехал ко мне и говорит: «Кум, ты, может, меня опять начнешь осуждать, туда-сюда. Понимаешь, я оказался там никем…» Начинает мне жаловаться. Но он сейчас не пьет. Я ему отвечаю: «Кум, я тебе в этом деле не советчик. Один раз ты уже меня послал на три буквы, и я больше в твою жизнь не полезу». Я как-то отошел сейчас от тех проблем, которые ты создаешь сам себе. Уже, говорю, наши дети начали создавать нам проблемы. И мне еще твоих проблем только не хватает!.. Короче говоря, он пришел ко мне позавчера: «Кум, меня просят кухню сложить…» Он, видно, хотел завести разговор за что-то другое, хотел поговорить со мной, что-то излить. И он повод искал, чтобы разговориться со мной. А так, говорит: «Кум, меня просят сложить кухню. Как ты думаешь, сколько сейчас эта работа стоит?..» А я ему вроде так, грубовато, отвечаю: «А какой размер кухни? Из чего она будет – из блоков, из кирпича?» Прикинул, говорю: «Ну, кладка будет стоить 2500 рублей, верх – 1500 рублей. Вот из этого и исходи…» Он мне: «Да вот, мне говорили, что кладка стоит 2000 рублей…» Тогда я резко разворачиваюсь к нему и отвечаю: «Кум, ну, если тебе так говорили, значит и бери 2000 рублей. Что я тебе, оценщик-нормировщик, что ли?! Мастер, что ли, я в этом деле?..» Он развернулся, сел и уехал. И вот я на данный момент, беседуя с тобой, Георгич, понимаю, что этот разговор был, действительно, предлог. Предлог для более сурьезного разговора. Конечно, все бывает в жизни. С первой женой не получилось, со второй женой тоже не получилось. Но человек не катится вниз. Он стоит на одном уровне или даже чуть-чуть лезет вверх. Бывает же ж такое?! Много такого бывает: лезет человек, карабкается вверх. И такого человека можно понять и простить. А тут, в случае с кумом Василием, видно простым глазом, что человек вниз котится. Под уклон котится. С первой жинкой – машину заробыв, купил, и все было. Если бы он с ней жил, с Дьяконенчихой, у него бы все было. Живи потихоньку и голову другим не морочь!.. Если сравнивать отношения с кумом Василием и отношения с братом Андреем, то тут моральные причины на первом месте. Никаких денежных проблем тут не замешано, в отношениях с кумом. Нет! Он сначала попытался так сделать, чтобы мои отношения с его королевой, со второй женой, были бы точно такие, как с Любой. Когда моего Женю в армию провожали, он пришел на проводы уже с новой женой. А Люба тоже тут была. Она психанула и ушла. Дуся к ней на второй день пошла и говорит: «Люба, мы ж его не приглашали!..» Пришлось нам и эту проблему разводить. А у Любы тогда все это еще на сердце кипело. И вот уже восемь лет с тех пор прошло, как Женя в армию уходил, а дело обстоит так. Дай Любе сейчас свиней во двор, быков во двор (как это делал кум Василий, когда на машину копил деньги) – она не пойдет на это! Ей хватает того, что она своим трудом, как повар, зарабатывает. У ней есть дома курка, уточка, яичко – на обиход, на свежатинку. И все! Больше ей не надо! А представь себе, если ей мужика сейчас брать во двор, то ей надо всю структуру жизни ломать. Уже надо, как говорится, «поздно лягти, да рано встать…». Чул такое: «Как замуж идти, надо знать – поздно лягти, рано встать…» (Смеется.) Так что Люба этого уже сейчас не приемлет. Раньше я думал, что, может, мы притремся с его второй женой, может, все будем дружно жить. Но потом, когда этот случай на проводах Женьки случился, я подумал: «Да ради чего мне с ней кумиться?! Ради чего и ради кого?!» И та все ходила возле меня поначалу: «Кум, кум, кум…» Она в дамской парикмахерской работает сейчас. Она все по свадьбам ходила. Она в колхозе, в столовой когда-то робыла – по-о-лная такая, симпатичная. А с Любой Дьяконенко, с кумой, отношения за эти десять лет – ровные. Даже лучше у нас стали отношения, чем раньше. Почему? Потому что она сейчас менее зависима от чего бы то ни было. И не дай бог ее обидеть невзначай невниманием. Не дай бог ей пренебречь, пусть даже и неумышленно. Вот, было такое. Дуся моя отмечала юбилей, пятьдесят лет. Мы эту дату отметили так, незначительно. Приехали братья, мы сели домашним кругом, посидели. А ей потом кто-то сказал, что Дуське моей отмечали пятидесятилетие. Так она как прилетела сюда, как начала нам пенять: «Что, разве я вас объела?! Что, я у вас тут место просидела?! Да я, туды твою мать, я бы своих курей принесла, своего вина бы принесла!» Мы: «Да ты что, кума?! Прости!» И начали ее уговаривать: «Любочка! Дорогая ты наша! Да мы никаких целей не преследовали и не имели. Ну, вот, приехали браты, и мы трошки посидели…» Ну, она еще немножко в показном варианте пообижалась, а потом поняла, что мы в семейном кругу отмечали. И сказала: «Смотрите, если такое повторится, то, туды вашу мать, я вам покажу!» Так что с ней сейчас отношения как-то возвышенней, что ли, чем они были поначалу. Тогда ж – свиньи, быки, голуби (кум страшный голубятник). И все это на ее плечи ложилося. Да плюс к тому – работа. А сейчас она независима. Она пришла, села, посидела. И нам хорошо, и ей…

В старой российской деревне разнообразные перипетии внутренних семейных отношений были известны всему сельскому миру не в меньшей мере, чем теперь. Об этом косвенно свидетельствуют оговорки и намеки, иногда встречающиеся в нарративах крестьянских «отцов». Однако в подобных ситуациях рассказчики тотчас себя одергивают, не желая, может быть, входить в подробности, которые либо уже затуманились из-за прошедшего времени, либо просто опасаясь слишком откровенничать с не очень знакомыми, в сущности, чужими людьми. Либо же считая, что такие сюжеты давно никому не интересны. Здесь мы можем наблюдать совершенно иную дискурсивную картину – рассказчик проделывает буквально биохимический анализ постепенно меняющего свои контуры сгустка отношений с кумом Василием. Что это такое? Мне представляется, что здесь проявляется не столько прирожденная словоохотливость Михаила Голуба, сколько его, может быть, не вполне осознанное желание как-то окончательно разделаться с огорчающим его сознание житейским пейзажем, последовательно и аналитически переведя его в словесный материал – в дискурс здравого смысла, средней морали и нетревожащей совести. Видеть, как друг станичной юности «под уклон котится» для рассказчика – дело удручающее и разочаровывающее. «Живи потихоньку и голову другим не морочь!» «Не валяй всю жизнь ломового дурака!» – таков лаконичный дискурс итоговой экспертизы отношений с кумом Василием. Но это никак не разрыв изначальных клановых скреплений, а их капитальный ремонт – пребывание кума в «среднем круге» непоколебимо.

Нина Сахно-Кириенко, кума

Когда у ней первый муж, Сахно Колька, был живой, я мог у них жить и спать. А если кум Никола загуляет, бывало, – он у меня спит. Он умер лет 12 тому назад. И только на второй день, на третий день у них там разборки начинаются. Ну, со мной она никогда не спорила, не ругалась. Она говорила: «С дядьки Мишки как с гуся вода. Хоть кричи на него, хоть не кричи. Я его ругаю, что он с Колькой моим пьет, а он говорит, мол, кума, налей хоть сто грамм. А? Как с гуся вода!..» Мы жили с Колькой Сахно как родные братья. Они держали корову, бычков. Бывало, прибегает Колька, говорит: «Кум, сено уже поспело…» Мы с ним косы в руки и поехали. День-два мы косим сено. Як мы там косим, никто не знает. Может, мы в колхозе то сено крадем да возим до дому, в кучу? Но мы – косим, в станице не появляемся. У меня мотоцикл был, все хутора наши. Потом, – у меня был минский мотоцикл, я его Николаю отдал. Бесплатно. Себе «Ижака» взял с коляской. Так что мы с ним жили как браты. Он гораздо старше меня был, с 1938 года. Я был некрещеный тогда, а его мать, баба Таня Сахниха, она знала, что я некрещеный. И все хотела быть у меня крестной. «Ну, давай, поедем в церковь, и я у тебя буду крестной…» Она меня любила, как сына. Она знала всю мою подноготную. Она меня хотела забрать до себя, когда мы тут с отцом и приемной нашей матерью, с мачехой, жили. «Если бы не мачеха, я бы, ей-богу, тебя забрала до себя!» Любила она меня! И все это перешло как бы по наследству – эти чувства и эти отношения. Николай женился, и мы с ним, и с его женой Ниной каждый год зимой ходили на балы-маскарады. Мы шили, клеили эти кустюмы – не дай бог! Когда Дуся моя ходила Наталкой, Нина сказала: «Я хочу, чтобы у тебя была дочка и чтобы я была у нее крестная – у этого вашего вылупка. Крестной только я должна быть!» А мы-то? Мы-то – дрантеры. У нас же первый ребенок должен быть только сын! Но вот Нина нам дочку нагадала и заказала! И кумой стала Наташе. А Николай, соответственно, кумом. Потом Николай умер, и Нина Сахно вышла замуж за Кириенко. Он был тут председателем сельпо. И так же ж мы наши отношения с этой семьей продолжали. Как-то он, Кириенко, попросил нас с Дусей приехать к нему вечером. Мы приехали. И он мне каже: «Знаешь, Миша, ты не обижайся, что я тебе сейчас скажу. Раз я решил жить с Ниной, а она – твоя кума, значит, что? Ну, Николаю покойному руки не подкладешь, его не поднимешь. Значит, я постараюсь заменить Нине мужика, а остальным всем – отца и друга. На работе як хочешь меня называй, но только не «кумом». Зови меня Виктор Михайлович. А так, по жизни нашей: Николай был кум, и я буду тоже кум. А Нина – кума. Но это он только так говорил. А в жизни, – особенно, когда время уже миновало, – было по-другому. Вот, стою я в магазине, что-то присматриваю – гвозди на стройку или еще что-нибудь. Тут он в магазин залетает и говорит, ногой толкает: «Кумец, как дела? Ты все гребешь, что-то берешь?» Или: «Кумец, як вздумаешь купить холодильник, зайди ко мне. Я тебе хороший аппарат устрою…» Но он сразу постарался определить наши отношения. И если они бы меня не устраивали, он бы вел себя по-иному. Не навязывался бы. А мне-то как быть? Нина же мне кума, а он ее муж. Они ж в одном дому живут, на одной кровати сплять! Хороший он был мужик. Помог мне очень со стройкой. Ну, как помог? Тогда ж лес привозили в сельпо редко. И давали всего по три кубометра на руки. А мы сразу взяли девять кубов. Если привозят стекло, то продают его по два листа в руки. А мы взяли целый ящик стекла. Нету уже его, Виктора Кириенко. Он разбился. Он ехал в Каневскую на машине, а с хутора Рыкова выскочила фура. И его «Зилом» зацепило, и растащило на куски. Когда Виктор жив был, мы часто к ним ходили. Вот я тебе и говорю: настроение поганое. Еду к нему. Он дома. «Привет!» – «Привет!» – «Ну, шо тебе?» – «Да вот, думаю, – давно не был у вас, зайду проведаю, чем тут мои кумовья занимаются?» Он: «Ниночка! Нинуля!» Та: «Сейчас-сейчас!..» Быстренько накрывает на стол. А его брат родный, бригадир в рыбколхозе, Николай Михайлович, – он их всегда любой рыбкой снабжал. И у них всегда на столе рыба – и простая, и красная, и икра. И у него всегда был спирт. Спирту наливает. А я ему говорю: «Да я ж не ради спирта сюда приехал, а просто побалакать». Он: «Ну и что?! Давай-ка хряпнем по одной, а уж потом посидим, поболтаем…» Я спирт никогда не развожу водой! Разводить спирт – только добро переводить. Вот жинка моя, раз в год, по заказу, вино пьет. Только самогон! И ее так все и знают. Вот про меня сейчас все знают, что я не пью. Только пива себе могу позволить выпить трошки. Вот, приглашают нас на свадьбы, на гулянки, и говорят: «Так, Голубы будут. Мишелю, – тому пива надо взять, а для Дуси обязательно, чтобы на столе стояла бутылка самогонки!» Она ничего не приемлет – ни вина, ни пива. Только самогонку! Она выпьет 250–300 граммов самогонки, утром встанет, управляется. Как только выпьет 100 грамм водки – у нее все из рук валится, она болеет, она негожая целый день. Те, кто меня трошки знал, со мной никто не садился за стол, – те, которые запивают. Если кто водку, спирт, самогон запивает, я уже с этим человеком не разговариваю. Они ж суетятся: «Дай компотику, дай водички!..» Главное, – стакан алкоголю выпил, а потом аж два стакана воды хлебает! А потом лезет за закуской – за курицу, за утку, ляжку ломает, мясо ест. Мне невдомек: «Как же так?! Ты же воду выпил, – что ж ты лезешь за закуской?!» Я это не приемлю. Нет, нет, нет!.. Разрабатывали мы как-то Бейсугское месторождение, возле Азовского моря. На заливе были, а там рыбаки. Мы им очень много помогали, в их работе. У нас был буксир «Уран», 1400 лошадиных сил у него был двигатель. А у рыбаков на их фелюгах моторы по шестьдесят кобыл. Представь себе! И вот тянуть этот невод, 1700 метров, – это целая эпопея. Они его полдня прут, моторы надрываются. А там, на море, собираются много бригад – таганрогские, ростовские, азовские, приморско-ахтарские, приволянские, ейские, мариупольские, темрюкчане тоже. Вот, заходят, тарань с бычком ловить. Представь себе, – восемь бригад и у каждой двухкилометровый почти что невод. И вот один поперед другим, отличаются! К нам приезжают ребята, приморско-ахтарцы, – они тут местные. «Помогите!» – «А улов?» – «Одна затяжка – ваша» – «Годится!» Чепляем и тащим! Мы за один конец, а они за другой. Они на своих фелюгах якоря поскидали, чтобы мы возле них круг прошли. Радиус круга – невод. И, представь себе, – мы их постоянно с якорей срываем! Полтора часа и невод затянут! Уже закрученный, и уже мы рыбу тянем. А другие еще только распутывают. Так что мы разок прогорнули, трошки сдвинулись – еще раз прогорнули. И вся рыба – наша! А у рыбаков не выбывал спирт – они мало пили водку. А почему спирт? А вот почему. Приезжают к рыбакам из милиции, приезжают из прокуратуры. Им красная рыба нужна. Ну, а деньги вроде ж нельзя платить. Прокурор района разве будет деньги отсчитывать? Но с рыбаками поквитаться-то надо! Они ж на тебя трошки работают. Так они как делали? Прокурор говорит шоферу: «Поедь к рыбакам и скажи, что мне нужна рыба…» А шофер уже знает. Он заезжает в аптеку и каже: «Прокурору нужно три литра спирта…» Заведующий аптекой дает ему трехлитровую, закатанную крышкой банку спирта. Тот берет спирт, везет рыбакам. А рыбаки рыбу дают. И получается, что прокурор не платит гроши, а рыбаки их не берут. А спирт – пожалуйста! И у них всегда пять-шесть закатанных баллонов спирта имеется в запасе. Ведь не одному ж прокурору рыба нужна. Тут и народный судья, и милиция, и ОБХСС. И вот после рыбалки повариха варит уху, тут же делает икру, свежепробойную. И начинается обед, часа в три дня. Наливают спирта. Понемножку. А кухарка делает так, – она варит свежую уху, в ней полно рыбы, кусками, она жирная, огненная. Но у нее в холодильнике обязательно есть вчерашняя уха. Она как студенец, застывшая. Ее не просто хлебают, – ее сербают. И вот у них есть алюминиевые кружки. Они туда эту сербу, из холодильника, накладывают. Она и не течет, и не режется. Средняя такая по плотности, эта самая серба. И вот они – ковть! – спирту выпили, и ложкой закусили. Спирт рот обожжет, а эта холодная серба сразу его остудит. А поскольку она до невозможности жирная, – она весь пищевод тебе после этого спирта и промажет. Обкатит! А тут же стоит огромная, килограммов на восемь-десять, чашка с черной икрой. И деревянной ложкой – там ложки только деревянные! – они икорку едят. Пьют рыбаки за один раз по трети стакана. Не больше. Но я ж не рыбак! Я дрантер и бурильщик. Я говорю: «Никифорович, налей мне под завязку стакан». – «Ты что, Мишель, с ума сошел?!» А я говорю: «Я один раз выпью, – один раз закушу. И все!» А почему раз? Понимаешь, они все понемножку выпили, и каждый лезет, – ковыряются, ложками орудуют, закусывают. Но они ж – рыбаки. Хозяева. А я посторонний. Ну, хоть я им и помог невод быстро вытащить, все равно я посторонний. Я не буду отталкивать другого, лезть до этой чашки. Они хозяева, а я вроде как гость. И они покуда выпьют, покуда они этой сербой закусят, покуда они ухой это дело заедят! А я этот стакан, под завязку налитый, по ободок, спиртюгану – ковть! – хух! – выдохнул, и – до икры! С деревянной ложкой. А у тех – во-от такие шары выкатываются, у рыбаков. И они мне не препятствуют закусывать. И даже мне эту чашку подсовывают. И я этой икры ложки три-четыре умолочу. Замазал спирт и сижу. Они смотрят на меня. Потом они понемножку опять наливают. Я говорю: «Ребята, – я пропущу…» Они выпивают, а я опять до икры, опять трошки спирт задавил. Я ведь чую, как он во мне подымается! Как он по телу идет, идет. Рыбаки мясо начинают есть понемногу. Тут и я подсовываюсь, – я ж разок с выпивкой-то вроде пропустил. Тогда они мне «штрафника» подсовывают. Наливают, – на этот раз чуть больше полстакана. Я опять – квак! – и опять икры свежей ложек пять-шесть умолотил. Так что, представь себе, – я за обед съел граммов 500600 икры свежепробойной. Умолотил, наелся. Немножко пьяный. И говорю: «Ну, а теперь пошли постреляем!..» У них же там и ружья есть, и патроны. И я этих, которые запивают, сразу бы убивал, на месте, – за перевод добра. Сколько раз уже такое было, – спрашивают меня: «Миша, как тебе наливать? Как обычно, по завязку?» – «Конечно, по завязку!» Наливают мне спирта по самый ободок, а он в стакане синим отсвечивает. Страшно аж глядеть на этот дьявольский свет! И они мне чашку с водой автоматически подсовывают. Я ее отпихну, – хок! – и икру съем. Раз, да другой, да третий. А они после спирта водицу пьют. Ушицу в себя вливают. Еще когда-то у них начальник был, дед Муленко. Он меня за этим занятием видел. И он говорил: «Конечно, тут и дураку понятно – спирт да икра. Это для здоровья дюже полезно!..» А рыбаки сидят и рассуждают: «Да нет, мы так не приучены. Нам горячего обязательно надо…» Ну, они, действительно, в горячей пище нуждаются. Они ж сутками болтаются в холодной воде. Спирт – спиртом. Но пища должна быть жидкая, горячая и калорийная. А мы что, – мы помогли им на буксире невод тащить. И только. Так по мне любая пища хороша, – жидкая, не жидкая. Лишь бы она была вкусная и шла в меня в охотку. Еще немножко про пьянство поговорить хочу. Было так: гуляем на свадьбе, на днях рождения. И жинка иногда меня до дому ведет. А вернее сказать, – буквально несет. А Николай Мажула, покойный мой свояк, муж жинкиной сестры, – идет сам, хоть бы хны. Что такое? Ничего не понимаю! И я начал вспоминать и размышлять. И вот к чему пришел. Мы иногда, в молодости, лет пятнадцать-двадцать тому назад, собирались такой кодлой, кучкой – я, кум, Николай Мажула, друг Виктор Бородин – и мотоциклами (у всех же тяжелые мотоциклы по дворам!) выезжаем на лиманы. На Стрелку или еще куда-нибудь. Тогда еще раки хорошо ловились. Ну, варим сотню-полторы раков и вволю пьем. Потом, в конце, – е-мое! – я всех их развожу до дому! Я ни в одном глазу, трезвый, как стекло, а они ну просто лыка не вяжут. А после гулянок, после свадеб моя Дуська меня на себе домой несет! А все они нормальные. Но пьем-то мы вместе. Как только что, Николай мне: «Миша, давай по чуть-чуть! За то, что хорошо потанцевали! За то, что хорошо поспивали!..» Или я его приглашаю «по чуть-чуть» выпить. Для веселья. И вот только лет пять назад, на последней свадьбе, где мы с Николаем гуляли, я понял, в чем дело. Я его поймал. Знаешь, как? Выпили мы. А это была последняя свадьба, когда я еще мог выпивать. Потом я заболел, и пить напрочь завязал. Ну, выпили, туда-сюда. А на дворе уже холодно было. Второй, третий раз выпили. Я пошел, потанцевал, туда-сюда. Меня ребята приглашают: «Миша, давай хряпнем!» Я, было, поднял стакан, и думаю – а где ж Николай?! Только-только тут был, и нема. Гляжу, идет от калитки. «Давай выпьем, Колек!» – «Давай!» Хряп, выпили, опять туда-сюда, потанцевали, поспивали. Он: «Давай выпьем!» – «Давай!» Выпили. Я уже веселый, уже до чужих баб лезу – танцевать. А Кольки опять нет. Та дэ ж вин? Я иду до калитки. Нема його. Потом слышу, там, за домом, – «ыыы! ыыы!» А, дорогой, все ясно с тобой! Я туда, за дом. «Шо такэ?!» – «Да ты знаешь, – не пошла водка! Пришлось ее назад вертать принудительным путем…» Ну, мало ли чего. Бывает. А потом мне Шура, его жинка, и говорит: «Да он всю жизнь так, – рыгает…» То есть как? – льет, льет, льет, а потом видит, что его начинает развозить, пойдет, поллитровую кружку воды выпьет, и рыгнет в укромном месте. Вылил все, немножко оклемался, чего-нибудь кисленького съел, и снова пьет. А с меня, ей-богу, правда, – не выдавишь! Бывало, и Дуська говорит мне. Придем до дому, меня мутит, горит у меня все, перевертается. Она: «Да пойди на двор, два пальца заклади!» Я, и правда, пойду, горло только себе раздеру, как вороньей лапой, так что на второй день глотать не могу. Бесполезно! Если внутрь попало, все! Трынь-трава. Остается там навечно. Ей-богу, правда! (Смеется.)

Этот фрагмент устной повести Михаила Голуба интересен как пример двух, внешне вроде бы разных, но имеющих глубокозалегающее внутреннее единство, способов речевого движения, – двух своеобразных дискурсивных побежек, «аллюров». Первый из них аккуратно и лаконично оформляет неформально-экономические практики скромного станичного кумовства и «блата». Председатель здешнего сельпо, кум Виктор Кириенко показан здесь как человек, обладающий способностью кругового обзора жизненных обстоятельств и умением ловко захватывать возможности, спрятанные в конкретной ситуации – черта, несомненно, исконно крестьянская. Он стремительно организовывает для Михаила доступ к строительному дефициту, делая это как-то попутно, невзначай. Он также умеет ловко и неспециально разогнать «поганое настроение» приятеля, охотно трапезничая с ним. Такого рода дискурс открытой оживленности и ровного добродушия весьма присущ базовым речевым практикам сельских обществ. Он нерасчетлив и инстинктивен. Второй способ демонстрации особенностей речевой походки народных персонажей – это разудалое описание процедуры трудового пикника («рыбацкого обеда») и одновременно обоснованные методические указания по вопросам выпивания и закусывания. Здесь широко развернуто особое дискурсивное настроение, вполне адекватное миру простых низовых людей, – дискурс наблюдательности, внимательного слежения за ситуацией, ухватывания ее хотя и предсказуемых, но всякий раз ювелирно-тонких переходов. Ведь здесь перед нами – дивертисмент классических социальных действий. Увидеть его вживую – это, конечно, везение. Ведь рассказчик, по сути, случайно перешел к теме бражничанья, в ходе разговора о куме сформулировав некий императив: «Я спирт никогда не развожу водой! Разводить спирт – только добро переводить…» Тема мгновенно разгорается. Голуб с удовольствием воссоздает опыт производственного обеда-гулянки, отливающийся в дискурс победительного, уверенного захвата вполне рутинной, но с давних пор основательно сценарно проработанной, даже в чем-то церемониальной процедуры. Деревенские широкие пированья здесь особенно примечательны. Уж кто-кто, а люди, работающие напрямую с природным целым (крестьяне, рыбаки, лесорубы, шахтеры, промысловики), точнее многих иных понимают профилактически-восстанавливающую и одновременно социально-связывающую силу таких возлияний. Русская литература от Державина, Пушкина, Гоголя, Некрасова до Высоцкого, Шукшина и Венедикта Ерофеева полна подобного рода примерами. Михаил Голуб рассказывает о полевом обеде с рыбаками с особым дискурсивным настроением. Отчетливо видно, что он владеет ситуацией. Владеет не только с со стороны выстроенных им для самого себя гигиенических правил приема алкоголя и его давно продуманного, рационального закусывания, но и с точки зрения застольных приличий, диктуемых конкретной обстановкой. «Рыбаки хозяева, а я вроде как гость…» Дискурс умелого владения пусть даже крохотным участком окружного мира, дискурс понимающего принятия его устройства и его границ здесь мощно разворачивается, щедро выпрастываясь из глубин локального жизненного опыта. С каждым словом он аргументационно крепнет и содержательно закругляется, превращаясь в своеобразный кодекс форм, норм и процедур нероскошного, но самодостаточного пиршественного возлияния. Можно думать, что подобного рода дискурсивный формат оказывается чем-то вроде свежей органической прививки к основному стволу речевых практик корневого русского крестьянства. В нем мир не только вкруговую разведан и знаком – он послушен, предсказуем и ответственно прочен.

Василий Родионович Ковтун, сосед

Он сильно старше меня, с 1927 года. Жили они в горах, на Кавказе. А потом, значит, врачи сказали, чтобы он поменял климат, по состоянию здоровья. Там, в горах, климат слишком сырой. Знаешь, у него судьба какая? Он сам отсюда, с Кубани, со станицы Афипской. Когда брали в армию служить мужиков 1927 года, уже после войны, он попал, значит. А он самоучка. Знаешь, был когда-то такой цирк – шапито. И он смотрел этот цирк, пацаном. Он увидел, как циркачи делают эти самые сартале-мортале, и заболел этим. Он все эти мортале сам выучил. Все сам. Он в армию пошел, и уже на входе в армию на первый разряд тянул, по акробатике. В то время это была такая редкость! И он попал служить на Курилы. Женился там, остался на сверхсрочную. А потом он был оператором-телефонистом правительственной связи, при КГБ. У него там двое детей было. Там он их нарожал. И у него в воинской книжке потом написали – «уволен в связи с потерей семьи…» Там случился цунами, и волной сгорнуло весь поселок. Было такое на Курилах. И он мне рассказывал, что со всех, кто остался тогда в живых (человек тридцать таких было), взяли на 15 лет подписку, чтобы они не разглашали масштабы того стихийного бедствия. Но я так думаю, – если бы это, действительно, было только стихийное бедствие, то подписки бы с людей не брали. А прошел слух, что испытывали какую-то подводную бомбу, и создали такую волну, что люди в момент погибли в этом водовороте. Туда потом кагэбэшников понаехало, не дай бог! Трупы все собрали, ни одного корреспондента близко не подпустили, зарыли людей в одну яму под сопкой, заровняли все это тракторами. Он говорит, что он свою жену нашел. А детей так и не нашел. И их всех оттуда моментально убрали. Он приехал сюда, на Кубань, познакомился с Клавдией Васильевной, пожил в горах, потом сюда переехал. Купили они дом, на углу, старенький, потом – вот этот потихоньку построили, напротив. Ну, с ним как? Без него и без его жены не обходилась ни одна гулянка. Ни гулянка, ни крестины, ни поминки, ни именины – ничего без них не обходилось. И до сих пор. Они просто хорошие люди. Они нам помогают. Если мы куда-то уезжаем с женою, говорим: «Васильевна, ты тут за хозяйством поглянь…» Она управится, накормит, напоит живность. Как только какой-то пирожок спече, несет: «Нате, попробуйте!» И мы им помогаем. Он приходит до меня – смолоть кукурузки, пшенички. Весной приходит – мы им даем качат, курят. Никаких проблем! Бывает, просит: «Подвези семечек – масло набить надо…». Я украду семечек, привожу, потом их на маслобойку отвожу, потом еду, масло привожу. Так что живем мы – дай бог, чтобы и дальше так жили!..

Клавдия Васильевна Ковтун, соседка

С его женой, с Клавдией Васильевной, – хорошие отношения. А он, Родионович, не пил. Он любил отмечать в пьянке некоторые события. Он говорил: «Я не пью. Но если я напьюсь, то это великий повод. Чтобы я всю жизнь вспоминал, что я действительно это событие отметил!» Выдает он первую дочку замуж. Свадьба. Мы с ним нахрюкались до поросячьего визга. Рождается внук. Мы с ним – до поросячьего визга. Женим его детей – тоже ж самое. Мою дочку отдавали замуж там, в Молдавии. А у Родионовича уже сердце прихватывало. Он говорит: «Я не поеду, Миша, а ты – забирай мою бабу!» И я как только не уговаривал ее: «Клава, поехали! Посмотришь. Ведь за мой счет…» Но она не поехала, потому что у него сердце прихватывало. И так же ж получилось – сердце у него схватило, и он умер. В 1994 году. Зато мы последний раз с ним отличилися, когда у меня родился предпоследний внук, Женька. Он родился там, в Молдавии. А нас дома не было, и телеграмму получил, принял от почтальонки Василий Родионович как сосед. И мы с ним так по-соседски отличились, что он потом под кроватью с лопатой лазил, – любовников жены гонял. «А-а, вон ты где заховался! Собака!» Это у него, наверное, с перепоя образы пошли в голову. Да, да! (Смеется, утирая слезы.) Так что мы жили – дай бог каждому! Если бы он был сейчас жив, он, пожалуй бы, Георгич, в твоем списке на очень высоком месте бы стоял. Он бы, точно, на первую ступеньку перекатился. Очень мужик хороший был, очень хороший!..

В довольно распространенных в последние годы исследованиях феномена социального капитала (в том числе и в сельских сообществах) рассказ об отношениях семейства Голубов с Василием и Клавдией Ковтунами мог бы послужить примером развернутого феноменологического описания того многообразия связей и контактов, которые в очень заметной мере сообщают крестьянской повседневности свойства основательности, надежности и животворного покоя. Следует отметить, что позитивные соседские связи в деревенских мирах всегда фигурировали в устных семейных историях как безусловная ценность. В архиве Первого Шанинского проекта хранится одно из многих высказываний о значении соседских отношений и междворовых контактов в деревне. Оно записано от представителя «дедовского» поколения, 86-летнего усть-медведицкого казака Софрона Любимова. «Есть такая пословица: «Сосед – это семьянин!» Если чуть что надо, соседи просят: «Ты посматривай тут, в случае чего…» Вот оно и сейчас так же: если куда-то отъезжаем, то замок – замком, а соседский догляд нужен. Черт-те знает, что может случиться, если за домом не приглядывать!..» (хутор Атамановка Волгоградской области.) Ровно такой же речевой формат, выразительно отпечатавшийся в дискурсе уверенного, обеспеченного уже не только собственным, но и совокупным, мирским «доглядом», владения ближайшим жизненным пространством слышен и в голосе Михаила Голуба. Это качество деревенской жизни настолько важно, что, как подчеркнул наш рассказчик, «если бы Ковтун был сейчас жив, он, пожалуй бы, точно на первую ступеньку перекатился». То есть вошел бы в «ближний круг» станичной родственно-клановой сети.

Петр Васильевич Гончарь, давний товарищ

Теперь Петр Васильевич Гончарь. Почему он появился? Сейчас расскажу. Это, знаешь, история интересная. Получается как? – невыгодно управлению газобуровых работ возить людей издалека. Невыгодно автобусы посылать. Выгоднее набрать рабочих с Каневской. Правильно ведь? Чем за 25 километров возить, выгоднее рабочих на месте набрать. Но так как местный «Газпром» рождался в Привольной, и я могу даже официально подтвердить то, что первая каневская скважина от моего дома всего в четырехстах метрах. За станицей. Когда было десятилетие газовой промышленности, в газете «Правда» было написано, что Каневская газовая скважина – родоначальница газовой промышленности. Были раньше наши, приволянские буровые бригады, а потом все производство потихоньку перешло в Каневскую. Но представь себе, – ты отработал семь-восемь лет, и перспективы здесь сделались туманными. И мы поставили вопрос, чтоб нам оставили приволянскую бригаду. И уговорили начальника управления, чтобы он сохранил бригаду приволян. И мы всех каневчан отшили, и организовали приволянскую бригаду. И вот уходит на пенсию наш старик, и мы носимся по всей станице, чтобы его заменить нашим же человеком. Иначе в бригаду включат каневчана, и все пойдет прахом. Так сейчас, кстати, и получилось. А раз есть приволяне – вахту возят. Уже приезжают за тобой, и тебе не надо на перекладных на работу добираться, как сейчас это вынужден делать мой сын Женька. И тогда так и получилось, – вместо выбывшего старика нашли молодого парня, Женю Богдана. Сейчас он уже мастер. Потом второго на пенсию отправлять надо было. И Женя Богдан говорит, что у него есть кум. «Давай, Григорьич, его возьмем…» Он после армии, женился, вагоновожатым робыв. Хороший паренечек. Ну и его приняли. Это и был тот самый Петька Гончарь. Сначала он отнекивался, жаловался, что, мол, трудно. Я его уговаривал, что, мол, Петя, потерпи, ты поймешь все. Нам не хотелось, чтобы в бригаде чужие были. Потом Петька укоренился в бригаде, я его постоянно на повышение проталкивал. Как только кого-то на разряд надо выдвинуть, – кого? Я Петю Гончаря туда предлагаю. Петя поехал на четвертой, Петя поехал на пятой, Петя поехал на шестой. Петя поехал бурильщиком! И это все при мне. И когда меня в 1994 году скрутило, что я не в состоянии стал работать, и меня списали на инвалидную группу, первым изо всей бригады ко мне приехал он, Петя Гончарь. Потом, конечно, приезжали и другие ребята из бригады, но именно он приехал первым. И приехал так. Говорит: «Ребята из бригады спрашивали, Григорьич, что тебе надо?» Ну, что мне было надо в то время? Мне надо было, чтобы меня поддержали с бензином. Мне надо было, чтобы ко мне заезжали почаще. Каждое утро едут в Каневскую, по понедельникам, и обязательно заезжают ко мне до огорода. Обязательно! И если ребята в суете рабочей трошки про меня забывают, Петя им напоминает: «Вы ж не забывайте до Голуба заехать!» Вот такая катавасия. И пошло, и пошло. А у него батя – алкаш несказанный. А мать его поездом задавило, – она была глуховата, шла с вокзала по путям, а поезд – ху-ху, ху-ху, – тормозить, но уже поздно. Долбануло ее поездом, – зарезало, как принято говорить. Отец тут запил, и все такое. А жинка Петра, Ирина, она всем долдонит про меня: «Дядя Миша – це наш батько!» И пацан растет у них, и за всеми серьезными вопросами они идут до дяди Миши. И вот так и пошло, и пошло, и пошло. Понимаешь, – мы как-то с ними очень сблизились. Хотя они намного меня моложе. Их можно назвать «друзья семьи». Но – как друзья? Это вот мы с тобой друзья, – и если вместе тут мы жили, мы бы, конечно, дружили бы. Потому что мы с тобой почти что ровесники. У нас – на год, на два разница, но ведь не на десять же, или пятнадцать лет! Понимаешь? Нельзя его другом называть в нашей среде! Друг – це уже человек одной судьбы. Друг – це уже разговор на «ты». Друг – це уже человек одного поколения, одного воспитания, одной истории. Одни и те же ветры пролетели в жизни над головами «друзей». И это во всем проявлялося. Вот, по командировкам мы часто ездили. Я их вот как старался держать! Ведь, что там греха таить, – они после вахты туда-сюда поедут, пойла наберут и девок гонять принимаются. Они между собой – «лала-ла, га-га-га», – а мне бутылку дадут, кусок колбасы отломят, и я сижу туточки, их сторожу. Или автобус охраняю. Или вообще: «Миша, ты возле вагончика посиди – тебе внутри делать нечего!» А в зрелом возрасте «гацацать» уж не тянет. Почему, – потому что лучше тихенько, так, – с якой-нибудь бабушкой познакомишься. Пошел до ней, картошечки пареной поел, молочка попил и назад. Пришел, а они там сплять как сурки. Встали, удивляются: «О-о, Григорьич тут спит! А мы думали – нема! Мы ж с клуба когда вернулись, вас ж не было». Я им отвечаю: «А когда вы вертались, я поссять пошел. И покуда, там, туды-сюды, уже, кажу, вы полягали…» Им же не надо того знать, что я к бабушке ходил, молочко пить. Вот, понимаешь теперь, почему я про Петя Гончаря не сказал, что он мой «друг». Он «товарищ». А вот если эту штору еще больше открыть, то я так скажу. В моей жизни хороший промежуток заполняет он, Петя. Он заполняет для меня, а я – для него. Ну, ты ж видел, – надо машину мне, он свою пригоняет к огороду, ставит, а сам в командировку уезжает. Все! Никаких проблем!..

Перед нами – полноценная новелла, основной темой которой выступает феноменология связей двух смежных поколений. И снова мы наблюдаем в его определенности и размахе дискурс захвата уже не только ближайших, но и несколько отдаленных обстоятельств повседневной жизни. Типичный для «отцовского» поколения дискурс прикрепленности к месту, дискурс всеобъемлющей «обтоптанности» окружного пространства, выражающийся, в частности, в великолепном небрежении подробностями, в простодушном пропускании существенных бытийных деталей (все это – само собой данное) трансформируется в дискурсе «детей» в панорамную картину, в которой даже непрощупываемые узелки сетевых связей и влияний, невидимые со стороны акты ситуативного подспорья или превентивной уклончивости выходят на языковую арену во всей их рассудительной увязанности и исчерпывающей полноте. В подобных характеристиках нового дискурса отпечатывается, несомненно, само нынешнее время. В нем существенно укрепился очередной, постепенно все более отдаляющийся от забот насущного органического бытия, вторично-третично-четвертичный контур социальных отношений, – настолько непростых и летуче-эфемерных, что их воспроизведение не поддается операциям элементарного захвата, а требует гораздо более изощренных, рефлексивно-нагруженных дискурсивных форматов.

ДАЛЬНИЙ КРУГ

Ну, про дальний круг – это ты сам понимать должен. Тоже все люди-то неплохие. Наши, наши люди…

Николай Сергеевич Демченко, бурмастер

Демченко. Демченко… Ну, шо, работал я бурильщиком в 1969 году. А в 1970 году главный инженер привез того Николая Демченка ко мне на буровую и говорит: «Вот, вы почти ровесники. Михаил, научи его стоять у рычага…» А рычаг – это такой лебедочный тормоз, который непосредственно управляет процессом бурения. Штука важная. Одна из самых важных в бурении. У нас это называется – уметь стоять за кочергой или уметь стоять за дышлом. По-всякому это называется, но фактически это – лебедочный тормоз. И я его учил стоять за дышлом. А Николай до этого закончил школу бурильщиков, еще до армии. Потом пошел служить, три года в армии отбыл. А сам он родом из Брюховецкой, тут жил в общежитии, потом женился, я с его родителями познакомился, ездили мы с ним в Брюховецкую, у него отец – фронтовик, войну прошел, и ему в Берлине ногу оторвало, на мине. Уже после Дня Победы. И вот мы подружились, а отец его вино делал хорошее, «Изабеллу». И мы подружились, я у него на свадьбе гулял. Короче говоря – дружили. Потом его забрали от нас, дальше учиться, в Нефтегорск. Это здесь, за Ходыженской. Он ведь курсы бурильщиков заканчивал до армии, а с тех пор многое в нашем деле обновилось. Но мастеров фактически тогда нигде не готовили. Ставили выпускников любого техникума – был бы диплом. А у нас был покойный Василий Карасев, начальник цеха, – так он задался целью готовить мастеров только из своего коллектива. И вот наш мастер уходит на пенсию, а Николая отправляют на учебу. Мастерую покуда я. Он вернулся и начал работать. Мы дружили. Ну, тут как?.. Я – друг мастера. Друг руководителя. И этим все сказано. Работу свою я знал, выполнял. И ему со мной было легче работать. Он начал в Привольной строиться. Едем мы утром на работу, он говорит: «Миша, ты ведь один, проследи там, проконтролируй – мне некогда сегодня. Ко мне строители сегодня придут…» Просто я свою работу выполняю, и, с другой стороны, – я ж тут постоянно, на буровой. Какие есть неполадки, я их расшиваю, объясняю, что и как делать. А он строится. И вот так мы с ним сдружились. Почти тридцать лет вместе отработали. И спали вместе, и ели вместе. Не было такого случая, чтобы, когда приезжали в командировку, мастеру не давали отдельный вагончик. Мол, мастер занят, ему надо жить отдельно. Николай никогда отдельный вагончик не брал! Он никогда коллектива не чурался. Если он первый приезжает, он первый забивает место – себе и мне. Но обычно первыми на новое место работы приезжаем мы. А мастер в конторе командировочные оформляет, о ресурсах заботится. У нас с ним никогда не расходились мнения и оценки. Если что-то надо начальству доложить, он всегда со мной советовался, и мы дули в одну дуду. В общем, мы с ним были люди однополюсные. Если начальство приехало, и я начальству что-то сказал, по делу, то это же начальство, видя его одного и в другом месте, слышит от него то же самое, что и от меня. Николай чешет, как будто я ему текст написал. Как будто мы с ним заранее договорились. Мы с ним никогда друг друга не подводили. Если, приехав на новое место, я занимаю номер в гостинице, то я обязательно занимаю и на него. И он – так же. Кто б там ни лез в гостиницу, он меня возле себя держал. Иногда мы с ним не сходились в некоторых мнениях. В каких случаях? Ну, дождь, снег, мерзость природная вокруг. Николай: «Ребята, надо делать!» А я – против. Говорю: «Пусть посидят, пусть переждут непогоду. Пусть побудут в тепле. Ну, не в 12 ночи закончим работу. А в два часа. Но мы работу выполним, – что ты мучишь ребят?!» – «Да ты знаешь, работа есть работа!» У него на уме только работа и была. А я был противником этого. Я знал, что если я попрошу, ребята будут хоть до утра работать. Но ты ж дай им ливень этот или пургу пересидеть в тепле и сухости! Вот единственное – за это ругались мы с Демченком. Или за запчасти. Я стараюсь запчастей припереть на буровую с избытком. Там выпишу, тут нелегально сворую. Он, Николай, это дело знает. Но молчит. Потом, приезжает с людьми с другой буровой. И говорит: «Вот эту запчасть можете взять и вот эту…» Я его тащу в угол: «Мыкола, а ты сюда эти железяки пер?!» – «Я мастер!» – «Нет, – ты их сюда пер?! Что ты распоряжаешься моими припасами?» – «Так я ж мастер!» – «Ну и хрен с тобой, что ты мастер! Не дам!» И мы с ним так ругались, чуть ли не до ножа. Чем дело кончалось? Чем, чем? – перемирием! А запчасти дать ему или нет – это все зависело от меня! Если я вижу, что у меня много таких железок, я вроде промолчу. Пусть берет. И только в вагончике, один на один, я с ним поскандалю. А если у меня только одна деталь, и он ей собирается распорядиться, я глотку перегрызу. А с запчастями со временем становилось все хуже и хуже, даже тогда. Представь, – только один ленинградский завод выпускал буровую установку А-50. И они шли по всей стране, кругом, эти А-50. Очень тяжело было с запчастями. Мы сами химичили, сами точили и клепали. Но зато, когда мы с ним поскандалим, то стараемся к вечеру все это недоразумение сгладить. Через застолье, например. Бригада ж видит, что я не боюсь на начальство голос поднять, что я пру напролом. И иногда Николай говорил: «Что-то я не пойму, кто на буровой командует?!» Он, бывало, сидит, пишет документы, а ребята бегут до меня: «Григорьич, мы трубы опустили. Что дальше?» Я скажу им, а он сидит, мурзится. Ревнует. В наших отношениях такого – шкурного – не было. Единственно, вот что было. Вот, делаю я забор. А у нас цементаж назревает – то есть много цементных работ намечается по скважине. Я ему «Колек, мне нужен цемент. Три-четыре мешка». – «Все ясно…» И он берет, допустим, тонну цемента, выписывает. Но уже не тонну, а тонну двести. Начальник его спрашивает: «Зачем тебе 1200?» И он находит объяснение – мол, попробуем сначала, затвердение проверим, скважина пористая. Объяснение всегда ж можно найти! И я везу четыре мешка первоклассного цемента к себе до хаты. Или вот еще что. Ты ж видел, – у меня широченная доска под верстак во дворе приспособлена? Это я уже болел, но не по инвалидности, а на больничном. И мне уже надо было стройку затевать, для Наталки с Юрой. Надо было готовить для стройки все необходимое. Ну, приехал я на площадку, смотрю, лежат доски. И среди них эта доска лежит, под низом. Широченная, невиданная! Я ему говорю: «Колек, мне эта доска нужна!» – «Да тут много таких, кому она нужна. Меня уж спрашивали» – «Колек, мне она больше всех нужна! Представь себе – верстак какой?! Ты организуй ее мне – вытяни из-под низу, выпиши на буровую…» Он кипятится: «Что я буду делать с одной доской на буровой, как я объясню?» Я ему советую: «А ты выпиши не одну, а пять. Четыре себе отвезешь, а вот эту, пятую, – мне отдашь…» Он так и сделал. Только он не домой себе эти доски повез, а на буровой ребятам раздал, чтоб молчали. А мне домой привезли вот эту. Еле выперли из автобуса! Она даже на проходе не помещалась. Вот, видишь, как он меня выручал! Так-то мне надо было доски искать, сплачивать. А эта цельная, мощная доска. Как прекрасно на ней было работать. Она широкая, настоящий верстак. Он недавно приезжал, поглядел: «Смотри-ка, – до сих пор та доска цела! Я, наверное, у тебя ее заберу…» Я кажу: «Ага!» Он смеется. Вот опять недавно он у меня был. Говорит: «Миша, найди мне крякух!» Крякуха – это подсадная охотничья утка. Она как дикая, но не очень. Ну, я ему нашел. Потом опять приезжает: «Миша, кормить нечем, утки скоро подохнут, – что-нибудь выдели из фонда…» Я ему: «Пожалуйста!» Мешочек пшенички выделяю. Мы с Демченком, ну, не то что, там, сказать, – друзья. Мои друзья все здесь, в Привольной. Мои друзья – это люди одной судьбы. А мы с Николаем просто единомышленники по работе. Бывало, ребята просят: «Николай Сергеевич, дай автобус». – «Куда?» – «Да на хутор съездить, до «бабушек», за пойлом!» – «А где Голуб?» – «Да вон, в биллиардной, играет». – «Погукайте его!» – «Григорьич, тебя Сергеич гукае!» Прихожу: «Что такое?» – «Слухай, – что мы будем пить сегодня?» Я говорю: «Да что все,

то и мы!» – «Знаешь, что-то не хочется нынче джамура пить!

Давай возьмем бутылочку водки». – «Ну, давай!» Он говорит: «Ну, я заплатю, а ты организуй…» И тогда он дает автобус, говорит: «Вы, хлопцы, берите себе, что хотите, а нам с Мишелем – бутылку водки…» И вот мы с ним сидим, пьем водку.

А они наберут бутылок пять-шесть самогону. А мы сидим с одной. И они, вся бригада, десять человек, на нас показывают: «Вон, дывитеся, – цивилизованные люди сидят!..»

Спросим себя – какой резон был у Михаила Голуба, чтобы в ходе этого, по характеру «обзорно-размечающего», повествования отправлять Николая Демченко именно в «дальний круг»? Ведь, судя по рассказу, много важных и взаимовыгодных организационно-хозяйственных дел было «провернуто» ими совместно и вполне надежно. Да, это так. Однако Голуб держится здесь неписаных станично-деревенских правил – чужак по месту рождения (хотя до родины Николая станицы Брюховецкой меньше сотни километров) всегда останется пришлым. Кстати, эта архаическая аксиоматика заметно сказывается и сегодня на отношениях с разнообразными «дауншифтерами» – и теми, кто покупает дома в деревнях только для летнего досуга, и теми, которые намеревается осесть здесь окончательно. И те и другие, несмотря на подчеркнутое радушие и мизансцены грубоватой любезности со стороны коренных жителей, – остаются «странними» во всей оттеночно-смысловой гамме этого, уже довольно редкого, слова. Так и здесь – Голуб шаг за шагом, не пропуская деталей, выстраивает живую, дышащую, но все же исполненную рациональности, выверенности и взвешенности картину отношений с важной производственной фигурой – бурмастером. Дискурс рассказчика проникнут очевидным покровительственно-ироничным, в определенной мере лукавым настроением, которое оправдано резонами собственного жизненного опыта и знанием местных порядков. Здесь и пролегает граница, здесь и начинается область «дальнего круга». Ведь, по Голубу, «мои друзья – это люди одной судьбы. А мы с Николаем просто единомышленники по работе…». Как точно сформулировано! И в этой придирчивой точности – специфичность дискурса крестьянских «детей», с течением времени научившихся рефлексивности и довольно быстро превращающихся (вспомним формулу культурантрополога Роберта Редфилда) в «рассуждающее меньшинство».

Григорий Федорович Волошин, сменщик

Гриша был мой сменщик. А я кто был? Я – «техник-газовик по разработке нефтяных и газовых месторождений». Буровиков обязанность какая? Дырку в земле зробить. Полторы тысячи метров. И больше ничего. А мы приезжаем и начинаем эту дырку исследовать. Мы пускаем каротаж, узнаем структуру пластов почвы. Там используются и изотопы и приборы всякие. И вот встал вопрос о новом работнике, – старик один на пенсию уходил. А тогда на такую работу люди плохо шли. Это, вот, сейчас отбою нету. А тогда рассуждали так: «Что это я буду сидеть в степи как волк?!» Но ведь в степи у тебя каждый день путевка, каждый день заявка, каждый день – стабильная зарплата. К тому же я могу на работе позволить себе некоторые вольности. А он, водитель, буровик, – и зимой, и летом в дороге, по жаре, по гололеду. Все катаклизмы природные на нем. Теперь, – у меня постоянное место в гостинице. А водителю приходится ездить. И вот я Гришу Волошина начал уламывать, на место того старика. А Гриша был просто машинист цементировочного агрегата. И у него была корочка допуска к обслуживанию буровой установки. Это важная вещь. И Гриша согласился, временно, – покуда постоянного человека найдем. И мы с ним отработали лет двенадцать. Вместе. До самого последнего времени. Он тоже сейчас на пенсии, но попросился еще поработать, пока он дом сыну не достроит. А на мое место человек шестнадцать рвалось. Почему, – потому что на этом месте можно и дому внимание уделить. Буровая-то работает. Главное, чтобы люди знали, хоть примерно, где я в данный момент нахожусь. За него я могу одно сказать. Этот человек, Гриша, – ходячий анекдот. Это человек с высокой буквы. За все 12 лет я его ни разу не назвал «Гришкой», а он меня «Мишкой». Язык не поворачивался. Почему? Сейчас я тебе расскажу. Даже если с неба камни будут падать, на Грише всегда улыбка на лице. Это первое. Второе. Говорит он: «Миша, если бы у нас, оце, колесо оторвалось, шоб мы с тобой робылы?» Я ему: «Да ты побойся бога! Зимой?! Колесо оторвалось?!» – «Так воно ж, курва, оторвалось…» И тут хоть плачь, хоть смейся. Но я обычно смеялся, потому что он мне это с подходцем сказал. Он на лету придумывал всякие невероятные истории. И, главное, – ему все верят. И его бог знает когда начали называть «Федорович», уважительно. Еще, похоже, раньше, чем меня. Почему? Из-за его такого характера. Понимаешь? С кем бы он ни работал, никто не мог сказать против него чего-нибудь дурного. Это раз. Второе. Всегда он делает любое дело со смешком, с улыбкой. Работаем в поте лица – но у него находится и в этот момент тысяча всяких прибауток и рассказов. И все это берется им не откуда-то из книг или от других людей, а выдумывается из своей собственной башки. Расскажу тебе, если это тебе интересно, одну историю. Стоим мы на ремонте. Наша буровая ни в один бокс не заходит. Потому что она большая, вышка наверху и прочее. Мы всегда ремонтируемся на улице. И нам надо какой-то вал подшкурить. В гараже во-от такой вот рулон абразивной шкурки стоит. Рулон большой, весит тонну. Диаметром примерно с метр. Заходим. Я ему говорю: «Гриша, ты отвлекай инструментальщика, а я домой пару метров шкурки отрежу…» Он: «Давай!» И вот он подходит к инструментальщику: «Василий Сергеевич! Я немножко шкурки возьму, – мне вал надо обшкурить…» А на этом рулоне лежит ножик. Инструментальщик говорит Грише: «Возьми, отрежь, сколько тебе надо…» Он отрезал, пошел. А в инструменталке обычно масса людей, – эти курят, эти просто балакают, новости всякие обсуждают. Один сверлит, а человек восемь стоят и смотрят, как он сверлит. Если начальник заходит, один – р-раз! – гаечный ключ берет в руки. Другой – кувалду хватает. Третий – пилу держит в руках, на всякий случай. Ну вот, идет он по инструменталке. Он невысокого роста, крепыш, круглолицый такой. Коротенькая прическа. Идет и смеется. Опять подходит и говорит этому инструментальщику: «Василий Сергеевич!..» А тот уже на пенсии. «Я, наверное, возьму еще с полметра шкурки…» – «А для чего тебе?» – «Вы знаете, – для борьбы с тараканами…» А народец-то наш жил обычно в стареньких домах, в клопятниках. И все сразу уши навострили: «Как это – для тараканов?!» Пока они там говорят, я к рулону сзади подхожу, отрезаю себе пару метров, сворачиваю и прячу. И выхожу с инструменталки, – даю Грише понять, что я свое дело уже ж зробил. Простыню шкурки взял до дому. А Гриша тем временем входит в творческий раж: «Как же это вы не знаете про тараканов?! Не только я, но вот и Миша Голуб этот метод давно освоил!» Я чуть не шарахаюсь от него: «У-у, да он закладывает меня мимоходом!» Ухожу скорише. А он рассказывает: «Оце, – берется такой вот кусок шкурки, и раскладывается на полу. Там, где тараканы обычно собираются. Утром встаю, ведро тараканов сметаю…» Народ: «Как так?!» А Гриша показывает: «Таракан как ходит? Он вот так ходит, – локтями упирается, и ходит. И коленками тоже упирается. Два-три раза по шкурке прошел, и коленца с локотками попротирал. Травму себе нанес. И уже двигаться не может. И я их утром по ведру сметаю веником. Они – живые, но не ходячие. Так и Голуб про то знает, давно…». Так шо ты думаешь?! Мы возимся, ремонтируем КРАЗа своего, и уже забыли про тот разговор. Идем вечером руки мыть. А от того рулона одна третья часть осталась. Этот рулон уж не стоит, а клонится, – так он похудел. Инструментальщик кричит: «Какого хрена ты со своими тараканами тут взялся?! Вон – нету рулона!..» А у самого под мышкой два метра шкурки складено. «Куда я теперь ее списывать буду? На какие такие производственные нужды?..» Приезжаю через два дня на свою вахту. У меня инструментальщик спрашивает: «Михаил Григорьевич, ну, как ваша борьба с тараканами?» – «З якими тараканами?» Я аж глаза вылупил. Я-то ведь не слышал, как Гриша ту шкурку противотараканную рекламировал, – я в это время свой кусок под сиденье в машине прятал. Я только почул, что он меня в разговоре назвал. А инструментальщик: «Та е-мое! Мы весь линолеум той шкуркой поисцарапали!» Конечно, никаких тараканов они утром не нашли. Таракан-то бегает, а не ползает попластунски, на локтях да на коленях. Ну, потом как все смеялись! За живот хватались, хрипели ажник! А Гриша ту байку буквально на ходу придумал, чтоб внимание от меня отвлечь, пока я до дому шкурку отрезал. Ну, и отвлек! От рулона остались рожки да ножки. Вот так мы с ним и проработали. Его обязанностью было подготовить и оформить документы. Горючее, часы, моточасы, списание дизтоплива. Все это Гриша робил. И кого куда посылать в командировку – всегда «Голуба та Волошина». Дескать, они не пьют обои, экипаж сплоченный, обои серьезные люди. За А-50 в Ленинград ехать – Голуба да Волошина шлют. В Ярославль за любой техникой – Голуба и Волошина. В Кременчуг за КРАЗом – Голуба и Волошина. Они не пьют! И вот когда на планерке балакают за то, что мы с Гришей не пьем, что мы серьезные, Гриша сидит и заливается. Смеется. А начальник, Виктор Иванович, спрашивает: «Гриша, а что это ты смеешься?» – «Да, вот, Виктор Иванович, – вы про нас с Мишей все время кажете, что мы не пьем. А меня от этих слов аж коробит». Виктор Иванович: «А что? Я уж сколько с вами работаю, я ни разу от вас обоих даже запаха нэ чул…» – «Да, оно так…» И все хлопцы: «Да-да, они вовсе не пьют!» А мыто знаем, что мы с Гришей – главные организаторы любой пьянки были!.. А как это я ухитрялся – и выпивать и трезвенником слыть?! Меня же выбрали председателем комитета по борьбе с алкоголизмом при гараже! И выбрал меня весь цех! Это было в 1985 году, при Горбачеве. Все за меня голосовали. А сами в рукав усмехались. Знали, что дело с таким председателем дюже пойдет. Но я ни разу на рабочем месте не пил и другим не давал. Бывало так: ребята из другой смены меня зовут выпить, или повод какой-то есть. Я иду до начальника: «Виктор Иванович, отпусти меня к врачу, мне надо зуб осмотреть, – а то в командировку скоро!..» Он: «Ну, езжай!» Я – за гараж, меня сразу в машину и вперед. Погнали! Вот тут я могу развязаться. Тут я могу расслабиться. И потом – на переезд. Ребята знают, – пьяного Голуба надо отвезти на переезд. А там меня на попутной довезут, – у меня на дороге знакомых богато. В процессе работы все было. Допустим, стоим где-то, работаем. А поле вокруг засеяно подсолнухом. Чем заниматься 24 часа? Скважина работает. Ну, берешь палочку и принимаешься подсолнушки выбивать. Набьешь, допустим, шесть-семь мешкив. Он уезжает со смены, а я остаюсь. Я гружу три-четыре мешка в автобус: «Гриша, це тебе!» Приезжаю следующий раз на буровую. Мешок арбузив лежит. Ребята говорят: «Це Федорович тебе передал…» Или жердёлы (дикие абрикосы. – В.В.) в посадках насобираем и сдадим. Килограмм 600–700 по 30 копеек за килограмм. Уже у нас и на водку есть, и на закуску. Работу кончаем, ночью едем домой. И уже взяли самогонки, – мы ж знаем, где бабушки торгуют вином по хуторам, круглосуточно. Взяли, допустим, три бутылки. Две берем с собой, а третью оставляем. Я оставляю в автобусе, на сиденье. Утром – клац! – бутылка для шофера. Он доволен.

Новелла о сменщике Грише Волошине тотчас воссоздает ту экспедиционную атмосферу осени 1990 года, когда мы с коллегами по Шанинскому проекту начали записывать крестьянские семейные истории, разъехавшись по российским деревням. Дело в том, что при первом знакомстве с нашими информантами, когда те еще не подозревали, в какую длинную по времени социологическую процедуру они будут втянуты и насколько разносторонним окажется наш исследовательский интерес, – они обычно торопились выложить перед человеком из города разного рода интересные случаи, байки, курьезные происшествия и т. п. Видимо, здесь сказывался их опыт общения с приезжими горожанами – грибниками, охотниками, покупателями домашних продуктов, ремонтниками бытовой техники и другими персонажами, которые нередко просились на кратковременный постой в хозяйские избы. Здесь-то обычно и разворачивались примечательные по оживленности и коммуникативной бойкости мизансцены, которые непременно взлетали к разговорам, свободным от повседневной риторической монотонности. Разговорам веселым, бойким, колоритным. До таких, обычно застольных или происходящих на деревенской завалинке, сцен особенно охочи языковеды, диалектологи и фольклористы. Дискурс изобретательной лихости и непридуманной, самодельной находчивости как нельзя более уместен в такого рода ситуациях. Рассказывающий «жизненные случаи» человек выглядит здесь обычно как агент особенной – можно назвать ее софийной – ловкости и удальства. Почему София? Ведь прямой перевод Σοφία – «мастерство», «знание», «мудрость». Сошлемся в очередной раз на авторитет Владимир Бибихина, который разъяснил существо софийности так: «Исходный смысл Софии, еще слышный в ее определении как добротности техники [Аристотель, Этика Никомахова, VI? 1141а 9] (ссылка В. Бибихина. – В.В.), – это ловкость, умелая хватка, хитрость»[45]. И тут же Владимир Бибихин как нарочно высвечивает сущность шутовства Гриши Волошина, враз поднявшего на ноги всю буровую бригаду: «Захват мира не временное помрачение людей, забывших стыд, приличия и собственные долгосрочные интересы, а стихия человеческого существа…»[46]. Вот так античная «София» демонстрирует под крышей кубанского гаража свой живой, веселый нрав и мгновенный «хищный глазомер» (О. Мандельштам). Она разворачивается здесь своими цепляющими, буквально «с лета» захватывающими мирскую ситуацию умениями. И вот именно эти ее качества сильно индуцируют отдельные разновидности дискурсивных практик в различных кластерах общества. Дискурс такой грациозной речевой акробатики восхищает и надолго запоминается. Но как непохожи бывают эти, вылетевшие из одного и того же «софийного» гнезда, речевые пируэты! В то время как в крестьянских (и вообще – в проникнутых органической упрощенностью, низовых, элементарных) мирах подобного рода дискурсы выглядят как незамысловатые, порой грубые зубоскальства, как лукавства и ситуативные недоразумения, – поводы для общего добродушного, облегчающего смеха, то в кругах образованно-утонченной, отборной публики они слишком часто оказываются несвободными от тонко спроектированной двусмысленности, ядовитых намеков, эпатажа и других, как правило, прикровенных свойств. И в этом тоже их софийное качество, но уже не столько хитровато-неуклюжая речевая грациозность, своеобразное «дикое совершенство» (А. Пушкин), сколько изощренное глумление, издевательство, презрительность – та самая «крупная соль светской злости», которая мгновенно схвачена Александром Сергеевичем в «Онегине». Рассказ о «тараканьей ловушке» примечателен еще и тем, что выразительно демонстрирует не слишком мудреный дискурсивный инструментарий шутливого, незлобивого и вполне простительного мистифицирования, которое так или иначе восходит к архетипам фольклорного шутовства и ярмарочного гаерства.

Виктор Иванович Дмитриенко, начальник цеха

Когда я поступил на работу, Виктор Иванович работал автоэлектриком. А потом заочно закончил институт, автодорожный. Это было в начале 1970-х годов. Я тогда уже числился техником, но у меня еще своей буровой установки не было. Меня кидали куда надо подменным. И я часто временно робыв на дежурке. На «хозяйке». Так машина называется, разъездная. И хозяин «хозяйки» – это самый видный человек в гараже! Кто работает на ней – на походке, на дежурке, на «хозяйке», – самый уважаемый человек в коллективе. За водкой ехать – на «хозяйке». Что-нибудь сварил для дома в гараже, – это ж не вынесешь через проходную. Везешь спокойно на «хозяйке». Ее не досматривают никогда. Или кто-нибудь подходит, молит: «Мишель, вывези!» Ага, что-нибудь спер, видать! Ну, вывожу. Я ходил тогда с высоко поднятым носом! У меня всегда пойло в избытке. Если я спать лег в обед, – чтобы меня кто-то разбудил?! Что ты! Не дай бог! Не дай бог разозлить меня! Или – иду до дежурного механика и говорю ему: «Меня старший механик просил, чтоб я приехал к нему, саманы перевезти…» А меня никто не просил! Но – старший механик, начальство! Я выезжаю, и Виктор Иванович тоже, и его гвардия, и мы прем на лиман, волок тягать! Наловим рыбы, я беру уклуночек (чуть поменьше полмешка. – В.В.) и утром везу старшему механику. Он: «Что, уже на рыбалке были?» – «Да…» И когда его спрашивают, просил ли он Голуба помочь ему с саманами, он отвечает: «Конечно, просил…» А куда ж ему деваться – у него ж полмешка сазанив на леднике сплять! И когда Виктор Иванович Дмитриенко стал на 4-м курсе начальником автоколонны, то он, хорошо зная все мои похождения и способности в этом деле, – кому он будет доверять, спрашивается? Кому, как не мне?! Вот так мы и начали с ним работать. Были мы с ним друзья? Нет. Просто я был у него доверенное лицо. Я с ним никогда не дружил, никакого панибратства между нами не было, но он мне доверял, а я ему тоже службу служил исправно. И имел с этого выгоды, конечно! Представь себе, – посылает он нас в Оренбург, своим ходом. Коммунисты – Коршунов Вася, Дудко, член партбюро гаража – все едут вместе со мной, а он и каже: «Старшим группы я назначаю Голуба!» Всё! Едем! И сколько бы мы ни ездили, мне как-то везло, что-ли. Ни единого ЧП! Ни одной царапины, ни одного нарушения. Ну, были всякие мелочи. Ну, под знак проедем, гаишник читает лекцию всей колонне. А так – нет. А бывало, другие едут, а вслед за ними из гостиниц письма летят, – то недоплатили, то полотенце пропало, то мебель исковеркали, то драку учинили, то девчат привезли каких-то. Со мной такого ни разу не было. И он меня за это ценил. Когда я заболел, меня перевели сначала «на легкий труд». А где у нас на работе этот легкий труд?! Шиномонтажный участок? Вулканизационный? Куда меня девать?! Виктор Иванович идет до главного инженера и предлагает ему эксперимент – вводит должность механика по ремонту. В штатном расписании такой должности нет. Но они имели право такую должность ввести. И они для меня вводят ее. Работы – никакой! Ходить и поглядывать, как ремонт идет. Да молодежи подсказывать, как и что. Потом на планерке объявляет о том, что я вступаю в должность механика по ремонту. Хотя там были люди с техникумом, с институтом! Но никто не возразил, все понимали мое состояние. И это меня сильно в то время поддержало. И морально и материально. Вот такой человек Виктор Иванович Дмитриенко. Наиболее выгоден был для меня Дмитриенко. Это факт! Ну, представь себе: за двадцать пять лет работы я поменял семь буровых установок. Он мне новые давал. И в конце еще одну новую установку дал, на базе «Татры», а я уже в больницу лег. И не пришел на работу. И не я, а Гриша Волошин работает сейчас на ней. А «Татра» – это ж вездеход, это мощнейшая тачка!..

Николай Михайлович Клеткин, старший механик

Николай работал в тракторной колонне. Она занималась перетягиванием буровых, скреперными работами и так далее. Николай работал у тракторов слесарем. Учился заочно, в институте. Пришел он к нам в 1987 году, механиком, после окончания института. Ну, мы и до этого его знали. Как сломается трактор на буровой, он к нам приезжал его ремонтировать. А потом, когда он стал механиком, мы ни в чем буквально не нуждалися. И к нам он часто обращался с Гришей: «Пошли в склад!» – «А шо?» – «Да помогите разобраться, где в складе «кразовские», а где «мазовские» тормозные колодки?» Ну, мы пойдем, покажем. Молча, никому не слова. А потом я стал его заместителем. Он же старшим механиком был. А я на легком труду был механиком по ремонту. Мы с ним прошли техосмотр, на «отлично». Он получил премию большую, за то, что провел техосмотр «в сжатые сроки и без потерь». А я ничего не получил, потому что моя должность была на тот момент «экспериментальная». Но потом пришел главный инженер и сказал: «Разрешаю Михаилу Голубу выписывать детали в складе. Так что его роспись на складе считать действительной!» Больше нигде – ни на путевке, нигде. Только в складе!.. Ну, прошли техосмотр, а потом я опять на буровую. Теперь про эти самые разные сделки. К Николаю Клеткину часто прибегали люди с других гаражей района. «Михалыч, устрой запчасть!» А наш гараж всегда был самый зажиточный, самый богатый изо всех других. Прибегают к Клеткину: «Михалыч, – надо!» Он ко мне. Дает разрешение, и мы делаем это дело. Потом, вечером, он меня заводит в свой кабинет. Достает водку, тарелочку с закуской. «Это нам благодарность за подшипник на ступицу…» Другой раз прибегают ко мне хлопцы из приволянского гаража: «Миша, надо “кразовский” генератор, на “Кировца”. Мы везде обегали, – нэмае…» Я – Николаю Клеткину. «Михалыч, надо! Дают 300 килограммов комбикорма. А у тебя ж уточки есть, их кормить треба». – «Да?! Хорошо! Ну, ты вези генератор в Привольную, а мешки пусть они мне до дому завезут, тихонько, ночью…» И все! В Каневской мне с этого ничего не перепадало. Мне здесь, в Привольной перепадало. Я приезжаю в бригаду, говорю бригадиру: «Иваныч, ты бы мне хоть пять-десять мешков семечек дал…» – «За шо это?!» Я отвечаю: «Ладно, блин! Ты еще ко мне приедешь!» – «Ишь ты, – злопамятливый какой! Ладно, иди до весовщицы, скажи, она тебе даст пару мешкив…» Ну, а там, где пару, там и десять пар. Лишь бы только разрешил. Я сам с весовщицей столкуюсь. А она под моей маркой и себе семечек отвезет. Вот так-то! А почему, думаешь, мне в любой бригаде сейчас и сварку дадут, и «петушка» пригонят?! Да вот поэтому! Правда, старые механики уходят, сейчас к власти молодежь приходит, – она меня с этой стороны не знает. Смена поколений происходит, и уж запросто не обратишься к людям.

Раиса Савина, зоотехник

А вот Раиса Савина появилась в нашем кругу прямо будто бы нечаянно. Она подруга детства моей жены Дуси. Она сейчас работает на племферме бригадиром. Она сначала была зоотехником, а когда Юрку Верещаку поперли, она стала бригадиром. Вернее, заведующая фермой. Они с Евдокией одногодки. Школу вместе кончали, доярками вместе работали. Они приезжие, с Западной Украины. Жили мы раньше врозь. Они своей семьей, а мы своей. Но вот когда я заболел, пять лет назад, – и сильно болел (лежал, ходил на костылях), – Раиса с Дусей встретились на общем колхозном собрании. Ну, разговорились. Рая спрашивает: «Как там Мишель поживает?» – «Да Мишель дуже болеет…» Раиса тотчас за мужика хватается: «Пошли до Голубив, проведаем…» И пришли проведать. Раз пришли, другой пришли. Потом мне полегчало, и мы поднялись до них – с ответным вроде как визитом. И все это дело как пошло, как зацепилось! Дочку они сватали, мы сватами были, свадьбу играть – мы тоже там. Потом брат Раисы отдавал дочь замуж – мы и там на свадьбе гуляли. И вот все это как закрутилось-завертелось!.. И сейчас они с Дусей перезваниваются постоянно, два-три раза в неделю. Сейчас, правда, контакт немножко ослаб. Почему?.. Понимаешь, – у нее большая разница, шесть или семь лет между дочерями. И старшая до сих пор не вышла замуж. Младшая уже вышла, а старшая нет. И Рая ждала внуков. Видишь, – у Дуськи уже внуки, а нее нет. И она это очень болезненно переживала. Она приходила, плакала: «Миша, может, ты какого-нибудь парня найдешь для моей дочки?..» Но теперь у нее появился внук, и все ее внимание там. Но это покуда не надоест. У меня тоже такэ було, и я це успешно пережил. И поэтому у нас с Раисой не такие близкие отношения, как это было недавно. Вот, говорят: «Век живи, век учись!» Понимаешь, когда у меня были ноги-руки на месте и гожие, – я проблемой кормов как-то особенно не страдал. А когда заболел, вот тут жизнь меня стала учить. И она учит, и учит, и учит – каждый день. Вот, я завел, было, 120 нутрий, а ресурсы их держать не позволяли. Я не тяну! А расставаться с ними было жалко. И мне приходилось носиться, как сумасшедшему, рвать корма где придется. Потом – стоп-стоп-стоп – начинаю поголовье сбавлять. Потому что не хватает у меня времени, возможностей и здоровья, чтобы все это делать и все это проворачивать. И плюс к тому, тут большое значение имеют связи. Ведь раньше у меня везде были свои ребята. А сейчас – все! Прихожу я в бригаду, они корма возят. Стою. И они на меня смотрят, как на дикаря. Или просто мимо меня взгляд прокладывают. Вот такие дела и вот такие делишки. Но! Но если дело коснется до сурьезного, то. Плюс к тому вот что. Раньше у Савиной была только одна семья – она, муж, дети. А теперь? Дочка замужем. Значит – зять есть. А у зятя есть родители, брат. Тоже женатый. Значит, канал потихоньку разворачивается в ту сторону. Тот канал стал уже первым номером. Ведь родня! Ну, я больше чем уверен, – если я к Раисе сейчас с просьбой поеду, она мне последнее, свое отдаст. Это я даю стопроцентную гарантию! Но я же не поеду. А если поеду, так это если меня дуже припечет. Я ж к ней не поеду, зная, что и у ней – хозяйство, и у зятя хозяйство, и у папки-мамки зятя тоже хозяйство. Вот, приходит Ванька, Раисин мужик, и говорит моему зятю: «Юра, притяни телегу, мусор надо вывезти…» А они живут в том клопятнике, что напротив новой гостиницы. И у них мусора за зиму сколько скопляется! «Юра, пригони телегу, мусор вывезти…» Ну а Юрка что? Он же знает, что ему гнать эту телегу придется бесплатно. И я не могу Юрке приказать: «Юрка, геть! Вези!» Потому что у Юрки своя семья. Но Юрка все равно везет, – правда, кривится. Но везет. Ведь у Юрки весной шабашек много. И если у него появляется окно, и ему предлагаешь шабашку, он, частенько, отказывается: «Не, – я лучше качественной газировки попью да отдохну…» На том все и кончается. Но если невыкрутка какая-нибудь у меня случится – все у меня будет. От Раисы. Много ли, мало ли, но поддержка обязательно будет.

Последние три эпизода («Дмитриенко», «Клеткин», «Савина») внутренне связаны общим дискурсивным настроением. Обозначить его с определенной, регистрирующей точностью непросто. Но если попробовать приблизиться к сути, то это, вероятно, – дискурс рациональной сепарации сетевых партнеров с позиций их хозяйственно-экономической полезности. Конечно, звучит это несколько мудрено и, вероятно, пародийно. Подобно, например, тому, как нынешние острословы конвертируют пословицу «Бабушка надвое сказала» в следующую наукообразную дефиницию – «Бинарный характер высказываний индивидуума, утратившего социальную активность». Конечно, в таком языковом шутовстве есть своя сатирическая правда. Однако мы пытаемся всмотреться здесь в дискурсивное позиционирование элементов неформальной семейной экономики. А это серьезные, поистине жизнетворные социальные материи. В нашем случае прежде всего обращает на себя внимание несколько изменившаяся интонация рассказчика. Она стала более рассудительной и более старательно выстроенной. Это уже не столько дискурс цельного, сплошного захвата обстоятельств бытия, какой мы систематически наблюдали в рассказах «отцов», сколько соответствующий духу времени дискурс взвешивающего перебора, пересчета, учета ситуативных жизненных возможностей. Он, разумеется, риторически припрятан и, конечно, не выпирает грубо из общей ткани разговора. Он в меру дипломатичен и погружен в его дружеско-клановую обволакивающую теплоту. Но фоновое представление о выгоде, о мимолетной, но ощутимой пользе сплошь прошивает эти лаконичные устные повести. Что это? Печать времени?.. Далее, примечательно, что ресурсная база, данная Михаилу Голубу через посредство упомянутых персонажей, является объектом его пристального, заинтересованного, чуть ли не круглосуточного наблюдения. Это – черта домовитая, хозяйственная. Это настроение вечно. Но если иметь в виду ближайший исторический контекст, то резоны Голуба в определенном смысле восходят к идеологии «учета и контроля», сформулированной В. И. Лениным: «Учет и контроль – вот главное, что требуется для <…> правильного функционирования <…> общества»[47]. Известно, во что с ходом отечественной истории трансформировались эти, в сущности, разумные намерения – они уже далеко не «главное». Однако в низовых, неформально-экономических, скромных и часто совершаемых «украдкой», практиках, эти установления работают вполне исправно. И им соответствует особый язык – речь, которая не только фиксирует факты, но порождает специфические миры, которые, в свою очередь, естественно производят соответствующие им дискурсивные форматы. И мы наблюдаем в данном случае явный дискурс «учета и контроля». Он своеобразен, поскольку разворачивается в конкретном низовом деревенском локусе. Но это – дискурс не институционализированного, бюрократически размеченного, в замысле – беспощадного учета и контроля (однако хитроумно снабженного разного рода укромными лазейками, вроде «усушки», «утруски» и «пересортицы»), а дискурс учета контактного, непосредственного, точного, искусного, мягкого, не полностью опустошающего доступное ресурсное хранилище – «чтоб и другим хватило».

* * *

Мы закончили чтение Голуба. Промежуточно подытожим. Рассказ Михаила Григорьевича о его «жизненных клубках» напоминает по своей композиции известную английскую фольклорную балладу о «доме, который построил Джек». Балладу о социальном и природном устройстве крохотного клочка британской земли. Слой за слоем, ниточка за ниточкой, звук за звуком, событие за событием – наворачиваются и утолщаются, растут и раздаются вширь. Все персонажи действуют вроде бы порознь, решают свою задачу, но все они связаны в прочную, живую, двигающуюся систему. Она развивается, имеет свою судьбу и историю. Ступив с крыльца дома, который построил Джек, мы выходим в широкий мир и вдруг видим все его пространства, сегменты и закоулки. Каков же этот мир, если рассматривать его как результат дискурсивного напора Михаила Голуба? Как следствие повествовательных усилий человека, подытоживающего и оценивающего кондиции и качества этого сетевого мира? Мне кажется, что фундаментальные свойства крестьянских дискурсивных практик – а Голуб, несомненно, остался в его повседневном, типичном существовании именно крестьянином – проявляются в этой записи весьма живописно и развернуто. Автор прежде всего воспроизводит выразительнейшие эпизоды крестьянского кланово-семейного существования. Но – не ставит явные, определенные, раз навсегда подытоживающие оценки. Почему? Я вижу две причины. Во-первых, дискурс Голуба – это панорамная съемка того, что по-ученому называется социальным капиталом. Если же говорить попросту – того, что обозначается народным глаголом «родичаться». То есть совместно («шайкой», «гуртом») дружить, проведывать, помогать, обороняться, протежировать, вместе ходить на гулянки, женить, отдавать замуж, горевать, хоронить, посещать могилы. Процесс такого «родичанья» впечатляющ и силен не столько его социально-психологической и культурной детерминацией, сколько его феноменологией: живыми мизансценами и развернутыми актами спектакля, разыгрываемого персонажами, помещенными в различные родственно-дружеские круги. И здесь любые оценки деликатно уведены в подтекст. Они иносказательны. Во-вторых, отсутствие оценок, эпический размах рассказа Голуба порождены не в последнюю очередь моей методической неосмотрительностью. В свое время я выработал для себя железный принцип: никогда не спрашивать у крестьян никаких мнений и не требовать от них оценок. То есть – не поступать по-журналистски, не повторять глупости иных социологических анкет, где от человека требуют выдать сжатую формулу-оценку. Проще говоря – не переваливать на простого человека тяжесть обобщения и подытоживания. Если такие обобщения рождаются спонтанно – прекрасно! Но нудить здесь нельзя! В случае с Голубом меня сбила с толку и спровоцировала его высокая репутация. «Дядя Миша – это голова!..» – такие оценки я не однажды слышал от станичников. И не раз убеждался в этом сам. И вот я, отдавая должное природному уму и сообразительности собеседника, попросил его поразмышлять о причинах разрушения былой деревенской социально-психологической атмосферы, когда взаимопомощь и поддержка были явлением обычным и необходимым – прежде всего ради сохранения и выживания общинных социальных порядков. Помню даже, я что-то теоретически объяснял Михаилу Голубу, демонстрируя свою ученость, привлекая, например, понятие Фердинанда Тённиса «Gemeinschaft». Молча, почтительно – при этом в его черных глазах то и дело проблескивала ирония, и я ощущал себя подростком – меня выслушав, Михаил Григорьевич махнул рукой и предложил: «А хочешь, я всю твою теорию перескажу по своим понятиям? Ты спрашиваешь про отношения? Ось, – погляди в окошко. Видишь – сосед на грядке возится. Какие с соседом в деревне отношения должны быть? Правильно – хорошие. В деревне сосед – это как семья. Есть такой закон. Но это сосед мой – это вражина! Завидущая тварь! А почему? Тут одним словом не скажешь. Так что давай я тебе за всю свою родню и за друзей просто побалакаю. Ты ж ко мне за этим пришел!..» Чем интересны и поучительны дискурсивные практики Михаила Голуба? Как уже сказано – это типичный крестьянский взгляд на вещи. В нем можно разглядеть все те характеристики, которые так или иначе были присущи нарративам «отцов». Но начинают быть отчетливо заметными и те годовые кольца, которые отросли уже в новое время, рельефно отложились в биографиях крестьянских «детей». Прежде всего появляется и укрепляется небывалая прежде профессионально-трудовая комбинированность, свойственная новому крестьянскому поколению. Оставаясь владельцем личного подсобного хозяйства, половину времени уделяя собственной скотине и приусадебной грядке, мой собеседник овладел профессией газопромыслового эксплуатационника. Таким образом, вырастает и расширяется его технологическая «искушенность». Умножается количество и увеличивается сложность социальных связей и социальных практик. И эти обстоятельства не могут не отразиться на дискурсивных практиках современных крестьян. Обобщения и оценки вплетены в разноцветную ткань родственно-дружеской саги М. Голуба, как правило, незаметно и органически. Если они и выскакивают, возникают, облекаются в четкую формулу, то вполне спонтанно. Они не выглядят как специально вытканные участки и сплетения, композиционно окаймляющие прихотливое полотно фактов, происшествий, случаев и картин. Скорее, это – некие самодельные подпорки сущего, его кустарная прочностная обвязка, его подручная арматура. Выводы и оценки, формулируемые рассказчиком, вовсе не являются некими специальными теоретическими конструкциями. Они и не к лицу рассказчику, – его посвоему складному и непротиворечивому дискурсу. Они как колья, на которые навит деревенский ивовый плетень, – их и не видно, но без них изгородь упадет от малейшего ветерка. Вот на что похожи обобщения, выводы и оценки в живописных биографических композициях Михаила Григорьевича Голуба. Продолжая оставаться «бегущей строкой» и «панорамой» повседневности, они начинают набирать, обретать и утаптывать в своих пластах и массивах небывалый прежде лексикон и, что особенно важно, синтаксис. Оставаясь безоценочными и «былинно-объективистскими», они – самим своим строением, комбинацией подробностей, лексическими акцентами, авторским сопряжением или разделением тех или иных живых картин и впечатлений бытия – формируют некий протоанализ, некую квазитеорию и парасоциологию прихотливого течения событий их повседневной жизни. Оценки и выводы, прежде наглухо запрятанные в семантических глубинах «отцовских» дискурсивных практик, теперь начинают то и дело всплывать и приближаться – пока что в своих неясных очертаниях – к нарративной поверхности устных повествований новых крестьян. Помните? – «и не стало тех прежних клубков жизни…» Каков Голуб!

10. Любовь Ивановна Курановская (р. 1964)

Вводные замечания

Любовь Ивановна, высокая, моложавая симпатичная женщина с темными глазами, каштановыми волосами и постоянной задумчивой улыбкой. Познакомился с ней и начал вести социологическую работу еще в конце 1990-х годов, в рамках Второго крестьяноведческого проекта Теодора Шанина. Люба родом с Украины, выросла в многодетной крестьянской семье. Переехала в кубанскую станицу, выйдя замуж за здешнего хлопца. Семейная жизнь не задалась, развод, второе замужество, трагическая гибель мужа. И трое – Женя, Леша и Лена – детей от двух отцов. Выбранные для настоящей публикации беседы с Любой могут быть интересны как определенные варианты дискурсивных манер рассказчицы – эти две аудиозаписи приписаны к двум временным точкам ее биографии, между которыми прошло более десяти лет. Поэтому вход в эти речевые пространства позволяет нащупать не только меняющийся рельеф жизненного мира Любы, но и дает шанс заметить эволюцию самого строя ее обстоятельного повествования, увидеть, как сама она объясняет причины и логику своей упорной, круглосуточно включенной, бесконечно возобновляемой бытийной энергетики.

ТРАНСКРИПТ

Запись 2000 года

– Я помню время, когда я была в нищенском состоянии. Я развелась с первым мужем, Вовкой, и сошлась с Иваном. С 1989 года у меня семья окрепла, немножко поднялась, стройка у нас началась. И потом я дочку Леночку родила как закрепление семьи. В 1990 году. Поставили мы дом за четыре года – с 1989 по 1993. Когда я с Вовкой Курановским была, мы жили очень бедно. Я вообще ничего не покупала – не было денег. А когда с Ваней сошлись, моя семья сразу начала расти. И питание увеличилось, и оделись мы, и обулись, и за эти два года собрали много денег. И все это за счет его шабашек, за счет его золотых рук. И то, что он мне дома помогал всегда, это тоже меня очень поддерживало. Мы затеяли большую стройку. Сарай выстроили перво-наперво. Четыре на одиннадцать – очень большой сарай. Блочный, хороший. Дом поставили. И это все, что он успел сделать, покуда не спился. То есть так: обуваться, одеваться, кушать мы продолжали и позже, но стройка наша заглохла совсем. И все хуже и хуже жизнь пошла. Иван погиб в 1995 году, а в 1993 году у меня уже стройка стояла. Он тогда особенно сильно начал выпивать. Я на него ругалась, но он только крышу доделал и бросил окончательно. На питание и на одежду он, правда, подрабатывал, хоть и пил. А крупные траты и крупные дела – все это в то время закончилось. А как он разбился на мотоцикле, начались долги. Правда, за это время я купила газовую печку – для меня это очень хорошо. Велосипед купила. И при этом я ухитрилась почти ничего не тронуть из стройматериала, который мы на дом приготовили. Весь его сохранила. Единственное, – я продала почти два кубометра леса, потому что он начал портиться. И еще два мешка алебастра. И это все, что я продала из стройматериалов. Все остальное я не трогала. А сейчас я вообще не строюсь. Хотя есть такие задумки, чтобы крышу перекрыть. Но для меня сейчас даже краски на забор купить – это проблема! Ты пройдись по станице, посмотри, сколько заборов не крашено. Это потому, что краска очень дорогая. Но я продала лес и купила краску. Теперь я спокойно сижу и жду времени, когда можно будет покрасить. А сейчас стало очень трудно жить. Все стало платным! Я не считаю, что я экономически упала. Но я слышу, что меня очень основательно шатает. Чтоб я упала совсем, такого, наверное, не будет. Потому что я знаю людей, которые намного беднее меня живут. Но мне очень много сил нужно для того, чтобы держаться на плаву. Я вцепилась в какую-то грань выживания – чтобы выучить детей, немножко одеть их, прокормить – и с трудом держусь за эту кромку. И меня так шатает, что мне кажется, что меня скоро выкинет из этой лодки. (Смеется. Вздыхает.) И вот почему мне сейчас так тяжело? Потому что за зиму у меня не скопилось ни копейки денег. А то ведь обычно за зиму я откладываю. Хотя бы тысячи полторы-две я отложу за зиму, и в летний период в крайний момент я могу пойти, снять и использовать эти деньги. Например, на одежду детей. Или, скажем, надо срочно птицу, молодняк, купить, а у меня денег нет. Нет запаса. Это одно. А второе – сын Женя у меня очень болеет. И я приболела. И вообще, я считаю, – если бы я не заболела, меня бы так не штормило. Потому что – нервы. А то, что в стране неразбериха, так то ж и раньше постоянно случалось. И раньше у меня денег не особо доставало. Мне и раньше было трудно. Но так, как сейчас, так не было никогда. Раньше я как думала? «Я заработаю!» Господи, я обязательно что-то где-то перехвачу, на колхозный огород съезжу, что-то привезу, где-то найду шабашку. А сейчас у меня нет сил на такие дела и делишки. И поэтому мне по-настоящему страшно. Я думаю и уверена, что без мужской руки хозяйство мое простоит еще лет пять – и все! Рухнет! И я изношусь. И еще большая нагрузка – это отношение людей. Они ко мне пристают: «Что ты не строишь?» Они думают, что я получаю алименты, получаю детские. И они мне выговаривают – почему я не строюсь, почему я газ не провожу?.. Да за что я проведу газ?! Даже если у меня в месяц иногда получается больше тысячи. Тут так – если я вижу, что у меня вдруг деньги появляются, то я начинаю покупать то, что не портится – порошки например. Или плачу вперед за воду, или плачу вперед за учебу, или покупаю что-то на вырост.

Уже в этом коротком стартовом фрагменте довольно полно раскрыта (и дальше это будет все более заметней) та речевая модель, та манера, та дискурсивная «повадка», которая и размечает, и определяет, и открыто демонстрирует кругообразное движение повседневных жизненных практик Любови Ивановны Курановской. В дальнейшем мы сможем удостовериться, что эта модель и впредь будет сохранять свои принципиальные измерения. Но нам также станет ясно, что дискурсивная режиссура ее нарративов несколько поменяет со временем свой рисунок. Для начала попробуем уяснить, что именно фигурирует здесь на первом плане? Как дискурсивно конструируется жизненный мир молодой женщины, оставшейся без мужа с малыми детьми? И откуда эта доверчивая открытость и стремление окинуть взглядом горизонты существования, не упустив при этом даже крохотных деталей жизненной материи? Начнем с того, что с Любой нам крупно повезло. Впервые познакомившись и разговорившись с ней, мы как-то быстро уговорились, что она согласится стать одним из наших станичных социологических «информантов» не менее чем на год. И потом регулярно, в последнее число каждого месяца, мы приходили проверить заполнение бланков семейного бюджета Любы, записывая при этом ее попутные рассказы. Так мы оказались прямыми свидетелями ее поистине героических жизненных стараний. Мы старались помочь ей, как могли. Это обстоятельство не могло не сказаться на общем тоне записываемых повествований. Больше того, убедившись в долгосрочной серьезности наших исследовательских намерений, она даже заметно заразилась нашим «аналитическим» настроением и еще более подробней принялась рассказывать о своей жизни. Какова же результирующая дискурсивная интонация этих ее изумительно подробных, доскональных, выгребающих без остатка повседневный событийный ворох, рассказов? На первом плане, несомненно, слышится и шаг за шагом разворачивается дискурс непрекращающегося, упрямого и порой судорожно-импульсивного выстраивания, укрепления, поддержания в исправности очень скромного набора базовых кондиций каждодневного существования. Это очень серьезно: «Я вцепилась в какую-то грань выживания и с трудом держусь за эту кромку». Подобного рода острых оценок пока что не приходилось слышать от других наших рассказчиков. Казалось бы, перед нами дискурс отчаяния и невыносимости – «меня скоро выкинет из этой лодки». Но тут же совершенно трезвое, продуманное социальное действие Любы, выступающее в виде некой комбинации целерационального и ценностно-рационального ее поступка – продажи загнившего строительного леса, чтобы купить краски на забор. Я хорошо помню этот сваренный из железных листов, крепкий, слегка заржавелый забор. Он мог бы простоять и до лучших времен. Но здесь Любу угнетают и побуждающе подталкивают неписаные станичные нравы – любой забор должен смотреться не хуже соседского, чтобы не было пересудов, чтобы не думали, что за этим плохим забором живут несказанные и безнадежные «шарпаки», оборвыши, голодранцы. Таким образом, откровенный дискурс «нищенского состояния» Любы облагорожен и выправлен трезвым пониманием, что она пока еще не «на дне», что есть в станице и более бедные люди, что у многих заборы остаются некрашеными. В тоне ее рассказа временами расслышивается чуть ли не истерика, тотчас запрятываемая. Люба укрепляет себя не столько попытками психотерапии и самовнушения, сколько рациональной расстановкой ряда оборонительных акций. «Я начинаю покупать то, что не портится – порошки, например. Или плачу вперед за воду, или плачу вперед за учебу, или покупаю что-то на вырост…». Представляется, что такая дискурсивная панорама сохраняет в себе главные свойства того бытийного захвата, какой мы наблюдали в дискурсах «отцов», и привносит в нее ряд новых характеристик, более подробный разговор о которых впереди.

– В эти годы я стала более экономная и. хитрая, что ли? Как можно нам экономить? Ну, в первую очередь здесь – это еда. Тут такие выдумки возможны! Вот, мы почти полностью пересели на овощи, потому что на мясо у меня денег нет. Мясо очень дорогое. Единственное, что я могу себе позволить, – это рыба. Потому что рыбу можно выменять на самогон. И поэтому рыба у меня есть. Бывает и так: тому, кто ловит, рыба приелася, и они угощают. Я никогда не отказываюся! Раньше я рыбу только жарила, а теперь я и котлеты, и пельмени, и тефтели, и мариную, и с томатом, и без томата, и уха, и все что хочешь. (Заливисто смеется.) Потом – салаты. Вот почему мне весной очень тяжело? А я смотрю на грядку и думаю – ой, огурцы не поднимаются, ой, картошка засыхает. То есть меня нервы бьют уже с самой весны, потому что если я в зиму останусь без овощей, я пропаду! Вот, без мяса я не пропаду, а без овощей – свободно пропаду. Питание – это самое-самое хорошее поле для экономии. Вот, раньше я не пекла хлеб. Сейчас я его пеку. И я сейчас не только хлеб пеку. Потому что со временем я поняла, что дрожжевое тесто – самое выгодное! Яиц в него класть не надо. А что надо? Кисляк, немножко сахарку, постное масло. И все! А теста получается очень много. Можно печь и булочки, и пирожки, и пироги, и все что хочешь. И рулеты на выбор: хочешь сладкие, хочешь – с зеленью. Так что я хлеб пеку сама, потому что хлеб сейчас дорого покупать. Меня мама научила, и я пеку. У меня дети варят сами из сахара конфеты, чтоб не покупать. Я делаю сама сладкую халву. Домашним способом! (Смеется.) Я прокручиваю через мясорубку семечки в скорлупе, два раза. Сначала я семечки мою, перебираю, жарю. А потом – через мясорубку. Халва получается темная, но вполне съедобная. Я в этом году купила приспособления пластмассовые, вроде фильтров. Они в мясорубку вставляются. И с ними можно делать лапшу, вермишель и рожки. Яйца у меня есть, мука есть. И я вытягиваю сама макаронные изделия. Вот, Леша через них рыбу давил. (Смеется.) Но не пролазило. Я потом еле мясорубку отмыла. (Смеется.) Потом – всякие закатки делаем. Салаты. Смотрю, – старые салаты, обычные, не едят, уже приелись. Я начинаю у людей спрашивать. У нас на работе насчет этого хорошо, насчет рецептов. Вот Серафима Петровна, которая приехала из Узбекистана, – вот она мастерица насчет еды. Особенно насчет печеного. И вот мне подсказывают, как новые закатки овощные сделать. И все это делается хоть и от нужды, но здесь еще много всякого интересного. Раньше я думала как? Если что-то надо – пойду куплю. А сейчас же не пойдешь и не купишь, потому что денег нет. Поэтому я стараюсь что-то выдумать. Я, например, приспособилась отваривать галушки, а потом их обмакивать в такую приправу из жира, лука и травы. И получается второе. Я открываю салат и, пожалуйста – наедаемся. А раньше я этого никогда не делала. У меня отходов почти не бывает. Я, например, собакам варю, потому что кормить их мне нечем. Я не покупаю хлеба, а отходов у нас нет. Поэтому я завариваю дерть и кормлю ею собак. У нас одна женщина так говорит: «Мы сами хлеб не едим, но хлеб покупаем…» Я спрашиваю: «Зачем?» – «А чтобы собак кормить…» Для меня это роскошь. Я кормлю собак заваренной дертью. Ну и всякие остатки. Раньше хоть сухарики мы собакам бросали в миску, а сейчас мы завели кроликов. Теперь сухарики идут только на кроликов, особенно если матка есть – ее подкармливать обязательно надо. Теперь – одежда. Знаешь, мне очень много отдают вещей детских. И у меня еще есть те запасы, что когда-то отдавали, на вырост. То есть в доме мы носим то, что нам отдано кем-то и когда-то. Но для школы я всегда покупаю новое! На выход детям я стараюсь купить обязательно новенькое. И то, – если раньше я рассуждала так: «Да, это уже не так модное, это надо заменить…», то я теперь так думаю: «Это еще можно использовать, пускай носят…» А в сентябре мне деньги понадобятся, чтобы купить куртку теплую. Потому что ни у Леши, ни у Лены нет курточек. И поэтому мне сейчас лучше денежек скопить. И купить куртки на зиму. Вязать научилась. Раньше я вязала плохо – носки пару раз связала. А теперь я связала себе, маме, Ленке. Сейчас Леше начала вязать. И вот еще что – за последние годы я почти никуда не хожу в гости. И ко мне почти никто не ходит. Потому что я, хоть и гостеприимный человек, но мне порой просто нечего на стол поставить. Меня выручает то, что у меня есть чай и много закаток варенья. А хлеб я сама пеку. Поэтому я подаю чай, варенье и все. И в огороде я сейчас веду себя по-другому. Например, в этом году я посадила много кабака. Кабак – это по-нашему тыква. В прошлом году у меня выросло всего три кабака, и дети его прекрасно ели. Я делала кашу, я его запекала, я его варила, парила. И к тому же кабак очень полезный, и даже в сыром виде Леночка его много ела. Поэтому я в этом году посадила много кабака. Я раньше не задумывалась, что полезно, а что не полезно. А теперь я знаю, что в кабаке много витаминов и его надо есть. Дальше – я в этом году много капусты посадила. Очень много. Дай бог, конечно, чтоб она выросла, чтоб ее солнцем не спекло. В капусте много витаминов, и ребята у меня любят капусту – и в салатах, и тушеную, и в борще, и в солянке. В этом году я много посадила фасоли. В расчете на то, что фасоль идет и в салат, и в суп, и в начинку для пирожков. Я очень люблю фасолевый суп, постным маслом зажаренный. И дети – раньше не ели, а теперь полюбили. Еще я гороху насадила. Лук я всегда раньше садила делянками, грядками. И он у меня занимал место. А потом смотрю у соседей – что она там тыкает?! А она по своему огороду, по картошке натыкала лук, окаймила, заняла все пустые маленькие места. И я в этом году тоже так сделала, и полтора ведра лука высадила, не занимая территории. Раньше все можно было достать в колхозе, своровать по-свойски. Теперь колхозный огород расстроился напрочь. Сад выкорчевали – алычу, абрикосы, сливу, грушу. И достать овощи невозможно. И поэтому надо сажать всё свое. У меня в этом году много крыжовника. И я запретила детям рвать его зеленцом, потому что мне сказали, что из него получается очень хорошее варенье. И я надумала из крыжовника наделать варенья. Черную смородину я с сахаром перетру – она полезная для гемоглобина. Сейчас сильно пойдут овощи, фрукты, и запас витаминов мои дети пополнят. А в зиму – будут расходовать, потому что к весне никаких витаминов не будет, все съедим из погреба. Останется только консервация. А свежего ничего не будет – ни морковки, ни буряка. Лук, правда, у меня сохранился и был, когда у всех уже лук закончился. Я такой лук сажаю, что он долго лежит. Правда, он мелковатый. Я в первую очередь пользуюсь тем луком, который быстрее портится. Я его везде кладу. А этот лежит. И я им пользуюсь тогда, когда уже ни у кого лука нету. В этом году я поменяла рассаду на лук. Мне давали несколько раз петрушки за лук. Умер Ванин друг – я носила на похороны лук, и все удивлялись, откуда такой лук – сухой, хороший. Соседка у меня просила лук, я ей давала. Я поливаю огород, рассаду лечебной грязью – развожу ее горсть на ведро воды. Ее трудно достать, ее строго учитывают. Но я понемногу из грязелечебницы выношу. Это дает прибавку к урожаю, и рассада быстрее растет. Потом – мы в том году все время ходили за грибами. И в этом году после дождей мы собирали. Мы не только ели их от пуза, – и суп варили, и жарили. Мы их еще и закатывали. Это опята или сморчки, – они в лесополосах. И потом это не только сбор грибов, это отдых! Каждый – с ножом, с лукошком. Мы в слова играем, песни поем – в защитках нас ведь никто не слышит! (Смеется.) Скоро поспеет шелковица, и мы будем ходить за шелковицей. И я планирую закатать из нее варенье. Теперь насчет дров. Я все тяну домой, что плохо лежит по части дровец. Как-то увидела, что крыжовник у нас падает. В прежние годы я бы на это и внимания не обратила. А в этом году я знаю, что мне нужна ягода. Значит, нужны подпорки, колья. И мы пошли по защиткам, наломали кольев, пришли, вбили, подвязали крыжовник. И у меня теперь тут порядок. Я стараюсь делать все сама, чтоб не привлекать других людей. Те же дрова. Попилять, порубать, привезти, сложить – это я все делаю сама. И я думаю, что у меня есть хорошая черта характера – я еще ничего не продала со стройки. Как бы мне ни было тяжело, я ничего не продала. И я не залезала в долги. И это очень хорошо! Я только в этом году залезла в долги: мне пришлось всех кур вырезать, потому что они у меня начали дохнуть. И я новую птицу взяла. Это мне дорого встало. Знаешь, мне спокойней делается на душе, если я так могу работать и жить. Мне более спокойней. Например, такая ситуация, – если бы я сэкономила что-то и положила бы эти деньги в банк. И я бы чувствовала, что у меня есть запас. И тогда бы мне было не так обидно, что я отказываю себе во многом и экономлю – ведь у меня есть счет в банке! Но когда я экономлю так, как тебе рассказываю, и при этом денег не вижу, прибыли не ощущаю и не могу себе ничего купить – ни телевизор, ни кровать, ни чайник – вот это тяжело. Потому что все деньги и все сэкономленное уходят на самые насущные нужды – заплатить за воду, пролечить Женю. Я стараюсь выжать все, что можно. И мне спокойней оттого, что я не лезу в долг. Так что я живу бедновато, но дети у меня голодные не ходят. И когда у меня бывают гости, у меня все равно хоть что-то на стол поставить найдется. Я вот эти пельмени сделала из рыбы. И рыбой они не пахнут, потому что я в фарш добавляю сало и лук пережаренный. Я раньше думала, что котлеты и пельмени можно делать только из судака и щуки. А сейчас я делаю фарш из сазана и из карася. Я все ободрала, перемолола на мясорубке и сделала фарш. Хребты пошли на уху, я их проварила. Вот считай, что и первое, и второе у меня приготовлены. Дети у меня не очень любят рыбу кусками. А вот котлеты, пельмени, тефтели они с удовольствием едят. Вот я сейчас с нетерпением жду капусту, потому что я люблю делать капустные котлеты. Я жду картошку, потому что можно делать драники. Если я раньше позволяла себе что-нибудь купить в магазине, то сейчас я этого себе не позволяю. Стараюсь выжить за счет того, что у меня есть своего. Вплоть до хлеба. Раньше в магазине я покупала масло, колбаску иногда, мороженое, печенье. А сейчас – нет! Я покупаю уксус, соль. И вот как было с солью – у меня как раз были деньги, и я сразу купила мешок соли. Чтобы не бегать в магазин. И я стараюсь, если дети просят и хотят, печь сама. Меня бабушка научила делать дрожжевое тесто, и мне оно понравилось. И я стала из него все готовить – это и выгодно и удобно. Но иногда дети мне говорят – мама, ты хорошо печешь, но так иногда хочется твоих пышек, которые ты на сковородке жаришь, из сдобного теста. (Смеется.)

В этом фрагменте мы наблюдаем дискурс предельно жесткой экономности – этот, многим хорошо известный по собственному опыту, но обычно скрываемый от посторонних глаз суровый «праздник аскетизма». Несмотря на неизбежную тревожность и деликатность темы, Люба Курановская откровенно демонстрирует здесь отчаянную и одновременно обольстительную оргию потребительского самоурезонивания. Она увлеченно сочиняет и тут же реально исполняет симфоническую поэму повседневной хитроумности и хозяйственной выдумки. Дискурс изобретательности и предусмотрительной терпеливости, которыми сполна захвачено человеческое существо этой женщины, выстраивается здесь как продуманная и точно рассчитанная архитектура сопряженных акций, которые способны и предварительно разведать, и расчетливо обезопасить пространство грядущего существования. И несмотря на подчеркнутую рациональность формулируемых Любой хозяйственно-экономических и кулинарно-рецептурных соображений, в их изнанке предусмотрительно зашита загадочная, и на первый взгляд невозможная и несбыточная древняя максима «Бог даст день, Бог даст и пищу». Эта утихомиривающая пословица восходит к влиятельным настроениям Нового Завета. Матфей: «Итак, не беспокойтесь и не говорите: “Что нам есть?”, или “Что нам пить?”, или “Во что нам одеться?”» (Мф. 6, 31), И наша рассказчица тоже не «беспокоится и не говорит». Она деятельностно, буквально засучив рукава, властно проходит по базовым кондициям повседневности («есть», «пить», «одеваться»), практически реализует соображения репутационного характера («некрашеный забор»), пробирается к внешним закрытым ресурсам («лечебная грязь для удобрения», «колья из лесополосы»). И в результате этой учитывающей аналитики, каждый раз сопровождаемой поступками, на свет производится увлекательнейший дискурс инструментально оснащенной, микромасштабной, плотно прижатой к ее огородной земле, буквально ползающей по-пластунски софийности. Дискурс той самой «голи, которая на выдумки горазда». При чтении этого отрывка вдруг понимаешь, отчего одним из незабываемых впечатлений детского чтения было подробнейшее описание стараний Робинзона Крузо, который раз за разом сумел снять с корабля богатый набор продуктов цивилизации (от сухарей и рома до пороха, ружей и шпаг). Тот же дискурс вычерпывающего прочесывания мы видели и прежде – в рассказах крестьянских «отцов». Но если у них такое поведение было естественным и инстинктивным («крестьянское искусство голодать», как точно сформулировал Лев Тимофеев), то у «детей» оно в прямом смысле культивируется, сознательно отшлифовывается и систематически «предпринимается» – то есть (в точном смысле этого слова) принимается «перед», полагается заранее и заведомо. Дискурс повседневности, сооружаемый Любой Курановской, в этом смысле – образцовый.

– Знаешь, что я тебе хочу сказать?! Получу я иной раз деньги, зарплату. И долгов у меня на тот момент нет. И сумма хорошая на руках. И думаю – вот, закрою глаза и пойду, куплю все, что хочется! Настолько надоедает экономить, веришь?! Душа просит выйти на рынок и что-нибудь купить. Я так и делаю: беру деньги, в пределах разумного, и иду на рынок. Подхожу и думаю – вот я бы съела вот это! Но, гляжу – дороговато. Пойду-ка я посмотрю еще что-то, другое. И я с этими деньгами возвращаюсь домой, в результате! Потому что мне на все жалко деньги потратить! Душа просит, а разум не пускает. И я разворачиваюсь и иду домой. Иногда, правда, детям что-нибудь покупаю. Я как-то принимала сильные таблетки, гормональные. И мне сильно захотелось апельсинов. Настолько сильно, как будто я беременная была. Девчата еще надо мной подшучивали. Петровна говорит – пойди и купи себе, что ты мучаешься?! А апельсин мне прямо как пахнет! Прихожу, а они стоят аж 18 рублей килограмм. Я поглядела-поглядела и думаю – обойдусь. Развернулась и пошла домой. (Смеется.) Так же у меня было и насчет селедки. А если сейчас что-то захочется, я просто не обращаю внимания. Притерпелась. Иногда думаю – да неужели ж я не заработала?! Неужели не могу себе позволить?! Нет, думаю, лучше я себе порошок дешевый куплю, по 10 рублей, и отбеливатель. Я от «Аса» отказалась – он очень хороший, конечно. Но дорогой. Я сейчас беру хороший порошок плюс наш обыкновенный отбеливатель, и получается хорошо. Я беру порошка три пачки сразу – бог с ними, с деньгами. Продала я лес, купила краску и отбеливатель. Смотрю – клеенка. Думаю – все равно ведь ее надо покупать. И я взяла клеенку на два стола. То есть я трачу деньги на то, что не портится. На то, что может полежать. Правда, из посуды я ничего не покупаю. Пользуюсь тем, что есть, что остается. Из загашника достаю. А иногда хочется бездумно потратить деньги! Мне один человек говорит: «Какая ты экономная!» Но ты знаешь, как мне надоело экономить?! Меня порой тошнит от этой экономии! А с другой стороны – я спокойная. Потому что я знаю, что если будет еще хуже, я смогу выдержать. Я, конечно, пошатнусь, я могу скатиться вниз, но я все равно выдержу. Я не упаду сильно низко, так, чтобы вообще не подняться. Да, у меня нет мужа. Но у меня есть семья, дети. И я за них отвечаю, и мне кажется, что они для меня в жизни – самое дорогое. Дороже ничего нет! Знаешь, я никогда раньше не думала, что я настолько замкнутый человек. Я считала, что у меня всегда душа нараспашку. Но за последние четыре года я узнала про себя, что я очень, оказывается, скрытный человек. Такой человек, что сам себе на уме: говорю одно, делаю другое, а думаю третье. Что кому надо сказать, я скажу. А уж что не надо – я никогда этого не выскажу! Я хочу показать людям, что я живу. Что я хорошо и прекрасно живу! Я демонстрирую перед людями, что мне хорошо. Но мне-то на самом деле-то не хорошо! И слава богу, что меня никто не видит, какая я бываю тут, дома. И все достается моим детям. Все мои нервные срывы, все мои стрессы, все мои слезы, – когда я тут больная валяюсь, а они за мной ухаживают. Знаешь, что меня еще угнетает в этой жизни? А вот что: кто богаче живет, тот больше плачет! «Ой, какая жизнь пошла!.. Ой, все дорожает!.. Ой, все плохо, все так плохо!..» И так далее. И у меня такое чувство после этого, что я не выживу эту зиму. Потому что ведь все плачут и стонут вокруг, что так тяжело и так плохо. Но я при этом всегда думаю: «Если у меня на столе есть что покушать, и есть, во что одеться и во что обуться, – если все это есть даже у меня! у беднячки! – то почему же вы все так плачете? вы, у которых побольше дохода и побогаче жизнь?!» В основном плачут из-за того, что не платят за газ. Но ведь они не платят из месяца в месяц, и в конце года набегают такие суммы, что только глаза можно вытаращить. Я же за газ и за свет плачу каждый месяц, строго. Стараюсь не прозевать число, чтобы заплатить. За воду я плачу вперед за полгода. И забыла. Бывают такие месяцы, когда даже у нас на работе, у наших девчат выходит хорошая зарплата. Ну, некоторые так: фьють, и нету денег! А из этих денег ведь можно было что-то погасить! Какую-то часть коммунального долга внести. Ведь можно платить помесячно – летом меньше ты платишь, потому что не пользуешься отоплением. Так ты и плати побольше! То есть распредели по месяцам этот финансовый груз! И будет полегче. Ведь сто пятьдесят в каждый месяц, это не то, что две тысячи рублей в конце года отдавать! Плюс шестьсот рублей за воду. Вот, у меня нет тряпок на два-три года вперед, как это было раньше. У меня нет посуды – она поразбивалась. Я не могу позволить себе купить телевизор или новую стиральную машину. Или еще что-то. Но ведь есть люди, у которых все это есть – и видики, и телеки, и машины. Но вот именно они-то и плачут и скулят! И меня этот плач угнетает. Я же всегда думаю так: «Другие люди живут еще хуже меня. Так что – радуйся…»

В этом фрагменте разборчиво слышится голос хронической усталости от неусыпного, ежедневного, сковывающего самоограничения. Но не только он. В него то и дело вплетается мотив, внутренне присущий дискурсивным практикам русского крестьянства, – тихий звук особого, не прямолинейно-упрямого, а какого-то флангового, окаймляющего сопротивления. Откуда эта музыка? По всей видимости, молодая женщина просто в силу ее естественного жизнелюбия «устала уставать». И даже если она чуть ли не вскрикивает в отчаянии: «Меня тошнит от этой экономии!», то эта эмоция, в сущности, мимолетна. Отойдя один шаг, Люба довольно хладнокровно наблюдает себя и подытоживает: «Душа просит, а разум не пускает. И я разворачиваюсь и иду домой…» Рядоположенность этих полярных настроений закономерна и логична. Язык говорит здесь сам за себя – рассказчица выстраивает словом некие опорные точки собственного мира, чтобы хоть чуточку увереннее двигаться в будущее. Это одна из привычных, рядовых, но поистине волшебных языковых модальностей, о сути которых в «Дневниках 1914–1916 гг.» писал Людвиг Витгенштейн: «В предложении происходит пробное составление мира…» В. Бибихин, приведя эту мысль Витгенштейна в своей книге «Язык философии», продолжает: «Слово как проба мира – формула детского и первичного отношения к нему, угадывания, задействования отсутствующего и присутствующего целого. Слово <…> не описывает части мира, а примеривается к нему в целом»[48]. Все верно! Люба не столько инвентарно описывает свой мир, сколько так и сяк приноравливается к нему. Испытующе, «пробно» захватывает его. Сам ее язык выстраивает здесь некий укрывающий, защитный закуток, создает экологическую нишу, в которой совершается нечто вроде оздоровляющей реабилитации. И буквально на наших глазах происходит чудо: доминирующий, давящий дискурс напряженного, тотального самоурезонивания мгновенно оборачивается дискурсом врачующей подручной релаксации, своего рода самодельной психотерапии. И он вполне натурален, поскольку сотворен не мечтой, а порожден миром, обеспечивающие ресурсы которого в двух шагах: лежат на грядке, стоят в загоне, кудахчут в клетке, зреют на кустах и плодовых деревьях. Миром, по происхождению крестьянским. Этот мир (в такой его дискурсивной переработке) энергетически подключен вовсе не к далеким внешним ресурсам, которые либо призрачны, либо крошечно скупы, а к собственному ответственному труду и особенно к миру ее детей, – к их незрелости и слабости, к их ожидающим глазам, к их терпеливому домашнему усердию. Слушая Любу (а мы обычно сидели с ней за кухонным столом), я порой не мог отвести глаз от детишек, особенно – от постоянно хлопочущего по хозяйству 12-летнего Леши, который, слабо улыбаясь, чистил картошку, перебирал гречку, неумело мыл сковородку, подметал пол. И – внимательно, печально слушал голос мамы. В такие моменты в памяти сам собой возникал образ мальчика Пети из «Возвращения» Андрея Платонова: «Петрушка посадил в печь большим рогачом чугун со щами, чтобы не горел зря огонь, и тут же сделал указание и самому огню в печи: – Чего горишь по-лохматому, ишь во все стороны ерзаешь! Гори ровно. Грей под самую еду, даром, что ль, деревья на дрова в лесу росли…» И хотя сын Любы совсем не был склонен к подобному резонерству и обычно скромно помалкивал, энергия его кропотливого бесшумного догляда ощутимо согревала кухню. Как я теперь понимаю – не будь в домашнем воздухе этой обеспечивающей, исполненной детской заботы согласной тишины, не смогла бы Люба Курановская раз за разом дарить нам свое время так щедро и основательно.

– Меня очень держит работа. Я работаю санитаркой в грязелечебнице, грязь накладываю на больных. Держит, в смысле – заставляет держаться подтянуто. Вот если бы я работала в бригаде, на огороде, на ферме, я бы экономически жила, конечно бы, лучше. Я бы каждый день оттуда приносила сумку чего-нибудь, плюс к зарплате. Но сама я страшно бы сдала. Я бы состарилась, стала дурной. А на этой работе, я считаю, что я в хорошей форме. Я веселой быть стараюсь, следить за собой. К тому же многое мне дает именно общение с людьми – когда я разговариваю с больными, когда я помогаю беспомощным, когда я их жалею… Конечно, я им передаю и свою энергию, но часто я получаю и от них отдачу. Они благодарят меня, извиняются передо мной, что наляпали грязью. А я за ними убираю, и эта моя жалость из меня вытесняет мою злость. Мою тоску. Не знаю, как это объяснить, но когда жалеешь человека, когда помогаешь ему, это очень приятно. Это хорошо действует. Я еще хочу сказать, что социально я не покатилась вниз. Наоборот, за эти годы я впервые получила такую работу. И чтобы к этой работе прийти, я все перепробовала в санатории. Я была и дворником, и кухаркой, и прачкой. И по сравнению с работой в сельском хозяйстве, по сравнению с садом, с огородом я даже поднялась. Я стала работать в санатории. Но и в санаторской лестнице я все ступеньки прошла. Я прошла дворника, я прошла прачку, я прошла кухню. Я подрабатывала везде, где только возможно. И я дошла до такой ступени, на которой санитарка имеет высшее положение. Санитарка уже не может подняться выше. Я имею свое место, потому что я санитарка грязевого зала. Если бы я была дипломированным медработником, то мое место не является завидным. А так как у меня нет специального образования, я считаю, что я поднялась по служебной лестнице. На лестнице санитарок я стою вверху. Я не мою полы посреди коридора, я не убираю в кабинетах, как другие санитарки. Я убираю только в своем кабинете. Да, я мою полы, но на своем рабочем месте. Но, главное – я работаю с людьми. Я их лечу. И получается, что я больше даю людям, чем медсестра. Потому что я людей мажу, я накладываю им грязи туда больше, где у них болит. Они мне говорят – положи туда и намажь мне больше на коленку. А медсестре они об этом не говорят. Так что в социальном отношении я не считаю, что я спустилась вниз. И я этим очень довольна. Потому что это место меня держит в жизни. И не зарплатой, а именно жизненным тонусом. Работа каждый раз требует от меня отдачи сил – чтоб люди не видели, что я расстроена. Я должна хорошо выглядеть, не киснуть, чтоб у меня были красивые, блестящие волосы. Вот, недавно мне предлагали перейти на консервный завод. На консервном я бы имела все! И хорошую зарплату, и то, что под зарплату дают, и, сам понимаешь, – сумку. Это понятное дело! Но, когда я это детям сказала, они мне сразу – нет! Мама, нет! Ведь к тебе так хорошо относятся на работе! Конечно, есть недоброжелатели, шушукаются за спиной, но в основном ко мне хорошо относятся на работе. И меня это тоже держит! Так что социально я не упала. Я упала экономически. И особенно угнетает меня обстановка плачущей станицы. Потому что все плачут, и у меня появляется такое чувство, что и мне нужно заплакать. То есть они мне вдалбливают мысль, что кругом настолько все плохо, что я сама начинаю в это верить, что кругом только плохое. И я начинаю сравнивать себя с тем, что у меня было десять лет назад. А десять лет назад у меня и запасы были, и птица была. Но я себя держу! А почему я себя держу? Потому что я, когда смотрю по телевизору, что творится, сколько беженцев, сколько больных, сколько бездомных, как гибнут шахтеры, – я думаю, что я еще не так уж и плохо живу. А вы, в станице, – вы же богатые! Так что вы плачете?! Потому что у вас нет на книжках миллионов? А что, у вас нет что покушать и во что одеться?! Ты приглядись, посмотри, как у нас в санатории сотрудники одеты. Ведь они одеты с иголочки! Я, вот, недавно купила туфли на выход, одеваю их только когда выхожу куда-то. А наши девчата, на работе, точно такие же туфли понакупали к спецодежде. Чтоб у всех были одинаковые туфли, чуешь?! В этом я отличаюсь от санатория. И если судить по всему санаторию, то я живу бедно. Но я этого, работая в санатории, не ощущаю. Потому что у меня есть во что одеться, чтобы дойти до санатория, до работы. На работе у меня есть спецодежда. И я никогда не кисну на работе, никогда не мямлю, не плачусь. И все думают, что я живу хорошо. Они думают про меня: «Вот, она классно живет! А с чего же это она живет?! Надо бы узнать, почему она так живет…» А ведь они не понимают, что это вовсе не экономическая сторона. И что не в деньгах дело. А дело в том, что я не хочу показать, как на самом деле я живу. А если бы они раз-другой пришли бы ко мне в гости и посмотрели, как на самом-то деле я живу, они бы сразу все поняли. Они бы поняли, что я живу не очень богато. Я живу бедно! Но по сравнению с другими людьми, которые и работают, и зарплату получают, маленькую, и за все платят, – я живу неплохо. Кстати, мне многие завидуют! Почему? Да потому что я всегда аккуратно одеваюсь, потому что я всегда улыбаюсь, потому что детвора у меня все время приходит на работу ко мне чистенькая, потому что они всегда смеются, всегда спрашивают, всегда стучат в дверь, когда хотят войти. «Можно войти?» – «Можно, можно!..» Но самое опасное сейчас для меня – это неуверенность в завтрашнем дне. То есть то, что от меня напрямую не зависит, а зависит от обстановки. Я думаю, если бы нам здесь, в нашем хозяйстве, не платили ни зарплату, ни пенсию регулярно – я бы опустилась донельзя! Я выживаю только из-за того, что у нас хоть помалу, но регулярно платят. И я же из этой мелочи начинаю выкраивать – где-то, что-то. Алименты мне тоже регулярно платят. Пенсию тоже платят регулярно, за погибшего Ваню. И вот из-за этого я пока и держусь. Хоть по крохе, но получается. Я никогда не думаю о том, что я буду есть сегодня. Чем я буду жить именно сегодня. Даже месяц-два я могу совершенно без денег прожить – у меня еще есть запасы. И покушать, и на стирку, и на мытье запасы есть. Но меня страшит осень, потому что на осень у меня запланированы большие траты. Мальчишкам нужны будут куртки, сапоги. Это все дорого, и это надо купить все сразу, а не то, что растянуть на год. Я не уверена, что будет завтра. Например, я рассчитываю, что в этом месяце я получу зарплату, алименты и пенсию. Это составит приблизительно вот такую сумму. Так я с этой суммы могу купить поросенка. Но насчет поросенка я что-то побаиваюсь. Заведешь его, а вдруг кормить его будет нечем? И меня мои же нервы будут постоянно бить. Лучше его вообще в этом разе не брать. И живность не мучать, и свои нервы не тратить. Вот, есть десять курей, – буду держать десять курей. Может быть, кроликов разведу. Вообще, я человек не очень больших запросов. Есть так есть, а нет – и не надо. Соседка мне как-то сказала: «У тебя, Люба, не мой характер. Ты не стремишься к лучшему…» Я спрашиваю: «Почему же? Я к лучшему стремлюсь! Но я точно знаю, что я могу и что я не могу…» Например, достроить дом я сейчас не могу, купить машину я не могу. Я не могу шикарно есть, шикарно обуваться и одеваться. Но я могу собрать деньги и починить крышу, я могу на свои деньги покрасить забор, я могу детей одеть более-менее сносно, могу заплатить за учебу сына. И поэтому я ставлю себе только такие цели, чтобы у меня хватило сил добиться самого необходимого для дома. И я так считаю: будут деньги – сделаю что-нибудь для себя и для детей, а не будут – не сделаю. Я себя обуздываю. Я знаю, что по моим зубам. А что – не по моим. И я даже об этом и не мечтаю. Вот почему я, даже когда меня бьет жизнь, я сильно не переживаю. Ну, конечно, я расстраиваюсь, я нервничаю. Но так, чтобы я планировала купить машину, и потом у меня это не получилось, я не смогла собрать денег – у меня такого нет. Я, например, сильно расстроюсь, если я не починю крышу. Я тогда бы думала, что я ведь это смогла бы сделать. Я бы подтянулась, сэкономила, но смогла. И я сильно боюсь непредсказуемости, непредвиденных обстоятельств. Я еще с детства на богатство не падка. А вот сейчас с годами я понимаю, что самое главное – это отношение в семье. Доброта, душевность человека. Из-за денег люди ссорятся, убивают друг друга. А от доброты еще никто никого не убил. Никто ни с кем не поссорился. Мне говорят на работе: «Ты, Люба, не такая стала, как раньше…» Наверное, потому, что эмоции уже не те, что раньше. Я эмоциями никогда не управляла и управлять ими не могу. То есть если у меня радость, то она у меня через край. Если горе – тоже. А сейчас я стала поспокойней. Может, потому, что усталость жизненная накопилась, или потому, что кругом неразбериха, неустроенность, ожидание худшего. И все это энергию радости, счастья начинает из меня изгонять. И если я радуюсь, то я радуюсь тихо, спокойно. Но я очень устала бороться за свое выживание, за то, чтобы держаться на плаву. На уровне. Хотя я уж и птицу не могу держать, не могу хозяйство держать большое, потому что мне неоткуда взять средства на хозяйство. Но я удовольствуюсь тем, что я могу. Что в моих силах. Я тоже планирую, я рассчитываю. Например, крышу починить я планировала еще в прошлом году. Но у меня была неразбериха, я работала тогда в столовой, времени не было, и я очень болела. Так что крыша у меня осталась несделанная. А в этом году я хочу делать крышу. Я иногда задумываюсь, зачем я живу? Какое мое жизненное предназначение? (Усмехается.) Мне с этим в жизни не повезло никак. Училась я только потому, что училище мое находилось рядом с крестниным домом. Я вышла из деревни. И у меня не было мечты кем-то стать. Одно время я страшно хотела стать доктором. У нас в селе была фельдшерица, и она меня очень любила. Мы с ней ходили собирать травы. Я ей помогала. И она готовила меня, чтобы я выучилась на доктора. Она говорила, что у меня есть такие качества, что я могу на доктора выучиться. А потом один парень поранил себе коленку, и она заставила меня его перевязывать. Я увидела кровь, и мне стало плохо. И она сказала, что я врачом работать не смогу. Потом Курановский перевез меня сюда, в станицу, из Донецка, я поработала немножко в стройбригаде, потом забеременела и бросила. И все! И все мои мечты куда-то ушли. Когда я попала в санаторий, мне хотелось попасть санитаркой – хоть на ванны, хоть в грязевый зал. Потому что там спокойней, чем на прачке. И легче. Ты, конечно, ведра тягаешь, но ты это делаешь только тогда, когда есть больные. А на прачке ты как встал стирать, так и стираешь. И отдыха никакого нет. Дворником я работала, так там тоже не мед. А сейчас я достигла того, что я уже ни о чем не мечтаю. Это мой предел. И после похорон Вани все в моей жизни изменилось. Я раньше мечтала дом достроить, отделать его. Это были мои мечты и планы. А потом, когда Вани не стало, я уже понимаю, что дом я одна не дострою. И эти планы выбросила из головы – что и как я буду отделывать. Теперь для меня самые главные мечты и желания, и цель – это дети. Я не думаю, что я смогу их отправить в институты и хорошо выучить. Нет. Но хотя бы, чтобы они имели профессию и среднее образование – сейчас это для меня самое главное. И что меня в этой жизни сейчас держит – это то, чтобы выучить своих детей. Чтобы они хотя бы мало-мальски имели профессию.

В этом фрагменте рассказа Любы, наряду с развитием и уточнением уже знакомых нам сюжетов, появляется в достаточно концентрированном виде рефлексия той социальной, точнее, социально-профессиональной среды, где в момент интервьюирования она пребывала. И особенно примечательно то, что здесь начинает формулировать свои обстоятельные резоны дискурс социальной изолированности и закрытости. Дискурс, совершенно неведомый, если читать лишь повести крестьянских «отцов». Откуда и как он возник? Ведь рассказчица утверждает: «Меня очень держит работа. Держит, в смысле – заставляет держаться подтянуто». «Социально я не упала…» Но все это – только часть правды, ее лицевая сторона, «выставочный» вариант. Правда же автономного, скрытого от посторонних глаз, существования Любы – когда она ежедневно «вцепляется в грань выживания», придирчиво экономя на всем, вплоть до предусмотрительного запрещения детям срывать еще неготовый крыжовник и т. п., – эта правда сознательно и систематически маскируется ее демонстративно бодрым жизненным тонусом. «Я никогда не мямлю, не плачусь…» И то верно – ведь «на миру красна» не только (и не столько!) смерть. На миру должна быть красна и самое жизнь. Поэтому: «Я не хочу показать, как на самом деле я живу…» И это у Любы получается. Изменившийся со времени «отцов» крестьянский мир допускает и принимает эту искусную игру в социально-экономические «прятки». Дискурс вежливо-доброжелательного молчания «на миру» («сейчас я стала поспокойней») оборачивается дискурсом откровенного и сплошного выговаривания того, что постоянно давит на душу («я эмоциями никогда не управляла…»). Это попытка рассказчицы рационально осознать свою хитроумную (и порой тягостную) поведенческую тактику. И, разумеется, найти сочувственный отклик. В социальном мире старой русской деревни подобного рода дискурсивный формат был бы совершенно нетипичен, если не полностью исключен. Императивное правило «не выносить сор из избы» действовало здесь в форме его систематического нарушения – лишь как благое нравоучение и жизненное напутствие. Сор бытия то и дело из избы выносился. Душе сподручней было быть нараспашку. Все знали друг о друге все. Но времена поменялись. Появился дискурс «закрытия личной информации», который становится все более изощренным. Так, постепенно, трансформируется коммуникативное пространство деревни. Но это только одна из дискурсивных инноваций поколения «детей», которую можно извлечь из данного нарратива. Есть и другая, – более неожиданная, более эфемерная, но мелькнувшая в рассказе Любы совершенно не случайно. Пожалуй, впервые в записанных деревенских разговорах мы услышали следующий речевой оборот: «Не знаю, как это объяснить…» На первый взгляд ничего особенного – просто сигнал сомнения, признак поиска более удачной версии высказывания. Но как это непохоже на восклицание краснореченского старика, нами уже читанное! «Куда это жизнь-то повернула, даже и не знаю? Не знай, не знай!..» Здесь Иван Цаплин элементарно припечатывает ситуацию, нерассуждающе захватывает «жизненный поворот», никак не пытаясь его понять, объяснить, прокомментировать. Совсем не то в рассказе Любы. Здесь классический дискурсивный формат крестьянских миров дает трещину. Здесь начинает свою, уже специализированную работу размышление как субстанциальное свойство сознания. А что есть сознание? Ведь это набор и фабрика рассуждений, соображений, сопоставлений, под знаком которых осознается и продолжает – равномерно или импульсивно вздрагивая – катиться жизнь. В целом развертывание деревенской социальной жизни «конгруэнтно» повседневным жизненным практикам крестьянского социума. Однако эти практики очень долгое время несли на себе явную печать нерефлексивности, нерассуждения, «не-сознательности». Крестьянская (и любая производящая, мастеровая, стоящая на «рукомесле») жизнь питается как раз знанием. А знание всегда – явно, жестко, принудительно. В трактате «Мир» В. В. Бибихин настаивал: «Знание трезво, сурово, обязательно, оно теснит, оно велит. Любое сознание – способ разбавить знание, сделать его не слишком нас касающимся, ведь в сознании мы не знаем, а знаем, что знаем»[49]. Свойственный уходящему крестьянскому поколению дискурс прямого, контактного, существующего, что называется «в пальцах», знания, дискурс, который сложился, принял свои прочные формы и был обеспечен тысячекратно повторенными опытами однообразной крестьянской повседневности, этот дискурс целыми островами вытесняется из новейших речевых практик деревенских людей. И «не знаю, как это объяснить…» – это явный продукт сознания. Это очередной и не последний отталкивающий жест – ведь новая дискурсивная картина крестьянских миров создается непрерывно. Усилившийся напор сознания, уверенного в своем управляющем могуществе, убежденного в своей властности над словом, систематически обнаруживает себя в ряде определенных риторических изделий, фигур. И оговорка Любы – одна из них, и весьма деликатная. В мире слесарно-токарных инструментов подобного рода приспособления называются оправками, кондукторами – они позволяют схватить и удержать вещи, насильно вернуть должные формы поплывшим предметам. В языковом пространстве такие оправки оборачиваются формулами уточнения, пояснения, аккуратного переукладывания той или иной речевой конструкции. Вот их примеры – «иначе говоря», «точнее сказать», «как бы», «другими словами», «фигурально выражаясь», «что называется», «как говорится» и еще немало. При всей их «служебности» они способны вытащить на свет скрытые до времени дискурсивные свойства личности, социального слоя, профессиональной группы. Внимательно вслушиваясь в речевые практики, порой можно наблюдать не лишенные курьезности риторические мизансцены. Я не однажды наблюдал, как прочно увязший в канцеляризмах, загнанный в казарму официально-делового дискурса чиновник – если он невзначай вылетает из этого плена и проговаривается на обычном («крестьянском») языке – спешит с виноватой интонацией оправдаться: «Да это я так, образно говорю…» Хотя, по правде сказать, никакой подлинной образности в его нежданном стилистическом выпадении из омертвелого дискурсивного ранжира нет и быть не может. Но его рефлексивное сознание расставляет все по законным местам. И напротив, «нерассуждающие» крестьяне из поколения «отцов» ничего специально не уточняют, не оговариваются, не зовут на помощь сознание. Они знают, и поэтому не работают со словом. Наоборот, они работают словом. Они работают своим, даже неказистым, словом так же, как своим миром. Работают так же, как в 16-й руне эпоса «Калевала» именно словом строится лодка – атрибут озерного карело-финского мира:

Старый, верный Вяйнямейнен,

Вековечный прорицатель,

Строит лодку заклинаньем;

Он челнок вбивает пеньем

Песню спел – и дно готово,

Спел еще – бока построил.

Третью песню спел – и сделал

Все уключины для весел,

Трех словечек не хватило,

Чтоб устроить в лодке рейки,

Чтоб на киле брус окончить.

– Раньше в колхозе можно было достать все, что тебе угодно. И не только за бутылку. Если есть у тебя ночной водитель – поехал, наворовал и славно! Все есть! Сейчас это прикрылось. Председатель и раньше начал потихоньку прижимать, а сейчас приглашают омоновцев, милицию. И колхозные ресурсы стали почти недоступными. Корма можно было раньше купить за бутылку, а теперь за бутылку ничего не купишь. Только за деньги. Ну, алкаши воруют сейчас для тебя и за бутылку, но это редко. Только когда у него душа горит, похмелиться. Конечно, воровство у нас не кончится совсем. Потому что только на зарплату невозможно жить! Начальство будет прижимать, и цены резко пойдут вверх за ворованную продукцию, но воровство на нет не сойдет. Вот, если раньше мешок корма стоил 20 рублей, то он сейчас стоит в два раза дороже. А если будет ОМОН, то корм будет стоить 60–70 рублей. То есть ребята будут рисковать и требовать платы за этот риск. Сейчас я этим не пользуюсь. У меня нет сейчас много птицы, и поэтому я к этому сейчас не прибегаю. А раньше, когда я поросенка держала, я этим постоянно пользовалась. Я просто нашла человека, который не за бутылку возил мне, а за деньги. Но сейчас так всех зажали, что они не могут украсть на работе. И поэтому мы сейчас ищем другие ресурсы. Грибы собираем! Целую неделю ели, когда дожди шли. Да еще и шесть банок на зиму закатали. Потом пойдет шелковица, дикие абрикосы – все это закатаем на зиму. Я не впадаю в отчаяние потому, что я всегда готова к самому худшему. То есть я думаю – вот, не будет у меня зарплаты или получу я маленькие алименты, или не принесут мне пенсию. Что я буду делать? Вот, у меня последний месяц был очень трудный. Мы почти ничего в дом не покупали. Но мы прожили. Но когда у меня появились деньги, я сразу подумала, что мне и то надо, и это надо, и другое надо. Сразу появилась масса проблем, что купить. И соблазнов. Бывают такие дни, что мне жить не хочется. Я не могу любить жизнь тогда, я ее ненавижу. Эту неразбериху, эту неустроенность. Но это только тогда бывает, когда я болею, когда у меня нервная система дает сбой. То есть я всегда исхожу из худшего. Ведь я могла бы каждый месяц не получать зарплату, но я ведь ее получаю. Я могла бы скатиться, как некоторые семьи, но я до сих пор держусь. У меня нет того, но у меня есть что-то другое, чего нет у других. Я, например, хожу до кумы, наблюдаю их хозяйство, их жизнь, но я им не завидую. У меня нет такой черной зависти по поводу того, что у них все есть. А я знаю такую женщину, которая завидует. «Всё есть, и такие жадные…». А кто тебе не дает заниматься?! Занимайся!.. Они всю жизнь вкалывают. Они воруют, если говорить честно. Но они при этом держат своего хряка, свою свиноматку. Они хряка дают напрокат, они рано-рано покупают цыплят, и хозяйка возле них крутится день и ночь, чтобы с них что-то вышло. У них есть такая возможность, потому что у них есть летняя кухня. Вот – она к себе мать перевезла и печалится, что кухня будет занята, и она не представляет, куда она денет цыплят. И ее страшит, что помещение для цыплят ушло. У меня-то его и не было, а у нее было, да ушло. Потом – они тоже стараются, цепляются, чтобы не упасть ниже того уровня, на котором они сейчас находятся. Мне кажется, что люди сейчас не стараются нажить что-то. Это делают буквально единицы. Они стараются в период этой неразберихи нажить больше, чем имеют. В основном люди стараются удержаться на той планке, где они были раньше. И когда они немножко начинают опускаться вниз по лесенке, для них это кошмар. И они начинают плакать и жаловаться. Говорить, как они жили раньше – лучше, чем сейчас. А я готова к самому худшему. Я чувствую, что я скатываюсь вниз, что на меня эта неразбериха плохо действует. В то же время я думаю, что я еще держусь на плаву. У меня и запасы есть, у меня и дети учатся, и на лекарства хватает, чтобы пролечить детей. То есть я держусь на этой, низкой, планке. Чтобы все было заплачено – за свет, за газ, чтобы дети учились, чтобы я никому ни была должна. И если разобраться, куда всего больше я вгоняю деньги, так это учеба сына, здоровье детей и чтобы я никому не была должна. Потому что, если я буду должна за свет, за воду, – это будет меня очень сильно давить. Все говорят – замуж, замуж выходи. А я не хочу. Я боюсь, что новый человек в семье собьет меня с этого ритма, к которому я уже привыкла и притерпелась. Поможет он мне в жизни или нет, это еще вопрос. А вот что он меня собьет с этого ритма жизни – это меня больше всего страшит. К тому же это новые расходы. Да, он может что-то в семью принести. Но еще неизвестно, сколько он принесет и сколько он будет тратить? И вдруг он потянет ресурсы из моего бюджета? Он у меня и так трещит по всем швам, а если еще новый человек оттуда потянет, так это просто жизненная катастрофа. Гибель «Титаника»! (Смеется.) Хорошо, если новый человек собьет меня с ритма в хорошую сторону. То есть мы лучше станем жить, продолжим строиться. А если нет?! Сейчас же в жизни мало таких мужчин, которые бы хорошо зарабатывали, что-то умели делать, и от этого бы была помощь моей семье. А сватаются сейчас всякие: и разведенные, или такие, которых никто не берет, или такие, которые не были женаты никогда, и они на старости лет хотят к кому-то приклеиться. Это опасный выбор. И мало того, что муж может меня сбить с материального ритма – он ведь может сбить меня с ритма нервного. То есть сейчас моя главная мечта – выжить! И определить детей. А на дальнейшее мои мечты, чтобы у меня в старости был свой уголок и чтобы я не мешала детям. И чтобы у молодых был уголок. Я бы жила в этой кухонке – много ли мне надо, старушке?! Люди меня постоянно нудят: давай, мол, продавай дом, покупай более скромный. Они это постоянно твердят! Вот сегодня утром дядя Коля опять начинает меня тревожить. А я как будто воды в рот набрала. Молчу, и все. А про себя думаю: «Если вы так обо мне печетесь, так помогите мне! Дайте мне денег! Помогите мне потолки подбить – вы же мужчины! (Смеется.)

Постепенно, с разворачиванием повествования, в рассказе Любы Курановской начинают понемногу копиться сюжеты, о которых деревенские респонденты обычно умалчивают – то ли опасаются, то ли скромничают. Но из песни слова не выкинешь. Дискурс крестьянской повседневности поколения «детей» не может не включать в себя событийные сгущения, общее обозначение которых – неформальная экономика. Так принято обозначать довольно широкую панораму активности субъекта, который так или иначе вовлечен в совокупность отношений, не отражаемых в официальной отчетности и не фиксируемых в формальных контрактах. В качестве одной из важных тем анализа неформальной экономики («политэкономии обочин») Т. Шанин особо выделил вопросы «взаимосвязи технологий, ресурсов и умений»[50]. В этой обширной картине эксполярности есть небольшой уголок, где и разворачиваются локальные тактические операции нашей рассказчицы. Они немногочисленны и скромны. Вот их отдельные примеры-кейсы: «Единственное, что я могу себе позволить – это рыба. Потому что рыбу можно выменять на самогон…» – «Я поливаю огород, рассаду лечебной грязью – развожу ее горсть на ведро воды. Ее трудно достать, ее строго учитывают. Но я понемногу из грязелечебницы выношу…» – «Я трачу деньги на то, что не портится, на то, что может полежать…» – «Корма можно было раньше купить за бутылку, а теперь за бутылку ничего не купишь…» – «Раньше, когда я поросенка держала, я этим постоянно пользовалась. Я просто нашла человека, который не за бутылку возил мне, а за деньги. Но сейчас так всех зажали, что они не могут украсть на работе. И поэтому мы сейчас ищем другие ресурсы…» Эти краткие высказывания – только детали той дискурсивной машины, которая производит то «пробное составление мира», о котором говорилось выше. Которая оправдывает и непрерывно поддерживает волну жизненных усилий, предпринимаемых этой женщиной. Заметная часть из них описывается параметрами именно неформальной экономики. Если воссоздать общий облик логики ее повседневного существования, то станет понятно, что она непосредственно сопряжена с ней. В самом деле, родовым признаком неформальной экономики является процесс сканирования социального и природного мира, в который вмонтирован субъект, с целью налаживания «вторичного контура» производства. В рамках последнего и происходит разнообразная утилизация отходов, «вторичного сырья», всяческих остатков, запасов и резервов. Неформальная экономика – это система усилий, целью которых является поддержание полноты органического существования микросообщества, каким и предстает семья Любы Курановской. Это разветвленная система противостояния обстоятельствам, которые могут поколебать или нарушить стиль повседневного существования субъекта. Неформальная экономика – это орудие производства некоего общего «задела на будущее», представляющего собой накатанную колею, где не предполагаются неизвестные повороты и невиданные пейзажи. Этот «задел» определяет фундаментальные основы жизнедеятельности социального организма – проекты судеб детей, ритм существования, представление о социальной безопасности. Неформальная экономика заведует «вторичными ресурсами» социального бытия. Это подкладка, изнанка, подоснова жизни. Это «первичная грунтовка» главных, формальных, экономических процессов. Это пространство изобретательности, поскольку именно в сфере неформальной экономики субъект тотально и непрерывно отслеживает возможности. Это экономика обузданности, экономика смиренных надежд и скромных перспектив. Это экономика ближайших, интимных, личностно окрашенных контактов – как с природой, так и с локальным социальным окружением. Это тестирование пространства возможностей и его повседневная эксплуатация. Это экономика промежутков, ниш, зазоров, как социальных, так и экологических. Это экономика непланируемости, ситуативности, непредзаданности. Агент подобного рода экономики хорошо знает, что в жизни ему обязательно надо «не быть дураком». И поэтому он постоянно нацелен на рациональное использование ограниченных ресурсов. Но он об этом обычно помалкивает. Вслух же он выражается осторожно и неопределенно, оперируя поливалентным житейским термином «авось»: «авось проживем», «авось повезет», «авось да сладится…» Видимо, это «авось», в котором скрыта возможность как победы, так и досадного промаха, и есть тот внутренний культурно-идеологический стержень, на котором держится социальная логика крестьянской неформальной экономики. Это «авось» включено и в дискурсивные практики крестьянских миров – как знание о том, что результат повседневных жизненных усилий будет неизбежно достигнут, какой бы трудный путь к нему ни вел. «Я всегда исхожу из худшего. Ведь я могла бы каждый месяц не получать зарплату, но я ведь ее получаю. Я могла бы скатиться, как некоторые семьи, но я до сих пор держусь. У меня нет того, но у меня есть что-то другое, чего нет у других…»

– Мне недавно говорят – не поливай рассаду. Все равно у тебя помидоров и капусты не будет, потому что ты поливаешь по пол-литровой банке. А надо лить литра по два. Им легко говорить, у них шланг протянут, и они могут по ночам поливать. А я тягаю по пятнадцать ведер. Вручную. И я все равно буду поливать. До последнего. Может быть, что-то и получится. «Ты бы бросила, все равно ничего не будет…». Нет! Я буду поливать несмотря ни на что! Что ж, если думать, что не уродится, что – сложить руки и помирать, что ли?! Надо ж что-то делать! У нас с ними были уже такие стычки, а я им говорю всегда – цыплят по осени считают. И у меня все бывает, даже больше, чем у них. Насчет покупок. Ты знаешь, для моих детей даже самая маленькая покупка – это большая радость! Особенно, если она им нравится, и я им позволяю это купить. Это для них большая радость и удовольствие. А так, чтобы мы что-то мечтали купить для удовольствия?.. Знаешь, что очень нам хочется? Телевизор. Мне страшно хочется еще магнитофон. Но мы этого не можем себе позволить. И это у нас такая мечта, про которую мы даже забываем. Нету и нету! Единственное, что я думаю реально – надо нам провести проводное радио. Надо поднатужиться и радио провести – тут есть провод недалеко. Никогда не бывает так, что мне приходится искать, чем заняться. Никогда! Если у меня есть настроение. Я, вообще, человек настроения. Что мне подходит под настроение, то я и делаю. Например, полоть грядку. Это для меня всегда удовольствие. Всегда! Я почему в зиму так страшно болею – потому что нет грядки. Ходить, возиться на грядке, полоть, возле растений крутиться, смотреть, как все растет, – это для меня удовольствие. Я при этом, конечно, устаю. Я вот сегодня с утра очень устала, картошку поливала, полола. Но это такая физическая усталость, от которой получаешь удовольствие. Я не считаю, что жить и иметь все – это значит жить расточительно. И что это – расточительность? Расточительно жить – это когда бездумно деньги уходят из семьи. Мне вот так кажется. Ну, как тебе это объяснить?.. Те, у кого нет денег, тоже могут жить расточительно. Конечно! Если, например, я получила деньги и пошла, купила мороженое на все, а потом вынуждена целый месяц жить без хлеба и без еды, то, я считаю, – это расточительность. А могут и богатые быть очень экономными. Расточительность не зависит от того, как ты живешь в материальном смысле. Это зависит от человека. От характера человека. Расточительность не зависит от бедности или богатства, а зависит от того, куда ты влаживаешь деньги. Если ты влаживаешь во что-то нужное, например, в дом, в недвижимость (даже если она тебе не нужна), я считаю, что ты не расточительный человек. Ты просто думаешь, что недвижимость всегда будет в цене. И ты в любой момент можешь оправдать свои расходы. А расточительный человек, даже если он мало получает, может жить расточительно. То есть – получил зарплату, пошел, набрал мороженого, пива, сигарет, конфет, пришел, все это съел за один раз, выпил, накурился и потом трава не расти! Я думаю, что раз в месяц позволить себе мороженое купить – не расточительность. Но если это повторяется и делается на все полученные деньги или деньги, имеющиеся в доме, то это чистая расточительность. То есть и бедные, и богатые могут быть расточительными. Это не зависит от того, как ты живешь, а зависит от склада натуры человека. Вот у нас Степан. Он ходит – на него страшно глядеть. Самым натуральным образом. Это наш слесарь. Сейчас лечится в Краснодаре. И все его жалеют – какой он бедненький, какой он несчастненький. А что он бедненький? Он квартиру продал, купил дом, купил тяжелый мотоцикл. У него и видеомагнитофон есть, и телевизор новейшей марки. У него музыкальный центр. Жена у него пацана хорошо одевает. Чего его жалеть? А у нас говорят – давайте по десятке сложимся, чтобы ему штаны купить. Да вы меня извините – у меня своих трое, неужели я на своих буду экономить?! Но вот еще что – у него уже долги на всю зарплату. И если он получает зарплату, он долги не платит. У него нет такой привычки. Он идет, покупает кассеты, видеокассеты, пива, хороших сигарет, мороженого, конфет сыну, колбасы. К нему соседи пришли в гости, они там погужевали дня три – на это деньги тоже нужны. И в результате он через три-четыре дня опять ищет деньги, чтобы одолжить под зарплату. Разве это не расточительность? Конечно! Я сколько раз ему говорила, его учила – купи макарон пять килограммов, купи риса, масла постного или еще чего-нибудь, что у тебя дома нет. А остальные деньги трать. Покупай пиво, водку, сигареты. Но ты будешь знать, что в конце месяца у тебя будут и макароны, которые ты можешь сварить, или пачка риса или еще что-нибудь, чтобы хоть покушать. У каждого, ведь, свой взгляд на жизнь. И каждый в жизни считает главным свое. Для него музыкальный центр и телевизор – самое главное. Потому что он на них работает. Он раб этих вещей. Он должен каждый месяц покупать новые кассеты, делать записи и так далее. А для меня это не столь важно. Для меня важно вот что – чтобы дети были сыты-обуты-одеты, чтобы у меня было за все заплачено, и чтобы было что покушать. Вот еще про расточительность. Вот, привозят люди в свой дом такие же продукты, как и я. Тот же Степан привозит. Например, помидоры – когда мы их убираем. Я привезла и все их позакатывала. В банки. Он приходит и любуется, хвалит: «Какие, Любочка, у тебя помидоры отличные!..» А я ему: «Степан, да ты ж тоже привез домой полную коляску! Где ж твои помидоры-то?» – «Да мы не закатывали, мы их так поели…» Да разве можно было съесть целую коляску бурых помидор?! То есть у них были гости, и они пили и закусывали до тех пор, пока все помидоры не посъели. Они краснели, и они их на закуску употребляли. А я делаю так. Я привожу помидору, я ее разбираю – вот это я себе оставлю на салат, нам этого хватит, вот эти я пущу на томат, вот эти я закатаю. Которая помидора битая-разбитая, я ее пущу на пасту или на салат. И за два дня я все закатала. Я привезла мешок и все помидоры пустила в дело. И ничего не пропало. И салат мы долго ели с ребятишками. То есть я перебираю их, где гниль – откладываю. Так вот это что – расточительность? Скупость? Жадность?.. Вряд ли! Это хозяйственность. Хотя я тоже иногда бываю расточительна. В последнее время это, конечно, не практикуется, но раньше это было. Я очень любила делиться со всеми. И я считаю, что это хорошее качество. Потому что со мной многие люди тоже делились, но некоторые считают это расточительностью. Они говорят: «Как же ты хочешь все иметь, когда ты все раздаешь?..» Если у меня есть что-то лишнее, я говорю, что у меня это есть и я могу это дать. Что мне, жалко, что ли? Но зато девчата в санатории говорят, что много раз так получается: к кому ни пойдешь – никто ничего не дает. А к Любе пойдешь, она всегда даст. И в нашем квартале говорят: «Надо что-то – пойду к Любе. Она самая бедная, она всегда даст…» Чем беднее человек, тем он, мне кажется, щедрее. Я почему люблю работать на грядке? Я работаю и строю себе разные мысли. Или когда я хожу, мысли мои тоже приходят в порядок. Я думаю так: вот это я пока отставлю, вот это я сделаю, вот с этим я обойдусь, не буду покупать, вот это я сэкономлю. То есть я все подсчитываю, планирую в долг взять немножко, чтобы выкарабкаться. Поэтому меня грядка спасает и в этом, мыслительном, плане. Если мне нужно подумать и привести мысли в порядок, я иду куда-нибудь по станице или же залезаю на грядку. Хожу я зимой, потому что тогда нету грядки. А летом думаю на грядке. А лечь и лежать, думая о жизни, – не могу. Мысли у меня путаются, путаются. То есть мне нужно что-то делать, чтобы правильно думать. Теперь поговорим за деньги. Вот, иногда, у меня очень плохое настроение. Ну – вообще плохое!.. Начну говорить девчатам, что у меня плохое настроение, а они мне отвечают, что это потому, что у тебя нет денег. И на самом деле – у меня в тот момент в доме нету денег. И я тоже начинаю думать, что плохое настроение у меня потому, что у меня в доме нет денег. То есть я знаю, что у меня вообще нет ни копейки и завтра мне не на что хлеба купить. Я не могу ни испечь, ни Женьке дать на карман. Но вот появляются у меня деньги. Ну, пятьсот, шестьсот рублей. Лежат. И я не знаю, куда их деть. Куда же их потратить? На что? И я думаю так. Я не мучаюсь, что мне нужно их потратить. Я просто думаю так: «У меня есть деньги. И мне нужно так их распределить, чтобы потом я не пожалела, что я с ними сделала…» То есть я хожу и день, и два, и три, деньги не беру из тайного места. Я думаю, куда мне их вложить так, чтобы я потом не жалела. Но при этом у меня нет чувства радости, что, вот, мол, у меня есть деньги и я уже счастливый человек. И если что-то мне захочется, я могу тут же пойти и купить. Бывает, и деньги у меня есть. Бывает, подряд принесут пенсию, алименты. И до тысячи рублей у меня иногда бывает денег. Но мне это облегчения не приносит. Мне просто несколько спокойнее становится, потому что я знаю, что если что-то у меня случится, у меня деньги есть. Вот это – единственное. А так, чтобы я радовалась, смеялась – ой, у меня есть накопления! – такого у меня нет. Бывает, что у меня совсем денег нет. А я хожу, мне весело, хорошо, у меня все ладится. И все думают, наверное, у нее деньги есть. А у меня на самом деле вообще денег нет. И когда я Петровне говорю: «Петровна, одолжите денег…», а она спрашивает: «Что, у тебя совсем денег нет?», и я отвечаю «Нет», – она мне деньги дает. Но при этом я совсем не переживаю, что у меня нет денег. Ну и что?! Зато у меня хорошее настроение. У меня все ладится с детьми. А я всегда при этом так думаю: «Ну и что, что денег нет! Сейчас приду, напеку пышек, кушать приготовлю». Если хорошее настроение и ты не нервничаешь – выход из ситуации находится сам собой. Не надо думать, как с этого положения выбраться. То есть когда у меня хорошее настроение, когда у меня нервная система в порядке, когда я не перегружена и не больна, мысли сами собой приходят в порядок. Господи, для меня не проблема напечь пышек, и мы их сегодня поедим. Для меня это так: ну и что? Я возьму и пышек напеку! Я с деньгами легко расстаюсь. Если я спланировала покупки, я легко с деньгами расстаюсь. Единственно, когда я с деньгами тяжело расстаюсь, то это тогда, когда я покупаю сладости например. Или покупаю то, без чего бы я могла обойтись. Знаешь, в порыве каком-то выходишь на рынок, в порыве покупаешь, а потом идешь и себя грызешь. «Я бы могла эти деньги вот туда вот вложить, а я их растратила!..» А потом проходит время, и я думаю: «Вот я какая умница, что я это купила! Эта вещь взяла да пригодилась в жизни…» И я вообще никогда не жалею деньги тогда, когда я их вкладываю в то, что приносит пользу. Почему я не вкладываю деньги в питание? Потому что я не вижу пользы и не вижу результата. То есть деньги были, а мы их проели и все. В то время как я могла бы их вложить в какие-нибудь вещи. И мы могли бы пропитаться, не тратя таких денег. Мы бы ели чуть скромнее, чуть подтянутее. И мы могли бы продержаться. А когда я покупаю какую-нибудь вещь, для дома. Я тебе говорила – если бы я знала, что будет такая нехорошая ситуация с зерном и что его нужно выкупать по высокой цене, я бы тогда краску не покупала. Я бы отложила эти деньги. А с другой стороны, я думаю, – я все равно найду деньги на зерно. Я займу, я залезу в долги, но на зерно деньги я найду. А ради краски я в долги не полезу. И ничего не возьму. А теперь краска у меня есть. Зерно я выкуплю, хоть и в долги залезу, но мне от людей не будет стыдно, что у меня забор не крашеный.

Один из смысловых центров этого фрагмента записи – разговор о феномене расточительности. В программе интервью он не планировался, и я точно не помню, как именно и почему он затеялся. Ведь подобного рода «мировоззренческая» проблематика, появись она в нашем разговоре, заставила бы перекроить его простую живописность. Но, вероятно, Люба в ходе рассказа самовольно задумалась о практиках потребительского поведения ее знакомых и, соответственно, своих собственных. И я поддержал эту инициативу – меня увлек не только фактологический состав изложения, но и его дискурсивная настроенность. Здесь, в поколении «детей» в очередной раз появляется сигнал рассуждающего, рефлексивного сознания. Любовь Ивановна спрашивает себя: «Что это – расточительность?.. Ну, как тебе это объяснить?..» И сначала пытается соорудить нечто вроде теоретической концепции феномена расточительности. «Расточительность не зависит от того, как ты живешь в материальном смысле. Это зависит от человека. От характера человека. Расточительность не зависит от бедности или богатства, а зависит от того, куда ты влаживаешь деньги». Казалось бы, ничего необычного, общее место. Но вот этот непроизвольно вставленный в начатое рассуждение, старинный, определенный еще Владимиром Далем, глагол «влаживать» тотчас переводит повествование в иной, чем это показалось сначала, дискурсивный регистр. Всмотритесь: рассказчица, высказав несколько тривиальностей, не уточняет их, то есть не переходит к операциям со словами, а непосредственно занимается работой с вещами мира. Одна из многих вещей, представляющих жизненный мир станицы, – слесарь Степан. Люба подробно воспроизводит порядок существования этого человека и тут же, буквально по пунктам, демонстрирует его «непорядливость», бестолковость, бесхозяйственность. И здесь перед нами не столько осуждающая инвектива в адрес недотепы Степана, сколько инвентаризация его типовых жизненных практик. По сути, это то же самое показывание объектов наличного бытия, та же самая «бегущая строка» повседневных жизненных очевидностей, которые в решающей степени свойственны дискурсивным походкам крестьянских «отцов». Но во второй половине этого фрагмента можно услышать уже не совсем типичную и для дискурса крестьянских «детей» интонацию. Произнеся слова: «Я тоже иногда бываю расточительна…», Люба увлекается чем-то вроде фактологического обоснования этой простодушной констатации. И постепенно в ее речи начинает собираться в некую определенность, обретать устойчивые формы дискурс житейской философии, предстающий здесь в его рефлексивной полноценности. Вот начало: «Я почему люблю работать на грядке? Я работаю и строю себе разные мысли. мысли мои тоже приходят в порядок. меня грядка спасает и в этом, мыслительном, плане». Таких дискурсивных ходов невозможно было спрогнозировать в начале нашей беседы, но Люба както очень естественно проделала их. В этом проявляют себя не одни только личностные, культурно-психологические характеристики рассказчицы, но и общая трансформация дискурсивного пейзажа постколхозной крестьянской повседневности.

* * *

Мишель Фуко в упомянутой выше лекции говорил: «Дискурсы должно рассматривать как прерывные практики, которые перекрещиваются, иногда соседствуют друг с другом, но также и игнорируют или исключают друг друга…» Представляется, что крестьянские дискурсы, взятые на разных исторических горизонтах, тяготеют скорее именно к «перекрещиванию» и «соседству», нежели к «исключению». Если что-то и исключается, то это система внешних обстоятельств. В то же время «анонимные исторические правила» строения дискурса остаются незыблемыми. В самом деле, первое, что приходит в голову в процессе чтения этого монолога Любови Курановской, – я уже слышал нечто подобное. Я уже улавливал похожие интонации, видел аналогичные синтаксические конструкции, ощущал сходный с этим темпоритм словесной ткани. В сущности, нарратив Любы – это не что иное, как событийно-исторически перевоплощенный, вложенный в уста молодой кубанской хозяйки, лексико-семантически модернизированный и стилистически выправленный дискурс уже знакомой нам усть-медведицкой казачки Ирины Кирилловны Ситкиной. Нарратив содержательно, разумеется, не совпадающий, но дискурсивно как-то удивительно сродственный. В самом деле, Любовь Курановская на наших глазах, систематически, обстоятельно и старательно выкладывает мозаичное панно своих социальных действий, аккуратно выстраивает словесную картину своей повседневной, безостановочной, гнетущей (но иногда приятной, приемлемой) житейской возни. Точно такую же дискурсивную операцию проделывала и Ирина Ситкина. Но если у Ситкиной, – вследствие ее слабой грамотности или, как я говорил выше, органического «скудоумия» (еще раз подчеркиваю, что это не оценка интеллекта, а его особое качество!) – сооружается громадный эпический массив, где человеческая личность просто теряется, исчезает за неотвратимыми поворотами и движениями времени, то дискурсивный корпус Любы Курановской выстраивается несколько иначе. Это уже не тяжеловесный эпос. Это уже не роковое сочетание событий и обстоятельств, которым «не след» перечить, с которыми надо смириться и которые должно претерпеть. Дискурс Любы – это, скорее, лирическая драма. Это развернутая молитва о терпении и стойкости. Это феноменологически раскрашенная и искусно расшитая публичная медитация, цель которой заключается в психотерапии, обращенной на самою себя. «Дискурс как насилие над вещами» проявляется и отвердевает в развернутых самоуговорах и самооправданиях Любови Курановской, которая, ни на что особенно не жалуясь, и ничего особенно не проклиная, выстраивает перед слушателем принципиальную схему своего повседневного мира. И в этой динамической картине экономическое и социальное равновесие обеспечивается Любой за счет ее виртуознейшей акробатики выживания, которая не столько рациональна, сколько инстинктивна. Как у падающей кошки, которая всегда приземляется на лапы. Следующий текст записан у Л. Курановской спустя одиннадцать лет.

Запись 2012 года

– Живу я по-прежнему. Но стала старше. И – злее! (Смеется, чуть не до слез. Пауза.) Раньше я такая злая, как сейчас, не была. Но и то сказать, ведь раньше я жила жизнью своих детей. Им хорошо, их знакомым, их друзьям хорошо – и мне, стало быть, хорошо. И вот они выросли. А у меня мужчина появился, четыре года назад. Мужчина-трудоголик. Это хорошо. Но он какой-то непонимающий, душевно глухой. И мне с ним тяжеловато. Он не понимает, что такое душевные чувства, отношения. Что такое жалость, не понимает. Если его где-то обидели – к нему не подходи. Ему никто не нужен. Единственная душа, с кем он ладит, так это с моей дочкой, Леночкой. Притирались мы с ним долго. Года два подряд у нас тут прямо-таки бойня была. Но я ему как-то так подчинилась и все. И пошло нормальное житье. Пацаны мои подросли, ушли из дома. Стыдно. Жалко. И ведь из-за него ушли. Потому что были войны. И «болезни» семейные – в смысле отношений детей с чужим мужчиной. Сейчас вроде переболели все. И сейчас у нас отношения наладились. Он приезжает постоянно, хотя и редко, по дому мне помогает. И деньгами помогает. Дочка Лена у меня учится на психолога. Иногда мне говорит: «Мама, этого человека переубедить невозможно!» Он живет не здесь, в станице, а в Тимашевке. Это за сто километров отсюда. Здесь, в Привольной, он работает, приезжает на три дня. Раньше мы с ним жили как муж с женой. Он на три дня приедет, работает, здесь живет. Потом мы с ним расставались, расходились. И предлог был уважительный – из-за мальчишек. Слава богу, предлог был хороший, чтобы расстаться. Все-таки тяжелый у него характер. Мы восемь месяцев не жили. Вообще, у нас совершенно разные характеры. Я покладистая, отходчивая. А он жесткий, строгий. Взрывной, злой. Но мне нравится его принцип жизненный: «Все должны работать!». А я вот своих мальчишек к постоянному труду не приучила. Я считала так: «Ну, все хорошо, ребята подрастают…» А когда появился настоящий мужчина в доме, я поняла, что мои мальчишки ничему важному не обучены. Они как настоящие мужчины не состоялись. Как мальчишки – да. А как мужчины – нет!.. Я стала гораздо больше, чем раньше, заниматься домашним хозяйством, грядкой, живностью. С работы придешь. А я теперь работаю в школе, техничкой. Один день – с семи до двух, а в следующий день с двух до семи. Ну вот, с работы придешь и сразу на грядку, к кроликам, к курам. И нынешний мой сожитель очень любит, когда я вкалываю. И хочет этого. Он говорит: «Что такое работа на других? Это так, ерунда, для денег. Но дом – вот что главное. Дом в основном кормит!» А раньше, как вы помните, десять лет назад, все было наоборот. Ведь тогда для меня именно работа была главным, а дом – как-нибудь, во вторую очередь, между делом. Мой нынешний друг мне сильно помогает по дому. Он все текущие ремонты поделал, комнаты привел в порядок. Он шофер, водитель. Работает на молокозаводе, в Тимашевке. Вот он все умеет делать руками, прямо-таки золотые руки. Краны починить, обои поклеить, покрасить – пожалуйста! Правда, в доме мало что капитально изменилось. Только вот обои новые. А вот во дворе у меня очень много что изменилось. Там сейчас прямо-таки шикарно! И вообще, – гляжу я вокруг и не вижу мужчин, которыми можно восхищаться. Все они какие-то. притихшие. Руки вниз висят. А он в этом плане молодец! За что ни возьмется, все приведет в порядок. Все делает правильно, красиво, все доводит до ума. И меня заставляет. В этом плане он меня попросту гонял, натаскивал, носом тыкал. И соседи это вмиг заметили: «Ты, Любочка, дюже много времени на грядке проводишь…» Вот как жизнь поменялась: когда дети мои были маленькие, круг забот моих был такой – приготовить поесть, постирать на них, убраться, помочь сделать уроки, в больницу отвести, из больницы привести. А сейчас дети подросли, разошлись по своим делам, и я одна. Чем мне заниматься? И я возле кроликов и возле птицы лазаю целоденно, на грядке работаю. Вот недавно так получилось, что я шесть соток соседских прихватила, работаю на них. Не в аренду, а так, по-соседски. Они, соседи, пчелами занимаются и на все лето с ульями уезжают – к цветам и полям. И чтобы не зарастал их огород, они мне его отдали во временное пользование. Тут главное для меня – тот огород вспахать, заплатить за пахоту. А потом на нем самой «пахать». И потому все, что на нем вырастет, – все это мое. И я соседям не плачу ни копейки. А соседка до смерти довольна, что я ее землю в порядке содержу. У нас в Привольной с этим строго – и станичное начальство следит, и соседи кости перемоют, если у тебя огород в бурьяне утонет. А потом навести порядок на земле будет очень трудно. А эти мои соседи для себя малюсенькую грядку посадили, с картошкой. Я и за ней слежу. Моя дочка Лена учится на психолога, в Ейске. Там есть педагогический колледж. Она уже на втором курсе. Будет учителем информатики и психологии. Основная специальность «Информатика», а за специальность дополнительную – «Психология» – надо приплачивать. Живет Лена там в общежитии. Приезжает домой раза два в месяц. А сын Леша подгадывает к ее приезду, созваниваемся.

«Укатали сивку крутые горки». Если мысленно удалить из этой русской пословицы привкус безнадежности и погасшего азарта, но при этом оставить нетронутым указание на прожитое в праведных трудах время, сохранить запрятанный в ее семантической глубине намек на продуктивную биографию терпеливой «сивки», то такая народная диагностика будет вполне применима к обновленной с годами «дискурсивной машине» Любови Курановской. Сообщив в начале нашего второго разговора, что она стала «старше и злее», рассказчица тут же освободительно и чуть ли не счастливо смеется. Этим чудесным жестом она стряхивает с себя заведомую угрюмость такой трезвой самооценки. И мы мгновенно понимаем, что Люба вошла в пору окончательной человеческой зрелости. Это ответственное состояние, кроме прочих его воплощений, непременно материализуется и в языке. Оно выходит наружу – в словаре, в интонации, в дискурсе житейской искушенности. Оно регулярно вспыхивает в моментах взвешивающей аналитики. Эта обновленная речевая походка будет отчетливо опознаваться во всем дальнейшем повествовании. И внимательный читатель, конечно, сам заметит, насколько Любовь Курановская переменилась. Он увидит, в какой мере ее нынешние дискурсивные движения соразмерны с прежней, десятилетней давности, речевой архитектурой. Он поймет, в каком бытийном направлении движется эта бывалая, достаточно утомленная, много повидавшая на веку станичная «сивка», укатанная, слава богу, не до бесчувствия, а напротив, раз за разом обнаруживающая в себе неведомые ранее, бодрые черты. Нынешняя речевая манера Любы говорит сама за себя. И мне остается лишь обратить внимание, перенацелив дискурсивный аналитический инструмент в зоны особых сгущений нарративного пространства. Их две. Первая: «Я стала гораздо больше. заниматься домашним хозяйством – грядкой, живностью. А раньше, десять лет назад, все было наоборот. Ведь тогда для меня именно работа была главным, а дом – как-нибудь, во вторую очередь, между делом». Почему так? Что это? Вероятнее всего, это некий, со временем все более укрепляющийся, дискурс социального одиночества, в какое постепенно погружается всякий, набирающий возраст, человек. И накануне своего пятидесятилетия Люба Курановская с настроением житейской умудренности выстраивает систему непростых, но все-таки заметно успокоенных, вполне «устаканенных» отношений – как со взрослыми детьми, так и со своим сожителем Владимиром. Он «какой-то непонимающий, душевно глухой. Мне с ним тяжеловато. Он не понимает, что такое душевные чувства, что такое жалость. Притирались мы с ним долго. Года два. Но я ему как-то так подчинилась – и все. И пошло нормальное житье…». Здесь мы можем видеть тот же самый, но слегка преформированный, по-новому предметно обставленный дискурс все превозмогающего вытерпливания, который всегда был присущ как крестьянскому сословию в целом, так и его отдельным персонажам. Читая повести «отцов» – Ивана Цаплина, Любови Шишкиной, Ирины Ситкиной, мы отчетливо слышали эту дискурсивную интонацию. Теперь мы видим, в какой вариации она унаследована «детьми». Вторая. Продолжают прибавляться примеры неформальных хозяйственно-экономических инициатив Любы: «Недавно так получилось, что я шесть соток соседских прихватила, не в аренду, а так, по-соседски…». И весь последующий ее рассказ наглядно воплощает одну из родовых черт неформальной экономики – ее способность непрерывного, чуть ли «хищного», азартно-втягивающего отслеживания любых производственных возможностей. В масштабах деревни последние, как правило, микроскопичны. Но они вполне животворны. Они приурочены к тем бытийным уголкам, зазорам, нишам, где тотчас налаживаются и расцветают ближайшие, интимные, личностно окрашенные контакты – и с природой, и с локальным социумом. И далеко не случайна здесь дискурсивная интонация рассказчицы – уверенная, распорядительная, полная хозяйского достоинства: «…все, что на нем вырастет, – все это мое. И соседям я не плачу ни копейки».

– Вот еще что – круг знакомств моих сильно изменился с тех пор, как я с вами рассталась. Это, скорее всего, в связи с тем, что у меня появился новый друг. А он появился, когда Лена заканчивала 7-й класс, в 2005 году. И вот как получается с этим самым кругом общения? Вот у меня подружка была. Заходила ко мне постоянно, запросто – посидеть, поболтать. А когда у меня друг появился, я стала вечно занятой. И вот она приходит снова: «Здравствуй, Алка!» – «Здравствуй! Чего тебе?» Я так отвечаю, потому что постоянно занята. Я работаю по дому, потому что друг мне строго наказал работать по дому. Он и сам много работает, и меня заставляет. Велит мне быть вечно занятой. Дает задания, контролирует. «А это сделать ты почему не успела?!» Он вроде и не требует полного отчета, но все мои недоработки мигом замечает. Как-то забежал, смотрит – в огороде не срезаны цветы. Цветы перестаивают. И он сразу мне пеняет: «Люба, ты что – пять минут для цветов не нашла?» Он не нудит – ты, мол, должна, ты обязана. Но давление постоянное я ощущаю. Он меня рассматривает как мужчину. А я ему сто раз говорила – я женщина. У меня разная работа. Мне нужно и постирать, и помыть, и сготовить, и закатать, и убраться в доме, и на грядке пошустрить. Сейчас я стала больше именно дома стараюся быть, все время домом заниматься. И как-то само собой подружка моя отклеилась. И я ушла в свои заботы, в свою жизнь. Она это, конечно, почуяла. Говорит: «Эх, Любка, ты разбогатела и зазналась!..» Да, я стала жить получше. Но я работаю! Я пашу буквально как лошадь, чтобы жить так, как я живу сегодня. А она живет по-старому, как раньше. И даже хуже. Конечно, она и одевается и обувается. Но и все! Живет она плоховато. У нее хатенка маленькая, трое деток. Муж какой-то линялый. Живет, в общем. Раньше, когда друга у меня еще не было, она ко мне часто наведывалась. Говорит: «Люба, у меня томатная паста кончилась, у меня закаток нет, у меня варенья нэмае уж…» И я всегда с ней делилася. И по тем временам это было вполне нормально, мы с ней вместе работали, в санатории. Одна судьба была у нас. А потом получилось так, что я стала работать как лошадь под его влиянием и взглядом. И она чувствует, что у меня все в порядке. И опять приходит ко мне: «Дай!» И я давала. А потом как-то надоело мне ей давать. Как-то напрягло меня это все. И я перестала давать. И дело не в том, что мне стало жалко. Нет. Тут вот в чем дело. Она видит, как я работаю. И она слышит, как я постоянно говорю о том, как мне приходится вкалывать и пахать. А она так не может делать, ей это не по плечу. Ей завидно, это ее скребет. И она, понятное дело, язвит: «Ну вот, вечно ты со своей работой! Одна работа у тебя на уме…» И она все время этими разговорами, этими язвами меня поддергивала. И я так понимаю, что она просто завидовала моей энергии. Тому, как я кручусь, и при этом не унываю, и не стонаю. Она всегда так, с сердцем, мне бросала в лицо: «А, трудоголик ты, Алка!» С досадой, со злом каким-то. А я думаю: «Вот, ты меня поддергиваешь, а сама ко мне ходишь и постоянно просишь». И мне однажды стало жалко своего труда и своих постоянных забот. Я, начиная с ранней весны, все лето до осени пашу. И даже зимой почти не отдыхаю. А она постоянно гуляет, в «Мечту» ходит, развлекается, сидит, бухает. А потом оказывается, что я – нехороший человек. А она нормальная. И я рассерчала и перестала ей давать. И все! Я сейчас работаю уборщицей-техничкой в приволянской школе. Уже три года. А до этого я работала в санатории – ты помнишь. Но меня оттуда просто выдавили, выжили. Очень сильно на меня ополчилась нынешняя директриса санатория, Морозова. Она раньше кассиром в колхозе работала. Видите, даже и без медицинского образования можно в санатории работать, если у тебя есть власть и собственность. Когда колхоз наш разделился на акции, у нее, у Морозовой оказалось 20 000 акций. И все эти люди стали свои акции выгодно пристраивать – кто землю в бригаде себе оттяпал, кто кусок мельницы, кто еще что-то. А ей санаторий достался. Так что у нас после раздела колхоза люди, у которых много акций оказалось, стали хозяевами бригад, земли и другого имущества.

Здесь очень заметно, как оснащается дополнительными аргументами процесс перемещения Любы в иное, поменявшее прежние масштабы и координаты, социальное пространство. Оно постепенно сужается. «Круг знакомств моих сильно изменился с тех пор, как я с вами рассталась…». Торопливо, чуть ли не автоматически она объясняет такую перемену: «Это, скорее всего, в связи с тем, что у меня появился новый друг…» Однако последующий монолог меняет эту несколько скороспелую оценку. Происходит это вполне по Людвигу Витгенштейну – как словесное «составление мира». Точнее – его «пересоставление». Оттолкнувшись от ситуации, когда ее сожитель Володя настойчиво «велит мне быть вечно занятой», когда он постоянно «дает задания, контролирует», рассказчица продолжает (уже без оглядки на Володю) развертывать и уточнять уже знакомый нам дискурс независимости и персонализации, нарастающей самоизолированности. Здесь перед нами ни что иное как языковые «подпорки» свершающегося отгораживания. Линия ее жизни раз за разом «отстегивается» от текущих практик и даже полных судеб других людей – подруг, соседей, знакомых. Любу заметно острее, чем даже в былые годы, начинают заботить параметры индивидуальной дислокации в пространстве станичного социума. Сравнивая себя с подружкой, она говорит: «Да, я стала жить получше. Но я работаю! Я пашу буквально как лошадь, чтобы жить так, как я живу сегодня. А она живет по-старому, как раньше. И даже хуже…» В контексте доверчивого, часто трепетно-доброжелательного по общему тону нарратива Любы такое заявление звучит неожиданно резко, вызывающе, жестко. Перед нами не что иное, как квант той экзистенциальной «злости», в пространство которой она все-таки, хотя может быть и неохотно, с оговорками, вошла. С позиций дискурсивной интерпретации крестьянских миров интерес представляет стремительно сооруженное Любой, вполне развернутое оправдание факта ее осознанного пребывания в этой отдельной жизненной зоне. Начав с констатации былой гемайншафтности («одна судьба была у нас…»), рассказчица чуть ли не полную страницу уделяет обоснованию своей персональной выделенности и социально-экономической закрытости. Краткий решительный зачин («Тут вот в чем дело…») и последующий динамичный рассказ – это очень редкий для дискурсов крестьянской повседневности пример толкового, развернутого анализа и рассудительного увязывания резонов перемены базовых социальных ориентаций сельских жителей. «Гезелльшафт», как правило, тихонько дремлющий в нынешних крестьянских мирах, демонстрирует здесь в открытую свои типологические контуры. Не будет преувеличением сказать, что этот рассказ жительницы степной кубанской станицы вполне конгруэнтен дискурсам язвительного «перемывания костей» в каком-нибудь городском учреждении – конструкторском бюро, чиновничьей конторе, театре, научном институте. Такое совпадение дискурсивных интонаций, настроений и схем невероятно, но это так. Стоит только поскоблить некий стилистический глянец, как тут же густо пахнет органикой скандального дискурсивного нутра. Видимо, прав был Джозеф Редьярд Киплинг: «Знатная леди и Джуди О'Грэди во всем остальном равны». Да, они равны, причем глубинно, основательно. Ведь дискурс (в данном случае дискурс осуждающей язвительности) и то, что подразумевается под «всем остальным», – принципиально однородны в силу своей изначальной органичности. Ведь и то и другое – в природе вещей. И, как уже было сказано, дискурсы в своей сути – не столько спекулятивные лингвистические упражнения ума, сколько реальные языковые поступания, персональные речевые походки, образующие (в ходе их усреднения и типологизации) библиотеку человеческих «речевых аллюров».

– Конечно, мой круг общения сузился, меньше стал. Я сейчас дружу с женщинами, смысл жизни которых в том, чтобы заработать. Не имеет значения, лучше или хуже меня они живут. Сам смысл их жизни заключается в том, что они работают, что-то делают, постоянно заняты. Они заняты, чтобы хоть как-то выжить в этой жизни. Я понимаю, что я чуть богаче живу, чем многие из них. У меня два земельных пая. Один мой, а другой от мужа Ивана по наследству достался. Это почти десять га земли. Я с земли получаю три тонны зерна, сорок литров масла и два мешка сахара. Паи мои – в третьей бригаде, у Семейкина. Они мне сами из бригады мою натуральную долю за пай привозят. Но я и сама добываю натуру. Я, как и раньше, на полях колхозных семечку бью. Захожу в подсолнечник с мешками – и вот уже литров на пятнадцать-двадцать масла семечек набила. И у меня получается, что продовольствие имеется. И я часто девчонкам своим, которые со мной в смене работают, продукты даю. Либо маслом угощу, либо сахару на общий стол поставлю. Ведь у них нет стольких паев, как у меня. Я им это дарю, конечно. Ну что они там на полпая получают? Полмешка сахара и десять литров масла. И я понимаю девчонок: как они ни рвутся, как они ни тянутся, концы с концами им сводить тяжело. Денег нет, чтобы бутылку масла купить. А я налила, принесла – пользуйтеся, пожалуйста! К тому же я постоянно ныряю в поля, – семечки бьем. Ведь на полях пока еще много шляпок остается. И мы добираем, для себя. Правда, сейчас для этих промыслов возможностей становится гораздо меньше. И дело не в том, что поля охраняют, не разрешают. Возможностей стало меньше, потому что в бригадах в последнее время стали резко переходить на пшеницу. А другие культуры сводят на нет. Вот перестали сажать свеклу. Перестали сеять семечку и кукурузу. Говорят, что это стало невыгодно. И это нас несколько напрягает. Мы в станице привыкли к чему? Дома, в своем хозяйстве управляться – это во вторую очередь. Там что-то подделал, там прополол, там полил, там загородил. И сразу мысли о другом. А о чем? Да о том, что надо быстренько бежать в поле колхозное! Оно ж рядом – как туда не пойти, как там не промыслить чего-нибудь для себя?! И если в этом году я себе украдкой не набью семечек, я себя прямо-таки уважать перестану. Вот они, семечки. (Показывает на несколько мешков, стоящих у отопительного котла.) С ними такая история. Сосед, старик, ехал домой из полей. С пчелами, на прицепе. И заметил, что в поле шляпки крупные остались. Идет ко мне и говорит: «Любочка, моя бабка боится ехать в поле, шляпки воровать. Поедешь со мной?..» А что ж не поехать! (Радостно смеется.) Как приехали, как глянули! Боже мой!.. Так мы целых четыре рейса, четыре набега в поле сделали. Мешка по три-четыре набили. Причем набили мы семечки мелкой, масляной. Это совсем не та семечка, которая идет на еду. Это не грызовая, а маслобойная семечка! Но люди больше любят именно крупную. Ее и погрызть можно, и продать стаканами можно. И вот они заходят в поле – э-э, мелкая семечка. И уходят. А те, которые хозяйственные и дальновидные, те больше уважают именно мелкую семечку. Ее можно сдать на завод и за это получить готовое масло. Семечку бить – это целая технология. Обычно так: тебя – с мешками, с ведрами, с палками – завозят тебя с утра в поле. Ты там работаешь часа три, украдкой, потихоньку. А потом тебя с полными уже мешками из поля забирают. И вся любовь! Я вернулась, пообедала, управилась, сумку сложила – и на работу школу мыть. Но в такие дни очень уставала! Но зато теперь. Ой, как хорошо, что я тогда уставала! (Сердечно и глубоко смеется.) А вот с кукурузой не повезло. Кукуруза стояла от меня за три поля. И я из-за семечек, от которых я дюже уставала, на кукурузу не набегла в этот раз. А можно было вполне насобирать початков – кролики очень кукурузу любят.

Как же все-таки переплетены и взаимосвязаны, казалось бы, совершенно различные событийные композиции в жизни человека! Симпатичное великодушие Любови Курановской – когда она систематически подкармливает женскую гвардию школьных техничек, дежурных, охранниц – не было бы возможно, если бы она не чувствовала хозяйственно-экономическую «гравитацию» ее двух земельных паев и постоянно практикуемых неформально-экономических акций. Такая ее тороватость оказывается здесь, в сущности, ничем иным как сигналом и символом общинного благочестия, некой социальной молитвой или, может быть, освобождающим обрядом христианского подаяния. К тому же, – поскольку все это происходит на миру, на людях, – это неизбежно выстраивает для Любы репутационный защитный кокон, плотно маскирующий ее подлинное, центростремительное, захлопывающееся в себе, удаляющее ее от этого деревенского мира, настроение. А внутри него, в прикрытой теневой зоне, она действует гораздо более свободно и отчаянно. Помнится, рассказчица довольно сурово обошлась со своей язвительной и «поддергивающей» подружкой, решительно обрезав былые отношения. Всем этим непростым эволюциям соответствует дискурс обдуманной и вполне рациональной распорядительности, в котором загустевают и набирают крепость жизненные устои, быстро обновляемые надвинувшимся на станичников аграрным капитализмом. Что же касается однотипных и монотонных (по сравнению с поколением «детей») дискурсивных практик крестьянских «отцов», то они выглядят довольно архаично элементарно – как автоматы давно установленного порядка, как речевые оболочки синкретизма исконного деревенского обычая.

– Мой нынешний друг Владимир живет с мамой. И ко мне приезжает иногда, дня на три. У него хозяйства нет. Только мама и кот. Он ушел из своей семьи, развелся с женой и живет с мамой. Я его уважаю. Он очень умелый и практичный. И я стараюсь ему подражать, стараюсь изо всех сил карабкаться, чтобы он меня не тыкал носом в прорехи на моем хозяйстве. Я во всем против него как-то. послабее. Но бывают и мои маленькие победы. Сейчас расскажу. У нас остался цемент, и мы заколотили раствор. И он начал накидывать его на сарай, для тепла. И делает эту накидку мастерком. Я ему: «Зачем мастерком-то? На тебе ковшик…» Он: «А я не умею ковшом работать». А я ковш взяла – раз-раз! – и накидала. Он очень удивился: «Глянь, ты ковшиком можешь работать. А я не могу…» Я про себя думаю: «Слава богу, – хоть одно я умею делать, что ты не можешь!» (Счастливо смеется.) Так что его внимательность и дотошливость меня постоянно подстегивают. Он иногда говорит, одобрительно: «Вот, молодец! – начинаешь поднимать хозяйство. Почище стало, поубраннее. Смотришь за всем…» Он и соседей достал! Он, например, может сходить к ним и обрезать им деревья. «У вас, мол, неправильно деревья обрезаны…». Так что насчет помощи он горазд. Может бросить все и пойти к соседям. И они к нему через это неплохо относятся. А у меня отношения с соседями в последнее время изменились. Тут история интересная. Когда я была одна, соседи меня жалели. Ну, они видят же, как я стараюсь, как я тянусь, карабкаюсь по жизни. Потом появился друг. Ну, попервоначалу отношения были прежними, привычными. Но потом я стала замечать, что эти отношения становятся все более натянутыми. Неприятными. Все не так! Все им не по нраву! И мы с ними, грешным делом, начали подругиваться. Не в том смысле, что ругаться по-настоящему, на всю улицу и матом, а подругиваться. «Мол, что ж ты – не так посадила, не так за птицей ухаживаешь, не так чистоту наводишь…» Пенять мне начали за почти все мои действия. Надо сказать, что такие разговоры не в диковинку и раньше. Но как-то более нежно они звучали. А друг появился, и мне начали пенять. Начали ворчать да замечать соринку в глазу. Ну, понятно, – они вскользь, но завидуют, что ко мне такой умелый и самостоятельный мужчина прибился. А вот сейчас, когда друг стал реже ко мне ездить, соседи меня опять полюбили: «Ой, Люба! Да что ж ты все время работаешь?! Да пошла бы ты, отдохнула. А то ж ты все время на грядке. Да ты ж скоро упадешь…» (Смеется.) И не только словами меня жалеют. Промышлять помогают. Вот, на семечки меня берут. Иной раз скажут: «Мы тебя на поле позвать хотели, но тебя дома не було…» В общем, соседи слегка подобрели ко мне. Вот так. А дружить с кем-нибудь особо – так у меня на это элементарно времени нету. Дома, дома и дома! Я иной раз себе говорю: «Какая ж ты противная стала. Ты ж такая не была! Ты была полегче, подобрее. Ну, чего ж ты такая стала?» Недавно одна женщина мне говорит: «Заметь, Люба, все трудоголики злые. А все алкаши – добрые…» Я спрашиваю: «Почему?» – «Да потому, что алкаш ничего не делает. Он выпил, и ему хорошо. А трудоголик – работает-работает, работает-работает. Оглянется, а работы опять прибавилось. Вот отсюда и злость берется». Ну, конечно, – жить сейчас полегче стало. Я хозяйство подтянула, и Лена пошла учиться в колледж. А с сыном Лешей отношения сложные – из-за того, что он меня ревнует к другу. Я поначалу даже дышать боялася при нем. А он иногда пройдет по станице и не поздоровается со мной. Отношения наши испортились из-за моего нового друга. Леша сильно заревновал меня к нему. Почему? Да потому, что друг начал его и Женьку, да и Лену напрягать и поругивать. Для того чтобы они больше по дому занимались и мне помогали. Бывало, командует: «Как же это вы так по хозяйству засрались?! Вы же мужики! А ну-ка, вот тут надо сделать и тут. Давай-давай!..» Но, видно, что это его жесткое учение не пропало даром. Леша сейчас живет у тещи, у мамы девочки, с которой дружит. Это – когда в станицу приезжает. А так он живет в Краснодаре, с этой девочкой, на квартире. И вот он приезжает, приходит ко мне и хвастает, какой он хороший навес в дому у тещи соорудил, как он ловко в беседку свет провел! Он, Леша, не раз слышал, как мой друг меня учит: «Купи хорошее, хоть дорого, но купи, и сделай раз! Чтобы это было красиво. Пусть это и дорого, но хорошо. Чтобы ты лет пять-десять не заглядывала туда. А не так, чтобы как-нибудь и потом поломалось…» И вот Леша мне показывает свой труд – и провод, и выключатель, и розетку – и говорит: «Мама, лучше я один раз сделаю, но хорошо, пускай и дорого, чем сто раз дешево и плохо!» Я про себя улыбаюсь – чую, откуда этот ветер дует. Мне мой друг сделал во дворе скважину с насосом. Я теперь поливаю весь огород. И Леша недавно говорит: «Мам, я тоже сделаю теще скважину, что ж она руками поливает…» Он, как придет ко мне, глянет на мою землю – у меня все цветет, все чисто, все зелено. Пошел, нашел друзей, сами вручную скважину пробурили купили насос, прокачали глину и муляку. А потом воду пустили в огород, развели по трубам. Хорошо! В последнее время Леша видит, что Володя не приезжает. Так он постоянно приходит, помогает мне по хозяйству. Вот, дымарь сделал. Хочет электричество в курятник провести – по утрам темно там, плохо управляться. В общем – наглею!.. (Смеется.)

«В общем – наглею!» Что скрывается за этой вроде бы проброшенной попутно, проходной, но вряд ли случайной констатацией Любы? Неплохо зная этого человека, я понимаю, что здесь слегка, в полушутливой форме пробивается на поверхность беседы дискурс расчетливой соразмеренности собственных трудовых усилий с аналогичными вкладами близких людей – друга, сыновей, соседей. Причем «расчетливость» фигурирует в данном случае не в ее типичной для русского словоупотребления негативной коннотированности, а скорее, как трезвая, рациональная взвешенность. Как нейтральная рассчитанность. Как обдуманная стратегия устойчивого, по возможности свободного от рисков, продолжения неумолимо укорачивающейся жизни. По-женски покорно приняв к сведению и исполнению организационно-технологические экивоки ее друга, с радостью осознавая крепнущую экономическую почву под ногами (забота Леши, скважина в огороде, цветущая земля), Люба дискурсивно инвентаризирует и любовно перебирает эти крохотные, по сути, эфемерные блага и, не полностью веря в полосу своих жизненных удач, с оттенком суеверной осторожности, подытоживает: «В общем – наглею!»

– «У нас в станице стало скучно. Все сейчас заняты своим делом, – лишь бы выжить, лишь бы не упасть в бедность и в страданья. Люди этого уже вдоволь хлебнули и понимают, что времена идут тяжкие. В центр почти не ходишь. А что ходить, коли денег нету. Чего в этом разе зря идти? Только позориться. Даже те, которые держат магазины, те, которые торгуют, и те не сильно шикуют, как мне кажется. И люди гораздо больше именно своим хозяйством занимаются – быков держат, свиней. Сейчас стало больше живности в станице. Даже по запаху ощущается – в станице скота прибавилось. Огороды за станицей люди побросали – невыгодно, сил много на них уходит. Животными в основном занялись. Вот у нас тут недалеко частная собственная ферма. Все сделано чисто, аккуратно. И не скажу, что роскошные сараи. Просто каркас обтянули толем и пластиком и держат здоровенных быков. Сена много во дворе заготовлено. Ну, что еще?.. Мой друг Вова научил меня торговать. Я ведь раньше никогда не торговала – так, если с соседями обменяешься чем-нибудь. А у моего друга была возможность привозить с молокозавода творожную массу. Ну, ту, из которой сырки делают. Но эта масса вроде как паста. Она без добавок, которые ее делают сладкой, ароматной. Просто паста, в больших пластиковых мешках-контейнерах. Килограммов по восемь-десять. И он эти мешки как-то с молокозавода утягивал. Вот, он мне говорит: «Люба, у меня денег нет, чтобы тебе дать. А вот тебе пять-шесть мешков творожной массы. Занимайся! Ищи клиентов!» Я сперва и не знала, с чего начинать. Кому предложить? Как ее продать? А теперь у меня целая клиентура, и все они ждут очередного завоза. Друг мой последний раз привез 55 килограммов. Я сразу пять кило себе на еду оставила. А остальные мешки я в школе за 40 минут продала, а потом в больницу забежала, и у меня остаток массы за пять минут расхватали. И еще бы брали, но у меня все закончилось. Берут и по четыре, и по десять килограммов. Но цену я сильно не завышаю, не наживаюсь на людях. Если обычный творог на рынке стоит 90 рублей за килограмм, то паста творожная – а она вкуснее, чем творог, хотя и без сахара – уходит у меня по 80. И эти три тысячи, которые я за массу выручила, фактически моя вторая зарплата. И я ее заработала буквально за один час. И еще. У него, как я говорила, такая манера – он никогда почти не давал нам денег. Он мне цемента привозил, двери покупал, лампочки, провода, арматуру всякую. На стол привезет, покушать и попить. А денег не давал. Принципиально. И это не случайно. Когда он еще со своей женой жил, та как-то попросила у него миллион, заплатить репетитору дочки. Это было еще в середине 1990-х, когда миллионы были в ходу. Ну, дал денег и уехал в рейс. Когда приехал, спросил: «Ну, как репетитор?» Жена: «Да никак – дочка отказалась заниматься!» И миллиона того нэмае – жена шмоток, обновок понакупила. И миллиона нету, и девочку не выучила. И с этих пор он денег не дает. Бывает, стоим в магазине, смотрим. Он спрашивает: «Ну, чего тебе купить?» А я и не знаю, что мне хочется. Он привозит много еды – не кусочек, а кусок. Когда уезжает, у меня в холодильнике полно всего. Постепенно он денег нам стал давать, но адресно. Или Лене, или Леше. На обучение, на компьютер, на одежду. И я всегда передавала эти деньги детям. Я ни копейки оттуда не потянула! Я вот думаю иногда: подмял он меня. Сделал зависимой и покорной. Думаю, отнял он у меня собственное мнение? Наверное, да! Но нет худа без добра. Я при нем научилась меньше давать в долг. Меньше сама стала залезать в долги. Научилась тратить по назначению. Научилась рассчитывать и прикидывать на будущее. И я в последнее время всегда и во всем отчетность ему даю. Я, мол, сделала и то, и то, и то. Он приедет и, может быть, не заметит всего, что я сделала. Но я уверена, – жила бы я одна, я бы этого ничего не сделала. Не сообразила бы. И еще – чтобы его порадовать и чтобы заслужить его похвалу и одобрение, я делаю и то, и другое, и третье! В общем, стимул есть у меня!..

Как соотнести те, в сущности, полярные личностные свойства, которые демонстрирует здесь наша респондентка? Как взаимоувязать эти две, движущиеся противоходом, ее настроенности – удивительное умение самостоятельно выживать, ловко выкручиваться в тяжких ситуациях, виртуозно распоряжаться скудным набором доступных ей ресурсов и этот невеселый вздох: «…подмял он меня. Сделал зависимой и покорной»? Как рационально сопоставить ее предельную аккуратность в соседских отношениях, ее безошибочные инстинкты единственно правильного позиционирования в социальном пространстве станицы и такой ее грустный вывод – «отнял он у меня собственное мнение»? Откуда прилетела в нашу обычную (не исповедальную, не покаянную, не драматическую) беседу подобного рода дискурсивная интонация? Не является ли она сигналом заметной и очевидной модернизации крестьянских дискурсивных форматов, которая совершается под влиянием агрессивно наседающего на массовую, простодушную аудиторию, телевидения с его «пусть говорят», «давай поженимся», «ургантами» и мыльными сериалами? Ведь деревня, в отличие от города, не отходит на досуге от телеэкрана. А именно эта теле-поп-культура систематически выжимает эмоцию, «давит на жалость», побуждает блуждать в джунглях психики и разбираться в хитросплетениях душевного устройства. Именно это обстоятельство, как мне кажется, и вносит нестандартные каденции в дискурсивную мелодию повседневного существования Любови Курановской. Дискурсивная традиция, как может показаться, в этом пункте рвется. Однако серьезно обнадеживает здесь ощутимое наличие того неубиваемого социально-культурного таланта, который чуть ли не генетически свойствен народному женскому характеру, – таланта служения семье, умения подчиняться обычаю, способности покоряться мужчине. И это не пустые слова: «…чтобы его порадовать и чтобы заслужить его похвалу и одобрение, я делаю и то, и другое, и третье!»

– Ох, отопительный котел у меня много денег утягивает. Хотя, с тех пор как Лена уехала, коммуналка у меня вниз пошла. И за свет я плачу намного меньше, и за газ. В прошлом году, зимой, я платила около двух тысяч. Сколько в этом году, пока не знаю. Ведь все опять подорожало. Сейчас, на данный момент, когда Лена уехала, я могу экономить сколько хочу. По полной программе! Я в магазин практически не хожу. Покупаю только хлеб и маргарин, чтобы что-то испечь. Электричество не трачу – я почти круглый день на улице. Приду, телевизор пять минут посмотрю и отваливаюсь. Устала! Сплю. Правда, у меня целый день работает радио, а телевизор я не люблю. Иногда книгу почитаю, но больше всего люблю отгадывать кроссворды. Возьму чашку чая, порешаю кроссворд, отдохну и опять во двор, на грядку. Я стала замечать, что сейчас настроение у народа какое-то невеселое. Так скажу: когда у меня была большая семья, когда сыновья и дочь жили при мне, я почти ничего не покупала. Но когда я пришла в школу работать, пять лет назад, девчата покупали дорогие вещи, которые в станицу торгаши привозили. Покупали дорогие книги. Покупали красивые кошельки, покупали золото. В долг. То есть на две-три уплаты. Допустим, женщина-торговка в следующий раз приезжает, и ты ей очередной платеж отдаешь. Но буквально в прошлом году к нам в станицу дорогие вещи перестали привозить. Потому что народ все это перестал покупать. Золото совсем не берут. Привозили товар обычно женщины, каневчане. Они в долг давали, с удовольствием. И никогда их не обманывали. Она записывает: такая-то взяла в долг, заплатила столько-то, осталось столько-то. В станице на магазинах списки должников висят. Это значит, что люди три-четыре месяца не отдают деньги. У нас всегда в долг дают. И в тот год, как вы исследование проводили, помните? – такая же картина была. Просто я тогда в долг ничего не брала. А сейчас беру. Хотя очень редко. Тут все от конкретной ситуации зависит. Вот сегодня: я кинулась и я понимаю, что у меня есть деньги. Но я также очень хорошо понимаю, что, если я куплю все, что хочу, мне будет нечего дать Лене. Просто не хватит. И я иду до магазина и говорю: «Девчонки, запишите мне продукты в долг». Набрала, что мне нужно. Они мне записали. Я зарплату получила, отдала. А деньги, которые у меня были дома, я дочери отдала. Хоть и не хотела, но ей надо было отдать. Бывает, что денег вообще нету. Тогда идешь в магазин и под запись берешь. На месяц. И торговцы не боятся давать. Отдадут! Куда же они денутся. Дело в том, что мы же все – станичка. Все на виду. Вот, идут две продавщицы. Встречаются: «Ты знаешь тетку Дусю с Широкой улицы? Она мне уже два месяца долг не отдает. Гадина!» – «Слушай, а она ко мне тоже приходила». – «Так не давай ей больше! Она ж и тебе не вернет!» Так что здесь не отдать. ну невозможно. Если мне в этом магазине не дадут, мне и в другом не дадут. Ведь везде же родственники, друзья. А если тебя жизнь прижала, ну как в долг не взять?! Поэтому все стараются в срок долги отдать, чтобы потом можно было вновь взять, вновь перебиться и перекрутиться. Поэтому вполне типично такое. Вот, прихожу я в магазин и объявляю с порога: «Девчонки, зарплата! Долги вертаю!» Они довольны. А я им тут же: «Но вы сильно-то не расслабляйтеся, через три дня я опять к вам даром приду! У меня ж снова деньги закончатся!» (Смеется.) Они просто дают, и ты должен вернуть цену за взятый товар. Они с этого ничего не имеют. Но тут важно то, что хозяйка магазина на то место, которое на полках освобождается, новый товар привозит, свежий. И в этом ее выгода. Торговля идет более шустро.

Очередная «технологическая карта» неформальных торгово-экономических практик в современной российской деревне демонстрируется здесь рассказчицей во всех подробностях. Надо сказать, что в самое последнее время эта разновидность неформальной экономики выглядит как заметно поблекшая. Списки должников с магазинных дверей исчезли. Но не потому, что институт должников сегодня себя изжил. Напротив, должников потенциально прибавилось, многие сельские жители не в состоянии систематически прокормиться целиком из торговой сети из-за недостатка денежных средств. Поэтому люди сознательно ограничивают потребление, меньше покупают, больше налегают на продукты домашнего хозяйства, в основном на корнеплоды, другие овощи, а также на грибы, ягоды и прочие дикоросы. Можно предположить, что актуальная сельская повседневность начнет изобретать некие новые формы неформальной экономической активности. Вот что удалось увидеть в самое последнее время. Во-первых, в оставленные ради городской жизни родовые деревенские дома стали приезжать их хозяева – старики, которых дети забрали в города. Они ухаживают за посевами картофеля, луковыми грядками и высаженной капустой. Поливают рассаду, пропалывают, травят вредителей. Их регулярно навещают дети с внуками. Отдыхают от города и работают в огороде. Осенью происходит динамичная уборка и вывоз – и урожая, и стариков – на зимние городские квартиры. Во-вторых, начали регулярно распахиваться огороды, прилегающие к брошенным домам. Это делается либо соседями, либо городскими знакомыми соседей. И поэтому такой, вроде бы самовольный, захват земли не расценивается в деревне как недопустимое нахальство горожан. Цель в данном случае та же – обеспечить базовым пропитанием семью и тем самым облегчить нагрузку на семейный бюджет. Эти новые процессы порождают и необычные дискурсивные форматы. Летом 2016 года мной было записано и снято на видео несколько интереснейших разговоров со стариками, которых я про себя называю городской хозяйственной десантурой. Эти материалы ждут своего аналитического часа.

– А как в бригадах дело обстоит, я точно не знаю. Может быть, в уборочную они и получают как следует. У меня таких прямых знакомых нету. Но людей в бригадах почти нет. Резко сократилась численность. Ну, скажем, две женщины могут в бригаде работать. В столовой, на запчастях. А остальные? Остальные по станице ходят! (Горько усмехается.) Безработных сейчас очень много стало. Некоторые, когда резкое сокращение бригад произошло, встали на учет по безработице, в райцентре. Раньше в бригадах было очень много женщин. И столбики красили, и обочины обделывали, и защитки рубали, и пололи, и поливали. А сейчас огорода у нас в хозяйстве нету. Невыгодно! Свеклу перестали сажать. Морковки нету, лука, чеснока, картошки и прочего. Значит, и работы нет. И нет такого, как раньше, когда мы всей станицей выходили на расстановку и прополку свеклы. Сейчас таких работ напрочь нет. Теперь комбайны импортные. Так чисто убирают, так тщательно ухаживают, что после них одно чистое поле. Все-все механизировано и автоматизировано. Людей в последние годы просто-напросто выдавливают из хозяйственных работ. Не нужно стало людей. Вот, например, возьмем американские машины «Джон Дир». Если на наших тракторах надо было держать в бригадах сменных трактористов по пять-семь человек, то сейчас вполне один управляется. И вот что главное. Если раньше комбайны пройдут, кукурузу уберут, и потом люди целых три дня могут на это поле ходить и початки в мешки складывать – до дому, до свиней и кур. Могут силос заготавливать. А сейчас так чисто убирают, что в поле ни одного початка не видно – ищи не ищи. Люди походят-походят и возвращаются домой пустые и грустные. Современная техника работает без потерь. Так что в бригадах очень помалу народа осталось. Люди на сторону уезжают в поисках работы. А что ж делать?! Вот, мой сын Женя, например. Он поехал в Адлер, в Геленджик, на побережье – укладывать и катать дороги. Некоторые люди в другие колхозы перешли, некоторые дома сидят, иные поуезжали и вахтовым методом работают. Так что работы у нас стало гораздо меньше, чем, скажем, десять лет назад. Работают где придется! Либо дороги строят, либо на строительстве. Но в далекие страны, в Тюмень, на Север, сейчас уже не ездят. Нет мест. Только что по Краснодарскому краю устраиваются как-то. А многие дома сидят. Многие пьют. И раньше люди у нас пили, но тогда с пьяницами как-то справлялись. Была участковая милиция, и она с пьяницами работу постоянно вела. Ловили их, заставляли косить обочины, красить и чистить столбы, убираться в парке. Поймают пьяного, протокол составляют – иди, работай на благо станицы. А сейчас они просто по улицам болтаются. Теперь такого нет, чтобы милиция вместе с местной администрацией с пьяницами работала. Вообще, люди стали замкнутые, сидят по домам, свое хозяйство в основном нянчат. У народа сейчас одна мечта – выпить и забыться. Зато показуха вовсю процветает. Вот, запретили детям после десяти часов вечера без родителей на улице бывать. Кого поймают, штрафуют. Вообще, колхоза как сильного фактора жизни станицы не видно и не слышно. Иногда только школе подарки дают, но это в ответ на то, что школьники помогают урожай собирать. Но вот что интересно – на день станицы чествуют предпринимателей. Тех, кто держит магазины, сферу быта. За их помощь станице. Сейчас предприниматели станице помогают. А что касается бригад, холдинга – они как-то сами по себе стали жить. Я сейчас тесно с колхозом не общаюсь, но я не слышала такого, что, мол, это и это колхозными стараниями получено или сделано. А в основном Корецкий, Филоненко, Света – они держат магазины, мастерские. Вот они деньги на станицу и дают. Рынок построили, навесы понаделали, остановку организовали, маршрутка у нас сейчас ходит в Каневскую. Не так давно открыли похоронное бюро. Это очень удобно. А то ведь как получается: умер человек, а ни гроба, ни цветов, ни лент. Пойдешь к художнику-алкашу – напиши ленту покойнику! А он то криво написал, то забыл, то не успел, то буквы перепутал. А сейчас умирать удобно стало – контора под боком. И не надо в Каневскую тарахтеть! Это частная похоронка. Приемщицей там работает местная девочка, а все остальное ведут какие-то не наши. Наверное, каневчане… Вообще, я хочу сказать, что общей информации стало как-то значительно меньше. Скудно с этим нынче. Раньше все жили общей жизнью, все знали друг о друге. А сейчас даже про зарплату молчат! Спросишь иной раз, а тебе ответят: «Ой, а зачем оно тебе надо…» Сюда иной раз приезжают северяне, с востока тоже едут. Покупают здесь дома и живут. У нас в станице появилось двое негритят. Мама их была за африканцем замужем, потом они разошлись. И она месяц назад к нам приехала, привезла двух черненьких. В седьмом классе учатся. Такие приятные, приветливые, обходительные. Ну что ж, это ненадолго – здесь их быстренько обучат, как надо разговаривать по-нашему! (Смеется.)

Этот фрагмент может быть предъявлен как еще один пример так называемого дискурса поколенческой печали, который я пытался проанализировать в сравнительно недавней публикации[51]. В ней содержится целый ряд крестьянских высказываний, характеризующих состояние того удручающего безвременья, которое установилось после того, как по сельской России с ударным напором прокатилась и довольно быстро улеглась волна аграрного реформирования. Она оставила после себя не совсем привычный, заметно разграфленный пейзаж – островки вызывающего, жирного, демонстративно-пышного цветения и зоны угнетенной бытийной серости и социальной оцепенелости. На этом фоне светлым пятном стало появление в станице филиала похоронной конторы. Рассказывая об этом, Люба сардонически усмехнулась: «Умирать удобно стало…» Вероятно, суть наступившего безвременья – это когда люди биологически живы, даже по-своему активны, но истинного времени нет. Ведь подлинное «время есть только там, где есть новое»[52]. В рассказе Любы некая новизна вроде бы просматривается. Но какого рода эта «новизна»? Вслушиваясь в нарратив, можно почувствовать, что она, старательно перебирая феномены негативной станичной «новизны» («сократилась численность», «безработных очень много стало», «не нужно стало людей», «люди на сторону уезжают», «люди стали замкнутые», «раньше жили общей жизнью, все знали друг о друге, а сейчас даже про зарплату молчат»), тотчас дискурсивно полагает все это – в силу непросматриваемости иных, хоть немного обнадеживающих обстоятельств, – остановившимся, затвердевшим, чуть ли не пожизненным. Новые навесы, рынок, похоронная контора и маршрутка в райцентр здесь, что называется, не в счет, так как все это не новизна, а предчувствуемая, как правило, казенная программа. Дискурс окончательной закругленности жизни как-то странно напоминает о циклическом характере крестьянского бытия, о его привычных повторах. Подлинное же время обретается в появлении небывалого. Скачки разрывают круговые траектории. И в дискурсах крестьянских «отцов» мы могли расслышать потрясенность от коллективизационного перелома, который мигом внес небывалые жизненные порядки, так обрадовавшие крестьянскую бедноту («В колхоз наши не хотели, а потом оказалось-то хорошо! Потом оказалось так: в колхозе кормить стали, варить стали…»). Поэтому органически свойственный крестьянскому сознанию дискурс хозяйской инвентаризации ближайшего мира оборачивается в поколении «детей» дискурсом его равнодушного замораживания, его остановки и даже небрежения им. И в этом смысле Люба весьма наблюдательна: «…люди стали замкнутые, сидят по домам, свое хозяйство в основном нянчат. У народа сейчас одна мечта – выпить и забыться…»

– Ой! Внук у меня теперь есть. От старшего сына Жени. Ну это, вообще, – смысл жизни. Женя с молодой женой живут на Московской. И я к ним захожу, когда с работы или на работу хожу. Это по пути. Бывает, я на работе говорю: «Девчонки, прикройте меня, я к внуку сбегаю на полчасика!» Пришла, по хозяйству помогла, перекусила и опять до школы побежала. Они там живут на квартире. Газа нет, они дровами топят. Когда я к ним прихожу, то я что-то с собой обязательно приношу. Но никогда сразу им это не даю. Я принесла, я положила, я улыбнулась, я наигралась с внуком и только потом отдаю им то, что принесла. Женька мне: «Мам, а что ж ты сразу-то не даешь?..» Я ему: «Женька, не лезь!» Это что же получится? – он будет меня ждать только из-за того, что я ему что-то принесу?! Так что я сперва наиграюсь, а потом уж даю то, что принесла. Я сейчас многого, что в станице происходит, не знаю. Я целиком и полностью в домашнюю жизнь ушла. Раньше, когда я работала в санатории, там какая-то общественная жизнь происходила. И меня моя домашняя жизнь в то время как-то угнетала. Все дома, дома и дома. А теперь я получаю удовольствие от своих домашних дел. Я что-то важное-полезное сделала, посмотрела – эх! Я все-таки это сделала! Все блестит, все сверкает! Мне говорят: «Любка, вот ты поразогнала детей, ты еще будешь плакать. У тебя будет одиночество горькое…» А я им говорю: «Я не буду плакать!» Я говорю: «Вы жили с тремя детьми? Вы в одиночку поднимали их? Нет! И не говорите за это». Вчера в станице праздник был. Концерт организовали маленький, музыку заводили. Но все равно такой радости, как раньше, я не почувствовала. Какая-то казенщина во всем проглядывает, как будто все это для чужих людей делается. Правда, развлекалок стало больше – батуты детские привезли, машинки электрические, шары надували легким газом, шашлыки в двух местах жарили. Но все равно как-то казенно. А раньше мы все сами делали, сами придумывали номера, сами пели, сами готовили. Весело было, не забудешь. А сейчас все какое-то казенное, частное, искусственное. А раньше все собирались, стояли, хлопали, свистели! А сейчас посмотрят и идут мимо. Ну встали, оглянулись, пошли до хаты. У нас теперь одна «Единая Россия». И я тоже там. Вступила. Но партбилета нету! Не досталося. (Весело смеется.) У нас тут дюже агитацию вели – надо, девочки, в партию вступать. Это нам директриса в школе говорила. Она, вообще-то, тяжелый человек, и из-за нее многие учителя поуходили. А у меня с ней отношения более-менее нормальные. Почему? Рассказываю. Вот, идет она утром на работу, в 7:15. Я протираю подоконник. Она: «Здравствуй, Люба!» Я: «Здравствуйте!» И пошла. А я ж вижу, настроения у ней нет. Но она идет и видит, что я работаю. Поначалу я все время огрызалась. Ведь у меня санаторская привычка выработалась – я всю территорию вылижу и тогда успокоюсь. А в школе иное. В школе вымоешь, а дети тут же насорят. И она мне пеняет. А я, понятно, огрызаюсь: «Ведь я только что вымыла!» А теперь я приспособилась. К детям привыкла. Я уже знаю, что мне от какого ребенка ожидать. С маленькими полегче, можно их приструнить, можно их поругать, они больше боятся и больше слушаются. Ну и к старшеклассникам я приспособилась – я теперь вижу, что от каждого из них можно ожидать. Вот, за эти два года, как я уборщицей работаю, я поняла: «Так, вот Петя прошел!..» Надо срочно пойти за ним следом – я что-то не очень ему доверяю. И правда – он то бумажку бросит, то огрызок швырнет: яблоко, грушу, сливу. И футбол целый день. Огрызки и бумажки постоянно пинают. На полу – огрызки растоптанные, корки, шелуха, бобки. И это называется – дети у нас голодные. Родители платят за питание по 200 рублей. Это примерно по десять рублей в день. В столовой дают когда котлету, когда сосиску, когда сыр с хлебом. Яблоки, мандарины, пряники. А я сейчас свою специальную тактику выработала. Не успеет директриса сказать: «Люба, ты видела, там намусорено?» Я отвечаю: «Сейчас пойду, все сделаю!» Спокойно ей отвечу, и она уже не злится на меня. И вот эта самая директриса предлагала нам, уборщицам, вступать в «Единую Россию». Уговаривала: «Девочки, вы ж должны понимать, что мы лицо Привольной!» И мы писали заявления, вступали в партию. Членские взносы сперва заплатили, а сейчас перестали. Ох, мы за те взносы так ругаемся! И от нас отстали. А взносы-то небольшие – по два-три рубля в месяц. Некоторым партбилеты дали, а вот нам они не досталися. Мы спрашиваем у директрисы: «А нам что эта партия дает?» Она стоит и говорит: «Стабильную работу…» И вся наша смена уборщиц вступила в партию. А другая смена не вступила. Но работаем так же. И мы и они. У нас в станице две партийных ячейки. На собраниях говорят, что мы победим, что наша партия лучше всех. И я там однажды за взносы поругалась. Говорю, что, мол, я получаю 2900 рублей и должна платить три рубля. А учительница получает 15 000 рублей, и тоже обязана трешку платить. Где ж справедливость? Ну отстали. Сказали – заплатите по пятьдесят рублей за полтора года. Ну мы один раз заплатили, а к нам опять лезут – пришла пора партийные взносы платить! А мы им: «Да идите вы в баню со своими взносами!» И не стали платить. Так что я партийного билета не имею, взносы не плачу. А на собрания, если позовут, могу и сходить. Мне кажется, что Медведев делает то, что скажет Путин. Это сразу видно. Но мне в них обоих нравится то, что и тот и другой читают без бумажки. И они все знают. А ведь удержать такую большую информацию в голове, – это надо уметь! Вот плохо, что свободы выбора работы стало совсем мало. Пойти куда-нибудь, устроиться, вовсе невозможно. Никто не берет. Зато, мне кажется, для разгульной жизни свободы полно. Конца и краю нет. Везде свободно все продается. Никто не хочет работать. Но все равно – жизнь скучнее стала. Люди как-то сомкнулися вокруг самих себя, в своих семьях. И это проявляется и в общих станичных делах. Вот, например, такой был случай. Когда выбирали главу местной администрации, Скорохода, я на собрании поднялась и говорю: «Вот вы стараетесь дороги поправлять – спасибо вам за это. Но вот на нашей улице как были ямы, так и осталися. У меня муж на такой яме 17 лет назад разбился, а яма та до сих пор цела…» Сказать, что в станице нет денег, – не скажешь. Даже вот у людей, – такие дома выросли, заборы поставлены кирпичные, клумбы роскошные перед дворами. Вроде богатеют люди сами по себе. Но не все, конечно. Тот, кто работает, тот не бедствует особо. Если я не работаю, то на что я буду делать?! Вот, если я ободрала этот забор, зачистила его, но нет у меня денег покрасить его. И я его не покрасила! На это нужно минимум полторы тысячи. И люди скажут: «Эх, Алка, – забор не покрасила!» Но я все равно его весной покрашу, а то перед людьми неудобно. Вот у меня дымарь был не штукатуренный и не побеленный. Я загнала туда Лешку, он отштукатурил этот дымарь, а уж побелила я его сама. А то ведь перед людьми как-то неловко. Так что нельзя сказать, что у станичников денег совсем нету. Каждый поддерживает свой дом, каждый старается – по своим финансам, конечно. Но вот сама станица заброшенная стала. Вот, кто должен в станицу деньги влаживать? Разве я, скажем, на ремонт клуба могу взнос сделать, с моим-то достатком? Я только что свожу концы с концами. Раньше колхоз что-то делал, а сейчас он распался. И в сельсовете постоянно денег нет. Станица стала серая, унылая. Людей не видно. Но тут дело еще в том, что многие купили машины и ездят, а не ходят. Многие пересели с велосипедов на мопеды. Очень много женщин ходят на водительские курсы. Сейчас у нас третий или четвертый поток, человек по двадцать женщин. Учатся сдавать на водительские права. А ведь обучение дорогое – тысяч двадцать пять стоит! Но все равно учатся. Чтобы пешком не ходить. (Смеется.)

Только что перед нами предстал органически свойственный рассказчице, буквально круговой обзор разнообразных обстоятельств повседневной станичной жизни. Люба видит все – от погруженной в раздумья школьной директрисы и озорника Пети до своего крохотного внука и президента России Медведева с премьером Путиным. Такого рода феноменологический размах указывает на фундаментальное качество дискурсов, в частности, крестьянской повседневности. Мир в них фактологически разнообразен, но не разнороден. Взятый в дискурсивной проекции, этот мир принципиально однороден, поскольку в нем нет второстепенного, окольного, пустякового. Нет в нем и абсолютно центрального, определяющего, приоритетного. Этот мир не нуждается в придирчивой, переворачивающей разборке и дискурсивно явлен как он есть, сплошняком – «как выпало». И вот что примечательно – многие нарративы, выговариваемые «голосами снизу», поразительно напоминают по своей выстроенности достаточно обширный корпус художественных текстов второй половины XX века, который жанрово был обозначен литературоведами как вещизм (или шозизм, от фр. chose – вещь), как «поток вещей». Один из видных представителей этого направления, Ален Роб-Грийе, писал: «Мир не является ни значимым, ни абсурдным. Он просто есть». Литература «вещизма» в свое время явилась результатом поисков новых жанровых форм, в частности нового романа (антиромана). Этим была занята, в частности, французская интеллектуально-художественная элита (Мишель Бютор, Натали Саррот, Клод Симон). Бывают «странные сближения» и крайности сходятся. Деревенская домохозяйка и школьная уборщица Любовь Курановская тоже может (пусть факультативно) войти в этот список. Она в нем принципиально не посторонняя. Но в отличие от программной писательской позиции, заставляющей обдуманно изготавливать, производить, составлять текст, наша рассказчица свободно, без задней мысли, простодушно и поэлементно разворачивает перед заинтересованным слушателем дискурс нерассуждающего приятия текущей картины ее мира – хотя и не слишком просторного, но родного, станичного, не однажды пройденного вдоль и поперек.

– Раньше как ходили в гости? Запросто. И на стол ставили, что есть в доме. Всему были рады. А сейчас? Сейчас специально думаешь, что на стол поставить. И ты сама, и те, другие, которые к тебе в гости придут, – думаем, и стараемся, и ожидаем, чтобы стол был шикарный. Неудобно, когда у тебя на столе ничего особого нет. Хотя сама я могу приготовить хороший стол только из своих продуктов! (Смеется.) Вроде люди как-то и не сильно бедные стали, но как-то ужимаются. В расходах, в покупках. Рынок у нас стал такой, что на нем иной раз и не продашь ничего, люди не берут. Стоят продавцы, а к ним не подходят. Да, много поменялось. Я гляжу на людей, удивляюсь. Думаю: ну вот, стали люди побогаче. Казалось бы, расслабиться можно. Погулять в свое удовольствие. Но – наоборот, все как-то замкнулись. Непонятно мне это. Чем богаче живут, тем безрадостней становятся. Скучно им! И потом, вот что стало заметно. Те, кто «поднялся», стал дружить с другими, а прежних друзей позабыли. Кто, наоборот, опустился, тот тоже сменил круг общения. И не потому, что так надо. А потому, что так само собой получилось. Например, взять моих кумовьев. Они по отношению ко мне очень высоко поднялись. Но мы с ними много лет дружим, и они ко мне не поменяли отношения. И мы общаемся. Так вот, мне соседка однажды говорит про них, про кумовьев: «Чего ж им не жить? Она пошла в магазин и накупила, что душа ее хочет! С такими-то деньгами!..» А я отвечаю: «Да, они предприниматели, да, у них есть деньги. Но ты, соседушка, ночами спишь, а она глаз не смыкает, у телефона сидит, пока он едет в станицу, груженый бензином или соляркой. Ведь не дай бог, если что случится на дороге!» Я говорю: «Ты спишь, а они до сих пор свиноматок держат, быками занимаются. До сих пор! Так что ж ты завидуешь?! Не спи! Заводи свиней, быков. И крутись! И богатей!» И вот она завидует – у них все есть! Так работай и ты! Не начинай за многое хвататься. Начинай со своего хозяйства, чтобы себя вдоволь прокормить. Смотришь: лишнее появилось, продать можно. А она сама не работает, а на людей завидует. Я, например, не завидую. Я не могу ничего продать со своего хозяйства. Но получилось так, что я картошки в прошлом году продала со своего огорода триста килограммов. Это много для меня. Я, вообще-то, не привыкла продавать. Но пытаюсь. Я масла продавала в прошлом году, я яйца всю зиму продаю. Скупщикам приезжим. Зимой яйца идут по тридцать рублей, а сейчас, по осени, – двадцать пять рублей десяток. У нас тут кризиса экономического меньше в том плане, что у нас всех очень много своего. Я имею в виду огород, живность – свое хозяйство. Я, конечно, вкладываю труд свой. Но у меня полный подвал закаток. Консервов. Потом, у всех почти по станице есть земельные паи. А это и зерно, и масло, и сахар, и мука. У нас свой инкубатор. Если у тебя нет денег, ты идешь, берешь в долг цыплят, гусят. Они растут, а ты постепенно долг возвращаешь. Яйцо свое. Я так думаю – кто не ленится, тот выкрутится. Даже если не брать такое хозяйство, как у меня, сто курей, а, скажем, двадцать. Любая старушка может два десятка курочек держать на яичко, а петушка – чтобы зарезать. Цыплята в этом году стоили сто пятьдесят рублей за десяток. Люди наши берут потребительские кредиты – чтобы купить музыкальную аппаратуру, купить культиваторы, землю рыхлить. Тогда за пахоту платить не надо. Моторчики всякие покупают, чтобы качать воду, чтобы обрезать. Так что берут мелкие кредиты, которые вернуть можно. А крупные кредиты брать боятся – не потянут их люди. Я вот на свадебный подарок кредит брала и по тысяче шестьсот рублей выплачивала. Очень это для меня тяжело! Еле выплатила. А подарок был такой: холодильник с морозильной камерой и микроволновая печь. А свадебные расходы – это само собой. Я сама и самогонку варила, и продукты на стол брала из хозяйства, и готовила. Но остальное? Я сказала Жене и невесте: сами платите за свадьбу. Хватит с меня и того, что я семнадцать тысяч кредита взяла вам на подарок. Так что крутитесь! И вот когда я своим пацанам отказала во всем, они начали крутиться. Смотрю: один за семью взялся, работает, помогает. Другой работу активно ищет. В Краснодар уехал, цепляется там за заработки. Это чтобы у меня не просить и свою мужскую гордость соблюдать. И как-то легче жизнь пошла. Психологически. Я всегда ощущала себя, что мне как-то постоянно неудобно перед детьми. Как-то стыдно. Вроде я все время должна им что-то давать. У них же денег нет. А что потом мне с долгами придется расплачиваться, тянуться – это второй вопрос. Иногда прихожу к ним, а они шикуют, когда получают деньги за работу. А я злюсь на это расточительство. А потом я сказала себе: Люба, не давай им денег. Сумку собери из того, что вырастила сама на грядке. Но насчет денег – окороти себя. А если им срочно деньги нужны, я им в долг даю, на определенный срок. И велю им точно вовремя рассчитываться. Но я сама на это дело чаще всего деньги одалживаю, перезанимаю. Чаще всего у своей кумы. Она меня всегда выручает. Без всяких процентов. Тут как бывает? Вот она приносит денег, дает. Я: «Кума, тебе точно не надо самой?» Она: «Ты возьми. Вдруг ты не выкрутишься?» Я беру. Потом отдаю и тут же звоню: «Кума, ты еще не растратила деньги, которые я тебе вернула?» – «Пока нет». – «Хорошо, я сейчас опять за ними приду – невыкрутка у меня!» (Смеется.) Но я, конечно, стараюсь долги отдать сразу, чтобы они на мне не висели. Ведь и к тому, что на тебе долг висит, тоже привыкнуть можно. А эта привычка, я считаю, – шаг к финансовой смерти. Вернее, к психологической. Я еще ни разу на долгах не висела. И нигде не висела. (Заливисто хохочет.) У нас раньше на многих домах висели таблички: «Почетный человек, заслуженный…» А в этом году только четыре дома объявили такими. И из них я лично два дома знаю. Что это за дома? Маленькие, ничего особенного в них нет, только порядок. А могли бы назвать дома, которые кирпичные, которые с клумбами. Но не назвали. Я так думаю, что дали за то, что человек именно работает возле своего двора. Не за то давали, что человек может выстроить, а за то, что возле дома порядок, аккуратность, клумбочки. В общем, следы заботы и работы видны всякому. А всяким крутым, богатым – тем не давали. Сейчас вроде бы и ничего, сносно стали мы жить. В последнее время. Но для молодежи никакой перспективы не просматривается. Вот я одна, а их у меня трое. Что я им могу дать? Раньше – сложилася родня кучкой, хатку какую-то молодым стелюпали, и живут молодые. Или, скажем, кто-то помог, ссуду взяли в колхозе и справились. А сейчас? Какую ссуду надо взять, если хата стоит у нас миллион! Это какая же зарплата должна быть у сына, у Жени, чтобы свою хату поставить. А цены на жилье? Я бы не сказала, что они дюже упали. Оно ж, видишь, край у нас богатый и народ из России к нам тянется. Паи земельные, раньше их только задешево можно было сдать. А сейчас неплохо – не меньше ста тысяч рублей пай стоит. У Лены есть кусок пая, половина. От покойного отца. И она, когда поменьше была, говорила: мама, сколько он стоит? Давай его продадим». Я ей: «Я тебе так продам, что ты будешь лететь отсюда без остановки, кувырком!» Деньги – это вода. Р-раз – и их нету. А пай – это корма, масло, сахар. И все это сначала мне, твоей матери, потом тебе, твоим детям, твоим внукам. Что такое пай? Это маленький кусочек земли. Его нет смысла обрабатывать, его нет смысла брать в аренду самому. Но бригада, где у тебя этот пай числится, тебе за него обязательно что-то выделит. А у некоторых этих паев знаешь сколько много?! По наследству досталось, давали на всех, кто работал в колхозе на тот момент, когда паями наделяли. А бывает и так, что человек до сих пор работает в колхозе, а пая у него нет. Почему? Да просто не попал в тот год, когда паи раздавали. Вот мне ж на Ваню пай не давали. И тут одна женщина мне позвонила: иди, мол, оформляй Ванин пай. Я ей: «Да ведь не дают же!..» Она: «Не разговаривай, иди и оформляй!» Я, правда, оформляла его месяца полтора. Потому что нужных документов на него не было. Но все-таки сделали. И мы Ванин пай с Леной поделили. Я – как жена, а Лена – как дочь и наследница. Поэтому у нас два пая – мой и Ванин, с Леной пополам. Но все это идет в одну ж семью. Так что Лена может взять документы и продать свою долю пая. А я ей: «Только попробуй!..» Но у нее сейчас с мозгами все в порядке стало. Она его не продаст. Но все время интересуется: «Сколько земля моя стоит?» И даже если она в будущем не будет работать в хозяйстве, даже если она в город жить уедет – приехала, получила долю и уехала. Не нужна ей натура? Пожалуйста, сдала, получила денежный эквивалент – и свободна. Вот Вовки Курановского, первого моего мужа, покойного, до сих пор паевая земля не оформлена, и его пай болтается где-то. Кому-то прибыль приносит.

Это был заключительный фрагмент устной повести Любови Курановской. После 2012 года, когда он был записан, мы несколько раз приезжали в Привольную и подолгу разговаривали с нашей постоянной респонденткой. Везли ей нехитрые хозяйственные подарки, сами ощущали на себе ее щедрое и вместе с тем строгое гостеприимство. Рассказы Любы не стали дискурсивно иными – в них сохранилась их особенная бытийная энергетика, в них остался неистраченным запас экзистенциального упрямства, и в то же время они не впитали из воздуха времени настроение некоторого цинизма, социальной вялости и обездвиживающей искушенности. Но стало заметным, что в ее новых повестях слегка упал градус былого жизненного азарта, биения, импульсивного рвения. Повеяло мудрой успокоенностью. Дискурс прежнего «кругового обзора», – когда Люба с крестьянской обстоятельностью, буквально поэлементно перебирала и укладывала по порядку актуальные жизненные обстоятельства, – приобрел черты гораздо более выверенной, подчеркнуто рациональной, продуманной акции, чем три и тем более десять лет назад. Закончив очередную беседу и выходя из ее дома, я не раз ловил себя на том общем впечатлении, которое можно свести к формуле: «Люба стала говорить, как по писаному…» Почему так? Попытаемся ответить на этот и смежные с ним вопросы.

Итак, подрос ли за промелькнувшие двенадцать лет обобщающе-аналитический уровень как всегда обстоятельного и детализированного дискурсивного потока Любови Ивановны Курановской? Или же перед нами снова – классический крестьянский дискурс с его невозмутимой событийной панорамностью? Какими новыми качествами обогатилась эта свежая дискурсивная практика Любы? Каким образом ее можно истолковать? И если, следуя упомянутому выше совету Мишеля Фуко, и «беря за исходную точку сам дискурс, его появление и его регулярность, идти к внешним условиям его возможности, к тому, что дает место для серии этих событий и что фиксирует их границы…», то что именно обнаруживается в этом дискурсивном пространстве?

Отвечая кратко, можно сказать, что в нем запечатлен новый, раньше не столь рельефно обозначенный, облик социально-экономического и политического деревенского пространства. Новизна эта в очевидной агонии тех институций, которые удерживали крестьянскую повседневность в ее традиционных параметрах. Сворачиваются и на глазах умирают производственные структуры, улетучиваются традиционные профессии, усыхают штатные расписания с перечнем привычных и желанных рабочих мест, закрываются местного происхождения торгово-сбытовые учреждения и промысловые структуры.

Одновременно эти годы – время медленного, но ощутимого свертывания капиллярной сосудистой сети межсемейных связей, обеспечивающих процесс воспроизводства крохотной, но животворной экономики домохозяйств. Разумеется, на место умирающих приходят модернизированные структуры, вход в которые жестко регламентирован, затруднен и порой просто дорог. Заметно регламентируются и формализуются отношения с агрохолдингом, бывшим колхозом (устройство на работу, аренда земельных паев, нормы натурального расчета и др.). Получается, что социальный крестьянский мир систематически и неуклонно выдавливается в иную, чем прежде, незнакомую и необжитую, чужую среду повседневного существования. Эта смена декораций предвещает наступление очередного акта жизненной пьесы. Вероятно, в сельских глубинах России происходят процессы, в своей основе родственные тем, какие можно наблюдать и в целом мире. О них выразительно писал англо-германский социолог Р. Дарендорф. «Современный мир во многих отношениях – весьма неуютное место, открывающее новые шансы, но при этом разрывающее старые связи, без которых жить все-таки трудно. Все сословное и застойное исчезает, все священное оскверняется. Появляются воспоминания, идущие из самых недр истории, воспоминания об утраченной теплоте гнезда старых социальных взаимосвязей. Люди теряют опору, которую им могут дать лишь глубинные культурные связи; в конце концов уже все идет не так, все становится равнозначно, а следовательно – безразлично…»[53].

Уж не об этом ли простодушно, обстоятельно и с некоторым удивлением рассказывает Люба Курановская? И не отсюда ли та необычная для ее добросердечной натуры экзистенциальная «злость» Любы, о которой она откровенно поведала в начале своего нового рассказа? Скорее всего, это так. Кстати, этим же «безразличием», которое не было симптоматически свойственно прежним порядкам станичного бытия, питается скука и отчужденность, о которой не раз упомянула наша собеседница. И вероятно, отсюда же то ощутимо встающее в дискурсе Любови Курановской экзистенциальное одиночество, которое объясняется отнюдь не только тем, что ее подросшие дети вылетели из семейного гнезда и перекочевали в более просторный в сравнении со станичным мир.

Что же впереди? Как, в каком направлении будут меняться формы и нормы дискурсивных практик новых (условных, модернизированных, «ренессансных») крестьян? Время покажет. Вместе с тем намек на грядущее развитие уже не подлинно крестьянских, вполне традиционных, а неких полисистемных, комбинированных, многополярных негородских социально-экономических миров, то есть, в сущности, указание на возможные линии эволюции современного социума также содержится в упомянутой выше работе Р. Дарендорфа. Вот как формулируется эта обнадеживающая диагностика: «Новая жажда аутентичности питает поиски реальных, а не формальных отношений, т. е. легитимности, обусловленной греющим душу ощущением перманентного дискурса, а не правом и институтами, на нем основанными»[54]. Примечательно, что автор терминологически обращается здесь именно к «дискурсу» как форме и способу самопонимания и самоутверждения субъекта. Обращает на себя внимание также и то, что в авторской мысли растворен оптимизм, укрепляющий разум и ободряющий душу.

Ральфу Дарендорфу и хочется, и следует верить. И поэтому наша забота – постараться поискать эти «реальные отношения». Последние непременно проявятся, развернутся. Они покажут себя в череде событий изменяющегося крестьянского мира, отпечатаются в его длящейся нарративности, зримо проступят в многообразии его изъявительных, в том числе – дискурсивных форматов.

Заключение

С чего начинать такие поиски? Вероятно, с формулирования общего понимания неких существенных черт тех миров, которые феноменологически развернулись перед нами в «голосах снизу», и которые были запечатлены в особом измерении – в их дискурсивной проекции. Каковы эти миры? И что же такое – «мир»? «Мир имеет место в нашем бытии как мелодия присутствия». «Мир – это согласие, в котором только и открывается целое…»[55]. Кажущаяся метафизическая зыбкость этих определений, их причудливый аналитический импрессионизм не затуманивают, а наоборот, решительно чистят познавательное пространство, освобождая его от чуть ли не полуавтоматического истолкования мира как «навала», как единства всего, взятого без пропусков и исключений. Мир – это не круговой метрический объем, а настроение человеческого присутствия. Каков же мир «голосов снизу»? В чем его дискурсивное «согласие? Можно ли познавательно ухватить накрывающую этот мир «мелодию присутствия», которая, каждый раз в своеобразных, но по тональности совпадающих, аранжировках расслышивается в хоре этих, как правило, тихих, далеких от распорядительного напора, голосов?

Общее впечатление от тех жизненных пейзажей, которые были развернуты «голосами снизу», и где мои собеседники пытаются воспроизвести некий понятный и выровненный порядок собственного бытия таково: тихомирность. Это слышно в самом тоне, в настроении их рассказов. Как бы ни вихлялось колесо социально-экономической жизни, какие бы грозы ни громыхали над их самодельными избами, крестьяне не сокрушаются, не поддаются тоске, не содрогаются в рыданиях. Помните формулу Ирины Кирилловны Ситкиной: «Какое-то покорение…»? Конечно, такое подытоживание – только часть правды. Это – не что иное как плотное дискурсивное «покрывало» разнообразных форм обыденного сопротивления крестьян, подробно описанных, в частности, американским социальным антропологом Джеймсом Скоттом. Он называет крестьянское «непокорение» «оружием слабых». «Слушаю, но не повинуюсь», – вот его кратчайшая формула. Дж. Скотт пишет: «Обычное поведение крестьян в периоды спокойствия рисует нам картину смирения, страха и осторожности. Напротив, крестьянские восстания выглядят как проявления животной ярости»[56]. Но даже в ожесточении классовой борьбы лозунги восставших крестьян выглядят порой весьма необычно. Например, в «Воззвании Волчихинского районного штаба повстанцев к окрестному населению» (Алтай, 1920) мы читаем следующий лозунг: «Да здравствует свобода, равенство, братство и любовь!»[57] (курсив мой. – В. В.) «Любовь» залетела в этот лозунговый политический дискурс не иначе как из дискурса крестьянской бытийной размеренности, из обыкновения. И мы вряд ли ошибемся, утверждая, что в целом люди деревни тихо и мирно принимают свою судьбу, непрерывно и привычно присутствуют в заданных им координатах существования, вполне и умело захватывают их и сами непрестанно и упорно пребывают в этой захваченности.

Но не парадокс ли это, – если вспомнить о всем том, невыносимом и порой смертоносном, что суммарно выпало на их долю? Откуда такая бесчувственность? Как возможно такое (в нашем случае дискурсивное) самоурезонивание? Почему в «голосах снизу» окорачиваются резкие выпады? Отчего в них нет ни заметных восторгов, ни ожесточенных проклятий?.. Задумываясь над ответом, проще всего было бы здесь вспомнить горький вздох Лермонтова – «страна рабов…». Однако разум, питаемый «умным чувством», протестует. И пока еще рановато махнуть рукой, мол, – «прощай, немытая Россия». Поэтому попробуем зайти в эту не очень радостную тему, что называется, издалека. В лекциях о Людвиге Витгенштейне В. В. Бибихин сформулировал одно примечательное свойство сознания, имеющее, как мне кажется, отношение и к пониманию крестьянских жизненных миров, взятых, в частности, в их дискурсивной проекции. Он сказал: «Древние были не такие глупцы, чтобы распутывать как оно все устроено. <…> В обращение с софией, автоматом мира, входит не копание в ней. Оставьте, черт возьми, эту вещь в покое. Что нас по-честному только и касается, это славно-скверно, да-нет, хорошо-плохо; это одно важно и это одно должно быть важно, разобрать, что хорошо, что плохо»[58].

Совет хорош. Автоматика повседневности сторонится хладнокровного аналитического размонтирования – это занятие специальное, факультативное. И впрямь, – разобрать, рассудить и разложить все наличное по некоему, заранее предположенному порядку, это, в первую очередь, работа людей науки и, отчасти, философов. Здесь они, что называется, дома. Эта работа требует специальных, именно распутывающих, умений. А вот в нерефлексивных, нерассуждающих сообществах таких сосредоточенных «копаний» в замесе «хорошо-плохо-славно-гадко» инстинктивно сторонятся, держатся от них поодаль. Мало того, – подобного рода обыкновения естественно оседают в языке как среде человеческого осуществления. Язык держит их крепко и памятливо. Поэтому дискурсы крестьянской жизни лишь изредка, стеснительно, кое-как, – и, как правило, вынужденно, то есть когда сельских людей об этом специально и настойчиво расспрашивают, – пробуют разместить в своих естественных форматах сколько-нибудь развернутый разбор причин и факторов «скверности» либо «славности» крестьянского повседневного существования. В повседневных разговорах от таких «аналитических» процедур смущенно отнекиваются. Не случайно названия подобного рода говорений не лишены негативной коннотации – «рассусоливать», «растабарывать…». Наблюдаемое отталкивание, конечно, не беззаботность и не равнодушие. Это – знак врожденной терпеливости и привычной нечувствительности к черно-белой житейской чересполосице. Это и след индукции, наведенной на мир крестьянского слова естественной уложенностью циклического земледельческого бытия, изначальной элементарной справностью порядка вещей и трудов, внезапное взламывание которых, – коллективизация, лимитирование домашнего хозяйства, сселение «неперспективок» – настоящая жизненная драма. Это, конечно, и опасение в очередной раз «нарваться на грубость» власти, это избегание заносчивой, не допускающей прекословий, распорядительности, пренебрежительного самодурства, – того, что в греческой мифологии обозначалось словом hybris («наглость, своеволие, нахальство, дерзость, бесчинство»).

Соответствующие предустановления систематически проявляются и в крестьянской пословичной афористике: «От добра добра не ищут», «Не буди лихо, пока оно тихо», «Кто меньше толкует, тот меньше тоскует». И – пушкинское, услышанное из народных пространств: «Воды глубокие / Плавно текут. / Люди премудрые / Тихо живут». Подобного рода настроение широко разлито и в дискурсах корневых крестьянских миров, тех сельских сообществ, в которых еще жива память о деревенской общине, когда в систематическом заводе были и сельские сходы, и послеуборочные заботы о содержании и наполненности страховых мирских амбаров, и общие работы по чистке речек, родников, окрестных лесов, и удобрение сенокосов, и ежегодное обихаживание оврагов, ненадлежащих обрывов и опасных своей крутизной склонов. И эти «хорошо-плохо», «славно-скверно» фигурировали в крестьянских мирах не как восторги, сетования, злоречия, а как события, факты, поступки, дела. Как молчаливо, согласно принятые сгущения и слои бытия, образующие цельность мира.

Перейдет ли все это в будущие крестьянские миры? Или же это знак безвозвратно минувшей жизни? Умолкают ли один за другим дискурсивно настроенные на традиционный речевой лад «голоса снизу», вытесняясь нынешней, сплошь поливалентно-ловкой и пресной скороговоркой? Ведь если суммировать выводы ряда ученых (демографов, социальных географов, специалистов по социологии села), если обратиться к собственным наблюдениям, то можно убедиться, что сегодняшняя деревня как пространство традиционного крестьянского природопользования постепенно исчезает. На ее место приходят новые формы ведения хозяйства. Поднимаются и вырастают новые люди, появляются новые хозяйственно-экономические практики. Соответственно – возникают и выговариваются новые дискурсивные практики, демонстрация части из которых вошла в состав этой книжки. По всей видимости, сегодняшняя деревня достаточно быстро становится областью перелома социального времени, местом перестройки и смены пространств повседневного существования. Этот процесс идет весьма противоречиво. И здесь важно видеть, и фиксировать не только некие закономерные, объективные параметры этого процесса, но и улавливать его промежуточные, летучие стадии. Поэтому очень важны и интересны свидетельства людей, к этим процессам причастных, эти процессы наблюдающих и пробующих уложить их в некую социально-историческую логику. Поэтому здесь, в порядке заключения и, одновременно, для возможного нового исследовательского старта, я хочу привести краткую запись моего недавнего разговора с одним из чиновников Департамента сельского хозяйства Белгородской области – человеком информированным и проницательным. Он является одним из организаторов программы возрождения и прогресса местного села. Поэтому он много ездит по районам этого благодатного края, много видит и понимает. В какой-то момент нашей с ним беседы я понял, что его оценки и мнения весьма наглядно схватывают существо той противоречивой ситуации, которая складывается в нынешней, по сути, угасающей традиционной деревне. Эти оценки, как мне кажется, проливают дополнительный свет и на тот обзор эволюции крестьянских дискурсивных практик, который я постарался представить на этих страницах.

Итак, вот этот небольшой разговор. «У нас на Белгородчине – народ ох какой не простой. Иногда присматриваешься к нему и замечаешь – вот, стоит он, улыбается. Мол, у нас все прекрасно и замечательно. А позади его хата догорает. Ну, образно выражаясь. А ему – все хорошо! Знаете, у меня есть моя собственная, личная теория по поводу того, кто он такой – современный новый крестьянин? В частности, кто такой фермер? Теория, я вам скажу, спорная и достаточно опасная. Одним словом, не одобряют ее здесь. Но, тем не менее, теория следующая. По сути дела, сегодняшние фермеры, – и те, которые работают уверенно, и те, которые работают неуверенно, но не собираются это свое фермерство бросать – они, по существу, люди абсолютно асоциальные. У меня такое устойчивое впечатление. Вот, смотришь на такого фермера и думаешь, – даже учась в школе, он, если и принимал участие в общешкольной жизни, но тем не менее всегда держался особняком. Смотришь на этого фермера – он и во взрослом своем состоянии никакого участия в общественной жизни – неважно, хорошей жизни или плохой, не принимает. Он ссылается на то, что он вечно занят. А более глубоко копнешь, внимательно вникнешь – нет, не занят он! Просто он понимает, что ему надо бы для приличия быть с народом! Но ему не в пример приятнее, комфортнее, когда он один. Если его приглашаешь на мероприятие, он отнекивается. Он отпирается и не хочет. Он лучше поедет на поле, он лучше будет стоять и смотреть на это свое поле. И не поедет на земское какое-нибудь собрание. Где много народу. Где надо с народом быть. И вот таких, асоциальных людей, – изгоев, одиночек, которым в свое время крепко досталось от общества, немало. И смысл их жизни, как мне кажется, в противостоянии, в сопротивлении. И они живут сейчас назло обществу, наперекор ему. И вся жизнь их построена на преодолении препятствий. И их нравственное кредо, как я замечаю, можно выразить в одном слове – «вопреки!» Вопреки всему!.. Я об этом хорошо знаю. Ну, прежде всего, я внимательно наблюдаю людей. Вот, приезжаешь в район, видишь – по показателям отличный фермер вырисовывается. А где он, этот фермер? Поговорить бы с ним. А мне отвечают: «Да ну его в баню! С ним каши не сваришь…» Отмахнуться от него местные вожди норовят: «Он, дескать, классный мужик, но неудобный…» Начинаешь с ним общаться, он накрывает, как водится, стол – на капоте, или в поле. Говорит: «Огромное спасибо вам, что приехали, что интересуетесь, мы рады поделиться опытом…» Но, продолжает, давайте лучше потом мы поговорим по делам, а сейчас, вот, угощайтесь. Так что на контакт они идут, – куда ж они от меня денутся!.. Они умеют поговорить, умеют подстроиться под ситуацию, под настроение гостя. И не больше. Но все это – неестественно! И не надо таких людей поощрять. И не надо на них ориентироваться. И не надо их множить. Я глубоко убежден, что сегодня, загоняя, или пытаясь с помощью каких-то организационных программ загнать людей в индивидуальные предприниматели, в фермеры, – мы идем против природы. Наши люди существа общественные. Им, нашим людям, – флаг в руки, песню, грабли на плечо и, – ни в коем случае не строем, это лишнее! – но дружным, спаянным коллективом в поля и на фермы. На работу. В семь часов утра. И чтобы он там сел на длинную скамейку, и чтобы напротив и рядом было лицо его коллеги, товарища, товарки. Которых он знает двадцать лет. И чтобы с ними можно было поговорить и о детях, и о делах домашних, и о родственниках. И выплеснуть горе, и получить заряд бодрости. И произвести обмен. А тут у нас ему говорят – ты, мол, сиди в своем огороде, в своем хлеву, на своей пасеке и зарабатывай свой миллион. Неправильно это…»

Что встает за этой красочной картинкой, созданной приметливым и наделенным к тому же правами контроля и управления областным функционером? О чем он говорит? В сущности, он повествует о двух, существующих в его сознании и, частично, в жизни, различных крестьянских мирах. Мирах, по-разному организованных, по-разному сложенных, имеющих разную настроенность. Им свойственны два дискурсивных формата, где по-разному укладываются, организовываются и проектируются эти разные миры – 1) мир «асоциального» субъекта, систематически действующего «вопреки» и 2) мир сплоченного, «дружного, спаянного коллектива» с граблями на плечах. Два мира, два дискурса. Они сосуществуют, соседствуют, в конечном счете восходят к дискурсам крестьянских «отцов» и «детей». И, понятное дело, отталкиваются от них. Таким образом, в сельских просторах разворачивается очередное пространство «укладывания мира».

Спросим себя: «Куда ж нам плыть?» Как в очередной не ошибиться в выборе путей эволюции крестьянских миров? Как расслышать и понять дискурс сельской повседневности – не уклончиво-лукавый, исполненный неверия, порой даже цинизма, и, в сущности, подрезающий жизненные корни, а, напротив, поисковый, пробно составляющий контуры нового мира? Ответы на эти вопросы могут составить предмет наших дальнейших поисков и занятий.

Примечания

1

Бибихин В. В. Чтение философии. СПб.: Наука, 2009. С. 305.

2

Там же.

3

Голоса крестьян: сельская Россия XX века в крестьянских мемуарах. М.: Аспект Пресс, 1996.

4

Калиткина Г. В. Диалектные словари как лингвокультурологический источник: опыт реконструкции традиции (статья 1) // Вестник Томского государственного университета. Серия «Филология». 2006. № 291. Июнь. С. 12–19.

5

Рефлексивное крестьяноведение. Десятилетие исследований сельской России / под ред. Т. Шанина, А. Никулина, В. Данилова. М.: МВШСЭН; РОССПЭН, 2002.

6

Каганский В. Крестьяноведение России вернулось на родину // Отечественные записки. 2003. № 2. С. 234.

7

Ястребинская Г. А Таежная деревня Кобелево. История советской деревни в голосах крестьян. 1992–2002. М.: Памятники исторической мысли, 2005.

8

Виноградский В. Г. Российский крестьянский двор: эволюция повседневного существования // Мир России. 1996. № 3. С. 3–76.

9

Виноградский В. Г. «Орудия слабых»: технология и социальная логика повседневного крестьянского существования. Саратов: Изд-во Саратовского института РГТЭУ, 2009.

10

Троцук И. В. Социологический анализ сельской повседневности: проблемы методические, гуманистические и поэтические. [Рец. на книгу: Виноградский В. Г. «Орудия слабых»: технология и социальная логика повседневного крестьянского существования. Саратов: Изд-во Саратовского института РГТЭУ, 2009.] // Социологический журнал. 2011. № 3. С. 178.

11

Исчезающий вид // Российская газета. Федеральный вып. № 5660. 2011. 16 декабря.

12

Дискурс. Коммуникативные стратегии культуры и образования. Вып. 12–13. М.: РГГУ, 2005; Йоргенсен М. В., Филлипс Л. Дискурсанализ. Теория и метод. Харьков: Гуманитарный центр, 2004; Карасик В. И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс. Волгоград: Перемена, 2002; Седов К. Ф. Дискурс и личность: эволюция коммуникативной компетенции. М.: Лабиринт, 2004; Текст. Дискурс. Культура: сб. науч. статей. СПб.: Изд-во СПбГУЭФ, 2008; Чернявская В. Е. Дискурс власти и власть дискурса. Проблемы речевого воздействия. М.: Флинта; Наука, 2006.

13

Фуко М. Археология знания. Киев: Ника-Центр, 1996. С. 117.

14

Арутюнова Н. Д. Дискурс // Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1990. С. 136.

15

См.: Кожемякин Е. А. Дискурс: терминологический статус и коррелирующие понятия («текст», «язык», «мышление», «коммуникация») // Коммуникация в современной парадигме социального и гуманитарного знания: материалы 4-й международной конференции. РКА «Коммуникация-2008». М., 2008. С. 108.

16

Арутюнова Н. Д. Язык и мир человека. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 137.

17

Фуко М. Археология знания. С. 118.

18

Там же.

19

Redfield, Robert. Peasant Society and Culture. The University of Chicago Press. 1956. P. 60.

20

См.: Дискурсология – словарь терминов, понятий и концептов. http://madipi.rU/http://madipi.ru/

21

Демьянков В. З. «Текст» и «дискурс» как термины и как слова обыденного языка // Вопросы филологии. IV Международная научная конференция «Язык, культура, общество». Москва, 27–30 сентября 2007 г. Пленарные доклады. 2007. № Спецвыпуск. С. 86–95.

22

Актер и прирожденный мыслитель Георгий Бурков в воспоминаниях о Василии Шукшине ненарочно и точно формулирует впечатление от крестьянской манеры высказываться: «Или вот еще одно великое открытие Шукшина, когда он взял в “Калину” старушку-мать. Несчастная, никому не известная женщина. Я очень люблю таких людей. Они ничего не подозревают про себя (здесь и далее выделено мной. – В.В.). Так незлобиво, терпеливо, что ли, рассказывает про пенсию, про злой и про добрый сельсовет, про сынов, что не вернулись с войны, про третьего сына, которого она ждет неизвестно откуда…» (Бурков Г. Хроника сердца. М.: Вагриус, 1998). Это – некое народное устное летописание, систематически воплощающее пушкинскую максиму «добру и злу внимая равнодушно…».

23

См.: http://madipi.ru/index.php?option=com_content&view= article&id=113

24

Бибихин В. В. Слово и событие. Писатель и литература. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2010. С. 84.

25

James C. Scott. Weapons of the Weak: Everyday Forms of Peasant Resistance. Yale University Press, 1985.

26

См.: Виноградский В. Г. Крестьянские семейные хроники // Социологический журнал. 1998. № 1–2.

27

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1. С. 125.

28

См.: http://krotov.info/lib_sec/21_f/fuk/o_43.htm

29

См.: Палиевский П. В. Мировое значение Шолохова // Палиевский П. В. Литература и теория. М.: Советская Россия, 1979. С. 274275.

30

См.: Бибихин В. В. Витгенштейн: смена аспекта. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2005. С. 121.

31

См.: Бибихин В. В. Витгенштейн: смена аспекта. С. 175.

32

Бибихин В. В. Мир. СПб.: Наука, 2007. С. 65.

33

Valeriy Vinogradskiy. The voices ofpeasants in their discursive projections // Przeglgd Wschodnioeuropejski (East European Review), 2016. VII/2. С. 147.

34

Бочаров С. Г. «Мир» в «Войне и мире» // О художественных мирах. М.: Советская Россия, 1985. С. 232.

35

Подробнее см.: Виноградский В. Г. «Орудия слабых»: технология и социальная логика повседневного крестьянского существования. Саратов: Изд-во Саратовского института РГТЭУ, 2009.

36

Бибихин В. В. Слово и событие. Писатель и литература. С. 126.

37

Там же. С. 129.

38

В здешнем (кубанском и вообще южнорусском) социуме обращение по отчеству означает высокую степень почтения. Работая в экспедиции, общаясь с народом, к этому быстро привыкаешь – особенно тогда, когда и к тебе начинают обращаться подобным образом. Но переносить эту манеру в иные дискурсивные пространства неосмотрительно. Так, попытавшись обратиться к своим коллегам по цеху, людям ученым и статусным – «Иванович», «Михайлович» и т. п., я заметил в их глазах удивление и мгновенную неприязнь. А мой близкий друг высказался, – полушутливо, но жестко: «Оставь свои деревенские привычки – здесь тебе не колхоз!»

39

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 731.

40

Там же.

41

Там же.

42

Новоселова Е. В. Ангелы на грядках // Российская газета. 2016. № 275 (7143). 5 декабря.

43

См.: Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1986. С. 209.

44

Там же. С. 212.

45

Бибихин В. В. Другое начало. СПб., 2003. С. 194.

46

Там же.

47

Ленин В. И. ПСС. Т. 33. С. 99.

48

Бибихин В. В. Язык философии. М.: Наука, 2007. С. 38.

49

Бибихин В. В. Мир. С. 72.

50

Шанин Т. Эксполярные экономики и политэкономия обочин. Формы хозяйства вне систем // Неформальная экономика. Россия и мир / под ред. Т. Шанина. М.: Логос, 1999. С. 554.

51

См. Виноградский В. Г. Крестьянский мир в дискурсе поколенческой печали // Социологические исследования. 2015. № 12. С. 82–91.

52

Бибихин В. В. Язык философии. С. 149.

53

Дарендорф Р. Современный социальный конфликт. Очерк политики свободы. М.: РОССПЭН, 2002. С. 68.

54

Дарендорф Р. Современный социальный конфликт. С. 207.

55

Бибихин В. В. Мир. С. 74, 144.

56

Скотт Дж. Оружие слабых: обыденные формы сопротивления крестьян // Крестьяноведение. История. Теория. Современность. М.: Аспект Пресс, 1996. С. 46.

57

Сибирская Вандея. 1919–1920. Документы в 2-х тт. М.: Международный фонд «Демократия», 2000. Т. 1. С. 165.

58

Цитируется по: https://www.facebook.com/bibikhin/?fref=nf&pnref=story

Content

Валерий Виноградский
«Голоса снизу»: дискурсы сельской повседневности

Введение

I. Движение замысла

1. Погружение в поле

2. Публикационные пробы

3. «Голоса снизу» как дискурсы

4. Органика дискурсивности

5. Дискурсы крестьянских миров

II. Дискурсы «отцов»

6. Иван Васильевич Цаплин (1914–1994)

7. Любовь Ивановна Шишкина (1911–1995)

8. Ирина Кирилловна Ситкина (1916–1998)

III. Дискурсы «детей»

9. Михаил Григорьевич Голуб (1948–2011)

10. Любовь Ивановна Курановская (р. 1964)

Заключение

Примечания