Олег Агранянц

Так поступают только девочки

Было это много лет назад, во времена Хрущева. Моя мать училась тогда в институте. Я, конечно, могла бы назвать институт, но некоторые из упомянутых в истории лиц работают там до сих пор. Поэтому я ограничусь словом «институт». Зато фамилии участников назову настоящие.

Итак, моя мать, тогда Лиля Быстрова, училась в институте. Я видела ее фотографии тех лет. Красивой ее назвать нельзя, но и дурнушкой тоже. Круглое личико с курносым носиком, среднего роста, полненькая. Девчонка она была неяркая, стеснительная. Серьезных поклонников на курсе у нее не было.

Еще с первого курса ей нравился однокурсник Леша Сапунов. Худенький, чуть выше мамы ростом, с быстрыми умными глазами. Он хорошо учился, что не скажешь про мою мать, и был, как и многие отличники, высокого о себе мнения. На маму особого внимания он не обращал, хотя она несколько раз ловила его взгляд, направленный в сторону ее бюста.

Она стала наблюдать, как он смотрит на других девчонок. И к своей радости отметила, что тот минимум внимания, который он выделил женскому полу, принадлежит ей.

На одном из новогодних вечеров он несколько раз приглашал ее танцевать. Перед экзаменами иногда подходил к ней, когда видел, что она не может разобраться в какой-нибудь задачке. Однажды перед экзаменами на третьем курсе она сидела на семинаре. Он учился в другой группе, и поэтому этот семинар мог не посещать. Но он зашел в аудиторию и сел рядом с ней.

Доцент что-то говорил. Леша начал ему возражать. Тот не соглашался. Леша подошел к доске. Мама не вникала в то, что он говорил. Она только запомнила, что доцент сказал: «А вы правы». А мама подумала: ну какой же Леша умный, доцента переспорил.

Так все было до начала четвертого курса.

* * *

Когда мама и ее подруги пришли после летних каникул в институт, большинства мальчишек в лекционном зале не оказалось. Выяснилось, что их забрали в армию для работы над «секретным проектом». На три года. В те годы подобное случалось. Это время так и вошло в историю как волюнтаризм.

Мама такого слова тогда не знала, но когда обнаружилось, что будущего академика Лешу, а именно таким она себе его представляла, на три года забрили в солдаты, переживала это как личную трагедию. Она пыталась представить его в форме. Иногда он виделся ей стройным, подтянутым, и ей хотелось, чтобы он обнял ее. Иногда бедненьким, страдающим. Тогда ей самой хотелось его обнять. И она поняла, что влюбилась.

Через несколько месяцев девчонки, у которых были близкие отношения с попавшими в армию, начали получать письма. Оказывается, ребят не отослали в тартарары и даже наоборот. Живут они прямо-таки в Москве, но на окраине. И занимаются не шагистикой, а работают по специальности, которую должны получить по окончанию института, но только с военным уклоном. Иначе зачем нужно было забирать в армию студентов четвертого курса? И о быте своем писали положительно. Кормят неплохо, муштрой не достают. Хорошая библиотека. А с января их будут отпускать в увольнение.

И действительно после нового года в институте появились бравые солдаты, не похожие на студентов, которых она знала еще четыре месяца назад, в шинелях, гимнастерках, с отросшими, после того как их побрили наголо в сентябре, волосами. Веселые и, как все солдаты, беззаботные. Конечно, девчонкам они завидовали. Год куда ни шло, – соглашались все, – но три года это слишком.

Среди приходивших в увольнение солдат Леши не было. Мама осторожно спрашивала, как он. Ей отвечали: нормально, как все. Почему не приходит в общежитие, никто не знал. Может, есть дела.

Прошел один год, потом второй. Девчонки сдали государственные экзамены, потом написали дипломные работы. И мама вместе с ними. И вот тут приключилось неожиданное.

Около двадцати девчонок, как потом выяснилось, только москвичек, вызвали в деканат и строгий дядя в военной форме сказал, что они должны заключить с армией контракт на два года и будут работать здесь в Москве в военной лаборатории над «секретным проектом». Как имеющие высшее образование и призванные в армию по контракту, они получат право сдать экзамен на начальное офицерское звание «младший лейтенант», но для этого им необходимо пройти полуторамесячные военные сборы.

Но была и новость, которая привела маму в восторг. Работать они будут вместе со своими бывшими товарищами, которые уже почти два года носят солдатскую форму.

Мама была счастлива. Она снова увидит Лешу. За годы разлуки, как это часто бывает, он в ее глазах приобрел новые и, конечно, абсолютно выдающиеся черты. И она стала считать дни до встречи с ним.

На сборах они ходили в спортивной форме и их учили, как выражалась мама, военной чепухе. Потом они сдали экзамен и им присвоили воинское звание. Звание присвоили, а форму, сказали, выдадут потом. Они вернулись в Москву и получили предписание: 1 октября выйти на работу. Мама так волновалась, что на ночь выпила валерьянки.

* * *

Встреча бывших сокурсников была бурной. Встретились как с вернувшимися после войны. Солдаты начистили пряжки и пуговицы, посему блестели как новые самовары. Девчонки тоже не отставали. Мама для первой встречи приготовила кофту, такую, в которой ее главные достоинства выглядели спринтерами на старте.

У входа в здание, где ей предстояло работать, стояли часовые. Мама гордо предъявила выданный ей накануне документ, где было написано «младший лейтенант», ее пропустили.

Девчонок собрали в зале на первом этаже, и полковник подробно рассказал, что им придется делать и в каких комнатах они будут работать.

При выходе из зала их обступили мальчишки. Леши среди них не было.

Начался первый рабочий день.

В час дня ребята отправились на обед, а девчонки, наскоро пообедав в соседней столовой, бросились покупать затворникам подарки: булки, фрукты, конфеты. Мама тоже купила что-то.

Ребята их ждали, как дети ждут Деда Мороза и набросились на подарки. Девчонки вельможно расселись на стульях.

– Может, в следующий раз чего-нибудь покрепче? – намекнул кто-то из ребят.

– А вот этого не дождетесь.

Ребят было много, Леши опять не было.

– Где Сапунов? – спросила мама у Толика Михайлова.

– Остался в казарме.

Мама подождала полчаса, раздала свои подарки и отправилась в свою лабораторию.

* * *

Первые три дня девчонки входили в дело. Работать они должны были вместе с ребятами и задания имели одинаковые. Только у ребят за два года накопился опыт, они хорошо знали, что и как надо делать. И теперь помогали подругам.

Через два дня девчонкам выдали жалование. Да такое большое, что они сами удивились. Это необходимо было обмыть.

Договорились в воскресенье, когда у ребят увольнение, встретиться в парке Горького.

А накануне в субботу мама наконец увидела Лешу. Он спускался по лестнице. Сердце у нее сжалось: таким он выглядел жалким, не по внешнему виду, а по выражению лица. Похудел.

– Здравствуй, ты меня помнишь?

– У меня хорошая память. Ты Лиля Быстрова.

– Как живешь?

– Как все. То есть хорошо. Прости, я тороплюсь.

И даже не посмотрел на нее.

В воскресенье мама пришла в парк Горького. Но Леши не было.

– А где Сапунов? – спросила она кого-то как бы мимоходом.

– Он сегодня дневальный.

* * *

В понедельник мама выяснила, где работает Леша, и направилась в его лабораторию. Он сидел за лабораторным столом и вытирал колбу.

– Привет.

Он не встал, пробурчал что-то вроде «привет». Она подошла вплотную и начала спрашивать что-то по работе, он отвечал, потом, подняв глаза, заметил то, что должен был заметить в первую очередь, а именно – как будто случайно расстегнутую верхнюю пуговицу на ее замечательной кофте и, как показалось маме, заметно повеселел. Он встал, а мама с места в карьер:

– Вас, бедненьких, не выпускают на улицу, а тебе, наверное, что-то хочется купить. Ты скажи. Я мигом сбегаю.

Он молчал, а она продолжала:

– У вас и денег нет. А нам положили большое жалование. Яблоко хочешь?

– Нет, спасибо.

– Конфет? Какие ты любишь конфеты?

– Я сладкое не люблю.

– Вам белый хлеб не дают. Хочешь, я тебе булку принесу?

Он улыбнулся той высокомерной улыбкой всезнайки, которая так нравилась маме.

– Да не знаю я никаких секретов.

Мама опешила:

– Каких секретов?

– Ты говоришь со мной, как шпион с инженером секретного завода. А у меня нет секретов.

Она понимала, что он шутит. Но шутка ей не понравилась, она обиделась:

– Как хочешь! Я тебе предложила.

И ушла.

А потом ночью думала:

– Зачем я на него обиделась! Он ведь очень гордый и не хочет ни от кого принимать подачек. А я вела себя просто глупо.

* * *

Леша работал в лаборатории, двумя этажами выше маминой. Несколько раз в день она поднималась на его этаж, заглядывала в его лабораторию, он всегда сидел за приборами.

Рабочий день ребят начинался в восемь и кончался в час. Дальше по воинскому распорядку им полагался послеобеденный сон, и после обеда они появлялись в производственном корпусе только к трем часам для «самоподготовки», которая, закон есть закон, была для них необязательной. Тогда же в лабораторию возвращались и девчонки. Контракт предусматривал восьмичасовой рабочий день, и работали они с девяти до шести с часом на обед.

Кто-то из ребят сказал маме, что Леша работает утром без перерывов, поэтому заканчивает работу на двадцать минут раньше и до обеда сидит в маленьком фойе на четвертом этаже. За двадцать минут до обеда она поднялась на четвертый этаж. И действительно он сидел в фойе и читал.

– Что ты читаешь?

Оказалось, всего-навсего «Таинственный остров».

– А я читала еще в школе.

– Я тоже читал в школе, но тогда меня интересовали приключения, а теперь люди. Как они приспособились к жизни на необитаемом острове. Понимаешь, они воссоздали все блага цивилизации, конечно, те, которые могли воссоздать. Я преклоняюсь перед такими людьми, они являются носителями цивилизации. Носителями, а не потребителями, как многие. Я вообще теперь читаю книги два раза: один раз быстро, чтобы узнать, чем все кончилось, а второй медленно, чтобы разобраться в героях.

«Какой он умный», – подумала про себя мама.

На следующий день она пришла снова. И снова говорили о книгах.

В субботу она сказала:

– Сейчас новый фильм вышел. «Карнавальная ночь». Пойдем завтра вместе? Тебе не запрещают идти в увольнение?

– Не запрещают. Но я не пойду.

Она начала его упрашивать, но он предложил:

– Сходи сама, а в понедельник мне расскажешь. Только очень подробно.

* * *

Так продолжалось два месяца. Она ходила в кино и рассказывала содержание, даже вечером записывала, чтобы не забыть. Ходила в музеи, а один раз даже в театр Вахтангова.

Однажды мама заметила, что у Леши хорошее настроение, и она в который раз спросила:

– Почему ты не ходишь в увольнение? Есть же причина?

И Леша рассказал:

– Когда я узнал, что меня забирают в солдаты, забирают незаслуженно, и что теперь целых три года я буду ходить строем и петь песни, клянчить увольнение, не иметь права свободно пойти, куда я хочу, а в это время другие будут бегать на лекции, ходить в кино, в театры, ездить за город, мне стало обидно. Я так всем завидовал, что стал всех ненавидеть. И решил…

Леша сделал рукой петлю вокруг лица. Мама поняла, что он имеет в виду, и ахнула. А он продолжал:

– Но потом решил по-другому. Придумал историю. Будто иду я по улице и вдруг вижу – хулиган избивает девушку. Я вмешиваюсь, бью хулигана. Он падает. Прибегает милиция. А хулиган без сознания. Я объясняю, что защищал девушку, мне не верят, девушка-то убежала. Отводят в милицию. Потом судят. И так как этот хулиган не умер, мне дают всего три года тюрьмы. И я представил себя невинно пострадавшим и осужденным на три года. И стал здесь жить, убеждая себя, что сижу в тюрьме, сижу незаслуженно. Так как в тюрьме не дают увольнительных, то и здесь я не выхожу из казармы.

– Но теперь тебе легче. Мы все-таки рядом.

– Тяжелее. Во много раз тяжелее. Именно потому, что вы рядом. Ты можешь мне объяснить, почему я не имею права выходить из этого здания, а ты можешь? Только потому, что тебе дали возможность защитить диплом, а мне нет? То есть наказали наказанного. Это справедливо?

– Нет. Но я чем могу тебе помочь?

А он начал рассказывать про Ницше, про «падающего подтолкни», про «отними у голодного еду». Она слушала и не вникала в смысл. Ей в голову пришла идиотская мысль: как было бы хорошо, если бы ей разрешили жить в казарме рядом с Лешей. Тогда бы они вместе не ходили в увольнение.

* * *

В конце декабря девчонкам начали выдавать офицерскую форму: китель, юбку и туфли. Шинель обещали только к весне.

Форму шили в ателье в другом конце Москвы. Мама ждала своей очереди. До этого наряд ее разнообразием не отличался: два стареньких платья, любимая кофта и три юбки. Одни, но модные туфли. Правда, на зарплату она купила себе пальто и чешские сапоги.

И вот наконец ей сказали, что форма готова, она поехала в ателье, вернулась домой, быстро переоделась, накинула пальто и отправилась делать сюрприз.

Она не стала ждать, когда Леша появится в фойе и направилась сразу в его лабораторию.

В коридоре около входа в Лешину лабораторию висело зеркало. Мама остановилась, посмотрела на себя и залюбовалась. Китель плотно обтягивал бюст и подчеркивал талию. «А ведь я красивая», – подумала про себя мама.

Она вошла в лабораторию и подплыла к столу Леши.

Тот встал, и она заметила, как он побледнел.

Совершенно штатский человек, мама не могла себе представить, что между людьми могут возникнуть противоречия из-за разницы в каком-то воинском звании. Она была совершенно уверена, что мальчишкам всегда приятно, когда их подруги хорошо одеты и когда они красивые. А в новой одежде мама чувствовала себя в первый раз в жизни хорошо одетой и красивой.

Мама подошла к Леше вплотную, так, чтобы ее груди чуть-чуть коснулись солдатской гимнастерки:

– Пока. Я к тебе приду в фойе.

И важно уплыла.

В фойе она пришла, но Леши там не было.

Не было его и на следующий день.

* * *

В начале декабря девчонок собрали на совещание. В зал штабного корпуса после обеда пришел сам генерал. Говорил не он, а начальник лаборатории, полковник.

Пока шли общие слова, аудитория слушала спокойно и с удовольствием. Но потом, когда он начал говорить об их отношениях с рядовым составом, то есть с ребятами, аудитория насторожилась.

– Форма офицера Советской Армии обязывает вас не только служить примером в работе и в соблюдении воинской дисциплины, но и оказывать помощь командованию в воспитании у рядового состава чувства ответственности за порученное им дело. В Советской Армии, как и во всех армиях мира, принята система строгого подчинения младших старшим. На старших возлагается обязанность следить за выполнением младшими уставных требований. Невыполнение этих требований вы должны воспринимать не только как неуважение к вам, но и как неуважение к вашему званию, а это недопустимо. Офицер не имеет права проходить мимо того, что находящийся рядом рядовой ведет себя недостойно, неопрятен, не причесан, не встает при появлении офицера, садится без разрешения, обращается к офицеру без его разрешения. В таких случаях офицер обязан одернуть солдата, сделать замечание, потребовать полного выполнения уставных требований и воинской субординации.

Зал замер. В тишине раздался голос Лены Максутовой.

– По-моему, это стыдно. Я так не смогу.

– А получать надбавку за звездочку вы можете? – оборвал ее генерал.

В зале снова нависла тишина.

Полковник продолжил примирительно:

– Я понимаю, что перестроиться будет трудно. Но это необходимо. Конечно, у вас особое положение. Вы работаете в одном помещении, совместно выполняете задание, которое зачастую не позволяет отвлекаться. Кроме того, рядовые, с которыми вы работаете, ваши товарищи. Они проходят срочную воинскую службу. Вы должны относиться к ним деликатно, понимать их положение, не унижать их.

– Можно вопрос? – спросила Нина Голубева, известная своим умением говорить гадости с самым серьезным видом.

– Пожалуйста.

– Товарищ полковник. Бывают случаи, когда отдельные рядовые пристают к нам совсем не по работе. Если я вас правильно поняла, теперь я должна поставить его во фрунт и объяснить, что я офицер и со мной так нельзя?

– Лучше врежь ему, – посоветовал кто-то из зала.

Полковник принял совет всерьез:

– В армии это называется рукоприкладством, и в этом случае наказание понесете вы. Рукоприкладство в Советской Армии запрещено. Рукоприкладство пятнает честь советского офицера.

Нина не отставала:

– А если я не возражаю, чтобы он так вел себя? И вообще, устав разрешает солдатам обниматься с офицерами?

– Полковник! – рявкнул генерал. Зал замолк. – Некоторые молодые офицеры забыли, что они военнослужащие. Подумайте о ежедневной строевой подготовке для них.

И снова полковник продолжил примирительно:

– Воинское звание никак не влияет на личные отношения. Мы говорим только об отношениях служебных. И здесь вы сами должны решать, какие применять меры. Сами и только сами. Если вы сочли проступок рядового несерьезным, достаточно ограничиться устным замечанием. Если вы сочли проступок серьезным, можете просить командование о наложении на него санкций. Правила внутреннего распорядка нашей части разрешают лишать рядовых срочной службы увольнений, заменять послеобеденный отдых часом строевой подготовки. Есть и третье: арест с содержанием на гауптвахте. Но это наказание допускается только в исключительных случаях.

Лена подняла руку:

– Что такое «серьезный проступок»? Убил кого-то?

– Убил – это не проступок, это преступление. Преступлениями занимается военный трибунал. Серьезный проступок – это, например, умышленное и в грубой форме невыполнение приказа.

– А если приказ глупый?

– Я вам приведу условный пример. Совершенно условный. Предположим, офицер приказал солдату прыгнуть с десятого этажа. Есть два варианта: солдат прыгнул и солдат не прыгнул. В первом случае солдат разбился насмерть, и офицера расстреляют по приговору военного трибунала. Если не прыгнул – солдата за невыполнение приказа отправят на гауптвахту, а офицера разжалуют. В этом и есть ответственность офицера за даваемые им распоряжения. За каждый приказ офицер должен отвечать.

На такой оптимистической ноте расстались.

* * *

На следующее утро мать поехала в ателье менять туфли, которые ей оказались малы. Вернулась после обеда и узнала, что теперь ребят собрали на совещание. В зале производственного корпуса. Собрали всех. Значит, и Леша там. Она уселась около входа в зал и стала его ждать.

Выходили ребята невеселыми. Они чувствовали себя униженными и старались не глядеть на подлетевших к ним подруг. Те, и вчера всерьез не воспринявшие правила субординации, удивлялись, как ребята могут подумать, что в их отношениях что-то может измениться из-за дури, придуманной солдафонами-начальниками.

Ребята начали рассказывать, о чем вещало начальство. А говорил полковник почти то же самое, что вчера. Только вместо рассказа о солдате, которому дали приказ прыгать в окно, привел пример с футболистами:

– Для проведения игры нужны судьи, которые несут ответственность за выполнение правил. Еще утром вы звали будущего судью «Володя». А начались соревнования, он для вас только «товарищ судья». Так и в армии. На офицеров возлагаются функции организации работы и воспитание солдат. Еще недавно ваша подруга была просто «Ниной» или «Галей», а теперь на ней офицерские погоны, и относиться к ней надо как к офицеру, как к старшему в звании.

Шутник Гена Галкин поднял руку:

– У меня сложные отношения с товарищем младшим лейтенантом Кальковой.

Ребята начали улыбаться. Все знали, что за сложные у них отношения. Аня Калькова, неумейка с вечно не сданными зачетами, в институте по каждому пустяку бегала к Гене за помощью и здесь без Гены не могла закончить ни одного эксперимента.

А Гена продолжал на полном серьезе:

– Я знаю ее еще со школы, за одной партой сидели. Но только теперь, после вполне заслуженного присвоения ей офицерского звания, я понял, какими высокими морально-политическими качествами она обладает и какие у нее выдающиеся способности в деле воспитания рядового состава, то есть меня. Теперь она для меня старший товарищ и только «Анна Максимовна». Более того, когда я демобилизуюсь, буду продолжать звать ее «Анна Максимовна», так как она отныне для меня навсегда «учительница первая моя» по военной части.

На что полковник заметил:

– После демобилизации вы и меня «Петькой» звать будете.

* * *

Мама ждала Лешу. Тот вышел последним. Она подлетела к нему, схватила за плечи и весело прокричала:

– Все, больше не буду тебя бить. Не имею права. Но зато…

– Не торопись.

Она осеклась:

– Почему, «не торопись»?

– Сегодня одно, завтра другое. Скоро вы все войдете во вкус. Быть начальником очень удобно. Скоро ты почувствуешь, что ты не Лиля, а Быстрова Лилия Михайловна, а я – Сапунов Алексей. И что младший лейтенант Быстрова Лилия Михайловна должна воспитывать рядового Сапунова Алексея.

– Я тебя воспитывать? Чепуха какая-то. Не буду!

– Ты многого в жизни достигла, у тебя высшее образование, ты на целых шесть воинских званий старше меня.

Мама аж онемела, потом еле из себя выдавила:

– Ты что, серьезно?

– Каждый офицер для меня теперь воспитатель и наставник. Будет твоя подружка, Максутова, в очередной раз нести ахинею про потусторонние миры, а я начну ей доказывать, что земля круглая и вращается вокруг солнца, она мне: «Встать. Смирно!» И я буду стоять и слушать ее с солдатским восторгом на лице.

– Ты с ума сошел! Никогда она этого не сделает. Я ее знаю. Она добрая.

– Или подойду я к Болдиной и скажу: «Здравствуй, ты хорошо выглядишь». Правильно я поступлю?

– Если хорошо выглядит, то правильно.

– Неправильно. Это панибратские отношения, недопустимые между солдатом и офицером. Я должен сказать: «Здравия желаю. Разрешите обратиться». Ибо солдат должен желать офицеру не здоровья, а здравия. Поэтому за одно только «здравствуй» она должна лишить меня послеобеденного отдыха и отправить на плац заниматься строевой подготовкой.

– Пусть попробует, я так врежу, у нее до конца жизни со здравием проблемы будут.

– Неправильно сделаешь. Надо воспитывать во мне чувство уважения к старшему. Я это принимаю, как должное, однако хочу надеяться на твое снисхождение ко мне в экстремальных случаях. Я трус. Гауптвахты боюсь. Поэтому случись неприятность, и я начну тебя упрашивать: «Лилия Михайловна, не посылайте меня на гауптвахту», ты проявишь ко мне милосердие.

– Глупый ты, глупый. Сам для себя сначала тюрьму придумал, теперь еще похуже. Посмотри мне в глаза. Разве я могу сделать тебе что-нибудь плохое? Сама пальцем не трону и другим не дам. А что касается милосердия. Как обстоят дела с твоим милосердием по отношению ко мне? Ты даже не замечаешь, что я еле стою на ногах, у меня очень болит нога. Тебе все равно. Ты думаешь только о себе. Стоишь и несешь чепуху, причем сам знаешь, что чепуху.

Леша оживился:

– Что у тебя с ногой?

– Натерла. Смотри.

Они подошли к скамейке, мама сняла туфлю, спустила чулок и перед Лешиными глазами возник волдырь. Он аж присвистнул:

– Ничего себе! У меня такие были. Когда первый год не умел портянки наматывать.

– А ты до сих пор в портянках ходишь! – ужаснулась мать.

– Нет, теперь в носках.

Ей стало его жалко. Она погладила его по колену, при этом ее офицерская юбка немного поднялась, и она заметила его быстрый взгляд под юбку вдоль ноги, с которой она сняла чулок.

– А кто вам белье стирает?

– Раз в неделю нам меняют белье.

– Это хорошо. А как…

Маму интересовало все: куда они ходят в баню, кто их стрижет.

Леша повеселел и с удовольствием рассказывал. Как Генка Галкин хотел пошутить и сказал парикмахерше: «Постригите меня наголо», а она тут же хвать и все – пришлось стричь наголо. Как однажды в бане вместо горячей воды вдруг пошла холодная. Все выскочили во двор и натолкнулись на библиотекаршу, которая несла книги. Та выронила книги, а ребята стали собирать. Идет полковник и видит: стоит эта мымра в очках посреди двора, а вокруг голые ребята ползают. Он сначала ошалел, а потом заорал: «Клавдия Ильинична, что такое вы себе позволяете!»

Мама хохотала. Потом спросила:

– И ты тоже голым собирал книги?

– Собирал.

– Да ну тебя! – она легонько шлепнула его по руке и, не дав опомниться, прочирикала:

– В воскресенье на утреннике в театре Советской Армии «Укрощение строптивой». Я достану билеты. Ты поедешь домой, переоденешься, я буду ждать тебя у театра.

– Я не поеду, я останусь здесь. А ты сходи, потом мне расскажешь. Только подробно. И не обижайся. Так надо.

«Ничего с ним не поделаешь», – подумала мама и переменила тему:

– А ты точно меня будешь ждать перед обедом?

– А вы мне прикажите, товарищ младший лейтенант.

– Если ты будешь так со мной разговаривать, я тебе врежу. И вообще. Если будешь плохо себя вести, я с тобой разберусь, но не по военному, а по-бабьи. Хочешь?

– Никак нет, товарищ младший лейтенант Лилька.

Это ей очень понравилось и, пробегая мимо зеркала на первом этаже, она скорчила себе рожицу.

В воскресенье мама ходила в театр на «Укрощение строптивой» и, посмотрев спектакль, решила, что у них с Лешей все наоборот. Строптивый он.

* * *

Жизнь шла своим чередом. Задиры задирались, тихони вздыхали по углам. Кто-то кого-то ревновал. А у многих все нужные слова уже были сказаны, и они ходили парами.

Мою мать предпочитали не трогать. Когда пошляк Генка Азов при людях высказался:

– Лилька, за такие груди как у тебя к твоим погонам надо добавить еще одну звездочку.

Она прорычала:

– Твое счастье, что ты не на гражданке, а то бы я тебе влепила.

– Чем и замарала бы офицерскую честь, – под общий хохот отпарировал Генка.

Но мама не остановилась:

– А у меня ее нет, офицерской чести. Другая есть, а офицерской нет. И другую прошу не трогать. Потому что в следующий раз поступлю с тобой не как офицер с солдатом, а как девушка с хамом.

Больше к ней не приставали.

* * *

Через несколько дней после беседы с начальством Гена Галкин разыграл Аню Калькову, ту самую, которая «учительница первая моя». Он подошел к ней вместе с Петей Шумаковым:

– У меня к тебе просьба. У нас крупная неприятность. Поможешь?

Естественно, простодушная Аня сразу взялась помочь своему любимому Гене:

– Конечно, помогу.

– В воскресенье мы с Колей Плакуновым и Толиком Михайловым попались патрулю. Были крепко навеселе. Словом, нам дали по 20 суток губы.

– Бедные, – ужаснулась Анна.

– Ты можешь нам помочь. Поможешь?

– Помогу, помогу, – заторопилась Анна.

– Нам заменили гауптвахту на… на… – Гена сделал вид, что не решается говорить.

Продолжил Петя:

– Нам удалось убедить начальство, что отсутствие четырех человек в течение 20 дней отрицательно скажется на плане. Ты ведь можешь это подтвердить?

– Конечно.

– Ну и нам заменили гауптвахту телесным наказанием.

– Как! – ужаснулась Анна. – И тебе, Гена?

– Мне тоже, – вздохнул Гена.

– Это… это кошмар, – не находила слов Анна.

– Это очень хорошо, – успокоил ее Петя. – Лучше по мягкому месту, это не вредно для организма. А на губе будут бить по почкам, по печени. А уж что зубы выбьют, это точно.

– Могут запросто искалечить, – добавил Гена. – Но мы на тебя надеемся.

– Почему на меня? – насторожилась Аня.

– Наказание проводится офицером-воспитателем и интенсивность определяется офицером-воспитателем. А ты…

– Я не буду, – догадалась Анна.

– Это не трудно. Мы снимем все, что надо, ляжем. Постараемся не вопить, если ты не очень. Ты ведь не очень? Ты меня до полусмерти не запорешь?

– Да как ты можешь такое говорить!

– Тебе нас не жалко. А мы тебе верили.

– Я не буду.

– А кто?

Они начали ее просить, убеждать… и убедили.

– Надо еще чтобы Людка Соломина согласилась выпороть Кольку и Толика. Они ее стесняются попросить. Ты уж ее попроси.

И Анна пошла просить.

– Люда, у меня к тебе просьба. Надо выпороть Колю и Толика.

Та опешила:

– Ты что? Умом тронулась?

– Это не страшно. Они лягут, снимут, что надо. Я тоже сначала не соглашалась. Ты ведь не будешь усердствовать?

– Чего усердствовать? – не могла врубиться Люда.

– Ну, их ремнем… Они хорошие ребята, так получилось. Им надо помочь. Они сами попросить тебя стесняются.

– Идем.

Пошли искать. Нашли. Первой начала Аня:

– Мальчики, не стесняйтесь. Люда согласна вас наказать. – Она повернулась к Люде. – Ты ведь слышала, что с ними на гауптвахте делают.

– За что ты нас собираешься наказать? – начал наступать на Люду Толик. – Ну-ка скажи.

– Да не собираюсь я вас наказывать. Это пришла Анна и говорит, что вы меня будете просить, чтобы я вас… сказать даже стыдно… выпорола.

– Тогда они не попадут на гауптвахту.

– Какую гауптвахту? – и они оба угрожающе повернулись к Анне.

И она все поняла.

Поняла и побежала к Гене и Пете. Увидев ее, те сообразили, что сейчас им влетит. Они вскочили, а взбешенная Анна, сорвав с себя поясной ремень, кинулась на них:

– Я вам сейчас покажу.

Ребята выскочили в коридор. Анна с ремнем за ними. И напоролись на полковника.

– Смирно! – заорал полковник.

И все замерли. Он осмотрел Анну:

– Рукоприкладство в армии запрещено. И ты за это ответишь. Ты думаешь, нет для баб гауптвахты? Есть. Я тебя запрячу туда на месяц.

У Анны от страха тряслись губы. Ребята поспешили на помощь:

– Товарищ полковник, разрешите объяснить.

И все рассказали.

Дослушав до конца, полковник сплюнул:

– Детский сад!

И ушел.

Никаких санкций к Анне применено не было. А ребята взяли взаймы у Люды трешку, и ее же попросили купить пирожные. После обеда они подошли к Анне, попросили прощения и подарили пирожные. Они поворчала, поворчала, потом простила. А вечером вернула Люде трешку:

– У мальчишек нет денег, чтобы тебе отдать.

* * *

Ребята, сначала весело воспринявшие форму своих подруг, начали понимать, что форма – это не просто новое платье и что к водоразделу материальному добавился водораздел более серьезный: водораздел между офицерами и солдатами. Девчонки это почувствовали и при первом удобном случае взяли полковника «в оборот».

– Какое безобразие, – говорили они. – Зачем так унижать ребят! Неужели они не заслужили, чтобы с ними лучше обращались? И нас пожалейте. Вы нам такого наговорили: воспитывать, наказывать. Наказывать вообще противно, а тут речь идет о ребятах, которых мы знаем почти шесть лет, с которыми вместе работаем. В какое положение вы нас ставите! Нам же стыдно им в глаза смотреть!

Полковник соглашался и сказал, что командование не раз выходило с предложением разрешить им сдать экзамен на младшего лейтенанта, но высшее начальство не соглашалось: нет дипломов. Было бы высшее образование, не было бы проблем! В неделю все решили бы.

– Что же делать? – наставали девчонки. – Придумайте что-нибудь.

И уже через день полковник собрал девчонок на совещание.

– Уставы разрешают рядовым срочной службы находиться вне расположения части в сопровождении офицеров той же части. Вы можете этим воспользоваться и после работы выходить вместе с вашими товарищами в город. Но не забывайте: они должны постоянно находиться в поле вашего зрения и к вечерней поверке обязаны быть в казарме.

– Как все это будет?

Оказалось очень просто.

– Если к кому-нибудь из вас обратится ваш товарищ с просьбой сопроводить его после работы в кино, в библиотеку, в магазин, на каток, на стадион, просто погулять в парке, и вы согласитесь, он может выйти в город вместе с вами, но под вашу ответственность. Он не должен посещать заведения, где продаются спиртные напитки, не должен посещать ипподром. Вы должны проследить, чтобы он был опрятно одет. Иначе его может остановить патруль и неприятности будут и у него, и у вас. Это понятно?

Это было понятно.

* * *

Утром следующего дня мама сразу же направилась в Лешину лабораторию:

– Теперь мы с тобой можем ходить, куда ты захочешь. Мы сделаем так. Ты напишешь список фильмов, которые ты хочешь посмотреть, список музеев. И вообще, куда ты хочешь пойти. И мы составим план. Я буду сопровождать тебя каждый день, куда ты захочешь.

Леша согласился. Но ни в этот день, ни на следующий перед обедом он не появлялся. И снова мама явилась в лабораторию.

– Ты составил план?

– Пока нет.

– А когда?

– Не знаю. Может быть, через неделю.

Мама обиделась:

– Ты не хочешь ходить со мной. Ты уже с кем-то договорился?

– Я ни с кем не договаривался и не буду договариваться. Только я не хочу никуда ходить. Мне осталось всего полгода. Два с половиной года терпел, потерплю еще.

– Зачем? Зачем? – не понимала мама.

Он улыбнулся той улыбкой, которая нравилась маме, склонив голову набок. «Какой же он красивый и гордый», – восхищенно подумала она и согласилась:

– Пусть будет так, как ты хочешь, но я всегда готова тебе помочь.

* * *

В первую неделю рядовые в сопровождении девиц в пальто, под которыми прятался офицерский китель, выбегали на улицу. Многие, но не Леша. Просили и маму, чтобы она кого-нибудь сопровождала. Она отказывалась.

С Лешей она встречалась, как и раньше, в фойе. Каждый день. И каждый раз предлагала пойти в кино. Он отказывался.

Однажды она не выдержала:

– Ну скажи, почему ты не хочешь ходить со мной в кино? Почему злишься на меня и на девчонок? Я же вижу, что злишься. А мы ни тебе, ни другим ничего плохого не сделали. Мы все вас очень уважаем. Очень-очень жалеем.

Ответ был неожиданным.

– Жалеть надо не нас, а вас.

Мама удивилась:

– Почему?

– А потому, что через полгода мы от вас будем шарахаться. Увидим, кто из вас по улице идет, перейдем на другую сторону. И те, кто сейчас в любовь играет, те и узнавать перестанут.

– Почему?

– Римляне говорили: освобожденный раб бежит от тех, кто видел его рабом. Кому из нас будет приятно вспоминать, что его как щенка водили на прогулку! Джульбарс, к ноге! Джульбарс, я тебя на улицу выведу, вокруг меня побегаешь. Но только в поле моего зрения, а то накажу.

– Прекрати! Посмотри мне в глаза и скажи: разве я способна на такое!

– Когда я смотрю на твой китель и на мою гимнастерку, я понимаю, что ты теперь «Лилия Михайловна», человек первого сорта, а я – «Леша», человек второго сорта. И мне становится стыдно за себя.

– Ты говоришь глупости.

– Почему глупости? Правду я говорю. Представь себе, гуляем мы по улице, а тебе вдруг захотелось… по необходимости. Туда, куда меня не пустят. А я не имею права находиться на улице без сопровождения. Выход один. «Я тебя, Леша, на время привяжу к столбу веревкой или цепочкой». «Ой, не привязывайте, Лилия Михайловна, я не сбегу».

Мама не выдержала:

– Заткнись!

Леша обрадовался:

– Наконец-то голосок командный прорезался. Только в уставе нет команды «заткнись». Есть «Встать! Смирно!» Ну как? Встать! Смирно! Кругом!

Мама вскочила и закричала:

– Я не давала тебе повода так со мной разговаривать!

Леша тоже вскочил, встал навытяжку в карикатурной позе Швейка:

– Товарищ младший лейтенант, извините, забылся. По старому знакомству не наказывайте очень строго. Может быть, прямо здесь, вон у того стула с полчасика покомандуете «встать-сесть», «встать-сесть». Отдохнете, развлечетесь.

– Это ты про меня? – от негодования у мамы пересохло в горле. – Да я…

– Имеете право. А еще можете приказать мне надеть правый сапог на левую ногу, а левый на правую.

– Зачем?

– Чтобы наказать за неуважение по отношению к офицеру. За полчаса можно здоровенные мозоли натереть, а вы сможете вдоволь посмеяться. Будет очень смешно.

– Дурак!

Она повернулась и ушла.

Ночью естественно плакала. Ловила себя на мысли, что еще чуть-чуть, и она бы ему за это «отдохнете, развлечетесь» врезала. А тогда: прощай навсегда. Обиделась она очень. И в фойе больше не поднималась.

* * *

Сначала девчонки дружно водили ребят в кино или просто погулять, и те выскакивали абы куда, только из казармы. Потом первый порыв энтузиазма остыл. Те, которые «она меня за муки полюбила», по-прежнему каждый день после работы исчезали. «Мальчик страдает, когда он взаперти». А остальные?

Отказаться от просьбы вывести на свободу было непросто, особенно после красивых слов, недостатка в которых за прошедшие полгода не было. Но роль бесплатного экскурсовода без надежд на дальнейшие личные отношения дивидендов не приносила. Про себя одни девчонки философствовали о «диктатуре слабого», а другие с издевкой называли ребят «братья наши меньшие».

Да и у меньших братьев возникли проблемы. Одним надоело нытье: «Петь, может, в кино сходим», и они выказывали трогательную привязанность к вечерам в казарме. Другие начали понимать, что беззастенчиво использовать девчонок просто бессовестно.

Выход был найден просто. Сообразили, что главное – это вывести из казармы, а дальше на твой риск и страх: «Иди на все четыре стороны, только, смотри, патрулю не попадайся». И все сходило.

В фойе Леша больше не появлялся. Мама сама пришла к нему в лабораторию и как можно более строгим голосом сказала:

– Алексей, пойдем выйдем.

Вышли.

– Мое предложение остается в силе, – заявила она. – Я готова тебя сопровождать, куда ты захочешь. И буду ждать тебя, сколько скажешь. Будешь ты чувствовать себя Джульбарсом – твое дело. Только Джульбарс не командует хозяйке, куда его вести. Но ладно. Тебя не переубедишь. Главное, зачем я пришла, – это сказать тебе, чтобы ты не надеялся, что я буду выводить тебя на улицу, а ты будешь смываться на все четыре стороны.

– Не доверяете, товарищ младший лейтенант?

– Не «не доверяю», а уважаю. Я тебя уважаю и не потерплю, чтобы с тобой случилась какая-нибудь неприятность. Ты боишься гауптвахты. Да так, что в прошлый раз чуть не разревелся. Поэтому: куда хочешь, поедем, только ни на шаг от меня. Тут тебе и Джульбарс, и мальчик у маминой юбки. Другого не будет. И ни одна девчонка тебе не поможет. Ты любишь говорить о равноправии. Пожалуйста. Будет тебе равноправие. Ты ни с кем кроме меня в город не пойдешь, и я в город никого кроме тебя не поведу. А не хочешь выходить в город, сиди в казарме, здоровенький и совершенно не униженный. В казарме нас, таких мерзавок, которым больше нечем заняться, как приказывать тебе менять правый сапог на левый. Понял?

– Понял, Лилия Михайловна. Учту.

– А что касается ребят, которые бегают без нас, они рано или поздно нарвутся. Тебе это надо?

– Никак нет, Лилия Михайловна, не надо.

– И мне тоже.

Она повернулась и ушла. Вот так.

* * *

Мама как в воду смотрела. Через несколько дней после этого разговора разразился скандал.

Была у них девчонка такая Люба Ермакова. Типичная курица. Разжалобить ее было пару пустяков. Этим пользовались. Она выводила ребят на улицу, те махали ей ручками.

Однажды приходит она утром, а у проходной ее ждут.

– ЧП! Матвей вчера не вернулся.

Матвей – это Гриша Матвеев, нагловатый пижон, у которого все однокурсницы были «милочки» и «крошечки». Люба Ермакова отказать ему не могла и выводила на улицу чуть ли не каждый день.

И вот он не вернулся.

Трусиха Любка сразу начала трястись. Девчонки отправили ее в штаб. Там быстро разобрались. Позвонили в комендатуру, узнали, Матвеев там.

– Поедешь в комендатуру, заберешь Матвеева и привезешь сюда, – приказали Ермаковой.

Объяснили, что надо делать.

– Тебе его представят для выяснения обстоятельств задержания. Ты с ним побеседуешь. Потом они дадут тебе их бумагу, и, что бы они говорили, ты там напишешь: «Рядовой Матвеев вел себя недисциплинированно, за что считаю целесообразным наложить на него следующие санкции: три недели лишения увольнений в город». Они будут заставлять тебя написать «арест», но ты пиши только это, иначе его отправят на гауптвахту, а нам пришлют представление. После этого никому из ваших ребят не разрешим выходить в город в сопровождении офицеров.

Люба моргала глазами, тряслась от страха. Так разнервничалась, что толком повторить не могла. Другую посылать было нельзя, так как Матвеев наверняка сказал, что его должна была сопровождать именно она. Позвали Лену Карпову:

– Поедешь с ней.

И объяснили, что надо делать.

Они поехали.

Вернулись часа через три: Лена, Люба и горемыка Матвей.

Люба и Матвей поплелись в штаб, Лена в лабораторный корпус. Поднялась на второй этаж. Ее окружили.

– Расскажу только девчонкам.

– Все равно все потом узнают.

– Пусть Матвей сам расскажет, я не могу.

Начали уговаривать. Уговорили.

– Ладно. Слушайте. Приехали мы в комендатуру. Быстро нашли нужный кабинет. Там посмотрели Любкины документы, сказали, что она должна допросить Матвеева, выяснить, что произошло, и в случае необходимости принять меры, то есть наложить санкции. Словом, все как говорили в штабе.

Нас отправили в комнату 25 на втором этаже. Там сидели два офицера. В углу – стол со стулом. Любке объяснили:

– Садитесь за этот стол. Сейчас приведут задержанного, он вам доложит, что произошло, и вы примете решение.

Меня посадили в углу. Любка села и стала ждать. Ждали минут десять, потом майор куда-то позвонил и сказал:

– Матвеев сейчас проходит санпропускник. Если хотите ускорить дело, идите туда и приведите его сюда сами.

Любка засомневалась, а я ей говорю: «Иди».

Ей сказали, что надо идти в цокольное помещение в комнату А12. Она поплелась. А пока майор объяснил мне, что перед направлением на гауптвахту всех приведенных в комендатуру пропускают через санпропускник. Там они сдают одежду на обработку горячим паром, а сами проходят через душ.

– Это осталось с войны. Боролись с паразитами. Сейчас пора отменять, да вот не отменяют.

Я подождала минут десять и вдруг… Девочки, может быть, ребята уйдут?

– Давай. Не томи!

Вдруг открывается дверь, появляется вся красная Любка и держит за руку… совершенно голого Матвеева. А тот, мало того, что совсем голый, голова как кочан, подстрижен под нуль. Любка не знает, что делать. Только головой в разные стороны мотает. Я говорю ей: «Садись за стол и допрашивай». Она отпустила руку, которой держала Матвеева, подбежала к столу и плюхнулась на стул.

– Иди к столу, будешь отвечать на вопросы младшего лейтенанта, – приказала я Матвееву, – Расскажешь, что ты натворил.

Говорю как можно строже, пусть думают, что порядки у нас строгие. Матвей поплелся к столу и стал перед сидящей Любкой по струнке. Раньше, когда они шли и она держала его за руку, она старалась не смотреть на его основные места, а тут он стал перед ней навытяжку, все болтается. Она запищала: «Пусть его посадят». Я поднесла стул, а когда он садился, вы не поверите… я увидела у него на заднице круг.

– Какой круг?

– Какой? Какой? Кровавый. Ладно, объясню. Мне Любка потом рассказала, что произошло.

А произошло то, что, когда она пришла в комнату А12, там ей сказали, что солдаты в комнате А14. Она туда. Вошла, а там в центре комнаты прилавок и по ту сторону прилавка, как она выразилась, «голые мужики копошатся». Она «ой!» и ринулась назад, да дверь сразу не нашла и вдруг слышит истошный вопль: «Ой, Любовь Константиновна, ой, Любовь Константиновна, не уходите! Заберите меня отсюда! Пожалуйста, заберите меня отсюда!» Она остановилась и не знает, что делать. Рядом оказался какой-то капитан. Объяснил: «Они сами прошли санпропускник, но вещи еще не готовы. Машина сломалась, минут через десять починят. Ждать будете или придете потом?» Матвей орет: «Ой, Любовь Константиновна, заберите меня отсюда. Вещи потом. Сначала заберите». Любка согласилась: «Заберу». А сама старается на него не смотреть. Тогда капитан, шутник оказался, говорит: «Забирайте его, ведите, куда вам нужно. Только смотрите, чтобы он не сбежал, у нас такое бывает. Держите за руку». Любка проглотила, взяла Матвея за руку и повела на второй этаж.

– А кровавый круг?

– Это особое дело. Матвей рассказал, что, когда его забрали, то посадили в камеру. А там по традиции новичка «прописывают»: сажают на горшок на три часа. А он не выдержал и после двух часов сдался. Два часа и то кровавый круг. Его немного побили и заставили выпить полраковины воды. И теперь он через каждые пять минут по малой нужде бегает.

– Дикость! Кошмар!

– Точно, дикость. Любка рассказывала, что по дороге он ее два раза в туалет таскал. Она ему: «Потерпи», а он: «Не могу. А то…» Она знаете какая трусиха, боится отпустить его руку. Так и, держа за руку, ходила с ним в туалет. Он делал все это, а она держала его за руку.

Ребята начали хохотать. Девчонки на них зарычали:

– Как вам не стыдно! Какой ужас!

– Ну а дальше, – продолжала Ленка, – уж не знаю, что он там Любке наговорил, она написала чего-то и мотает головой, не знает, что делать дальше. Я подошла, взяла листок. Все написано по делу. Поднесла листок майору. Тот посмотрел и сказал: «Все в порядке. Можете его забирать. Только не забудьте сначала одеть».

Пошли назад. Любка норовит его снова за руку взять. Я ей говорю: «Брось. Не дури». Он пару раз в туалет. Она было ринулась за ним. Я ей: «Не дури». Убедила. Но картина была жуткая: две молодых девы в офицерской форме, а промеж них голый парень, наголо постриженный и с красным кругом на заднице. Люди, попадавшиеся в коридоре, останавливались, а один парень оторопел: «Жуть какая. Прямо как в гестапо!» Мы с Любкой красные, а Матвею ничего, даже доволен. «Спасибо Любовь Константиновна, что спасли». А она вообще-то не Константиновна, а Кирилловна. Довели его до цокольного этажа, получили его одежду, он оделся, и мы повезли его сюда. Он два раза пулей из трамвая и в подворотню. Любка-дура хотела за ним бежать. А я ей: «У писсуара, что ли, настоялась? Не видела, как они это делают!»

Кончилось все тем, что Матвей получил то, что ему записала Любка, а ей дали пять суток домашнего ареста. То есть пять дней сидеть дома. Плюс выходной. Неделю сидела дома, пока не оклемалась. К психиатру ходила. Ей-то и арест дали, чтобы оклемалась. Но и потом она не всегда была в норме. Ей, конечно, запретили сопровождать ребят. А Матвей, отбыв все наказания, тоже не сразу пришел в себя. От прежних «крошка» и «малютка» следа не осталось. И улыбочка нахальная сошла. И девчонок по имени-отчеству и на «вы» то ли в шутку, то ли всерьез стал называть.

Мама, конечно, про себя радовалась и стала бегать в фойе, чтобы сказать Леше, как она была права. Но его все не было. А потом случилась совсем другая история, как бы теперь сказали «покруче».

* * *

Мама несколько дней подряд приходила в фойе, но Леши там не было. И вдруг утром в понедельник она узнает, что он уже с четверга в санчасти, госпитализировали с высокой температурой. Она сразу же помчалась в санчасть.

Алексея нашла не сразу, он шел на процедуру, небритый, высохший, из-под белого халата выше колен торчали тонкие ноги. У нее екнуло сердце, она захотела тут же обнять его. Он, увидев ее, отшатнулся:

– Зачем пришла? Посмотреть на меня в жалком виде. Ладно, получай удовольствие.

– Не глупи. Что с тобой? Какая у тебя температура?

– Разреши, я пойду на процедуру. Или прикажешь оставаться?

– Иди, иди. Я приду после обеда, принесу тебе чего-нибудь.

– Не приходи.

Но разве можно было переубедить мою мать! В обед она купила конфет, яблок и пирожное, то есть то, что, по ее мнению, необходимо больному мужчине, и отправилась в санчасть. А там ей сказали, что больной Сапунов сбежал.

– Дурак, ну дурак, – убивалась мама. – Из-за меня сбежал.

* * *

А утром на следующий день… Не успела она подняться на свой этаж, как ее огорошили ужасной новостью. Леша разбил окно и сбежал из санчасти, потом через какой-то лаз проник в казарму. За это ему влепили пять суток ареста, и с самого утра Ленка Карпова повезла его на гауптвахту.

Маму как молнией ударило. «Ведь это он из-за меня! Дура я, дура. Что я наделала!» Потом схватила пальтишко, выскочила на улицу дежурить у трамвайной остановки, встречать Ленку.

Та появилась через полчаса.

– Ну как?

– Кошмар. Полный кошмар. Так жалко, так жалко. Просто до слез.

– Как он вел себя?

– Делал вид, что не боится. Храбрился. Я взяла его за руку, а ладонь у него холодная и влажная.

Мама почувствовала, что у нее трясутся руки.

– Всю дорогу молчал. Потом сказал, что хочет выйти попить воду в автомате. Я хотела сказать, что холодно и он простудится, и потом ведь там такое вытворяют, воду пить заставляют, помнишь как с Матвеем. Но сказать не посмела, обидится. Вышли мы с ним. Он подошел к автомату и выпил три стакана.

– Потом? Что потом?

– Приехали в комендатуру. Я нашла, куда нам надо. Там посмотрели на бумаги. И сказали: «Все в порядке. Вы можете идти, а ты стой там, тебя возьмут». Ну как вещь. Прямо как вещь. Только я хотела к нему подойти, подбодрить, а его уже повели. Он даже не оглянулся. Я к майору и говорю: «Это замечательный человек, будущий великий математик. Он попал случайно, не хотел в больнице лежать». А тот мне: «Ну и что?» «А то, что поместите его в хорошую камеру, последите, чтобы с ним хорошо обращались». Он мне: «Не бойся, младший лейтенант. Вернем в надлежащем виде».

Мама не знала, куда идти. Ленка догадалась:

– Идем лучше на работу. Там все-таки люди.

Но мать решила ехать домой:

– Скажи, что я заболела.

Она поехала домой и все время смотрела на часы. Его уже посадили на горшок. Три часа он не выдержит, он слабенький. Может быть, хоть час протянет. Сейчас его бьют. Она закрыла глаза, дрожь прошла по всему телу. Она чувствовала каждый удар и при каждом ударе вздрагивала. Сейчас заставляют пить воду.

Приехав домой, она пошла на кухню, налила графин воды, пришла в комнату, выпила всю воду. Пошла, налила еще. Принялась пить, но много выпить не смогла. И разрыдалась.

Это все из-за меня. Какая я гадина! Он ведь больше всего боялся гауптвахты, а я ему помогла туда попасть! Меня, конечно, он никогда не простит и правильно сделает. Важно, чтобы выжил, вернулся не калекой. Есть ничего не хотелось. Просто сидела у графина с водой. Потом ее начало тошнить.

Надо будет сказать Ленке, чтобы без меня за ним не ездила. Я возьму с собой полотенце и простыню, чтобы его голым не водили по коридору. Он конечно, скажет, чтобы я ушла. И я уйду. Но… Ей пришла в голову мысль, которая ей так понравилась, что она даже улыбнулась. Я постригусь наголо. И скажу ему, что я себя наказала за то, что так с ним поступила. А для него я куплю парик. Он будет переживать, что ему придется вроде Матвея ходить остриженному, а я ему подарю парик. Сколько бы ни стоил, куплю. Одолжу денег и куплю.

Потом легла на кровать и заснула. Ей приснился сон, будто Лешу привязали к столбу и кто-то его бьет. Она хочет помочь, но выясняется, что бьет-то она. Она хочет остановиться, но не может. А он кричит. Она проснулась, схватила подушку, представила себе, что это Леша, и стала ее обнимать.

* * *

Когда на следующий день она пришла на работу, то из отрывков фраз по дороге в свою лабораторию, поняла, что с Лешей приключилось еще что-то. «Больное сердце», – но почему-то все улыбались. Она поняла, что все знают то, чего не знает она.

– Ты знаешь, что Сапунов вернулся? – спросила ее одна девчонка.

– Нет.

– Его не взяли на гауптвахту. Ленка вчера его назад привезла.

Мама дальше не слушала и побежала к Карповой.

Та уже не в первый раз рассказывала историю.

– Повтори сначала.

– Ты же знаешь, я живу тут рядом, и, когда нужна какая-нибудь из нас, мне звонят. Мне вчера в обед позвонили и сказали: езжай в комендатуру, забирай Сапунова. У него случился приступ, и его не взяли.

– Какой приступ? – испугалась мать.

– Расскажу по порядку. Только ты не волнуйся. Он жив-здоров. Когда мне сказали, чтобы я ехала его забирать, я сначала побежала на трамвайную остановку, потом сообразила и поскакала в лабораторный корпус, взяла халат. Если его выдадут голым, чтобы не водить голым по коридору.

– Молодец, – подумала про себя мама, – Я про халат не догадалась.

А Ленка продолжала:

– Приезжаю, а он ждет меня в вестибюле. «Все, – говорит, – поехали». Я ему: «Сними шапку». Он снял и улыбается. Шевелюра на месте. «Не успели», – говорит.

– Как он выглядел?

– Хорошо. Только лицо красное. Я взяла его за руку, а ладонь у него такая же влажная как вчера, только горячая.

– Что с ним произошло?

– Перво-наперво его повели к врачу. Там-то его и забраковали.

– У него случился приступ?

– Сказал, что нет. Но он гордый, не признается. Я думаю, переволновался и у него был нервный припадок. Со мной точно такое бы было. Он мальчишка. Никогда не признается.

– Где он сейчас?

– В казарме.

Ленка еще что-то говорила, но мама не слушала. Она побежала в санчасть.

– Сапунов не обращался?

– Был.

– Что с ним?

– Скорее всего, у него вчера был нервный криз. Сейчас все нормально.

– Как у него сердце?

– Сердце у него в порядке.

– Где он сейчас?

– В казарме. Мы ему приписали три дня отдыху.

И мама вернулась в лабораторию. Ей было весело. Она напевала. Конечно, Леша ей никогда не простит, но это не главное. Главное, что он не попал на гауптвахту. Вернувшись домой, она сразу легла спать. Сны ей снились самые радужные.

* * *

Первую неделю на глаза Леши мама старалась не показываться. Но потом снова начала перед обедом заглядывать в фойе. Леши там не было. Но однажды…

Она сидела у себя в лаборатории.

– Лиля, тебя можно?

Перед ней стоял Леша. Она вскочила:

– Лешенька, здравствуй.

– У меня к тебе просьба.

– Слушаю.

Он мялся:

– У меня к тебе просьба. Но вообще-то…

– Я тебя слушаю.

Он все не решался:

– Понимаешь, я подумал. Но ты…

– Говори.

– Ты не могла бы сопроводить меня в город? Ненадолго, мы скоро вернемся. Правда, ненадолго. Я от тебя не буду отходить. Никуда. Ты согласишься?

Ну, дурак! Согласится ли она!

– Конечно. Прямо сейчас?

В рабочее время отлучаться из лабораторного корпуса было запрещено.

– Меня вызвали в штаб. Сказали, что заболела мать и чтобы я взял кого-нибудь из младших офицеров и поехал домой. Я подумал о тебе. Я сказал, что, может быть, младший лейтенант Быстрова согласится. Мне надо было заранее с тобой поговорить?

– Правильно сделал, что сказал. Поехали.

– Я не знаю, что надо теперь делать. Меня ни разу не выводили.

– Не сопровождали, – поправила мама. – Не волнуйся. Все будет в порядке. Пошли.

Спустились в дежурную часть. Мама гордо сказала часовому:

– Этот со мной.

Их выпустили, и они пошли к трамвайной остановке.

Леша растерянно озирался по сторонам. Был легкий мороз, ярко светило солнце. Все выглядело весело и нарядно. Остановились у остановки.

– Лиля, ты мне расскажи, как надо себя вести. Я правда не знаю. Я первый раз. За два с половиной года. Поездка на губу не в счет, я ничего не соображал. А сейчас я как-то даже растерялся. Что мне надо делать?

– Иди и ни о чем не думай. Я все время смотрю по сторонам. Если попадется навстречу офицер, я скажу тебе, чтобы ты отдал честь.

Подошел трамвай.

– Я возьму билеты, – сказала мама.

– При мне еще были кондукторы. Мне рассказывали, что теперь без кондукторов. Научи меня, как теперь надо.

Мама дала ему два трояка, показала, куда их нужно опускать, где отрывать билеты. Он опустил их в нужное место, оторвал билеты.

– Просто?

– Просто.

В салоне никого не было, но мама отвела его в тамбур. Он смотрел в окно.

– Лиля, – он заволновался, увидев на остановке офицера. – Я должен отдавать им честь в трамвае?

– Нет, не надо. Только на улице.

– А если придерется?

– Если придерется? Тогда я начну вопить, что он меня за сиську схватил. Буду орать: «Если я с солдатом, то меня и за сиську можно?» Знаешь, как народ к солдатам относится. Он либо сбежит, либо народ на него кинется и сбежим мы.

– Ты правда так поступишь?

– Да.

– Спасибо.

Мать мне говорила, что тогда чуть не разревелась.

* * *

Жил Леша на Песчаной. У его матери была однокомнатная квартире в пятиэтажке.

Она действительно была очень больна. Лешу не видела почти два с половиной года и не то, чтобы обрадовалась, а скорее удивилась:

– Ты что, его подружка? – спросила она маму.

– Да, Вера Васильевна. Мы вместе работаем.

– А почему ты офицер, а мой – солдат?

Мама стала объяснять, но та особо не вникала:

– Поняла, ты хорошо работаешь, а мой лоботряс.

– Да все наоборот.

Пришел доктор. Долго осматривал. Потом отозвал в сторону мою маму. Очевидно, счел, что разговаривать надо с ней.

– Сердечко пошаливает. И очень. Я ей кое-что выпишу. А если станет хуже, звоните. Может быть, придется госпитализировать.

Мама взяла рецепты, побежала в аптеку. По дороге заскочила в магазин. Она уже проверила, что холодильник пуст.

Вернувшись, она дала Вере Васильевне лекарства, почистила картошку, накормила семью. Больная ела молча. Потом заснула.

Мама и Леша сели на диван.

– У тебя тоже плохое сердце. Ты должен себя беречь.

– Почему это? – удивился Леша.

– А там… когда тебя на гауптвахту.

И потом добавила:

– По моей вине.

– Почему по твоей?

– Ты убежал, чтобы меня не видеть.

– С чего ты взяла? Убежал и все. Ты ни при чем.

– Ладно. Но приступ у тебя был.

– Не было никакого приступа. Хочешь, я тебе расскажу? Я очень не хотел на губу.

– Я понимаю. Я очень переживала, а уж как, наверное, ты.

– Ну и взял с собой пачку таблеток пирамидона и пачку анальгина.

– И? – ужаснулась мама.

– Попросил Ленку остановиться, вышел на улицу, выпил обе пачки и запил водой.

Так вот зачем он пил тогда воду.

– Ты хотел кончить с собой?

– Нет. Просто хотел показаться больным. Мне рассказывали, что так получается.

– Дураки рассказывали.

– Ленка сдала меня в комендатуре и там меня послали в санпропускник. По дороге меня стало тошнить. И вырвало. Перед санпропускником надо пройти врача. Когда врачиха меня послушала, сказала: пусть идет помирать в свою часть, нам покойники не нужны.

– Какой ужас!

– Ну и меня отпустили. Пока ехал в казарму, совсем оклемался. Да так, что у нас в санчасти удивлялись, все в порядке. Просто нервный криз.

– А не могли вернуть назад?

– Все рассчитано. По армейским законам два раза не расстреливают.

– Почему расстреливают? – испугалась мать.

– Это пример. Второй раз на наказание не посылают.

– Какой же ты умный! Если бы ты знал, как я переживала. Конечно, не так как ты. Сны такие видела. Есть не могла. И меня тоже тошнило. Может, телепатия.

Она хотела было сказать: «Ты больше так не делай», потом вспомнила, что попал-то он на губу из-за нее и решила промолчать.

Вера Васильевна спала. Леша заторопился в казарму.

– Не хочу, чтобы ты одна ночью возвращалась.

– Я уже придумала, как надо. Мы возьмем такси, я отвезу тебя в казарму и вернусь сюда. С Верой Васильевной нужно побыть.

– Зачем?

– Мне так сказал доктор.

Доктор так не говорил, но мама решила, что так лучше.

– У меня нет денег на такси.

– У меня есть.

Сидели до восьми часов. Потом мама покормила всех ужином.

– Мы поедем, – сказала она Вере Васильевне. – А я скоро вернусь.

Такси нашли быстро. Заехали сначала к маме домой. Леша хотел посидеть в машине. Но мама настояла:

– Посмотришь, как я живу.

– Боишься оставить меня без присмотра.

– Считай себя Джульбарсом сколько хочешь, но оставлять тебя одного не буду.

Мама тогда жила в большой коммунальной квартире, в скромно обставленной комнатушке. Дома она взяла большую сумку, натолкала туда два платья, любимую кофту, юбку, пакет с зубной щеткой, белье.

Поехали в казарму.

– Я вернусь, – сказала мама таксисту, – честное слово.

– А куда ты денешься! – засмеялся таксист. – Тут казарма, девочек не пускают. Только вы уж не больно долго целуйтесь.

– Не будем.

– Да уж нет. Целуйтесь, сколько хотите, подожду. Сам солдатом был.

Они вошли в казарму.

– Спокойной ночи. За Веру Васильевну не волнуйся.

– Может, поцелуемся? – смущенно предложил Леша.

– Здесь? У тебя для этого было достаточно времени в другом месте.

– Довезите меня до метро, – сказала она таксисту.

– А дальше?

– На метро поеду.

– Денег нет?

– Пусть и так.

– Я сам три года в армии отбарабанил и знаю, что такое хорошая девчонка. А ты – хорошая девчонка, солдата в казарму за свои деньги возишь. У метро выключу счетчик и дальше повезу бесплатно.

Вера Васильевна не спала.

– Я, Лиличка, была для Леши плохой матерью. Все своими делами занималась. Времени на него не было. Так и рос. Вот ты уже всего добилась, а он…

Мама пыталась возразить, но Вера Васильевна продолжала:

– Ты уж не обижай его. Обещай мне.

– Да я и без обещаний.

– Обещай.

– Обещаю.

– Следи за ним.

Ночью ей снова стало плохо. Мама вызвала неотложку.

– Надо везти в больницу.

– Я поеду с вами.

В больнице мама сидела до трех утра. Потом вышел врач и сказал:

– Спасти не удалось.

* * *

Утром мама, не заходя в лабораторный корпус, направилась в штаб.

– Сегодня ночью у Сапунова умерла мать.

И рассказала все как было.

– Родственников у него нет. Он один.

– Пусть едет домой, все оформляет, – распорядился полковник. – Выпишем увольнительную на пять дней.

Потом, подумав, добавил:

– Ему надо помочь, один он не справится. Ты, Быстрова, уже в курсе. И ты все-таки офицер. Я тебя на эти дни отпущу. Не возражаешь?

В канцелярии добрый майор вместо пяти дней увольнения написал семь и приписал «по случаю кончины матери».

– Это разжалобит даже столб, – добавил он.

Когда мама вошла в лабораторию Леши, тот держал в руках колбу.

Увидел ее, положил колбу на стол.

– Она умерла?

Поехали сначала в больницу. Им сказали, что тело в морге. Вера Васильевна совершенно не изменилась. Леша расписался в каких-то бумажках. Потом поехали к нему домой.

Не убрано, пахнет лекарствами. В шкатулке на комоде счета и деньги. Очень немного. Просто крохи. Вера Васильевна еле сводила концы с концами. Хоть бы на похороны хватило.

– Сначала надо переодеть тебя в штатское.

Гардероб у Леши был скудный. Мама нашла свитер и брюки.

– Переодевайся, больше не хочу смотреть на твою форму.

Мама отвернулась к нему спиной и вытащила из принесенной вчера сумки платье.

– Я прямо как солдат на медкомиссии.

Мама повернулась к Леше и увидела, что он стоит босиком в одних трусах.

– А вас разве не заставляют носить подштанники? – наивно удивилась она.

– Во-первых, не подштанники, а кальсоны. А во-вторых, я и зимой хожу в трусах.

– Какой ты сильный! – мама подошла к Леше вплотную, взяла его за плечи.

Он обнял ее, погладил по спине, решительно расстегнул две верхних пуговицы на кителе:

– Твои погоны определенно лишают меня инициативы. Так и хочется стать смирно.

– А ты попробуй выйти из положения.

– И попробую.

Он, не торопясь, расстегнул все пуговицы и снял. И вдруг принялся хохотать.

Мама обиделась. Конечно, бюст у нее габаритов немалых, но чтобы так смяться… А он показывал пальцем на ее груди и хохотал:

– От твоих звездочек не спрячешься!

Мама посмотрела на свой бюстгальтер: это был кремовый бюстгальтер с цветочками, а на самых выдающихся местах, слева и справа, красовались желтые звездочки и тоже захохотала.

– И опять ты младший лейтенант! Но с этим я быстро управлюсь!

Мама что-то пискнула вроде:

– Ты сошел с ума! Не смей. Да я тебя за это!

Потом подумала, что «да я тебя за это» говорить не следовало бы, а то обидится и устроит концерт.

Но не тут-то было.

– А я сейчас сниму с тебя и эти отличия.

За бюстгальтером на пол полетела юбка, комбинация.

И они встали друг напротив друга: он в трусах, она в кремовых штанишках.

Вдруг он отпрянул, вытянулся в струнку:

– Извините, товарищ младший лейтенант. Ошибся. Не наказывайте.

– Ты чего? – оторопела мама.

– А то, что ты опять младший лейтенант. Опять по звездочке с каждой стороны.

– Где?

– А вот они, самые замечательные твои звездочки. – Он взял пальцами ее розовые соски. – Этим звездочкам я подчинялся бы, даже если бы стал маршалом.

– Ну ладно, – засмущалась мама и попыталась высвободиться.

– Не мешай. Я ждал этого пять лет. Каждую ночь думал об этом. Почти полторы тысячи ночей. Стой смирно и уважай мои страдания.

Он стянул с мамы штанишки и медленно потащил ее к дивану.

– Прежде чем делать это, – назидательно изрекла мама, когда оказалась близко к дивану, – ты должен знать, что ты у меня первый, я еще ни разу. Я еще девочка.

Мама потом рассказывала, что, скорее всего, тогда он не обратил на это внимание, но то, что он еще мальчик, она догадалась сразу, уж больно он старался показывать, что досконально знает, как надо это делать.

* * *

Потом они оделись, и мама потащила его в кафе. Это была мечта, которую она вынашивала полгода: посидеть с Лешенькой в кафе как большие.

Официантка приняла заказ:

– Что будете пить?

Леша посмотрел на маму. Та ответила:

– Две рюмки водки. У него сегодня ночью умерла мать.

Официанта ахнула.

Она быстро принесла закуски. Потом водку.

– Заведующий сказал, что водка за его счет. И просил к нему зайти.

Они зашли.

– Значит, солдат?

– Солдат.

– Родственники есть?

– Я один.

Заведующий начал кому-то звонить, потом дал бумажку с телефоном. Назвал похоронное агентство.

– Придете там к Василию Игнатовичу. Скажите, от меня. Все будет за минимальную цену. Держись, солдат. У меня тоже умерла мать, когда я был в армии.

В похоронном бюро с них взяли минимальную цену. И они вернулись домой.

* * *

Вечером мама спросила:

– Почему ты отказывался со мной выходить в город?

– Я тебя боялся.

Мать оторопела:

– Меня боялся? Почему?

– Потому что ты мне нравилась. Всегда нравилась. Одно дело, когда тебя унижает какая-нибудь стерва, а другое дело, когда девушка, которая тебе нравится. Но потом я понял…

– Ты о девчонках плохо думаешь, ты их не знаешь, не побывал в их коже. Ты боишься, что тебя могут обидеть, унизить. А мы, девчонки, всегда живем с этим. Нас любой может обидеть, унизить, взять силой. Я, к примеру. Я слабая. Я знаю, что это такое – ждать гадость.

Она взяла Лешину руку и начала гладить.

– Через полгода все кончится. Я буду никто. Полненькая дурочка в мятом кителе. А сейчас… Для меня этот год особый. Единственный год, когда я что-то могу сделать для тебя, помочь тебе, когда тебе плохо. Я все сделаю, чтобы тебе хорошо жилось.

Ночью мама проснулась и увидела, что Леша сидит за столом и что-то пишет. Потом он написал записку и оставил ее на стуле у кровати, а сам лег рядом с ней. Ей не терпелось посмотреть, что он написал. Но она боялась, что, перелезая через него, разбудит его. И только утром решилась.

А в записке было написано:

«Полненькая дурочка в мятом кителе – это не про тебя. Ты красивая, умная и добрая. И китель сидит на тебе замечательно. Так замечательно, что, когда ты в нем, тебя очень хочется обнять».

А ниже четыре слова:

«Лиля, я тебя люблю».

Этих слов она ждала пять лет.

* * *

Веру Васильевну похоронили на третий день. Оставшееся время жили размеренной гражданской жизнью. Бегали по магазинам, мама готовила еду, вдвоем они прибрали квартиру.

Супружеская жизнь пришлась Леше по вкусу. Он по семь-восемь раз в день раздевал и одевал маму, причем одевал и раздевал медленно, рассматривая каждую вещь, вертел, наматывал на руку, вешал на стул. Потом занимался самой мамой, рассматривая и трогая не только те части тела, которые приходят на ум в первую очередь, но и другие: плечи, пальцы, нос.

«Ну, прямо играет в куклы», – говорила про себя мама.

А потом началась идиллия. Идиллия, при которой мама четыре раза в день ездила с Песчаной на Соколиную гору. Утром одна, вечером привозила Лешу домой, потом отвозила в казарму и ночью возвращалась сама. Было нелегко. Девчонки ей советовали перейти на любовь через день. Но разве она могла отказать Лешеньке в его любимой игре в куклы!

* * *

Однажды мама почувствовала себя больной и сказала Леше, что на работу не пойдет, сходит в поликлинику и заедет за ним к обеду.

– Не торопись. Я пообедаю со всеми. И лучше вообще не приезжай, отдохни.

– Приеду. Если не до обеда, то после.

Приехала она после обеда и, когда прошла проходную, часовой ей сказал.

– Вас ждут.

В углу стоял молодой солдат:

– Вы младший лейтенант Быстрова?

– Я.

– Алексей Сапунов просил передать вам, что он сейчас на плацу и просит, чтобы вы подождали его в лаборатории.

– Что он делает на плацу? – насторожилась мама.

– У нас есть такой гад, старший сержант Балуев. Он придрался к Сапунову и того послали вместо отдыха на час строевой подготовки.

– Как пройти на плац?

На плац так же как и в казарму девочки не ходили, и дорогу туда мама не знала.

– Лучше пройти через штаб, – подсказал солдат.

– Идем.

– А этот Балуев – гад, – говорил по дороге солдат. – Летом заставляет стоять по пять минут смирно, это при том, что много комаров. А весной и осенью, когда грязно, заставляет ползать по-пластунски. А если кто-нибудь, извините, зад чуть от земли оторвет, он его сапогом по заду изо всех силы. А потом нужно стирать грязное обмундирование. А когда оно успеет высохнуть! Поэтому на следующий день в мокром ходить приходится.

Они прошли через штаб и оказались на плацу. Солдат исчез, и мама увидела марширующего Лешу, а рядом с ним сержанта. Мама в своем синем пальтишке подошла к скамейке и села.

Сержант, увидев девчонку, распушил хвост и начал лихо командовать:

– Выше ногу. Кругом! Кругом! Еще кругом. Выше ногу, я сказал. Шагом марш. Шире шаг! Шире шаг!

Мама злилась, но терпела.

Потом он подогнал Лешу совсем близко к ней и скомандовал:

– Теперь отсюда до забора по-пластунски. Ложись!

Леша не лег, а стал на карачки, касаясь земли только ладонями.

– Ложись на землю, кому сказал. Ползи. Вон туда.

И показал в сторону скамейки, где сидела мать.

«Сволочь, перед бабой старается, – подумала мать. – Хочет, чтобы Лешка рядом с моими ногами ползал. И по грязи».

Леша, увидев маму, ложиться не торопился.

– Ложись! – орал сержант.

Матери показалось, что он сейчас ударит Лешу.

Тут уж она не выдержала, встала, сбросила пальто и направилась к сержанту.

– Эй, сержант, – позвала она.

Тот обернулся, увидел подходящую к нему маму и не отреагировал.

– Пойди сюда, сержант.

Теперь они стояли друг против друга.

– Я сейчас занят, – нагленько процедил сквозь зубы сержант.

– Смирно, – как можно более грозно произнесла мама.

Сержант удивленно посмотрел на нее.

– Смотри не на мои сиськи, а на погоны. Что видишь?

Сержант оторопел.

– Что видишь, спрашиваю? Воинские звания умеешь различать? Какое это звание?

– Младший лейтенант, – неуверенно ответил сержант.

– А теперь посмотри на свои погоны. Какое звание?

– Сержант.

– А если отпороть лычки, какое будет звание?

Сержант молчал.

– Какое ты имеешь право, сержант, матерно оскорблять офицера?

– Я не оскорблял.

– Ты только что при солдате назвал меня блядью.

Мать посмотрела на все еще стоящего на карачках Лешу:

– Встань.

Тот живо вскочил.

– Я не оскорблял, – пробормотал растерявшийся сержант. До него стало доходить, что попал он в неприятное положение.

– Как не оскорблял! Я прохожу мимо, вижу, ты избиваешь солдата, бьешь сапогом по заднему месту и приказываю тебе прекратить безобразие. А ты нецензурно послал меня. Знаешь, что бывает за оскорбление офицера?

– Я не бил его, а все делал по уставу. Я все делал по уставу, – оправдывался сержант.

– Ах, ты любишь, чтобы все было по уставу? Так вот завтра я сама поведу тебя на гауптвахту. И не на трамвае, а пешком. По городу. И буду командовать: шире шаг, выше ногу.

Сержант молчал.

– Это по уставу? Я тебе спрашиваю, это будет по уставу? Почему не отвечаешь офицеру?

– Так точно, по уставу.

– А я могу начать и сейчас. Итак, отвечай, имею я право начать с тобой маршировку сейчас?

Сержант молчал.

– Стой смирно и не пялься на мои сиськи. Нас тут двадцать, – она чуть было не сказала «девчонок» потом спохватилась, – младших лейтенантов. И мы возьмем над тобой шефство. Будешь каждый день маршировать и петь песни. И наползаешься вдоволь. Мы офицеры и воспитание сержантов входит в наши обязанности.

– Я правда ничего не сделал, товарищ младший лейтенант, – совсем растерялся сержант.

– Ага, уже научился различать звания. Как не сделал! А бил солдата, сквернословил, оскорбил офицера.

– Не было этого, товарищ младший лейтенант.

– Как не было! Вот солдат подтвердит.

– Так ведь этот солдат – ваш…

И он осекся, поняв, что сейчас что-то начнется. Неожиданно ему на помощь пришел Леша:

– Товарищ сержант хотел сказать, что я очень хорошо занимался, поэтому он досрочно закончил занятия и объявил мне благодарность.

– Это так? – спросила мама.

– Так точно, товарищ младший лейтенант, – обрадовался сержант.

– Повтори.

– Рядовой Сапунов хорошо занимался, я досрочно закончил занятия и объявил ему благодарность.

– Теперь скажи это солдату.

Бледный, насмерть перепуганный сержант повернулся к Леше:

– Рядовой Сапунов. Вы отлично провели занятие, я заканчиваю занятие и объявляю вам благодарность.

– Вот и отлично. А теперь чтобы я тебя больше не видела.

Сержант исчез, а мама повернулась и, не обращая внимания на Лешу, подошла к скамейке, взяла пальто и пошла. Она чувствовала себя усталой, от пережитого напряжения ее била дрожь. Леша семенил сзади.

– Лилька, ты молодец. Стой, я стану не колени и поцелую тебе руку.

– Здесь грязно, испачкаешь брюки, мне потом стирать. Сейчас войдем в корпус, и я скажу тебе такое, за что ты мне действительно будешь целовать руки.

Потом повернулась к нему:

– Он потом меня не убьет?

– Что ты! Я его знаю, он только с солдатами зверь. А сам трус. Он теперь всех наших девчонок со страху за версту обходить будет.

– А тебя не тронет?

– Ни в жисть. А ты молодец. Я тебя такой не видал.

Они через штаб вошли в лабораторный корпус.

– И за что я должен целовать тебе руки. Вообще-то я могу и так.

Мама остановилась, помолчала, потом сказала:

– У нас будет ребенок.

Леша встал на оба колена и начал целовать маме руки.

В это время появилась шумная компания ребят и девчонок. Увидев Лешу на коленях, девчонки начали показно возмущаться.

– Младший лейтенант Быстрова, ты не имеешь права ставить солдата на колени, – строго заявила Ленка Карпова. – Это унижение достоинства советского солдата.

Она повернулась к Игорю Озернову.

– Правда?

– Правда, – подтвердил тот. – Приказать «ложись» может, а «стать на колени» нет. Такой команды в уставе нет. Это нарушение устава.

– А он стоит на коленях не по уставу, а по собственному желанию, – гордо возразила мама.

– И откуда у него такое странное желание? – спросила всегда ехидная Инка Лапина, защитница всех угнетенных.

– Он только что узнал, что скоро стает папой.

И тут началось.

Маму поздравляли. А Игорь Озернов серьезно произнес:

– Значит, команда «ложись» была много раньше.

За что и получил подзатыльник от младшего лейтенанта Инны Лапиной, что можно квалифицировать как рукоприкладство по отношению к низшему по званию, несовместимое с честью советского офицера.

* * *

Поездки туда-сюда окончательно вымотали маму, кроме того, скоро весна, придется ездить по городу в форме, и она боялась реакции Леши. Конечно, он сочтет себя абсолютно униженным, откажется ездить, будет сидеть в казарме. И она решилась. Подруги ее отговаривали. Леше она ничего не сказала, чтобы не волновать, но записалась на прием к генералу.

Генерал ее встретил неожиданным вопросом:

– Твой опять чего-нибудь натворил?

– Натворил.

– Зря ты его тогда от строевой спасла. Думаешь, я не знаю. Я все хотел ему часов пять строевой влепить, да забыл.

– Ему-то за что? Я виновата. Меня и наказывайте.

– Наказывайте, – передразнил генерал. – Ты на него посмотри. Сутулый, ходит, ноги еле поднимает. Ему надо строевой подготовкой заниматься, а ты его от строевой защищаешь.

– Я его не от строевой защищала, а от ползания по-пластунски.

– Передвижение по-пластунски развивает мышцы ног, живота.

– Ему приказали ползать по грязи. А я потом должна стирать его штаны и гимнастерку. Вы ведь, товарищ генерал, сами себе тоже обмундирование не стираете. Жена, наверное, стирает.

От такой наглости генерал опешил, потом расхохотался:

– И верно, не стираю. Жена стирает. Значит, ты не его, а себя защищала?

– Себя.

– Ну и что он еще натворил?

– Я беременна.

Генерал снова опешил. Потом спросил:

– На каком месяце?

– На втором.

– Как себя чувствуешь?

– Неважно. Мутит. Иногда температура.

– У моей внучки тоже так было. Но потом прошло. Ничего, и у тебя пройдет. В консультацию ходишь?

– Хожу.

– Надо регулярно ходить. Так какие у тебе вопросы?

– Первый вопрос. Можно по городу ходить не в форме?

Она показала себе на живот.

– Понятно. Ты офицер и имеешь право ходить в гражданском. А в положении тем более. Что еще?

– Товарищ генерал, я четыре раза в день еду в городском транспорте по полтора часа.

И она объяснила свои проблемы.

– И что ты конкретно хочешь?

– Чтобы его освободили от вечерних поверок. Прошу не за него, за себя. Из-за этих поверок я должна ночью полтора часа ездить через весь город одна. А я вам гарантирую, он никуда из дома не уйдет, спиртное употреблять не будет, не дам. Будет сидеть при мне дома. Он меня слушается, товарищ генерал.

– Верю, верю. Но нужно основание, закон. Постой.

Он спохватился:

– А вы узаконили отношения?

– Нет, – мама опустила голову.

– Почему? Ты не хочешь?

– Я хочу.

– Он?

– Не знаю.

– Он тебя не любит?

– Любит. Любит. Я точно знаю, что любит.

– Ну и почему?

– Он такой нерешительный.

– Ты на него подействуй.

– А как? А имею право заставить его стать «смирно», могу приказать пошагать по плацу, могу на гауптвахту отправить, а приказать сделать мне предложение не имею права.

– Ну про гауптвахту это ты хватанула. Мы не позволим. А насчет нерешительности. Это бывает. Он здесь?

– Нет.

Генерал вызвал дежурного капитана и приказал срочно привести Лешу.

– Товарищ генерал, мне неудобно.

– Садись.

Мама села. Генерал начал ее поучать:

– Когда он придет, я скажу, что ты хочешь ему кое-то сказать. А ты скажешь, что генерал разрешает женатым не приходить на поверку. Пусть догадается.

Потом генерал начал расспрашивать маму о ее семье, о Лешиной.

– Разрешите войти?

Это был Леша. На удивление мамы, вид у него был воинственный.

– Ты знаешь, кто это? – спросил генерал, указывая на маму.

– Так точно, знаю. Младший лейтенант Быстрова.

– Она хочет тебе кое-что рассказать.

И мама, и Леша молчали.

– Ты спроси ее.

Леша строевым шагом подошел к сидящей на диване маме и отрапортовал:

– Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться.

Мама вскочила, растерялась и молчит. Леша подождал. Потом повторил:

– Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться.

– Обращайтесь, – пропищала мама.

– Товарищ генерал сообщил мне, что вы хотите мне что-то рассказать.

Генерал следил за ними и с трудом сдерживал улыбку.

– Я хотела сказать, что товарищ генерал не разрешает тебе оставаться ночью дома.

Другого Леша и не ожидал.

Генерал не выдержал:

– Продолжай.

Мама и Леша стояли рядом, почти вплотную. Мама опустила голову:

– А еще он сказал, что разрешит только женатым.

– Вот женишься, тогда разрешу оставаться на ночь, – не выдержал генерал. – Естественно под полным контролем младшего лейтенанта.

– Так это зависит только от товарища младшего лейтенанта.

– А ты разве не слышал, что предложение делают мужчины? – генерал еле держался, чтобы не рассмеяться.

– Про гражданку слышал. А как в армии, не знаю. Особенно как в отношении старших по званию. Боюсь нарушить субординацию.

– В армии то же самое. И даже по отношению к старшим по званию. Можешь делать предложение.

Леша стал по стойке «смирно»:

– Товарищ младший лейтенант, разрешите обратиться.

Генерал не выдержал и захохотал:

– Ты на ком собираешься жениться? На младшем лейтенанте или на красивой девочке?

– На девочке.

– Тогда давай.

– Лилия Михайловна, вы не согласитесь быть моей женой?

– Соглашусь, соглашусь, – заторопилась мама.

– Тогда целуйтесь.

Когда они целовались, генерал вызвал капитана и задумчиво изрек:

– Тридцать лет в армии, но первый раз вижу, чтобы младший лейтенант с солдатом целовались.

* * *

В генеральской приемной уже сидела Ленка Карпова. Когда она услышала, что Лешу вызывает генерал, она бросилась искать маму и, не найдя, побежала в штаб. «Лильки нет. Придется опять спасать мне».

Набежали дамы из финансовой части. Одна из них в больших черных очках безапелляционно заявила:

– Срочно езжайте подавать заявление.

Мама не возражала, Леша тоже. Он только пробормотал что-то по поводу того, что на окончательную процедуру он предпочел бы явиться не в форме, а в цивильном. Другая дама замахала руками:

– Солдат расписывают без испытательного срока. Как приедете, сразу распишут.

Уже собирались уходить, как вбежал майор из строевой части и в качестве подарка молодоженам принес увольнительную для Леши на семь дней.

– А тебе, Лиля, полагается три дня отпуска, – сказал он, а подполковник из оперативного управления добавил:

– Плюс четыре дня за свой счет.

– Вообще-то в армии «за свой счет не бывает», но, раз подполковник сказал… – шепнула Ленке на ухо дама из финансовой части.

– Вам и деньги полагаются, – вступила другая дама из финансовой части. – Леше не шибко большие, а Лиле и на два кольца хватит и на платье. Когда предъявите регистрацию, получите.

На том и порешили. Ехать в ЗАГС вызвались две дамы из финансового отдела и майор из строевой части. Прихватили еще Петю Шумакова и компанией отправились в ЗАГС. Процедура заняла полчаса, а потом майор, пригласил всех и кафе.

Через два часа мама и Леша ехали на трамвае уже в качестве супружеской пары.

* * *

Купив кольца, насладившись неделей свободной жизни, вдоволь наигравшись в куклы, мама и Леша вернулись к работе.

Весна пришла рано. В середине марта ребята сняли шинели. И девчонки в первый раз начали показываться на людях в форме. Оказалось, не все так просто.

Если солдат под присмотром подруги безмятежно перемещался в городском транспорте как ребенок, чувствующий себя в безопасности под защитой матери и верящий, что мать его самая сильная, то подруга его сильной себя не ощущала. Ей тоже нужно было приветствовать офицеров, абсолютное большинство которых были значительно выше ее по званию. И если на солдата внимания офицеры не обращали, то на девочек в офицерской форме смотрели с интересом, далеко не всегда служебным.

При виде солдата и рядом девчонки в офицерской форме публика сразу бросалась защищать солдата. Оскорбления сыпались со всех сторон. Какой-то парень в трамвае спросил Колю Плакунова, которого сопровождала Лена Карпова: «Куда она тебя везет: к себе в постель или на гауптвахту. Если на гауптвахту, тебе повезло». Ну а то, что все они шлюхи, никто не сомневался, особенно бабки. И стыдили, как могли. «Что? Надоело с полковниками спать – на солдат перешла?»

Зато ребята изощрялись в остроумии.

Как-то Толик Михайлов ехал в трамвае с тишайшей Инной Павшиной. Кто-то спросил:

– Не обижает она тебя?

Толик вздохнул:

– Еще как! Вчера при всех на улице: «Смирно. Кругом. Шагом марш». Такой позор!

От удивления Инна открыла рот и не могла произнести ни слова. А Толик продолжал:

– А ведь были друзья, вместе учились, я за ней ухаживал. А теперь, когда меня разжаловали, она использует положение и глумится надо мной.

Слово «разжаловали» заинтересовало трамвай.

– За что разжаловали? За пьянку?

– За цинично дерзкий поступок.

И трамвай затрясся от любопытства:

– Что ты сделал?

– Добрый я, в этом моя беда. В зоопарке я был. А там в клетках антилопы всякие, косули. Глазищи большие, грустные. Ну, я и открыл клетки. Они побежали, веселые. Потом я подошел к другим клеткам. Там зайцы, лисы, тушканчики, волк. А я тоже открыл клетки. И они тоже разбежались. А меня в комендатуру.

Трамвай грохотал от смеха.

– А вчера идем мы по улице, а она, как узнала, что идем по направлению к зоопарку, как заорет: «Смирно. Кругом. Шагом марш». Представляете, стыд-то какой!

– А ты и волка отпустил? – не мог поверить какой-то мужик.

– Да. Он добрый.

– С твоим приятелем не соскучишься, – посочувствовала Инне какая-то женщина.

А другие добавили:

– Смотри за ним в оба. Но и не обижай.

– Не будет, – закончил разговор Толик, – она добрая, и я ее люблю.

И на радость всего трамвая поцеловал Инну.

* * *

На мамино удивление Леша совершенно спокойно воспринял передвижение по городу с мамой в форме. Больше того, ей показалось, что ему даже нравится, когда она в форме и когда на нее обращают внимание. Похоже, он даже гордился тем, что едет с такой. Иногда в трамвае она забивалась в угол, а он ее разворачивал, чтобы всем было видно, с кем он едет.

Однажды они возвращались из магазина с покупками. Леша хотел было взять пакеты в правую руку, но мама не позволила: вдруг навстречу попадется офицер, Леша его не поприветствует и у них будут неприятности.

– Не бойся, – успокоил ее Леша, – когда я с тобой, я могу нести вещи в двух руках.

– Почему? – удивилась мама.

– Люди подумают, что я твой денщик.

Мать дотерпела до дома, а, как вошли в подъезд, влепила ему подзатыльник.

На удивление, и люди относились к ним приветливо. Наверное, потому, что видели их счастливые лица и обручальные кольца. И мама, и Леша дружно отдавали честь проходящим офицерам. Предварительно мама на всякий случай незаметно толкала его в бок, чтобы не забыл. У него приветствия получались браво, у нее нет.

– Давай дома потренируемся, – попросила она.

И они дома стояли друг перед другом, и он учил ее, как надо вытягивать руку.

– Ты, Лилька, не торопись отдавать честь солдатам. Они первые должны тебя приветствовать, ты офицер.

– Да ну их, мне их жалко. Они никогда не отдают мне честь. Не хотят унижаться перед девчонкой, одни переходят на другую сторону улицы, другие делают вид, что не заметили. А сами от страха дрожат, я же вижу. Ну, дети.

– И сержантов жалко?

– А я в лычках не разбираюсь. По мне все, кто не офицер, тот солдат. Так проще. А самый главный солдат всегда при мне.

* * *

В мае произошли кадровые изменения. Восемь девочек получили уведомление о досрочном окончании контракта. Зато остальных двенадцать назначили руководителями групп. Ребята были распределены по группам. Теперь у них вместо офицеров-товарищей появился офицер-начальник, которому нужно подчиняться по рабочим вопросам. Леша оказался под началом курносой Лены Карповой, маминой подружки. Мать перенести этого не могла:

– Отдай мне Лешу.

– Да ты что! Я его не обижу. Ты меня знаешь. У меня он будет как сыр в масле.

– Отдай Лешу!

– С чего я отдам тебе лучшего работника! С кем я останусь?

– Отдай Лешу.

И когда в очередной раз Лера не согласилась, мама предложила:

– Тогда продай.

Ленка обалдела.

– Ты с ума сошла!

– Продай.

Порешили на том, что Ленка пойдет в штаб и докажет, что по характеру работы ей Леша не нужен. За это мать поведет ее в кафе.

В штабе согласились не сразу. В своей лаборатории Леша имел хорошие результаты в новой и перспективной области, он изучал фосфорорганические соединения. Мама занималась чисто военной проблемой: смывание с грунта остатков отравляющих веществ. Однако начальство убедить удалось, и в день официального перевода Леши под начало мамы сделка была обмыта в кофе. Взяли с собой и предмет торга. Заказали бутылку красного вина. Пить Леше мама не разрешила, сама пила мало. Зато Ленка была хороша. Когда выходили, она выдала Леше:

– Я тебя вроде крепостного продала. Помнишь: продается коляска и две девки.

Мама молча злилась, но терпела. А Леша хохотал:

– С точки зрения марксизма я превратился в стоимость.

– Продала, но не жалею. Ты попал в хорошие руки.

И протянула губы, чтобы его поцеловать. Леша протянул тоже.

Вот этого мама вынести не могла. Она одернула Лешу:

– Тебе нельзя много пить.

А Ленка захохотала:

– Настрадаешься ты с ней. Лучше бы у меня остался.

В следующую неделю было совершено шесть подобного рода сделок, которые с маминой легкой руки обмывались в кафе. По этому случаю Гена Азов заметил:

– Такого количества сделок по продаже людей за одну неделю не наблюдалось в России со времен отмены крепостного права в 1861 году.

* * *

Мамин пример избавления Леши от строевой очень понравился ребятам. Они его усовершенствовали, и теперь как только ретивый сержант выводил рядового на плац, тут же появлялась девица в форме и требовала доложить ей, что за проступок совершил рядовой. Что бы ни докладывал сержант, реакция была одна:

– За подобное безобразие одного часа мало. Я лично займусь с ним строевой подготовкой в течение двух часов в дворике перед лабораторным корпусом.

А туда сержантам вход был запрещен. И если сержант выражал неудовольствие, она предлагала ему идти вместе с ней и обещала заняться строевой с ним тоже. После этого усердие у сержанта пропадало.

Не обошлось без курьезов.

Однажды тихой интеллигентной девочке Эле Павшиной сообщили, что входившего в ее группу Виталика Пискунова повели на плац, и она ринулась его спасать.

На вопрос, что за проступок совершил рядовой Пискунов, сержант нагло ответил:

– Оправлялся в неположенном месте.

Что такое «оправлялся», Эля не знала, но номер свой отработала отлично:

– За подобное безобразие один час строевой слишком мягкое наказание. Рядовой Пискунов, следуйте за мной. Я буду заниматься с вами строевой подготовкой в течение двух часов.

Сержант отпустил Виталика, и тот строевым шагом замаршировал в направлении лаборатории. Когда они вошли в лабораторный дворик и Виталик перешел на обычный шаг, Эля спросила, что такое «оправляться». Виталик, естественно, постеснялся раскрыть ей горькую правду и объяснил, что это – «поправить на себе одежду».

Когда они вошли в холл, где их ждала шумная компания, возмущенная Эля громогласно заявила:

– Эти сержанты окончательно озверели. Отправили Виталика на плац только за то, что он оправлялся в неположенном месте. Подумаешь, проступок. Я сама оправляюсь, где придется. Но ты, Виталик, знай, с кем имеешь дело! Хочешь оправиться, приходи в лабораторию, оправляйся, где хочешь.

И не обращая внимания на застывшее в изумлении общество, кокетливо добавила:

– Я лично люблю оправляться перед зеркалом, по крайней мере, видишь себя целиком.

После этого мужчины проявили себя настоящими мужчинами. Они мужественно сжали рты и сдавили улыбку. А девчонки, что с них взять, пулей выскочили в соседнюю комнату и продолжавшийся полчаса хохот временами переходил в истерику.

* * *

В середине июня стало известно, что новое пополнение, на этот раз выпускники военного училища, должно прибыть первого сентября, и поэтому ребят, которые ждали демобилизации первого августа, демобилизуют только в конце августа.

Зато девчонкам опять повезло. К их отпуску за этот год будет добавлен неотгуленный отпуск за прошлый, и в отпуск их отпустят в начале августа.

Им сказали, что после отпуска они будут работать в новой лаборатории в другом конце Москвы. Поэтому до отпуска должны закончить свою работу здесь и, следовательно, смогут пойти в отпуск только после того, как задание будет полностью выполнено.

И они начали стараться. Ребятам лезть из кожи вон никакого резону не было. Солдат спит – служба идет. И жаловались дамы друг другу:

– Я его, гада, весь год как щенка гулять выводила, а он теперь нос воротит, после обеда на работу хоть силком тащи.

Гаденькие девчонки, которые между собой называли ребят «братья наши меньшие», изменили лексикон, старались нормализовать отношения. Ревнивые ревновали. А подлые оставались подлыми.

Эля Пачкина, эстет, поклонница Ахматовой, дочь музыканта, сказала двум ребятам, которые с ней работали, указывая на Леву Ямщикова, тот тоже работал с ней в группе:

– Лева просто не хочет работать. У меня нет больше сил. Вы уж подействуйте на него. По-мужски. Только очень больно не бейте.

И томно улыбнулась.

Тем временем некоторые дамы начали входить во вкус. «Принеси, налей, помой». Конечно, это не принимало форму «Рядовой Петров, приказываю немедленно помыть содой все колбы», но по сути своей было именно так. Ребята начали огрызаться, их ставили на место. Появились первые особо ретивые командирши.

Наталья Каплина приказала трем ребятам, которые работали под ее началом, прийти после обеда. А сама, загуляв, явилась на час позже договоренного времени и солидно навеселе. Девица она была легкомысленная и, как говорят, «в привязанностях непостоянная». Явилась и увидела, что три ее парня спят за столом.

– Встать! Лентяи! Я вас научу работать.

Ребята вскочили и тупо уставились на нее:

– Ты чего орешь?

– Ах, вы еще недовольны! Я вас живо приведу в рабочее состояние. А ну-ка начали приседать. Живо. Раз-два.

Ребята начали неуклюже приседать. А она расхаживала вокруг и читала нотации:

– Я заставлю вас работать. Будете у меня приседать каждый день. Отжиматься от пола будете. Я отобью у вас охоту спать.

Ребята, с двумя из которых она в разное время «дружила», безропотно, но очень медленно приседали.

Кто-то из посторонних заглянул в лабораторию, и через пару минут туда влетела Инка Лапина, защитница всех угнетенных. Она, не говоря ни слова, встала рядом с ребятами и начала приседать вместе с ними.

Наталья замолчала и удивленно посмотрела на Инку.

– Ты что не приседаешь? – спросила та Наталью. – Давай. Это очень полезно.

Она подошла к ней, взяла ее за руку и силой заставила приседать. Та пару раз присела, потом споткнулась и растянулась по полу. Когда поднялась, на лице у нее была кровавая ссадина. А вокруг стояли пришедшие на шум девчонки и ребята и дружно смеялись.

– Да я им всем! – зашипела она. – У меня есть права.

– У тебя много прав, кроме права приходить на работу в нетрезвом виде, – объяснили ей подруги.

Та замолкла. А потом через два дня, как ни в чем не бывало, чирикала и по-деревенски приставала к двум из пострадавших парней.

* * *

Виктор Максимов наотрез отказывался убирать лабораторию, где старшей была Элла Грушецкая. Разговор от «Сделай, я тебе говорю» перешел на «Если не сделаешь, пеняй на себя». Виктор ответил грубостью, и разозлившаяся Элла не нашла ничего лучшего, как доложить о случившемся в штаб. Там ей сказали, что на Виктора будет наложен «наряд вне очереди».

После обеда Виктора вызвали в штаб. Новость быстро облетела весь корпус.

Первой к Элле подскочила Лена Карпова:

– Ты что, дура, наделала?

Тут же оказалась моя мама:

– Ты сошла с ума! Ну, скажи, что ты сошла с ума.

Но были и другие:

– Их иногда надо приводить в чувство. Это только в первый раз такая реакция, – говорила маме Соня Оборина, – Потом они привыкнут. Привыкнут и будут бояться.

Мнение большинства было едино:

– Ты опозорила нас всех. Немедленно извинись перед ним.

Грушецкая поспешила в лабораторию, стала ждать Виктора. Явился он часам к трем.

– Прости меня, я погорячилась. Я не права, – начала было оправдываться Элла и почувствовала, что от Виктора очень сильно пахнет спиртным.

– Да пошла ты!

К вечеру стало известно, что санкции, наложенные на Виктора, были выполнены весьма своеобразно. Как только лейтенант хозчасти, под чьим командованием Виктор должен был переносить какие-то ящики из одного склада в другой, узнал, что наказание наложила одна из дам-офицеров, которых он на дух не переносил, он дел Виктору первую и последнюю команду: «Перекур». После десятиминутной беседы в курилке решили: Виктор принесет из лаборатории полколбы соответствующей жидкости, а лейтенант сгоняет за колбасой. К ним присоединился капитан из санчасти, и они пару часов побеседовали за закуской и выпивкой. Главной темой беседы были «сволочи-бабы», как офицеры, так и бабы вообще.

На следующий день Виктор пришел в лабораторию как ни в чем не бывало, Элла тоже сделала вид, что ничего не произошло.

А еще через день, когда Элла сидела на подоконнике в коридоре и болтала с ребятами, кто-то ей сказал, что у нее проблемы со змеевиком. Она влетела в лабораторию, зацепилась за натянутую веревку и упала, а хитрое устройство вылило на нее банку, на которой было написано «H2SO4», то бишь «серная кислота».

– Срочно раздевайся, пока жидкость не дошла до кожи, – заорали ребята.

Элла, прекрасно знавшая, что такое серная кислота, начала поспешно раздеваться. Когда осталась в чем мать родила, ребята принялись обливать ее холодной водой. Но и этого было мало.

– Срочно беги в санчасть!

И она побежала. Через плац, прикрывая голое тело тряпкой.

В санчасти ее поставили под душ. За это время в лаборатории выяснили, что, «к счастью», в бутыли оказалась простая вода.

После этого пыл ревнительниц командных отношений заметно поостыл.

* * *

Надя Карамзина, крупная девушка с большими зовущими глазами с первых дней совместного пребывания, не отставала от Эдика Мещерякова, грубоватого, не очень ладно сложенного парня. Любовь любовью, но всегда аккуратная Надя требовала от Эдика четкого выполнения его обязанностей по лаборатории.

Однажды она выговаривала ему в очередной раз и в очередной раз по делу. Тот отвечал «Заткнись». Она не заметила, что он уже солидно навеселе и перешла на высокие ноты.

Он слушал, слушал, и как только она приступила к угрозам и упоминанию своего офицерского звания, толкнул ее. Она отлетела к стене и упала, задев лицом стол. Он повернулся и ушел.

Не сказав никому ни слова, Надя отправилась в штаб к полковнику. Губа у нее распухла, и полковник сразу понял, что произошло. В это время у него в кабинете сидел Игорь Колесов. От него все и узнали, как протекала беседа.

Надя на наказании не настаивала:

– Я понимаю, что он погорячился. Парень он хороший. Он ничего особенного не сделал, просто толкнул, а я упала. Наказывать его не надо. Просто поговорите, чтобы он больше не допускал подобного. Другого ничего мне не надо.

Полковник поморщился, немного подумал, потом заговорщически подмигнул Игорю и суровым голосом изрек:

– Пишите рапорт. Сразу после того, как я получу рапорт, вы можете ехать домой. Честь офицера, которому солдат нанес оскорбление, не позволит вам более носить погоны. На суд вы прибудете в гражданском.

– Какой суд? – испугалась Надежда.

– Сразу же после получения от вас рапорта Мещеряков будет арестован. Мы не можем оставлять на свободе солдата, который при наличии отягощающих обстоятельств может быть приговорен к самому строгому наказанию.

– К какому? – обомлела Надежда.

– В военное время его бы расстреляли.

Надежда обалдела:

– Эдика расстреляют?

– Солдат поднял руку на офицера.

– Эдика из-за меня расстреляют?

– В военное время.

Этого она перенести не могла и решительно заявила:

– Я не буду писать никакого рапорта.

– А действительно он вас толкнул? Есть свидетели? Учтите, что за лжесвидетельство – трибунал. Словом, подумайте, взвесьте все как следует и, если сочтете нужным, приходите.

Надя стрелой вылетела из кабинета.

Полковник повернулся к Игорю:

– На всякий случай найдите девчонку, которая сказала бы, что именно она толкнула эту дуру. А то, неровен час, явится в санчасть, и тогда шуму не оберешься. Найдете?

– Найдем, товарищ полковник.

Тем временем Надежда, влетев в лабораторию, заорала:

– Эдик, я только что спасла тебе жизнь.

И начала, сгущая краски, пересказывать беседу с полковником, из которой выходило, что тот уже было написал приказ об отправлении Эдика под трибунал, где того должны были расстрелять, и только она слезно упросила пожалеть бедного мальчика.

Ей не верили, но слушали с ужасом, а к тому времени отрезвевший Эдик начал просить прощения:

– Надя, вообще-то я…

В это время вернулся Игорь и разъяснил, что для спасения Эдика необходимо, чтобы одна из девчонок взяла избиение Нади на себя, ибо, если один офицер ударит другого офицера, то это рассматривается не как преступление, а как хулиганство. В этом случае Эдик останется на свободе, а хулиганка проведет неделю дома под домашним арестом. Выяснилось, что желающих неделю посидеть дома, а заодно и спасти жизнь товарищу, хоть отбавляй.

А потом Надя вспомнила, что упала сама, поскользнувшись.

На этом и порешили. Дело было закрыто.

* * *

Нина Голубева никак не могла выяснить отношений с Игорем Озерновым. А он не только работал спустя рукава, но и мешал ей. Как-то уже к вечеру она, усталая, сидела за приборами, а он стоял рядом и рассказывал занимательные истории двум девицам, и в том числе сопернице Люде Соломиной.

Нина попросила его помолчать, попросила раз, другой. Никакой реакции. Она разозлилась:

– Ну-ка, ты. Стань-ка смирно.

Сказала так грозно, что тот замер и сложил руки по швам.

Но тут же подлетела Люда и завопила:

– Рядовой, вольно.

– Смирно! – закричала Нина.

– А я говорю «вольно».

Смирно – вольно, смирно – вольно. Игорь послушал и сказал:

– Вы тут покричите, а я пойду погуляю. Приду через час, когда вас обеих увезут в психушку.

На следующий день Нина извинилась перед Игорем, но с Людой разговаривать перестала.

* * *

Ребята тоже не отставали.

Мама рассказывала:

– Иду я и слышу, как Лена Карпова орет. Вхожу. Вижу Ленку в ярости и трех улыбающихся оболтусов, стоящих руки по швам.

– Понимаешь, что гады сотворили. Это же форменное безобразие. Над Варварой издевались.

Варвара была скромной, незаметной девочкой, синий чулок. В институте она писала стихи про природу для стенгазеты. Мальчиков у нее никогда не было.

– Эти оболтусы ей сказали, что младшие лейтенанты будут теперь осуществлять полный армейский контроль над рядовыми. А это значит, объяснили они, что раз в неделю она будет дежурной по казарме.

Варвара, как и все, привыкла к различным нововведениям, поэтому поверила и поинтересовалась:

– Что я должна буду делать?

– Следить за порядком, за чистотой, за тем, чтобы были правильно застелены кровати.

Она сказала, что не знает, как правильно застилать кровати, но ей объяснили, что ее научат.

– Будешь дежурить в казарме до отбоя. Скомандуешь «отбой», проверишь, что все быстро его выполнили, и можешь ложиться спать. Там рядом есть кровать для дежурного.

Перспектива ночлега в казарме с солдатами Варвару не воодушевила.

– А домой поехать можно? – с надеждой спросила она.

– Да. Но тебе нужно будет возвращаться утром, чтобы дать команду «подъем». Вот когда дашь команду «подъем», проверишь, что все ее быстро выполнили, можешь ехать домой.

Она насторожилась:

– А где я буду находиться, когда вы будете вылезать из кроватей?

– Рядом. У тебя будет хронометр. Будешь проверять время. Время на отбой три минуты, на подъем больше – пять, надо успеть застелить постель.

– А как вы будете одеты?

– Как спят солдаты. В подштанниках.

– Подштанники уже давно не носят, – поправила мама.

Ее поддержали две девушки, очевидно, тоже хорошо знакомые с исподним рядового состава срочной службы.

Ленка продолжала:

– Вы представляете, Варвара и одного-то мужика в подштанниках не видела, а тут целых тридцать. Она как представила, что ребята в подштанниках одеваются, а она меряет скорость, у нее повысилась давление. Пошла в санчасть, там ей дали бюллетень на целую неделю. Мерзавцы. Стойте смирно. Я вас точно накажу. Будете у меня бегать на месте.

– Лена, – вмешалась Валерия, – а что если мы их накажем по-другому. Отведем их в казарму и будем отрабатывать «отбой», «подъем».

Ребята улыбались, рот до ушей:

– Зачем, девочки, в казарму? Идемте лучше в фойе, там диван. Ну и по очереди «подъем» – «отбой».

А Володька добавил:

– Чем не занятие для юных леди! Измерение скорости снятия джентльменами подштанников.

Лерка подскочила к нему и начала дергать за уши. А через минуту они уже плотно прилипли друг к другу.

Мама оглянулась, еще два молодых офицера целовались с рядовыми.

– Вот видишь, – прокомментировала Ленка. – Дай только нашим девам волю, они с утра скомандуют «отбой» и объявят тихий час до конца работы.

* * *

В преддверии демобилизации вечный вопрос «любит – не любит» умножался на суровую действительность, которая состояла в том, что скоро мальчишки упорхнут и ищи их как ветра в поле. Теперь уже ничего не откладывалось на потом. Молодые офицеры и до того не упускавшие время даром, активизировали работу по воспитанию рядового состава. Да так, что в ближайшем ЗАГСе перестали удивляться появлению бравых молодых лейтенантов и не менее бравых солдат с целью произведения соответствующей записи в акты гражданского состояния. Заведующая восклицала:

– Скоро они их сюда строем водить начнут.

* * *

В конце июля, когда мама по каким-то делам зашла в штаб, там она встретила одну из подруг, которая ей сообщила новость: контрактникам, то есть девчонкам увеличивают срок контракта на год, а солдатам продлевают службу на два года. И не просто продлевают, а переводят на строгий казарменный режим. Мама шла в лабораторию убитая и подыскивала слова, которыми будет утешать Лешу. Тот уже знал об этой новости:

– Это здорово. Я все время беспокоился, как ты справишься с новым пополнением. С нами легче. Мы в обиду не дадим.

Мама такой реакции не ожидала:

– Я-то что! Как ты!

– А что я? Это ты должна будешь вставать в шесть утра, готовить завтрак и кормить малыша. Потом везти его в ясли через весь город, потом через весь город ехать на работу. Здесь вкалывать и отвечать за нас всех. После работы ехать за малышом, потом по магазинам. Дома стирать белье, убирать квартиру, следить за малышом.

– Ну, а ты-то как! – не отставала мама.

– Я? Утром не волнуюсь, разбудят, накормят и пешком на работу. Днем обед и послеобеденный отдых. В шесть конец работы. Ужин и смотри телевизор до отбоя. Санаторий. А по воскресеньем увольнение мне гарантировано: выписывать увольнение будешь ты. И я домой. А там меня ждут. Папа пришел. Кормят воскресным обедом. Мы втроем едем в зоопарк. Все великолепно. А то, что солдат, да чепуха. У меня дома жена-офицер. Да еще какой! Красивый и свой.

Мама смотрела на Лешу большими глазами. Такими, наверное, смотрит мать на сына, когда замечает, что он неожиданно для нее стал взрослым.

Но тут подошла Ленка и сказала, что все это очередной Генкин розыгрыш и они все идут с ним расправляться.

* * *

В тот же день мама и Леша нарвались на патруля. Там, где патрулей никогда не было: вечером на переходе в метро.

Сойдя с эскалатора, они наскочили на майора и двух солдат. Высокий со строгим лицом майор рявкнул:

– Младший лейтенант, ваши документы.

На Лешу майор не обратил ни малейшего внимания. Он медленно насмешливым взглядом с ног до головы осмотрел маму, задержавшись на бюсте.

Если бы в беду попал Леша, она как мама-кошка бросилась бы защищать свое дитя. Теперь, когда речь зашла о ней самой, она растерялась.

– Куда, на ночь глядя, солдата ведете?

Мама что-то пролепетала, понятно было только одно слово: «домой».

– Домой? Хорошо устроилась. Каждую ночь одного и того же или меняешь?

Он заржал, сопровождающие солдаты тоже.

Вмешался Леша:

– Товарищ майор, разрешите доложить. Одного и того же. Она мне жена. Мы домой едем.

Он показал кольцо на пальце.

Майор помрачнел:

– Учись, младший лейтенант, у солдата как докладывать. А то погоны наденут… Ты бы, солдат, с ней строевой подготовкой подзанялся.

– Не надо с ней так, – начал заступаться за маму Леша. – Она беременна.

– Беременна? – Майор подобрел. – Я тебе, солдат, завидую. Жена у тебя молодая, красивая. Сколько осталось служить?

– Два месяца.

– Они быстро пройдут. Ладно. Живите дружно.

Он вернул маме удостоверение и со словами «Желаю вам счастья» отдал им честь, лихо повернулся, и они ушли.

Но неприятности в тот день этим не ограничились.

Мама никак не могла прийти в себя от пережитого. В автобусе она плюхнулась на сидение и уткнулась в окошко. Леша сел рядом, начал ее утешать, пока не заметил проходившего мимо полковника. Он хотел встать, но полковник его остановил.

– Сиди, солдат, успокаивай свою мать. Ей поддержка нужна.

Всю оставшуюся дорогу Леша хохотал. А мама, придя домой, посмотрела на себя в зеркало и задумчиво произнесла:

– Форма старит.

* * *

Утром 31 июля ребят собрали в штабе. Девчонки ходили по комнатам, гадали, зачем.

Первым появился Леша. Он небрежно вошел в комнату, как будто случайно толкнул задом двух девчонок, подошел к маме и начал снимать с нее китель. Она осталась в одном бюстгальтере. Смотрела на него и не знала, что думать.

Девчонки весело загалдели:

– Это безобразие. Оскорбление офицера методом насильственного раздевания.

– Он и нас начнет раздевать. Отправь его немедленно не гауптвахту. Только лучше сначала пускай разденет, а на гауптвахту потом.

Мама даже испугалась, не собирается ли он начать играть с ней в куклы. А он, не говоря ни слова, повернул ее и шлепнул по заду.

Девчонки завизжали:

– Он еще и избивать нас начал. Смирно, рядовой. Мы тебя сейчас.

– Ничего вы уже не можете. Вы для меня теперь нуль. Меня демобилизовали. Всех нас демобилизовали. С сегодняшнего дня. Остальные ребята в казарме забирают вещи. А у меня в казарме вещей нет.

Он победно осмотрел восхищенных девчонок:

– Лилька, я пойду домой. И все ваши погоны… – Он высунул язык.

Потом он осторожно надел на маму китель:

– Я в военкомат, сдавать документы. В час за тобой приеду. А вам, девчонки… Отпились нашей кровушки. А по совести, большое вам спасибо. Большое, большое.

* * *

Демобилизовали ребят на месяц раньше не по каким-либо мудрым соображениям, а просто потому, что для размещения нового набора требовался капитальный ремонт казарм и подсобных помещений. И их досрочно демобилизовали «как отлично выполнивших ответственное задание командования».

Что касается «фактора неожиданности», то это, по-видимому, объяснялась тем, что начальство сообразило: длительное прощание превратит лабораторный корпус в портовый публичный дом накануне отплытия корабля.

* * *

В час дня Леша ждал маму у проходной. В штатском с букетом белых пионов.

– Смешно, – сказал он, вручая цветы, – меня внутрь не пустили. Еще вчера бегал как щенок и ждал, пока ты меня выведешь, а сегодня меня уже не пустили.

– И хорошо, – прокомментировала мама.

Леша осмотрел ее и важно изрек:

– Теперь ты можешь ездить в форме. Со мной. Я тебя в обиду не дам.

* * *

И началась новая жизнь.

Через неделю все девчонки ушли в отпуск. В сентябре Леша вернулся в институт.

А в декабре у них родилась дочка. Я. Назвали в честь бабушки Верой. Потому как зачали меня в тот памятный день.

К радости девчонок новое пополнение набирать не стали. Девчонки продолжали работать в тех же лабораториях. Через месяц к ним добавили еще двенадцать выпускниц их института.

Мама работала, ухаживала за дочкой, готовила, стирала. Жалование ее было ровно в шесть раз больше, чем папина стипендия. Через год мама получила вторую звездочку и жалование увеличилось. Еще через год папа защитил диплом и начал работать в НИИ. Теперь его зарплата была всего в два с половиной раза меньше маминой.

С диссертацией дела у него шли туго. Найти нужную тему он не мог, бросался с одной темы на другую. Но главное было не в этом. После армии, по словам тех, кто знал его раньше, он изменился, стал каким-то блеклым. Его находили талантливым, но не инициативным. Придумать что-то свое получалось, но добиться того, чтобы ему поручили довести это «свое» до конца, не мог. Да и не хотел. «Все равно, правды не добьешься», – объяснял он маме.

Особенно злили папу ребята, учившиеся на несколько курсов позже него, они дружно защищали диссертации по синтезу новых фосфорорганических соединений. «Я эти соединения получил еще пять лет назад в военной лаборатории», – ворчал он.

Мама по-прежнему занималась изучением остатков отравляющих веществ на грунте. Она получила третью звездочку, потом четвертую. Они начали уже подумывать о его возвращении в мамину лабораторию. В конце концов, у него есть опыт, после перехода к маме папа занимался этими проблемами. Ее начальство соглашалось, давали сразу три звездочки.

Папе эта идея понравилось.

– А что? Форма мне пойдет.

Ему явно хотелось походить в форме.

– Ты с ума сошел! – охладила его пыл часто бывавшая у нас в гостях мамина подружка тетя Лена Карпова, тоже уже капитан. – Лилька через год-другой майора получит, то есть станет старшим офицером, а ты будешь старшим лейтенантом, младшим офицером. И она опять может тебя по собственному усмотрению на гауптвахту отправить. Забыл, как я тебя на гауптвахту возила? Забыл, как дрожал?

– Ну, на гауптвахту ты слишком, она добрая, – возражал папа.

– Ладно, не на гауптвахту, есть другое наказание, очень даже для жены подходящее. Домашний арест. Чуть что не так, она тебе домашний арест на полную катушку, на пятнадцать суток.

– Ты что! – вмешалась мать. – Пятнадцать дней он будет сидеть дома у телевизора, а я бегать по магазинам, платить за свет, газ, таскать вещи в химчистку, водить дочку в сад. Не дождется.

– Извини, Леша, – хохотала тетя Лена. – Придется тебя на гауптвахту.

– Еще хлеще, – опять вмешалась мама. – Офицерская гауптвахта – не солдатская. Они там сутки напролет в карты играют. Он будет там как в санатории. А мне, мало того, что по дому все надо будет делать, еще и в лаборатории за него отдуваться.

– На еде сэкономишь, – не сдавалась тетя Лена. – Посадишь на пятнадцать суток, там его будут бесплатно кормить. Все бюджету экономия.

– Да что он ест! Посмотри на него. Кощей Бессмертный! Вот если бы в качестве наказания я могла бы заставлять его каждое утро есть кашу, тогда он у меня живехонько лейтенантом стал.

Защитил папа диссертацию только на восьмом году работы. И ведь надо же так. За неделю до его защиты маму назначили начальником лаборатории и присвоили майора. И она снова стала зарабатывать больше него, Правда всего на семь рублей. Она этого вынести не могла и «занизила» жалование на десять рублей. Для того, чтобы папа не раскрыл секрет, держала партбилет на работе в сейфе. Мне тогда уже было пятнадцать лет, я была в курсе маминой мистификации и получала от этого выгоду. Та таинственная десятка выдавалась каждый месяц мне. А деньги в те годы это были большие. И все были довольны, Папа чувствовал себя основным добытчиком, главой семьи. Мама – хранительницей очага. И я, как бы теперь сказали, получателем ежемесячных бенефитов.

Папа писал докторскую, заключал какие-то контракты. Мама дослужилась до подполковника.

А потом грянула перестройка. Папин институт прикрыли. Мама ушла на пенсию. Она и ее подруги создали какую-то артель, делают полиэтиленовые сумки для супермаркетов, прилично зарабатывают. Папа сидит с двумя внучками. Требует третью. Думаю, уважу старика.

Живут они с мамой хорошо. Она располнела, стала степеннее. Но я думаю, что тайком от меня он все еще играет с ней в куклы.

Content

Олег Агранянц
Так поступают только девочки