Карл Сафина

Воспитание дикости: Как животные создают свою культуру, растят потомство, учат и учатся

Переводчик Анна Васильева, канд. биол. наук

Научные редакторы Иван Затевахин, канд. биол. наук, Евгений Коблик, канд. биол. наук

Редактор Александр Петров

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Ассистент редакции М. Короченская

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры О. Петрова, Е. Рудницкая, Е. Сметанникова

Компьютерная верстка А. Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Carl Safina, 2020

Печатается с разрешения Henry Holt and Company, New York

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Чем лучше какой-нибудь наблюдатель изучил нравы данного животного, тем большее число поступков он приписывает разуму и тем меньшее – незаученным инстинктам[1].

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН. Происхождение человека и половой отбор

Введение

Стая красных ара пылающими кометами вырывается из гущи тропического леса – десятки крупных, ярких птиц с длинными хвостами и роскошным оперением, многоцветье которого бьет по глазам, как вспышка. Сопровождая свой эффектный выход шумным криком, как фанфарами, они рассаживаются по вершинам крон над крутым речным берегом. Шумные, игривые, самодовольные – они явно от души наслаждаются и самими собой, и всем происходящим. Даже в стае легко разглядеть, что некоторые птицы держатся устойчивыми парами. За одной такой парой следует третья птица – пухлый, немного неуклюжий птенец из последнего выводка, который все время пристает к родителям, выпрашивая корм. Молодые ара годом старше уже обрели некоторую независимость и ведут себя более прилично – если, конечно, можно понимать под приличным поведением манеру повисать вниз головой и шумно дурачиться, заигрывая с соседями. Они уже успели кое-что усвоить и понемногу начинают строить собственную юную жизнь.

Малыш шимпанзе едет на материнской спине к водопою. Сухой сезон в самом разгаре, и воду можно найти лишь в уцелевших кое-где мелких мутных лужах. Воздух плавится от жары. Утро обезьяны провели на большом плодовом дереве далеко отсюда. Группа проделала долгий путь через лес и теперь изнемогает от жажды. Мать срывает клочок мха, скручивает его в нечто вроде губки, окунает в лужицу, потом кладет в рот и высасывает влагу. Юный инфант спрыгивает с родительницы и нетерпеливо тормошит ее, требуя отдать губку ему. Он тоже сует ее в рот. Получив бесценный урок того, как можно утолить жажду в засуху, он приникает к матери, и они отдыхают вместе. Чуть позже детеныш найдет своих друзей и всласть пообщается с ними.

А тем временем в тропическом море глубиной в три километра беззащитная малышка-кашалот ждет у залитой солнцем поверхности воды свою мать, которая отправилась на охоту за кальмарами в холодную, чернильно-непроницаемую бездну сотнями метров ниже. Как воздушный шарик на ниточке, малышка следует за матерью, не видя ее, но улавливая щелчки материнского сонара. Ее охраняет тетя – она держится рядом, ожидая своей очереди нырнуть и поохотиться. При первых же признаках угрозы на призыв детеныша откликнется вся семья, она придет на подмогу из темно-синих глубин.

Истории, рассказанные в книге, – это истории о культуре животных. Естественное и врожденное – не совсем одно и то же. Чтобы стать теми, кто они есть, многим животным приходится учиться у старших: усваивать необходимые для жизни навыки, приспосабливаться к местным условиям, а еще – овладевать наукой эффективного общения в этой конкретной группе и в этом конкретном месте. Такая культурная преемственность позволяет распространять полезные умения (например, способность отличать съедобное от несъедобного и добывать пищу), определять свою идентичность, чувствовать принадлежность к определенной группе (отличной от других групп), а также передавать из поколения в поколение традиции, важные для тех или иных аспектов существования (например, ритуалы успешного брачного ухаживания, которые в разных местах могут различаться).

Если кто-то в сообществе владеет знанием, что безопасно, а чего следует избегать, имеет смысл научиться у него действовать «как положено». Попытка постигнуть азбуку жизни самостоятельно, например разобраться, какая пища ядовита или какие враги действительно опасны, может обойтись недешево. Поэтому для представителей одного вида выгодно полагаться на социальное обучение и усваивать готовые, многократно испытанные и надежные рецепты.

До сегодняшнего времени культура оставалась скрытой и крайне недооцененной стороной жизни обитателей дикой природы. А ведь для многих видов культура необычайно важна – и в то же время она очень уязвима. Утрата культурного знания, которое было наработано многими поколениями и передавалось от родителей к потомкам, может наступить гораздо раньше, чем численность вида снизится настолько, чтобы угроза его выживания стала явной.

Эта книга – о том, куда культура привела Жизнь (под Жизнью с большой буквы я подразумеваю все живое на Земле, в самом широком смысле) в ходе ее долгого странствия из глубины времен. Вот вам, кстати, одна из ее изумительных тайн: яркое оперение попугаев ара – почему нам кажутся красивыми те же формы и краски, что и самим птицам? Жизнь развила в себе способность не только воспринимать, но и создавать красоту, а также стремление к красоте задолго до появления человека. Откуда на Земле появилась тяга к прекрасному? Такой вопрос подводит нас к поистине удивительному выводу, что красота – тоже часть эволюции. Мы убедимся в этом на многих примерах, которые встретятся нам в предстоящем путешествии. Сейчас я скажу лишь, что, когда однажды воскресным вечером я сидел и писал и на меня вдруг снизошло осознание, что мы упускаем роль красоты как движущей силы эволюции новых видов, клянусь, у меня волосы встали дыбом.

Теми, кто мы есть, нас делают не только гены. Культура тоже форма наследственности. Культура хранит важнейшую информацию – только не в геноме, а в знаниях. Этот массив знаний – навыки, предпочтения, умение петь и владеть орудиями, диалекты – передается из поколения в поколение, как факел. Сама культура меняется и эволюционирует, причем зачастую повышая приспособленность видов гибче и быстрее, чем это удается генетической эволюции. Особь наследует набор генов только от родителей, а вот культуру она может перенять у любого члена своей социальной группы. Разница только в том, что культура не дается от рождения. Но, поскольку она способствует выживанию, она направляет и генетическую адаптивность.

В мире животных, населяющих Землю, пестрый ковер генетического разнообразия покрыт еще одним пластом – пластом усвоенного знания, о значении которого люди даже не подозревают. Социальное обучение существует повсюду вокруг нас. Вот только заметить его непросто – нужно долго и внимательно присматриваться. Эта книга и есть один такой пристальный взгляд на вещи, которые обычно трудно разглядеть.

Мы увидим, каким образом животные, будь то кашалот Пинчи, ара Табаско или шимпанзе Муса, живут своей жизнью в дикой природе, сознавая себя частью определенного сообщества, в котором принято поступать определенным образом. И еще мы увидим, как в этом сложном и изменчивом мире культура дает ответ на вопрос, как правильно жить там, где ты родился.

Мы, люди, учимся «правильно жить» у других людей. Но и вóроны тоже учатся – у других воронов. И обезьяны учатся у своих сородичей, и киты. И попугаи. И даже пчелы. Считать, будто другие живые существа лишены культуры, только потому, что она не похожа на человеческую, – все равно что считать, будто они не общаются, потому что не владеют членораздельной речью. Конечно, они общаются – только по-своему. И культура у них тоже своя. Я вовсе не хочу сказать, что они воспринимают жизнь так же, как ее воспринимаете вы. Ни одна жизнь не похожа на другую. Я лишь говорю, что инстинкты имеют свои пределы; многим животным приходится учиться почти всему, что нужно, чтобы быть собой.

Киты, попугаи и приматы, с которыми нам предстоит познакомиться, воплощают собой три главные сферы культуры: индивидуальность и семья, красота и ее значение, социальные противостояния и культурные способы смягчить их. Все перечисленные виды, а также многие другие, с которыми мы встретимся на этих страницах, станут нашими учителями. От каждого из них нам предстоит перенять что-то, что расширит наше представление о том, каково это – жить в чуде, которое мы бесцеремонно именуем «наш мир».

Погружаясь в дикую природу, вглядываясь в жизнь разных существ и их сообществ, мы получим редкую и совершенно бесценную возможность украдкой заглянуть за завесу Жизни на Земле. Постигая, каким образом знания, умения и обычаи передаются между животными, мы по-новому увидим то, что постоянно происходит вокруг, пусть и незаметно для человеческого взгляда. И это поможет нам получить ответ на самый насущный из всех вопросов: кто они, наши спутники в путешествии на одной общей для всех планете? С кем мы делим свой дом?

Наша экспедиция вот-вот начнется. Вы готовы?

Сфера первая:

Взращивание семьи

Кашалоты

Говорят, море холодно, но море заключает в себе самую горячую, самую неистовую кровь[2].

Д. Г. Лоуренс

Сильвия помолчала.

А потом в какой-то момент повернулась к Шейну и сказала: «Ты ощущаешь бремя доверия, которое киты оказывают тебе».

Это было именно то, что он всегда чувствовал, но не мог уловить, не мог выразить словами. А Сильвия всего одной фразой объяснила ему, почему он здесь.

И, едва сойдя на берег, он сразу позвонил жене. Она сняла трубку и по голосу тут же догадалась, что он плакал.

Он сказал: «Наконец-то я понял».

А она попросила: «Расскажи мне, что случилось».

Семьи

Глава первая

Гармония подобная живет в бессмертных душах… мы ее не слышим[3].

УИЛЬЯМ ШЕКСПИР

В восемь утра под нами уже глубокий океан. Мы находимся на так называемом уровне моря, как будто океан – всего лишь поверхность, условная нулевая отметка высоты, над которой возвышается все, что действительно имеет значение, – как мы, например, существующие в воздушной среде. На самом же деле мы просто скользим по поверхности простирающегося под нами обширного, глубокого, густонаселенного мира. Это мир, в котором обитает подавляющее большинство живых существ на Земле. К нему принадлежат и киты – пусть они дышат воздухом, как и мы, но свой век они проводят, прокладывая путь сквозь водную толщу.

В чем же кит видит смысл своего существования? Это необычайно серьезный вопрос, выводящий нас далеко за пределы зоны комфорта.

Я уже чувствую, насколько мы уязвимы, находясь здесь, насколько зависимы от множества стихий. Наша открытая девятиметровая лодка перегружена снаряжением и людьми: четыре аспиранта, охваченных любопытством и жаждой приключений, и с ними Шейн Геро. И еще я. Мы движемся на юго-запад через мелкие ветровые волны, которые становятся все сильнее. А наш капитан, Дэвид Фабиан, здоровенный кариб с дредами и зычным голосом, относится к здешним морям чрезвычайно серьезно. Мне определили место у наветренного борта, и вскоре я вымок до нитки. Я знаю, что капитан таким образом устраивает мне проверку, и я не собираюсь доставлять ему удовольствие, оборачиваясь и бросая на него хмурые взгляды. Мне случалось бывать в воде похолоднее и встречать людей похуже. Я думаю, если я сейчас вытерплю налетающие на меня соленые волны, это станет залогом, что дальше мы с капитаном поладим.

Тем временем Шейн кричит: «Мы и поверить не могли!» Меня окатывает еще одной волной, и он продолжает: «Тогда, в первый месяц, я действительно начал видеть в кашалотах личности. Это было совершенно потрясающе». Он рассказывает мне о его первом опыте здесь, в карибских водах у побережья Доминики.

Вскоре на нас налетает жутковатая на вид стая – несколько десятков больших птиц, размашисто и мощно двигающих заостренными черными крыльями. Фрегаты. Научное название – великолепные фрегаты. Паря в воздушных потоках, они выглядят неприятно и даже зловеще, как пираты. Впрочем, сказать по правде, они и есть пираты. И они действительно неприятные. Хотя в великолепии им не откажешь.

А внизу, под этими крылатыми пиратами, воду прорезают черные плавники, похожие на дельфиньи. Мы останавливаемся. Одна из птиц зависает в воздухе и ловко выхватывает кальмара прямо из-под носа плывущих громадин.

Я не могу опознать, чьи плавники вспарывают море, разгоняя кальмаров, но Шейн определяет их с ходу. Род Pseudorca, малые косатки. Действительно, они куда меньше своих «настоящих» тезок. Одна за другой малые косатки делают вдох и исчезают, и мы понимаем, что их здесь примерно два десятка. Длинное жирное пятно на воде подсказывает нам, что мы только что упустили возможность понаблюдать за весьма успешной охотой. Косатки лениво бороздят это пятно круглыми черными головами – точь-в-точь люди после плотного завтрака, которые совершенно не в настроении мыть за собой посуду.

Прежде чем мы пускаемся дальше, Шейн наклоняется ко мне со словами: «Поверь, это хорошо, что он тебя облил». – «Да, – киваю я, – знаю». – «Теперь он немножко успокоится».

И мы продолжаем. И он продолжает.

Тот, кого мы ищем, – это самое что ни на есть классическое морское чудовище: кашалот, архетипический кит из людских фантазий. Библейский Левиафан, проглотивший Иону, сокрушитель китобойного судна «Эссекс», неуловимая полумистическая добыча, что свела с ума капитана Ахава. И в древних мифах, и в реальной жизни, и в художественных вымыслах этот кит больше всех прочих поражает воображение. Почти никем не виданная, но всем известная своей свирепостью огромнейшая в мире зубатая тварь – и мы всеми силами ищем способ подобраться к ней как можно ближе.

Многие столетия люди видели в китах воплощение самых разных вещей. Они олицетворяли собой торговлю и труд. Приключение. Деньги. Опасность. Традицию и гордость. А еще свет и пищу. Они были сырьем, как железная руда или нефть, из которого можно производить много всего. И в силу этих причин киты воспринимались как добыча, мишень. Люди готовы были видеть в них все что угодно – кроме собственно китов. Чтобы видеть вещи такими, какие они есть, нужно смотреть на них честно.

Мы, сидящие в этой лодке, ищем подлинное существо, живущее своей подлинной жизнью. Лучше прочих млекопитающих приспособленные к обитанию в водной среде, киты ведут свое происхождение от наземных зверей, которые начали постепенное возвращение в море 50 миллионов лет назад. Научное название китообразных, Cetacea, происходит от греческого слова, которое буквально означает «морское чудовище».

Кашалоты – единственные уцелевшие до наших дней представители семейства кашалотовых, Physeteridae, возраст которого насчитывает более 20 миллионов лет. Еще дюжина китов, когда-то принадлежавшая к этому семейству, давно канула в небытие. Левиафан – последняя струйка некогда мощного потока, который питал воды океанов на изобильной Земле в дочеловеческие времена.

Но сейчас, в эти дни, мы с ним оказались современниками. И я очень надеюсь, что в ближайшие недели, при немалом содействии Шейна, нам удастся сократить пропасть между нашими видами. Я настойчиво ищу встречи, которая позволит мне не только увидеть Левиафана своими глазами, не только понаблюдать за кашалотами, но и, отбросив все стереотипы, по-настоящему проникнуть туда, где они живут со своими семьями, дыша одним с нами воздухом на границе наших миров. Я понимаю, что жду чуда и для встречи с ним оказался в самом лучшем месте – на мокром твердом шарике, кружащем по третьей по счету орбите вокруг звезды под названием Солнце. Это место, где чудеса даются так легко, что мы частенько пренебрегаем ими. Да, знаю, в такое трудно поверить. Но мы продолжаем.

В нескольких километрах позади нас, в той стороне, где сейчас взбирается на небосклон солнце, изумрудной зеленью отливают крутые склоны вулкана. Древний остров Доминика дополняет дугу из нескольких вулканических островов, которые закрывают Карибское море своими западными берегами, подставляя восточные Атлантическому океану. На севере с Доминикой соседствует Гваделупа, а к югу через пролив виднеются вершины Мартиники. Их склоны, наверху заросшие джунглями, продолжаются и под водой – океан словно подпирает эти острова своими синими плечами.

Кашалоты населяют более широкий и глубокий пояс планеты, чем любые другие существа, если не брать в расчет человека: они бороздят Мировой океан от 60-го градуса северной широты до 60-го градуса южной, от самой поверхности воды до ее черных, холодных, давящих глубин. (Самки и молодняк обычно не выходят за пределы 40-го градуса северной широты и 40-го южной.) Но людям кашалоты нечасто попадаются на глаза. Обитая в открытом океане, глубоко в его толще, они обычно держатся вдали от материкового шельфа и редко выбираются на мелководья глубиной менее 900 метров, что заставляет их держаться вдалеке от большинства побережий. Но дело не только в этом. Кашалоты могут покрывать больше 60 километров в сутки, ежегодно преодолевая расстояния в три с лишним десятка тысяч километров. Масштабы их обиталища – миллионы квадратных километров океана, в котором не остается никаких следов, – делают изучение кочевой жизни кашалотов почти невыполнимой задачей. Однако здесь, вблизи Доминики, большие глубины начинаются почти вплотную к суше, и потому это место – самое подходящее, где можно попытаться с берега добраться до кашалотов и записать их голоса.

По сути, Шейн очертил в океане блок водной толщи с ребром в 20 километров, сказав: «Нам предстоит изучать одних из самых крупных и скрытных в мире существ, когда они будут заходить в этот блок и покидать его». Он потратил кучу времени и усилий на свой весьма смелый проект. Возможность провала даже не рассматривается: ставки слишком высоки. И для Шейна, и для китов.

Едва мы достигаем первой точки, где нужно остановиться, нас накрывает легким дождем. Да, мы ищем Левиафана, но не глазами. Уж очень мала вероятность добиться успеха, просто мотаясь по морю и высматривая китовый фонтан, ведь из каждого часа кашалоты примерно 50 минут проводят под водой. Охота в черных холодных безднах где-то в сотнях метров под волнами, а также путь до этих глубин и обратно занимают около 80 % всего их времени. Потому нам, как и самим китам, предстоит охотиться, пользуясь высокой акустической проводимостью воды. То есть полагаясь на слух.

Мы останавливаемся. Спускаем за борт гидрофон – водонепроницаемый микрофон для улавливания звуков под водой. Студенты Шейна отмечают координаты точки, состояние моря и погоды. Он передает мне наушники, и мы по очереди выслушиваем щелчки эхолота, которым от рождения наделен каждый кашалот.

Любой человек, встречавший в море дельфинов, мог слышать высокий свист или визг, с помощью которого они общаются между собой, проходя мимо лодки или пристраиваясь к носовой волне. Эти звуки не имеют отношения к эхолокации. Эхолокационные сигналы – всегда щелчки.

Кашалотов долгое время считали абсолютно молчаливыми. Описание их акустических сигналов было впервые опубликовано в 1957 году, и сделали это ученые[4]. Китобои, охотившиеся на кашалотов, никогда не слышали щелчков, которые они издают.

Я сейчас тоже не слышу никаких щелчков. Только плеск воды на поверхности. Через несколько минут мой мозг начинает отсеивать этот шум, и я начинаю вслушиваться в глубину. И тогда я действительно различаю чьи-то голоса. Какие-то писки, свисты – очень высокие и негромкие. Шейн говорит, что их, скорее всего, издают те самые малые косатки, которых мы видели еще там, где над нами парили фрегаты. Да, в воде звуки могут распространяться очень далеко. По словам Шейна, голос малых косаток похож на электронные сигналы, а у дельфинов звучит более естественно. Как и дельфины, косатки общаются между собой свистом и повизгиванием, а их эхолокационные сигналы звучат как серия щелчков – таких частых, что иногда они сливаются в сплошное жужжание.

Эхолокационные щелчки кашалота, которые мы пытаемся услышать, более размеренные: клик, клик, клик. Пока микрофон ничего такого не улавливает. В отличие от дельфинов, кашалоты и общаются тоже щелчками. Вообще, все известное разнообразие звуков, которые они издают, представлено щелчками, просто одни предназначены для эхолокации, а другие – для коммуникации.

Море – это подвижная мозаика течений и сдвигающихся по сезонам температурных границ. Вот почему обитатели открытого океана тоже все время находятся в движении, следуя за оптимальными для них температурами и, что гораздо важнее, за пищей. Вся их жизнь – это вечное странствие на колоссальные расстояния и погружение на невиданные глубины.

Тот, кто путешествует по океану под самой его поверхностью, не ощущает особых изменений, даже перемещаясь очень далеко, но, если опуститься всего лишь на 10 метров ниже, давление уже удваивается. А на глубине в 20 метров оно оказывается в три раза выше, чем на поверхности. Вода так жадно вытягивает из вас тепло, что без специального защитного костюма вы быстро замерзнете, а свет на этой глубине такой тусклый, что цвета становятся почти неразличимы.

И вода, и суша потрудились, создавая китов. Киты относятся к позвоночным животным, если точнее – к млекопитающим. Эволюция позвоночных началась в океане, но млекопитающие формировались в наземной среде, и лишь потом некоторые из них вернулись обратно в море, превратившись в китов. Все мы, позвоночные, унаследовали общий план строения от рыб, включая скелет, внутренние органы, челюстной аппарат, а также нервную, кровеносную, пищеварительную и прочие системы. Когда рыбы, покинув воду, вынесли эту базовую схему на сушу, над ней немало потрудились наземная гравитация и атмосфера, превращая зачаточные конечности в пригодные для ходьбы и полета ноги и крылья, а чешую – в перья и шерсть.

Но, когда млекопитающие начали обратный путь с суши в море, вода напомнила им о необходимости иметь плавники. Если взглянуть на передние конечности китов повнимательнее, по ним можно проследить всю историю этих животных: в сущности, они просто надели рукавицы на точно такой же набор костей, как и в моих пальцах, которыми я печатаю эти слова. Возвращаясь в море после миллионов лет наземной жизни, млекопитающие прихватили с собой и многое другое: дыхание с помощью легких, умение вырабатывать внутреннее тепло и родительскую заботу о детенышах. И еще они не забыли положить в багаж острый интеллект и высокоорганизованную систему социального общения. Все эти полезные качества, приобретенные для обитания на суше, наделяют их обладателей колоссальными преимуществами при охоте на океанических существ. Содержание кислорода в морской воде меньше 1 %, и для тех животных, которые дышат жабрами, это создает массу ограничений. Но воздух содержит 20 % кислорода. Несмотря на новые приспособления для жизни в воде, киты и дельфины в полной мере остаются млекопитающими, и даже более того. Смышленые и общительные, вдыхающие насыщенный кислородом воздух, необходимый для быстрой и мощной работы мышц, эти темпераментные и чрезвычайно эффективные хищники образуют высшее звено пищевой цепи в своем мире, где они могут спокойно нагнать любую жертву и даже сделать вокруг нее несколько кругов.

Море дало вернувшимся в него млекопитающим два больших преимущества. Первое – скопления пищи. Для не самых крупных существ, населяющих бескрайние морские просторы, залогом безопасности может служить только многочисленность. Поэтому мелкие рыбы и кальмары держатся огромными, нередко миллионными скоплениями, каких на земле и не увидишь. Другое преимущество – высокая акустическая проводимость воды по сравнению с воздухом. Видимость в океане составляет в самом лучшем случае метров сто. На глубину всего в пару сотен метров от поверхности не проникает солнечный свет. Зато вода, чья плотность в 800 раз больше плотности воздуха, прекрасно проводит звук.

Во время охоты кашалоты издают эхолокационные сигналы с частотой примерно два щелчка в секунду, вот так: «Раз… и два… и…». Исследователи называют их щелчками, хотя на большом расстоянии они иногда звучат как раздельное тиканье, вблизи – как дробь кастаньет, а если подойти совсем вплотную – как стук сталкивающихся стальных шариков.

Вот одна из причин, почему сейчас Левиафана здесь нет: кашалоты недолюбливают малых касаток. И кашалотов можно понять. Океан – довольно опасное место. Они остерегаются настоящих косаток, избегают задиристых гринд и стараются держаться подальше от малых косаток, которые изводят молодняк, кусая китят за лопасти хвостового плавника – судя по всему, просто забавы ради. Сами кашалоты не считают это забавным. Они осторожны и не любят грубых шуток, а еще они всегда очень заботливы по отношению к детенышам.

Шейн сверяется со спутниковым навигатором, и мы направляемся к следующей точке. До нее около трех километров. Наше подслушивающее устройство способно уловить эхолокационные сигналы кашалота минимум за пять километров. Поэтому места наших остановок распределены так, чтобы полностью перекрывать все пространство. Если киты здесь, то мы их обязательно услышим. Если же их здесь нет – тишина даст нам знать.

Нам известно о китах столько, что этого хватило бы на множество книг. Однако мы чрезвычайно мало знаем о том, как они сами ощущают свой мир, как воспринимают собственную жизнь. Кашалоты и горбачи, косатки, афалины, стенеллы и немногие другие дельфины успели побывать объектами пристального изучения со стороны человека. Большинство же видов китов и дельфинов, населяющих жидкую толщу под выпуклыми синими горизонтами нашей планеты, остаются для нас почти совершенно незнакомыми чужаками. И каждые несколько лет ученые обнаруживают новые, до сих пор неизвестные виды китообразных.

Так что возможность сблизиться с Левиафаном легче представить, нежели осуществить. Чем дальше от берега, тем сильнее качка, мокрее брызги – одним словом, никакого комфорта. Море вовсе не собирается облегчать нашу встречу с китами.

Но Шейн Геро не унимается. Атлетически сложенный красавец с мускулатурой пляжного спасателя, коротко остриженными каштановыми волосами и серо-голубыми глазами, он сочетает в себе очарование дружелюбной открытости и пытливый рассудительный ум. Больше всего ему хочется понять две главные вещи: как кашалот узнает, кто он такой или кто она такая, и как он учит детей осознанию собственной идентичности. Ответы на эти вопросы откроют нам, каким образом у кашалотов формируется их исключительная семейная привязанность.

На второй точке прослушивания нас тоже ожидает тишина. Пока мы двигаемся к третьей, поверхность моря сплошь покрывается сияющими солнечными бликами. Далекий остров Доминика то проступает из-за нависших над ним облаков, то вновь скрывается из виду. Мы плывем все дальше с крепнущим ощущением, что где-то под нами скрываются тайны, неподвластные человеческому разумению. Наверняка так оно и есть.

Наша жужжащая мотором лодка вспугивает стайку летучих рыб, и одна из них падает прямо мне под ноги. Я любуюсь ее большими глазами, зеркальными боками, синим отливом спинки. Потом выбрасываю ее за борт.

Следом за рыбами на нас налетает невесть откуда взявшаяся большая белая птица с длинным хвостом – краснохвостый фаэтон. Отставать она не желает. Она знает, что наша бороздящая волны лодка способна выгонять из воды летучих рыб, понимает, что это может произойти, и расчетливо ждет.

Но мы ее разочаровываем. Птица глядит на нас сверху, я задираю голову, смотрю на нее и думаю: «Где же ты была пять минут назад? Мы вспугнули их множество».

Приближаясь к третьей точке прослушивания, мы натыкаемся на целый акр плавучих желто-зеленых саргассовых водорослей. Вылавливаем из них большое пластиковое полотнище. К самой нашей лодке подплывает небольшая стая дорадо – в темной воде этих рыб замечаешь прежде всего по их ярко-голубым грудным плавникам. С неоновыми плавниками и телом в форме весла длиной с мою руку, в ярких синих и желтых кляксах, словно их раскрашивал ребенок, дорадо, наверное, самая красивая из всей фантастической пестроты прочих рыб.

Третья остановка, и наш гидрофон снова погружается на проводе в жидкую оболочку планеты. Я слышу отдаленный гул мотора. Но погодите, этот мотор такой громкий…

Шейну почудились слабые щелчки. «Я не уверен…» – начинает он.

Теперь и нам удается уловить едва различимые свисты, похожие на электронные сигналы. Шейн пока не может точно сказать, кто это. Меня же тонкости различения звуков и вовсе ставят в тупик.

Так, теперь что-то необычное… Сквозь плеск волн и далекий шум проходящего судна, сквозь подводные свисты прорывается новый звук. Щелчки.

Так щелкают кашалоты. Но и дельфины тоже так умеют. А мы как раз видим вереницу дельфинов, прошивающую бликующие на солнце волны.

Так чьи же это голоса?

Шейн вслушивается изо всех сил, прижав руки к наушникам и закрыв глаза, пытаясь отделить приглушенные расстоянием щелчки от других звуков океана. Чтобы отсечь часть лишних шумов, он погружает в воду направленный микрофон. В сущности, это тот же гидрофон, только помещенный в салатную миску и закрепленный на палке вроде черенка от метлы – импровизированная пародия на высокие технологии. Миска ограничивает сектор действия микрофона тем направлением, куда он обращен, прикрывая его от звуков, идущих с других сторон. Поворачивая палку, можно локализовать звуки. Это примерно как если бы мы прислушивались под водой, приложив ладонь к уху.

«Не близко. Точно не близко».

Я вглядываюсь в рябую поверхность моря. Неясную, ослепляющую, волнующуюся на ветру. Уныло-безжизненную.

Шейн поворачивает палку с направленным микрофоном. Козырек низко надвинут, лицо сосредоточенное – он весь обращен в слух. Наконец он сообщает: «Есть. Может, четыре. А может, и пять китов… – он делает паузу, продолжая поворачивать салатницу под водой. – Один к северо-востоку. Остальные к югу от нас».

Исполненные ожиданий, мы поворачиваем в южную сторону. Волнение здесь еще сильнее. Расстояние небольшое, но мы вымокаем с ног до головы. Шейну не нравится все время врезаться в налетающие на нас и окатывающие брызгами волны.

Этот день мы посвятили китам. Вернее, их поискам. И попыткам разобраться, кого мы нашли. День начинается с неясных щелчков, открывающих перед нами возможность раскрыть секреты кашалотов. Далеко отсюда, где-то на большой глубине, они вышли на охоту и с помощью щелчков определяют, что таится в темноте перед ними.

Левиафан обитает в мире звуков. И участвует в их создании. Киты почти постоянно слышат сигналы дельфинов, других китов и членов собственной семьи. Находясь глубоко под водой, они почти непрерывно издают и слушают эхолокационные щелчки.

Жак-Ив Кусто дал своей знаменитой книге название «В мире безмолвия»[5]. Красиво сказано – но не совсем справедливо. Море наполнено самыми разными звуками. Это призывы. Сообщения. Предостережения. Приветствия. Любовные песни. Переклички сородичей. А еще шум двигателей, выстрелы пневмопушек и прочий звуковой мусор. Поскольку плотность воды в 800 раз больше плотности воздуха, скорость распространения звуковых волн здесь в четыре раза выше, что делает толщу океана великолепной средой для акустического общения. Вот почему столь многие животные, от креветок до китов, овладели способами передавать друг другу звуковые послания посредством воды. Некоторые из них – раки-щелкуны, раки-богомолы, а возможно, и кто-то из дельфинов – научились использовать звук в качестве шокового оружия. Так как в вертикальных срезах толщи океана плотность воды заметно варьирует в зависимости от ее температуры и солености, такая слоистая структура создает особые условия для распространения звуковых волн: «правильно настроенный» сигнал может многократно отражаться от границ этих слоев и распространяться на большие расстояния, примерно как радиосигналы передаются с одного ретранслятора на другой. Вот почему синие киты и финвалы, издающие самые низкочастотные звуки, могут поддерживать акустическую связь друг с другом и путешествовать «вместе», даже находясь на удалении в сотни километров один от другого. Так что океан – отнюдь не тихое место: он весь пронизан звуками.

Эхолокационный сигнал кашалота – самый мощный направленный звуковой сигнал, который способно издавать живое существо. Интенсивностью около 200 децибел, это один из самых громких звуков в мире. Кашалоты концентрированно выбрасывают энергию, направляя ее перед собой. Нашим прибором такой сигнал можно засечь на расстоянии в пять километров в любом направлении от кита; это означает, что он в буквальном смысле заставляет вибрировать несколько кубических километров морской воды, создавая вокруг себя своего рода энергетическую оболочку – огромную сферу, пронизанную звуковыми волнами.

Эхолокационные щелчки кашалота обладают такой мощностью и проникающей способностью, что, по сути, эти животные могут видеть некоторые вещи насквозь, как в рентгеновских лучах. Люди, находящиеся в воде рядом с кашалотами, иногда чувствуют, как их в прямом смысле сканируют быстрыми сериями хорошо слышимых щелчков, которые ощущаются как вибрация. Об одном осиротевшем, ослабленном и почти умирающем китенке с пневмонией, выбросившемся на берег, Ричард Эллис написал: «Он издал такой громкий "хлопок", что мою руку просто сбросило с его носа»[6].

Мы останавливаемся. Шейн снова опускает в воду направленный гидрофон и тут же докладывает: «Немного севернее».

Сердце у нас начинает биться быстрее. Это уже похоже на охоту.

Через несколько километров уверенного движения на север мы глушим мотор. И теперь я четко и ясно различаю звук: как будто кто-то размеренно постукивает ногтями по столешнице.

Кашалоты. На этот раз точно они. Но мы слышим их очень недолго. Постукивание смолкает. Почему?

«Должно быть, они всплывают».

Когда кашалоты прекращают охоту, они перестают издавать эхолокационные сигналы и просто начинают долгий подъем наверх, к солнцу, чтобы вдохнуть.

Шейн уверяет, что, поскольку времени с момента прекращения щелчков прошло уже много, мы вот-вот увидим на поверхности фонтан хотя бы одного кашалота. Но на исчерченной ослепительно-белыми полосами поверхности океана, бликующей, как дискотечный зеркальный шар, можно не заметить даже кита.

Мы вглядываемся в волны до боли в глазах, высматривая среди бликов свидетельство китового дыхания. Лодку болтает. Море волнуется. Вода невыносимо сверкает.

Наушники дают знать, что слабые, далекие щелчки доносятся откуда-то с северо-востока.

«Надо же, как широко они разошлись сегодня», – замечает Шейн.

Но киты без труда слышат друг друга. А для них слышать членов своей семьи означает «быть вместе».

«Так, хорошо, – командует Шейн. – Двигаемся на северо-восток, попробуем засечь основную группу. Посмотрим, кто там есть».

В детстве Шейн был из тех мальчишек, что выращивают в бассейне головастиков и наблюдают, как гусеницы превращаются в бабочек. В восемь лет он решил, что хочет стать морским биологом. А в 20 лет он впервые увидел кита. Это зрелище так его потрясло, что он написал по электронной почте письмо самому передовому исследователю кашалотов, Хэлу Уайтхеду. Последовали долгие недели ожидания – а потом Уайтхед ответил, и жизнь Шейна перевернулась.

До того как Шейн и Уайтхед впервые вышли в море в этих краях, уже ходили слухи, что возле Доминики обитают кашалоты-«резиденты». Но Уайтхеду было известно, что тихоокеанские кашалоты ведут кочевой образ жизни. Прежде ученым не доводилось наблюдать «резидентные» популяции кашалотов, так что они с Шейном отнеслись к этим слухам скептически.

Но в первый же час пребывания в этих водах они обнаружили группу китов, которую назвали семьей «T». А потом встретили и другую группу, которую окрестили «Семеркой», – и провели с ней 41 день подряд, чего никто никогда раньше не делал. Со временем они познакомились здесь еще с полудюжиной семей. За всю краткую историю изучения этих мифических гигантов ни один человек не был допущен к тайнам их существования настолько близко.

Теперь по внезапно повисшему молчанию мы понимаем, что кашалоты, замеченные к северо-востоку от нас, поднимаются на поверхность – через резкие смены давления, температуры и освещенности, ощущая, как воздух вновь раздувает спавшиеся на глубине легкие. Из непостижимого для нас мира где-то в толще морской оболочки планеты они всплывают к ее выпуклой поверхности – к границе миров, к привычному нам теплу, к общему для всех воздуху.

«Фонтан!» – кричит капитан Дэйв. «Да!» – подхватывает Шейн.

Примерно в полутора – двух сотнях метров от нас из массивной громады китовой головы с шумом вырывается наклоненный влево столб белесого пара – взрывающий океан клин длиной с добрую треть всего тела гиганта. В отличие от прочих видов китов, у кашалота дыхало расположено не на верху головы, а на конце морды, примерно там, где мы обычно ожидаем видеть у млекопитающих ноздри. Открыванием и зажиманием этой причудливой единственной ноздри, обращенной влево, управляет утолщенный мышечный клапан.

На ветру струя пара быстро рассеивается. Кит делает еще несколько мощных выдохов. Выдох, потом 10–12 секунд паузы. Выдох. Еще около 12 секунд. Выдох. Такое дыхание длится несколько минут, необходимых, чтобы очистить и насытить кислородом несколько бочек истощенной крови. Из-за того что под сильным давлением легкие кашалотов спадаются, запас кислорода, который они уносят с собой на глубину, заключается не в набранном воздухе, а в мышцах.

Мы подбираемся ближе, чтобы лучше видеть. Теперь самка-кит где-то в 45 метрах и направляется к нам. Кожа на ее голове гладкая и упругая, как полиэтиленовая пленка, а на остальном теле морщинистая – такая поверхность дробит ламинарное течение воды и снижает трение при движении. Глаза у нее относительно невелики, в черных холодных глубинах толка от них не так уж много. А общие размеры тела кита таковы, что почти часовой спуск на глубину и подъем обратно перестает казаться чем-то невообразимым. Ее мощный эхолот проницает любую тьму. Могучий слой жира защитит от самого сильного холода. Кашалот в совершенстве приспособлен к любым крайностям своего существования.

Она снова выпускает фонтан, а потом, опустив массивную голову и выгнув исполинскую спину, погружается, уходя прочь от воздуха и солнечного света и взмахнув на прощанье черными лопастями хвоста. Этот широкий хвост на могучем стебле раздвигает водные пласты, проталкивая свою обладательницу вниз, в поглощающую ее пучину, где на глубине в сотню длин ее тела водится добыча.

«Ну что ж, – неуверенно замечает Шейн, – интересно».

А я все перевариваю впечатление: кит слишком велик, чтобы его видеть. Человеческий взгляд способен выхватить только какую-то часть: голову, спину, хвост. Но он не в силах воспринять всего кита целиком. Когда-то, будучи в Риме, я сказал жене, Патрише: «Вот мы с тобой посмотрели фреску Микеланджело, где он изобразил Творца. Интересно, а как бы изобразил свое творение сам Творец?» Теперь мне проще найти ответ: он в этом море, в этих китах.

«Он нацелил свой сонар на нас, – говорит Шейн, по-прежнему прислушиваясь к звукам в наушниках, – а сейчас уходит вниз».

Сфокусированный сонар обстреливает нас быстрыми сериями щелчков. Иногда их бывает до 600 в секунду, и тогда на слух они воспринимаются как жужжание.

«Знаете, похоже, это кит-подросток», – говорит капитан Дэйв. «Да, небольшой. Но мне кажется, не тот, которого мы услышали первым».

Такие предположения, основанные на опыте, постепенно приведут к точной идентификации обнаруженной особи.

Пока же вопрос остается открытым. Кто это? Из какой он семьи?

Внезапно в 400 метрах от нас взметается фонтан другого кашалота. Он движется быстро и уверенно – черная громада, рассекающая белое от солнца пятно на поверхности волн.

Мы выдвигаемся в сторону этого нового кита. Примерно каждые 10 секунд он выбрасывает фонтанчики насыщенного влагой воздуха, очищая кровь и заново насыщая ее кислородом.

Совсем рядом, на расстоянии всего в корпус лодки, неожиданно выныривает китенок длиной от силы 4,5 метра.

«Глуши! Глуши мотор! – кричит Шейн. – Его мать прямо здесь!»

Я смотрю вниз – и, потрясенный, замираю. Я вижу прямо под собой темную морду огромного кашалота. Я даже не сразу понимаю, на что именно я сейчас смотрю.

«Она спит, – поясняет Шейн, – вертикально».

Наконец до меня доходит: мать китенка отдыхает, зависнув в воде носом вверх. Хвоста отсюда не видно, ее тело слишком огромно. Это ее фонтан мы заметили самым первым.

Кашалоты спят в вертикальном положении.

«Им то и дело приходится подниматься, чтобы вдохнуть», – говорит Шейн.

Киты никогда не дышат машинально, вдох и выдох они делают сознательно.

Китенок движется, коротко заныривая на небольшую глубину.

«Этому детенышу приходится погружаться и тереться об область соска, чтобы молоко начало выделяться. Так мы обычно понимаем, что молодняк еще на отнят от груди».

Молоко – это, по сути, жидкая форма матери. Растущие детеныши млекопитающих состоят исключительно из материнского молока, преобразованного в плоть и кровь, кости и прочие растущие и развивающиеся системы, в биение пульса и сытое мурлыканье. Большинство кашалотов кормят потомство четыре-пять лет, хотя некоторые делают это гораздо дольше. Среди отмеченных здесь китят самый старший оставался сосунком в восемь лет. Известный рекорд составляет 13 лет. Самки не беременеют снова, пока не откормят предыдущего детеныша. Они могут жить до 65 лет, но возраст самой старшей беременной самки составлял 41 год[7].

В разных семьях к кормлению китят подходят по-разному. В «Семерке» детеныш сосет только свою мать. В семье «J» принято совместное вскармливание. В семье «T» самка Терека, у которой никогда не отмечали размножения, помогала выкармливать двух малышей, Топа и Тёрнера. «Иногда они оба сосали одновременно, пристроившись по сторонам от нее, – вспоминает Шейн, – по одному на каждый из двух сосков. Это удивительно!»

Как такое могло получиться? Почему?

«Просто в семье "Т" так принято».

В «Семерке» Диджит было три года, ее уже отняли от груди, но потом она запуталась в рыболовных снастях и потеряла возможность нормально плавать. Когда оказалось, что Диджит не способна двигаться как нужно, ее мать, Фингерс, снова начала кормить ее. Сейчас Диджит уже шесть лет, она по-прежнему таскает на себе обрывки снастей – и по-прежнему сосет мать.

Для кашалотов семья – это все. В первые годы, когда Шейн только начинал работать здесь, семья, которую он прозвал «Семеркой», имела обыкновение проводить время с семьей, которую прозвали «Приборной». Самка-подросток по кличке Кэн-Оупенер любила играть с молодняком «Семерки» – китятами Твик и Энигмой. После того как с Диджит случилась та неприятность со снастями, обе семьи долгое время держались вместе, как единое целое. Может, потому что сознавали, что Диджит в беде? (Веревка, затянутая на стебле хвоста Диджит, будет по мере ее роста все глубже врезаться в тело и однажды, скорее всего, убьет ее. Но Диджит и сейчас двигается слишком быстро, чтобы люди могли попытаться оказать ей помощь.)

Семьи, особенно сильно привязанные друг к другу, принято называть «дружественными группами». Этот термин впервые начали применять исследователи, изучающие слонов, – он подразумевает семьи, связанные прочными дружескими узами. В сущности, по социальной структуре кашалоты ближе именно к слонам, чем к другим китообразным. Сходств между ними очень много: крепкие, устойчивые семьи, состоящие из самок с зависящими от них детенышами; группы вполне половозрелых холостяков, которые годами откладывают участие в размножении, чтобы не конкурировать с могучими старшими самцами; бросающаяся в глаза разница в размерах между самками и самцами в расцвете сил; обладание самым большим мозгом в своей среде; и даже их зубы. И у тех и у других самки на всю жизнь остаются в той семье, где они появились на свет, и потомство приносят только там. Слоны-самцы покидают матерей в подростковом возрасте, и то же самое делают кашалоты. Некоторые кашалоты из одной семьи могут на несколько часов или дней отделиться от своих и путешествовать с другой семьей, а потом вернуться. Очень похоже ведут себя и слоны. Мне случалось наблюдать за стадами слонов, которые выглядели как большая единая группа, иногда насчитывающая многие сотни особей. Но к концу дня она распадалось на множество групп поменьше – на отдельные семьи, которые расходились по холмам туда, где намеревались провести ночь. Когда такие семьи сливались, я был не в состоянии отследить, кто есть кто. Но сами слоны прекрасно знали, с кем они, – точно так же, как вы прекрасно узнаете членов вашей семьи даже в плотной толпе.

Сейчас кашалоты могут пробыть на поверхности всего несколько минут, а могут и задержаться подольше. Типичный час из жизни взрослого кашалота включает в себя долгое погружение на глубину, где есть добыча, охоту, а затем подъем и промежуток примерно в 10 минут, чтобы подышать. Однако бывает, что кашалоты занимаются чем-нибудь еще. «Время от времени они вдруг решают немного расслабиться, – говорит Шейн, – отдыхают и общаются часок-другой».

Молодой кашалот круто уходит под воду. Обычно детеныши этого не делают, но…

«Кода![8]» – кричит Шейн.

Из наушников несутся короткие серии щелчков. Кодами называют не обычное размеренное щелканье китового сонара, а серии с переменной пульсацией, включающие от трех сигналов до порой четырех десятков, чем-то напоминающие морзянку. У кашалотов это своего рода индивидуальные позывные. Или, если угодно, декларация принадлежности. Обмениваясь кодами, кашалоты представляются, выясняют личности других китов и определяют, что за группа им встретилась – та, с которой можно пообщаться, или та, которой лучше избегать[9].

Киты часто сопровождают кодами свои перемещения, в том числе когда заныривают на глубину и всплывают на поверхность, или когда здороваются с членами своей семьи, или встречают самца, или чувствуют присутствие хищников. Когда Хэл Уайтхед, положивший начало изучению кашалотов, впервые стал свидетелем появления на свет детеныша, он отметил: «В момент рождения обмен кодами звучал особенно интенсивно»[10].

В наушниках разворачивается пестрая звуковая картина: глубокое, отдаленное тиканье эхолокационных щелчков и близкое потрескивание код – такое громкое, что кажется, будто кто-то издает его прямо у меня над ухом. Признаться, когда я впервые надел наушники, то подумал, что это капитан Дэйв с хрустом разминает кисти у меня за спиной, нарочно мешая мне. Ясность и сила позывных кашалотов изумляет меня. Звучат они примерно так: «Один. Два. Три-четыре-пять».

Никто толком не понимает, что за информация зашифрована в этой китовой морзянке. Кроме, конечно, самих животных – они-то точно знают, о чем идет речь.

Мать, которая спала в водной толще, теперь оживленно обменивается кодами с другими китами. Это похоже на перекличку, вызов-ответ. «Я здесь», – говорит один. «А я вот», – отвечает другой. Чем не разговор? По всей видимости, детеныш решил нырнуть, чтобы поприветствовать кого-то прибывшего.

И вот рядом с матерью появляется еще одна взрослая самка. Три кита отдыхают на поверхности бок о бок и мерно дышат. Детеныш справа, самая большая самка слева. Я чувствую, как глубоко они расслабляются после физического усилия. Каждый напряженный выдох выбрасывает в воздух облачко пара, в котором вспыхивает маленькая радуга и тут же рассеивается на морском ветру.

Оба взрослых кашалота погружаются под воду, чтобы зависнуть вертикально и отдохнуть. Всего несколько минут – и детеныш начинает бить по воде, поднимая внушительные фонтаны брызг. Даже у совсем маленького кашалота хвост достаточно большой, чтобы хлопки производили впечатление. Похоже, малышу надоело бездействие. Мы насчитываем 21 хлопок.

«Видно, он хочет сказать: "Давай, мам, просыпайся уже"», – смеется Шейн.

Тем временем он не забывает слушать двух других кашалотов, которые, похоже, находятся километрах в двух отсюда. Потом они умолкают.

Несколько мгновений тишины – и еще один кит, взрослая самка, всем телом мощно возносится над океаном примерно в 300 метрах от нас, слегка выгнув спину. Падая обратно, она как будто нарочно ударяет головой о поверхность воды так, чтобы грохот получился максимально эффектным. Во второй раз она прыгает с широко раскрытыми челюстями, и из углов ее пасти струится вода. Это зрелище – такого я больше не видел никогда – само собой моментально запечатлевается в моей памяти с фотографической точностью. Она заныривает на некоторую глубину, разворачивается обратно к солнцу и принимается работать широким хвостом с силой, достаточной, чтобы подбросить ее массивное тело в воздух. За этим прыжком следуют еще четыре. Мы ошеломлены грандиозной массой и мощью животного.

Самку зовут Иокаста. Край ее хвостового плавника выглядит неровным: он весь в порезах и выемках; возможно, это следы укусов акул или малых косаток. Такие повреждения со временем рубцуются и заживают, но травмированная плоть уже не восстанавливает своей прежней формы. Ранения, полученные кашалотом в течение жизни, создают уникальный набор шрамов, которых вполне достаточно для однозначного опознания. У Иокасты на хвосте две выемки в форме раковины морского гребешка. Это ее киты, из семьи «J».

Семьи

Глава вторая

Когда-то в прошлом группа кашалотов обнаружила, что здесь, у этих островов, стоящих по плечи в океане, с избытком хватает пищи. И если, по выражению Шейна, они подумали: «Пожалуй, нам стоит остаться здесь» – и вроде как все согласились с этим, то общение и взаимодействие могло способствовать их выживанию. Но, прежде чем прийти к такому соглашению, кашалотам следовало определиться, что означает «мы». Иными словами, им нужно было понять, кто они такие и к какой общности принадлежат, а также какие киты к этому «мы» не относятся.

Удивительным образом кашалоты, причем по всему миру, приобрели способность различать разные группы своих сородичей, отличая определенные семьи и объединения семей, которые принято называть кланами. Эти киты распознают отдельных особей и их принадлежность к той или иной группе по кодам – и с их же помощью объявляют о собственной идентичности. У детенышей кашалотов, как у человеческих младенцев (а также у детенышей обезьян, дельфинов и птенцов некоторых видов птиц), тоже есть период «детского лепета». Но, достигнув возраста около двух лет, они уже вполне овладевают семейными кодами. Наши дети учат язык той общности людей, в которой они родились; маленькие киты учат коды своей семьи и своего клана. Каждый в семье – личность, жизнь которой исполнена таких же важных, неповторимых и насущных подробностей, как жизнь любого из нас. На просторах открытого океана и во тьме абиссали[11] на протяжении десятилетий они приобретают главное, как объясняет Шейн, – то, что они есть друг у друга.

Долгое наблюдение за китами, обитающими в этих водах, навело его на мысль – столь же очевидную, сколь и глубокую: у каждого из них есть жизнь. Столетиями люди стремились узнать о китах лишь одно: как их лучше убивать. И только потом, когда было уже почти поздно, мы приобрели к ним толику уважения. Но наш новый интерес к китам зародился так недавно, что Шейн Геро – один из первых, кому пришло в голову задаться вопросом о китах, а сводится этот вопрос к следующему: «Что такое жизнь для них?»

«Когда мы сидим дома, или оплачиваем счета, или занимаемся с детьми, или работаем, – замечает Шейн, – кашалоты Рокес, Роджер, Райот и Рита охотятся, заботятся о детеныше, общаются, отдыхают – в общем, по большей части проводят время вместе. Их жизнь идет, и идет параллельно с нашей».

Через эти воды проходит около двух дюжин китовых семей. За те 15 сезонов, что Шейн провел здесь, некоторые семьи он встречал лишь единожды. Около 16 из них появляются здесь более или менее регулярно. И с десятком Шейн знаком достаточно близко, чтобы распознавать по форме хвостовых плавников их представителей.

За 15 сезонов Шейн провел в непосредственном контакте со здешними китовыми семьями в общей сложности около 600 дней. И это, конечно, куда меньше времени, чем было потрачено на подготовку к изучению кашалотов, на организацию исследовательских работ, на обучение кадров для проведения исследований, на написание проектов в различные фонды, поддерживающие изучение китообразных, на обработку данных по миграции семей, а также на написание, правку и публикацию статей в научных журналах. Если быть кашалотом означает с головой погрузиться в то, что составляет жизнь кашалотов, и полностью сосредоточиться на семье, то Шейн Геро, пожалуй, имеет основания считать себя настолько близким к этим животным, насколько такое вообще возможно для человека. У здешних кашалотов культура, социальная жизнь, общение, генетика, пути перемещений и рацион изучены лучше, чем у любых других кашалотов в любой другой части земного шара, – и это достижение Шейна.

«Я не тешу себя иллюзиями, будто киты знают, кто я такой, – объясняет он. – Но я потратил очень много времени и сил, чтобы узнать, кто они такие. И, несмотря на огромные физические отличия их среды обитания от нашей, все, что мы успели узнать о них к настоящему времени, очень… – он делает паузу, подыскивая подходящее слово, – очень роднит их с нами».

Собственно, ключевой вопрос, как несколько загадочно объясняет Шейн, заключается в «ином представлении о том, что такое "мы"». И добавляет: «Главное, чему я научился у китов, – что ваше представление о мире определяется тем, с кем вместе вы этот мир воспринимаете. "Кто вы" зависит от того, "с кем вы". Основной вывод о жизни кашалотов состоит вот в чем: самое важное в жизни – семья. Если бы работа с китами когда-нибудь оказалась для меня важнее моей собственной семьи, это означало бы, что я так и не усвоил главный урок, который преподали мне кашалоты: учись у бабушки; люби маму; проводи время с братьями и сестрами; разделяй груз необходимого с другими. Проводя столько времени с китами, я стал по-другому оценивать и то, что значат для меня люди. Жизнь кашалота сложна: в ней хватает и радостей, и трудностей, и все, что он переживает, похоже – хоть и на другой лад, конечно, – на то, что приходится переживать нам, на наши главные заботы. Попытки понять, что больше всего ценят в жизни киты, помогли мне осознать, что больше всего ценю я сам. Когда я постигал, что значит быть кашалотом, я пришел к пониманию, что для меня значит быть собой».

Я замечаю, что так, вероятно, мог бы выразиться капитан Ахав после 20 лет психотерапии. Сразу чувствуется, что киты не просто интересуют Шейна – он ими по-настоящему одержим. Все его мысли, все усилия направлены на то, чтобы следовать за ними всю оставшуюся жизнь. И очевидно, что ему не дает покоя отношение людей к этим животным – и прошлое, и то, которое есть сейчас. Будущее заметно тревожит Шейна, но он пока не представляет, как станут развиваться события.

Молчание затягивается. Похоже, Шейн высказал все, что хотел. Но тут он добавляет – медленно, с нажимом: «Нам необходимо… – пауза – найти способы… – пауза – сосуществовать. Каждый год киты умирают – прерываются сложные, насыщенные жизни. И никто даже не замечает! А для меня это горе, потому что я-то их знаю. Конечно, я не могу ожидать, что другие люди узнают их так же близко, как я. Я не могу ожидать, что кто-то еще будет проводить тысячи часов в компании с кашалотами. Но у меня есть обязательства перед ними: я должен сделать так, чтобы они стали важны. Я борюсь за то, чтобы люди стали проявлять участие к китам. Я уже потратил пятнадцать лет на то, чтобы понять, каково это – быть китом. И они помогли мне осознать, как стать лучшим человеком. А теперь я должен подумать: что я могу сделать для них? И это не дает мне покоя».

Размышляя о культуре, мы в первую очередь имеем в виду человеческую культуру, то есть нашу собственную. Мы думаем о компьютерах, самолетах, моде, спортивных командах, эстрадных звездах. Но на протяжении большей части человеческой истории ничего этого не существовало. Сотни тысяч лет ни в одной человеческой культуре не было орудий с движущимися деталями. И вплоть до XX века многие культуры собирателей, от тропических стран до Арктики, продолжали использовать орудия из камня, дерева или кости. И мы вроде как жалеем племена охотников-собирателей, застрявших в примитивной простоте, – но мы неправы. Они обладают широчайшими познаниями, им известны самые сокровенные тайны их земли и обитающих на ней существ. И они живут насыщенной жизнью, которая приносит им радость. Мы можем сказать это определенно, потому что, когда их привычному укладу что-то угрожает, они готовы до смерти сражаться за его сохранение. Как ни печально, но иногда именно так и происходит, когда последние представители первобытных племен становятся жертвами горнодобывающих или лесозаготовительных компаний или когда их земли захватывают под пастбища или плантации те, для кого деньги важнее человеческой жизни. Вот, возможно, самая яркая особенность нашей культуры. Мы застали последние времена этих племен – и в той или иной степени сами способствуем тому, чтобы их времена стали последними. В конце концов может оказаться, что наши представления о ценностях погубят нас самих.

Значение культурного разнообразия в пределах человечества долгое время недооценивали. Многие культуры были утрачены навсегда. Что уж говорить о культурах нечеловеческого мира – их важность не осознается до сих пор. Наши представления о них пребывают в самом зачаточном состоянии. Последние 30 лет или около того биоразнообразие, то есть разнообразие всех живых организмов на Земле, принято рассматривать на трех основных уровнях: внутривидовое генетическое разнообразие, межвидовое генетическое разнообразие и разнообразие сред обитания (травянистые сообщества, леса, пустыни, океаны и т. д.). Но в живом мире есть и четвертый уровень разнообразия, который только-только начинают признавать, – культурное разнообразие. Понятие культуры включает в себя знания и умения, которые могут передаваться от одной особи к другой и от одного поколения к другому. Это те вещи, которые усваиваются социальным путем. Особь получает их от других членов популяции. Такое знание основано не только на инстинктах. Оно не наследуется генетически. Культура – это то, чему можно научиться и что можно передать другим. Мы в наших представлениях о разнообразии жизни только начинаем понимать: знание, которому можно научиться и которым можно делиться с другими, тоже зачастую имеет ключевое значение для выживания.

Детенышу кашалота приходится учиться очень многому. Способность нырять на большую глубину приобретается только с годами. Молодняк учится, сопровождая матерей или других взрослых китов. Прежде чем начать пользоваться собственным сонаром, детеныши сначала подслушивают, черпая информацию из эха от сигналов взрослых членов своей семьи и постепенно усваивая, как можно обнаруживать, а потом преследовать добычу на слух. Есть и другие вопросы, ответы на которые они находят в процессе обучения. Где среди глубинных течений и подводных склонов выбрать лучшее место для охоты? Как кашалоты путешествуют и куда следует отправляться при смене времен года? Возможно, юным китам приходится полностью учиться этой премудрости. Возможно, что они, как и слоны, целиком полагаются на знания старейшей особи в стаде, выбирая, куда отправиться, когда пища оскудевает. Но как нам, людям, понять, какие формы поведения и навыки китов существуют лишь потому, что они научились им у других?

Отличить элемент культуры можно по тому, что им обладают не все. Например, едят все особи без исключения; следовательно, употребление пищи к культуре не относится. Но не все пользуются палочками для еды; значит, палочки – уже элемент культуры. Все шимпанзе лазят по деревьям; это не культурное приобретение. Некоторые популяции шимпанзе колют орехи, положив на один камень и колотя другим, но не все популяции, обитающие там, где есть орехи, пользуются таким способом. Это особенность культуры. Различия между группами в привычках, традициях, навыках использования орудий – вот что такое культура.

Когда в 2009 году Африку поразила сильнейшая засуха, погибли сотни слонов. Выживаемость оказалась намного выше в тех семьях, которыми управляли матриархи, достаточно старые, чтобы помнить, как их семьи выжили в прошлую суровую засуху, случившуюся более 20 лет назад, и которые сумели привести свои группы к уцелевшим водопоям. Из 58 слоновьих семей, населяющих национальный парк Амбосели в Кении, одна потеряла 20 членов, а семья «КА» – ни одного. Потому что в семье «КА» предводительствовали две огромные самки, Керри и Кира, которым на момент засухи исполнилось 40 и 39 лет соответственно.

«Достаточно старые, чтобы быть мудрыми», – сказала мне о них легендарная исследовательница слонов Синтия Мосс. Семья «КА» проводила много времени в северной части заповедника. «Не то чтобы там было намного лучше в смысле безопасности, – говорит Синтия. – Но все же, видимо, они поступали правильно, и я склонна приписать это знаниям и опыту двух старых слоних. На самом деле в период с две тысячи пятого по две тысячи девятнадцатый, то есть за четырнадцать лет, они потеряли всего одного детеныша. И это просто чудо».

Подобно кашалотам, слоны живут в семьях, где возраст и жизненный опыт имеют большое значение. Они учатся у старших, куда идти, если случается кризис. Не получив нужных сведений от старых носителей знания, они погибнут. Это и есть культура.

До 1960-х годов многие думали, что дельфины, в сущности, мало чем отличаются от рыб. Но начиная с этого времени Кен Норрис научно доказал, что главное качество дельфинов – гибкая способность к обучению, в результате которой поведение в разных группах начинает заметно различаться. К концу 1980-х годов Норрис и другие исследователи определили межгрупповые различия в поведении дельфинов как «чисто культурные»[12].

Местные привычки или традиции могут удерживать особей вместе – и при этом разделять разные группы. Иногда такие культурные маркеры тех или иных общностей могут даже способствовать враждебным отношениям. Особенно примечательны в этом смысле люди (достаточно вспомнить языки, флаги, военную униформу и т. д.).

Долгое время культурные различия считались «исключительной особенностью» людей. Но сейчас мы уже знаем, что люди – отнюдь не единственные, кто использует разного рода сигналы для обозначения своей групповой принадлежности, подчеркивания межгрупповых различий и поддержания разобщенности групп. Кашалоты, гринды[13], косатки по звукам умеют определять, какое стадо сородичей можно тепло поприветствовать, а с каким лучше не встречаться. Слоны тоже знают, с какой семьей они в дружеских отношениях, а от какой предпочтительнее держаться подальше. Слоны, приматы и некоторые другие виды легко различают, кто принадлежит к их группе, а кто чужак. Тысячи видов птиц узнают своих партнеров и владельцев соседних участков, но жестко изгоняют посторонних. Реакция человекообразных обезьян при встрече с другими группами варьирует от убийственно-жестокой (у шимпанзе) до добродушно-игривой (у бонобо). Волки даже в пылу ожесточенных схваток между семейными стаями без малейших колебаний распознают, кто свой, а кто чужой. Они не носят фуражек с кокардами, но всегда понимают, кто на их стороне (члены их семьи), а кто на стороне противника. Групповая идентичность и сознание принадлежности к определенной группе долгое время рассматривались как определяющий признак человеческой культуры. Но в действительности ничего исключительно человеческого в них нет.

С точки зрения нашего восприятия единственные различия между так называемыми «северными» и «южными» резидентными популяциями косаток, обитающих в северо-восточной части Тихого океана, заключаются в разнице их вокальных диалектов. Оба сообщества питаются преимущественно лососем, и между их представителями нет каких-либо существенных физических или генетических различий. Казалось бы, у них все одинаковое, в том числе и неприязнь к сообществу, которое они считают чужим. Обе эти популяции избегают смешивания в силу исключительно культурных причин. Такое саморазмежевание устойчивых культурных групп до недавнего времени считалось настолько исключительным, что исследователи называли его «не имеющими аналогов, кроме как у людей»[14]. Но сейчас оказывается, что подобная культурная самоидентификация и сегрегация распространены в животном мире гораздо шире, чем мы подозревали раньше.

Помимо уже перечисленных примеров, некоторые летучие мыши, птицы и многие другие животные способны индивидуально различать своих сородичей по щелчкам, вою, трубным звукам, песне – один словом, по голосу. Поскольку голос является опознавательной характеристикой особи, он становится символом ее идентичности[15]. Так, тревожные сигналы обозначают опасность – появление врага. А чтобы символ работал, должно существовать понимание, чтó он означает. У обезьян и птиц существуют отдельные сигналы тревоги для змеи, хищной птицы и кошки. Такие сигналы – это, по сути, слова для обозначения разных типов опасности, чтобы сородичи сразу знали, что делать: смотреть вниз, или смотреть в небо, или лезть на дерево. Другие виды, предположительно, не способны создавать и использовать символы. Но скажите об этом им.

Кашалоты растят своих детей сообща, все вместе. По-видимому, необходимость в надежных няньках и есть основная причина, побуждающая их жить устойчивыми группами[16]. Никакие другие крупные китообразные, будь то горбачи, синие киты, финвалы, серые киты, не образуют стад, в которых одни и те же особи постоянно держались бы бок о бок на протяжении десятилетий. Кашалоты обычно проводят жизнь недалеко от собственных матерей, в окружении родственников, в сообществе, сама структура которого нацелена на заботу о молодняке. Предшественники и наставники Шейна в профессиональном изучении кашалотов, биологи-первопроходцы Хэл Уайтхед и Люк Ренделл, называли это «материнской культурой»[17]. С тем же успехом ее можно было бы назвать «культурой нянек».

Детенышам кашалотов необходимо уметь плавать – иногда им приходится преодолевать 60–80 километров по морю в первый же день жизни. Однако – и это очень важно – детеныши редко способны нырять на большую глубину, так что они не могут следовать за матерью вниз, в великую холодную бездну с ее высоким давлением, где взрослые кашалоты проводят бóльшую часть своей жизни. Детеныши остаются среди волн, частенько следуя поверху за охотящимися внизу взрослыми, ориентируясь на их эхолокационные щелчки, или просто кружат у поверхности моря, дожидаясь, пока старшие наконец всплывут[18]. Оставаясь в одиночестве, они практически беззащитны. Косатки, правда, натыкаются на них довольно редко, но, если оказываются рядом, для малышей-кашалотов это смертельная опасность.

Из непростой ситуации кашалоты нашли такой выход: детеныши живут не только с матерью, но также с бабушкой и тетками, постоянно поддерживающими между собой акустический контакт. В семьях, где есть новорожденные, взрослые особи кормятся поочередно: пока одни ныряют и охотятся на глубине, другие – по крайней мере одна взрослая самка – держатся поблизости от уязвимого детеныша, присматривая за ним. Иногда может показаться, будто малыш предоставлен сам себе. Но при любом сигнале тревоги рядом с ним тут же появляется кто-то из родственников. Если опасность оказывается реальной, на клич о помощи немедленно собирается вся семья.

«Если в окрестностях появляются косатки или на поверхности случается еще какая-то неприятность, кашалоты вдруг начинают появляться словно ниоткуда», – говорит Шейн.

Другие крупные китообразные решают проблему безопасности новорожденных довольно разными способами. Большинство китов приносит потомство в мелководных тропических морях. На этих относительно безопасных участках океана матери производят китят на свет и постоянно охраняют их. Но и здесь есть подвох: в теплых водах им нечего есть, и они вынуждены голодать на протяжении нескольких месяцев. Огромные киты питаются по большей части крохотными морскими существами – от веслоногих рачков размером не больше рисового зернышка до мелкой рыбешки, образующей колоссальные плотные косяки. Синий кит, рядом с которым и динозавры покажутся карликами, питается крилем – рачками вроде креветок размером примерно с человеческий мизинец, выцеживая их из океана миллионами. Но криль и мелкая рыбешка, которые служат кормом китам, обитают только в холодных водах. Поэтому каждый год матерям приходится мигрировать, расплачиваясь за возможность безопасно выкормить детеныша собственным длительным воздержанием от пищи. Серые киты, которые проводят кормовой сезон в Беринговом море, мигрируют в теплые лагуны Мексиканского залива, чтобы родить детенышей в безопасности. Гладкие киты для той же цели покидают залив Мэн и отправляются к берегам Флориды. Синие киты проделывают путь от Аляски до морей, омывающих побережья Центральной Америки, и приносят потомство там. Такой образ жизни присущ многим китам. Для горбачей, обитающих у берегов Новой Англии, зима означает миграцию в Карибское море. Некоторые горбачи перемещаются от Антарктического полуострова до Коста-Рики, преодолевая расстояние более чем в 8300 километров[19] и пересекая экватор, прежде чем остановиться вблизи тропических побережий.

Кашалоты действуют иначе. Они приносят потомство там, где в избытке хватает пищи. Основная добыча кашалотов, кальмары, в изобилии населяют и теплые широты. Поэтому самкам кашалотов не нужно ни мигрировать, ни голодать. В чем тут подвох? А подвох в том, что до кальмаров нужно нырять на глубину в 600 метров, а детенышам такое не под силу. Получается, что мать должна проводить 5/6 своего времени вдали от детеныша. Именно эта дилемма больше, чем что-либо другое, побуждает кашалотов придерживаться той же социальной структуры, что и у слонов, – жить семейными группами под предводительством старших самок, где все хорошо друг друга знают и вместе оберегают детенышей.

Кашалоты устойчивы в своих привязанностях и часто проводят всю жизнь в одной и той же компании. Группы таких неразлучных спутников называют «социальными единицами»[20]. Иногда они бывают образованы близкими родственниками, иногда нет. Связывающие их узы прочны и неподвластны ни времени, ни расстоянию. Раньше, когда еще процветал китобойный промысел, некоторые группы меченых самок продолжали держаться вместе и 10 лет спустя, на удалении в сотни километров[21]. Мы знаем об этом, потому что их так и убивали – вместе.

Впервые их стойкие семейные связи были описаны в книге Томаса Била «Естественная история кашалота» (The Natural History of the Sperm Whale), изданной в 1839 году и ставшей в свое время настоящим прорывом в человеческих представлениях об этих китах. Наделенный острой наблюдательностью, Бил, который знакомился с жизнью кашалотов с палубы китобойного судна, писал так: «Самки особо примечательны своею привязанностью к детенышам: нередко видели, как они помогают молодым избегать опасности с неустанной заботой и любовью»[22]. И еще он добавлял:

Не менее примечательны они и своей сильной тягой к общению и привязанностью друг к другу; эта привязанность их настолько велика, что, когда одна самка из стада была атакована и ранена, ее верные товарищи оставались рядом с ней до самой последней минуты или пока их самих не ранили… Эта привязанность выглядит взаимной и со стороны молодых китов, которых замечали неподалеку от кораблей даже по прошествии многих часов с того времени, как их родители были убиты[23].

Поскольку пищевая специализация кашалотов играет определяющую роль в становлении их семейного уклада и, следовательно, культуры, здесь имеет смысл остановиться и внимательнее взглянуть на то, как, в сущности, удивительна и необычна пищевая адаптация этих китов. Мы уже упоминали исключительную глубину, темноту и холод, в которых кормятся кашалоты (главным образом кальмарами), используя свои превосходные сонары. Но давайте посмотрим, как они, собственно, едят. Здесь нам придется полагаться преимущественно на фантазию, поскольку до сих пор ни одному человеку не доводилось видеть, как кашалот ловит кальмара.

Крупнейшее зубастое существо на планете, он способен схватить кальмара длиной с просторную гостиную – эти виды имеют в названии определения вроде «гигантский» или «колоссальный». Затем следует нешуточная схватка. Но все же большинство кальмаров, которые служат добычей кашалотам, – как, например, распространенный здесь, у берегов Доминики, кальмар-ромб – достигают длины примерно в метр[24]. Многие из них и того меньше. У самца кашалота, убитого возле Мадейры в 1959 году, в желудке обнаружили 4000 кальмаровых челюстей. Из них 95 % принадлежали килограммовым кальмарам[25]. Почти непостижимо, как кит длиной в 18 метров способен удовлетворять потребность в калориях, преследуя столь мелкие жертвы по одной. И у многих кальмаров, обнаруженных в желудках кашалотов, не было никаких отметин от зубов.

Чтобы представить себе, как едят кашалоты, давайте взглянем на их удивительно длинные и узкие челюсти. У всех прочих крупных китов, как и вообще у большинства млекопитающих, включая человека, челюсти по ширине примерно соответствуют голове. Встречающиеся исключения, скажем у муравьедов, указывают на чрезвычайно специализированный тип питания. Кашалоты отличаются исключительно тонкой и узкой нижней челюстью. На большей части ее длины обе половины челюсти срастаются в единую кость, усаженную загнутыми зубами длиной с человеческий палец. Зубы эти массивные, круглые в поперечном сечении, с вершинами без режущей кромки, то есть больше похожие на толстые морковки. Если рот кашалота закрыт, они утапливаются в углубления на беззубой верхней челюсти. Необычная узость нижней челюсти подразумевает особую технику охоты. Из всего известного мне в животном мире челюсть кашалота больше всего напоминает похожее на лезвие ножа подклювье морских птиц под названием водорезы, которые выработали поразительный способ охотиться на рыбу: летя над самой поверхностью моря с раскрытым клювом, они словно вспарывают гладкую воду, выхватывая из нее добычу.

Все это навело меня на мысль: а не могут ли челюсти кашалотов действовать как грабли для ловли кальмаров? Коренное американское население северо-западного побережья Тихого океана некогда применяло подобную рыболовную снасть, нагребая в каноэ идущую плотными косяками сельдь. Жители северо-восточной части США использовали похожие грабли для массовой ловли угрей. Чтобы мое предположение обрело под собой основу, мне важно было узнать, могут ли кашалоты открывать пасть достаточно широко – близко к прямому углу. Когда я спросил Шейна, сильно ли опускается нижняя челюсть кашалота, он ответил: «Да, очень сильно. Почти перпендикулярно к голове». Исследования подтверждают, что эхолокационные щелчки позволяют кашалоту обнаруживать 30-сантиметрового кальмара на расстоянии порядка 300 метров[26]. Такие мелкие кальмары часто образуют большие стаи. Я представляю, как кашалоты могучими тушами врезаются в эти скопления, широко распахнув пасти, чтобы захватить или поранить как можно больше добычи для одного огромного глотка.

Как оказалось, в начале XIX века Томас Бил уже представлял себе нечто подобное. И хотя он не мог видеть своими глазами, как кормятся кашалоты, писал он весьма уверенно:

Испытывая желание покормиться, этот кит опускается с поверхности океана на изрядную глубину и пребывает там в спокойном состоянии, открывая свою узкую удлиненную пасть так, что его нижняя челюсть свисает вниз перпендикулярно, сиречь под прямым углом к телу… Зубы кашалота скорее пригодны для хватания, нежели для жевания, и потому рыба и прочее, что он порой извергает из себя рвотой, не имеет на себе никаких признаков подобного воздействия.

Впрочем, как бы кашалоты ни охотились, они способны ловить достаточно кальмаров, чтобы прокормить себя.

Вот чего они не едят – так это людей. Более ранние авторы самым нелепым образом описывали кашалотов как прожорливых чудовищ, охочих до человеческой плоти. Бил же справедливо писал о них как о «примечательно робких и легко поддающихся испугу»:

Нас стремятся уверить, что во всем сотворенном мире нет животного чудовищнее и кровожаднее, чем кашалот… [Однако] когда сии огромные, но пугливые создания видят либо слышат приближение судна или лодки, их страх всегда проявляется чрезмерным образом… В действительности же кашалот есть самое робкое и безобидное существо… всегда готовое бежать прочь при малейшем намеке на появление чего-либо, что выглядит необычным… [и] едва ли способное быть виновным в том, что ему с такой уверенностью приписывают.

Бил совершил нечто поистине поразительное для своего времени: подверг кашалота суду по обвинению в убийстве, провел справедливое разбирательство и полностью оправдал обвиняемого, объяснив его действия самообороной:

Удар гарпуна… при его нанесении зачастую парализует даже самых крупных и сильных из них таким ужасом, что в этом состоянии они иной раз остаются недолгое время лежать на поверхности моря, словно бы в обмороке… они редко набрасываются на своих жестоких противников, и хотя порой случается, что при столкновении с ними страдают и лодки, и люди, виной тому скорее несчастные случаи из-за сильных конвульсий китов и их попыток спастись, нежели умышленное нападение.

Среди всех других китов именно Левиафан, он же кашалот, наиболее окружен мифами, в которых его огромные размеры сочетаются с эпической доблестью. Он отнюдь не самый крупный, однако в сознании людей представление о его грандиозности получается преувеличенным, поскольку это самый большой из китов, наделенных зубами, и самый большой из глубоководных ныряльщиков; он крепко привязан к своей семье и безобиден, как слон, однако он же, подобно слонам, способен впадать в бешенство, сокрушая и топя корабли, если ему приходится защищать самок и детенышей. Среди всех китов, которые пишут свою историю в морях и океанах Земли, кашалоты – безусловно величайшие творения.

И вот мы с Шейном здесь, в этом море, разыскиваем монстра-убийцу из старых легенд, который на самом деле пуглив, очень привязан к семье и обращается с детьми «с неустанной заботой и любовью». И размышления об этих существах, которые так же колоссальны телом, как и разумом, для которых очень важны семейные узы и которые живут своей жизнью где-то в другом мире на нашей беспокойной планете, приводят меня в смятение.

* * *

Кашалоты обладают одной особенностью, которую можно назвать ключевой. Как подчеркивает Марк Моффетт в книге «Человеческий рой» (The Human Swarm), в мире нет ни единого вида животных, представитель которого способен опознать в одной совершенно незнакомой особи члена своего сообщества, а другую отнести к чужакам, за двумя исключениями: человек и кашалот. Сообщество – это группа; каждая особь воспринимает других либо как членов своей группы, либо как посторонних. Почти у всех видов такое ограничение приводит к возникновению небольших сообществ, ведь это подразумевает, что каждый в сообществе должен знать и всех остальных его членов. Знакомые особи – свои, незнакомцы – чужаки. (Это же относится и к некоторым общественным насекомым, в частности к муравьям, хотя они обычно распознают условных друзей и врагов не на основании когнитивных суждений, а значительно проще и машинальнее – по реакции на химические раздражители.) Способность уловить, что некоторые из незнакомых особей принадлежат к твоему клану, – а значит, с ними вполне можно общаться – совершенно исключительная особенность культуры кашалотов.

Их семьи (самки и их детеныши), рассеянные по всему обширному Тихому океану, образуют пять больших кланов, каждый из которых включает тысячи китов. То, как эти киты идентифицируют себя и определяют свою принадлежность к конкретному клану, отражено в диалектах их щелчковых код. В Тихом океане каждый клан кашалотов, состоящий из многих сотен семейных групп, распространенных от края и до края океана, может насчитывать до 10 000 особей[27].

При такой численности популяций большинство китов, входящих в состав клана, не связаны между собой близким родством и не знают друг друга лично. Однако все члены клана могут вступать в общение. При этом члены одного клана никогда не общаются с членами другого клана. Поскольку пути, которыми кочуют разные кланы, иногда пересекаются, киты во время странствий могут встречать как своих, так и чужаков. Случайно столкнувшиеся в океане киты – не родственники и не знакомые друг с другом особи – могут вступить в общение, если обнаружат, что пользуются одним и тем же диалектом. Если же диалекты у них разные, то общаться они не станут, а, напротив, будут стремиться избежать контакта. Представления о групповой идентичности распространяются так далеко за пределы родственного круга только у людей и у кашалотов. Можно сказать, что у кашалотов кланы соответствуют национальной или племенной идентичности, причем в куда большем масштабе, чем у любого другого вида на Земле, за исключением человека[28].

Когда нечто вроде вокального диалекта кашалотов или их щелчковых код служит для дифференциации, то есть потенциального разделения или объединения групп, это называют «символической маркировкой». До сих пор часто считается, что такое свойство присуще исключительно людям, но нам с вами, а также китам, конечно, виднее.

Культурная группа – это объединение особей, которые научились друг у друга делать то или иное определенным способом. В культуре, как несколько замысловато объяснил мне Шейн, «ты – тот, кто ты есть, потому что ты с теми, с кем ты есть. И потому, что ты с ними, ты делаешь то, что ты делаешь, именно так, как ты это делаешь». Культурные различия между кланами кашалотов включают принятые в разных кланах различные способы перемещаться, нырять, охотиться и т. д. Каждый клан нашел свой, особый ответ на вопрос: «Как мы можем жить там, где мы живем?» И, как говорит Шейн, «отличительная черта клана – это то, как принадлежащие к нему возводят принятую ими практику в закон».

Генетика от группы к группе практически не меняется. «То, что порождает отличительную черту каждого клана, его особый способ делать то или другое, – объясняет мне Шейн, – есть социальное обучение. Каждый кит должен усвоить социальные традиции окружения. Поведение – это то, что ты делаешь. А культура – то, как ты научился». Социальное обучение иногда называют второй наследственностью[29]. Первая – это, разумеется, наши гены, которые мы физически перенимаем от наших предков. Обычаи и традиции тоже передаются от старших поколений к младшим, но им необходимо учиться. Гены и культура – две формы наследственности, и обе они эволюционируют[30].

В Тихом океане исследователям довелось увидеть два разных клана в один день лишь однажды. По словам Шейна, саморазмежевание между ними почти абсолютно. Мы, люди, способны понять, как это – видеть сходства и различия, которые не имеют никакого отношения к генам. Распознавание «своих» и «чужих» основано на том, чему вы научились у своей семьи и своих друзей, когда росли среди них. Если бы вы росли в другом месте и в другом окружении, вы бы стали частью другой культуры. В этом смысле главная особенность культуры в том, что она условна.

Культурные общности кашалотов – единственные группировки такого рода, существующие в трансокеаническом масштабе. Везде, где только изучали этих китов – на Галапагосах, в Индийском океане, в Мексиканском заливе, на Канарских и Азорских островах, в Саргассовом и Средиземном морях, в Бразилии, на Гавайях и на Маврикии, исследователи отмечали взаимное притяжение внутри кланов и отторжение между ними. Члены клана объединяются – а кланы, соответственно, разъединяются – признаками клановой идентичности. И Шейн особо это подчеркивает: «Все их существование подчинено делению на "мы" и "они"».

В значительной мере то же самое можно сказать и о нас. Подобное осознание себя как личности среди других знакомых личностей, такое многоуровневое восприятие идентичности считается большой редкостью в животном мире, если не брать в расчет человека. Правда, не так уж многих животных мы изучали достаточно глубоко. Например, нам известно, что все это есть у разных китов. И у летучих мышей тоже существуют похожие способы идентифицировать себя и сородичей и сообщать о своей принадлежности к определенной локальной группе. Но раз это явление встречается у столь разных существ, как кашалоты и летучие мыши, то мы вправе задаться вопросом: «Так, может, оно присуще и всем, кто между ними?» Скорее всего, нет, не всем. Но вполне вероятно, что между китами и летучими мышами есть немало других животных, способных индивидуально распознавать сородичей. И я надеюсь, что скоро мы о них узнаем.

На самом деле в какой-то степени это есть и у собак. Они хорошо знают, кто есть кто и кто входит в их социальную единицу. Когда мы с женой отправляемся на прогулку по пляжу, спустив наших собак, Чулу и Джуда, с поводков, они общаются с другими собаками и подбегают поздороваться к дружественно настроенным к ним людям. Время от времени они затевают игру с другими псами или позволяют погладить себя кому-нибудь из прохожих. Но если я просто продолжаю идти, они держатся вместе, ждут друг друга, а потом догоняют меня. Они никогда не делают попыток уйти с кем-то другим, будь то собаки или люди. То есть они понимают разницу даже между новыми для них и знакомыми собаками. Вот, скажем, простой пример: на пляже Чула останавливается, чтобы понюхаться с незнакомой беленькой собачкой, потом бежит ко мне, и мы идем дальше. Дойдя до конечной точки нашего маршрута, мы разворачиваемся и идем по пляжу обратно, туда, откуда начали. Через сотню метров мы снова видим ту же беленькую собачку, но Чула больше не проявляет к ней интереса. Она знает, что уже встречалась с ней. Но стоит в нескольких шагах от беленькой собачки появиться рыжеватому боксеру, как Чула тут же направляется к нему. Она знает, что он новенький, а значит, его нужно понюхать. Недавно мы взяли семимесячного щенка австралийской овчарки по кличке Кэди. На второй день мы с Чулой, Джудом и Кэди пошли на наш пляж, где разрешено гулять с собаками, и решили спустить с поводков всех троих. Кэди держалась рядом с нами и подходила, когда ее звали. Многократно общаясь по пути с другими собаками и людьми, она всегда возвращалась к нам. Проведя всего лишь сутки в нашем доме, Кэди уже осознала свою принадлежность именно к нашей группе.

Как мы еще рассмотрим далее и гораздо подробнее, сам тот факт, что культура объединяет особей в группы и разделяет группы между собой, имеет важнейшие следствия для эволюционных путей многих видов и в целом для всей истории жизни на Земле.

Хэл Уайтхед и Люк Ренделл, изучавшие социальное обучение у китов и дельфинов на протяжении десятилетий, обнаружили значительное сходство между человеческой культурой и культурой других животных. Впрочем, увидели они и глубокие различия между ними. Однако их не слишком заботило, подходят ли ответы китов к вопросам, которыми задаются люди. Они просто написали: «Культура, на наш взгляд, – важнейшая часть того, что представляют собой киты»[31].

Так ли это в действительности? Вопросу «Обладают ли другие животные культурой?» посвящены тысячи страниц – и большей частью впустую. Ни вопрос, ни само это слово не могут считаться реальными. Ведь тут все зависит от определения, а определений, что такое «культура», существует много. Слишком много. Дело в том, что специалисты по культурной антропологии и гуманитарным наукам – люди; их работа заключается в изучении людей, и в научных статьях, которые публикуются в академических журналах, они дают определения вроде такого: «Культура – это формы поведения и идеи, которые люди приобретают как члены человеческого социума». Но если мы в своих определениях будем рассматривать лишь то, что является культурой для человека, то мы никогда не сможем даже задаться следующими вопросами: «Откуда происходит способность человека к культуре?» или: «Обладает ли признаками культуры кто-то, кроме людей?» И если в один прекрасный день к нам из космоса прилетит неведомый корабль и по трапу из него сойдут зеленые человечки, будем ли мы по-прежнему настаивать, что у них нет культуры, просто потому, что их нельзя отнести к человеческим существам? Определение, которое исходно приписывает обладание культурой исключительно человеку, не дает нам ровным счетом ничего.

Как и мы, киты состоят из плоти и крови, из костей и нервов; они тоже, как и мы, теплокровные позвоночные, выкармливающие детенышей молоком. Мы с ними дышим одним и тем же воздухом – только, в отличие от нас, они играют, общаются и живут целиком и полностью в море. Все это и делает китов тем, что они есть. Культура же в форме различий в поведении разных групп и вокальной идентификации делает китов тем, кто они есть.

Если как следует задуматься об этом, разве не становится очевидно, что другие животные не обладают культурой в человеческом понимании? У китов – своя, китовая культура. У слонов – слоновья. Вопрос не в том, насколько их культура близка к нашей. Скорее, он звучит так: «Каковы культуры у разных видов?» Или, если взять еще шире: «С кем мы здесь? В чем заключается образ жизни, который ведут разные существа, населяющие нашу планету? И что на самом деле мы теряем, стирая тот или иной вид с лица Земли?»

Семьи

Глава третья

Сегодня утром, надев наушники, я слышу, правда едва различимо, отдаленное пение горбатого кита. Это пение предназначено не для кого-то конкретно – оно безадресно, для всех и для каждого.

Напротив, кашалоты, поисками которых мы сейчас заняты, чрезвычайно избирательны в том, к кому они обращаются. Задача Шейна – разобраться, почему кашалоты объединяются в своего рода племена, именуемые кланами, и как решают, кто они и с кем – кто для них свой, а кого нужно остерегаться.

Я сканирую горизонт, высматривая какие-нибудь признаки присутствия горбача. Горбатых китов больше всего прославили многочисленные фотографии того, как они высоко выпрыгивают из воды. Они нередко ходят вдоль берега, так что в определенный сезон мы часто видим их фонтаны или выставленные из воды хвосты, когда выходим с собаками на пробежку на пляжи нью-йоркского Лонг-Айленда.

После того как самки горбатых китов принесут потомство в тропических морях и поголодают целых семь месяцев, они направляются в более холодные воды, где их ждет обильная пища. Китята следуют за ними. Всю дальнейшую жизнь они будут странствовать тем же традиционным маршрутом, который они усвоили от матерей. А их детеныши станут учиться уже у них. Некоторые горбатые киты, появившиеся на свет на противоположных краях Тихого океана – у Филиппин или у Мексики, мигрируют затем в одни кормовые угодья у Алеутских островов, следуя путями, которым их предки учились у матерей на протяжении столетий. Тем временем другая часть мексиканских горбачей или киты, родившиеся у берегов Гавайских островов, следуют ежегодным путем своих матерей к богатым кормовым угодьям у берегов юго-восточной оконечности Аляски и Британской Колумбии[32]. Столь большие различия в маршрутах их путешествий, усвоенных от матерей, составляют ключевые особенности их культуры.

Обычно мы не особенно задумываемся о конечных точках миграционных путей китов. И в целом, рассуждая о миграциях, мы считаем их «инстинктивными». Действительно, для многих видов бывает непросто определить, какой аспект миграционного поведения определяется инстинктом, а какой – обучением.

Но не все нынешние миграции остаются такими же, какими они были прежде. Столетия назад коренные жители Гавайских островов, внимательные наблюдатели за морем и его обитателями, даже не упоминали горбатых китов. Это весьма странно, потому что в наши дни, стоит вам выйти на любой гавайский пляж в зимнее время и хоть немного понаблюдать за морем, вы почти наверняка увидите хотя бы одного, а то и нескольких горбачей, выпрыгивающих из воды и с грохотом падающих обратно. Когда киты есть, их трудно не заметить.

Тогда почему же их не видели раньше? Где они были? По всей видимости, горбатые киты начали собираться у берегов Гавайев только пару сотен лет назад[33]. А начиная с 1970-х годов их плотность здесь стала расти очень резко – заметно быстрее, чем можно было бы объяснить естественными темпами размножения. Как же это получилось?

Когда в XIX веке капитан китобойного судна Чарльз Скаммон открыл возле Мексики мелководные лагуны, где собирались для спаривания и размножения серые киты, он истребил их почти полностью. Возможно, некоторые из угодивших в эту бойню горбатых китов каким-то образом решили избегать столь опасный район и открыли для себя Гавайи. Их песни, предположительно свидетельствующие о покое и умиротворении, допустим, своей полнотой, были услышаны издалека другими китами, и те повернули в их сторону, словно уловив слухи о некоей обетованной земле, и новое место им понравилось. Так или иначе, но можно почти с уверенностью утверждать, что еще в начале XIX века китов там не было. А теперь они приплывают тысячами.

Никто не знает наверняка, почему горбачи облюбовали Гавайи – то ли спасаясь от истребления, то ли по какой-то другой причине, но в любом случае момент они подгадали очень удачно. Возникновение этой диаспоры может считаться самым значительным и успешным достижением нечеловеческой культуры за весь последний период истории жизни на Земле.

По-видимому, процесс передачи знаний о миграционных путях от матерей к детям существует у всех китов. Ученые выяснили, что белухи ежегодно преодолевают расстояние почти в 6500 километров по древним миграционным путям, используя все ту же «культурную передачу поведения»[34]. Североатлантические гладкие киты некогда регулярно посещали воды у побережья острова Лонг-Айленд в Нью-Йорке, обширные шельфовые отмели в Канаде и залив реки Святого Лаврентия, а также воды у южной оконечности Гренландии[35]. Но китобои полностью выбили их из этих мест. Вы же помните: киты всегда отправляются туда, куда их водили матери. Уцелевшие до наших дней остатки североатлантических гладких китов – всего-то пара сотен особей – теперь привязаны к южной части залива Фанди. К сожалению, запасы пищи здесь не очень велики. Киты утратили те элементы их миграционной культуры, которые давали им возможность достигать других кормовых угодий. Недавно, правда, исследователи проследили за одной меченой самкой, водившей детеныша кормиться в некоторые другие районы. Возможно, она просто находится в поиске мест, где им хватало бы пищи. Это пробуждает надежду. Но для выживания вида одного кита все же недостаточно.

Как известно, самое постоянное в мире – это изменения. Однако слишком быстрые изменения обесценивают адаптации, что иной раз обрывает самые длинные родословные. Об этом нашептывают нам многие вымершие виды, которые когда-то процветали, но не сумели приспособиться к переменам, слишком быстрым и слишком крутым.

Факт, что горбатые киты способны петь, как тот горбач, который поет сегодня утром, был абсолютно неведом людям вплоть до 1950-х годов. Американские военные, в задачу которых входило обнаружение русских подводных лодок, изумились, когда выяснили, что те странные звуки, которые они слышат под водой, издают киты. Об этом стало известно биологам, специалистам по китам – Роджеру Пейну и Скотту Маквэю.

Песни горбатых китов, записанные Пейном в 1970 году на виниловую пластинку, мгновенно стали сенсацией. Когда в 1971 году он и Маквэй опубликовали в журнале Science статью под названием «Песни горбатых китов»[36], обложку выпуска украсила сонограмма – визуальное изображение структуры такой песни. В первом же абзаце авторы указали: «Горбатые киты издают серии очень красивых и разнообразных звуков с периодом от 7 до 30 минут и затем повторяют ту же серию с высокой степенью точности… Функция этих песен остается неизвестной».

Песня горбача содержит элементы, которые складываются в своего рода мелодии, повторяемые китами в определенном порядке. Пейн говорил мне: «Песни горбачей рифмованы – а почему нет? Люди же используют рифму по крайней мере со времен Гомера, а может быть, и гораздо дольше. Это помогает запоминанию». Самец горбатого кита обычно допевает песню до конца, а потом повторяет ее раз за разом; иногда его пение длится несколько часов подряд. По словам Пейна, поющие горбачи обычно делают вдох, когда доводят песню до конца. Время от времени они могут вдыхать и посередине песни, но никогда не обрывают ее. «Они набирают воздуха в легкие, а потом продолжают песню дальше».

Нам известно, что причудливое, будоражащее чувства пение самцов горбатых китов – очень изменчивый аспект культуры этого вида. Ежегодно все взрослые горбачи-самцы поют одну и ту же песню. Но в каждом океане она своя – не такая, как в других океанах. Есть тихоокеанская песня, есть атлантическая и т. д. И каждый год в каждом океане песня меняется. Новые песни распространяются волнообразно, постепенно захватывая голубые океанические просторы, переходя от одного кита к другому, пока все они не подхватят один и тот же новый, изменившийся элемент песни. Как он изменится, насколько сильно и как быстро, никто из людей предугадать не может. Каким-то удивительным образом киты все вместе создают новую песню. Для нас, людей, в этом видится необычайно красивая метафора. Когда песня, которую поют киты у берегов Гавайев или мексиканского острова Сокорро, вдруг одновременно меняется, несмотря на разделяющие их 5000 километров океана, исследователь китов Эллен Гарленд и ее коллеги называют это явление «не имеющим аналогов среди любых других животных, кроме человека… по масштабности культурных изменений»[37].

Планета Земля постоянно полнится посланиями, которые шлют и получают живые существа. Жизнь движется, клокочет, вибрирует, и порожденные ею вибрации распространяются всюду – в воздухе, воде и земле. Но звуки, издаваемые китами, обладают особым чарующим действием. Впервые услышав пение горбачей, Роджер Пейн написал: «Обычно вы не можете слышать размер океана… но той ночью я услышал его… Вот что делают киты: они дают океану голос, голос неземного, божественного звучания»[38]. Позднее он сказал мне: «Услышав пение китов, люди начинают обливаться слезами. Я видел такую реакцию множество раз».

Каково назначение этой песни у самих китов, никто не знает. Ни самки, ни другие самцы к поющему киту не приближаются. Проще описать ее воздействие на людей: она пробуждает в человеческой душе сильнейшие эмоции, и миг, когда человек слышит ее, становится поворотной точкой в его отношении к жизни на планете – и за ее пределами. Горбачи поют о себе и своей культуре, но эта песня отзывается в каждом человеке, который ее слышит. В 1979 году издательство National Geographic напечатало номер своего флагманского журнала десятимиллионным тиражом и вложило в каждый экземпляр диск с записью песен горбатых китов, что стало самым масштабным выпуском аудиозаписи в истории. Это событие изменило не только жизнь Пейна, оно изменило жизнь китов – и всего человечества.

Главное, что сделал этот диск, – спас китов от полного истребления. Красота, которую люди услышали в тех песнях, придала огромную силу движению «Спасите китов». Люди вдруг поняли, что киты – не вещи, а скорее наши соседи, с которыми мы делим мир. Осознание это пришло столь внезапно и так всех потрясло, что киты, которых в 1960-х годах больше воспринимали как сырье для маргарина, в 1970-х превратились в духовный символ зарождающегося природоохранного движения[39].

После выхода этих первых записей многие музыканты, в том числе Пол Уинтер, Джуди Коллинз и Дэвид Ротенберг, начали создавать музыку на основе китовых песен. И чем громче она звучала, тем меньше становились слышны выстрелы гарпунных пушек. Всего за несколько лет китобойный промысел почти прекратился.

Музыка китов настолько глубоко тронула людей, что оказалась в числе тех немногих звуков, чьи записи унес с собой космический аппарат «Вояджер». Эта своего рода визитная карточка, которую человечество вручило галактике, понесла песни горбачей за пределы нашей Солнечной системы. Чем не письмо в бутылке от человека, надеющегося, что его сумеет понять какая-нибудь наделенная великим интеллектом и культурой инопланетная форма жизни? Но послание китов незамысловато, и даже нам самим под силу понять его: «Мы, живущие, празднуем нашу жизнь». Песенная культура китов изменила культуру нашего межвидового взаимодействия. А почему? Тут все очень просто: мы ненадолго уделили внимание чему-то прекрасному, что существует на Земле. Всего лишь прислушались – на мгновение. А киты продолжают вызывать нас, задавая, в сущности, один-единственный вопрос: «Вы нас слышите?»

После некоторого перерыва, когда я не следил внимательно за происходящим, наша лодка трогается в путь, покачиваясь на длинных покатых волнах. Мы то и дело проходим через стайки летучих рыб. И еще крачек. Море перед нами вспыхивает и перекатывается, как ковер из язычков синего пламени. А мы плывем вперед – в этих кратких блаженных проблесках времени.

Из морской зыби прямо впереди показывается большая стая дельфинов: короткая морда, небольшой спинной плавник, пастельно-розовое брюхо и горло. Размер средний, чуть длиннее человеческого тела. Я таких никогда раньше не видел.

Шейн определяет их с ходу: малайзийский дельфин, или дельфин Фрейзера, – вид, о котором люди узнали лишь в 1970-х годах. Мы замедляем ход, почти останавливаясь, чтобы зарегистрировать состав и численность стаи. Несколько групп, около 80 особей. Много маленьких детенышей. Они не проявляют страха, не стремятся скрыться от нас. Они вместе взмывают над водой и вместе ныряют, то появляясь вереницей у нас на глазах, то снова скрываясь из виду – опять же вереницей, отчего при взгляде с нашей стороны волн создается впечатление, будто дельфины дружно катаются на подводном колесе обозрения. Их потребность в пище можно рассчитать. Но вот что не поддается расчетам, так это совершенство нервов и мышц, которое история жизни оттачивала с далеких времен, чтобы создать невероятную силу, огромную скорость, которой мы сейчас любуемся, и способность – общую, и нашу и их – видеть и ощущать красоту и грацию этих буйных, отвергающих тяготение прыжков, эти вращения в воздухе, этот блеск солнца на мокрых боках и спинах, этот восторг существования.

Гидрофон погружается в воду, и теперь мы можем слышать их. Наушники переносят наш разум в другой мир – жидкий, текучий. Визги и свисты этих дельфинов кажутся более чистыми, не такими электронными, как звуки малых косаток, которые мы слышали накануне.

Передача информации не требует осознанного намерения: это может делать и компьютер. В живой природе даже растения сообщают вовне много разнообразной информации, хотя, возможно, делают это без особой целенаправленности и не испытывая особых ощущений. Цветки – информация: в них закодированы сведения о наличии пыльцы и нектара. Цветки помогают растению приманить пчел или других насекомых, птиц или летучих мышей, чтобы те опылили их. В сущности, яркий венчик и сладкий запах – это рекламный плакат: заходите, посетите наши цветки; мы угощаем нектаром и пыльцой (растения, взывающие исключительно к нуждам своих клиентов-опылителей, не обязаны сообщать, что их самих интересует только секс). Позже яркие плоды будут сообщать о своей спелости и питательности фруктоядным животным, чтобы побудить их поработать разносчиками семян. Кроме того, растения посылают множество химических сигналов другим растениям и насекомым, поедающим других насекомых, чтобы те помогли им отбиться от нападений разнообразных вредителей.

Животные тоже подают сигналы, закодированные в звуках, запахах, песнях, танцах, ритуалах… и в языке. Мы, люди, так сильно полагаемся на нашу речь и так много ею пользуемся, что почти утратили способность различать тонкие, а иногда и вполне явные невербальные сигналы, которые все время подаем другим и на которые реагируем сами. Многие животные тоже пользуются жестами, исполненными смысла. Другие обладают небольшим запасом слов и даже простейшим синтаксисом. У многих видов есть языковые диалекты; у кашалотов, например, – их замечательно красивые коды. Весь мир пронизан волнами и слоями непрестанного общения.

Чем больше мы отдаляемся от тающих вдалеке зеленых склонов, тем более синим становится море.

И вот в воде опять виднеется чей-то черный плавник. Это кит, только совсем небольшой – размером с дельфина. Он один. Еле двигается. Я не могу опознать его и впадаю в полное замешательство.

Шейну достаточно одного взгляда. «Кювьеров клюворыл?.. Нет, не он. Тогда кто-то из ремнезубов. Но не Блэнвиля. Возможно, антильский или ремнезуб Тру…»

Парящая над нами с опущенной головой королевская крачка внезапно резко снижается, описав крутой полукруг, ныряет и тут же взмывает снова, оранжевым клювом выдернув из моря саргана; она держит его за голову, и он извивается всем серебристым телом, широко раскрыв длинные челюсти.

«…Только вот детеныши ремнезубов всегда ныряют вместе с родителями».

Значит, с этим малышом случилось что-то плохое? Но гидрофон не улавливает сигналов бедствия.

«Видишь его дыхало? Оно большое, направленное вперед?» – спрашивает меня Шейн.

Нет, не вижу. Я только и могу, что просто таращиться на китенка. И даже толком не знаю, на какие отличительные признаки нужно смотреть.

«Да еще плавник… Знаешь, я думаю, что это может быть Kogia».

К роду Kogia, или карликовых кашалотов, относятся два вида, которые долгое время считали одним: собственно карликовый кашалот, он же кашалот-пигмей, и малый карликовый кашалот. Различить их по внешним признакам почти невозможно. Они действительно намного меньше настоящих кашалотов и, в сущности, совсем на них не похожи. Я видел однажды живого кашалота-пигмея, который выбросился на берег неподалеку от моего дома на Лонг-Айленде. Это поразительное создание меньше трех метров длиной выглядело каким-то причудливым искажением, словно недоработанная модель, ранний прототип кашалота – с маленькой головой, маленьким ртом и совсем уж маленьким телом. А теперь – вот он, передо мной, этот результат миллионов лет преобразования в другой, отдельный вид. Здесь мы и оставим его.

Меня поражает странность некоторых названий. «Карликовый». «Пигмей». «Малая косатка». В них есть что-то уничижительное. Складывается впечатление, что такие названия отражают путаницу, неуверенность. Незнание. Это реальные виды, но их называют как нечто несуществующее. Среди множества бед, что люди принесли китам, не последнее место занимают нелепые названия, которые этим несчастным приходится влачить на себе по всем морям и океанам, как унизительные ярлыки. Китобои когда-то наградили китов такими кошмарными именами, а ученые взяли и увековечили их. То, что исследователи морских млекопитающих упорно отказываются обновлять видовые названия, идет вразрез с практикой, принятой среди орнитологов; те, наоборот, обладают раздражающей склонностью постоянно менять латинские и общеупотребимые названия птиц, то объединяя родственные виды, то дробя. (Например, обитающую в Америке птицу из рода Gallinula в 1980-х годах объединили в один вид с близкой ей европейской формой и тоже стали называть камышницей, или болотной курочкой, хотя любой бы вам сказал, что она совсем не обязательно живет в камышах и не имеет никакого отношения к курам; в 2011 году эти виды опять разделили. В самой птице все осталось прежним – менялось только ее название.) Ну а те, кто занимается китами, упрямо держатся за привычные названия, и неважно, что они давно устарели или просто звучат глупо.

Вот, скажем, финвал, он же настоящий полосатик. Можно подумать, что другие полосатики – ненастоящие. Или горбатый кит – его главная особенность заключается не в какой-то горбатой спине, а в том, что у него самые длинные среди всех китов грудные плавники. Время от времени горбач пользуется этими «крыльями», чтобы проталкивать себя под водой и маневрировать, подобно пингвину. Горбатого кита просто необходимо назвать длиннокрылым китом. Собственно, его латинское название переводится как «длиннокрылый обитатель Новой Англии», что тоже не лишено смысла, хотя на самом деле горбачи живут повсюду: в Атлантическом, Тихом и Индийском океанах, в Арктике и вокруг Антарктики. Так почему же только «Новая Англия»?

Гладкого кита по-английски называют right whale – «правильный кит». Правильный – в смысле подходящий для промысла, потому что тело убитого гладкого кита не тонет, а остается плавать на поверхности. Это название родилось до того, как быстрые моторы и гарпунные пушки сделали «правильным» любого кита. Так, может быть, нам все-таки выбрать название получше для этого создания, вопреки всему дожившего до наших дней? (Разве название «имеющий-право-жить» кит не лучше, чем «правильный-для-промысла»?)

И на закуску – самое замечательное: кашалота мы по-прежнему называем спермацетовым китом, потому что часть его удивительной головы заполнена особым веществом – спермацетом, на вид напоминающим семенную жидкость. Разумеется, китобои не имели ни малейшего представления о звукопроводящей функции спермацета. А откуда же взялось название «кашалот»? Португальское слово cachola относится к голове этого кита. Занятно, но то ли случайно, то ли сознательно англоязычные китобои исказили его, так что для них оно стало звучать как catch-a-lot – «лови побольше». Так что теперь у нас есть «правильный для промысла» гладкий кит и кашалот, которого нужно «ловить побольше». Согласитесь, такие названия куда лучше характеризуют нас самих, нежели китов.

Семьи

Глава четвертая

Киты, которых мы ищем, ничем не скованы в своей свободе и неукротимы в своей погоне. И они обитают в мире, лишенном границ. Толща воды, на поверхности которой мы сейчас зависли, достигает глубины в добрых пять километров. Даже здесь, снаружи, она выглядит темной. Она густо населена самыми необычайными созданиями, но для человека этот мир недосягаем. Впрочем, таков он и есть.

Поверхность внезапно покрывается рябью: подошел косяк, вероятно, испанской пятнистой макрели, и стайка летучих рыб спасается от внезапно нагрянувшего хищника, срываясь в полет на своих прозрачных, словно целлофановых крыльях. Может показаться, будто они возникли из пены, разбегающейся от носа нашей лодки. Здесь, в этой Стране Чудес, рыбы способны парить над морем, стремительно переносясь по воздуху на большое расстояние. Почти коснувшись поверхности воды, они взрезают ее нижней лопастью хвостового плавника и быстро-быстро бьют ею из стороны в сторону, снова отталкиваясь, чтобы продлить свой полет. Их гладкие брюшки отражают танцующие на водной ряби блики света, скрывая рыб от глаз хищников. Длинные стрекозиные крылья-плавники прозрачны, как воздух, так что и при взгляде сверху они почти незаметны. Но при всем этом летучие рыбы не могут чувствовать себя в безопасности ни там ни тут. В глубине рыщет смерть. И в воздухе ждет погибель.

Разводы на воде отмечают места, где макрель промахнулась, упустив рванувшихся вверх летучих рыб. Стремительная тень в небе – и они разом ныряют в море. Эта суета тут же привлекает внимание голодных фрегатов, за ними с неба пикируют несколько олуш. Фрегаты хватают летучих рыб прямо на лету, а олушам ничего не стоит нырнуть за ними в воду. К счастью для рыб, птицы часто промахиваются. К счастью для птиц, они часто успевают схватить добычу.

Получить хоть какую-то отсрочку от постоянно нависающей над ними хищной, хорошо нацеленной смерти летучие рыбы могут лишь одним способом: все время держась на грани, все время переходя с одной стороны этого Зазеркалья на другую. Где бы они ни были – голодные глаза все время следят за ними. Там, внизу, их постоянно преследуют хищные рыбы, их вызванивает сонар дельфинов. Здесь, над поверхностью, на них тут же кидаются птицы. Летучие рыбы гибнут в зубах и клювах миллионами. Но все же они одерживают верх над врагами, потому что в теплых морях их бессчетное количество. Любой успех, чьим бы он ни был – летучих рыб, макрелей, птиц, – это успех временный, но здесь временный успех решает все.

Мне хочется просто посидеть, впитывая восхитительное кипение жизни и смерти, лихорадочную схватку рыб и птиц. Но моим спутникам, занятым поисками морских млекопитающих, некогда прохлаждаться. Они всё это уже видели. Мне остается лишь наблюдать, как пикирующие птицы и рассекающие воду рыбы порскают в стороны от набирающей ход лодки.

Одна летучая рыба кидается прочь от нашего суденышка, и я, не отводя взгляда, смотрю, как она все парит и парит. Она улетела так далеко, что я с трудом верю своим глазам. По моим прикидкам – метров триста, не меньше. Шейн тоже следит за ней. И когда рыба с легким плеском скрывается под водой, я спрашиваю, сколько, на его взгляд, она пролетела. «Метров двести по крайней мере, – говорит он. – Хотя бывает и больше. Но это тоже много».

Сегодня, опустив за борт гидрофон на 11-й раз, мы слышим чьи-то необычные свисты. Далеко. Они едва различимы за плеском волн. Так, погодите… и еще что-то. Быстрые короткие щелчки.

В полумиле от нас небольшой кит высовывает из воды голову, осматривается. Мы подбираемся ближе. Их здесь десятка три – совсем небольшие существа, меньше трех метров в длину. Окраска темная, головы широкие.

Их я тоже вижу впервые – это бесклювые дельфины. Вышли на охоту погонять рыбью мелочь. Рыба, спасаясь, выпрыгивает из воды, и я различаю черную полоску, бегущую от ее спинки к нижней лопасти хвостового плавника. Это красный каранкс. На нас тут же налетают птицы: они суетливо кружат над дельфинами, то и дело стремительно ныряя в воду. Глупые крачки, бурокрылые и королевские крачки, а еще фрегаты. Миг – и вокруг нас кипит настоящее неистовство.

Совсем недалеко показывается еще один дельфин и принимается прыгать – раз за разом, без передышки. Умопомрачительно высоко. Он взлетает и взлетает крутой дугой, вершина которой оказывается намного выше линии горизонта. Шейн высказывает догадку, что это малайзийский дельфин, потому что «они часто держатся вместе с бесклювыми».

Такое впечатление, что прыгун позвал друзей – вот уже около 30 малайзийских дельфинов внезапно выскакивают словно из ниоткуда, сверкая розовыми животами среди однородно темных бесклювых дельфинов. Что это – игра? Или конкуренция за пищу? Или разные виды дельфинов чем-то полезны друг другу? Каждый новый факт влечет за собой только множество вопросов.

Мы уже направляемся домой после долгого дня, столь насыщенного встречами с морскими млекопитающими, когда нас вновь окружает большое стадо дельфинов с множеством детенышей. Еще один вид – пантропический пятнистый дельфин, «пантроп» на жаргоне морских биологов. Дельфинам хочется прокатиться на волне, которую поднимает рассекающий воду нос нашей лодки, и спрашивать разрешения они не собираются. Собственно, примерно так и выглядит свобода. Я наблюдаю, как они прошивают прозрачную воду, то чуть ускоряясь, то притормаживая. Они прыгают, и ныряют, и ложатся на бок, чтобы посмотреть на нас, а мы смотрим на них. Пятнистый узор на коже каждого очень индивидуален – кто-то усеян пятнами сплошь, а у кого-то их почти нет. Дельфины выдыхают струйки серебристых пузырьков, потом вдруг делают резкий вдох и снова зажимают дыхало, устремляясь вниз, – все это за какую-то секунду, на полной скорости. Вода здесь усеяна плавающими желтыми водорослями, и кое-кто из дельфинов игриво поддевает их плавником, продолжая мчаться рядом с нашей лодкой. Весело, без малейших усилий. Невероятно.

Долгое время кипели совершенно нешуточные и при этом на удивление глупые споры по поводу того, что управляет жизнью животных (включая людей) – инстинкт или обучение. Дебаты эти носили название «природа против воспитания». Под «природой» подразумевались генетически закрепленные инстинкты, а под «воспитанием» – обучение и культура. Одни спорщики были убеждены, что все животные, включая человека, появляются на свет в состоянии tabula rasa, то есть «чистой доски», не имея никаких инстинктов, и им всему приходится учиться с нуля. Другие, напротив, считали, что все поведение является врожденным, то есть инстинктивным. Далекие от реальности утверждения, даже на взгляд профана. И природа, и воспитание играют свою роль, находясь во взаимодействии. Гены могут обеспечить результат – только они не всегда диктуют, какой именно. Их проявление в конституции и поведении корректируется средой обитания; это явление называют эпигенетикой. Скажем, люди генетически наделены способностью овладеть любым человеческим наречием. Но языку все равно нужно учиться. Да, гены упрощают обучение, но вовсе не гарантируют, что вы, допустим, ни с того ни с сего заговорите по-русски. А еще гены определяют, чему вы никак не сумеете научиться. Например, киты способны к обучению, но овладеть французским языком им не под силу. Люди могут петь, но не так, как горбатые киты. Человеческие гены облегчают усвоение человеческой культуры. Социальному существу они дают возможность обучаться социальным путем, то есть через общение. Человеческие гены не наделяют нас способностью охотиться на кальмаров с помощью эхолокации или, подобно слонам, посылать удаленным на многие километры членам своей семьи сигнал об опасности, с силой топая по земле. Природа (гены) определяет, какие формы воспитания (обучения и культуры) нам доступны. Иначе говоря, от генов зависит, чему мы способны научиться и что мы потенциально можем делать. А культура определяет, чему именно мы учимся и каким образом мы что-то делаем. Иначе говоря, в отношении многих аспектов знания или жизненных навыков гены дают нам понять, в чем заключается вопрос, но не отвечают на него. Потому что ответов на один и тот же вопрос бывает множество, и лучшие из них в разных местах и обстоятельствах могут различаться. Разные ответы на один вопрос – это и есть культура.

Философ Иммануил Кант утверждал: «Человек – единственное создание, подлежащее воспитанию». Если бы он сказал «не единственное», в его словах было бы куда больше правоты. Жизнь многих живых существ напрямую зависит от обучения – поэтому столь многие животные способны к нему. Котенок инстинктивно гоняется за всем, что движется, но, чтобы эффективно охотиться, он должен учиться. Котята, имеющие возможность наблюдать за матерью, становятся лучшими охотниками, чем те, кому приходится самостоятельно догадываться, для чего им даны зубы, когти и неуемное любопытство[40]. Полезные навыки детеныши во многом усваивают социальным путем от родителей или от старших особей в своей группе.

Великий смысл обучения, и самостоятельного, и социального, заключается в том, что вы получаете информацию, которая не заложена в ваш мозг при рождении. Обучение дает возможность выхватывать ценнейшие сведения прямо из окружающего мира. Скажем, вы нашли пищу в каком-то определенном месте. В следующий раз, проголодавшись, вы вернетесь туда – значит, вы уже научились чему-то важному, что поможет вам выжить.

Социальное обучение – особая штука. Оно дает вам доступ к информации, которую хранит мозг других особей. Вы рождаетесь с генами, которые достались вам только от двух ваших родителей; зато научиться вы можете всему, что наработало множество поколений. Социальное обучение способно изменять поведение отдельных особей и групповые обычаи и распространять изменения гораздо быстрее, чем это делает эволюция, основанная на мутациях ДНК и распространении их выживших носителей (а вместе с ними и измененных генов).

Здесь я остановлюсь, чтобы коротко пояснить, что физическая эволюция – процесс медленный и постепенный. Новые виды или новые значительные мутации возникают отнюдь не мгновенно. Как правило, радикальные мутации летальны. Эволюционные изменения обычно происходят за счет медленного накопления незначительных усовершенствований – скажем, конечности чуть длиннее среднего или чуть более короткий и крепкий клюв, который дает возможность обрабатывать чуть более широкий набор твердых семян. В частности, в истории происхождения китов от наземных млекопитающих не было такого, чтобы кто-то из обитателей наземных пастбищ вдруг родился с плавниками вместо ног. Столь грандиозная мутация, скорее, просто погубила бы ее обладателя. Вероятнее предположить, что первым шагом для популяции, обитающей в заболоченной или часто затапливаемой местности, стало развитие перепонки между пальцами, как у лабрадора-ретривера. Переход к преимущественно водному образу жизни способствовал сначала выгодному приобретению перепончатых лап, как у выдры, которые затем превратились в ласты, как у морского льва, потом – как у настоящего тюленя, то есть по-прежнему гибкие, хоть и уплощенные кисти с сохранившимися когтями, которыми при нужде можно, например, почесать зудящую кожу; и только затем эти ласты превратились в жесткие плавники китообразных. Сколько времени на эволюцию? Миллионы лет. Однако даже грудные плавники китов по-прежнему сохраняют в себе те же кости, которые образуют ваше плечо, предплечье и пальцы. Любое, даже крохотное отличие, которое создает преимущество для выживания, приводит к появлению чуть большего числа потомков, чем в среднем по популяции, благодаря чему частота «выгодных» генов в этой популяции постепенно растет. По сути, эволюция – не что иное, как «изменение частоты встречаемости генов». Иногда таким путем эволюционирует весь вид, заметно меняясь со временем. А иногда подобные изменения происходят только в одной популяции или одной группе особей, и нарастающие различия со временем оказываются достаточно велики, чтобы помешать скрещиванию между разными группами. Репродуктивное разобщение между двумя популяциями кладет начало образованию нового вида.

При социальном обучении юная наивная особь, попавшая в сложный и запутанный мир, получает ключи от всех дверей, комодов и шкафчиков коллективного знания. С ним она получает в качестве наследства от всего сообщества навыки, уже скроенные по мерке ее необходимостей и приспособленные к среде обитания. И это, несомненно, существенный качественный скачок по сравнению с самостоятельным обучением методом проб и ошибок, когда нужные умения приходится осваивать за счет больших потерь времени, упущенных возможностей, а иногда и со смертельным риском.

Социальное обучение – великая вещь, потому что благодаря ему кто угодно, будь то дельфин или слон, попугай или шимпанзе, или, скажем, лев, может черпать из источника общих умений или общей мудрости, медленно копившихся поколениями предшественников долгие века. Что важнее всего знать юному киту: «Где среди этих бесконечных километров океанской воды имеет смысл искать пищу?» Или юному слону: «Где найти питьевую воду, когда все известные мне водопои высохли?» Или юному шимпанзе: «Что мне есть, когда плодов уже нигде не осталось?» Или молодому оленю: «Куда мне идти, когда все кругом замерзло и покрылось льдом?» Или молодому волку: «Как нам завалить и съесть это существо, которое весит в десять раз больше меня?» Такого рода умения приобретаются обучением. И у многих живых созданий учиться этому принято у опытных старших членов группы.

Есть множество вещей, которые жизненно необходимо знать и которым научиться самостоятельно никак нельзя. То, чему мы учимся социальным путем, служит ответом на главный вопрос: «Что мы должны делать, чтобы жить там, где мы живем?» Это справедливо для нас, людей, и удивительным образом так же справедливо для множества других видов по всему миру

Таким образом, мы овладеваем нужными знаниями как минимум тремя разными путями. Мы наследуем их генетически (инстинкт), мы постигаем мир методом проб и ошибок (индивидуальное обучение) и учимся у других социальным путем, усваивая обычаи, традиции и культуру нашего сообщества. Социальное обучение дает нам не только навыки для выживания. Благодаря ему мы научаемся распознавать членов своей группы и ощущать принадлежность к ней, мы познаем единство – и разделение. Одним словом, культуру.

Одно из замечательных определений культуры[41] гласит: «это образ наших действий»[42]. Поведение есть то, что мы делаем; а то, как мы это делаем, – культура. Стоит вам потянуться за поводком или взять в руки ключи от машины, как ваша собака тут же приходит в радостное возбуждение, предвкушая совместную прогулку. Она делит с вами культуру, к которой вы принадлежите.

Однако в этом определении не хватает кое-чего очень важного: для возникновения культуры кто-то должен сделать нечто, что не укладывается в привычный образ действий. Мы живем в автомобильной культуре, но лишь потому, что однажды некий новатор изобрел автомобиль. Мы слушаем рок-музыку, но кто-то когда-то первым создал электрическую гитару, которая пришла на смену обычной.

Как бы иронично это ни звучало, культура, то есть процесс обучения и соответствия принятому в сообществе образу действий, зависит от особей, которые сами этому образу действий соответствуют не вполне. Для становления культуры необходимо, с одной стороны, чтобы все поступали так же, как остальные, а с другой – чтобы кто-то поступал иначе, так, как еще никто никогда не делал. Чтобы охватить обе составляющие культуры, то есть и установленный образ действий, и новшества, наше определение должно звучать примерно так: культура – это информация и формы поведения, которые распространяются социальным путем и которые могут быть усвоены, сохранены и переданы другим.

Вероятно, именно поэтому в человеческом обществе люди, создающие культуру, – изобретатели, дизайнеры, экспериментаторы – часто оказываются замкнутыми, чудаковатыми, не склонными к общению интровертами. Как ни крути, культура зиждется одновременно и на массе конформистов, и на редких индивидуалистах-новаторах. Потому что без новатора – никем не обученного, не обтесанного общепринятыми правилами – не возникнет никакое новое знание, умение или традиция, которые могут быть переданы другим; а без этого не появится культура, которую можно было бы скопировать и усвоить. Для культуры инновация – то же самое, что мутация для генов, – единственная возможность прогрессировать, корень любых изменений.

Так что, даже если сегодня молодой кит следует за матерью к одному из традиционных для его вида мест кормежки, эта традиция тоже когда-то началась с того, что некий кит нарушил старую традицию и отправился искать пищу своим путем.

Случаи, когда человеку удалось увидеть, осознать и зарегистрировать какие-либо новаторские находки в мире животных, очень редки. И тем не менее в 1980 году был отмечен случай, когда у берегов Новой Англии один из горбатых китов перед нырянием начал по нескольку раз подряд с силой хлопать хвостовым плавником по поверхности воды, но только тогда, когда он охотился на особую разновидность местных рыб – песчанку[43]. По всей видимости, поднимая шум таким способом, он вспугивал песчанок, заставляя их сбиваться в более тесные косяки. Скучивание – хорошая защитная стратегия для мелкой рыбы при нападении более крупного хищника. Безопасность – в многочисленности. Однако от китов она не спасает, напротив, делает рыбу более уязвимой: огромная пасть горбача способна заглотить весь косяк целиком. За 10 лет наблюдений такая техника вспугивания добычи распространилась на половину всей популяции горбачей по мере того, как молодые киты один за другим перенимали ее друг у друга, уже освоивших этот способ охоты. (Интересно, что старшие киты за ними не повторяли.)

В некоторых местах кашалоты научились срывать рыбу с рыболовных ярусов – огромных, длиной в километры, морских переметов[44], оснащенных сотнями отводков с наживленными крючками. Эта недавно возникшая практика впервые в истории позволила людям и отдельным группам кашалотов поменяться ролями: теперь киты, которые раньше всегда оказывались с худшей стороны гарпунной пушки, нашли способ поживиться, отобрав у людей их еду. (Правда, я бы не стал рекомендовать эту стратегию: слишком велика вероятность получить винтовочный залп из корабельной рубки.)

Иногда горбачи кормятся группами, используя координированную стратегию под названием «пузырьковая сеть». Должно быть, какой-то кит, а может несколько, когда-то придумал выдувать воздух из дыхала, плавая по кругу, чтобы этой импровизированной сетью из пузырьков сгонять в одно место косяки рыбы или другой мелкой добычи. Если вам когда-нибудь посчастливится наблюдать китов за такой охотой, вы увидите, как несколько животных – шесть или восемь – вместе заныривают на глубину и принимаются кружить там. Потом на ваших глазах на поверхности появляются большие, размером с кита, кольца из пузырей: плавая кругами, охотники постепенно выдыхают воздух, который поднимается сплошной завесой, пугая рыбу и вынуждая ее сбиваться в плотные косяки в центре этой «сети». Вероятно, вы, как и я в свое время, будете зачарованно следить, как киты одним стремительным движением внезапно выныривают из середины кольца из пузырей с широко раскрытой пастью и как десятки испуганных рыбок бросаются прочь, в последний момент пытаясь спастись от неумолимо захлопывающихся смертоносных челюстей.

Эколог Ари Фридлендер, подробно изучавший это поведение у горбачей, рассказал мне, что на Аляске киты охотятся методом «пузырьковых сетей» группами по 12 и более особей, потому что там основным кормом для них служит быстро идущая сельдь, тогда как у побережья Новой Англии, где горбачи чаще промышляют более медлительную песчанку, китовые «ловчие бригады» обычно меньше. Аляскинские группы более устойчивы и склонны держаться вместе. У новоанглийских китов внутригрупповые связи не так прочны. Но что, пожалуй, еще интереснее, так это то, что у животных появляется своя специализация. В частности, складывается впечатление, что не все киты в одной «бригаде» создают пузырьковые завесы. Тот, кто выдувает пузыри в одной операции, делает то же самое и в следующей. Иными словами, киты имеют целую обойму культурных возможностей и выбирают необходимую на данный момент, чтобы лучше соответствовать обстоятельствам.

Какое-то время назад нашлись ученые, которые решили выяснить, сколько времени нужно косаткам, чтобы научиться имитировать сородичей[45]. Для эксперимента исследователи договорились с тренером, работающим с тремя рожденными в неволе косатками, выступающими в шоу в дельфинарии. (В наши дни разведение китообразных в неволе и представления для публики уже уходят в прошлое, но благодаря им за последние десятилетия люди немало узнали, почему эти существа не должны служить нам забавой.) Тренер просил одну из косаток выполнить какой-нибудь трюк, которому она была специально обучена, скажем похлопать плавником. Затем тренер указывал на нее и с помощью зрительного контакта просил другую косатку, не обученную этому действию, повторить его. Из отчетов исследователей следует, что хватало всего одного-двух подходов, чтобы «все три подопытных особи правильно и полностью скопировали формы поведения, которым их не обучали на тренировках». (Если вам когда-нибудь приходилось учить собаку перекатываться с бока на бок, вы знаете, насколько это непростое дело, требующее множества повторов и вознаграждений.) За время исследования один двухмесячный детеныш без всяких побуждений и вознаграждений мгновенно научился имитировать три трюка, которые выполняла его мать. Способность к социальному обучению позволяет быстро превращать уникальные умения одной особи в обычай и культуру, присущие многим.

Кашалоты, поднимающиеся из глубины океана к воздуху, обычно сопровождают это заявлением о собственной идентичности и групповой принадлежности. Используя коды и клановые диалекты, они демонстрируют себя, сообщая: «Вот он я. Вот те, к кому я принадлежу».

У кашалотов в их неустанных странствиях по морям и океанам есть только морская зыбь, холодные темные воды глубин, бескрайние дикие небеса – и они сами. Усвоив, с кем они, киты знают, кто они такие, и вместе добывают пищу или противостоят неприятелям и иным трудностям.

Когда китовая семья принимается «болтать», как это называет Шейн, процесс протекает очень оживленно. Вот что нам о нем известно: пользуясь выученными кодами, кашалоты способны обозначить себя как конкретную особь, назвать свою семью, а также клан, к которому они принадлежат. Каждый кит издает сигнал-коду примерно раз в пять секунд. Вы слышите, как сигналы разных китов часто перекрываются. «У кашалотов не считается невежливым перебивать друг друга», – объясняет Шейн. Часто беседа начинается с определенной коды, которая означает нечто вроде: «Разрешите привлечь ваше внимание». Первые коды при заныривании на глубину часто звучат как последовательность из пяти щелчков, издаваемых через равные интервалы. Затем киты могут переходить к другим кодам.

Кодовые диалекты служат одновременно и своеобразной социальной смазкой, и, что не менее важно, социальным барьером. Как в человеческом обществе языковые различия могут размечать границы между социальными группами, так и у кашалотов различия в групповых кодах отражают границы между семьями и кланами.

Разобраться в том, как кашалоты пользуются кодами, не так легко. Поэтому давайте начнем с простого. Разные кланы отдают предпочтение разным кодам. По всему миру ученые насчитали более 80 типов код[46]. У карибских кашалотов их всего 23. Некоторые семьи используют почти все известные коды, другие часть из них опускают. Здесь, в Карибском море, обитает два клана. Каждый из них обладает собственным словарным запасом, в котором есть одна кода, используемая исключительно членами клана.

Эти специфические для клана коды представляют собой нечто вроде кода доступа, который вы набираете, а потом нажимаете #, чтобы присоединиться к общей беседе в чате. Я напомню: семьи, составляющие один клан, общаются друг с другом, а вот представители разных кланов – нет. Основной клан, обитающий в водах вокруг Доминики, насчитывает почти две дюжины семей. Второй клан состоит из горстки семей, которые показываются здесь лишь время от времени. Другие атлантические кланы населяют Мексиканский залив, Саргассово море, океан вокруг Азорских островов и прочие места. Ареалы их распространения кое-где перекрываются, но, как уже сказано, разные кланы друг с другом, во-видимому, не общаются.

Как выяснилось, в клане китов, с которыми уже больше 10 лет работает Шейн, чаще всего используемая кода – та, что идентифицирует клан. Вторая по частоте использования – та, что идентифицирует особь, вроде как ее собственное имя, допустим Бонни. Но чтобы обозначить свою принадлежность к семье, вы должны назвать и свою фамилию, например Бонни Томпсон. Третья по частоте кода – та, что идентифицирует семью.

Что ж, давайте попробуем немного поговорить по-кашалотски. Крупнейший из двух здешних кланов издает коду из пяти щелчков, которую никто и никогда больше не слышал ни от одного другого кашалота в мире. Она звучит как: «Раз, два, ча-ча-ча». Шейн называет ее 1 + 1 + 3. Этот сигнал – своего рода опознавательный знак: «Я из Восточного Карибского клана. А ты?» Киты, которые обмениваются кодами 1 + 1 + 3, проводят время вместе. Те, которые этого не делают, с ними общаться не будут.

Опознавательная кода второго клана – более длинный и медленный сигнал, «более вдумчивый», как говорит о нем Шейн. Он звучит так: «Раз, два, три, четыре, пять». По продолжительности он раза в три дольше, чем быстрый сигнал первого клана: «Раз, два, ча-ча-ча». Поэтому в наборе код, которые издают местные киты, вы можете услышать либо «Раз, два, ча-ча-ча», либо более длинный, размеренный сигнал из пяти щелчков. «Услышав одну из этих код, мы сразу можем сказать, с каким кланом имеем дело», – говорит Шейн.

«Все киты во всех семьях одного клана учат детенышей этим кодам, чтобы они звучали именно так», – объясняет Шейн. Они не менялись с тех пор, как их впервые услышали 30 лет назад.

Вторая самая используемая кода состоит из пяти быстро следующих друг за другом щелчков. Шейн называет ее 5Р. «Именно по этой коде, – говорит он, – мы можем достоверно различать особей в одной семье. Скажем, мы слышим двух китов и тут же понимаем: "Это Фингерс, а та, вторая, – Пинчи"». Каким же образом? «В пределах семьи у каждого кита есть какое-то свое, едва заметное, но устойчивое отличие в интервалах между щелчками, – говорит Шейн. – Например, у Пинчи первый щелчок звучит чуть дольше остальных, а у Фингерс последний щелчок чуть короче». Можно записать коду 5Р в исполнении двух разных китов, наложить ее на временну́ю шкалу и увидеть, что они издают щелчки с регулярными интервалами, но у одного эти интервалы чуть длиннее, а у другого – короче. Тип коды тот же самый, но при сравнении их у разных китов оказывается, что ни одна из них в точности не совпадает по временны́м параметрам. Вполне возможно, что киты умеют распознавать друг друга просто по звуку – совсем как мы узнаем знакомых нам людей по голосу, достаточно им сказать: «Здравствуйте». Но если с нами поздоровается незнакомец, мы не сумеем его опознать.

«После того как мы провели целую кучу времени с группой под названием "Семерка", – говорит Шейн, – нам стало ясно, что Фингерс звучит не так, как остальные мамаши в этой семье. В частности, одну определенную коду она издает гораздо чаще, чем другие киты. Именно она обычно выступает зачинщицей в обмене сигналами, она первая принимает решение, что пора нырять, и в целом выглядит более общительной. На наш взгляд, это означает, что именно она здесь вожак».

Как бы кашалоты ни воспринимали друг друга, в их семье все знакомы лично, точно так же, как и мы знаем всех, кто живет с нами в одном доме. Из этого не следует, что семейные отношения китов ничем не отличаются от наших. Но они узнают друг друга так же мгновенно и безошибочно, как мы – своих домочадцев или как собаки узнают хозяев. Мы не можем спутать близкого с кем-то посторонним, и кашалоты не могут. Но есть и отличие: киты никогда по-настоящему не расстаются. Даже уплывая за тысячи километров, они не теряют контакта. Они всегда слышат друг друга. Всегда остаются на расстоянии оклика. Это ли не близость?

Третья по распространенности кода в клане, который мы наблюдаем, – та, что обозначает семью, или «социальную единицу». Она всегда состоит из четырех щелчков, только их ритм в разных семьях немного разный. Скажем, у «N» это более быстрый сигнал 1 + 3. У «V» – тот же 1 + 3, но несколько более долгий, а у «F» – промежуточный между ними по длительности. Семья «U» издает относительно долгий сигнал 4Р с равномерными интервалами. Сигналы разных семей различаются, но рисунок везде устойчиво повторяется. По этой коде можно распознать любую семью в клане.

«Обычно мы слышим их только тогда, когда где-то рядом держатся и другие семьи», – объясняет Шейн.

То есть в переводе на английский киты как бы говорят: «Я принадлежу к Восточному Карибскому клану. Я Пинчи из семьи "F"».

«Так у них работают самоидентификация и распознавание. Это сообщество семей и индивидуальных личностей. Кашалоты, – заявляет Шейн, – очень культурные существа».

Растолковав самые простые вещи, Шейн начинает посвящать меня в более сложные. Как уже говорилось, каждый из здешних карибских кланов имеет одну опознавательную коду, которую никакой другой клан не использует. Однако в большинстве других регионов мира это не так. На самом деле общение кашалотов с помощью код устроено значительно сложнее.

Мне понадобилось немало времени (а Шейну – немало труда), чтобы я уяснил то, что поначалу выглядело очень запутанным. Но, кажется, в конце концов я все же разобрался. Хотя киты, наверное, вообще не видят в этом сложностей. В общем, получается примерно следующим образом.

На большей части земного шара различия в диалектах заключаются в том, как часто те или иные кланы кашалотов используют определенные коды. Представьте себе, что одной музыкальной группе нравится определенный набор аккордов, которые она и использует больше всего. А другая группа предпочитает другой набор аккордов. То есть аккорды у них одни и те же, но каждая использует некоторые из них чаще, чем другая. В итоге обе группы звучат по-разному и распознать их не составляет труда. Примерно так же устроены и диалекты кашалотов. Коды, которые каждый клан склонен издавать чаще других, придают ему то, что Шейн называет «тематическим» отличием.

Например, все три клана, живущие у Галапагосских островов, издают коду 5Р, состоящую из пяти щелчков, разделенных равными интервалами. «Регулярный» клан пользуется ею очень часто, а кланы «Плюс-один» и «Короткий» – лишь изредка. Клан «Плюс-один» чаще всего добавляет длинный «пробел» перед финальным щелчком любой коды, так что принадлежащие к нему киты издают четыре, пять или шесть щелчков, затем делают паузу и, наконец, последний щелчок. «Короткий» клан чаще любых других издает краткие трех– или четырехщелчковые коды. И так далее, каждый клан имеет свои особенности.

* * *

Этим утром мы снова выходим в море, не собираясь упускать ни единого погожего дня, и засекаем кашалотов, едва начав слушать. Сейчас большинство китов, голоса которых мы улавливаем, находятся на поверхности, широко рассеявшись по морю, и ведут себя довольно тихо.

Их совместное пребывание здесь, наверху, вовсе не совпадение. Они всегда знают, где каждый из них находится по отношению к другим и кто эти «другие». Сами киты сейчас ощущают себя в тесной компании. Для нас же они почти незаметны. Все, что мы можем видеть, – чуть выступающие из воды темно-серые горбы, хребты от дыхала до спинного плавника. Гладкие, широкие головы, такие огромные, что они даже выступают над линией спины; морщинистая кожа почти сливается с рябой поверхностью океана. Кто кого трогает под столом, кто кому заглядывает в глаза – это знают только сами киты.

Но вот ленивый досуг подходит к концу: пора добывать свой морской хлеб насущный. Самый большой из ближайших к нам китов горбит спину и начинает погружение, вздымая хвостовой плавник к небу, так что вся тяжесть массивной кормы загоняет его все глубже в водную толщу. Вот второй кит воздевает широкий черный флаг хвоста и так же грациозно уходит в глубину; его движение не менее величественно, чем медленные перекаты вечной океанской зыби. «Ни в одном живом существе, – писал Герман Мелвилл, – не найти вам линий столь совершенной красоты, как в изогнутых внутренних гранях этих лопастей»[47]. Вскоре чуть дальше от нас среди волн выгибается еще одна темная спина, поднимается хвостовой плавник, и вот уже все киты скрываются под покровом океана.

Волны смыкаются над разрывами его поверхности, мигом скрывая все следы китов, их появлений и исчезновений. Шейн рассматривает только что сделанные нами фотоснимки их хвостов. Это семья «J», члены которой поименованы большей частью в честь героев трагедии «Царь Эдип». «Из тех двух взрослых, которых мы видели первыми, одна – мамаша по имени Софокл. Ее детеныша назвали Иона – несмотря на мужское имя, это самка. Пока бóльшая часть семьи занята охотой, за Ионой будет присматривать Лай – у нее две характерные зарубки на хвосте, и вот здесь такая выемка, – Шейн опирается на борт и негромко бормочет, скорее себе, чем кому-то еще: – Иона обязательно должна справиться».

Чтобы добраться до богатого кормом слоя океана, кашалотам нужно минут десять. Попав туда, они оказываются в царстве темноты и холода, где им понадобятся все их исключительные умения и суперспособности. До сих пор рекордная глубина, зарегистрированная у меченого датчиком кашалота, составляет 1,2 километра. Кювьеров клюворыл, тоже судя по датчику, ныряет больше чем на два километра. И однако же в желудке крупного кашалота-самца, убитого на участке с глубиной 3190 метров, была обнаружена свеженькая донная акула[48] – пусть косвенное, но веское доказательство того, что эти киты способны кормиться на глубинах в три километра. Для млекопитающих, которые дышат воздухом, как вы и я, многие возможности ограничены. Но кашалоты не такие, как мы с вами.

Для этих животных характерен следующий распорядок: они ныряют на 40–60 минут, охотятся и едят там, куда никогда не проникает солнечный свет, проходят в глубине километра три, а потом снова всплывают на поверхность где-то в другом месте.

Мы тем временем тоже съедаем прихваченный с собой обед – он вегетарианский, однако претензия на здоровое питание тут же сводится на нет неуемным пристрастием нашей команды к сахарному печенью.

Над нами – голубеющее сквозь дымку небо, под нами – темная вода. Ветер понемногу свежеет. Мы засекли направление, в котором заныривали киты, и теперь, заведя мотор, неторопливо движемся туда, где они, скорее всего, вынырнут примерно через час или немного раньше.

Иногда они всплывают тоже синхронно: пф-ф-ф, пф-ф-ф, пф-ф-ф, пф-ф-ф. А иногда собираются на поверхности в тесные группы, касаясь друг друга, кувыркаясь вместе, лаская один другого короткими грудными плавниками или проводя вдоль бока ртами, обмениваясь множеством код или ощупывая друг друга звуком своих сонаров. Иногда они кормят детенышей, своих или чужих. Иногда даже ныряют вместе, соприкасаясь. Что это говорит нам о них? Что они ищут физической близости? Что они любят трогать друг друга?

Семьи

Глава пятая

Остается лишь недоумевать, отчего повадки столь занимательного, а с точки зрения торговли и столь важного животного до сих пор оставались так мало известны и пробуждали так мало любопытства.

ТОМАС БИЛ, 1839

Ничто не могло подготовить людей к осознанию поразительной способности кашалотов охотиться в полной темноте, используя только звук. Собственно, осознание этого появилось лишь очень недавно.

Не имея гидрофонов, которыми мы вооружены сегодня, китобои прежних времен и не догадывались, что кашалоты вообще издают какие-либо звуки. Бил писал в 1839 году: «Кашалот – одно из самых бесшумных морских животных».

Но китобои все же понимали, что они способны слышать, причем очень хорошо. Хотя кашалотов считали немыми, промысловики знали, что эти киты каким-то образом могут мгновенно передавать друг другу сообщения даже на большие расстояния.

Тот же Бил осведомляет нас, что «китобою надобно приближаться к ним с крайней осторожностью… ибо у них есть некое средство оповещать друг друга, причем все стадо сразу и за немыслимо краткий промежуток времени».

Герман Мелвилл тоже подхватил идею, что у кашалотов есть «некий инстинкт», объединяющий их для совместного противостояния опасности. В своем романе он, бросая на стадо кашалотов три китобойных судна, пишет так: «Как только киты по какому-то удивительному инстинкту, присущему, как полагают, кашалотам, учуяли приближение трех лодок – хотя еще добрые полтора километра разделяли их, – они тотчас же вновь сплотили свои ряды, выстроившись шеренгами и батальонами, так что фонтаны их казались сверкающими на солнце примкнутыми штыками, и с удвоенной скоростью устремились вперед»[49].

Жак-Ив Кусто в книге «В мире безмолвия» (кажется, так и не осознав всей иронии ее названия) высказывает догадку, что дельфины могут использовать для навигации звук[50]. В начале 1960-х годов существование эхолокации у дельфинов было окончательно подтверждено: новаторские эксперименты Кена Норриса показали, что прирученные дельфины, временно ослепленные специальными присасывающимися «очками» на глазах, без малейших затруднений подбирают брошенные в воду игрушки, хватают рыбу и обходят прозрачные препятствия.

Эхолокация работает следующим образом: животное генерирует волновую энергию, то есть звук, а затем улавливает и распознает эхо звуковых волн, отражающихся от объектов. Принцип, как мы видим, довольно прост. Но у любого ум заходит за разум, стоит только представить себе, что животные, ориентирующиеся с помощью сонара, способны одновременно генерировать звуковые сигналы, анализировать эхо от них, преследовать на большой скорости быструю и юркую добычу и хватать ее челюстями.

Разумеется, наземные животные в ходе эволюции приобрели изощренные, высокоспециализированные структуры для дыхания и управления токами воздуха. Киты, а также настоящие и ушастые тюлени унесли эти сформировавшиеся на суше устройства для воздушной генерации звуков с собой в море. Контролируемые потоки воздуха прекрасно годятся для звукопродукции под водой. Скажем, некоторые рыбы с помощью наполненного газом плавательного пузыря тоже могут посылать друг другу сигналы (рыбы из семейства ворчунов получили свое название как раз за способность общаться звуками, напоминающими рокот тамтама).

Примерно 35 миллионов лет назад предок нынешних китов начал использовать звуки и эхо от них для охоты в море[51]. (Эхолокационный аппарат летучих мышей эволюционировал отдельно.) По всей вероятности, этот зачаточный сонар помогал им промышлять в ночное время мелкую рыбу, полагавшуюся в основном на зрение и особенно активную днем. Тот древний кит наверняка удивился, обнаружив, какое множество кальмаров всплывает ночью на поверхность из глубины моря. Когда же система эхолокации усовершенствовалась настолько, что киты могли свободно охотиться по ночам в подповерхностных слоях морской толщи, они постепенно научились следовать за кальмарами в темные глубины, где те прятались днем от солнечного света. И на мелководье, и в глубине океана эхолокация оказалась необычайно выгодным приобретением. Обладавшие ею существа эволюционировали, становясь все разнообразнее. Так в результате получились известные нам сегодня дельфины и наделенные сонаром зубатые киты.

Порой кальмары скрываются очень, очень глубоко. Чтобы добраться до них, одно существо – кашалот – со временем приобрело единственный в своем роде биологический эхолот, не имеющий себе равных по совершенству. Способность Левиафана охотиться в темноте морских глубин на слух исключительно эффективна – Томас Бил в свое время писал, что кашалот вполне в силах прокормить себя, даже если он слеп. Крайне развитые акустические способности Левиафана делают его самым странным на вид крупным хищником на планете. Взгляните сами на его гигантскую голову. Ее вес достигает 10 тонн, а длина, на которую приходится около трети всей длины тела, у крупных самцов может составлять порядка 6 метров от ноздри до глаза. Исполинская голова кашалота, несомненно, самый причудливый, самый удивительный и самый прекрасный генератор звука в живой природе. Кашалота знают все: он популярен и как литературный герой, и как игрушка для ванны, и как карикатурный кит, и как элемент декора. Необычная голова делает его безошибочно узнаваемым. Попросите ребенка нарисовать кита – и вы почти наверняка по голове узнаете в нем кашалота. Она настолько необычна, что ее назначение не одно десятилетие служило основанием для всяческих спекуляций. Каких только догадок о ней не высказывали! Может, она служит для управления плавучестью. А может, она возникла как «признак специализации к агрессивному взаимодействию самцов… для нанесения травм сопернику»[52]. Это цитата из публикации 2002 года, хотя к тому времени ученые уже могли бы заметить, что у самок голова ничуть не меньше.

Сейчас-то мы знаем, что столь высокая «носовая часть» головы кашалота на самом деле представляет собой величайшее в животном мире акустическое устройство – своего рода живой бумбокс. Практически вся голова кашалота – это генератор колебаний и усилитель. Отчасти он напоминает эхолокационное «оборудование» дельфинов, только в исполинском масштабе. Даже в пересчете на массу тела он примерно в 20 раз больше, чем сравнительно скромное оснащение дельфина в его выпуклом лбу, занятом специальной жировой подушкой[53].

В отличие от нашего черепа, передняя часть которого выпукла и округла, у зубатых китов эта часть чашеобразно вогнута и образует звукоотражатель. Эта костная чаша расположена сразу над глазами кашалота – точно так же у нас лобные кости находятся выше глаз. Но самая большая часть головы кашалота, тот самый высокий рострум, рассекающий океанскую толщу, выступает далеко за пределы черепа и вообще не содержит костей. Голова кашалота, как сообщает нам Мелвилл, «настолько плотна, что в это трудно поверить, не убедившись на опыте. Самый твердый и закаленный стальной гарпун, самая острая острога, запущенные самой могучей рукой, бессильно отскакивают от нее, будто кашалотова голова вымощена спереди лошадиными копытами».

Издавая локационные сигналы, кашалоты с силой прогоняют воздух через особые структуры под названием «фонические губы», расположенные внутри дыхала[54]. Дыхало кашалота – это причудливым образом трансформированная левая ноздря. Вот почему фонтан, который они выпускают из конца морды, всегда заметно наклонен влево. Правый носовой проход не имеет наружного отверстия, его единственное назначение – проталкивать воздух через фонические губы. Возникающая при этом вибрация и есть то, из чего рождается эхолокационный щелчок.

Затем колебательные волны попадают в жировой орган, который придает владеющим эхолокацией китам и дельфинам характерный облик – узнаваемый высокий лоб. Этот орган содержит в себе липиды разной плотности, которые работают как акустические линзы. Энергия пропускается через жировой «спермацетовый орган», занимающий больший объем верхней части головы кашалота. Она отражается от воздушного мешка, расположенного непосредственно перед большой костной чашей в переднем отделе черепа кита. Затем звук проходит через последовательность акустических линз в нижней половине головы – гигантский звукоусилитель. Каскадное отражение и фокусирование колебательной энергии усиливает щелчок и делает его более резким. (Китобои, не имевшие обо всем этом ни малейшего понятия, не видели особой пользы в системе линз, усиливающей звуковую вибрацию, и называли ее просто «мусор»[55]). Итоговая звуковая волна, направляемая через кожу головы кашалота вперед, представляет собой настоящее акустическое оружие. Это резкие щелчки с широким диапазоном частот от 5 до 25 килогерц.

Выкрик Ахава: «Лоб в лоб встречаю я тебя сегодня… Моби Дик!» – безусловно, утратил бы свою символическую симметрию и звучность, если бы Мелвилл выразился с большей анатомической точностью: «лбом к концу рыла». Морской биолог и писатель Ричард Эллис выразился так: «Если бы Мелвилл хоть немного представлял себе, что происходит внутри этой грандиозной морды, "Моби Дик" был бы совсем другим романом – более бурным и, возможно, более глубоким, но уж точно куда более шумным»[56]. Киты обменивались бы паническими сообщениями, детеныши кричали бы от боли, приводя в неистовство матерей, а раненые кашалоты обстреливали бы китобоев своим подобным рентгену сонаром. Все это так и было на самом деле. Только не в романе Мелвилла, а в реальности – всякий раз, когда шла охота на китов.

Звук отражается эхом от потенциальной добычи кашалота и любых других исследуемых им предметов. Но звук он издает отнюдь не ртом, и эхо доходит до уха не через слуховой проход. Вместо этого он улавливает отраженную волну своей нижней челюстью. Ее кости устроены у кашалотов особым образом: они заполнены жировой тканью, чуткой к малейшим вибрациям. Можно сказать, эта челюсть играет роль чувствительной антенны. Отраженные колебания проходят через так называемую «акустическую воронку»[57], которая действительно представляет собой подобие воронки – конической формы костную структуру, непосредственно контактирующую со специальными жировыми образованиями в полости челюсти. Воронки проводят звуковые колебания к заполненному жидкостью внутреннему уху.

Я говорю, что киты издают звук, но это не совсем верно. Киты испускают сфокусированный, направленный пучок колебаний; часть их отражается от объектов, и некоторые из этих отраженных колебаний улавливаются нижней челюстью. Нейроны преобразуют колебания в нервные импульсы, поступающие в головной мозг. Так что звук скорее не явление, а восприятие. Иначе говоря, это то, как мозг интерпретирует нервные импульсы. Подобным же образом аудиоколонка или монитор компьютера создают музыку и изображение на основе цифровых или аналоговых импульсов. (В сущности, для субъективных ощущений мозгу даже не всегда нужны новые импульсы – именно поэтому вы иногда «слышите» в голове свои любимые мелодии или не можете избавиться от привязавшейся назойливой песни.) Собственно говоря, точно так же мозг порождает и прочие виды чувственного опыта, например цвета или зрительные образы.

Глаза и уши воспринимают свою часть волн и колебаний. Связанные с ними нервы преобразуют их в импульсы. Мозг расшифровывает и анализирует их. До сих пор процесс этот можно считать более или менее механическим: технические устройства вроде камер или эхолотов способны делать то же самое. Чудо происходит, когда мозг предъявляет итог своего анализа, и мы испытываем осознанные ощущения от видения мира или – как я в данный момент, пока пишу эти строки, – от слушания Седьмой симфонии Бетховена на компьютере, без труда различая звучание струнных, духовых и ударных инструментов и наслаждаясь психологическим воздействием величественной музыки. Никто не понимает, каким образом нейронные процессы в нашем мозгу преобразуются в чувственный опыт, то есть в наши реальные ощущения.

Обширная голова, в которой спрятан могучий локатор кашалота, таит в себе и еще кое-что – крупнейший в мире мозг. Его вес 9 килограммов (для сравнения, братья-человеки: вес нашего составляет в среднем 1,5 килограмма). То есть он весит больше, чем мозг любого другого кита, даже того, чье тело в два раза крупнее. Возможно, мозг кашалота так велик даже для китообразных, потому что этому в высшей степени социальному животному он нужен, чтобы отслеживать множество своих сородичей. Или же мозг так велик потому, что в нем происходит обработка большого числа слабых отраженных сигналов, поступающих из холодной черноты океанских глубин. И все это подводит нас к весьма интересному вопросу: могут ли киты (а также летучие мыши) с помощью эхолокации видеть? Подумайте вот о чем: и слух, и зрение основаны на улавливании отраженных волн. То, что мы видим, – это, по сути, эхо света, отраженного от предметов. Так почему же нельзя видеть эхо звука? Эхолоты, которые можно купить в любом рыболовном или лодочном магазине, посылают сигнал и улавливают отразившееся от подводных объектов эхо в виде электрических импульсов; эти импульсы они передают на дисплей, где отраженный «звук» преобразуется в цветную картинку. Тот факт, что человеческий мозг интерпретирует эхо электромагнитных волн определенного диапазона (так называемого видимого света) как зрительные образы, а другие колебания – как звуки, можно считать, скорее, частным случаем. Что запрещает мозгу визуализировать и то и другое? Некоторые незрячие люди, по-видимому, приобретают исключительное умение использовать эхо от собственных постукиваний тростью для ориентации с помощью той же эхолокации; при этом, по их словам, звук позволяет им формировать зрительные образы[58]. Новые научные данные показывают, что та часть мозга, которую раньше полагали ответственной за зрение, на самом деле отвечает за пространственное восприятие и для нее не имеет принципиального значения, откуда поступают данные – от глаз или от ушей. Ученые все чаще приходят к убеждению, что «в основе организации мозга лежат скорее выполняемые задачи, а не сенсорная модальность… у людей, лишенных зрения, первичная „зрительная“ кора может адаптироваться к отображению пространственного распределения звуков», и что «у хорошо владеющих эхолокацией слепых карты звуковой стимуляции вполне сопоставимы с картами зрительной стимуляции у зрячих».

Могут ли обладающие сонаром киты, дельфины и летучие мыши преобразовывать уловленное эхо в зрительные образы? Едва ли для нас постижимо, каким образом воспринимает мир, скажем, дельфин, мчащийся по ночному морю в погоне за рыбой, или выписывающая петли в воздухе летучая мышь во время охоты за мотыльком, или кашалот, выискивающий кальмара в непроницаемой глубоководной тьме. Но что нам известно наверняка, так это то, что они поразительно хорошо находят искомое – с абсолютной точностью, причем на большой скорости.

Кашалоты определенно нуждаются в самом совершенном эхолокационном «приборе», какой только существует в животном мире. В противном случае эволюция едва ли выделила бы на его создание такую массу, разработала бы такие сложные структуры и пошла бы ради всего этого на такие ограничения подвижности, а также пожертвовала бы на его работу столько энергии, нервных сплетений, поведенческого инстинкта, способности к обучению и времени. Примерно 80 % своей жизни кашалоты проводят, используя это свое приобретение в морской глубине, то есть каждые полсекунды посылая в холодную темноту щелчки, более миллиарда щелчков за всю жизнь[59].

В «Питере Пэне» приближающегося коварного крокодила выдает тиканье часов, которые он проглотил вместе с рукой капитана Крюка. В реальном мире куда более крупное существо «тикает» во мраке без всяких шуток. Что бы мы ни делали в нашей жизни – любили и расставались, печалились или радовались, работали или наслаждались досугом, – тысячи кашалотов в это время ощупывают своими щелчками безграничный мрак скрытого от нас глубоководного мира, странствуя в нем вместе с сородичами.

Я уже упоминал, что кашалоты-самцы покидают семьи в подростковом возрасте. Самцы и самки очень различаются и образом жизни, и размерами. Взрослые самцы нередко превосходят взрослых же самок в два раза по длине и в три раза – по массе. Для самок эти максимальные параметры составляют соответственно около 11–12 метров и примерно 15 тонн. Самцы намного крупнее – около 20 метров в длину и весят порядка 45 тонн. Впрочем, море видело особей и крупнее. Кит, протаранивший корпус «Эссекса», имел, по сохранившимся свидетельствам, длину около 24 метров. Самым крупным из когда-либо измеренных кашалотов был убитый в начале XIX века у берегов Японии самец длиной 25,6 метра. О нем есть упоминание у Томаса Била (я чуть поправил его пунктуацию для большей ясности):

Для крупнейших экземпляров длиной около восьмидесяти четырех футов можно привести и другие измерения: высота головы от восьми до девяти футов; ширина от пяти до шести футов; высота тела редко превышает двенадцать – четырнадцать футов, так что длина окружности крупнейшего кита общей протяженностью в восемьдесят – восемьдесят четыре фута редко оказывается больше тридцати шести футов. Грудные ласты, они же плавники, около шести футов в длину и трех в ширину… Хвост: у самых крупных самцов от шести до восьми футов в длину и от двенадцати до четырнадцати в ширину… Если же мы задумаемся, каково при этом кровообращение в такой туше, и вообразим себе десять, а то и пятнадцать бочонков крови, несущейся с колоссальной скоростью по трубам диаметром в добрый фут, наш разум неизбежно преисполнится оторопи и изумления.

Самцы живут со своими матерями около 10 лет. Как и у слонов, отлучение от семьи, в которой родился кашалот-самец, происходит постепенно, и обычно проходит еще не меньше полудюжины лет, прежде чем молодой кит окончательно скроется в морской синеве.

По словам Шейна, раньше ученые полагали, что самцы-подростки расстаются с семьями из-за возрастающего при половом созревании уровня тестостерона, который побуждает их переходить к самостоятельной жизни. «Но на самом деле все оказалось немного печальнее», – говорит Шейн. Когда у матери снова появляется новорожденный, она больше не хочет видеть рядом подросшего сына. Другие самки тоже не желают больше общаться со своим внуком или племянником. В возрасте 10–14 лет молодые самцы оказываются в полной социальной изоляции в собственной семье.

Шейн и его команда оказались первыми, кто вел индивидуальные наблюдения за кашалотами достаточно долго, чтобы проследить весь этот процесс. «У Пинчи был молодой сын, Скар. Но после того, как Пинчи родила Твик, никто из взрослых больше не проявлял к Скару интереса. Маленькая Твик оказалась единственным членом семьи, который еще хотел общаться со Скаром. Но, когда Пинчи замечала, что Твик играет с ним, она тут же уводила ее прочь».

Бывает, что самцы-подростки еще пару лет держатся возле родной семьи, прежде чем приходят к окончательному решению: «Что ж, если никто больше не хочет иметь со мной дела, наверное, мне лучше попрощаться».

Возможно, окончательный разрыв происходит, когда самок в семье посещает взрослый самец и подросток решает уйти вместе с ним. Группы самцов, куда бы они ни направлялись, преодолевают действительно большие расстояния. Иногда они даже переходят из одного океана в другой. В водах умеренных широт подростки объединятся с другими самцами, образуя нечто вроде кочевых холостяцких общежитий. Со временем возмужавшие самцы отказываются от всякой компании и удаляются от прежних спутников, отдавая предпочтение все более и более высоким широтам, все более и более холодному одиночеству. Вероятно, они не приступают к размножению еще 10–15 лет после расставания с семьей, то есть пока им не исполнится 30, и это опять же сближает их со слонами. Почувствовав же тягу к спариванию, они покидают холодные края и отправляются на поиски невест в более теплые воды.

Так и получается, что самки и молодняк держатся в тропических и субтропических морях, а взрослые самцы, особенно до того, как они приступят к размножению, проводят время по большей части в холодноводных районах океана.

Когда же самцы, ищущие любви, являются в тропики, они тут же становятся магнитами для самок. Самцы способны издавать громкие лязгающие сигналы, которые, по-видимому, играют роль любовного призыва. Эти сигналы намного громче обычных щелчков и резонируют заметно сильнее; брачный зов самцы повторяют каждые 5–8 секунд. Ученые полагают, что кашалоты способны слышать их на расстоянии вплоть до 60 километров[60]. Самцы привлекают к себе десятки самок. И, в отличие от самок, строго соблюдающих клановое разделение, они свободно взаимодействуют с любыми представительницами своего племени, невзирая на их клановую принадлежность. Таким образом странствующие самцы непрестанно перемешивают генофонд.

Джонатан Гордон так описал свои первые впечатления от наблюдения за взаимодействиями самцов и самок: «Я ожидал, что эти огромные самцы будут навязывать внимание не расположенным к ним самкам; но то, что я увидел, не имело ничего общего с моими ожиданиями. Напротив, самец сам оказался в центре пристального внимания со стороны всех членов группы». Зрелые самки, молодые киты и совсем детеныши норовили прикоснуться к телу самца и потереться о него. «Складывалось впечатление, что его присутствие доставляет им большое удовольствие, – продолжает Гордон. – Самец же, со своей стороны, оставался воплощением невозмутимого спокойствия и добросердечной мягкости»[61]. Так, наблюдатели не раз видели, как самец мягко удерживает детеныша своей пастью, как бы с любовью лаская его.

Инициаторами спаривания, по-видимому, выступают самки. Пока нам ничего не известно о том, что именно кашалоты находят сексуально привлекательным. При появлении нескольких самцов самки могут проявлять интерес лишь к одному из них, причем не обязательно к самому крупному. Иногда даже при появлении очень большого самца самки не обращают на него внимания.

После спаривания самцы продолжают странствия, растворяясь в темно-синей морской бесконечности. «Ибо… милорд Кит, при всем своем пристрастии к будуару, к детской комнате совершенно равнодушен и, будучи великим любителем странствовать, оставляет за собой по всему свету своих безымянных отпрысков», как сказано у Мелвилла.

Значение этого с точки зрения культуры кашалотов совершенно однозначно. Постоянное перемешивание ДНК подтверждает, что разделение кашалотов на кланы, а также их самоопределение в принадлежности к тому или иному из них не имеют под собой генетической базы. И то и другое – результат исключительно научения. Кланы формируются из-за усвоенного взаимного притяжения между одними семьями и такого же усвоенного отторжения между другими. С точки зрения генофонда все кашалоты, по сути дела, одно племя. Но с точки зрения культуры это племя представляет собой понятную лишь самим китам пеструю мозаику усвоенных традиций. И каждый клан – отдельная частица этой мозаики.

Семьи

Глава шестая

Биография его в значительно большей мере, чем у других китов, все еще остается ненаписанной.

ГЕРМАН МЕЛВИЛЛ. МОБИ ДИК

Софокл возвращается в наш мир внезапным прыжком, похожим на взрыв, и с оглушительным грохотом, как если бы из океана вдруг вырвался школьный автобус. То, как эта огромная квадратная голова, эта темная туша может взлететь над водой, кажется невероятным – но ведь взлетает же, и мы видим ее прыжок своими глазами. Наш сегодняшний послеполуденный выход в море начинается очень многообещающе.

Проходит несколько минут, и – пфу-у-уш-ш-ш! – почти рядом с нами выныривает Иокаста, шумно обновляя воздух в своих легких.

В полукилометре от Иокасты показывается Лай. Полкилометра для них вообще не расстояние, и минут через десять они одновременно вскидывают хвосты и снова ныряют.

Часом позже Иокаста и Лай всплывают недалеко друг от друга, в 3,6 километра от того места, где они занырнули. Добавьте к этому расстояние, пройденное вниз, а затем вверх, и получится, что в общей сложности они проплыли около 5,5 километра.

Все это время юная Иона кажется предоставленной самой себе. Но она неотступно следует за матерью, Софокл, только поверху, и каждый час ненадолго воссоединяется с ней.

В этом-то и суть: в бескрайнем океане поддержание семейного единства требует постоянных усилий. Иначе говоря, действия китов – намеренные.

Не существует в мире ни учебника, ни свода правил, по которым кашалоты учились бы быть кашалотами. Есть только потребности и обобщения, ритмы и образцы. А в конечном итоге – обширный глубокий океан и семейные узы.

Когда вы слышите слово «кит», первое, что приходит вам в голову, – это «тяжелый». Но в воде кит практически невесом. Да, у китов огромная масса. Но в океане масса не имеет прямого отношения к весу. На суше действует гравитация. Океан противопоставляет ей плавучесть. На суше масса соотнесена с весом, но в воде она соотнесена с расстоянием. В воде кит может летать. Крупное океаническое животное с каждым толчком преодолевает большее расстояние, нежели существо меньшего размера. Это облегчает путешествия в глубину и к поверхности и объясняет огромность ареалов обитания и немыслимую дальность миграций.

Жизнь кашалотов подчинена особым ритмам, которые задаются динамическим напряжением противоборствующих сил. В часовом измерении их жизнь описывается вертикальными перемещениями, когда они, подобно какому-нибудь метафорическому йо-йо, устремляются то к свежему воздуху и свету, то к холодной, сокрушающей легкие темноте глубиной в полмили. Свет и тепло, воздух и свободное дыхание – наверху. И детеныши тоже наверху. А пища внизу. Главный суточный ритмоводитель нашего, человеческого существования – смена дня и ночи – для этих китов не имеет большого значения. Мы радуемся солнечной погоде, а киты в то же время странствуют в вечной тьме. Однако наибольшую склонность к общению они проявляют на закате и по ночам. Некоторые исследователи называют эти периоды «чаепитиями» – когда киты собираются вместе и проводят время, обмениваясь кодами, играя, укрепляя социальные связи прикосновениями друг к другу.

«Это самые драгоценные минуты, – признается Шейн. – Чувствуешь, какое счастье – находиться здесь, с ними».

Мне тоже довелось увидеть это однажды в Калифорнийском заливе. В группе китов появился детеныш – очевидно, считаные минуты назад, потому что его хвостовой плавник еще толком не расправился и была видна пуповина. Все члены группы держались на поверхности близко-близко друг к другу, на расстоянии прикосновения. Они вели себя так, когда мы впервые заметили их, и остались в том же положении, когда мы удалились, оставив их в покое.

Столь откровенное удовольствие, которое испытывают киты от событий, укрепляющих их групповые связи, напоминает мне о том, как радостно приветствуют друг друга слоны во время их в высшей мере эмоционально насыщенных семейных ритуалов, когда они трубят и сплетаются хоботами с членами семьи или друзьями. И еще мне вспоминаются африканские львы, когда они, проснувшись после долгого отдыха, трутся друг о друга, как большие кошки, которыми они, собственно, и являются. Или волки, когда члены стаи оживленно лижут друг другу морды и машут хвостами. Или даже наши собаки, когда они здороваются с нами поутру.

Эти животные не просто демонстрируют, что узнали друг друга. Они явственно показывают, что (иначе и не скажешь) чрезвычайно рады быть вместе. Но что они выражают? Что они счастливы? Или что у них отличное настроение? Или что им приятно быть вместе с членами своей семьи, к которым они испытывают эмоциональную привязанность? Едва ли найдется другое, более очевидное объяснение их поведению. По крайней мере, мне не под силу придумать, что еще могло бы лежать в основе этих эмоций, у которых явно есть и причина, и назначение.

К половине третьего, через 2,5 часа после того, как мы расстались с семейством Иокасты, мы успеваем пройти примерно девять километров к юго-западу. Шейн снова слышит кашалотов и думает, что это другая семья.

В большинстве случаев здесь, у западного побережья Доминики, на протяжении дня можно встретить лишь одну семейную единицу зараз. Но Шейну доводилось видеть вместе шесть семей, всего около трех десятков китов. Тот случай был отмечен прибытием самца, который и вызвал общий сход. Вероятно, они все прекрасно провели этот день.

Но кого бы Шейн ни слышал сейчас, голоса очень слабы. И они раздаются с большой глубины. Так что мы движемся туда, где сигналы будут звучать хоть немного сильнее.

Такие кошки-мышки, где мышка имеет размер кита, начинают увлекать меня. Это интересно. Это имеет научную основу. Это охота. Это игра. И это метафора. Ведь мы все стремимся во что бы то ни стало сделать правильный выбор, оказаться в правильном месте (или хотя бы в более или менее подходящем) – и сейчас, и готовясь к тому, что ждет нас в будущем.

В следующей точке остановки щелчки слышны уже яснее. Киты где-то рядом. Внезапно сигналы прекращаются. Шейн, в шапке, темных очках и наушниках, командует: «Все к борту».

Мы рассредоточиваемся вдоль бортов, глядя на море в разные стороны.

Не проходит и минуты – фонтан! Всего в 50 метрах от носа лодки.

Стоит киту выставить из воды хвост, как Шейн тут же восклицает: «Миссис Райт!» Помимо нее, в семью «R» входят Рип и ее детеныш Рэп, Рокес и ее детеныш Райот, а также Рита, Рема и Роджер. Роджер – самка, а назвали ее в честь радиокода roger – «принято».

Еще два кита из тех, которых мы слышали, всплывают на расстоянии полумили друг от друга и тут же выдувают белые облака пара, будто раскуривают трубки мира. Это Салли из семьи «S» и Роджер из «R». Уже известно, что их семьи хорошо ладят. Стоит ли и говорить, что они принадлежат к одному клану?

То, что кашалоты готовы общаться только с семьями, которые делят с ними общий кодовый диалект, означает, что коды служат маркерами каких-то более глубоких различий между кланами. Я вслух гадаю, что же это могут быть за различия.

«Различия, которые лежат в основе разделения кланов? – переспрашивает меня Шейн. – Ну, пока на этот вопрос никто не может ответить».

Если на одном полюсе – товарищество и единение группы, то на другом должны быть боязнь друг друга и размежевание. И где-то глубоко скрывается ответ на мой вопрос: «Почему?» Вот только часто – увы, очень часто – мы этого просто не знаем, даже если речь идет о нашем собственном виде.

«Это особенно важно, если ты оказался среди незнакомцев, – говорит Шейн. – И тебе необходимо решить: "Что мне делать с вами? Общаться и сотрудничать – или же бояться и избегать вас?"»

Чтобы различия между группами имели смысл, необходимо знать, чего ты ожидаешь от группы, понимать, что она делает, и, наконец, обладать возможностью к ней присоединиться. Не случайно же говорят, что рыбак рыбака видит издалека. Так что вопрос, который я задал, не такой уж неразрешимый. По мнению Шейна, его корень – в проблеме сотрудничества. Любая кооперация основана на общности ожиданий. Общие ожидания дают возможность действовать вместе. Однако в разных культурах ожидания различаются подчас весьма существенно. Например, если я работаю на тебя, я ожидаю, что ты мне заплатишь за работу. При этом, если я рассчитываю получить деньги, а ты собираешься просто отплатить мне той же услугой когда-нибудь потом, между нами возникают проблемы. Если же мы оба подразумеваем оплату работы деньгами или же оба согласны на бартерный обмен, то никаких проблем нет. То есть члены одной группы должны иметь сходные ожидания.

Ожидания, связанные с культурой, чрезвычайно изменчивы. Скажем, здороваясь, вы можете приветствовать собеседника рукопожатием либо поклоном. Приступая к еде, вы можете брать пищу вилкой, палочками или просто руками. Знакомясь, вы можете вручить свою визитную карточку или представиться иным образом. Одеваясь на выход, вы выбираете наряд, соответствующий вашей культуре. Зачастую единственная причина, объясняющая ваш выбор, звучит так: «Потому что мы здесь всегда так делаем». Даже небольшие, казалось бы, различия могут привести к тому, что вы окажетесь не способны действовать в чужом для вас коллективе. Общие ожидания связывают членов одной группы и удерживают на расстоянии группы, ожидания которых отличаются от ваших.

Среди кашалотов групповые различия в поведении приводят к различиям в выживаемости. К примеру, один из кланов, который изучали вблизи Галапагосских островов, – так называемый клан «Регулярных» – всегда держался ближе к побережью, повторяя своим извилистым маршрутом его очертания и преодолевая за сутки примерно 20 километров. Напротив, представители клана «Один-плюс» держались дальше от островов, в открытом море; их перемещения были более прямолинейными, и они проходили свыше 30 километров[62]. Этот «прямой» клан получал преимущество в годы Эль-Ниньо, когда запасы пищи оскудевали. Зато в другие годы в более выгодном положении оказывался «извилистый» клан. (Эль-Ниньо – старое название периодического климатического явления, при котором изменяется направление преобладающих тихоокеанских ветров и морских течений. Этот феномен сильно сказывается на продуктивности океана и влияет на погоду по всему миру.)

Здесь, возле Доминики, один из кланов тоже обычно держится ближе к побережью. На вопрос: «Как мы живем здесь?» – каждая группа имеет свой ответ, который передает каждому новому поколению детенышей. Этот ответ включает знание того, где нужно жить, как плавать, чем кормиться. Когда, допустим, в одной популяции косаток родители учат детенышей, как охотиться на скатов, а в другой – как пробиваться сквозь прибой, чтобы хватать морских львов прямо на лежбище, это похоже на то, как человеческие дети из разных культур осваивают с помощью старших полезные умения, будь то рыболовство, фермерство, семейный бизнес, организованная преступность или что угодно другое. Одним словом, они учатся у старших специальным навыкам. А культурная специализация, которая объединяет одних и разобщает других, создает разнообразие.

И из этого следует один очень важный вывод. Поскольку культура влияет на то, кто выживет, а кто нет, гены, способствующие культурному обучению, получают преимущество. До возникновения культуры все поведение диктуется генами. Когда она есть, уже поведение начинает диктовать, какие гены будут работать. Так как гены влияют на обучаемость, а обучаемость влияет на выживание, то преимущества в усвоении культурных навыков способствуют выживанию и дальнейшему распространению генов, облегчающих культурное обучение. То есть вид становится более культурно одаренным.

Следовательно, это преодоление очень важного порога, и оно привело к огромным эволюционным последствиям. Мир меняет живущих в нем существ. Иногда меняет настолько, что эти существа сами получают возможность менять мир. Даже такие поверхностные, казалось бы, различия, как разные вокальные диалекты – вполне аналогичные человеческим языкам, могут порой со временем привести к другим изменениям, куда более глубоким и устойчивым.

Допустим, одна группа учится одной специальности, а другая группа – другой. Пусть это будут разные способы добывания пищи. И допустим, что обладатели разных специализаций избегают друг друга. Культурная сегрегация приводит к еще большей специализации. Со временем специализация приведет к генетической эволюции и заметным физическим изменениям. При таком сценарии получается, что культура играет ведущую роль, а гены лишь следуют за ней[63]. В конечном итоге эволюция может со временем превратить специализированные популяции в разные виды.

Именно это и произошло с косатками. Обитающие в северо-восточной части Тихого океана рыбоядные косатки и питающиеся морскими млекопитающими плотоядные косатки посещают одни и те же побережья и бухты, но при этом неукоснительно избегают друг друга. Они не скрещиваются друг с другом уже десятки тысяч лет. За минувшие поколения плотоядные косатки приобрели более мощные челюсти и зубы, чтобы справляться с куда более крупной и опасной добычей. И хотя все эти косатки по-прежнему носят одно название, Orcinus orca (поскольку получили его прежде, чем ученые разобрались в ситуации), по сути, они представляют собой два самостоятельных вида.

В целом существующие в мире 10 или около того экотипов косаток различаются главным образом именно пищевыми предпочтениями, причем избирательность их почти невероятна. Одни кормятся строго определенным видом лосося. Другие охотятся только на акул. В Антарктике один экотип нападает в основном на малых полосатиков, а другой ест исключительно пингвинов. Антарктические косатки, избравшие себе в жертву ластоногих, желают только тюленей Уэдделла и безразличны к крабоедам, которые составляют едва ли не 85 % всех местных тюленей. Их привередливость доходит до того, что, заметив лежащего на льдине тюленя, они сначала удостоверяются, что он относится к интересующему их виду, и лишь затем зовут друзей. Если это окажется тюлень Уэдделла (а может, и не один), косатки используют усвоенный ими особый метод охоты: выстроившись в ряд, они на большой скорости плывут в направлении льдины, синхронно нагоняя высокую волну, которая перекатывается через льдину и смывает тюленя в воду. Другие косатки охотятся на мелкую, проворную сельдь, ловко сгоняя ее в плотный шар и оттесняя к поверхности, а потом хлещут по нему хвостами и заглатывают оглушенную рыбу, плавающую в гуще облетевшей чешуи. Эти незаметные на первый взгляд культурные различия направляют эволюцию разных групп косаток по всему миру по все более расходящимся траекториям. Мы почему-то привыкли думать, что культура – это нечто противоположное генетической эволюции. Однако для многих видов сегрегация, основанная на культурных различиях, имела огромные эволюционные последствия, которые ученые до сих пор большей частью упускали из виду.

У сообществ дельфинов тоже есть своя скрытая культура. Многие группы дельфинов специализируются на той или иной технике охоты, очевидно учась у других и передавая навыки потомству и друзьям[64]. Скажем, какие-то из них используют специального «загонщика», который гонит рыбу на других дельфинов, или поднимают со дня кольцевые облака ила, ограничивая ими косяки мелкой рыбы. В Адриатическом море две группы дельфинов охотятся на одних и тех же участках «посменно», посещая их в разное время[65]. Одна из групп приспособилась следовать за рыболовными траулерами, подбирая отбросы, тогда как другая никогда этого не делает. В Австралии, у побережья Брисбена, прибытие креветочных траулеров спровоцировало своего рода культурный раскол: 154 афалины начали следовать за ними, подбирая выброшенную рыбу, остальные 88 афалин из того же района этим не пользовались. Когда запасы креветок истощились и суда покинули регион, афалины-побирушки вернулись к охоте, и в итоге все представители популяции снова смешались и начали общаться между собой[66].

Склонность сообщества «держаться того, что хорошо знаешь», по-видимому, и приводит к возникновению резидентных и нерезидентных групп. В Южной Каролине основоположники природоохранных исследований, биологи Салли и Том Мёрфи, однажды взяли меня с собой, чтобы показать, как местные афалины действуют небольшими группами, загоняя мелкую рыбу на илистые отмели. Этим традиционным методом пользовались исключительно резиденты, а дельфины, оказывавшиеся здесь лишь время от времени, – никогда. Иными словами, местные – это не просто дельфины. Это особенные дельфины, умеющие делать особенные вещи.

Приверженность своей группе может приносить выгоду просто по той причине, что все в этой группе знают, чего следует ожидать и как взаимодействовать. Скажем, если ты косатка, охотящаяся на рыбу, тебе самое место в большом, шумном стаде, которое вспугивает косяки, вынуждая их сбиваться теснее; но группа косаток, промышляющая морских львов, должна быть небольшой и очень скрытной, чтобы незаметно подкрадываться к жертве. Две стратегии несовместимы, и владеющие разными методами специалисты не должны смешиваться. Они этого и не делают.

В нашем сегодняшнем глобализованном, перенаселенном, многонациональном и многоязычном обществе чрезвычайно важно уметь принимать все свалившееся на нас многообразие иных традиций и культур. Но наш мозг, который формировался совсем в других условиях, сопротивляется этому, и порой довольно жестко. Наш мозг эволюционировал, приспосабливаясь к социальной жизни на диких просторах, где группы людей были невелики и все в них знали всех, а появление чужаков почти наверняка влекло за собой неприятности. И поскольку для нас сотрудничество с другими людьми – необходимое условие выживания, наш мозг с его сложившимися адаптациями всякий раз предостерегает нас, советуя избегать носителей другого языка или других обычаев. Люди тянутся к тому, что им хорошо знакомо.

Самые основы человеческого существования в разных культурах мало чем различаются. Однако разница в деталях порой велика настолько, что последствия могут оказаться фатальными. Только представьте себе женщину, выросшую в Лос-Анджелесе и работающую в банке, которую внезапно перенесло на эскимосское стойбище, где она не понимает ни слова из местного языка и где ее выживание будет целиком и полностью зависеть от умения управлять ездовыми собаками, выделывать шкуры и охотиться на тюленей. Или представьте себе эскимоса в меховой парке, который вдруг оказался за окошком кассы в калифорнийском банке. Или вообразите, скажем, селение пустынного народа сан (бушменов, как мы их называем), где воду для питья добывают, выжимая из определенных растений. Если вы выросли, охотясь на обезьян с духовой трубкой, для китобоев с их гарпунами вы окажетесь только помехой. Людям, внезапно оказавшимся в окружении совершенно чуждой культуры, придется пережить очень трудные времена, и не исключено, что они погибнут. И это я еще не упомянул о том, что носители местной культуры могут их нарочно избегать. Так что для тех, кто родился и вырос среди определенных знаний, традиций и навыков, будь то умение пользоваться кредитной картой или метать копье, культура имеет огромное значение. Культура – это дом.

Добровольная сегрегация начинается с того, что всегда проще взаимодействовать с кем-то, кого ты понимаешь. Так обстоит дело у людей. И то же самое – у кашалотов. Трудно представить себе, каким образом у этих китов могла бы возникнуть их система кланов, если бы стремление замкнуться в своей группе не имело решающего значения для выживания. Но она возникла. И каждый в ней знает, кто он такой и кто все остальные. Каждый знает, каким образом «мы» должны делать то или иное. Вооруженные этим знанием, кашалоты странствуют по морским просторам всего мира, никогда не забывая, к какому клану они принадлежат.

Семьи

Глава седьмая

Если во время охоты острога китобоя поражает эти части у кормящей китихи, молоко изливается в воду вместе с кровью, на много саженей вокруг окрашивая море двухцветными полосами.

ГЕРМАН МЕЛВИЛЛ. МОБИ ДИК

Когда я говорю Шейну, что один мой знакомый уверял меня, будто видел белого кашалота, когда пересекал на своей яхте центральную часть Северной Атлантики, Шейн отвечает как само собой разумеющееся: да, этот кит хорошо известен исследователям, работающим вблизи Азорских островов. Кстати, и белых горбачей тоже встречали и даже фотографировали и давали им клички. За два столетия промышленного истребления китов было отмечено несколько кашалотов-альбиносов – с ожидаемыми для них последствиями.

Герман Мелвилл сам читал об одном таком ките по имени Мóча Дик[67], прозванном так за то, что он часто появлялся недалеко от острова Моча у побережья Чили. По имеющимся сведениям, этот «белый, как шерсть» кашалот пережил не меньше дюжины ожесточенных столкновений с китобоями. Некий Иеремия Рейнольдс записал и опубликовал историю убийства Моча Дика со слов первого помощника капитана китобойного судна, который вел промысел возле острова Моча. Тот человек, примерно 30 с лишним лет от роду (Рейнольдс не приводит его имени), возможно, слегка преувеличил кое-какие подробности. Но само существование кита сомнений не вызывает.

Первый помощник поведал Рейнольдсу, что с судна было спущено несколько вооруженных гарпунами вельботов и команда, выстроив их в ряд, налегла на весла и преследовала стадо кашалотов на протяжении полутора километров, пока все киты не занырнули. Китобои оставили весла и стали ждать. Спустя пять минут они вдруг заметили на поверхности воды нечто, что оказалось совсем юным, еще молочным детенышем кашалота, который «играл на солнышке». В этом возрасте китята еще не способны нырять за взрослыми на большую глубину. Китобои к тому времени уже немало знали о повадках самок, чтобы обратить их себе на пользу. Дальше рассказ ведется от лица самого первого помощника:

«Взводи и бей, – велел я третьему помощнику. – Это приманит кого-нибудь из взрослых, а может, и все стадо».

Он так и сделал, и месть не замедлила явиться! ‹…› Не успел китенок забиться в агонии, как огромная самка-кашалот возникла рядом со своим раненым отпрыском. Ее первым побуждением было прикрыть его плавником и увести прочь; и нет ничего на свете поразительнее, чем эта материнская нежность, проявленная ею в попытках добиться своей цели. Но бедняга умирал, и, пока она тщетно пыталась побудить его следовать за нею, он перевернулся и уже мертвый покачивался на волнах у нее под боком. Обнаружив, что детеныш невосприимчив к ее ласке, она развернулась, чтобы немедля обрушить месть на его убийц, и ринулась прямо на лодку, в пароксизме ярости хлопая громадными челюстями. Отдав команду рулевому на корме, помощник метнулся вперед, обрезал линь, на котором болтался китенок, сорвал с крюка последний оставшийся гарпун и изо всей силы вонзил его в тело матери, пока лодка разворачивалась, чтобы избежать столкновения с ней… В этот самый миг примерно в миле от нас на поверхность прорвался еще один кит… мой старый знакомец, Моча Дик… белый, как сугроб!

…Не успела его огромная квадратная голова подняться из моря, как он бросился в атаку, вздымая по мере своего стремительного продвижения тучи брызг и пенные буруны… прокладывая себе путь к тому самому месту, где был убит китенок. «Эй, гарпунщик, разверни лодку и дай мне выстрелить!» – крикнул я, перескакивая на нос… хотя это был не иначе как сам Вельзевул! ‹…› Я поднял гарпун над головой… и метнул его, шумно выдохнув, прямо в его толстый белый бок! ‹…› В то же мгновение, как сталь вошла в его тело, раненый Левиафан погрузил голову под воду и принялся с огромной скоростью кружить и биться, мощно вспенивая море хвостом и плавниками, содрогаясь от ярости и боли.

Моча Дик занырнул с такой быстротой, что даже клюзы вельбота задымились от сотен фатомов[68] линя, с жужжанием продернутых сквозь них. Однако, «изнемогшее от ран и истощенное яростным сопротивлением… огромное создание было все же вынуждено снова вынырнуть, чтобы глотнуть свежего воздуха». Он возник на поверхности, протащил за собой лодку еще метров 400, а потом резко остановился «и завалился, словно охваченный параличом… содрогаясь и изгибаясь всем телом». Кит еще пытался атаковать лодку, но лишился сил и умер.

Поскольку людям все же удалось убить печально знаменитого Моча Дика, этот рассказ завершается на триумфальной ноте. Куда более сдержанно описывается (из-за весьма плачевных для корабля и его команды последствий) нападение разъяренного кита, потопившего в 1820 году приписанное к Нантакету китобойное судно «Эссекс».

В то время когда Мелвилл ходил на китобойном судне «Акушнет», ему посчастливилось познакомиться с Уильямом Чейзом, который состоял в команде другого китобойного судна. Уильям приходился сыном Оуэну Чейзу[69] – очевидцу нападения кашалота на «Эссекс», который спасся с него на одной из шлюпок и сумел пережить все те жуткие злоключения, что выпали ему и его товарищам в последующие три месяца. Уильям передал Мелвиллу записки отца, озаглавленные как «Повесть о самом необычайном и горестном кораблекрушении китобойного судна „Эссекс“»[70]. Позже Мелвилл сделал такую пометку на собственном экземпляре воспоминаний: «Чтение этой поразительной истории посреди открытого моря, да еще так близко к широтам, где случилось то самое кораблекрушение, оказало на меня удивительное воздействие».

Команда «Эссекса» обнаружила, что намеченный ею промысловый участок к западу от южноамериканского побережья уже истощен. В связи с этим двадцатидевятилетний капитан китобойного судна Джордж Поллард решил довериться слухам, что китов видели в 4000 километров к западу от тех мест, где их обычно искали; это сулило весьма серьезный переход по незнакомой части океана. В конце концов китобои нашли китов, и Оуэн Чейз, которому исполнилось тогда 23 года, загарпунил самку, пробившую хвостом брешь в его вельботе. Заткнув течь одеждой, китобои сумели вернуться на судно. Снова оказавшись на борту «Эссекса», Чейз увидел всплывшего на поверхность огромного самца. Он несколько раз выпустил фонтан и скрылся, но затем разъяренный кит – «насколько я мог судить, около восьмидесяти пяти футов длиной» – появился снова и ринулся прямо на 26-метровый «Эссекс». Он врезался ему в нос, и «корабль встал так неожиданно и резко, словно налетел на скалу, и несколько секунд дрожал, как лист». Должно быть, удар о крепкую обшивку корпуса оглушил кита, так как он появился «по-видимому, в конвульсиях, на поверхности воды, в сотне родов[71] с подветренной стороны… я отчетливо видел, как он смыкает челюсти, словно обезумев от гнева и ярости». Но, как оглушенный боксер на ринге, кит стряхнул с себя помрачение, словно вдруг вспомнил, что сражение еще не кончилось. Корабль уже начал тонуть, и тогда, по словам Чейза, произошло следующее:

Я обернулся и увидел кита… плывущего, как видно, вдвое быстрее обычной своей скорости и, как мне показалось в тот миг, с удесятеренной яростью и жаждой мщения в облике. Во всех направлениях от него разлетались буруны, и его курс к нам был отмечен белой пеной… Голова его была примерно наполовину высунута из воды, так он и напал и снова ударил судно. ‹…› Облик его был страшен и выражал негодование и ярость. Он явился прямиком из стада, в которое мы только что вошли и в котором забили троих из товарищей его, словно бы охваченный местью за их страдания.

Ущерб от первого удара уже был достаточен, чтобы пустить «Эссекс» ко дну. Второй раз кит ударил в носовую часть корабля ниже ватерлинии. До тех пор никто ни разу не слышал, чтобы кит потопил корабль.

Из всех вельботов «Эссекса», которые были заняты промыслом, лодка капитана Полларда вернулась к тонущему кораблю первой. Как писал Чейз, «он встал примерно в лодочном корпусе от нас, но не имел силы издать ни звука: он был настолько подавлен открывшимся ему зрелищем… Вскоре он, однако, смог меня спросить: "Боже мой, мистер Чейз, что случилось?" Я ответил: "Мы разбиты китом"».

Надо полагать, команда с невыразимым ужасом смотрела, как их обиталище глубже и глубже погружается в бескрайнюю соленую пустыню, протянувшуюся во все стороны далеко за грань горизонта. Матросы кое-как похватали то немногое, что еще можно было спасти, включая запас хлеба и пресной воды, и вручили свою судьбу трем небольшим вельботам. К ближайшему острову – Таити – они отправиться не рискнули, поскольку ошибочно полагали, что там им угрожает опасность стать добычей каннибалов. По горькой иронии, эти беспочвенные страхи не только обрекли большинство китобоев на смерть, но и вынудили самих выживших сделаться теми, кого они так боялись.

Три месяца спустя, преодолев более 7000 километров, восемь едва живых моряков из тех двух десятков, что покинули тонущий «Эссекс», были подобраны британским фрегатом. История выпавших на их долю чудовищных страданий и каннибализма, за счет которого эти восемь все же смогли выжить, пересказана в книге Натаниэля Филбрика «В сердце моря»[72], во многом основанной на записках Оуэна Чейза, а также в дневнике уцелевшего четырнадцатилетнего юнги по имени Томас Никерсон.

«Эссекс» затонул в 1820 году, когда Мелвиллу был только год от роду. Чейз записал свою повесть в 1821 году. Моча Дика убили в 1810-м, но рассказ об этом происшествии опубликовали лишь в 1839-м. В том же году Томас Бил явил миру свою великолепную «Естественную историю кашалота». В 1841 году, после встречи с сыном Чейза Уильямом, Мелвилл сошел с «Ашкунета» на Маркизах и отправился в долгий путь домой. В 1851 году был издан «Моби Дик».

В том же 1851 году у побережья Галапагосских островов кашалот укусил, а потом разнес в щепки вельбот, с которого его загарпунили, после чего протаранил китобойное судно «Энн Александр», сделав в нем пробоину и потопив его. В 1902 году, в полутора тысячах километров к востоку от Бразилии в Южной Атлантике, пока все три вельбота китобойного барка «Кэтлин» были заняты загарпуненными кашалотами, уцелевший кит атаковал судно, нанеся достаточный ущерб, чтобы пустить его ко дну.

Как высказался по поводу всех подобных случаев Ричард Эллис, «мы едва ли можем приписать какой-либо мотив этим китовым нападениям. ‹…› Мы попросту понятия не имеем, какой ход мысли может управлять действиями кашалота – или, если уж на то пошло, способно ли вообще это существо с его гигантским мозгом к мыслительному процессу»[73].

Высказывание Эллиса в полной мере отражает нашу столь обычную и столь же глубокую несостоятельность в отношениях с другими животными. Все киты, которые когда-либо нападали на вельботы или топили корабли, незадолго перед этим подвергались атаке гарпунеров или видели, как те напали на их сородичей. Неужели так трудно разглядеть причину и следствие? Мотив очевиден: оборона. Либо самооборона, либо защита своей группы.

Киты мирно жили-поживали, занимаясь своими делами, как вдруг на них ополчились люди, прибывшие с другого конца света, – с тем же успехом это могли бы быть инопланетяне на летающей тарелке. Кашалоты мирные существа, но их жизнь проходит в океане, где опасность никогда не дремлет. Они понимают, что такое агрессия, а следовательно, и что такое оборона.

Пожалуй, наиболее примечательный факт, касающийся китов и их культуры, заключается в том, что и Моча Дик, и кит, потопивший «Эссекс», а также, вполне вероятно, тот, что протаранил борт «Кэтлин», были огромных размеров самцами, которые добровольно ринулись защищать подвергшихся нападению самок и детенышей. Поскольку самцы кашалотов не образуют устойчивых пар и, следовательно, вряд ли испытывают особую привязанность к какой-либо определенной семейной группе, вполне возможно, что кашалоты являют чистейший пример еще одного вида, помимо человека, которому не чужд альтруизм.

Кашалоты не причиняют беспокойства ни друг другу, ни прочим морским обитателям (кроме тех, что служат им пищей), ни человеку. В наши дни люди уже поняли, что могут спокойно плавать рядом с ними, тревожась лишь о том, хорошие ли получатся снимки.

Веками же большинство встреч людей и кашалотов заканчивались весьма печально. Вот как Томас Бил описывает один из таких контактов:

Обезумевший от мучительной агонии… страдающий от удушья или иного отказа какого-либо из наиболее важных органов, в считаные секунды он со всей мощью огромного тела приходит в движение, и яростные конвульсии терзают его сотней жесточайших судорог единовременно, так что море вокруг него взбивается пеной. ‹…› И вся эта могучая схватка завершается тем, что гигантское животное бессильно переворачивается на бок и лежит безжизненной грудой на поверхности хрустально-прозрачной синевы – жертва тирании и эгоизма, а также великолепное подтверждение величию и могуществу человеческого разума.

Не так уж трудно понять, почему вдруг загарпуненный кит или его сородич порой кидаются агрессивно защищать себя и своих близких. Куда менее успешны бывают попытки постичь «величие и могущество человеческого разума».

Семьи

Глава восьмая

Кашалоты, будь они большие или маленькие, владеют каким-то способом обмениваться сигналами, тем самым оповещая друг друга о приближении опасности. И им это удается, хотя расстояния между ними могут быть весьма значительны, достигая порой четырех, пяти, а то и семи миль. То же, каким образом это осуществляется, остается любопытнейшей загадкой.

ТОМАС БИЛ, 1839

И сейчас, по прошествии полутора столетий со времени, когда Бил написал свою книгу, способность кашалотов передавать информацию на дальние расстояния в случае нападения агрессора по-прежнему ошеломляет ученых. Но сами кашалоты знают, что их культура позволяет им призывать помощь и что явиться к тому, кто попал в беду, чрезвычайно важно. Специалисты по китам Боб Питман, Лайза Балланс, Сара Месник и Сьюзан Чиверс подробно описали на примере нескольких случаев, как кашалоты реагируют на косаток[74].

Однажды в ходе наблюдений за двумя группами кашалотов они заметили пять косаток, которые направлялись ко второй группе, где был маленький детеныш. Кашалоты из второй группы тут же нырнули, оставив китенка на поверхности менее чем на минуту, и снова поднялись на поверхность. Исследователи отметили:

Мы полагаем, что они успели послать сигнал тревоги, поскольку сразу же после этого первая группа кашалотов сбилась плотнее и быстро поплыла в сторону второй. Когда вторая группа поднялась, к ней почти мгновенно присоединились еще несколько кашалотов, выныривавших неподалеку или прямо среди них, и к тому времени, как обе исходные группы объединились, в целом их численность достигала порядка 15 особей[75].

Некоторые из кашалотов выставляли из воды головы, осматривались, а затем кто-то из них хлопал по воде хвостом. К кашалотам приблизилась косатка – одинокая взрослая самка, и, судя по маслянистому пятну, расплывшемуся на краю китового стада, она укусила кого-то из них. Однако продолжало прибывать все больше и больше кашалотов:

Когда их число возросло до примерно 20… по крайней мере еще четыре группы кашалотов, находившихся в отдалении, направились к основной группе на полной скорости, так что вода перед их головами вздымалась волной. Сходящиеся группы исходно насчитывали восемь, пять и двух особей, а кроме них, был еще одинокий крупный кит, вероятно взрослый самец[76].

По мере того как ученые продолжали наблюдать за китами, спешащими к месту опасности, группа, значительно выросшая за счет прибывших, перестроилась в практически правильную военную колонну, «от одного до четырех-пяти животных в ширину и от 12 до 15 в длину, и все смотрели в одну сторону». Время от времени они поворачиваясь в одном направлении, всегда по ходу часовой стрелки.

Когда самка косатки снова показалась среди китов, «вызвав большое волнение», почти все кашалоты занырнули. А когда менее чем через минуту они всплыли, их было уже около 30. То есть они успели привлечь еще десяток китов.

Питман и его коллеги отметили, что «каждый кашалот в радиусе не меньше семи километров немедленно устремлялся в сторону группы, подвергшейся нападению, на максимальной скорости и присоединялся к ее оборонительной формации. ‹…› Едва ли можно сомневаться, что это было их реакцией на крайне специфический и мощный акустический сигнал». (Ученые наблюдали за происходящим в гигантский широкоугольный поворотный бинокль, установленный на мостике судна высоко над ватерлинией, что давало возможность следить за китами на расстоянии в несколько километров во все стороны.) После этого кашалоты «перестроились в линию со смещением подобно актерам кордебалета, когда вся группа оказалась повернута в одну сторону, располагаясь при этом бок о бок и, по-видимому, касаясь друг друга», то есть они образовали «примечательную по своей четкости формацию».

Почти невероятно, но всё новые кашалоты продолжали прибывать и присоединяться к группе, пока она не разрослась примерно до 50 особей. Как выразился Шейн, «стоит косаткам показать нос, как рядом внезапно начинают выныривать кашалоты, возникая словно из ниоткуда».

Ту самку косатки в последний раз видели километрах в двух от кашалотов; она направлялась к своему стаду, из которого никто так и не отважился на нападение. Судя по всему, система взаимной защиты кашалотов именно так и работает.

В 2011 в северной части Мексиканского залива ученые наблюдали, как пять косаток принялись осаждать группу из 19 кашалотов, в которой были два маленьких детеныша. Атаковать они так и не стали[77]. В другом случае, в том же заливе, кашалоты сумели отбиться от пристававших к ним гринд, перестроившись в оборонительную позицию в виде трехмерной розетки, при которой киты располагаются вертикально, головой к поверхности воды и хвостами вниз, а наиболее уязвимые молодые особи оказываются в центре этого защитного кольца. Время от времени двое взрослых приближались к детенышу с разных сторон, так что он оказывался между ними и водной поверхностью сверху. Гринды удалились[78]. Описанные случаи наглядно показывают, что океан – небезопасное место для кашалотов и что им необходимо вырабатывать общий и хорошо согласованный ответ на угрозу. Что они и делают. И обычно это работает.

Но так бывает не всегда. Исход столкновения, возможно, зависит от того, есть ли в группе опытные киты, способные возглавить совместные оборонительные действия. Та же команда исследователей (Роберт Питман и его коллеги), которая описала, как кашалоты скликают удаленных от них на километры сородичей, чтобы отпугнуть косаток, стала свидетелем совершенно иной ситуации в другое время и в другом месте, когда два с лишним десятка косаток атаковали семейную группу из девяти кашалотов и те проявили полную беспомощность. Все девять построились в оборонную «розетку», но это им не помогло. Несколько раз косаткам удавалось оттащить кого-то, и тогда одному или двум кашалотам приходилось оставлять круг; несмотря на страшные раны, которые наносили им при этом косатки, кашалоты приближались к оторванному от остальных сородичу сбоку и возвращали его в круг. Косатки прекратили атаку лишь тогда, когда им удалось убить одного из китов.

На исследователей это произвело сильное впечатление: «Если бы кашалоты не продолжали раз за разом возвращать отделенных косатками особей, а позволили хищникам завладеть кем-то одним, остальное стадо бы спаслось. Но, хотя альтруистичное поведение, по-видимому, в большинстве ситуаций служит кашалотам хорошую службу, в данном случае оно привело к тому, что очень многие, если не все члены группы, пожертвовали собой в попытках защитить отдельных пострадавших». Ученые полагают, что «вполне вероятно, [впоследствии] все стадо погибло» из-за полученных китами тяжелейших ран.

В других описанных мною случаях кашалоты оказались вполне способны к эффективной самозащите, так что долгое время их вообще считали неуязвимыми для нападений косаток. В описанном выше эпизоде Питмана и его коллег поразила «явная беспомощность»[79] кашалотов. Они не звали на помощь, не пытались атаковать косаток и даже не сделали попыток спастись, нырнув на большую глубину. Почему они вели себя так нерационально? Исследователи не разглядели ни на одном из китов мозолистых утолщений, характерных для взрослых самок, а значит, вероятно, высказывают они догадку, это была «группа подросших, но неполовозрелых особей». Тогда можно предположить, что решающую роль в ее судьбе сыграло отсутствие в ней взрослой, умудренной опытом особи, которая показала бы молодым, как в культуре кашалотов принято эффективно реагировать на нападение.

Когда кашалоты бросаются навстречу опасности, чувствуют ли они, что поступают правильно? По крайней мере, ясно одно: кашалоты знают не только, что их безопасность – в их численности, но и что большая численность означает безопасность для всех.

И отсюда следует вопрос: способны ли они понять, что при постоянной угрозе им выгоднее все время держаться большими группами? Похоже, что да, и скоро мы в этом убедимся. За те два столетия, в течение которых человек сперва начал, потом планомерно наращивал, а в последнее время почти свел на нет китовый промысел, кашалоты сначала жили небольшими группами, затем стали путешествовать многочисленными стадами, а теперь снова проявляют склонность делиться на мелкие группки. В последние годы во всех океанах размер таких групп варьирует от трех до примерно двух с половиной десятков особей, составляя в среднем около дюжины[80].

Однако в отчете Рейнольдса об уничтожении Моча Дика в 1810 году китобои столкнулись с таким большим стадом, что вначале они заметили его по «струям из сотен дыхал». Герман Мелвилл, оставивший нам как очевидец и участник самые выразительные и эмоциональные хроники китовой охоты времен парусных китобойных судов, был убежден, что осаждаемые промысловиками остатки разрозненных китовых стад видели свое спасение в объединении в большие, устойчивые скопления. Мелвилл так исподволь подготавливает нас к последующей напряженной сцене китовой бойни:

Но здесь необходимо заметить, что из-за неустанного уничтожения, какому подвергают в последнее время люди кашалотов по всем четырем океанам, эти животные, вместо того чтобы плавать, как было встарь, разрозненными небольшими группами, чаще всего встречаются теперь обширными стадами, насчитывающими подчас столь огромное число голов, что кажется, будто это целые нации заключили торжественное соглашение и пакт о взаимной защите и поддержке. … Иной раз даже в промысловых районах плывешь несколько недель, а то и месяцев подряд и не встретишь ни одного фонтана; а потом вдруг тебе откроется салют из тысяч и тысяч бьющих струй[81].

Так подготовившись, мы подходим к сцене, когда несколько вельботов начали атаку с наружного края большого китового стада, и киты на том крае остановились, чтобы перестроиться в многочисленные оборонные порядки. А тем временем Мелвилл, находясь в тихом сердце надвигающейся бури, с великим сочувствием описывает нам невинность кашалотов, еще не чующих беды:

…Мы, скользя, прошли между двумя китами прямо в самый центр стаи, точно по горному потоку спустились в спокойное длинное озеро. Отсюда бури, бушующие в узких теснинах между китами на краю стада, были только слышны, но уже не чувствовались. Море здесь представляло собою как бы шелковистый атласный лоскут; это было «масло» – гладкий участок морской поверхности, образованный нежной жидкостью, которую выпускают в воду киты в минуты безмятежного покоя. Да, да, мы оказались среди той самой волшебной тишины, какая таится, как говорят, в сердце всякой бури. А из отдаления, с внешних концентрических кругов, к нам еще доносился оглушительный грохот и видно было, как киты небольшими стаями по 8–10 голов проносились по кругу, точно цирковые лошади по арене; они мчались бок о бок, так тесно прижавшись один к другому, что, казалось, какой-нибудь великан наездник мог бы без труда прокатиться на них, поставив ноги на спины двум животным… А пока мы держались у середины озера, и к нам подплывали время от времени лишь сравнительно мелкие и смирные матки да телята – женщины и дети в обозе этого раскинувшегося войска. ‹…›

…Быть может, по своей молодости и неискушенности, будучи неопытны и невинны во всех отношениях, эти маленькие киты – оставлявшие по временам окраины озера, чтобы навестить нашу неподвижную лодку, – именно поэтому обнаруживали удивительное бесстрашие и спокойствие… их поведению нельзя было не удивляться. Словно дворовые собаки, обнюхивали они нас, подходя чуть не к самому борту и задевая лодку боками; казалось, будто какие-то чары приручили их. Квикег гладил их по головке, Старбек почесывал им острогой спины, но, опасаясь последствий, не решался покамест вонзить ее.

А в глубине под этим безмятежным миром нашим глазам, когда мы заглядывали за борт, открывался иной мир, еще более странный и удивительный. Там, повиснув под текучими сводами, плавали кормящие матери-китихи… и подобно тому как человеческий младенец, сосущий материнскую грудь, глядит спокойным, ровным взглядом куда-то в сторону… так и те юные китята, казалось, глядели в нашу сторону, но не видели нас, словно их новорожденному взору мы представлялись лишь пучками бурых водорослей. Да и матери тоже спокойно разглядывали нас, повернувшись на бок. ‹…›

Покуда мы так стояли, точно завороженные, на одном месте, по некоторым признакам в отдалении было заметно, что остальные вельботы, сея смятение… вели бой[82].

Отчасти эта великолепно переданная картина повторяет сказанное ранее Билом в его «Естественной истории кашалота»: «Они лежат в матке, изогнувшись дугой… Молоко, отведанное господами Дженнером и Ладлоу, хирургами в Садбери, отличалось отменным вкусом и походило на коровье молоко, к которому щедро добавили сливок»[83]. У Мелвилла же это звучит так: «неродившийся кит лежит… как натянутый монгольский лук» и «молоко у кита очень сладкое и густое, оно неоднократно отведывалось человеком, очень неплохо идет с клубникой»[84].

Далее Мелвилл сообщает нам, что с полвека назад, в конце XVIII века, когда кашалоты жили еще небольшими группами (примерно так, как они живут в наши дни), они встречались чаще, а потому и походы китобоев были короче и выгоднее. Бил же описывает нам невообразимо огромные стада кашалотов, виденные им в 1830-х. «Я встречал стада, – поверяет он нам, – голов в пятьсот или шестьсот. И всегда при них были от одного до трех крупных "быков"»[85]. Мелвилл твердо верил, что кашалоты отвечали на все возрастающее давление, перестраивая свой социальный уклад, наращивая силу коллективной реакции на смертельную опасность.

В прошлые года (скажем, во второй половине минувшего столетия) эти левиафаны – небольшими стаями – встречались гораздо чаще, чем теперь… Дело в том, что, как выше уже было замечено, киты из соображений безопасности стали плавать теперь по морям обширными караванами… объединились в огромные армии, которые, однако, не так часто встречаются[86].

Все это свидетельствует о существеннейшей перестройке социальной организации вида, неизвестной мне по другим примерам. И, что особенно впечатляет, осуществилась она в масштабе всего Мирового океана. Как именно киты пришли к такому решению и как им удалось организовать столь глубокие культурные изменения, долгое время сообща поддерживать их, а затем постепенно ослабить, остается полнейшей тайной. Хотя, пожалуй, тонкое наблюдение Мелвилла, что все это было так, «будто… целые нации заключили торжественное соглашение и пакт о взаимной защите и поддержке»[87], наводит на мысль о том, как бесподобно функционирует уникальная клановая культура кашалотов.

Вероятно, до начала XVIII века люди практически ничего не знали о кашалотах. Так как обитают они обычно в открытом океане вдали от побережий, их разве что изредка замечали на мелководных шельфовых банках, изобилующих треской. Охотиться на кашалотов стали, по всей видимости, в 1720-х годах в Новой Англии. Томас Бил, будучи британцем, пишет, что кашалотов начали промышлять «немногие американцы». Число этих немногих быстро выросло, и в считаные годы «они не только истребили великое множество полезных животных, но и вынудили уцелевших искать себе более безопасные убежища, где те могли бы следовать своим естественным склонностям и где им не грозили бы ни погони, ни гарпуны»[88]. К 1770-м годам американцы уже били кашалотов «с рвением необычайным» и в северной, и в южной части Атлантики. Например, в то время один только Массачусетс снаряжал на промысел 183 судна, отправляя их искать добычу за дальние горизонты. И паровые гейзеры китовых фонтанов, которые моряки жадно высматривали среди волн, можно было считать белыми флагами, мольбой о пощаде.

В 1788 году один лондонский коммерсант снарядил, «ценой больших вложений»[89], корабль, рассчитывая проверить слухи, будто бы, если обогнуть мыс Горн и выйти в Тихий океан, кашалотов там можно найти столько, что это окупит любые затраты. «Амелия» вышла из Англии в первый день сентября 1788 года, а год и семь месяцев спустя, как с ликованием сообщает Бил, судно вернулось к родным берегам «с колоссальным грузом в 139 тонн спермацетового масла!».

Впрочем, понадобилось всего несколько лет, чтобы китобои опустошили и всю восточную часть Тихого океана. Промысловые походы становились все дальше, все продолжительнее. «Сирена» вышла из английского порта третьего августа 1819 года и прибыла к берегам Японии пятого апреля 1820-го. И там, как отмечает Бил, «натолкнулась на огромное множество спермацетовых китов». Команда воротилась домой спустя без малого два года и восемь месяцев. За это время китобои «благодаря своему усердию, отваге и настойчивости добыли в далеких пределах Северной Пацифики столь великое количество спермацетового масла, что было его не менее 346 тонн!».

Неслыханный доселе успех «вскружил немало голов, побуждая к действию всех, занятых этим промыслом и в Европе, и в Америке».

В 1804 году, когда промышленная революция еще пребывала, что называется, в пеленках, кое-кто уже почувствовал, чтó сотворит с нами вскоре этот пока еще невинный младенец и что мы сотворим с китами. Французский ученый, граф Бернар-Жермен де Ласепед, с удивительной прозорливостью писал в своей «Естественной истории китообразных»:

Человек, привлеченный богатством, которое сулит ему победа над китами, нарушил покой их необъятных уединенных обиталищ, разорил их убежища. ‹…› Война, которую он объявил им, была особо жестокой потому, что он понял: чем больше окажется его улов, тем сильнее станет процветать его торговля, тем больший размах приобретут его предприятия, тем многочисленнее станут его моряки, смелее морские походы, опытнее лоцманы, надежнее корабли и тем большим будет его могущество.

Вот почему эти гиганты среди гигантов пали от его руки; и поскольку гений его бессмертен, а наука его отныне непобедима и поскольку воображение его отныне не сковано никакими ограничениями, киты так и не перестанут быть жертвами его интересов, пока не исчезнут окончательно. Напрасно бегут они от его гарпунов; его умения способны перенести его в любую точку земли, и китам больше не найти себе иного приюта, кроме как канув в небытие[90].

Ласепед расслышал первый раскат бури, предвосхитил нарождающуюся волну того цунами, в которое мы превратимся со временем. Он был в числе первых, кто осознал, что мы обратим свою опустошительную предприимчивость на все стороны горизонта, и, вероятно, первым, кто еще в ту раннюю пору начала мировой индустриализации понял, что не в нашей натуре делиться местом с остальными живыми существами на Земле.

В 1840-х годах, во времена, когда Мелвилл ходил под парусом китобойного судна, даже в восточной части Тихого океана отыскать китов становилось все труднее. Размышляя об этом, он задал один из самых острых и западающих в память вопросов, какие только есть в американской литературе, – и, пожалуй, куда более пророческий, чем понимал сам автор:

Быть может, из-за всеведения дозорных на топах мачт китобойцев, проникающих теперь даже в Берингов пролив и в отдаленнейшие тайники и секретные сейфы мира; из-за тысячи гарпунов и острог, запускаемых вдоль всех материковых побережий; – возникает вопрос, быть может Левиафану из-за всего этого долго не выстоять против такой широкой облавы и такого беспощадного уничтожения; быть может, он будет в конце концов полностью истреблен по всем морям и океанам, и последний кит, как и последний человек, выкурит последнюю трубку и сам испарится с ее последним дымком? ‹…›

…Мы получим неопровержимое доказательство того, что и китам не избежать быстрейшего вымирания[91].

И все же Мелвилл верил, что Левифан сумеет выстоять. Похоже, в душе он отчасти надеялся, что Провидение в конце концов все же откажет человечеству в такой возможности и что Левиафан, явившийся в мир раньше нас, переживет нас в нем:

…Мы объявляем кита как вид бессмертным, сколь уязвим бы он ни был как отдельная особь. Он плавал по морям задолго до того, как материки прорезались над водою. … Во время потопа он презрел Ноев ковчег, и если когда-либо мир… снова зальет вода, чтобы переморить в нем всех крыс, вечный кит все равно уцелеет и, взгромоздившись на самый высокий гребень экваториальной волны, выбросит свой пенящийся вызов прямо к небесам[92].

Семьи

Глава девятая

Кашалоты встречаются не каждый день; так что тут нужно бить, не упуская ни одного благоприятного случая.

ГЕРМАН МЕЛВИЛЛ. МОБИ ДИК

Герман Мелвилл считал, что Левиафан непременно переживет «такое беспощадное уничтожение», которое устроили ему люди. Но едва ли он представлял себе, до каких масштабов оно может дойти. Ахав дал клятву преследовать Моби Дика до самых дальних уголков Земли, но народы индустриализованного XX века превратились в этакого коллективного Ахава, едва ли не более одержимого в своей погоне.

После того как основным источником топлива и смазочных материалов для человеческой цивилизации стала нефть, необходимость убивать китов ради масла и освещения, по сути дела, сошла на нет. (Эдвин Дрейк пробурил первую в мире нефтяную скважину в Тайтусвилле в 1859 году.) Но по мере того, как нужда в продуктах китового промысла неуклонно снижалась, китов продолжали добывать все больше и больше. К 1940-м годам люди убивали кашалотов главным образом ради того, чтобы использовать части их туш для изготовления таких новых изобретений, как нитроглицерин и маргарин, а также смазки новых машин и станков, хотя все эти нужды, в сущности, вполне можно было бы удовлетворить и с меньшими мучениями.

Промысел начинался когда-то с того, что люди на весельных лодках подбирались к китам вплотную и метали в них стальные гарпуны, чтобы добыть жир для ламп и свечей. Прошло время, и вооруженные пороховыми пушками суда, чьи двигатели работали на нефтяном топливе, – настоящие плавучие фабрики – теперь могли преследовать китов со скоростью, которая и не снилась гребцам, сидящим на веслах вельботов. Пока китобойный флот был парусным, синий кит оставался для него недосягаем. Когда же люди перешли на моторы, они перебили 90 % синих китов. Механизация каждой ступени процесса привела к тому, что теперь люди могли превратить плывущего кита в масло и удобрение всего за час.

Десять региональных популяций пяти видов китов были либо истреблены, либо уничтожены настолько, что сегодня практически не наблюдается восстановления[93]. Это касается и гладкого кита в Северной Атлантике, и гренландского кита в восточной части Арктики, и синего кита в субантарктических водах, и других.

С начала XVIII и до конца XIX века парусные китобойные суда добыли примерно 300 000 кашалотов. Дизельные моторы и пороховые гарпунные пушки позволили китобоям XX века повторить успех прошлых двух столетий за каких-то 60 лет, а потом удвоить это число всего за десятилетие в 1960-х. Если считать всех китов в совокупности, то XX век унес три миллиона их жизней[94].

В век освоения космоса люди придумывали все новые причины, оправдывающие это ненужное уже избиение. Корм для кошек и собак. Удобрения. Корм для пушных зверей на зверофермах. За XIX столетие люди выбили 60 миллионов американских бизонов и миллиарды странствующих голубей, однако в переводе на общий тоннаж этого массового истребления китовая бойня XX века может, несомненно, заткнуть их за пояс.

В 1946 году страны, занимающиеся китобойным промыслом, создали Международную китобойную комиссию, назначение которой состояло в том, чтобы защитить промышленную добычу китов от их чрезмерного истребления… в результате промышленной добычи. Внутренняя противоречивость цели вылилась практически в полную недееспособность этого органа. Обычные бюрократы, которых страны-участницы посылали на регулярные заседания комиссии, подолгу морочили друг другу головы «оценочными данными» о том, сколько китов они сами могут разрешить себе убить. Поскольку каждый из них хотел вытребовать себе долю побольше в общей квоте, то, чем больше оказывалась квота, тем, естественно, больше была и каждая доля.

Путаясь в сетях этого самообмана, члены комиссии состряпали вымученное понятие: «условная единица синего кита»[95]. В итоге страны голосовали за то, сколько кому достанется «единиц синего кита». При этом они постановили, что «единица синего кита» означает соответственно одного синего кита, либо двух финвалов, либо двух с половиной горбачей, либо шесть сейвалов. Эти совершенно иррациональные соотношения не были основаны ни на чем, кроме как на относительном содержании жира в одном мертвом ките. Не учитывались ни численность популяции каждого вида, ни скорость воспроизводства, ни то, как тяжело те или иные виды переносят массовый промысел. Не учитывалось и то, как продолжение охоты на самые многочисленные из оставшихся видов облегчит полное истребление наиболее редких из них. Ничто из этого в расчет не принималось. Так что в 1960-е годы чиновники Международной китобойной комиссии орудовали этой совершенно бессодержательной «единицей» подобно пьянице, который бездумно размахивает заряженным пистолетом, совершенно не понимая правил игры, в которую ввязался, и не сознавая ее последствий.

Вот лишь крохотный пример того, как люди с бесстрастными лицами выносили абсолютно произвольные решения, обрекающие на гибель тысячи китов, а может быть, и в три раза больше заявленного числа – этого мы никогда не узнаем. Привожу выдержку из отчета председателя от 1963 года:

На следующий антарктический сезон поступили заявки: 4000, 10 000 и 12 000 единиц синего кита… В итоге, по предложению представителя комиссии от Японии, поддержанного также представителем комиссии от СССР, предельно допустимым количеством принято 10 000 единиц синего кита. Решение поддержано семью голосами «за» при одном «против» и пяти воздержавшихся. Некоторые члены комиссии, собиравшиеся голосовать за 4000, отказались от своего намерения, поскольку три страны заявили, что при таком уровне промысла деятельность их китобойных флотов окажется нерентабельной. В случае если бы такое предложение было принято, это дало бы им возможность высказать свои возражения в пределах установленного законом 90-дневного срока. В таком случае квота снова вернулась бы к уровню 15 000 единиц синего кита.

В конце концов от глупой «единицы синего кита» все же отказались. Вместо этого каждая страна стала сама назначать себе, сколько китов какого вида можно убить: столько-то таких, столько-то других…

Не имея ни малейшего представления о клановой и семейной структуре популяций – словом, не зная о китах ровным счетом ничего, кроме того, как их убивать, члены комиссии «постановили», что североатлантические кашалоты – это одно «промысловое стадо», а в северной части Тихого океана таких «промысловых стад» два. Недолго думая, они провели на картах линии – здесь можно убивать столько-то, а здесь столько-то. И еще провели девять таких линий в Южном полушарии. Вот так кашалоты, поделенные своими врагами по всем морям, были отданы на полное промышленное истребление.

В эпоху парусных китобойных судов мировой промысел кашалота достиг пика в 1830-х годах, когда ежегодно добывали около 5000 китов. В период с 1900-х по 1920-е годы его интенсивность устойчиво снижалась, опустившись до примерно 1000 китов в год[96]. Но с 1964 года – того самого, когда The Beatles исполнили в «Шоу Эда Салливана» свою знаменитую «I Want To Hold Your Hand», – и по 1974 год промысловые страны доложили о добыче 267 194 кашалотов[97].

Официальные предельные цифры по добыче китов всегда занижаются, потому что китобои систематически лгут. После Второй мировой войны, в период с 1947 по 1953 год, советские китобои сообщили о добыче 2710 горбатых китов в Южном полушарии. На самом деле добыча составила 48 702 кита. То есть в отчет пошло меньше одной особи на каждые 17 истребленных. Они же убили 3212 южных гладких китов и сообщили о четырех[98].

В 1969 году, стоя на палубе промыслового судна, которому по плану полагалось в ближайшее время прекратить работу, Питер Маттиссен своими глазами увидел, что на самом деле стоит за цифрами отчетов и квот, то есть что в реальности означает охота на китов, когда человечество уже вступило в космическую эру. Китобоец W-29, на котором находился Маттиссен, вышел из южноафриканского порта Дурбан под командованием капитана Торгбьорна Хокестада. Судно принадлежало Union Whaling Company, которая к тому времени «изнывала без китов». Вот что писал Маттиссен:

Синие киты, гладкие киты, горбачи – все они в этих морях уже почти исчезли, и убивать их было нельзя. Кроме того, запрещалось добывать финвалов к северу от 40-й параллели южной широты, но, по словам местных китобоев, ни японцы, ни русские этих законов не соблюдали[99].

Мышцы китов предназначались на корм для кур и свиней; кровь, внутренности и кости шли на удобрения; кашалотов добывали в основном ради жира, добавляемого в моторное масло, зубов и креатина, который использовали как ароматизатор при промышленном производстве супов. «Ничто не пропадает зря, – писал Мэттиссон, – кроме самого кита».

Днем раньше шесть судов Объединенной китобойной компании добыли 15 кашалотов. Но некоторые еще остались, поэтому до завтрака принадлежащий флотилии самолет-разведчик начинает кружить над двумя группами китов, которые находятся километрах в трех друг от друга, двигаясь в общую сторону. По радиосвязи корабли получают точные координаты местонахождения китов и данные о направлении их движения. За 1965 год эта же компания добыла 3000 китов, на следующий год – только треть от того числа; нынешний год, 1969-й, должен был стать для нее предпоследним: владельцы приняли решение выжать из флотилии все, что только удастся, прежде чем она начнет больше тратить на топливо, гоняясь за китами, чем сможет выручить, продавая их жир и туши.

Прибыв на место, указанное пилотом, корабль приступает к поискам там, где самолет уже ничем не может помочь, – глубоко под водой. Корабельные эхолоты обнаруживают кита, плывущего на глубине в 300 метров. Теперь судну остается только следовать за ним, пока тот не всплывет, чтобы вдохнуть. Особого терпения не нужно. Хотя обычно киты способны задерживать дыхание почти на час, «на этот раз», как узнает Маттиссен, «будет намного меньше из-за паники животного, которое знает, что его преследуют». Он высказывает предположение, что киты сейчас обмениваются тревожными сигналами. Помощник капитана отвечает: «Против нас у них нет шансов».

По радио пилот и капитаны нескольких кораблей договариваются, распределяя китов между собой. По постановлению Международной китобойной комиссии, убивать кашалотов длиной меньше 10 метров запрещено. Разумеется, определить точные размеры кита на глаз весьма затруднительно, поэтому ошибка в полметра-метр не считается, все продумано и предусмотрено. При добыче животных длиной менее оговоренного предела китобоям грозит штраф – 30 британских фунтов за кита. Убитый кит стоит раз в десять дороже.

Несколько китов выныривают одновременно. Выстрел гарпунной пушки – и через три секунды после того, как 80-килограммовый гарпун вонзается в кита, внутри него взрывается граната. Весь корабль содрогается, когда раненое животное, метнувшись прочь, натягивает линь, как струну, и только размещенная под палубой огромная пружина амортизирует его мощные рывки. Кит крутится и бьется, заливая горячей кровью поверхность моря. Его рывки по-прежнему чрезвычайно сильны, и люди стреляют по нему второй гранатой. На этот раз киту конец, и его тело теперь в распоряжении китобоев.

«Яркое пятно расплывается на морской глади, такое огромное, такое густое, что, кажется, его уже не смыть никогда, – говорит Маттиссен. – Кровь, которая изливается из ран кита, насыщенно-красная, как у всякого зверя, но в морской воде она становится ярко-алой, как краска, и ее количество кажется немыслимым».

Радист с усмешкой подтверждает, что убитый кит недотягивает до нужного размера. Проходит всего 11 минут после первого выстрела, и охота уже начинается снова. Капитан Хаакестад сообщает Маттиссену, что, когда в следующем году компания наконец закроется, он и его помощник собираются обзавестись продуктовым магазином где-нибудь в пригороде. А море, по его словам, он никогда не любил и скучать по нему не собирается.

В 1972 году советский морской биолог, специалист по китообразным А. А. Берзин выступил с предостережением, что, «если не ввести строжайшие международные ограничения, последствия для кашалотов северной части Тихого океана могут стать фатальными»[100]. В том же году ООН призвала к прекращению истребления китов. Принятый вскоре Соединенными Штатами Акт по защите морских млекопитающих в итоге положил конец работе последней в США китобойной станции, а уполномоченные от США в составе Международной китобойной комиссии впервые предложили установить всеобщий мораторий на добычу китов.

Мораторий так и не был принят. Члены Комиссии от СССР и Японии проголосовали за увеличение квот на добычу. В 1974 году страны – участницы мирового китобойного промысла доложили о добыче 21 217 кашалотов[101].

К тому времени из-за ясно наметившейся тенденции к вымиранию китов международное сопротивление сделалось заметнее. Страны, отказавшиеся от китового промысла, стали все решительнее выступать за его ограничение.

Однако Международная китобойная комиссия, не привыкшая к ограничениям, в 1977 году проголосовала за увеличение квот по добыче кашалотов с 12 676 до 13 037 – подозрительно точные цифры, не правда ли? Ученые, сотрудничающие с Комиссией, рекомендовали добычу 763 кашалотов в северной части Тихого океана. Комиссия увеличила эту цифру до 6444, то есть более чем в восемь раз. В тот год на специальном заседании Комиссии мировые эксперты так и не смогли привести точных данных, сколько же всего кашалотов осталось в мире. Стало очевидно, что все, как казалось ранее, тщательно рассчитанные квоты, в сущности, представляют собой, говоря ненаучным языком, полнейшую чушь.

В 1979 году Международная китобойная комиссия наконец проголосовала за мораторий на все основные разновидности китового промысла[102] – результат этот был столь неожиданным, что удивил даже самых пламенных борцов за защиту китов.

Месяц спустя Советский Союз запросил разрешение на добычу 1508 самцов кашалотов и получил отказ. В тот год страна доложила о добыче 201 кашалота. Цифра относительно скромная, но кто знает, сколько на самом деле китов было убито.

В 1982 году Комиссия приняла резолюцию, что с 1986 года все квоты на все виды китов на 10 лет обнуляются. Большинство стран, до тех пор занимавшихся китобойным промыслом, вскоре прекратили его. Однако резолюция – это не закон, ее соблюдение – дело добровольное, и она оставляла немало лазеек.

Убийство китов в промышленных масштабах и предоставление ложных данных продолжаются и по сей день, главным образом усилиями Японии, Исландии и Норвегии. Исландия истребляет тысячи малых полосатиков и финвалов. Когда же ученые проанализировали пробы ДНК из 700 образцов китового мяса, продающегося на японских и корейских пищевых рынках под видом мяса относительно многочисленного малого полосатика, то выяснилось, что в действительности они принадлежат кому угодно: кашалотам, клюворылам, косаткам, дельфинам, горбачам и финвалам. Кроме китообразных, в этих образцах оказались также баранина и конина[103]. Норвегия отправляла в Японию большие партии китового мяса с маркировкой «креветки».

Японские корабли ежегодно истребляют сотни китов, причем самых разных видов. Международный суд признал Японию виновной в убийстве китов якобы «в научных целях», хотя никаких научных данных при этом не собирали[104]. Официальные представители Японии в ответ на обвинение заявили, что намерены и дальше бить китов, причем особенно их интересуют величайшие в мире певцы – горбатые киты.

В 1982 году, когда Международная китобойная комиссия проголосовала за приостановку коммерческой добычи китов, в ее состав входили представители 37 стран. Сейчас их стало около 90, поскольку страны, выступающие как за китобойный промысел, так и против него, постарались набрать в комиссию своих сторонников – в обмен на деньги, а также иные услуги, так или иначе связанные с деньгами. Больше половины этих стран никогда не занимались добычей китов, а некоторые и вовсе не имеют выхода к морю. Однако предложения добывать больше китов поступают ежегодно[105]. Единственное, что в комиссии остается неизменным, – это стремление убивать.

Роджер Пейн, стоящий у истоков многих открытий в биологии китов, однажды сказал: «Это как если бы разумные инопланетяне прилетели к нам из космоса, а мы, не сумев понять их языка, сварили бы их и съели»[106].

Жители Фарерских островов в Северной Атлантике ежегодно устраивают массовый загон гринд, который заканчивается бойней; после этого убитых гринд готовят и едят. В Тайдзи, в Японии, охотники ежегодно ловят и убивают сотни афалин, полосатых стенелл и серых дельфинов, белокрылых морских свиней и гринд. Загнав дельфинов на отмели, люди связывают их пучками за хвосты, цепляют к лодкам и волокут туда, где их будут забивать. Пока дельфинов тащат, они не всегда могут поднять голову к поверхности, чтобы вдохнуть, и многие тонут. По степени «гуманности» это примерно то же самое, что привязать кого-нибудь к бамперу грузовика.

Принятые в Японии правила забоя скота требуют, чтобы животное перед убийством было приведено в бессознательное состояние методами, которые «гарантированно минимизируют, насколько это возможно» любые страдания животного. Однако правила, применяемые к домашнему скоту, не относятся к китам и дельфинам: их добыча находится в ведении Агентства по рыболовству Японии, которое рассматривает этих животных исключительно как мешки с жиром, обладающие дыхалом. Сотрудники Агентства утверждают, что дельфины и киты конкурируют с человеком за пищу, а посему мы просто обязаны убивать и есть их – это всего лишь вопрос самозащиты. Прикрываясь таким оправданием, японцы торгуют дельфиньим мясом и живыми дельфинятами, продавая их в морские парки, океанариумы и дельфинарии как в Японии, так и в других странах. То есть так или иначе истинная причина всегда кроется в деньгах.

В действительности же киты помогают сохранению жизни в океане. Убивать их – значит убивать сам океан. Если оставить наконец китов в покое, это поможет океану нарастить воспроизводство рыбы и кальмаров, которые служат пищей и людям. Кашалоты ныряют на такую большую глубину, что выносят наверх многое, давно исчезнувшее из поверхностных слоев воды. Иногда перед тем, как нырнуть, они испражняются[107], вынося на поверхность накопленные на глубине соединения железа и другие вещества, возвращая их в освещаемые солнцем слои, где они питают одноклеточные организмы планктона. Эти плавучие клетки, усваивая питательные вещества, солнечный свет и диоксид углерода из воздуха, и создают зеленые океанические пастбища – первую ступень всей пищевой пирамиды Мирового океана. Собственно, все те летучие рыбы, которых мы встречали, и все те рыбы, которые охотились на них, и птицы, которые их хватали, – все они заполучали в состав собственных тел молекулы веществ, поднятых из глубин вечной ночи могучей силой Левиафана.

Если уж речь зашла о том, что киты и дельфины представляют какую-то угрозу человечеству, то стоит всерьез задаться вопросом: кто же кому угрожает и неужели только человеческие жизни и человеческие семьи имеют значение? Как писал Хэл Уайтхед, «если вы сравните относительный размер мозга, уровень самосознания, социальность и жизненное значение культуры, то китообразные окажутся… где-то между человекообразными обезьянами и человеком. Они полностью отвечают философскому определению личности»[108].

Левиафан, спермацетовый кит, кашалот – все это лишь ярлыки, закрывающие брешь в том месте, где живой мир сталкивается с очень несовершенным, еще только развивающимся эволюционным процессом, известным как человеческая эмпатия. Говоря по правде, нет такого названия, которое могло бы достойно отразить его величие. Не нуждаясь в обозначении на человеческом языке, это существо – с самой огромной в мире головой, самым объемным мозгом, исследующее мир самыми громкими звуками – ведет свое скрытое от посторонних глаз существование в полной самодостаточности, вдали от любых берегов, вне досягаемости для любых речей, заполняя дни общением с членами семьи и товарищами. Так было задолго до того, как первый человек произнес свое первое слово, и так оно остается по сию пору.

Уничтожение кита – чудовищный акт отрицания жизни и при этом лишь один из многих символов ненависти к миру, через которую до недавнего времени человек проявлял себя как биологический вид. Мы ввели в обиход бытовое название для косатки – «кит-убийца». Но едва ли оно подходит косаткам больше, чем нам самим. Сейчас мы научились ценить китов больше, чем когда-либо, и возможность увидеть их в природе приносит значительно больший доход, чем их уничтожение. В этом потакании нашему собственному эгоцентризму – самая верная надежда. Но даже если все человечество достигнет такой эмоциональной и интеллектуальной зрелости, чтобы полностью отказаться от всякого нанесения вреда китам, мы все равно рискуем потерять их в океане, заполненном пластиком, химикатами, рыболовными снастями и быстрыми, шумными, вооруженными опасными гребными винтами творениями наших изобретательных рук. Для китов, которым приходится конкурировать с вездесущим приматом за рыбу и кальмаров в море, настали трудные времена. Чем больше мы, люди, осваиваем мир, тем сильнее мы опустошаем его.

Разумеется, мы тоже много чего отдаем морю. Роджер Пейн, ученый, который сумел привлечь внимание людей к песням китов, вместе с коллегами годами обследовал разные моря, собирая образцы тканей китов со всех концов океана, чтобы найти ответы на вопросы, не дававшие ему покоя: могут ли стойкие токсичные химические вещества встраиваться в их организмы, и если да, то до какой степени и какой вред они причиняют. В 2019 году, выступая в программе радиостанции NPR «Живущие на Земле», Пейн объяснил, что пестициды и прочие ядохимикаты вымываются из почвы и «в конце концов попадают в океанскую воду, разведенные до очень слабых концентраций»[109]. Но уже на самой первой ступени океанической пищевой пирамиды крохотные одноклеточные скитальцы – диатомеи – начинают поглощать их, сохраняя в себе. Потом их поглощают мелкие организмы, питающиеся диатомеями. Эти организмы становятся добычей рыб и кальмаров. Их поедают рыбы и кальмары побольше, а тех, в свою очередь, заглатывают самые крупные хищники – тунцы и меч-рыбы, а также морские млекопитающие – дельфины и киты, поглощая вместе с ними и весь накопленный коктейль из токсинов в концентрированном виде, потому что, как объяснил Роберт, «жир способен накапливать множество ядов, поэтому токсины, попадающие в жир, достигают очень высоких концентраций»[110]. Киты вырастают крупнее даже самых больших рыб и живут дольше, а возможностей избавляться от этих вредных веществ у них совсем немного, так что со временем они накапливают значительно больше ядов, чем другие млекопитающие. Среди них и высокотоксичные полихлорированные бифенилы (ПХБ), которые широко применялись в производстве электрооборудования и, отличаясь исключительной устойчивостью к разложению, чрезвычайно распространились в природе, в том числе в живых организмах. Пестициды тоже по-прежнему в больших количествах попадают в водные системы с полей и садоводческих хозяйств. Ртуть – обычная примесь в составе угля – вместе с дымом от сгорающего растительного топлива попадает в воздух, а оттуда в воду и в ткани рыб. Изобретая все новые способы получить свет, пищу и тепло, мы отравили не только собственную жизнь, но и жизнь всех прочих существ на планете.

И все же у нас пока остались киты.

То, что Мэттиссон узнал о масштабах китобойного промысла в конце 1960-х годов, заставило его взглянуть на перспективы китов с крайним пессимизмом.

Все, что осталось от крупных китов, истребляется при всякой возможности, и нет сомнений, что мелкие киты продержатся достаточно долго, чтобы за это время последние из Левиафанов были уничтожены окончательно. Синий кит и так уже практически выбит полностью, а гладкие и горбатые киты весьма близки к этому[111].

С тех пор как Питер Мэттиссон написал эти слова, прошло еще полтора десятилетия, прежде чем коммерческий китобойный промысел в основном сошел на нет. И все же – да, сейчас он почти прекращен. И у Питера была возможность видеть, как на протяжении трех десятков лет численность горбачей и финвалов стала понемногу возрастать, а зыбкое положение синего кита понемногу укрепилось – по крайней мере, он пока уцелел. До сих пор, правда, синий кит все время уклонялся от встречи с Питером, хотя занимал одну из верхних строчек в списке его желаний. По просьбе Питера я помог ему устроить это свидание недалеко от побережья Калифорнии, где могучий Маттиссен, всегда заполняющий собой даже самое обширное пространство, встретился наконец с самым большим существом из всех, когда-либо живших на Земле. Повод был что ни на есть подходящий, хоть и запоздалый. А до чего он обрадовался бы, видя, как растет число горбатых китов, которые завели обыкновение летом проводить время прямо за линией прибоя напротив нашего пляжа, откуда хорошо видно, как они гоняют косяки рыбы, которым, в свою очередь, тоже дали наконец возможность понемногу восстанавливаться.

Так что же, выходит, Мэттиссон был неправ? И Мелвилл тоже, а до него – Ласепед? Нет, в свое время они не ошибались. А может, именно их предостережения прозвучали как раз вовремя. Может, они и спасли китов от нас. Только вот кто сумеет спасти нас, хотя бы отчасти, от нас самих?

Киты стали для нас первыми нефтяными скважинами, а гарпуны – первыми бурами. Китовый жир был источником энергии, он давал нам возможность освещать темноту и заставлял работать наши машины. Во времена Мелвилла появился другой источник энергии, на который одни люди начали посягать в ущерб другим. В наши дни нефтяные компании ловко «смазывают» правительства, подминая под себя океаны как свою собственность. Энергия по-прежнему достается нам путем грубого нарушения чужих прав владения. Ради нее мы меняем тепловой баланс Земли и кислотность океанов, затопляем побережья и усиливаем ураганы. Вопрос энергии всегда был вопросом морали. И борьба за энергию всегда поощряла аморальные действия. Пожалуй, вышло бы иронично, если б киты добились свободы, а мы погубили сами себя. Но пока конец этой истории остается неясным, и от нас зависит, каким он может стать. Истребление китов вплоть до почти полного их уничтожения наверняка привело к исчезновению значительной части их культуры. Невероятно печальный факт, и нам тяжело об этом слышать. Но есть и другая сторона, на которой нам стоит сосредоточить внимание: сейчас положение китов заметно улучшилось. И может статься, если мы поймем, как китам удалось пережить трудные времена, это поможет и нам самим пройти через непростые нынешние испытания.

Семьи

Глава десятая

Как бы неразумно ни вели себя животные, человек всех неизмеримо превосходит своим безумием.

ГЕРМАН МЕЛВИЛЛ. МОБИ ДИК

За последние шесть дней мы ни разу не видели китов. Сегодня попробуем поискать их семьи снова, используя все имеющиеся у нас человеческие возможности – глаза и уши, разум и сердце.

«Худший период за последнее время. Восемь лет такого не было», – жалуется Шейн.

Время, о котором он упоминает, когда они не видели китов целых 18 дней подряд, случилось тогда, когда в этих местах работали суда, использующие чрезвычайно громкие выстрелы из пневмопушек для обнаружения нефтяных месторождений под морским дном. Суда-разведчики способны генерировать десятки миллионов таких звуковых импульсов громкостью в 260 децибел. По всей видимости, кашалоты с их настолько тонко развитым слухом, что они способны уловить эхо от проплывающего в полной темноте кальмара, просто не в состоянии выносить подобный шум.

Одного напоминания о таких методах сейсморазведки достаточно, чтобы мое настроение стало мрачнее, чем сегодняшний темно-синий океан. В те дни, когда Авраам Линкольн стал президентом Соединенных Штатов, в некоторых местах вроде Пенсильвании нефть свободно сочилась из земли. Но теперь, когда мы уже исчерпали все легкодоступные нефтяные месторождения, времена изменились. Раньше люди убивали китов ради жира; сегодня мы убиваем китов просто ради того, чтобы посмотреть, где добывать оставшуюся нефть. Не так давно 75 ученых-океанологов написали открытое письмо, протестуя против продолжения нефтяной сейсмической разведки у восточного побережья США. Вот выдержка из этого письма:

Исследования показали, что подобные методы геологоразведки нарушают ключевые аспекты кормодобывающей и репродуктивной деятельности синего кита и других уязвимых видов крупных китообразных на обширных акваториях. Показано, что сейсмическая разведка вызывает перемещения промысловых видов рыб, вследствие чего уловы многих рыболовных предприятий резко снижаются. Кроме того, работа пневмопушек также становится причиной повышенной смертности икры и мальков рыб, вызывает потерю слуха и другие физиологические нарушения, препятствует брачным акустическим взаимодействиям взрослых особей и снижает способность реагировать на угрозы со стороны хищников, что в целом вызывает большую тревогу из-за потенциальных массовых вредоносных влияний на популяции рыб. Показано, что работа пневмопушек и другие низкочастотные шумы влияют на личиночное и эмбриональное развитие некоторых беспозвоночных, например морских гребешков. У чрезвычайно уязвимых, находящихся на грани исчезновения морских черепах… наиболее чувствительная часть слухового диапазона приходится на те же низкочастотные интервалы, на которых максимально сконцентрирована энергия большинства пневмопушек[112].

Чтобы немного поднять нам настроение, я говорю Шейну, что, может быть, стоит прекратить прослушивать водные просторы без малейшего признака китов, чем мы занимались последние дни.

«Давай лучше поищем китов в нашей самой первой точке», – предлагаю я.

И вот мы отправляемся в самую первую точку, опускаем в воду гидрофон и…

Шейн вслушивается. И указывает пальцем на юго-запад.

Потом передает мне наушники. Вот они – ясные и громкие щелчки трех или четырех кашалотов, пробивающиеся к нам из черной глубины.

«Ух ты, – говорю я. – Здорово. И почему мы ни разу не сделали этого за минувшие шесть дней?»

Мы двигаемся на юго-запад километра полтора. Шейн снова слушает и говорит: «Теперь здесь тихо».

Должно быть, киты поднимаются к поверхности. Мы напряженно всматриваемся в морскую рябь, в слепящие россыпи миллионов зеркальных бликов, высматривая среди них белесое облачко.

Студент и соавтор Шейна, француз Фабьен Вивье, негромко замечает: «Фонтан в той стороне».

По его прикидкам – где-то в километре. Но никто из нас не…

«Ты уверен, что видел фонтан?» – допытывается Шейн. «Сто процентов».

Мы направляемся туда, куда он указывает. Никаких следов.

Но стоит нам заглушить мотор и снова начать слушать, как в наушниках обнадеживающе щелкает: киты есть, они с разных сторон от нас. Шейн слышит двух впереди, еще трех или четырех – ближе к берегу. И произносит несколько загадочно: «Слишком много китов даже для моих мечтаний».

Затем он выражает надежду, что нас не ввели в заблуждение малые косатки.

«В каком смысле?» – «Они делают "з-з-з-клик". Но на большом расстоянии жужжание можно не услышать, ясно различим только щелчок».

Неужели мы в самом деле потеряли кашалотов, которых так хорошо слышали в первой точке, из-за того что стадо Pseudorca сбило нас со следа?

«Бывает. Не в первый раз». И вдруг: «Вон там!»

Теперь никаких сомнений: это фонтан кашалота.

«Хорошо, – Шейн поворачивается к Дэйву. – Давай помалу вперед».

Мы разгоняемся, и вскоре Дэйв тоже кричит: «Фонтан!» – и еще один кит всплывает неподалеку.

Вопрос только: кто именно? Шейн надеется, что это кто-то, кого мы в нынешнем сезоне еще не видели. «Спинной плавник довольно крупный».

Сказать, что у кашалота «крупный» спинной плавник, – все равно что назвать новорожденного китенка «маленьким»: тут все очень относительно. На самом деле спинные плавники у кашалотов по сравнению с другими китообразными совсем крохотные. Но все равно это важный признак. Когда же кит поднимает хвост, Шейн явно озадачен:

«Да кто же ты, черт побери?»

Фабьен кричит в третий раз: «Фонтан!» Говорит, где-то совсем далеко. Теперь в его словах никто не сомневается.

Пробыв под водой почти час, кит всегда делает первый вдох-выдох внезапно и очень мощно. Но сейчас он так далеко от нас – километрах в двух, наверное, – что я едва вижу плывущий над морем клочок пара.

Те два кита, что были перед нами, поближе, тоже показываются на поверхности, примерно в 400 метрах друг от друга.

«Двигай понемногу к тому, что поближе».

Мы заводим мотор и медленно плывем по колеблющимся серебристым бликам. Лучи утреннего солнца скачут по волнам, превращая каждую морщинку на воде в россыпь ярких блесток. Над этим мерцанием в невысокой полосе тумана виднеются наклонные фонтаны, выдыхаемые китами. Мы занимаемся наукой, словно погруженные в тропический сон.

Одинокая рыбацкая лодка, спешащая куда-то, замедляет ход. В ней двое. Один из рыбаков энергично размахивает руками над головой, привлекая наше внимание. Можно подумать, что он подает сигнал бедствия, но нет: он показывает нам на второго кита. Мы машем в ответ, давая понять, что уже заметили обоих.

Шейн улыбается: «Как мне нравится, что эти ребята стараются для нас».

Ближайший кит исчезает из виду.

Мы потихоньку приближаемся к киту, на которого указали рыбаки. Еще пару минут он продолжает выдыхать отработанный газ и накачивать кровь новым запасом кислорода.

Кашалот выгибает спину горбом и устремляется вперед, подгибая голову. Его хвост вертикально вздымается, с него стекает морская вода. На краю одной лопасти – хорошо заметная полукруглая выемка.

«Очень он знакомо выглядит, этот хвост у последнего кита».

Так кто же он?

Похоже, мы слышим здесь всего восемь китов. Шейн пытается определить, кого именно, по хвостам, которые мы успели сфотографировать.

Всегда, когда мы в море, Шейн полностью поглощен работой. Он должен быть уверен, что его коллеги отметят и зафиксируют необходимое и запишут все звуки, которые он считает важным записать. А еще что дрон всегда будет наготове, если появится возможность для аэросъемки, в частности чтобы оценить физическое состояние китов. И что метки на присосках тоже окажутся под рукой на случай, если море будет спокойным и нам удастся подобраться к китам совсем близко. И что у всей команды будет бодрое настроение, и что всем хватит воды и еды, чтобы подкрепиться. Иными словами, он одновременно и ученый, и организатор, и наставник, так что его внимание всегда сосредоточено на работе, вплоть до мелочей.

Но бывают особые моменты. Молчаливые перемещения от одной точки прослушивания до другой. Или дни без китов. И в такие моменты, когда Шейну не надо играть роль деятельного организатора или когда вокруг нет ни одного кита, за которым можно наблюдать или которого можно слушать, его охватывает беспокойство. Всегда есть вероятность, что киты, которых он так хорошо знает, перестанут сюда возвращаться. Вероятность, что пронизанное звуками море наполнится тишиной. Что все эти семьи, каждая из которых уникальна, начнут исчезать одна за другой. Что труд его жизни окажется не переходом по мосту, ведущему к более глубокому пониманию мира китов, а всего лишь прогулкой по доске над удушающе пустынным океаном. И это будет означать конец.

Тот кропотливый учет рождений и смертей, который давно уже ведет Шейн, не дает никаких гарантий, что его опасения беспочвенны.

«Ну вот, – подает голос Фабьен, – три кита за десять минут. Неплохой выходит денек!»

Шейн, прищурившись, вглядывается в морскую зыбь: «Думаю, это… семья "R". Нужно послушать их коды».

Меньший клан, куда, наряду с немногими другими, входят семьи «R» и «K», использует опознавательную коду из пяти щелчков с относительно длинными равными интервалами между ними – не такую, как «раз, два, ча-ча-ча», служащую позывным для большего клана, к которому принадлежат остальные местные семьи.

Мы смещаемся на небольшое расстояние. Направленный гидрофон отправляется под воду. Наушники работают.

Сейчас все кашалоты внизу – кормятся, прощупывают водную толщу исследовательскими звуковыми лучами, посылают свои размеренные пять щелчков по всему окружающему океану.

«О-о-о – жужжание. Гонится за кем-то! – Шейн поворачивает шест гидрофона, машет рукой. – Большая их часть движется вон туда».

Я стараюсь представить себе, что сейчас происходит там, в нескольких километрах от нас на глубине в сотни метров. Однажды, будучи на Багамах и увидев вблизи афалин, я как будто подглядел миниатюру из жизни китообразных, наделенных эхолокацией. Вооружившись масками и трубками для ныряния, мы с исследовательницей Дениз Хёрзинг соскользнули в прозрачную воду морского участка глубиной около 10 метров, где четыре дельфина добывали рыбу, которая сидит на дне, полностью зарывшись в песок. Поводя головами вперед-назад прямо над поверхностью песка, дельфины чем-то напоминали живые миноискатели, прощупывающие морское дно. Я мог ясно слышать, как жужжат их сонары. Пару раз в минуту кто-нибудь из них вдруг нырял рылом в песок, выхватывая и жадно глотая рыбину, которую не могла спасти даже самая тщательная маскировка. Я наблюдал, как работает их похожий на рентген звуковой «миноискатель» – несомненно, самое совершенное охотничье оружие во всем океане. И пока они лениво плыли, без усилий собирая добычу, я откровенно восторгался этой их суперспособностью.

По словам Шейна, большинство китов направлялись куда-то сюда. Но сейчас, когда мы на месте, я ничего не слышу. Правда, прошел почти час с того момента, как киты ушли вниз, так что, возможно, они уже поднимаются.

«Ладно, тогда смотрите фонтаны».

Минута утекает за минутой.

И тут капитан Дэйв вдруг сообщает:

«Вон там! Выпускает фонтан!»

Размеры кита впечатляют даже Шейна.

«Только подумать, какие изменения пришлось видеть киту такой величины», – размышляет он вслух.

Спустя еще несколько минут, заново насытив кровь кислородом, грандиозная самка выгибает спину горбом, вздымает хвост – и исчезает.

«Я точно знаю этого кита, – уверенно говорит Шейн. Задумывается, пробегая по своему мысленному каталогу хвостов кашалотов: – Я только пока не совсем уверен».

Тем временем, повертев шест с гидрофоном, мы обнаруживаем трех китов далеко-далеко внизу. Шейн жестами показывает, как они движутся, расходясь под 45 градусов друг от друга. Они прокладывают путь в трехмерной толще океана, а мы болтаемся здесь, наверху, застрявшие в плоскости морской равнины.

Двигаясь в их сторону, мы попадаем в полосу крутых волн, и всякий раз, когда мы налетаем на очередную волну, нас окатывает брызгами – я тут же вымокаю с ног до головы. Но вода довольно теплая, так что под изнуряющим полуденным солнцем это даже приятно.

Мимо проносятся три бурые олуши и две качурки.

Два кита всплывают вместе перед нами, выбрасывают белые флаги фонтанов. А потом отдыхают бок о бок.

Шейн указывает на главную особенность того, чему мы являемся свидетелями:

«В огромном океане держаться друг рядом с другом – это нечто совершенно незаурядное».

В самом деле, в почти бесконечном трехмерном пространстве океана – даже в четырехмерном, если добавить время, то есть все те годы, пока киты плавают, – «их выбор – быть рядом друг с другом». В этом-то и кроется самая суть: решение быть рядом требует особых усилий и настойчивости; оно осознанно и произвольно, оно основано на непрестанном стремлении и старании. И на чувствах.

Когда эти двое вместе поднимают хвосты и соскальзывают в глубину, между ними начинается обмен кодами.

«Один плюс один плюс три», – стенографирует их «переговоры» Шейн. То есть «раз, два, ча-ча-ча».

Значит, киты – из большого клана. Но это позволяет исключить лишь горстку семей, входящих в меньший клан. То есть они могут быть кем угодно из всего большого клана, насчитывающего добрых полторы дюжины семей.

В 11:05 снова показывается первый кит, которого мы видели утром. Взрослая самка, она заваливается на бок и описывает небольшой полукруг, а когда она выставляет на поверхность хвост, мы видим на одной из лопастей ту же характерную выемку, которую приметили раньше. Но мы все еще не можем ее опознать.

Шейн считает, что ее маневр – поворот на пол-окружности – означает, что она слушает китов, находящихся внизу, то есть ориентируется на них.

Она выгибается, заныривая на небольшую глубину (не задирая хвоста), и делает под водой рывок метров на двести. Когда она снова показывается на поверхности, рядом с ней мы видим еще одного кита. Значит, Шейн угадал правильно.

«Нашла своего родственника», – говорит капитан Дэйв.

«Да кто же они, эти киты?» – продолжает мучиться Шейн. Похоже, вопрос уже совсем извел его.

Еще через несколько минут они поднимают хвосты и уходят на глубину – как всегда грациозно и профессионально, словно постигшие дзен в искусстве жизни.

Изучив сделанные снимки, Шейн через некоторое время делает вывод, что мы все утро ходим по пятам за семьей «L». Тайна раскрыта.

Но час спустя добавляется новая тайна, когда выясняется, что Шейн вроде бы слышит какую-то другую семью к северу от нас.

Я тоже улавливаю щелчки этих новых китов, но они едва различимы; мне приходится сосредоточиваться изо всех сил, чтобы выделить их из мешанины прочих звуков – плеска волн, высоких свистов дельфинов, отдаленного рокота судовых двигателей и визга рыбацких моторов.

И вот мы покидаем семью, за которой следовали до сих пор, и предпринимаем попытку отыскать и опознать китов, которых услышали только что.

Я вдруг снова начинаю думать о том, до чего огромен океан. Он достаточно велик, чтобы разные странствующие группы китов могли выбирать – стремиться им друг к другу или друг друга избегать. И в то же время океан мал… Достаточно мал, чтобы киты, преодолевающие пути в тысячи километров, могли проводить время здесь, вместе, и при этом знать, кто есть кто вокруг них. А еще океан, который порой кажется человеку таким суровым, пустым и коварным, снова предстает перед нами средоточием жизни.

Проходит всего несколько минут – и перед нами выныривает кит. Выпускает фонтан, дышит, раскуривает свою ежечасную трубку мира.

Мы медленно приближаемся к нему.

Оказывается, он здесь не один. Мать, а с ней подросший детеныш пяти или шести лет. Они держатся так близко, что иногда касаются один другого, и дышат в такт.

Друг для друга они означают все. Они ныряют: мать – вертикально вниз, подняв хвост, а китенок лишь выгибает спину и тоже скрывается из виду.

Шейн включает наушники, следя за их звуковым общением.

«Мама разговаривает с маленьким».

Я слышу, как щелчки коды стихают, сменяясь эхолокационными сигналами, когда самка переходит в охотничий режим.

Слова «мама разговаривает с маленьким» продолжают вертеться у меня в голове. Хотел бы я знать, что киты говорили друг другу, когда их били гарпунами по всем океанам, в те дни, когда целые семьи гибли полностью или когда от них оставались лишь несколько подранков и обреченных на смерть сирот. То же самое сейчас происходит со слонами. И с жирафами. Со львами, носорогами, орангутанами… Мы, люди, меняем условия жизни почти всех существ на планете, причем зачастую так быстро, что слишком многие виды не могут этого выдержать. Мы сводим леса, вызываем таяние ледников, распахиваем луга и степи, провоцируем масштабные пожары, осушаем реки, губим коралловые рифы – одним словом, уничтожаем среды обитания вместе с теми, кто их населяет, – и из-за этого численность диких животных меньше, чем когда бы то ни было, и повсеместно продолжает уменьшаться. Мне кажется, что вывод ужасен: человеческий вид сам сделал так, что оказался несовместим с остальной жизнью на Земле.

На планете, где киты разговаривают со своими детьми, мы могли бы обходиться и с самими собой, и со всеми остальными существами в мире гораздо лучше. Мы – единственный вид, создающий проблемы глобального масштаба. Хорошо бы на свете был еще какой-нибудь вид, который мог бы их решить. Киты умеют различать друг друга, потому что разные их группы по-разному научились отвечать на вопрос: «Как нам жить там, где мы живем, наилучшим образом?» Так почему мы сами не задаемся таким вопросом?

И если они все погибнут, что это будет значить для нас? Станем ли мы скучать по ним? Или случится то, что пугает меня сильнее всего, – для большинства людей их исчезновение будет значить меньше, чем внезапно погасший свет? Отсутствие света люди заметят. А отсутствие китов?

И все же жизнь пока существует, и чуть-чуть времени еще есть. И есть много людей, которым не все равно. И благодаря этим людям, стоящим на своем, в мире по-прежнему остаются киты. И немного диких уголков, не изуродованных человеком. Впрочем, отчасти это и есть свойство жизни – существование на грани, при неравных шансах. И, возможно, борьба за ее сохранение и должна быть непростой.

Шейн снова оглядывает океан.

«Всегда так радостно видеть незнакомых китов», – говорит он, но его голос дает понять, что он чего-то недоговаривает. Через пару мгновений он добавляет: «Но и разочарование тоже есть. Мне бы очень хотелось увидеть Фингерс и Диджит из "Семерки". Но это не они».

Именно с семьей «Семерка» он провел больше всего времени, так что эти кашалоты стали самыми изученными в мире. Шейн умолкает на некоторое время.

«Похоже на то, что это первый год, когда мы не видим никого из "Семерки", – говорит он потом. – Ни Пинчи, ни Фингерс. Печально».

Он поворачивается ко мне.

«Странный он, нынешний год. Погода странная. И киты ведут себя необычно. Многие из тех кашалотов, которых мы сейчас видим, не попадались нам уже долгое время. Семью "L" мы не встречали лет десять, а на этой неделе наблюдали их уже дважды. Семью "T" видим впервые за семь лет. И мне хочется спросить их: "Чем вы занимались? Я вот защитил диссертацию, у меня родились двое детей. А где были вы?"»

Шейн размышляет вслух, не означает ли прибытие новых китов то, что старые знакомцы ушли из этих мест. А то и вовсе сгинули.

Они способны преодолеть 80 километров всего за один день; за пять лет они могли побывать практически где угодно. Могли оставаться поблизости, у Гренады, – или проделать путь через Атлантику к берегам Африки. Вдруг они ищут хорошо знакомый им океан, где они знают, как жить? Или просто пытаются вернуться в привычное место, потому что погода ведет себя странно?

«Когда я давал имена этим китам, я надеялся, что буду наблюдать за ними всю жизнь, пока работаю. Я предполагал, что Тамб и Энигма останутся здесь всегда, пока я сам выхожу в это море. Что мы будем возвращаться вновь и вновь и встречать знакомых китов. Каждый год для нас самая большая радость – снова видеть китов, с которыми расстались в прошлом сезоне. Скажем, снова встретить семью "R" и узнать, как Рэп, Райот и Рита продержались с тех пор, как мы расстались с ними. Ну а сейчас приходится признать, что я, скорее всего, их не увижу», – говорит он, бросая на меня быстрый взгляд.

Я спрашиваю, кто из китов, рождение которых он наблюдал, не дожил до сегодняшнего дня.

«О, – вздыхает он. – Список длинный. И очень печальный. Когда мы только начали наблюдать за "Семеркой", у Фингерс был детеныш, Тамб. Но когда мы вернулись сюда на следующий год, оказалось, что Тамба уже нет в живых. Мы знаем, что выживают не все. Потом у Мистерио родилась Энигма. Энигма мне очень нравилась, мы проводили с ней много времени. Она и ее кузина Твик подплывали к нашей лодке, пока взрослые кормились на глубине. Я правда очень ждал встречи с ней, но она пропала. Зрелые самки тоже погибали. Пазл-Пис, например, которая была здесь с девяностых, погибла. Квазимодо, Мистерио тоже уже нет в живых. Из прежней "Семерки" остались всего трое. Вот, в одной только семье, за которой мы наблюдали ближе всего: Тамб родился и умер; Энигма родилась и умерла. Я принял ее смерть очень близко к сердцу. Твик тоже умерла. Диджит так и таскает на себе снасти, в которых запуталась. Итого четыре детеныша в семье из пяти взрослых. Катастрофа».

Потери кашалотов и скорбь Шейна обретают новый смысл, когда он поясняет:

«Никто никогда не следил за судьбой отдельно взятых семей кашалотов на протяжении десятилетия. Мы были первыми. И когда потом мы взглянули на собранные данные, оказалось, что двенадцать семей из тех шестнадцати, которые мы наблюдали чаще всего, за это время уменьшились. Каждый третий китенок не доживает даже до года. А взрослые тем временем стареют. Все здешние семьи… Они вымирают».

При этом, напоминает мне Шейн, каждый кит имеет значение не просто как отдельная особь, но и как сосуд знаний: «Когда молодые киты гибнут, мудрость их бабушек рискует исчезнуть бесследно».

И вот в чем он совершенно категоричен: «Каждый кит – единственный в своем роде и занимает уникальное место в социальной сети. Если исчезнет Пинчи, ее нельзя будет просто взять и заменить на Фингерс».

Каждый кашалот имеет значение для других связанных с ним особей, и смерть каждого оказывает влияние на тех, кто его пережил. Отношения между китами создают дополнительный слой в устройстве их жизни. А следовательно, и смерть тоже приобретает дополнительный смысл.

Так что на кону не только численность. Речь идет не о популяции, не о разнообразии или даже культуре. Речь идет о способах существования. Какие древние хранилища памяти при этом опустошаются, какие богатейшие картотеки жизни уничтожаются? Иными словами, на кону оказываются целые сообщества личностей, которые сознают себя в мире благодаря тому, что знают друг друга. Каждый кит – это узел в сложной сети социальных отношений. Одни играют определенные роли внутри семей, другие – между семьями. И, как объяснил мне Шейн, сеть социальных связей «очень страдает при утрате каждого узелка». Так что правильнее задаться не вопросом: «Как избежать гибели еще одного кита?», а вопросом: «Как бы нам не потерять еще и Пинчи?»

Снижение численности кашалотов началось в 2009 году. Что тогда изменилось? Похоже, дело не в пище. Перед тем как нырнуть, киты испражняются на поверхности. Частота их дефекации в этом участке океана в два раза выше, чем где-либо еще, так что, по-видимому, пищи им хватает, и едят они хорошо.

«Им приходится сталкиваться с тем, что они живут практически в урбанистических условиях, – говорит Шейн, – в непосредственной близости от людей».

Что это означает? Загрязнение, пестициды, круизные лайнеры, грузовое судоходство, высокоскоростное паромное сообщение. А еще пластик, который заглатывают киты, и рыболовные снасти, в которые они попадаются.

«Мы сильно усложняем им жизнь, – замечает Шейн. – Мы вынуждаем их тратить больше сил на то, чтобы добывать пищу, взаимодействовать с семьей и избегать множества проблем, которые мы им создаем».

За последние три года четыре из известных Шейну китов пострадали от рыболовных снастей. Два из них – детеныши. Китенок по имени Тёрнер запутался в креплениях устройства для привлечения рыбы. Его мать Тина, судя по всему, пыталась помочь ему. И беда не только в том, что она опоздала – Тёрнер уже утонул, – но и в том, что, силясь вызволить его, Тина сама застряла. При этом она так билась, чтобы вырваться из западни, что сломала себе челюсть. Спасатели успели освободить ее, но с тех пор ее никто не видел.

И вот еще чем поделился со мной Шейн: судя по имеющимся у него данным, численность местных, карибских, китов снижается примерно на 4 % ежегодно. Если темп вымирания сохранится, то за ближайшие 12 лет те 16 семей, которые обычно встречаются в этих местах, сократятся до одного-единственного кита или исчезнут совсем. И мы даже не знали бы о потенциальной утрате этого сообщества кашалотов, если бы не Шейн, который работает с ним. И, если подумать о других местах в мире, кто еще из китов сгинет навсегда, только уже незаметно для нас?

Я сам видел китов со шрамами и ранами, нанесенными корабельными винтами. И не раз видел на берегу китов, которые погибли от травм, вызванных сильными ушибами. Современные сухогрузы и танкеры такие огромные, что люди на борту могут и не заметить, что их корабль ударил кита. Времена, когда разъяренный кашалот потопил «Эссекс», остались далеко в прошлом.

На Филиппинах на берегу нашли обсохшего клюворыла длиной 4,5 метра, в желудке которого скопилось 8,5 килограмма пластика. Эти трупы дельфинов и китов на пляжах напоминают отчаянные письма в бутылках: «Ваш мир убивает наш мир».

И вот еще что: так удачно получилось, что многолетнее изучение уровня гормонов стресса у китообразных захватило и 2001 год. После терактов 11 сентября, когда судоходство по всему миру было приостановлено, уровень кортизола (основной показатель стресса) у китов резко снизился[113]. Вывод: нормальная интенсивность судоходства в наше время держит китов в постоянном напряжении.

«У меня это просто не укладывается в голове, – признается Шейн. – Выходит, что мы, упрощая собственную жизнь, все время осложняем жизнь китам. Они ничем такого не заслужили».

Я спрашиваю, как Шейн думает, понимают ли киты, что их становится все меньше, что они переживают кризис.

Его ответ звучит как загадка: «Какова роль традиционного знания, когда дела начинают идти плохо?»

Он предлагает мне подумать: что означает, когда группа китов покидает обжитое место, как, например, сделали кашалоты Галапагосских островов? В конце 1990-х кашалоты из кланов «Регулярный» и «Плюс-один» начали уходить из обжитых мест. К 2000 году все эти группы полностью переселились на довольно большое расстояние – к побережью Чили или даже еще дальше, в Калифорнийский залив[114]. Возможно, то большое стадо кашалотов с новорожденным детенышем, которое я видел в северной части этого залива, было как раз из тех, галапагосских, забравшихся так далеко.

В следующее десятилетие кашалотов около Галапагосов почти не видели. А в 2011-м они появились снова – и сразу много, около 460 особей[115]. Вот только это были совершенно другие киты. Ученые, наблюдавшие «смену караула», опубликовали исследование под названием «Культурный переворот среди галапагосских кашалотов». Они обнаружили, что сотни этих новых китов принадлежали к двум другим кланам («Короткий» и «Четыре-плюс»), которые были известны по Тихому океану, но вблизи Галапагосских островов никогда не встречались.

Что это – подтверждение или опровержение идеи Шейна о том, что культура китов есть ответ на вопрос, как мы живем здесь? Зависит от того, почему именно прежние кланы покинули Галапагосы. Потому что они действительно пришли к своим особым ответам, как правильно жить в галапагосских водах. Ранее мы уже обсуждали, что «Регулярные» держались ближе к береговой линии и следовали ее изгибам, преодолевая за день меньшее расстояние, а представители клана «Плюс-один» прокладывали свой маршрут напрямую, дальше от берегов. И та и другая стратегия имели свои преимущества и недостатки в зависимости от того, какие условия складывались в океане. Почему же кланы ушли? Может быть, вслед за меняющимися условиями, которые они полагали благоприятными? Шейн говорит: «Вероятно, они рассудили так: "Пора перебраться в другое место, которое лучше приспособлено к тому, что мы умеем делать, чем оставаться здесь, где все меняется"».

Их океан действительно изменился. Частота Эль-Ниньо, при котором запасы пищи оскудевали, становилась все выше, и популяции крупного кальмара Гумбольдта дали всплески численности значительно севернее тех мест, где они процветали раньше. Но тогда почему же спустя 10 лет после того, как прежние киты ушли, другие киты – причем только другие – сочли галапагосские воды пригодными для жизни?

Мне хочется дожать Шейна, и я спрашиваю его, действительно ли кашалоты способны обсуждать и находить общее решение, скажем о переселении.

Загнанный в угол, Шейн не говорит ни да ни нет; его ответ оказывается значительно интереснее:

«При их необычайно сложной социальной жизни исключить вероятность этого нельзя. У них очень много связей, и на самых разных уровнях. Не забывай, одна из причин возникновения разных культурных групп кашалотов заключается в возможности кооперации. Когда животные покидают свой исходный ареал обитания, они знают: "Это место нам больше не подходит". И еще: даже для того, чтобы совершить нечто подобное, скажем просто решить уйти в другое место, все равно должна быть какая-то передача сведений от одного поколения к следующему. Необходимо знание о том, как должно быть и что делать, если ситуация ухудшается».

Море, которое эти животные исследовали и освоили, море, жизни в котором они научили своих отпрысков, может стать другим – не тем, в котором они умеют существовать. И по мере того, как мир меняется все быстрее и быстрее, не окажутся ли правильные знания китов неправильными? Они сумели пережить появление людей, распространение их цивилизации, их агрессивный натиск. Но что, если теперь жизнь, которую всегда вели киты, оказалась несовместимой с произошедшими переменами? Вот вопросы, ставшие главными в наше время.

«Если, так сказать, библиотека инструкций, по которой кашалоты всегда жили в этих местах, окажется утрачена, – говорит Шейн, – то, пусть даже сюда прибудут переселенцы, им придется на собственном опыте выяснять, как правильно жить здесь, в Карибском море».

Удастся ли им найти ответ? Одна волчья семья, обитающая на горе Денали, на Аляске, – стая Токлат[116] – изобрела особый способ охотиться на местный вид диких копытных – тонкорогих баранов. Волки научились перекрывать баранам путь к бегству, взбегая им наперерез по склону, а потом сгоняя их вниз. Никакие другие стаи так не охотились. После того как люди убили взрослую пару и двух ее потомков, освоивших этот метод, шесть самых молодых волков, которые были еще слишком малы, чтобы учиться охоте на крупную добычу вместе со старшими, перешли на зайцев; добывать баранов они даже не пытались. Джим и Джейми Датчер так написали в книге «Мудрость волков» (The Wisdom of Wolves): «Этот аспект культуры стаи был полностью утрачен, стертый с лица земли парой пуль и капканов, и, возможно, никогда уже не вернется».

Но культура способна воссоздаваться – по крайней мере, иногда такое случается. Эколог Ари Фридлендер рассказал мне, что в Антарктике горбатые киты, восстанавливающие численность после опустошительного интенсивного промысла, заново научились методу пузырьковых сетей, охотясь небольшими группами – по двое или по трое. Фридлендеру и его коллегам удалось наблюдать стремительное распространение этой охотничьей техники среди китов в реальном времени.

«И человеческая культура, и любая другая, – напоминает мне Шейн, – представляет собой набор решений проблемы выживания. Если вы лишаетесь знания о том, как вести существование в Карибском море, вы получаете огромную дыру в общей картине. Если клан теряет большое число семей, исчезает вся картина. Весь вид лишается способности к преуспеванию. А если уничтожить достаточное число видов – то и Марс колонизировать не придется. Земля станет такой же мертвой».

Международный союз охраны природы производит оценку состояния тысяч популяций множества разных видов. Вот что говорят его эксперты о кашалотах:

Для кашалота, при максимальной скорости прироста его популяции около 1 % в год, восстановление численности после ее сильного снижения значительно затруднено. Кроме того… кашалоты накапливают в тканях много ядовитых химических соединений, шумовой фон океана возрастает, рыболовный промысел часто приводит к гибели кашалотов, и затяжные последствия массового истребления китов, разрушительные для социальных связей, могут значительно затруднять восстановление этого очень социального вида. Некоторые региональные популяции кашалотов переживают упадок… Популяция кашалотов в юго-восточной части Тихого океана… имеет чрезвычайно низкий коэффициент воспроизводства (вероятно, ниже необходимого для поддержания численности), что предположительно вызвано разрушением социальной структуры из-за интенсивного промысла… В Антарктике кашалоты не демонстрируют какого-либо существенного или статистически значимого прироста[117].

Итак, что же у нас есть? Столкновения с судами, опасные снасти повсюду, загрязнение, изменения в океане, конкуренция с рыболовами и пластиковый мусор. А еще у нас есть Шейн Геро.

Не так давно Шейна посетила Сильвия Эрл, прославленная исследовательница и защитница океана. Рядом с Сильвией всегда ощущаешь резонирующую энергию великой души. Она и ученый, и духовный лидер, и придворный шут, с ухмылочкой носящий титул Ее Глубочайшее Величество. Ее поведение исполнено простоты, и в то же время в ней постоянно ощущается сдерживаемый праведный гнев. Телом она меньше большинства окружающих людей, но ее личность – яркая, лучезарная, переменчивая – вмещает в себя едва ли не всю жизнь. В свои восемьдесят с лишним она по-молодому энергична и напориста, и создается впечатление, что ею движет страсть настолько чистая, что она, наверное, выжигала бы все вокруг, не будь ее носительница такой по-эльфийски хрупкой.

Ее Глубочайшее Величество нанесла Шейну визит вместе с людьми из съемочной группы. Они собирались снять Сильвию в воде вместе с кашалотами. И Шейна это весьма беспокоило, потому что он вроде как уже выстроил с китами некоторое взаимопонимание: они знали, чего от него можно ожидать, и он никогда не вторгался в их личное пространство. (В этой инстинктивной сдержанности Шейна нет ничего неоправданного. Одна самка по имени Скар была известна своей доверчивостью и любознательностью. Но однажды Шейн стал свидетелем, что произошло, когда дайверы с другого судна несколько злоупотребили этой доверчивостью, решив подобраться к Скар ближе, чем на комфортное для нее расстояние. С тех пор Скар решила, что с нее довольно, и стала держаться от людей подальше. «Это был печальный день», – вспоминает Шейн.)

Когда несколько лет назад сюда стали возить туристов на ныряние с китами, бизнес держался в основном на любознательности одной определенной группы кашалотов. Шейна беспокоило, что дайверы могут излишне отвлекать их от их собственной жизни и собственных нужд. «Если какой-нибудь кит предпочитает избегать вас, это означает, что ему нужно время, чтобы посмотреть на вас, привыкнуть к вам. Но мы не умеем как следует ценить время. Ни свое собственное, ни время других людей; где уж нам осознать, сколько времени дикие животные тратят только на то, чтобы терпеть нас».

Так получилось, что с Сильвией Эрл они встретили хорошо знакомого кита из «Приборной» семьи. От команды Шейна самка по имени Кэн-Оупенер привыкла ожидать, что лодка подойдет на почтительное расстояние и с нее в воду опустят гидрофон.

«Кэн-Оупенер превратила это в своего рода игру. Сначала она поджидала нас на расстоянии примерно в длину своего тела, а когда лодка начинала двигаться в ее сторону, делала выдох и поднимала из воды голову. Потом, когда мы опускали гидрофон, она осторожно пыталась взять его в пасть, заставляя команду играть в "Спрячь гидрофон от кита". После этого Кэн-Оупенер принималась медленно плавать кругами, переваливаясь с боку на бок и рассматривая всех, кто находился в лодке. Конечно, здорово быть объективным ученым, – говорит Шейн, – но, когда с тобой играет кит, заглядывая тебе в глаза, устоять нельзя – ты сам начинаешь вертеться в лодке, не отрывая от него взгляда». Но вот чего Кэн-Оупенер никак не могла ожидать от команды Шейна, это что люди начнут прыгать в воду.

«Я просто ужасно переживал, – рассказывает Шейн, – что фотограф-дайвер будет отнимать у Кэн-Оупенер ее драгоценное время. Знаешь, я ощущал это как предательство того, к чему сам приучил китов».

Ничего плохого в тот день не случилось. Проведя немного времени с кашалотами, люди дружно отправились ужинать на яхту, на которой прибыла Сильвия. И пока Шейн рассказывал о своей работе с китами, Сильвия была необычно молчалива.

Позже, уже наедине, Сильвия повернулась к Шейну и сказала:

«Ты ощущаешь бремя доверия, которое киты оказывают тебе».

Сейчас, когда Шейн передает мне эти ее слова, на его глазах выступают слезы. Всего одной фразой, признается он, Сильвия объяснила ему, почему он здесь. Каким-то образом он всегда это чувствовал, но до сих пор так и не смог осознать свои ощущения, сформулировать их.

Едва добравшись до берега, он немедленно позвонил жене. Она ответила и по его голосу сразу поняла, что он плачет.

И он сказал: «Наконец-то я понял».

А она сказала: «Расскажи мне, что случилось».

И он поведал ей, как точно Сильвия заметила, что, обладая привилегией проводить так много времени в обществе кашалотов, он чувствует себя обязанным оправдывать их доверие.

«Я их должник, – объясняет он мне сейчас, – и чтобы заплатить свой долг, я обязан говорить от их имени. Делиться с людьми их историями. Выступать в их защиту, бороться за их существование. Люди ведь ничего не знают ни об их семейной жизни, ни о том, как они заботятся друг о друге, как поддерживают своих, как ладят с матерями, братьями и сестрами… Киты слишком важны для меня, чтобы я мог позволить себе потерпеть неудачу, – его глаза снова увлажняются, и он отводит взгляд. – Вот этим всем мы и займемся».

Порой выясняется, что все не так плохо, как казалось сначала. Когда Шейн впервые познакомился с семьей «S», в ней было три взрослых самки, из которых Саманта (Сэм) была наиболее узнаваемой из-за срезанных концов на обеих лопастях хвостового плавника. Кроме того, в этой семье состояла Салли и еще одна самка, которую Шейн назвал TBB. При них – двое молодых китов-однолеток: у одного спинной плавник склонен в левую сторону, а у другого – в правую. Сэм отличалась общительностью, охотно взаимодействуя с семьями «J», «R» и «F» и другими.

«А потом, – говорит Шейн, – мы как-то перестали встречать Сэм и Салли. И двух молодых китов тоже. А TBB присоединилась к семье "R"».

Через несколько лет после исчезновения Сэм ошеломила всех своим внезапным возвращением. TBB тут же оставила семью «R» и воссоединилась с Сэм. А потом появилась и Салли.

«И это означает, – уверен Шейн, – что их отношения способны перенести долгую разлуку и огромные расстояния, даже если они не поддерживают контактов на протяжении больших периодов времени».

Но как они помнят друг друга?

«А вот этого мы пока не знаем».

В прошлом году Шейн уже не встречал Сэм. Салли и TBB примкнули к семье «A» и теперь проводят время вместе с ней.

Но киты иногда уходят в другие места. А потом могут просто взять и вернуться.

Приободрившись, Шейн замечает: «Мы были на седьмом небе, когда пришли сюда в этом году и увидели малышку Иону живой и здоровой. А кроме того, у нас появилась новенькая – Аврора. Так что все не очень уж и плохо».

Киты, которых мы слушали, снова сменили направление; сегодня они держатся на одном небольшом участке. Мать, разговаривавшая с детенышем, почти не двигается с места: от точки ее погружения до точки, где она выныривает снова и выпускает фонтан, расстояние от силы метров 600–700. Возможно, она учит китенка, как опускаться на глубину. Или же китенок сам понимает, следя за ее действиями, что внизу, прямо под ними, полным-полно кальмаров. В любом случае все выглядит так, будто недостатка в пище здесь и сейчас они не испытывают. А я думаю о том, как было бы здорово понаблюдать за ними там, на глубине. Ужасно обидно чувствовать себя словно пришпиленным на границе между гравитацией и плавучестью, в то время как киты с такой легкостью уходят далеко-далеко вниз.

Семьи

Глава одиннадцатая

Мотор остановлен, и мы просто дрейфуем в лодке, между делом перекусывая. Снова вегетарианские сэндвичи, а в придачу к ним – куча сахарного печенья, неведомо как попавшего в наши обеденные припасы. Сегодняшний день – самый жаркий за все это время; солнце полыхает, заливая все вокруг слепящим светом. Нам в первый раз не хватило питьевой воды. Придется либо терпеть, либо вскрывать аварийный запас. Но киты сегодня были так невероятно щедры к нам, что мы вполне готовы примириться с легкой жаждой.

Море лениво ворочается под нами, мягко перекатываясь, словно массируя днище лодки легкими движениями вверх-вниз, негромко нашептывая что-то на своем морском языке. Но в этих абсолютно физических проявлениях море само кажется живым – оно как будто ищет контакта с нами под яростным солнцем, прожигающим свой дневной путь по небосклону. Как будто физика – это только начало общения. Медленное ритмичное покачивание отражается в прерывистом дыхании полуденного бриза. Куда ни глянь – все это разные уровни, разные слои существования.

Проходит какое-то время, которого я не замечаю, и чуть более чем в полутора километрах от нас на поверхность выныривает кит, выдыхая белый наклонный фонтан. Я уже не вздрагиваю от неожиданности; я начинаю нутром чувствовать ритмы океана, включая и размеренный ритм китов, которые, по крайней мере, всегда держат данные обещания.

Разумеется, наши камеры не дремлют и аккуратно фиксируют высоко поднятый хвост кашалота, когда он возобновляет глубинные изыскания.

«Этого мы сегодня еще не видели», – замечает Шейн.

Море как будто взрывается: молодой кит, которого мы наблюдали час назад вместе с матерью, два раза подряд выпрыгивает из воды, всей массой обрушиваясь на бок и вздымая белые стены брызг. От третьего прыжка спиной вниз вода под китом расходится воронкой, в которую он падает с грохотом.

Шейну не терпится увидеть, кого вызовет из глубины поднятый молодым китом шум. Когда еще один кашалот выныривает на поверхность на расстоянии меньше полукилометра, детеныш тут же устремляется к нему и остается рядом.

Значит, снова три кита: тот, который несколько минут назад занырнул, молодой любитель прыжков – и вот теперь взрослый, только что присоединившийся к детенышу. Всех их удерживает на орбитах друг друга сила эмоционального притяжения.

Молодой и взрослый киты держатся так близко, что наверняка касаются один другого. Детеныш подныривает под соски взрослой самки, подтверждая, что это кормящая мать – чья бы то ни было. Итого за сегодняшний день, по моим подсчетам, мы видели восемь китов. Но про многих мы все еще не знаем точно, кто они такие.

Подышав немного общим с нами свежим морским воздухом, киты выгибают спины, снова уходя на глубину. Мать высоко воздевает хвост, делая это с необычайной грацией. Детеныш просто горбится в неглубоком нырке. Он словно пытается повторять за матерью, но ясно, что сегодня он еще не сможет последовать за ней.

Кашалоты движутся против ветра. А ветер тем временем раздувает еще более крутые волны, так что мы отказываемся от мысли следовать за китами через эту маслобойку. Мы перемещаемся на пять километров к северу. Там мы делаем остановку, чтобы послушать, – и пожалуйста, опять киты! Иногда дни проходят за днями без единого щелчка. А иногда их можно различить везде, куда бы ты ни направился.

«У нас тут сегодня прямо-таки китовый суп!» – радуется Шейн.

Менее чем в километре от нас два кита выныривают совсем близко друг от друга. И примерно на том же расстоянии к северо-востоку показывается третий.

«На сегодня уже получается десять взрослых и еще детеныш!» – дает отчет Шейн.

Я прилежно записываю эти данные. Сам я едва ли могу сосчитать встреченных кашалотов или отследить их перемещения, потому что редко когда понимаю, кого именно вижу и не попадался ли он нам сегодня.

Всплывшие киты заныривают с разницей в считаные мгновения. Я изо всех сил стараюсь приметить характерные отметины на их хвостах или шрамы на теле, чтобы сделать фотографии, которые пригодятся для определения.

«Прекрасно, – заявляет Шейн. – Я все еще не знаю, что это за киты, но хвосты у них великолепные, прямо секси».

* * *

Пусть недолго, но я нахожусь там, где мне лучше всего: среди этих живых носителей великой мощи, которые пришли в мир задолго для меня и, возможно, переживут нас всех. За время наших встреч вся их красота и вся правда о них поразили меня до глубины души, вызвав в ней болезненный очистительный отклик. На краткий промежуток времени они словно разбудили меня, я чувствую себя в этом мире как дома.

Чуть позже неподалеку от нас два кита, которых мы видели ранее, выныривают на расстоянии около километра друг от друга. Один начинает двигаться в сторону другого, но останавливается. Возможная причина – две приближающиеся лодки с туристами, прибывшими посмотреть на кашалотов, и еще одна с дайверами.

Последняя лодка сбрасывает на пути кита несколько человек с масками и трубками для ныряния. Кит медлит, словно обдумывая ситуацию, а потом меняет курс. Для грозных Левиафанов, якобы пожирающих людей, кашалоты на удивление робкие создания.

Еще в те времена, когда всех занимал вопрос, не могут ли кашалоты в самом деле заглотить человека как большого кальмара, Хэл Уайтхед стал, вероятно, первым из тех, кто добровольно окунулся в воду среди группы этих китов. Вот что он потом написал: «Киты зависли неподвижно, как живые памятники. ‹…› Я медленно приблизился к ним. ‹…› Два кита скользнули ко мне. По мере того как они приближались, один легонько коснулся другого плавником. Искал поддержки?»[118]

Как выяснилось, кашалотам редко по душе человеческое общество.

«А вот Скар тянулась к людям, – отмечает Шейн. – Но это было свойство ее личности. Она, знаете, очень общительная».

Как обладатели личностной индивидуальности, киты поступают так, как решают сами.

«Иногда мне кажется, что детенышам скучно, когда взрослые киты хотят передохнуть, – делится своими наблюдениями Шейн. – Когда Иона была еще совсем маленькой, она все время приставала к отдыхающим взрослым, как будто тормошила их: "Проснитесь, проснитесь". А потом подплывала к нашей лодке, вроде как интересуясь: "А чем это вы, ребята, здесь занимаетесь?" Киты воспринимают друг друга как отдельные личности. А значит, и мы должны относиться к ним точно так же».

Можно думать о них как о племенах других существ с другим разумом, живущих другой жизнью, – но на той же самой планете. Конечно, они иные. Но, в сущности, различия не так уж сильны. Все они что-то значат друг для друга, а следовательно, и их жизни что-то значат для них.

И, вероятно, это должно что-то значить для нас.

Большой темный кит показывается на поверхности. А неподалеку от него – китенок среднего размера. Время от времени они заныривают на небольшую глубину, переговариваясь друг с другом. А потом устраиваются отдыхать рядышком, как две встретившиеся в море лодки, вставшие борт к борту. Легко вообразить себе, как мать смотрит на детеныша, а он смотрит на нее и они укрепляют этими молчаливыми взглядами узы, которые ежечасно подтверждают своим сближением и озвучивают кодами при встрече и расставании – кодами, которые передаются, как ключи, от одного поколения другому в каждой семье, от старших китов к младшим.

Мы медленно сокращаем расстояние между нами и этой парочкой, пока не оказываемся вплотную рядом с ней – так близко, что чувствуем дыхание китов. Еще чуть-чуть – и мы могли бы коснуться их морщинистой, влажно блестящей кожи.

Киты разом уходят под воду. Но неглубоко, так что мы ясно видим их.

Они поднимаются ровно под кончиком шестиметрового шеста, который держит в руках Шейн. Происходящее так похоже на стародавнюю охоту с гарпуном, что нам всем становится не по себе.

Но на конце шеста нет острого стального наконечника. Скорее, это своего рода вопрос на палочке: «Кто ты?» Получить ответ Шейн намеревается с помощью электронного устройства на присосках, размером примерно с ладонь, которое на протяжении следующих шести часов будет создавать трехмерную визуализацию всех перемещений кита в толще океана. Конечно, это не более чем мимолетный взгляд на жизнь Левиафана, но даже он представляет собой нечто доселе небывалое.

Когда взрослая самка кашалота снова всплывает и вода расходится вокруг ее темной спины, Шейн припечатывает электронный датчик к ее коже. Самка кашалота лишь слегка вздрагивает, не меняя ни направления, ни скорости движения. Должно быть, примерно то же она чувствует, когда к ней прицепляется ремора – рыба с присоской на голове, частенько сопровождающая крупных рыб и китов. Ощущение знакомое, не вызывающее тревоги. После короткого неглубокого погружения киты снова всплывают, и мы видим, что присоски с датчиком отлично держатся. Устройство стоимостью в 10 000 долларов запрограммировано так, чтобы сегодня ровно в шесть пополудни открепиться и остаться на поверхности моря, посылая нам сигнал с координатами. Утром мы его подберем.

Еще 10 минут – и киты уходят вниз. А на поверхность поднимаются три других.

Судя по гидрофону, киты продолжают издавать щелчки в самых разных направлениях от нас. Вчера мы весь день следовали за ними на юг. А сегодня они весь день движутся на север. Прибавить сюда еще расстояния, которые они проходят между нырками. В итоге они увели нас далеко от того места, где мы впервые их встретили.

Сизо-голубое гладкое море сверкает приглушенным блеском. Океан – вечный, ежеминутно меняющийся, и киты с их ритмом и масштабом словно нарочно помещены в него, чтобы отразить огромность и величие всего, что было в прошлом и есть в настоящем. Время, наверное, продолжает течь, но я чувствую себя подвешенным в неподвижности одного бесконечного вибрирующего мгновения. Мне кажется, что киты научили меня чему-то очень важному, касающемуся жизни.

Вот один кит прекращает охоту, а за ним в течение нескольких минут выключают сонары и остальные. Дальше – путь вверх.

Проходит еще несколько минут – и темные головы и спины двух кашалотов разбивают глянцевое сияние моря, их тела подобны рождающимся из пучины островам с собственным пенным прибоем вдоль всего побережья. Ветер сносит белые облачка их выдохов.

Еще три кита прорываются на поверхность. Всего, значит, пятеро. Среди них – наша помеченная датчиком дама.

Когда все они заныривают снова, я надеваю наушники и поражаюсь, до чего громко звучат киты, выщелкивая опознавательные коды, выплетая послания о родственных узах и принадлежности к своему племени. Эти послания слышны ясно и четко, как дробь кастаньет. Я слушаю, как отдельные коды носятся туда-сюда, то расходясь, то накладываясь друг на друга. Иногда они полностью разнесены во времени, а иногда накладываются друг на друга, как реплики во время оживленной застольной беседы.

Пару минут я вслушиваюсь в их заявления, в повторяемые раз за разом слова код. Потом переговоры стихают. Киты переключаются на другое занятие – поиск и преследование. Теперь моих ушей достигают только их эхолокационные сигналы. Тик. Тик. Тик…

Для нас наступает время передышки, и большая часть команды пользуется случаем, чтобы прыгнуть в море. Опусти голову под воду – и ты услышишь китов. Они заставляют вибрировать огромные объемы воды вокруг себя, насыщают океан звуком, а сами при этом находятся на глубине, возможно, в километр. Журналист Джеймс Нестор, которому довелось посмотреть глаза в глаза кашалотам в Индийском океане, описал свои ощущения так: «Я услышал оглушительный, как выстрел, щелчок, потом еще один – такой громкий, что от него у меня завибрировала грудная клетка. Два кашалота выступили из тени, сканируя нас – проверяя, не представляем ли мы угрозы. Всего в паре метров от матери характер щелчков изменился: теперь они звучали более разреженно и как будто мягче. Мне они показались теми звуками, которыми кашалоты пользуются для опознания друг друга в стаде. Возможно, таким образом киты представляются. Здороваются»[119].

Примерно через полчаса после начала очередного набега на морские глубины киты, судя по всему, разворачиваются и начинают движение в обратную сторону. Возможно, они обнаружили плотное скопление кальмаров и теперь плавают туда-сюда вдоль него, собирая свою дань.

Еще минут двадцать мы тихо дрейфуем в компании подросшего детеныша, который ждет наверху, пока семья на глубине заглатывает армады своей добычи. Мы тоже терпеливо ждем, иногда двигаясь малым ходом, чтобы не отстать от китов. То и дело мы прислушиваемся к тому, что происходит внизу.

Как только чуть в стороне выныривает большой кит и начинает прочищать легкие, детеныш, с которым мы так славно проводили время, бросает нас.

«Спешит к маме», – легко угадывает Шейн.

Мы водим из стороны в сторону антенной, улавливающей сигналы нашего датчика. Так и есть, это наша помеченная дама. Она пробыла под водой почти час – 59 минут. Еще один член семьи показывается на поверхности и приветствует детеныша.

До меня постепенно доходит, что я уже не вижу перед собой просто кашалотов. Я вижу семью. И надо сказать, эта семья кажется мне сейчас на редкость скромной и застенчивой. Пусть они великаны по сравнению с нами, но все, что нам известно об их настоящем и будущем, – сущие крохи.

В километре от нас еще двое взрослых китов спешат надышаться, а потом снова исчезают в глубине.

Мы сейчас примерно в 10 километрах от берега. С разных сторон киты перекликаются друг с другом размеренными щелчками, тикающими в наших наушниках. Когда помеченная нами самка задирает хвост и ныряет, ее путь лежит к западу, туда, где море глубже и скоро, с наступлением ночной темноты, кальмары поднимутся ближе к поверхности.

Меньший из китов уплывает туда, где в сиянии заходящего солнца на поверхности показались еще три его сородича. Помните, как они проходили на глубине всего по 600–700 метров? В следующем нырке они преодолели расстояние в четыре раза больше. Возможно, они что-то задумали.

Молотой кит звучно шлепает хвостом по воде, в то время как другие два вздымают хвосты, подставляя их щедрым закатным лучам, – и исчезают. Что означает это поведение детеныша? Он сердится, огорчаясь, что не может последовать за взрослыми? Или ему весело и он просто резвится? В пять пополудни двое кашалотов прорывают поверхность моря в полутора километрах к югу от того места, где они занырнули. Мы следуем за китами весь день, и за это время они сделали большой круг. Мы снова движемся самым малым ходом, но нам уже пора очнуться от морского сна и вернуться к исполнению обязанностей на берегу. Следует поторапливаться: нас ждет еще много километров пути, потом возня с лодками и оборудованием и работа с собранными данными. Еще нужно приготовить ужин, а потом помыть посуду. И повторить то же самое завтра.

Кто знает, где будут киты к тому времени, как мы проснемся? И знают ли об этом они сами, киты-скитальцы?

* * *

Я пью кофе и завтракаю, глядя поверх пришвартованных лодок. Карибское море сегодня синее синего. Шейн Геро и его команда будут здесь с минуты на минуту.

Вперив взгляд в море, я вижу не воду и легкие облака над ней. Этот слой реальности всего лишь фон, декорация для более глубоких образов, захвативших мое сознание. Внутренним взором я вижу, как киты ищут, всплывают среди волн, пронзают водную толщу, охотятся, прощупывают темноту щелчками сонаров и перекликаются кодами. Детеныши приветствуют возвращающихся с охоты взрослых. Киты живут своими семьями в мире, глубина которого измеряется километрами и из которого им приходится возвращаться на границу с другим миром за каждым глотком воздуха. В поле моего зрения вплывает зеленая черепаха. Я вижу ласточек, а за ними – пеликанов; а за пеликанами, дальше в море – фрегатов; а где-то в сотнях метров под ними, в кромешной темноте, живут своей жизнью Иокаста, Лай и многие, многие другие киты.

По прошествии примерно полутора лет с тех пор я часто вспоминаю, как мне повезло заглянуть в мир Шейна – и в мир китов. И вот, находясь вдали от того синего моря, я вдруг получаю по электронной почте письмо от Шейна:

«Думаю, ты будешь рад узнать, что Иона по-прежнему с нами и подрастает, Диджит сумела избавиться от своей веревки и получила шанс дожить до счастливой старости – и, как единственная самка в потомстве, со временем возглавить семью. Похоже, что уровень смертности понемногу становится уже не таким высоким».

Да – я очень рад узнать это.

Сфера вторая:

Сотворение красоты

Красные ара

Не бывает совершенной красоты без некоторой странности.

Сэр Фрэнсис Бэкон

Как красно-желто-синие кометы, они пронеслись у нас над головами. Вылетев из девственной чащи, они преодолели широкую реку и направились к бескрайнему лесу, который высится на другом берегу. Это огромные, невероятно красивые птицы, порождения и обитатели мира, который и сам почти неправдоподобно прекрасен. И вот что меня поражает больше всего – то, как бросаются в глаза соединяющие этих птиц эмоциональные узы. Красные ара склонны держаться парами; стая из 12 особей явным образом состоит из шести пар, и члены одной пары летят иногда так близко друг к другу, что кажутся единым существом с четырьмя крыльями. Мне хотелось узнать побольше об этих птицах, таких романтичных и эмоциональных с виду. Потому я вернулся сюда, рассчитывая задержаться подольше и размышляя вот о чем: а что, если такая глубокая привязанность ара друг к другу и их исключительная внешняя красота каким-то образом связаны между собой.

Красота

Глава первая

Два красных ара весьма осложняют наши попытки позавтракать. Вот уже около двадцати лет здесь, в Перуанской Амазонии, попугаи Табаско и Иносенсио снуют туда-сюда между миром дикой природы и миром, населенным людьми. Этим утром они вполне профессионально трудятся среди вынесенных на улицу обеденных столиков возле гостиницы для туристов при Исследовательском центре Тамбопата: перескакивают с балок на перила и выискивают слабые места в нашей обороне, нацелившись на блинчики, рис и булочки.

Поднимаясь с места, Дон Брайтсмит просит меня: «Постереги мою тарелку, пожалуйста». Пятидесятилетний Брайтсмит со своей седеющей бородой и бейсболкой выглядит именно так, как должен выглядеть ученый-биолог, занятый полевыми исследованиями. Вместе с женой, Габи Виго, Дон сейчас руководит изучением свободно живущих ара в окрестных дождевых лесах. Габи – перуанка, Дон родился в США. Они познакомились 15 лет назад на одной конференции. Сейчас с нами за столом сидит другой их крупный совместный проект – дочь, пятилетняя Мандилу.

Примерно 25 лет назад прежние исследователи, работавшие здесь, в Тамбопате, за три года спасли около 30 птенцов двух видов ара. Все они были кто вторым, кто третьим в выводке, и родители их не кормили. Ученые вырастили их сами. Эти попугаи получили прозвище «чикос» – «детки». Их свободу никто не ограничивал; они с легкостью вернулись в дикую природу, нашли себе диких партнеров, обзавелись гнездами. Но и своих корней они тоже никогда не забывали – частенько возвращались в исследовательский центр и подворовывали еду.

Даже на взгляд стороннего человека каждого ара легко опознать. У двадцатитрехлетнего Табаско на шее виднеется пятнышко. После каждой из двадцати с лишним линек, которые он перенес за свою долгую жизнь, одно перо вырастало белым. Гостиницу при исследовательской станции он навещает едва ли не каждый день. По отношению к Иносенсио, который на два года старше и тоже часто бывает здесь по утрам, он занимает подчиненное положение.

У Иносенсио один глаз отчетливо миндалевидной формы, а цвет синих перьев особенно темный и насыщенный. Характерная для красных ара желтая шаль на спине у этого попугая необычно широкая – он словно облачен в солнечную мантию. Крупный, тяжелый, он ведет себя с несколько вызывающим нахальством. Впрочем, и в положительных качествах ему не откажешь: когда он жил в паре с Чучуи, то насиживал кладку, что большинству самцов ара вовсе не свойственно.

Мужчина по имени Маноло, который принес наш завтрак, энергично отгоняет «чикос» с помощью бутылки-опрыскивателя. Этот трюк знаком попугаям, они воспринимают его вполне спокойно. У Маноло есть и другие дела; а у «чикос», отдыхающих после гнездового сезона, хватает и времени, и терпения. Одно свойство их характера совершенно зачаровывает меня: какие они одновременно ручные и дикие, изгои и баловни! Они живут на свете уже давно и явно благоденствуют.

Следом за ними прибывает и двадцатичетырехлетняя Чучуи. Ее алую головку украшают несколько зеленых перьев, а крылья у нее скорее бирюзового оттенка, а не синего, как у большинства других красных ара.

Я встаю с места и спрашиваю у Габи, не принести ли ей чего-нибудь. Стоит ей обернуться, чтобы ответить, как Иносенсио обрушивается на тарелку малышки Мадилу. Габи вскакивает, машет руками, а потом, закатывая глаза, поясняет:

«Видите, Иносенсио специально нацелился на нее, потому что она маленькая! Да еще блинчики! Он сам не свой от блинчиков. Так и будет вертеться вокруг, пока не стащит хоть один. Табаско в этом смысле не такой нахальный. А уж Иносенсио своего не упустит».

Как бы хорошо Мандилу ни знала «чикос», они все же сумели ее напугать. Неудивительно – по сравнению с ней они просто огромные. И такие шустрые! Кроме того, они бесцеремонно попрали ее чувство собственности.

«Это же был мой блинчик», – доказывает она, заливаясь слезами.

Я объясняю ей ситуацию на ее собственном примере: вот она видит блинчик на тарелке, которую поставили перед ней, и берет его себе. Точно так же поступил и попугай. Ты захотела блинчик – и взяла; он захотел – и тоже взял. К моему удивлению, Мандилу это объяснение вполне удовлетворяет.

«Ничего страшного, – говорю я, – возьми себе другой».

* * *

Я приехал сюда специально ради горстки этих роскошно огромных и красочных длиннохвостых птиц, населяющих Центральную и Южную Америку, – попугаев ара. И здесь я должен подчеркнуть, что они бывают очень разными. Красный ара, которого еще иногда называют макао, – лишь один из них; всего же их полторы дюжины видов. Самый крупный, около метра в длину и 1,2 метра в размахе крыльев, – гиацинтовый ара, обитающий на обширных заболоченных территориях вроде низменности Пантанал в Бразилии. Наши разбойники – похитители блинчиков красные ара – лишь немногим меньше.

Ара принадлежат к числу примерно 350 существующих в мире видов попугаев. Часть из них называют просто «попугаями», а некоторым группам люди дали особые названия: «амазоны», «попугайчики», «лорикеты», «неразлучники», «аратинги», «какаду», «кореллы» и пр. Они образуют современную веточку на кустистом эволюционном древе птиц, уходящем корнями в глубокую древность. Потомки рептилий, давшие начало и птицам, и млекопитающим, разошлись около 300 миллионов лет назад[120]. Одна ветвь эволюционировала в динозавров, а потом в птиц. Млекопитающие ведут свое происхождение вовсе не от птиц, и их едва ли можно считать более эволюционно продвинутой группой. У нас древние общие предки, благодаря которым мы обладаем рядом сходных признаков; однако становление наше шло разными путями, а потому и различий между нами тоже хватает. Птицы, некоторых из которых мы называем попугаями, вихрем сорвались в полет более 100 миллионов лет назад. И, как и все живые существа на свете, они продолжают эволюционировать.

Попугаи в основном питаются сочными плодами, орехами и семенами. Большинство из них не едят насекомых, что довольно странно для птиц. Впрочем, у попугаев вообще много необычных особенностей, включая и пылкую любовь к нашим завтракам.

По словам Габи, «если вы предложите им дикие плоды, которые растут в лесу, они воспримут это как насмешку. Вроде "Эй, такое мы и сами можем добыть в любой момент". И просто выкинут их. Нет, им подавай хлеб».

Табаско с шумом приземляется на покинутое Доном сиденье и утаскивает из корзинки кусок кекса. Никто не обижен, так что нас с Табаско все устраивает. Он усаживается на перила и катает языком шарики теста. А я думаю про себя: «Ну что ж, хлебом они здесь вполне обеспечены».

Дон спрашивает: «Ты никогда не трогал язык попугая? Он на ощупь мягкий, как будто кожаный и совершенно сухой. Очень любопытный орган, и попугаи вовсю пользуются им, познавая мир».

Дома у нас с женой много лет жил зеленощекий попугай-которра – небольшая птица по имени Роузбад с бескомпромиссным характером; она частенько пробовала еду с наших тарелок, касаясь ее клювом. Если результаты этой первой стадии осмотра казались ей удовлетворительными, она переходила к следующей, пробуя уже языком.

Габи говорит, что Табаско особенно интересуется едой белых людей. Соображает, что, раз вы «бледнолицый», – а почти все туристы здесь белые – вы наверняка испугаетесь его, и он сможет безнаказанно хозяйничать у вас на столе и таскать вашу еду. «Табаско знает, что люди со смуглой кожей давно раскусили его фокусы».

У многих попугаев оперение в основе своей зеленого цвета. И в этом есть логика. А огромные ара – почти сплошь броские кляксы экстравагантно ярких красок, каждый словно полный тропических плодов летучий рог изобилия. И это кажется скорее нелепым, чем логичным. В окраске красных ара нет ни капли благоразумной сдержанности. Голова у них алая, крылья и длинный струящийся хвост – синего, сине-зеленого и красного цвета, а их самая характерная примета – наброшенная на плечи ярко-желтая «шаль». Откуда взялось такое цветовое буйство? Для чего птицы приобрели это все? Мне не дает покоя чисто человеческий вопрос: видят ли птицы красоту в своем оперении, слышат ли они ее в своих песнях? И почему это изобилие кажется прекрасным нам, если оно должно покорять вовсе не нас?

Очевидно, что песни, предназначенные не для наших ушей, и наряды, предназначенные не для наших глаз, не могут казаться красивыми только нам одним. Но если мы разделяем восприятие красоты с другими существами, тогда правда ли, что наш мир исполнен красоты для всех, кто его населяет? И может ли быть иначе?

Здесь, где прекрасное окружает нас со всех сторон, эти вопросы никак нельзя обойти стороной, однако отыскать ответы на них не так-то просто. Но я вовсе не намерен отказываться от поисков. Просто размышления обо всем этом наверняка потребуют немалого времени, и подступаться к одолевающим меня вопросам, скорее всего, придется исподволь.

Первый партнер Чучуи (ей было тогда десять лет от роду) оказался совершенно диким попугаем, не из числа «чикос». А потом у нее появился Иносенсио. Прежде чем стать парой, и Чучуи, и Иносенсио расстались со своими бывшими. Имея разницу в возрасте в один год, они росли не вместе – в противном случае они, скорее всего, воспринимали бы друг друга как брат и сестра и не стали бы вступать в брачные отношения. Чучуи и Иносенсио гнездились неподалеку от лесной гостиницы, но потом, пару лет назад, их согнала с гнездового участка другая пара, помоложе.

«Чикос» помогли ученым понять, каких поразительных пределов достигает индивидуальность этих попугаев, насколько каждый из них наделен личными особенностями характера. Например, Ассенсио, представитель вида зеленокрылых ара, так обожает особый рождественский кулич под названием паннетоне, что Дон однажды решил спрятать коробку с ним под покрывалом кровати, когда ему пришлось отлучиться со станции на несколько часов. И, вероятно, вы уже догадались, чем кончилось дело.

«Когда мы вернулись, весь дом был перевернут вверх дном. Но паннетоне он нашел и разодрал коробку в клочья».

«Они все-все знают», – добавляет Габи.

Попугаев иногда называют «людьми в мире птиц»[121]. Нет, не из намерения их обидеть, а просто из-за сходства генетических особенностей, которые наделяют и людей, и попугаев долгой жизнью и разумом. У попугаев головной мозг и его ствол довольно велики относительно размеров тела – примерно в том же соотношении, что и у приматов[122]. И из научных данных, да и просто из наблюдений за поведением попугаев хорошо видно, что по степени разумности они не уступают обезьянам, населяющим те же самые леса.

Scala naturae, «лестница природы», – древняя концепция, отражающая слишком уж человеческий подход к представлениям о естественной иерархии материи и живых существ. Она зародилась во времена древнегреческих философов (Платона, Аристотеля и пр.) и в дальнейшем получила развитие в рамках христианской доктрины, превратившись в очень удобное (для нас) и совершенно катастрофическое (для остальных представителей живого мира) заключение, что базальное положение в этой системе занимают камни, затем следуют растения, потом растения получше, с красивыми цветками, за низшими животными следуют более развитые, и, наконец, вершину лестницы занимает кто? Правильно, человек. Этот якобы естественный порядок вещей считался незыблемым на протяжении тысячелетий.

Положение стало меняться только с появлением современной науки, основы которой начали зарождаться в конце XVIII – середине XIX века. Астрономы, вооружившись телескопами, обнаружили свидетельства глубокой древности происходящих во вселенной процессов. Геология продемонстрировала, что Земля и жизнь на ней в прошлом сильно отличались от тех, какими мы знаем их в наше время. Изучение эволюции показало, что в природе живые организмы изменяются примерно тем же способом, каким возникают новые сорта и породы, выводимые земледельцами и животноводами. Все эти революционные пути познания окружающего мира привели нас к совершенно иным выводам, которые полностью изменили наше восприятие того, кто мы есть и где находимся. Стало очевидно, что и до нас была длительная история, что мы – вовсе не центр мироздания и не вершина творения. Стоит ли говорить, что открытия ужаснули человечество и многие люди до сих пор напуганы.

Из этого возникают две существенные проблемы. Одна из них заключается в том, что большинство людей, особенно носителей западной культуры, усвоили понятие «лестницы природы» на бессознательном уровне, впитав ее вместе с нашими традициями, нашей историей и заложенным в саму нашу культуру неуважением к миру. Многие так и продолжают считать, что мы – вершина, совершенство, высшая цель и достижение вселенной. Соответственно, они полагают, что остальной мир создан для нас, и мы можем распоряжаться им по собственному желанию в полной безнаказанности, не неся за свои действия никакой ответственности. И вторая проблема: мы привыкли думать, что чем больше другие существа похожи на нас, тем они лучше. Нам чрезвычайно нелегко признать, что когнитивные способности ворона, попугая или дельфина, не говоря уже (хотя и стоило бы) об осьминогах и некоторых рыбах, ничуть не уступают таковым большинства приматов. Мы забываем о том, что все живое на Земле проделало не меньший эволюционный путь, чем мы сами. А многие существа – гораздо более долгий.

Именно наше отравленное идеей «лестницы природы» подсознание заставляет нас «изумляться», когда мы видим, что слоны спасают своих детенышей, а волки применяют хитроумную охотничью стратегию, хотя и те и другие умели делать это задолго до того, как люди вообще появились на свет. Мы просто не замечали их способностей. Причина нашего удивления – в нашем невежестве, в нашем самовольном отдалении от других существ, в наших страхах за собственную безопасность и в необходимости чувствовать себя самыми лучшими, совершенными созданиями в мире. Когда не так давно ученые показали, что рыбки, известные как губаны-чистильщики, способны узнавать самих себя в зеркале, – что давно уже считается доказательством самосознания и отличительной способностью только самой высокоразвитой «элиты» в мире животных, – редакторы научного журнала отказались публиковать это исследование, пока его авторы публично не подвергнут сомнению достоверность зеркального теста как такового[123]. Казалось бы, что такого угрожающего может быть в рыбке, способной осознавать саму себя? Однако признание того, что рыбы обладают хотя бы зачаточным интеллектом, для некоторых людей оказалось непереносимым.

Попугаи же имели возможность совершенствоваться на протяжении 62 миллионов лет[124]. Это вполне сопоставимо с длительностью эволюции человекообразных обезьян, которые вполне сформировались всего 40 миллионов лет назад[125]. А ведь нам свойственно думать, что сто лет или тысяча – уже довольно долгий промежуток времени. Эти же существа возникли давным-давно и с тех пор развивались, неустанно совершенствуясь на протяжении периода, огромность которого человеческий разум даже не в состоянии толком охватить и постигнуть. Мы все прошли долгий и извилистый путь. И вот теперь мы здесь, все вместе.

Иглесита, еще одна представительница красных ара, населяющих Тамбопату, выглядит необычно маленькой по сравнению с сородичами. Будучи птенцом, она едва не погибла и несколько дней оставалась очень слабой. В полевых дневниках станции есть такая запись о ней: «Надеюсь, Иглесита сможет пережить эту ночь». Ее особенность в том, что она подпускает к себе лишь определенных людей. Как правило, она посещает исследовательский центр только в сезон размножения, примерно с ноября по март, но с одним примечательным исключением. Габи рассказала мне: «У нас тут работала волонтером одна женщина, Сандра. Приезжала к нам четыре раза. Три из них приходились на май, когда попугаи не размножаются, и Иглесита всегда появлялась. Каким-то образом она знала, когда Сандра здесь, и каждый раз обязательно прилетала. В последний раз Сандра появилась после трехлетнего перерыва. Все тогда шутили: „Ну, теперь ждем Иглеситу!“ И она действительно прилетела!»

Столкнувшись с неприятностями, «чикос» являются за помощью сюда, к себе домой. Когда одну самку жестоко покусали пчелы, она прилетела к гостинице и сидела на балках. Когда другая, по имени Авесита, подхватила серьезную кишечную инфекцию, она, как вспоминает Габи, «явилась сюда совсем ослабевшая – едва ли не пешком приковыляла. Выглядела просто ужасно. Тогда она целых десять дней провела в доме». К счастью, она поправилась. И, по словам Дона, «случившееся лишний раз подтверждает, что, по их представлениям, это надежное место, где стоит искать спасения, когда дела идут совсем плохо».

Попугаи способны помнить события прошлого, а также думать наперед и предвидеть поведение других, а еще создавать новые орудия для решения тех или иных задач. Все это несомненные признаки разумной деятельности, «которые еще до недавнего времени считались присущими только человеку», как отметила группа исследователей из Кембриджского университета[126]. Но это не попугаи изменились. Это мы как будто вдруг очнулись после долгого космического путешествия и теперь присматриваемся к интересной новой планете. То, что ученые называли «критериями человеческого разума» до того, как им стало известно об умственных способностях обезьян – умении изготавливать орудия и применять социальные стратегии, оказалось также и критериями разума попугаев и птиц из семейства врановых (ворон, воронов, соек, грачей и галок)[127].

В мастерстве изготовления и применения орудий некоторые птицы могут заткнуть за пояс даже высших приматов. Новокаледонские ворóны изготавливают крючкообразные инструменты, на что не способны даже шимпанзе[128]. И еще они мастерят зазубренные орудия из листьев пандануса: толстый конец вороны держат в клюве, а тонким весьма эффективно извлекают из щелей насекомых. Подобных примеров в природе известно немного, учитывая, что изготовление каждого орудия требует нескольких этапов обработки. Оперившиеся птенцы новокаледонских ворон держатся с родителями около двух лет, внимательно наблюдая за действиями взрослых и тем самым осваивая изготовление орудий. Вороны, обитающие в разных районах Новой Каледонии, мастерят свои орудия немного по-разному, и это означает, что птицы распространяют умение путем культурной передачи, которая, как показали исследования, является «мультитрадиционной»[129]. Ученые также отметили, что при выполнении заданий, разработанных специально для оценки прогностических способностей воронов, «при решении сложных когнитивных задач птицы действовали по меньшей мере столь же успешно, как и человекообразные обезьяны и маленькие дети»[130]. (Как выразился в середине XIX века преподобный Генри Уорд Бичер, если бы люди имели крылья и носили черное оперение, лишь немногим из них достало бы ума, чтобы называться воронами».)

В сущности, если человекообразные обезьяны и превосходят чем-нибудь попугаев и ворон, то очень немногим. По крайней мере, не соотношением размеров мозга и тела, не социальными навыками и не умением изготавливать орудия или решать сложные головоломки. Например, вóроны способны, как и высшие приматы, отслеживать человеческий взгляд не только на большом расстоянии, но и через зрительные барьеры[131]. В экспериментах, где подопытным животным нужно было использовать короткую палочку, чтобы достать более длинную, новокаледонские вороны справлялись с этой задачей ничуть не хуже, чем большинство горилл и орангутанов.

В экспериментальных условиях некоторые ара и африканский попугай жако приучались получать несъедобные предметы вместо пищи с тем, чтобы потом обменивать их на пищу, которая им нравится больше. Следовательно, им понятно, что такое отсроченное вознаграждение и ценность «валюты»[132]. И в этом попугаи ничуть не уступают шимпанзе.

У ара и других попугаев, а также у ворон и прочих врановых птиц головной мозг эволюционировал иным путем и устроен иначе, нежели у высших приматов. Эволюционные линии, приведшие к возникновению млекопитающих, отделились от ветви рептилий за десятки миллионов лет до возникновения птиц. Таким образом, своего высшего развития мозг млекопитающих и мозг птиц достигли независимым образом и представляют собой две совершенно самостоятельные вершины разума[133]. Вероятно, и у тех и у других интеллект развился потому, что им необходимо было наращивать мощность мозга для развития сложных социальных взаимодействий. И хотя «аппаратура» у птиц и млекопитающих организована по-разному, приобретенные ими когнитивные способности оказались весьма сходны. При сходных нуждах разные пути привели к сходным результатам. И все это произошло задолго до того, как на земле появились люди. Но сейчас мы, при всех наших достижениях, можем оценить, до чего поразительны и великолепны и другие мыслящие существа.

В экспериментах жако по имени Гриффин, наученный называть разные вещи, наблюдал, как экспериментатор складывает в ведро два типа предметов в соотношении один к трем (допустим, три пробки и один листок бумаги). Затем экспериментатор доставал из ведра один предмет так, чтобы попугай не видел, какой именно. Когда попугая просили назвать извлеченный предмет, спрятанный в руке исследователя, птице давали заглянуть в ведро, чтобы определить, что там было. И Гриффин отвечал правильно в большинстве попыток с самыми разными предметами[134]. Это называется вероятностное мышление, и до недавнего времени, то есть до проведения того самого исследования, ученые были убеждены, что оно доступно лишь немногим млекопитающим. Просто попугаев раньше никто не спрашивал.

Гриффин также выучил названия и формы различных трехмерных объектов и был способен соотносить правильные названия с плоскостными изображениями этих предметов. Более того, Гриффину часто удавалось угадать форму на двухмерном изображении, когда его показывали не полностью. Это подтверждает, что попугаи способны обобщать представление о форме реальных предметов и применять обобщения в том числе и к частично скрытым изображениям.

Подобно шимпанзе, некоторые виды ворон, кустарниковых соек и воронов меняют поведение, когда конкурент застает их за припрятыванием пищи. Сойки ведут себя более настороженно по отношению к потенциальным ворам, если они сами украли у кого-то добычу, – как говорится, рыбак рыбака видит издалека[135]. Понимание того, что может сделать другая птица, исходя из понимания того, что мог бы сделать ты сам, называется «проекцией опыта». Чтобы увидеть происходящее с точки зрения других особей, ты должен понять то, что способны понять они. Иными словами, ты должен сообразить, что у них на уме. Еще не так давно большинство психологов были убеждены, что только люди способны признать наличие разума у других существ. Теперь же некоторые психологи и другие ученые постепенно осознают и подкрепляют доказательствами тот факт, что мы делим мир с множеством иных разумов.

Чтобы реагировать на наблюдателя, требуется и еще одна способность – понятие о времени. То есть ты должен понимать, что в будущем наблюдатель может украсть у тебя то, что ты пытаешься спрятать. Понимание прошлого и предвидение будущего – это то, что иногда называют «мысленным путешествием во времени». Молодые кустарниковые сойки учатся выбирать подходящие тайники для припрятывания желудей (места с пониженной влажностью, где желуди сохраняются дольше) у родителей[136]. Но они не станут пользоваться даже лучшими тайниками, если у них есть основания думать, что кто-то за ними подглядывает. Да-да, я так и сказал – основания думать.

Табаско впервые обзавелся парой в десятилетнем возрасте, взяв себе в партнеры дикую самку, получившую прозвище Сеньора Табаско. Она нередко навещала лесную исследовательскую станцию вместе с ним. Одна из дочерей Табаско, по имени Тамбо, загнездилась в дуплянке возле гостиницы. И своего дикого супруга, ара по имени Пата, она тоже познакомила с этими местами. «Пата ведет себя как настоящий „чико“, – говорит мне Габи. – Ему все ново, все интересно». Один из отпрысков Чучуи и Иносенсио, выросший в дикой природе десятилетний Эредеро, тоже перенял повадки родителей и частенько наведывается на станцию, чтобы перехватить чего-нибудь вкусного. Тот факт, что некоторые привычки «ручных» ара оказались усвоены их дикими партнерами и даже партнерами их детей, показывает, с какой охотой и вниманием эти попугаи наблюдают за другими птицами, пользуются их знаниями и следуют их примеру. Невольно задумываешься о том, как именно происходит передача этой информации – допустим, одна птица говорит другой: «Лети со мной, я тебе такое покажу! Держись естественно и просто повторяй все, что я буду делать». Так или иначе, копирование даже не самых естественных повадок сородичей происходит у представителей местной популяции попугаев самым что ни на есть естественным образом.

Они с исключительной гибкостью учатся новым, сколь угодно необычным способам, как заставить окружающий мир работать на них, перенимая друг у друга элементы культуры. Амазонский дождевой лес – одна из самых сложных биосистем на планете. Все, что требуется попугаям для жизни, – пища, минеральные вещества, вода, места для гнезд, партнеры, союзники, убежища – находится в разных местах и в разное время. Поэтому им нужно владеть целым набором навыков. И поскольку густой лес скрывает их культурную компетенцию от человеческого глаза, можно не сомневаться, что умения, которые полностью дикие ара усваивают друг от друга, на деле куда сложнее, чем просто способность стащить со стола булочку или увернуться от струи воды из опрыскивателя в руках официанта. Но зато мы можем видеть, что они способны научиться даже и таким неестественным для них вещам, и в этом их большое преимущество.

Наблюдая за Табаско со смесью раздражения и восхищения, Габи говорит: «Он всегда такой спокойный, никогда не нервничает. Когда Табаско был еще молодой, он все время искал чего-нибудь необычного. Вы бы видели, какое у него тогда делалось лицо. Вроде "Ага! Что-то новенькое!". Он все время что-то исследовал. Ну и ломал, конечно». Табаско – единственный из «чикос», кто регулярно наведывался в комнаты ученых. Он и сейчас порой это делает, но уже не каждый день, как раньше. «Сейчас он уже не такой любопытный, – не без грусти замечает Габи. – Теперь ему тут все уже знакомо». И она добавляет – с любовью, но как нечто само собой разумеющееся: «Девяносто процентов того, что я узнала о личных особенностях характера ара, я узнала от "чикос". То, что они здесь, вокруг нас, заставляет меня чувствовать, будто наша работа немного смахивает на жульничество».

Во всем разнообразии животного мира особи различаются характером[137]. Одни могут быть более робкими, другие – более нахальными, третьи – любопытными, активными или тихими, спокойными или нервными. О ком бы ни зашла речь – от птиц до пауков, личные особенности влияют на то, как животное кормится, общается, исследует новое, реагирует на опасность или выбирает себе пару. Самки зебровой амадины, которым нравится что-то исследовать, предпочитают самцов, которые тоже отличаются авантюристским нравом. Самки полевых сверчков выбирают более смелых самцов. Самки попугаев-аратинг находят более привлекательными самцов, которые проявляют интеллект при решении задач[138]. Личность – обязательное условие любого новаторства, а значит, в итоге и культуры в целом.

В живом мире новаторства больше, чем вы думаете, и благодаря этому многие животные делают то, что кажется невозможным. Я сам видел, как обыкновенные граклы, птицы из семейства трупиалов, бегают по мелководью вдоль морского побережья, выхватывая из воды и поедая мигрирующих личинок угрей. И я видел, как поморники пьют молоко из сосков кормящих самок морского слона. Но что, пожалуй, еще необычнее – это что в Венгрии представители одной популяции больших синиц – птичек весом от силы 15 граммов – разыскивают, убивают и расклевывают зимующих летучих мышей[139]. Никогда не говори «никогда»!

Индивидуальные различия помогают специализации особей. (Позже во время поездки в Перу на меня вдруг снизошло совершенно неожиданное осознание, что способность к специализации может быть первым шагом на необычном пути к возникновению красоты. Мы к этой мысли еще вернемся.) Способность к специализации очень полезна, поскольку для адаптации к изменяющимся условиям часто нужны специалисты. Там, где я живу, серебристые чайки вовсю используют изменения среды, вызванные деятельностью человека, но делают это совершенно по-разному[140]. В одной и той же гнездовой колонии одни чайки улетают кормиться на море, следуя за рыбацкими лодками и подбирая отбросы, другие отыскивают себе пропитание на мусорных свалках, а третьи продолжают добывать корм, не отступая от естественных для своего вида традиций, то есть охотясь на крабов и моллюсков. Подобный разброс специализаций в пределах одной локальной популяции создает то, что вполне можно назвать культурной средой.

Сходным же образом – и в данном случае это более явно происходит за счет социального обучения, то есть в рамках культуры – каланы перенимают пищевую специализацию своих матерей и придерживаются ее на протяжении всей жизни. Каждый калан охотится лишь на ограниченный набор жертв из всех пригодных ему в пищу морских организмов, обитающих в данной местности[141]. Как утверждают ученые, поиск, добыча и употребление каждой разновидности жертв – морских ушек, морских ежей, улиток, мидий, морских звезд и крабов – «вероятно, требует совершенно различных навыков». Следовательно, набор специализированных умений каждого калана усваивается им из его культурного окружения. Обитающие на морских побережьях кулики-сороки специализируются в способе вскрывания мидий: одни прокалывают их клювом, другие разбивают[142]. Птенцы родителей, которые прокалывают раковины, овладевают той же техникой; птенцы родителей, которые разбивают, действуют точно так же.

Птенцы у ара, как почти у всех прочих птиц, достигают полного размера уже к моменту вылета из гнезда. Но, прежде чем созреть и приступить к размножению, им нужно еще несколько лет, чтобы научиться жить. Очень многими вещами они овладевают социальным путем, это заложено в их культуру. Знание того, что нужно делать и как, – очень важное преимущество, эдакий «туз в рукаве» взрослого животного. По сравнению с неопытным молодняком взрослые особи лучше умеют добывать пищу, да и смертность от хищников среди них значительно ниже. Но обучение необходимым навыкам требует времени, а когда они уже усвоены, применять их оказывается значительно эффективнее, чем учиться чему-то новому. И это приводит к тому же самому результату – к специализации.

Габи и Дон, много лет наблюдающие за «чикос», так сказать, из первых рядов зрительного зала, сумели разглядеть, как личные особенности птиц приводят к формированию разных индивидуальных подходов к усвоению житейских премудростей и как дикие партнеры наполовину ручных особей и их потомки перенимают у них какие-то методы и трюки. Орнитологи уже выявили специалистов среди орлов, пингвинов, альбатросов, бакланов, кайр, куликов-сорок, некоторых певчих птиц, чаек и многих других. Когда я сам тренировал соколов, то заметил, что разные особи по-разному действовали в схожих ситуациях и зачастую приобретали особое мастерство в ловле определенной добычи определенным способом. Лишь одна семья волков в Йеллоустоне специализируется в охоте на бизонов; и только одна-единственная в Миннесоте специализируется на ловле рыбы[143]. Если же чья-то индивидуальная специализация получает распространение и ее подхватывают другие особи, то этот навык или тактика становятся частью культуры.

Однажды утром в 1921 году в Великобритании кто-то открыл дверь, чтобы забрать с порога доставленные молочником бутылки, и с удивлением обнаружил дырочки в крышках из фольги. Эта преступная практика год за годом распространялась все шире, так что спустя 25 лет уже примерно в 30 городах по всей территории страны трудно было найти молочную бутылку с крышкой, не продырявленной охочими до сливок воришками. Злоумышленниками оказались мелкие синицы – лазоревки[144]. И почти столетие ученые, изучающие поведение, задавались вопросом: каждой ли птице приходилось самостоятельно додумываться, как добраться до молока, или же среди них нашелся один гений (а может, несколько одаренных особей), чью находку скопировали другие птицы и социальным путем распространили по всему острову.

Чтобы исследовать способность синиц к культурному распространению поведения, ученые изловили по две взрослые дикие лазоревки в каждой из восьми имеющихся популяций и дали им четыре дня на то, чтобы научиться открывать хитроумно защелкивающиеся коробочки с живым мучным червем, а потом выпустили обратно туда же, где поймали, заранее распределив по участкам каждой популяции множество таких же коробочек. Через три недели в тех местах, где были выпущены обученные птицы, уже 75 % местных синиц знали, как открывать коробочки с кормом. (В тех местах, где обученных птиц не было, понадобилось примерно две недели на то, чтобы первые из местных лазоревок догадались, как открывать коробки, поэтому там полезный навык распространялся медленнее и к моменту окончания эксперимента, то есть через три недели, им овладело значительно меньше половины птиц.) Через два поколения лазоревок это умение перешло и к молодым птицам. Причем выявилась любопытная закономерность: молодые самки овладевали им со вдвое большей вероятностью, чем молодые самцы или зрелые самки. А с наименьшей вероятностью этот трюк осваивали взрослые самцы. Надо сказать, что среди многих животных именно молодняк, и особенно молодые самки, обучается лучше всего (возможно, потому, что они тратят меньше времени на стычки и состязания за доминирование, чем самцы). По мере того как группы особей обучаются новым умениям, полезным, например, для добывания пищи, культурные находки и специализации добавляют разнообразия в «наборы инструментов для выживания» различных популяций. И это, несомненно, благо в случае, если популяцию ожидают какие-либо изменения. А изменения всегда неизбежны.

Мир вообще меняется сейчас очень быстро, потому что меняем его мы. Торговые центры, эта неотъемлемая часть современной человеческой культуры, стали и частью культуры городских популяций птиц. Голуби и воробьи научились проникать туда (иногда используя датчики движения для открывания дверей[145]) и собирают крошки на полу фудкортов. (Я замечал их также и на станциях подземки в Нью-Йорке.) Городские воробьи и зяблики часто приносят в гнезда окурки: каким-то образом они обнаружили, что никотин убивает насекомых[146]. (В то время, когда я сам занимался разведением почтовых голубей, было принято покупать мешочки с рублеными стеблями табака в качестве гнездового материала, чтобы подавлять размножение вшей.) В некоторых местах вороны бросают орехи на дороги и ждут, пока они расколются под колесами машин. И по крайней мере в одном месте они приучились бросать их на перекрестках, чтобы иметь возможность спокойно подойти и подобрать уже расколотые орехи, пока машины стоят на светофоре. Так они находят ответы на новый вопрос: «Как нам выживать в этом доселе небывалом мире?»

Иными словами, чем сильнее различаются особи, тем разнообразнее становится культура. Культуры разных видов эволюционируют, отвечая на возникающие изменения. А это, в свою очередь, означает, что культуры уязвимы. Они могут исчезать. Когда численность популяции резко падает, традиции, которые помогали птицам и другим животным приспосабливаться и выживать, пропадают. Существующие в мире 9000 или около того видов птиц[147] заключают в себе порядка 18 000 географических рас[148], которые принято называть подвидами. Чтобы избежать снижения мирового биоразнообразия птиц, мы должны обеспечить выживание не только 9000 видов, но и всех 18 000 подвидов – и это как минимум.

Я уже упоминал, что охрана природы слишком сосредоточена на безусловно очень важном, но излишне ограниченном понятии – биоразнообразии, то есть разнообразии всех форм жизни на Земле. Этот простой термин помогает нам организовать мышление. Как правило, экологи рассматривают биоразнообразие на трех основных уровнях: генетическое разнообразие внутри каждого вида; видовое разнообразие, или число видов, обитающих на определенной территории; и разнообразие местообитаний, под которым подразумевается разнообразие биотопов, таких как леса, луга, степи, коралловые рифы, паковые льды и т. д. Как правило, биоразнообразие отражает разнообразие генофонда. Но достаточно ли этого? Не совсем. Существует еще и четвертый уровень: культурное разнообразие. Навыки, традиции и диалекты, которые животные создают, а затем передают друг другу, не менее важны для выживания и поддержания существования популяции.

По мере того как человеческая деятельность приводит ко все большему сокращению местообитаний, превращая их в отдельные клочки суши или воды, популяции диких животных приходят в упадок. И их культурные атрибуты, такие, например, как птичьи песни, упрощаются. В научном исследовании, озаглавленном «Эрозия культуры животных при фрагментации ландшафтов», речь идет об одном виде певчих воробьиных птиц, обитающем в Северной Африке и Испании, – средиземноморском жаворонке[149]. Авторы отмечают, что для популяций этого жаворонка «изоляция сопровождается обеднением» вокального репертуара. В популяциях, оторванных друг от друга, «песенные репертуары проходят через культурное бутылочное горлышко, в результате чего их изменчивость значительно снижается». К сожалению, изолированные популяции жаворонка – далеко не единичный случай. Исследователи, изучавшие южноамериканскую овсянку, тоже из воробьиных, под названием оранжевоклювый тохи, обнаружили, что «сложность песни» у этого вида (то есть длина и число слогов в ней) снижается по мере того, как люди продолжают сводить леса[150], где он обитает, оставляя от них лишь разрозненные участки. Но чувствуют ли притесняемые людьми создания, что богатство их жизни постепенно тускнеет, теряя краски? Надеюсь, что нет. А еще я надеюсь, что те, кто занимается охраной природы, воспользуются этим примером в борьбе за сохранение культурного разнообразия и избавят широкую публику от необоснованного и опасного чувства удовлетворения от сохранения уязвимых популяций на минимальном уровне. При сокращении местообитаний элементы культуры населяющих их животных неуклонно теряются, но мы, люди, плохо умеем ценить разнообразие. Некоторого восстановления численности вида часто бывает недостаточно, чтобы спасти его от исчезновения, не говоря уже о том, чтобы сохранить весь набор культурных элементов, необходимых ему для выживания.

И здесь я имею в виду не только отдельные песни. Выживание множества животных зависит от их культурной адаптации. Сколько их, таких видов? Наверное, очень много. Мы еще толком не знаем – ведь мы едва начали задаваться этим вопросом. Но первые полученные ответы открывают нам удивительные и широко распространенные способы выживания видов за счет культурного обучения.

А как же прекрасные ара, которые так запали мне в душу? Разумеется, и красота – тоже сфера разнообразия. Если культуры животных, оказавшись под давлением, разрушаются и упрощаются, то что это может означать для продолжающейся эволюции красоты – или для выживания всего прекрасного? Говоря словами Шекспира, «как может уцелеть, со смертью споря, краса твоя?»[151].

Красота

Глава вторая

Впервые Габи познакомилась с особенностями индивидуального характера попугаев еще подростком, когда, живя в столице Перу, Лиме, она обзавелась двумя синелобыми красногузыми попугаями (или синеголовыми амазонетами). «Малу был очень дружелюбный, все просил: „Почеши меня“, но учиться не любил, – вспоминает она. – А вот Луиса интересовало все новое, он постоянно наблюдал за руками, хотел чему-то научиться. В общем, очень он был смышленый, этот Луис». Он издавал особый крик, означающий: «Опасность вверху» (когда видел хищных птиц, а еще летящие по ветру полиэтиленовые пакеты), а также крик: «Опасность на земле» (которым чаще всего реагировал на соседскую кошку).

Габи рассказывает мне все это, когда мы идем через дождевой лес к одному из нескольких гнездовий, за которыми она постоянно наблюдает. На ней высокие резиновые сапоги, камуфляжные штаны; собранные в хвост черные волосы скрыты под косынкой.

Слушать про ее ручных попугаев очень интересно. Но лес вокруг нас…

Он потрясает меня до глубины души. Непроницаемая зеленая стена во всех направлениях, где на каждом уровне, от густых папоротников в самом низу до лиственного свода высокого полога, кишит жизнь – существа карабкаются вверх, борются, конкурируют друг с другом. И деревья, деревья – с прямыми черными стволами, с шипастыми или пятнистыми стволами… Одни пестрые, другие сплошь покрыты мхом, третьи увиты лианами… Вот огромный фикус раскинул могучие, как контрфорсы, досковидные корни высотой в рост человека, которые расходятся от его ствола, похожие на извилистые садовые ограды. Другие фикусы выбрасывают из стволов вниз, к земле, воздушные корни, похожие на толстые электрокабели. Фикусы-душители ползут вверх по стволам своих жертв пока еще в виде безобидных лиан в погоне за солнечным светом. Гладкие, словно голые, калофиллумы (местное название – капирона) избавляются от коварных душителей, сбрасывая кору в медленном сражении с упорным противником. Множество подрастающих сеянцев терпеливо выжидают в тени, пока какой-нибудь состарившийся гигант не рухнет и хлынувший в прореху полога солнечный свет не подарит им шанс прорваться наверх. И триллионы листьев – круглых, заостренных, плоских, ребристых, бороздчатых…

Пальмы… Одни тощенькие, другие роскошно пышные. Земля усыпана сочными плодами, орехами и стручками и заросла всевозможными грибами, способными обратить все упавшее в прах по мере того, как сезоны спрессовываются в годы и века. Неодушевленное порождает одушевленное – из всей этой зелени вырастают животные и даже попугаи, которые знают свой мир до мельчайших деталей. Повсюду мельтешат насекомые и пауки, спеша раздобыть себе в этом мире пропитание, а лесную подстилку неустанно патрулируют муравьи всех форм и размеров – и пища, и работа у каждого из них своя, и разные виды разделены специализациями, как профсоюзы в большом городе. Каждые несколько минут с ближайших деревьев доносится шорох – там сотрясают листву обезьяны: коаты, ревуны, тити, тамарины, капуцины и саймири. Во всем этом хватает волшебства даже и без бабочек морфо, чьи крылья в спокойном молитвенно сложенном состоянии похожи на сухие листики; но когда они, чем-то напуганные, разом взмывают в воздух, я снова вздрагиваю, потрясенный красотой, – а их электрически-яркие голубые вспышки перепархивают из тени в пятна солнечных бликов. Этот сбивающий с толку зеленый буран, этот уцелевший осколок изначального мира, должно быть, самое ошеломляющее своим изобилием проявление растительной мощи на всей Земле, грандиозный органический мегаполис, где буйствует Жизнь.

«Прошу прощения, – спохватываюсь я. – О чем ты говорила?» – «Просто рассказывала про попугаев, которые были у меня в детстве…» – «А, хорошо, это я слышал». – «Да вот и все, собственно».

Мы с Габи продолжаем шагать, уже в молчании, сквозь это неповторимое зеленое чудо.

Цель нашего похода – гигантский диптерикс[152]. Его грандиозный ствол возносит крону высоко над верхушками окружающих деревьев. Такие исполины, возвышающиеся над лесным пологом, называются «эмердженты». Среди тех, что принадлежат к роду Dipteryx, находятся и тысячелетние. Естественные полости, пригодные для гнездования, могут существовать в таких деревьях десятки лет, а то и столетия, помогая появляться на свет сотням красных и зеленокрылых ара, – словно сами эти птицы не иначе как причудливые пернатые плоды лесных великанов. Ара любят гнездиться в исполинских экземплярах вроде того, к которому мы направляемся, потому что с них открывается хороший вид. Попугаям не по душе стволы, увитые лианами, или с низко расположенными ветками, по которым к гнезду могут подобраться древесные хищники.

Но люди беспощадно истребляли диптериксы ради паркетной доски и древесного угля. Поэтому на огромных площадях леса корявые, издырявленные бесценными для птиц и других животных дуплами многовековые гиганты оказались сокрушены и утянули за собой в пропасть и популяции попугаев.

Когда мы наконец достигаем нужного нам дерева, нас поражает наполненная мощью тишина и недвижность леса. Высоко-высоко на стволе, метрах в сорока от земли, а то и больше, закреплен деревянный ящик примерно 1,5 метра в высоту и по 60 сантиметров в ширину и глубину. Этакий огромный скворечник для ара. Такие искусственные гнездовья позволяют частично решить проблему недостатка дупел. Однако привлечь в них удается только красных ара. Зеленокрылые упорно придерживаются естественных полостей.

Табаско гнездился здесь на протяжении девяти лет. Потом им с Сеньорой Табаско пришлось уступить ящик паре помоложе, которая отвоевала его четыре года назад в ожесточенной битве и живет в нем до сих пор. И это, естественно, подразумевает, что, помимо любви и привязанности, между ара случается и жестокая вражда. Новая пара тоже была вынуждена уступить гнездовье другой семье попугаев, правда всего на год – потом они отбили его обратно, доказав, что супружеские узы у попугаев сохраняются даже тогда, когда пара не размножается.

Придя на место, мы видим, что самка находится в гнезде, а самец куда-то отлучился. На самой верхушке дерева сидят еще два ара. Они пощипывают друг друга клювами, чистят друг другу перышки и дурачатся. Габи говорит: «Быть такого не может, чтобы самка в гнезде не знала, кто они такие. Иначе она не стала бы спокойно спать». Наверное, это молодые птицы, которые вывелись здесь в прошлом году. Внимательно рассмотрев их в бинокль, она подтверждает: «Да, точно, лица у них молодые. Кожа вокруг глаз и на щеках гладкая, а не морщинистая, как у старых ара. К тому же они очень болтливые. И мама спокойно спит. Если бы парочка визитеров оказалась из чужаков, она непременно хотя бы выглянула из гнезда». Одним словом, Габи убеждается, что это птенцы из прошлогоднего выводка явились навестить родной дом.

Ара не охраняют кормные места. Если урожай плодов обилен, несколько птиц могут преспокойно насыщаться на одном дереве. Но они обязательно защищают – свирепо, яростно – гнездовые дупла. Им просто приходится это делать.

Случаи, когда паре удается отыскать пустое, неохраняемое и пригодное для гнездования дупло, происходят крайне редко. Отчасти потому, что дупел всегда не хватает, отчасти потому, что птицы предпочитают занимать уже проверенные полости, а не абы какие дырки в деревьях. Далеко не все они удовлетворяют нужным требованиям. Если дупло пустует, то, вероятнее всего, на это есть веская причина. Некоторые полости, на первый взгляд кажущиеся вполне подходящими, легко досягаемы для хищников. Зверь, которому здесь улыбнулась удача, может вернуться, и тогда птенцы и яйца будут гибнуть в этом дупле из года в год. В другие дупла, тоже с виду удобные, при сильных дождях может затекать вода.

Но и некоторые «плохие» дупла в действительности вполне годятся в дело. Одно такое естественное гнездо – большая, глубокая полость в стволе дерева, прозванная за ее форму «вагинито», – имело то неудобство, что на его своде обосновались летучие мыши. Они испражнялись на попугаев, а кроме того, все дупло кишело тараканами. Однако птенцы успешно вывелись и вылетели, так что в дальнейшем птицы решительно отстаивали его. Для ара лучшее доказательство, что дупло хорошее, – если в нем за последние годы удалось успешно выкормить несколько выводков. И это означает, что большинству пар приходится отвоевывать себе гнездовье у конкурентов.

Хорошее гнездо, то есть такое, из которого ежегодно вылетают птенцы, всегда кто-то пытается отобрать – хотя бы раз за сезон. Попытка захвата может случиться в любой момент во время гнездового сезона, но чаще противостояние возникает, когда родители уже кормят выводок.

Эти попытки не всегда сопровождаются драками. Иногда угрожающего окрика хозяина гнезда достаточно, чтобы соперники мирно разошлись. Птицы понимают, какую цель преследует каждая сторона: захватчики стремятся завладеть дуплом, а гнездящиеся – удержать его. Зачастую хозяевам удается просто отогнать тех, кто покушается на их собственность. Если чужаки чувствуют их силу и решительность, то конфликт удается погасить без физического насилия.

Суть здесь в том, что соперники очень внимательно оценивают друг друга. Захватчики непременно заметят, если гнездовье занимает молодая и неопытная пара или старые, уже слабеющие особи. Часто складывается впечатление, что попугаи размышляют и выносят суждения.

Почувствовав слабину, чужаки могут решить, что это их шанс. И если нынешние хозяева дупла не желают убираться подобру-поздорову, кровавой схватки не миновать.

Некоторые птицы яростно кидаются на соперника, и сильный укус клювом в голову иногда имеет страшные последствия. Судя по всему, подчас птицы действительно настроены на убийство. Хозяин гнезда и захватчик могут оказаться вместе внутри дупла, свирепо терзая друг друга в тесном пространстве. Крик стоит просто ужасный.

Иногда это длится по нескольку часов кряду, а то и весь день напролет. И пока родители заняты дракой, выводок никто не кормит. Если недавно вылупившиеся птенцы сутки не едят, они гибнут. Исследователям доводилось видеть, как хозяева дупла по два и даже три дня держатся у входа, обороняя его от повторяющихся атак. Во время такой осады, конечно, родители не приносят в гнездо корм. И даже если птенцы к тому времени уже достигли двухмесячного возраста, им все равно угрожает голодная смерть.

Если же атакующая пара завладевает гнездом, оставшиеся в нем птенцы обречены: усыновлять их попугаи не станут. Захватывая чужое дупло, они готовятся к следующему сезону размножения. И заботятся, разумеется, о продолжении своего, и только своего, рода.

Когда Авесита и ее партнер сумели отбить гнездо у другой пары, приступать к размножению было уже поздно. Изгнанная пара к тому времени имела двух птенцов возрастом около 25 дней, то есть уже довольно крупных и оперенных.

«Авесита их растерзала, – говорит Габи. – В считаные минуты. Забралась в дупло, а когда вскоре вылезла оттуда, весь клюв у нее был в крови».

Авесита и ее партнер – его легко опознать по черному пятнышку на клюве – крепко удерживали гнездо на протяжении семи лет. Многие ара защищают свои гнездовья весьма энергично, но Авесита, по словам Габи, «особенно драчлива. И когда мы лазим в гнездо, она ведет себя очень агрессивно и в драках обычно одерживает верх».

Но и она однажды проиграла битву, оставшись без гнезда и без глаза.

Другие члены команды Габи и Дона собрались здесь, под гнездом на огромном диптериксе. Они возятся с веревками, а один из парней уже надевает на себя верхолазное снаряжение. Исследовательская группа ежедневно обходит такие искусственные гнездовья, проверяя, как проходит вылупление птенцов, и отслеживая их рост и физическое состояние. Получение даже таких самых базовых сведений об ара – медленный и очень трудоемкий процесс. Мне в свое время довелось изучать морских птиц, гнездящихся на земле, и, чтобы собрать по ним те же самые данные, мне достаточно было подойти к гнезду, заглянуть в него, записать все что нужно и сделать пару шагов до следующего; так я мог обследовать за день сотни гнезд. Запросто.

А здесь все гораздо сложнее. По мере того как верхолаз взбирается по стволу все выше, взволнованные ара начинают беспокойно ворчать. Один из попугаев демонстративно кусает деревянный ящик, показывая, на что способен его клюв. Оба родителя на месте и пребывают в сильном раздражении.

«В прошлом году, – замечает Габи, – к нам приезжал исследователь ара из Мексики. Так вот там масштабы незаконного отлова попугаев на продажу настолько велики, что в некоторые годы из таких гнезд, за которыми наблюдали ученые, браконьеры похищали всех птенцов до единого. Поэтому в Мексике ара при виде людей сразу же улетают. Тот мексиканец очень удивился, узнав, что наши попугаи остаются при гнезде и всегда готовы защищать его. Я тогда сказала ему: "Здесь мы с ними встречаемся на равных"».

Ареал красного ара необычно велик для попугаев в целом: он простирается от южной части Мексики и охватывает всю Амазонию. Благодаря столь широкому распространению красных ара опасность полного исчезновения им пока не грозит. Но во многих местах их численность резко снизилась, а кое-где их и вовсе не осталось. В Центральной Америке они точно оказались под угрозой.

Если смотреть в мировых масштабах, то из всех видов попугаев примерно треть уцелела в виде крайне малочисленных или стремительно уменьшающихся популяций[153]. Кое-какие виды в недавнее время вымерли полностью. В 2000 году голубой ара был объявлен окончательно исчезнувшим из дикой природы. Земледелие, вырубка лесов, торговля декоративными птицами, охота ради еды или истребление «вредителей»-попугаев фермерами – эти факторы постоянно создают все больше и больше проблем.

Наш верхолаз как раз достиг гнезда. Здесь, внизу, – жарко, липко и мошкара не дает покоя, а он там наслаждается свежим ветерком и прекрасным панорамным видом на раскинувшийся до самого горизонта девственный тропический лес.

Негодующий крик, который поднимают попугаи-родители, нарастает крещендо, делаясь все громче и пронзительнее.

Верхолаз уже открыл дверцу ящика и тянется внутрь, где его поджидает более чем насыщенный запах гнезда. Одна из взрослых птиц держится совсем рядом, не сводя глаз с его лица и рук и то и дело совершая угрожающие выпады.

Габи добавляет, что у «чикос», которых вырастили люди, стремление физически атаковать исследователей возле гнезд ничуть не подавлено. «Страшно было, – вспоминает Габи, – когда такая здоровая штука наскакивает на тебя с явно недобрыми намерениями». Иногда какой-нибудь «чико» может взять и вцепиться в исследователя, погрузив свой гигантский клюв, способный с легкостью расколоть бразильский орех, ему в плечо. «Дон расскажет, какая это была жуткая боль, – добавляет Габи. – Самки так и вовсе лютовали. Особенно Чучуи. Дома вы можете сколько угодно угощать ее йогуртом, который она с удовольствием лижет из чашки, и думать, что вы с ней друзья. Но стоит вам подобраться к ее гнезду – и она уже готова перекусить веревку, на которой вы висите».

«Ну а что она могла бы сказать о тебе? – возражаю я, просто чтобы поддразнить Габи. – Она прилетает к тебе, ты угощаешь ее вкусными вещами, и она думает, что вы друзья, – а потом ты вламываешься в ее гнездо, хозяйничаешь там, хватаешь ее птенцов, щупаешь и взвешиваешь их каждый день. Разве это, по-твоему, вежливо? Матери-то каково!»

Высоко над нашими головами исследователь сажает крупного, двадцатипятидневного птенца в ведерко и бережно спускает его на землю. Верхолазу придется подождать, пока остальная команда здесь, внизу, взвесит птенца, измерит его и оценит состояние его здоровья. Взрослые птицы крутятся рядом, в паре метров, угрожающе вопя и налетая на ученых. Тем не менее процедура им хорошо знакома: они сталкиваются с нею ежедневно с тех пор, как первый птенец выклюнулся из яйца.

Выражение «Знай врага своего» пришло из трактата китайского военачальника Сунь-цзы «Искусство войны», написанного около 2500 лет назад. В серии научных исследований, получивших большую известность, американский орнитолог Джон Марзлуф и его команда отлавливали ворон, чтобы пометить их цветными ножными кольцами. Окольцованные, измеренные и отпущенные, вороны запоминали людей, которые сотворили с ними все это, узнавали их, когда они шли через университетский кампус, и весьма громко и гневно окрикивали. Марзлуфу вовсе не хотелось поднимать тревогу среди ворон каждый раз, когда он сам или кто-то из его студентов показывался на улице; еще меньше ему хотелось, чтобы негодующие вороны пикировали на них (а то и «бомбили»), стоило им пройтись по кампусу пешком. Поэтому, чтобы не подвергаться преследованиям со стороны птиц в течение многих лет после эксперимента, Марзлуф и его помощники стали надевать маски во время отловов и мечения.

Девять лет спустя исследователи снова вышли на улицу, надев те же маски страшных и опасных птицеловов. И вороны отреагировали на них, как раньше, причем включая и молодых птиц, которые никак не могли застать те недобрые дни, когда их сородичей ловили и метили. Те же, кто помнил пережитый страх и у кого «лица» мучителей прочно запечатлелись в сознании, наглядно демонстрировали несведущим особям, что эти люди – опасные недруги. Несведущие вороны, лично не испытавшие на себе неприятного опыта, но наученные старшими, тоже стали окрикивать надевших маски исследователей[154]. В мюзикле «Юг Тихого океана» поется о человеческих детях: «Вам пришлось научиться бояться и ненавидеть». Вот и воронам тоже пришлось.

Впрочем, хорошее вороны помнят ничуть не хуже. На самом деле известны весьма загадочные и даже почти мистические случаи, когда они приносили подарки людям, которые кормили их и проявляли к ним доброту. Зачастую эти подарки представляли собой какие-то блестящие или яркие цветные предметы, созданные руками человека. Культура страха и культура… благодарности? Действительно ли вороны намеренно проявляют взаимность, платя добром за добро? Трудно утверждать наверняка, но выглядит именно так. И это, несомненно, никак не относится к человеческой культуре. Это культура ворон.

Разгневанные ара, пытающиеся защитить гнездо, действительно представляют угрозу для болтающегося высоко на дереве верхолаза – помощника Габи, но и мы, находящиеся на земле, тоже не можем считать себя в полной безопасности. Мы наблюдаем за дорожками охотящихся муравьев-листорезов и муравьев-кочевников. Листорезы начисто сожрут ваш рюкзак, если вы оставите его без присмотра. А кочевники сожрут вас самих. От укуса парапонеры с красноречивым прозвищем «муравей-пуля» палец болит так, словно вы с размаху прищемили его дверью. Планирующие муравьи быстро облепят брошенный вами рюкзак из-за вашего пота, которым он пропитан. Потовые пчелки так и норовят набиться вам в нос и в уши. Они не жалят, нет. Зато кусаются. Однажды, когда верхолаз был уже высоко на дереве возле гнезда, Габи схватила с земли трос – и тут же ее укусила смертельно опасная змея. За сывороткой надо было идти на исследовательскую станцию. Габи знала, что ей «не положено» бежать за помощью: при физической нагрузке ускоренно бьющееся сердце быстрее разгоняет яд по телу. «Ну и какой, по-твоему, у меня был выбор?» – спрашивает она. К счастью, на полпути к дому она встретила других членов команды. Так что сейчас она здесь и рассказывает эту историю.

Когда ведерко опускается на землю, ветеринар дезинфицирует руки и берет увесистого птенца. Под кожей у него обнаруживается несколько личинок оводов. Они могут быть безобидны, а могут убить птицу – все зависит от того, в какое место они проникли. Ветеринар наносит немного крема на входное отверстие тоннеля в живой плоти, в котором засела личинка, чтобы перекрыть ей доступ воздуха. Не проходит и минуты, как опарыш размером с рисовое зернышко пытается выбраться через отверстие наружу, чтобы подышать, но бдительно поджидающий пинцет разом кладет конец его пикнику. Бесславная гибель личинки ни у кого сожаления не вызывает.

Сегодня команда принесла с собой птенца 19 дней от роду, чтобы вернуть его в родное гнездо вместе с его двадцатипятидневным братцем или сестричкой. Более молодого пришлось временно изъять и держать в лаборатории, потому что родители не проявляли достаточной заботы о нем.

Во многих гнездах вылупляется по двое птенцов. И те, что появляются на свет первыми, почти всегда доживают до возраста слетков. А среди птенцов, которые вылупляются во вторую очередь, около половины погибает почти сразу, обычно просто из-за небрежения родителей. На мой вопрос, почему это так, Габи отвечает: «Если второй птенец вылупляется примерно на пять дней позже первого, то он выглядит намного меньше старшего, и родители, скорее всего, будут его игнорировать».

Дон и Габи выяснили, что, если забрать маленького недокормленного птенца, подрастить его немного и через две недели вернуть обратно в гнездо, родители будут кормить обоих. По мнению Дона, «они могут игнорировать маленького птенца; но на крупного, здорового птенца возрастом около месяца уже никак нельзя не обращать внимания». Этот метод вполне годится, чтобы применять его для ускорения роста популяции в тех местах, где численность ара заметно упала.

В исследовательском центре маленький птенец 10 дней получал усиленное питание и ветеринарный уход. Но и сейчас, уже будучи девятнадцатидневным, этот по-прежнему голый, дрожащий птенец с несфокусированным взглядом смотрится сущим младенцем.

Цыплята и утята выходят из яйца покрытые густым пухом; они сразу способны следовать за матерью и быстро учатся кормиться самостоятельно. Попугаи – на противоположном конце спектра. Их птенцы появляются на свет розовыми, почти голыми, слепыми, глухими и абсолютно беспомощными. Их слуховые проходы и глаза открываются лишь через пару недель, и все это время вид у них, можно сказать, совершенно личиночный. Я видел множество самых разных едва вылупившихся птенцов: соколов и горлиц, певчих воробьиных и куликов, разных морских птиц и пр. Некоторые из них выглядят очень мило, даже если они только-только выбрались из скорлупы. Но маленькие попугаи – и, поверьте, мне очень неприятно это говорить – самые уродливые птенцы на свете. Наверное, есть высшая справедливость в том, что такие уродцы вырастают со временем в самых красивых, умных, расчетливых, да еще наделенных уникальным характером птиц. Птенцы красных ара растут еще медленнее, чем птенцы прочих видов попугаев. Только что вылупившиеся попугайчики весят около 30 граммов, то есть примерно 1/35 от их взрослого веса, который составляет около килограмма.

Наземная команда усаживает обоих птенцов в ведерко и отправляет наверх, домой. Ожидающий возле гнезда верхолаз помещает их внутрь, а потом спускается по веревке на землю.

Как же поведут себя родители – примут второго птенца, который все еще заметно меньше старшего, или будут пренебрегать им и дальше?

Габи по-матерински переживает за него, когда мы отступаем туда, где под брезентовым навесом установлен видеомонитор, показывающий изображение с камеры в гнезде. Габи берет в руки секундомер и блокнот: она собирается отмечать любые взаимодействия между родителями и птенцами, в том числе как часто и как долго будут кормить каждого из них.

Раньше она уже шесть раз проделывала эту процедуру. До сих пор все взрослые птицы принимали птенцов после их продолжительного отсутствия. Когда в одном гнезде хищник съел всю кладку, Габи подсадила туда трехнедельного птенца, биологические родители которого отказались о нем заботиться. «Ты бы видел физиономию самца, – говорит она, – когда он заглянул в собственное гнездо и внезапно обнаружил в нем крупного птенца. Он как будто недоумевал: "Что же здесь произошло?"» После этого он улетел, и исследователи опасались, что он бросил гнездо. Но через полчаса он вернулся и покормил птенца. Чтобы нормально развиваться и не болеть, птенцы должны постоянно набирать вес, так что 50 приемов пищи в день – в порядке нормы. Выкармливание выводка занимает у родителей весь день, и если шансы птенца на выживание велики, то взрослые почти никогда не оставляют его без внимания.

Не проходит и пяти минут с того момента, когда мы отправили птенцов обратно в гнездо, как является самец. Он внимательно оглядывает старшего птенца, а потом хватает младшего за клюв и встряхивает – на взгляд со стороны, довольно сильно, – побуждая открыть клюв. Нижняя часть клюва птенца имеет форму, напоминающую две молитвенно сложенные ладони; для родителей это как большая мишень для кормления. Самец нагибает голову и мерно содрогается, перекачивая корм из своего зоба в рот новообретенного птенца – к большому облегчению Габи.

Пока самец кормит птенца, в гнездо залетает его подруга. Она наблюдает за процессом, время от времени кивая. Такие кивки можно принять за знаки одобрения, но в действительности это такая умеренная форма выпрашивания у самца: «Выглядит неплохо, я тоже хочу».

Кормление длится три минуты. Налетевший ветер раскачивает верхушки деревьев, и Габи весело замечает: «Ну вот, теперь пора баиньки».

Вскоре после этого самка тоже кормит младшего птенца, причем так долго, что Габи, не отрывающая глаз от черно-белого монитора, бормочет: «Боже ты мой. Да он же сейчас лопнет».

Старший птенец тоже получает свою порцию. Затем мать принимается чистить их обоих: несколько минут она старательно проходится кончиком клюва по мельчайшим бугоркам и складочкам. При таком тщании кожа птенцов наверняка будет избавлена от любых паразитов. Более крупного птенца она чистит настолько энергично, что он пытается увернуться от навязчивой заботы.

Все семейные пары красных ара отличаются друг от друга. В этом гнезде отец всегда участвует в кормлении птенцов. В другом самец кормит только самку, а птенцов – никогда. Один самец вообще почти не заглядывает в гнездо. А другой никогда не кричит. Зато в еще одном гнезде самец всегда громко объявляет о прибытии, и самка выбирается наружу, чтобы встретить его. И есть самка, которая практически не покидает гнезда ни при каких обстоятельствах. Некоторые самцы приносят корм ежечасно, а другие – примерно раз в три часа. Чересчур задержавшегося самца самка может встретить нагоняем. «Однажды я наблюдала за тем гнездом, – рассказывает Габи, – и у меня сложилось впечатление, что самка все время присматривается и прислушивается, поджидая возвращения самца. Когда же он наконец прилетел, самка была просто вне себя от злости. Все время ругалась, вот так, – и Габи имитирует звуки, которые красные ара издают, когда сильно раздражены: – Э-о-э-о-э-о, как будто спрашивала: "Ну и где тебя носило?"»

Молодым родителям часто не хватает опыта, чтобы правильно насиживать кладку или должным образом заботиться о птенцах. В таких парах самцы обычно почти не участвуют в выращивании потомства напрямую: они кормят самку, а уж она занимается всем остальным. Может пройти два или три года, прежде чем неопытная пара сумеет дорастить птенца до возраста, когда он будет способен вылететь из гнезда. Как говорит Габи, «молодые родители допускают ошибки. Умение заботиться о потомстве совершенствуется за счет повторения». Опыт порождает знание и мастерство. Одна самка, по словам Габи, «настоящая супермамочка. Она способна вырастить кого угодно».

Пока мы продолжаем наше бдение под брезентом, каждый порыв ветра обрушивает на наш навес целый дождь из семян, цветков и букашек. Но здесь, у земли, воздух почти неподвижен. И это полностью устраивает москитов.

Тем временем другие ара оживленно переговариваются где-то в зеленом пологе леса, в небе над которым выписывает круги ястреб. «Для них он не представляет угрозы, – объясняет Габи. – Вот почему никто из попугаев не подает тревожного сигнала. А будь это орел, который действительно опасен, – тогда они бы просто с ума посходили».

Пару лет назад исследователи пришли проведать одно из гнезд и обнаружили, что попугаи-родители исходят криком: местный родич куницы под названием «тайра» только что забрался в гнездо и сожрал обоих птенцов. «Родители издавали звук, который мы никогда раньше не слышали, – вспоминает Габи, – такой печальный. Несколько дней они только и делали, что горевали». Дон рассказал мне, что однажды в домике на лесной станции один из «чикос» сидел на перилах, а по земле прямо под ним расхаживала молодая осиротевшая чачалака – птица, родственная курице, которую подкармливали люди, жившие при гостинице. «Ни с того ни с сего мы вдруг услышали такой громкий тревожный крик, что у нас чуть перепонки не полопались. Я поднял голову и увидел черного хохлатого орла, который стремительно пикировал на нас. Предположительно он метил в чачалаку, но фактически летел прямо на попугая». Внезапно, когда «чико» услышал крик тревоги и сорвался с перил в воздух, его дикий партнер без колебаний стрелой ринулся на хищника и схлестнулся с ним. «Такого кошмара, как с тем хохлатым орлом, наверное, еще не случалось». В чем Дон видит главное в этом эпизоде? «Ара готов вступить в бой с опасным хищником, если тот собирается напасть на его партнера. А в таком лесу, как наш, это, наверное, самое большее, что вы можете сделать ради того, кого любите».

Когда слетки ара покидают гнездо, проведя в нем около трех месяцев, они примерно с неделю сидят на окрестных деревьях. «Молодые пока еще не очень хорошо летают, – объясняет Габи. – Потому что перья у них на крыльях и на хвосте не отросли полностью. И к тому же они еще совсем дурачки. Они не понимают окружающего мира и не знают, что им делать и как себя вести». Они не имеют ни малейшего представления о хищниках и других опасностях. «Поэтому в основном они просто сидят и ждут родителей».

Габи не забывает подчеркнуть и еще один момент: «Когда слетки попугаев покидают гнезда, сезон дождей уже заканчивается и количество плодов в лесу снижается, причем очень заметно». Родители продолжают кормить птенцов еще целый месяц после того, как они вылетели. Примерно через неделю молодняк начинает следовать за взрослыми птицами. Молодые попугаи постепенно узнают, что годится им в пищу, наблюдая за родителями и пробуя то, что едят они. «Им приходится учиться, как быть попугаями», – говорит Габи.

Сэм Уильямс руководит Организацией по восстановлению ара в Коста-Рике. (Большая часть центральноамериканских лесов, необходимых для существования этих попугаев, уже вырублена и выжжена – в основном для того, чтобы сети фастфуда в США могли подешевле покупать говядину для бургеров.) Уильямс и его команда занимаются реинтродукцией в природу молодых попугаев, выращенных людьми. Родители этих птенцов, в основном красные и солдатские ара, – спасенные из неволи птицы, которые не выживут, если просто взять и выпустить их в дикий лес. Но подготовка птенцов к существованию на свободе, в сложном и опасном мире, без родителей, за которыми можно повторять и у которых можно учиться житейским премудростям, иными словами, без всякого культурного наставничества, – это медленный и довольно рискованный процесс.

У всех изученных к настоящему времени диких попугаев птенцы приобретают особый индивидуальный звуковой сигнал, которому их учат родители. Ученые описали это явление так: «любопытная параллель с тем, как родители-люди дают имена своим детям»[155]. В самом деле, индивидуальные «позывные» помогают особям различать и опознавать соседей, партнеров, представителей разных полов, конкретных особей – одним словом, они выполняют ту же функцию, что и имена у людей.

Сэм рассказывает, что когда он изучал амазонов, то научился улавливать различия в их сигналах, которые означали, допустим: «Пора лететь», «Я здесь, а где ты?» или: «Привет, дорогая, я принес завтрак». Исследователи, которые хорошо умеют различать вокализацию попугаев на слух и используют современные технические средства для обработки записей их голосов, доказали, что «шум», который издают эти птицы, на самом деле куда более организован и наполнен смыслом, чем может показаться новичку вроде меня. В частности, в одном исследовании волнистых попугайчиков экспериментаторы сажали вместе птиц, которые не были знакомы друг с другом. Группам самок требовалось несколько недель, чтобы их крики приобрели сходство и стали звучать одинаково[156]. Самцы копировали крики самок. В стайках черношапочных гаичек позывки их членов тоже обладают сходством, что позволяет этим синицам отличать членов своей стайки от чужих птиц[157]. То, что такое происходит и требует немалого времени, заставляет предположить, что природные группы птиц в норме поддерживают свою стабильность и идентичность и что их члены способны опознавать и различать друг друга.

Групповая идентичность, как мы не раз показывали, присуща далеко не только человеку. Мы уже видели, как кашалоты усваивают, а потом декларируют свою групповую идентичность. Попугаи и даже молодые крыланы[158] учат диалекты именно тех сообществ, в которых состоят[159]. И вóроны тоже умеют различать, кто свой, а кто чужой[160]. Даже не стоит перечислять всех животных, которые понимают, к какой группе, семье или стае они принадлежат. В Бразилии, например, некоторые дельфины загоняют рыбу в сети рыбаков в обмен на часть улова[161]. А другие дельфины этого не делают. И те, кто взаимодействует с рыбаками, издают другие звуки, нежели те, кто в такой кооперации не участвует[162]. И косатки, обладатели едва ли не самой развитой нечеловеческой культуры, живут в сложно структурированном сообществе из семей, стад и кланов, причем члены каждой группы знают членов всех входящих в нее семей и при этом тщательно избегают контактов с членами другой группы. Иначе говоря, групповая идентичность, которая долгое время считалась критерием человеческой культуры, оказалась широко распространена и в мире животных.

Многим молодым птицам приходится немало учиться, наблюдая за родителями и другими взрослыми особями, а попугаям, возможно, даже больше, чем остальным. Вот почему попытки восстановить популяции попугаев за счет искусственного разведения этих птиц в неволе, а потом их реинтродукции в природу – дело очень трудное и ненадежное. Совсем непросто обучить маленьких или осиротевших птенцов распознавать, скажем, съедобные и несъедобные плоды, пока они живут в безопасных клетках, а потом просто взять и распахнуть дверцы. «При клеточном содержании, – говорит Сэм Уильямс, – вы никак не можете научить их, где, когда и как отыскивать пищу, или показать, какие деревья годятся для обустройства гнезда». Тем более что окружающий ландшафт неоднороден и все время меняется. «Просто взять и выпустить на волю птиц, которых мы не подготовили должным образом к выживанию, было бы неэтично», – убежден Уильямс. Хуже того – это и не сработает. Перспективы выживания выпущенных из неволи особей выглядят весьма плачевно, если у них нет ролевых моделей, которыми могли бы выступать дикие старшие сородичи. Провал в передаче культурных традиций между поколениями свел на нет все попытки реинтродуцировать в природу толстоклювых ара в тех районах юго-западной части США, где их естественные популяции полностью исчезли. Исследователи, занимавшиеся охраной этих птиц, не сумели обучить выращенных в неволе попугаев отыскивать традиционную для их вида пищу в лесу[163]. А вот если бы у попугаев были родители или социальная группа, они научились бы подобным вещам сами собой, между делом.

Особи старших поколений также играют важнейшую роль в социальном обучении молодых птиц миграционным маршрутам. Молодняк разных видов аистов, грифов, орлов и соколов нуждается в указаниях взрослых для того, чтобы без ошибок следовать стратегическим миграционным путям и находить важнейшие места остановок[164]. К большой чести орнитологов, занимающихся охраной уязвимых видов, они сумели побудить молодых журавлей, гусей и лебедей следовать за сверхлегкими летательными аппаратами, которые выступали в роли «суррогатных родителей» в их первых перелетах к местам зимовки. Молодые птицы культурным способом усваивали знания о маршрутах этих перелетов и в последующие годы пользовались ими уже при самостоятельных миграциях. Четыре тысячи видов птиц ежегодно мигрируют, и Эндрю Уайтен из Сент-Эндрюсского университета полагает, что следование за опытными птицами может быть «потенциально очень значимой сферой культурной преемственности»[165].

Многие молодые млекопитающие – лоси, бизоны, олени, антилопы, горные бараны и козлы и многие другие – тоже постигают важнейшие миграционные пути и пункты их назначения, полагаясь на опыт старших хранителей традиционного знания[166]. Борцы за охрану диких видов периодически предпринимают попытки реинтродуцировать тех или иных крупных млекопитающих в некоторые районы, где их к тому времени уже полностью истребили, но, поскольку животные оказываются в незнакомой местности и не знают, что можно есть, где скрывается опасность, куда идти при смене времени года, большинство этих попыток переселения окончились неудачей. В случае с рыбами гуппи синеголовые талассомы и желтополосые хемулоны, подселенные учеными к уже существующим естественным группам, следовали в поисках пищи и убежищ за резидентными особями. В дальнейшем новички продолжали пользоваться теми же традиционными маршрутами и после того, как исходные обитатели этих мест, у которых они учились, исчезали[167]. Мы, люди, тоже перенимаем у других манеру одеваться, пищевые предпочтения и склонность к определенной музыке. Зачастую нас даже не приходится специально учить таким вещам; просто мы с самого рождения погружены в образ жизни, который ведут наши старшие поколения.

Если просто взглянуть на обитающих в природе птиц и других животных, признаки культуры обычно не видны. Особенно явно наличие культуры ощущается тогда, когда она почему-либо разрушается. И тогда мы замечаем, что путь к ее восстановлению, то есть поиск ответов на вопрос: «Как мы живем в этом месте?», оказывается очень труден, а иногда и гибелен. В проекте Уильямса бывшие ручные попугаи показали себя худшими кандидатами на возвращение в природу: они не умеют адекватно взаимодействовать с дикими ара и все время держатся ближе к людям[168].

Сам Уильямс описывает принятую его командой процедуру реинтродукции как «чрезвычайно медленную». Сначала ученые приучают птиц, предназначенных для выпуска в природу, к использованию кормушек. Благодаря этой подстраховке попугаи получают возможность исследовать лес и усваивать базовые знания. Они постепенно расселяются все шире и пробуют питаться природным кормом. В некоторых программах по спасению видов считается большим успехом, если выпущенным на волю животным удается оставаться в живых в течение года. «Но один год ничего не значит, – говорит Уильямс, – для птиц вроде ара, которые достигают зрелости не раньше восьми лет от роду».

Я спрашиваю, чем же они занимаются на протяжении этих долгих восьми лет.

«Социальным обучением, – сразу же отвечает он. – Разбираются, кто есть кто, учатся взаимодействовать друг с другом. Как детишки в школе».

Чтобы получить доступ к будущему, к тому, чтобы создать пару и растить птенцов, птицы, которых выпускает Уильямс, должны стать частью культуры своих сородичей. Но у кого им учиться, если на воле не осталось никого из своих? В самом крайнем случае им придется ориентироваться в социальном отношении только друг на друга. Для оценки социальной «квалификации» 13 красных ара, которых готовили к выпуску в природу, Уильямс и его команда регистрировали определенные формы поведения, в частности сколько времени каждая птица проводит рядом с другой и как часто они инициируют агрессивные взаимодействия. Когда птицу, набравшую меньше всего баллов по этой «социальной» шкале, выпустили, она вылетела за дверь – и ее никогда больше не видели. Предпоследний по порядку кандидат так и не приспособился к жизни на воле, и его пришлось снова отлавливать. Третий с конца по уровню социальной адаптивности остался на свободе, но долгое время был одинок. Остальные справились вполне успешно.

Из всего сказанного можно сделать следующее заключение: вид – не просто банка с мармеладками одного цвета. Это несколько банок поменьше с мармеладками чуть разных оттенков в разных местах. От региона к региону генетика в пределах вида может различаться. Различаются и культурные традиции. Разные популяции используют разные орудия и разные миграционные пути, они могут по-разному звать друг друга и при этом рассчитывать на понимание. Все популяции по-своему отвечают на вопросы, как следует жить.

Подводя итог, Уильямс утверждает: социальная и культурная жизнь таких попугаев, как ара, очень насыщенна, в ней происходит много всего, что им вполне понятно, а нам – нет. Мы задаемся множеством вопросов. А ответы на них скрыты где-то в разуме попугаев.

«Иногда, допустим, группа кормится на дереве, – добавляет Уильямс. – А какая-нибудь пара пролетает вверху по прямой, не задерживаясь. Кто-нибудь из попугаев издает контактный крик, и пролетающие закладывают вираж и садятся на дерево рядом с теми, кто их позвал. Создается впечатление, что у них существует дружба».

По мере того как земля, погода и климат меняются, некоторые из этих различий могут когда-нибудь оказаться полезными. А другие уйдут в небытие. Если разнообразие культурного фонда сохранится – а иной раз культурное разнообразие вида оказывается важнее генетического, – у вида будет больше возможностей для выживания. Если внешнее давление приведет к исчезновению локальных популяций, то шансы всего вида уцелеть существенно уменьшатся. При вымирании популяций вероятность сберечь богатую мозаику и прекрасную панораму жизни на Земле станет куда более зыбкой и с течением времени все более сомнительной.

Цель Уильямса состоит в том, чтобы вернуть ара в те места, которые уже выпали из их ареала. Как известно, среди людей потомкам иммигрантов требуется пара поколений, чтобы эффективно встроиться в новую для них культуру; у ара тоже должны пройти два или три поколения, прежде чем интродуцированная популяция этих попугаев сумеет стать по-настоящему дикой. Иными словами, ара рождены для жизни в дикой природе. Но для обретения дикости им нужно получить правильное воспитание.

Пятьдесят миллионов лет попугаи летали туда, куда им вздумается. Ни один из них не подвергался унизительному обрезанию крыльев, не сходил с ума от одиночества, не ощипывал себя догола, не тосковал по нормальному общению с сородичами. Никто не заставлял их повторять какую-то тарабарщину, не учил бранным словам. Пятьдесят миллионов лет ни один попугай не слышал визга цепной пилы, не улетал в панике от своего гнезда, когда срубленное дерево с дуплом валилось наземь, не видел, как его родной лес вырубают и выжигают и как его заполоняет тощий прожорливый скот.

Попугаи были созданы для мира, который сам их сотворил и обеспечивал их всем необходимым. Этот мир знал, кто такие попугаи. А попугаи знали, что собой представляет их мир. Мир попугаев был одним из богатейших и прекраснейших.

Красота

Глава третья

Ведь недостойно человека, чтобы птица славила [Господа], а я молчал!

СААДИ, 1265

Здесь, в дождевом лесу, ночь знает, какой полагается быть настоящей ночи. Разбухшая луна сияет всей полнотой отраженного света, но лесная тропинка – сплошное переплетение корней, так что мы с Доном зажигаем налобные фонари и уже увереннее шагаем через тени исполинских деревьев к речному берегу. Когда пронзительные трели сычиков стихают, начинают предрассветную распевку обезьяны-ревуны. Из глубины их обширных глоток к вершинам деревьев волнами взмывает раскатистый рев – нечто среднее между горловым пением тибетцев и рокотом гравия в строительном миксере, призывая весь мир услышать, что они уже здесь и громко заявляют о своих правах.

Мы перешагиваем через борт деревянной лодки, и льнущая к земле темнота как будто усиливает звуки наших шагов. Пока я смотрю на Южный Крест, проступающий сквозь разлапистые листья цекропии, река Тамбопата подхватывает наше суденышко, а мотор поднимает нас чуть выше по течению. Луч моего фонарика выхватывает из темноты летучих мышей, снующих над самой поверхностью воды, и будоражит мелкую рыбешку, которая с плеском выпрыгивает из речной черноты.

Лодка утыкается носом в кромку островка; мы выбираемся на илистый берег и идем через остров к его дальней стороне. Изменившая свое течение река покинула этот участок русла около 20 лет назад. На его месте разрослось тростниковое болото, из которого выступают глинистые обрывы, некогда изъеденные речными паводками, а теперь – корнями тростников. За этими обрывами сплошной зеленой стеной отвесно поднимается дождевой лес. И, возносясь даже выше него, в небе над лесом вырисовывается силуэт исполинского хлопкового дерева. У него много названий: капок, сейба. В прежние времена ему поклонялись как священному. Широкой кроной оно нависает над раскинувшимися внизу джунглями, зонтом накрывает прочих лесных монархов, величием и благородством подобное императору среди властителей помельче. Над его вершиной в темном небе ярко горит планета – и я узнаю извечный взгляд Венеры, взирающей на распростертую под ней Амазонию.

Мы добираемся до места, и ночь потихоньку отправляется на покой. Мы усаживаемся вполне удобно с биноклями наготове и с прекрасным видом на заросшее тростником старое речное русло и рыжевато-бежевые слоистые склоны щербатого глинистого обрыва на той его стороне. Держа под рукой блокноты, мы потягиваем кофе, ожидая, когда день начнет пробуждение.

Ночные тени бледнеют и начинают растворяться, новое утро приоткрывает веки, и мир словно заново пересказывает историю творения. Я ожидал чего-то вроде взрывного рассветного хора, который привык слышать по весне у нас на северо-востоке США. Но здесь солнце восходит медленнее, и птичий хор тоже не торопится. Сперва звучат отдельные запевы.

Фоновая музыка для рассветной медитации начинается песней бритвоклювого гокко, которая звучит примерно так: вдох… задержка… выдох… – и каждый из них озвучивается глубоким, резонирующим «ву-у-у», словно где-то подает голос некая огромная горлица. Пока вибрирующие мантры гокко разносятся по долине, в их медитативный гул вплетается тройной тихий и жалобный свист – это робко заявляет о себе волнистый скрытохвост. Оба голоса органично соединяются в моем сознании, и я вдруг понимаю, что ничего прекраснее в жизни своей не слышал. Заданный пением плавный ритм наводит на мысль, что это – ритм дыхания самого леса.

Дон, который привел меня сюда, в новое волшебное место, отмечает в блокноте появление из предрассветных сумерек двух красных ара – это просто два темных, скрипуче перекликающихся силуэта. Еще два таких же попугая проносятся над пологом леса – тусклые тени на фоне полупрозрачных облаков.

Хотя небо все еще остается голубовато-серым, нарастающий уровень освещенности вызывает на сцену все новых певцов. Запевают оропендолы, роняя ноты, как капли вязкой жидкости. Момоты добавляют к утреннему оркестру свои ритмичные «том-том». Их голоса звучат так успокаивающе и медитативно, что мое сознание ложится в дрейф, как покачивающаяся на пологих волнах лодка. Чуть вверх. Чуть вниз. Я будто плыву по изумрудно-зеленому морю среди стаек рыбок-птиц. Громкость все нарастает, нарастает, и вот мы уже полностью укутаны в мерцающее покрывало песен, криков и позывок – одни берут мелодичностью, другие – экспрессией.

Меня вдруг осеняет, что бесчисленные сменявшие друг друга поколения певцов исполняли эту музыку обновления жизни каждое утро на протяжении многих и многих тысячелетий.

Если бы все шло так, как должно, то и конца бы ей не было видно.

Разгорающийся свет привносит всё новые голоса в общий гомон. То по-птичьи чирикнут обезьянки тити, до донесется флейтовый посвист белогрудого тукана или высокий клич ястреба. Тараба стрекочет, трещит и вскрикивает так энергично, что я никак не пойму, чего больше в ее пении – ликования, волнения, беспокойства или предвкушения. Возможно, она и сама этого не понимает. На бамбуковый стебель вспрыгивает питанга – белая бровь, желтое брюшко. На нас она не смотрит, мы ей вовсе не интересны. И это радует.

Дон коротко объясняет, что мы расположились в очень удачном месте. Во-первых, лес здесь совершенно нетронутый. Во-вторых, в тех местах, где на диких животных охотятся, выживших осталось мало или они прячутся – их почти не увидишь. Там, где люди бывают редко, лесные обитатели осторожничают и тоже стараются не показываться на глаза. Но там, где люди есть постоянно и при этом не охотятся – вот как здесь, недалеко от исследовательской станции и гостиницы для туристов, – животные позволяют себе расслабиться, и можно наблюдать, как они свободно живут своей жизнью, занимаются своими делами.

Как сказано у Шекспира, «понравилось мне это место; здесь я с радостью готова поселиться»[169]. Мы сейчас где-то в самой середине перуанского национального заповедника Тамбопата и Национального парка Бауаха-Сонене, занимающих 13 662 квадратных километра. Сразу за пределами этих охраняемых территорий леса подвергаются вырубке ради древесины и пастбищ, а водные артерии разорены и отравлены ртутью из-за деятельности незаконных золотодобытчиков. Но пока заповедник со всеми его чудесами огражден от опасностей. Благодаря деньгам, поступающим от туризма, этому уголку никто не причинит вреда.

«Вопрос только в том, – замечает Дон, – достаточно ли велика эта действительно огромная охраняемая территория, чтобы сберечь многие тысячи обитающих на ней попугаев». Иначе говоря, хватит ли этого пространства, чтобы здешние популяции были жизнеспособны в долговременной перспективе?

Мне очень хочется узнать все, что только можно, об этом месте. Но не сию секунду. Пусть всего на несколько минут, но я хочу погрузиться в свои ощущения, подышать новым для меня воздухом, впитать все, что я вижу, слышу и обоняю, не пропустить ни одного голоса, различить каждую ноту в оркестре, отдать лесу все внимание, а потом расслабиться и позволить его великой музыке захлестнуть меня с головой. Конечно, я хочу слишком многого. И все же я позволяю себе роскошь посвятить несколько минут прихоти – побыть наедине с этим нетронутым уголком первозданного мира, пока есть немного времени и места.

Разумеется, ода к радости, оживляющая наш общий дом – нашу планету, несет в себе не только чистое веселье, но и информацию. И у этого ликования есть побочные производные: загадка и трагедия. Трагедия в том, что мы, люди, настолько поглощены сами собой в наш «информационный» век, когда наши собственные сигналы носятся в пространстве туда-сюда, заваливают нас сообщениями и требуют внимания, что мы толком разучились слушать. Хотя мир не перестал звучать.

На несколько минут я обращаюсь в слух – по-настоящему. Этот тропический рассвет, медленный, как разгорающаяся любовь, никуда не спешит. Он смакует отпущенное ему время, в полной мере наслаждаясь всеми ритуалами проходящего дня.

Но я пришел сюда за попугаями.

Стоит легким перышкам облаков окраситься розовыми утренними красками, как на трепещущих крыльях проносятся несколько амазонов. Кто-то думает, что амазоном называется один конкретный вид, но на самом деле их больше двух дюжин. У этого, мюллерова амазона, зеленая спинка бледновата, как будто припудрена мукой. Первые из попугаев рассаживаются по давно облюбованным деревьям на дальнем конце глинистого обрыва по ту сторону болота. Этот обрыв имеет около 30 метров в высоту, у него даже есть название – Колорадо, данное ему из-за красноватого оттенка глины. Попугаи болтают не умолкая. В отдалении, как неясное темное пятнышко, из зарослей показывается синегорлый гуан. В бинокль мы видим, как он отколупывает клювом кусочки глины.

Некоторые социальные животные держатся парами даже в пределах большой группы. Например, так делают люди. А еще ара. Даже в стаях ясно видно, что они разбиты на двойки. Потому, когда какой-нибудь попугай появляется один, это достаточно необычно, чтобы обратить на себя внимание Дона. «Видимо, его партнер остался в гнезде».

Я не могу понять, каким образом Дону удается распознавать разные виды ара, не говоря уже о попугаях помельче, на таком расстоянии и при таком скудном освещении. Видя, как я тщетно пытаюсь увидеть различия даже между крупными ара, Дон замечает: «У красных хвост немного длиннее и чуть-чуть извивается в полете». Он указывает на четырех птиц, пролетающих на фоне леса над глинистым обрывом: «У зеленокрылых ара хвост более жесткий и голова выглядит пропорционально крупнее».

Ясно. Теперь, пожалуй, я и сам вижу, что наиболее крупные виды ара можно уверенно распознать даже по силуэту. А что насчет попугаев поменьше? Вот уж нет, для меня они все выглядят одинаково.

Солнце еще не поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи напрямую проникали в просветы лесного полога. Но теперь оно ярко освещает тех, кто взлетает выше других, и внезапно превращает проносящихся над деревьями красных ара в россыпь пылающих угольков на бледном полотне.

Утро разгорается все ярче, небо напитывается синевой.

«Отличная погода, чтобы попугаи прилетели есть глину», – бодро говорит Дон.

Все попугаи округи слетаются сюда с одной целью: подкормиться глиной. Ни одно другое подобное место в Амазонии, где есть глинистые выходы, не привлекает такого разнообразия попугаев; здесь их собирается целых 17 видов, включая шесть видов ара: из крупных – зеленокрылый ара, красный ара, сине-желтый ара и еще три помельче. Каштановолобые ара не крупнее амазонов. Название «ара» дается птицам не за размеры; их отличительный признак – большие участки голой кожи на «лице».

Птицы продолжают прибывать, их разноголосый гомон нарастает как прилив. Многие миллионы лет главным звуком, наполнявшим атмосферу Земли, был вот этот утренний поток сообщений, которыми обмениваются птицы. Они и сейчас остаются самыми заметными из всех диких животных, расцвечивая мир не только яркими красками, но и богатейшей палитрой звуков. Куда бы вы ни отправились, вы услышите их. Просто заглушите моторы и прислушайтесь.

По мере того как все больше попугаев собирается вокруг нас, мелькая в воздухе чаще и чаще, мы начинаем в большей степени слышать их, нежели видеть. И теперь я чувствую, что столкнулся с проблемой. Всего несколько минут назад я учился различать голоса новых для меня птиц: краксов, гуанов, скрытохвостов, питанг и соек. Я ясно слышу их, и все они звучат по-разному. Каждая песня имеет свою мелодию, которую легко запомнить и отличить от прочих. Но когда дело доходит до разнообразных попугаев, которых здесь собралась, наверное, добрая дюжина видов: длиннохвостые попугаи, аратинги и, конечно, ара, на которых я намеревался сосредоточить внимание, то я слышу лишь неразборчивую какофонию звуков, сливающихся в общий шум. Похоже, у попугаев нет никаких повторяющихся сигналов или песен, как у многих других птиц. Помнится, Джульетта у Шекспира перепутала соловья с жаворонком. Или, по крайней мере, притворилась – спутать этих птиц не так-то просто. Но для меня все попугаи звучат одинаково и не слишком мелодично. По-моему, издаваемые ими звуки и песней-то не назовешь: попугаи просто пронзительно вопят или скрежещут. Я не могу разобрать в этом шуме решительно ничего осмысленного. Одним словом, я полностью выбит из колеи.

Дон воспринимает мои мучения с умеренным сочувствием: «Это действительно трудно, – признает он. – У красных ара в голосе слышится ворчание, как у собаки».

Отняв ручку от блокнота, он тычет им куда-то вверх, стараясь помочь мне: «Вот, слышишь зеленокрылых? – говорит он невозмутимо. – По крику их легче всего отличить от остальных здешних ара».

Если вы представите себя на месте быстро летающего попугая в густом дождевом лесу, где видимость весьма ограничена, вы согласитесь, что это очень важно – слышать и различать сородичей по голосу, да и самому быть услышанным и узнанным. Эксперименты со звукозаписями показывают, что самки надежно узнают голоса своих партнеров и выбираются из темного дупла на крик нужного самца. В сущности, индивидуальные особенности их голосов можно увидеть и на графиках-сонограммах[170]. Поскольку попугаи редко передвигаются молча, большинство из них постоянно поддерживают контакт и всегда знают, кто где находится.

Но так как я еще новичок в этом деле, разобраться в их перекличке мне очень непросто.

Мелкие виды, такие как синекрылый тонкоклювый попугай (катита), прибывают бойкими стайками без всяких признаков организации – одного этого достаточно, чтобы их опознать. Людей, которые видели попугаев только в клетках или с обрезанными крыльями, наверняка удивит, насколько дикие попугаи великолепные летуны. Они играючи закладывают виражи вправо и влево, пикируют на землю, затем срываются с нее, перелетают с дерева на дерево. Небольшая стайка златощеких украшенных попугаев (лорито) молнией проносится мимо, шумно перекликаясь с сородичами.

В этом удивительном соборе под открытым небом мои попытки увидеть и услышать столько всего разного представляются такими безнадежными, что у меня едва не опускаются руки. Но одновременно я чувствую и восторг. Возбуждение попугаев, их умение радоваться жизни заразительно; кажется, что им пропитан сам здешний воздух.

«Вот буроголовые аратинги, – с появлением каждой новой группы птиц Дон отмечает время их прибытия и число особей. – Белобрюхие лорито… – он рассказывает мне, что этим попугаям свойственно коммунальное гнездование и перемещаются они устойчивыми семейными группами по шесть-восемь особей. – Синеголовые амазонеты, прилетели из-за реки, – с прилежанием продолжает Дон свои записи. И тут же, не поднимая головы, добавляет: – Еще одна группа белобрюхих с левой стороны, понизу», – Дон легко распознает их на слух.

И если умение Дона различать по голосам разные виды ара уже производит сильное впечатление, то его способность с ходу опознать по звуку мелких попугаев настолько недоступна моему разумению, что кажется почти сверхъестественной. Она даже вызывает некоторое недоверие: как это он умудряется?

Занятый своими записями, он коротко отвечает: «В неволе птицы повсюду ведут себя одинаково, и звуки издают тоже похожие. А вот у диких птиц ты можешь услышать различия в голосах».

На самом деле я не могу. Но то, что Дону это удается, означает, что для птиц услышать различия не составляет ни малейшего труда. Каким же количеством информации, эмоций и намерений обмениваются между собой эти энергичные стайки?

В мозге попугая одна вокальная система как бы встроена в другую. Их можно представить как «ядро» и «оболочку»[171]. «Ядро» сходно с системой пения у певчих воробьиных птиц и колибри. А вот «оболочка» – это уже частная особенность попугаев. У разных видов размерные соотношение «ядра» и «оболочки» сильно различаются. У тех, которые склонны к имитации, «оболочка» значительно превосходит «ядро».

У колибри, попугаев и так называемых певчих воробьиных птиц (к которым относится почти половина всех существующих в мире птиц, около 4000 видов) освоение полноценной вокализации может проходить отчасти через обучение; их голосовые сигналы варьируют в зависимости от индивидуальных особенностей или от того, что они переняли. Вокальный репертуар других видов, таких как чайки, дневные хищные птицы, совы, цапли, гагары и альбатросы, по большей части запрограммирован генетически, как, допустим, улыбка у человека. Способность учиться издавать новые звуки известна к настоящему времени у довольно пестрого набора животных: само собой, у человека, а также у рукокрылых, дельфинов и китов, настоящих и ушастых тюленей, коз, помацентровых рыб, атлантической трески и, возможно, некоторых насекомых. Учитывая, насколько приведенный список разношерстный, наверняка есть и кто-то еще. У некоторых видов новые звуки входят в репертуар, а другие выходят из употребления. Или, например, какие-то элементы меняются, а другие остаются прежними – скажем, как у горбатых китов, которые дружно изменяют часть своей песни, в то время как другие ее части исполняют неизменным образом.

Вокализации, которые обычно имеют двойное назначение – заявка на обладание территорией и конкурентный брачный зов при поиске пары, – обычно называют «песнями». Другие сигналы – позывки – служат для поддержания контактов и социальных уз, для взаимного опознавания, скажем, между родителями и молодняком и т. д. Терминология тут немного запутанная. Гагара не относится к певчим птицам, но ее хорошо известный крик, по сути, является песней. Совы тоже поют, издавая трели или уханье. Ворона, в свою очередь, принадлежит к певчим воробьиным, и ее немузыкальное карканье – это самая настоящая песня, которая выполняет в том числе и социальные функции.

Система вокального обучения сформировалась у попугаев очень рано в их эволюционной истории, приблизительно 30 миллионов лет назад. Хотя человечество слышало множество птичьих песен с самого начала своего становления, к научному изучению вокализации люди приступили только в XIX веке. И начало этого пути получилось довольно ухабистым.

Чарльз Дарвин подозревал, что птицы передают песни из поколения в поколение и что молодые учатся петь у старших[172]. Эта его прозорливость основывалась и на внимательном наблюдении, и на интуиции. Но дарвиновский стиль – скрупулезный сбор обильных фактов, умение увидеть всю картину целиком, а также то, что всех животных он ставил на одну доску и применял один и тот же описательный язык для всех существ без исключения, – пал под давлением новейшей научной моды. К 1920-м годам наблюдение за животными в природе уже считалось слишком старомодным подходом для настоящей науки, слишком поверхностным. Ученые предпочитали помещать животных в лаборатории и клетки, изучая их в условиях контролируемых экспериментов. Дарвин не видел затруднений в том, чтобы сказать, что животные играют и развлекаются. Но вдруг оказалось, что играть могут только люди; ученый-бихевиорист позволит себе допустить, что животные способны разве что «проявлять аффилиативную активность».

Проработанные до мелочей эксперименты одновременно и расширили, и ограничили наше представление о том, как устроена природа. Да, конечно, такое исследование снабдило нас огромным массивом информации. Однако, как писал Генри Бестон, далось это ценой того, что мы увидели «мельчайшие детали строения пера при размытой общей картине»[173].

Экспериментальная наука обогатила нас полезными концепциями. Но слишком уж часто эти концепции превращались в закосневшие догмы.

Живая наука не терпит догматизма; однако ученые – всего лишь люди, и порой им не хватает гибкости воззрений. Многие из них пришли к убеждению, что любое поведение, помимо человеческого, имеет исключительно инстинктивную природу и не подразумевает обучения. Эта догма стала подменять собой реальные наблюдения. «Пересмешник не подражает чужим песням, он просто обладает необычно большим набором звукосочетаний, – уверял в 1928 году некий Пол Виссер, заключая: – Эти птицы наследуют очень изменчивые модели реакций нервной системы»[174]. На самом же деле стоит хотя бы немного внимательнее заняться изучением пересмешников, и вы получите убедительные доказательства, что эти птицы учатся, подражая другим и составляя свой репертуар из песен и звуков, которые слышат вокруг. Всего одной особи оказалось достаточно, чтобы опровергнуть заявление Виссера. В 1930-х годах орнитолог Амелия Ласки взяла из гнезда птенца пересмешника и вырастила его у себя дома. Птенец по имени Хани научился подражать не только окрестным птицам, но и свисту, которым супруг Ласки подзывал собаку, звукам стиральной машины и свистку почтальона.

Певчие птицы учатся своим песням, а попугаи – звукам, которыми они общаются. Их вокализация – вовсе не врожденный навык. Но – и это очень большое но – птицы, как и люди, несут в себе некое генетическое лекало, которое ограничивает, а то и диктует, чему они способны научиться. Эти ограничения допускают свободу вариаций, скажем, в богатстве песен или региональных диалектах, однако свобода отнюдь не безгранична. Ворона никогда не запоет канарейкой. Зато ворона может овладеть довольно разнообразным набором звуков и даже способна к имитации чужих голосов. На другом конце этого спектра – лирохвост, обладающий исключительным даром звукоподражания, в совершенстве копирующий хоть визг цепной пилы, хоть автомобильную сигнализацию. Попугаи же используют свои способности к имитации звуков для идентификации – себя и других.

Человеческий младенец кричит инстинктивно, без всякого обучения. Птенцы многих птиц инстинктивно издают особые звуки, выпрашивая корм. И подобно тому, как маленькие дети осваивают слышимую человеческую речь, но не могут научиться петь как жаворонок, так и птенцы жаворонка заучивают песню, которую слышат чаще всего, – песню своего отца.

Еще на ранних стадиях развития в мозгу птенца начинают формироваться клетки в той области, которая специализируется на распознавании звуков. Как и при овладении речью у людей, у молодых птиц тоже есть временнóе окно примерно в пару месяцев, когда обучение дается им особенно легко. У некоторых попугаев и небольшого числа других видов это окно остается открытым дольше и закрывается медленнее. Часть птиц способна выучить свой репертуар только в юном возрасте. (Будучи изолированной в экспериментальных целях, молодая птица обычно издает усеченную, неполноценную версию песни и позывок, характерных для представителей ее вида.) Поначалу птенец воспроизводит обрывки песен взрослых птиц, которые усваивает на слух. В сущности, это очень похоже на младенческий лепет. И в то же время исследователи, работающие с зябликами, не так давно обнаружили, что взрослые птицы «при взаимодействии с птенцами меняют структуру своей вокализации наподобие того, как люди начинают говорить иначе, общаясь с детьми»[175].

Все эти социальные взаимодействия с их необычайно тонкими настройками влияют на активность мозга, помогают сосредоточить внимание на песне, ускоряя тем самым вокальное обучение. В итоге песня (или песни) и позывки формируются на основе ментального образца для копирования и голосового аппарата птицы. Разница та же, как между чтением нот с листа и игрой на музыкальном инструменте. Практикуясь, птицы развивают контроль над вокализацией.

Разные музыканты будут играть и интерпретировать одну и ту же пьесу по-разному. А там, где у птиц есть место обучению, многообразие итоговых версий заметно возрастает. Региональные различия в вокализации иногда называют «песенными традициями», но чаще для этого пользуются термином «диалекты»[176].

К настоящему времени опубликовано множество работ по диалектам птиц – уж точно больше сотни. И подобная региональная изменчивость встречается не только у птиц, но и у многих других животных. Как сказал мне специалист по охране природы Том Лавджой, «любое социальное животное создает собственный диалект, будь то стая попугаев или ребятишки в летнем лагере».

Или даже некоторые рыбы. «В особенности треска, – как сообщил мне Стив Симпсон из Эксетерского университета, – у которой по сравнению с другими рыбами очень развита звуковая коммуникация. На записях легко различить звуки, которые издают американский или европейский подвиды трески. Этот вид активно вокализирует, а при устойчивом сохранении традиционных нерестилищ, сформировавшихся за сотни, а то и тысячи лет, потенциал для региональной изменчивости весьма высок»[177].

Желтошейные амазоны в Коста-Рике используют три региональных диалекта[178] (северный, южный и никарагуанский). Они усваивают их от местных птиц, среди которых растут. Все представители этого вида имеют общий генофонд; их диалекты – исключительно культурное явление. Если какие-то особи перемещаются в среду, где используется другой диалект, то, как говорится, «в Риме веди себя как римлянин»: они забывают родной язык и усваивают «говор» местных попугаев. Распределение диалектов изменчиво – примерно за десятилетие их границы существенно смещаются. А для попугаев, продолжительность жизни которых измеряется десятками лет, это не такой уж большой срок. Талант, проявляемый некоторыми попугаями в заучивании слов человеческой речи, в сущности, есть отражение их естественной способности усваивать и различать меняющиеся диалекты сородичей при жизни в природе.

Проще говоря, традиции меняются в зависимости от места и времени. Мы все знаем, насколько разнообразны человеческая речь и музыка. И теперь оказывается, что песни птиц тоже не остаются неизменными. Когда исследователь проигрывает поющим самцам белошапочной зонотрихии запись песни представителя того же самого вида, сделанную в том же самом месте, только 24 года назад, птицы отвечают на нее в два раза менее охотно, чем на современную им версию[179]. Реакция птиц показывает, что изменения в диалекте приводят и к изменениям в предпочтениях слушателей – по сути, это аналогично тому, как меняются человеческие вкусы в поп-музыке. И, как и в случае с людьми, предпочтения могут повлиять на то, кого птица выберет в качестве брачного партнера (у белошапочных зонотрихий самцы, поющие на местном диалекте, оставляют больше потомства, чем носители чужих диалектов, а это значит, что самки отдают предпочтение знакомой мелодии). Когда другие ученые изучали вокализацию индиговых овсянковых кардиналов (колоринов), то обнаружили, что изменчивость их песен позволяет выяснить, кто именно послужил моделью для каждого конкретного певца[180]. Отчасти это можно сравнить с тем, как «школа» учителя слышится в стиле музыкального исполнения его учеников. С другой стороны, развитие культурных диалектов строится на ошибках и нововведениях. Генетика и обучение, то есть «природа и воспитание», и здесь работают совместно.

Орнитолог Тим Бёркхед утверждает, что изучение того, как птицы овладевают пением, «послужило самым мощным доказательством, что никакого разделения на "природу" и "воспитание" не существует: генетическая наследственность и обучение теснейшим образом взаимосвязаны и у птиц, и у человеческих детей». Именно благодаря исследованию мозга певчих птиц, отмечает он, «мы постепенно приходим к пониманию, насколько огромен потенциал человеческого мозга в самореорганизации и формировании новых связей»[181].

Получение контроля над звуками требует практики; это равно справедливо и для лепечущих младенцев, и для музыкантов, и для птиц. Стимулом к практике, к повторению вновь и вновь в стремлении добиться правильного звучания служит то, что мозг птицы при этом получает существенные дозы дофамина и естественных опиоидов[182]. Нейротрансмиттер дофамин задействован и в человеческой речи, и в птичьем пении. Он выступает одновременно и помощником, и мотиватором. У певчих птиц во время пения мозг выделяет дофамин. У людей, страдающих болезнью Паркинсона, происходит утрата нейронов, производящих дофамин; но у пациентов, получающих большие дозы этого вещества при заместительной терапии, развивается склонность мурлыкать под нос или напевать. Дофамин высвобождается в мозге птиц во время пения (особенно если самец поет, обращаясь непосредственно самке, за которой он ухаживает). А поскольку дофамин вызывает чувство удовольствия, мы получаем возможность ответить наконец на извечный вопрос: поют ли птицы от счастья? Оказывается, все просто: птицы счастливы, потому что они поют, и поют, потому что они счастливы.

Но делают они это вовсе не машинально. Мозг птицы полностью вовлечен в процесс пения и физически, и химически – совсем как у нас, когда мы говорим или поем. Возможно, вы и так это знали; но я вам сейчас с уверенностью скажу, почему это так. Птицы, поющие с целью оповещения сородичей или с целью ухаживания, испытывают удовольствие. И для нас пение – это тоже приятно; собственно, потому мы и поем.

Первые красные ара, которых мне удается разглядеть как следует, словно материализуются из тумана, поднимающегося над лесным пологом с приходом утреннего тепла. Они являются двумя парами и вчетвером рассаживаются на макушке одного из самых высоких деревьев над обрывом, рядышком с двумя зеленокрылыми ара. И когда первые солнечные лучи пронизывают туман и падают прямо на них, они словно вспыхивают у меня на глазах. Красочность их оперения настолько поразительна и совершенна, что просто ошеломляет меня. Этой своей преувеличенной яркостью, бьющим через край великолепием ара как будто дразнят нас, вынуждая мучиться над загадкой: зачем? Для чего все это – краски, голоса? В самом деле, вопрос вызывает такое замешательство, что приобретает почти мистический оттенок: для чего птицам дана такая красота, а нам, людям, – возможность воспринимать ее?

Красота

Глава четвертая

«Смотри, – Дон указывает на дерево с широкими пальчатыми листьями, – вон, на цекропии. Прямо под двумя желтолобыми амазонами. Правее тех двух краснобрюхих ара». На ветки опускаются сразу три сине-желтых ара. «Наверное, это семья. Родители и годовалый птенец, вылупившийся в прошлом сезоне».

Глядя в бинокль, я нахожу их, когда лучи солнца выхватывают из рассветной мглы их сияющие золотом брюшки. Лбы у них цвета морской волны, а голубой оттенок оперения спины переходит в глубокую синеву на плечах, крыльях и хвостах. Горло каждой птицы перехватывает резкая черная полоска, на белых щеках – элегантные черные загогулинки, рисунок которых строго индивидуален. Молодой попугай, умоляюще трепеща крыльями, почти обнимает одного из родителей, выпрашивая корм. Взрослые невозмутимо терпят приставания.

«У годовалых часто бывает довольно потерянный вид, – говорит Дон. – Они как будто просто глазеют по сторонам, в то время как взрослые смотрят на происходящее серьезно и сосредоточенно, оценивая все, что видят».

Воздух быстро прогревается, и попугаи дышат, раскрыв клювы и шевеля в такт дыханию черными языками.

В конце концов они срываются с дерева и присоединяются к небольшой стае ара, которая проносится вдоль обрыва и рассаживается на своем излюбленном месте, где и деревья погуще, с безопасно тенистыми кронами, и совсем недалеко до глинистого обрыва – главной цели попугаев. Но не все так просто.

«Классическая нерешительность, – объясняет Дон. – Ара, сидящий ниже остальных, наблюдает за четырьмя пенелопами, которые клюют глину. Ему тоже очень хочется слететь вниз, но он никак не может собраться с духом. Насколько это сложное дело: решить, куда сходить поужинать? – спрашивает он. – Если вас только двое, ты и жена, это совсем нетрудно, верно? Но если вы, скажем, на конференции и поужинать вместе собираются человек двадцать? Никто не может принять решение. А теперь представь себе пять сотен попугаев, которые пытаются решить, на каком конце обрыва лучше приземлится. Не задача, а настоящий кошмар!» – Дон смеется.

Ржаво-рыжие, серые и шоколадные полосы на глине показывают, что ее пласт сложен слоями, которые различаются консистенцией и минеральным составом. Вот ради чего все эти дальние перелеты, толкотня, риск, жадное клевание: глина содержит натрий. И вот почему она так притягивает птиц: во-первых, натрий необходим для поддержания здоровья и нормальной работы клеток, а во-вторых, больше нигде в окрестностях натрия не найти. Дон детально разобрался в этом вопросе.

«Больше всего их собирается там, где содержание натрия в глине составляет от 600 до 700 частей на миллион. Ниже залегает слой, где эта доля превосходит 1000, но он проходит слишком близко к зарослям, и там попугаи не чувствуют себя в безопасности».

Натрий часто переносится с дождями в составе дымки и пара, сформировавшихся над океаном. Здесь, на восточном склоне Андского хребта, в пышной Перуанской Амазонии, погода обычно задается воздушными массами с востока, и к тому времени, когда дождь заберется так далеко вглубь материка в западном направлении, он успеет не один раз выпасть, испариться и пролиться снова. Так что ближе к горам осадки уже совсем не содержат натрия. Здесь единственное место в этом полушарии, где животные испытывают настолько сильный натриевый голод, что им приходится добывать минерал из грунта, где миллионы лет назад океан отложил впрок свои соленые донные осадки.

И вот теперь в густом лесу, далеко-далеко от любого морского побережья, амазонская пенелопа, похожая с виду на черную индейку, подбирается к самому дальнему краю оголенного склона, откалывая клювом кусочки глины. Чуть поодаль от нее пасутся и другие птицы: три синегорлых гуана и парочка похожих на кур полосатых чачалак.

Но никому из попугаев нет дела до того, что пенелопы или чачалаки считают свое положение вполне безопасным.

Что бы попугаи ни делали, они делают это группой. Попугая никогда не увидишь на земле в одиночестве. Они ждут подкрепления. Их число на деревьях все нарастает, и шум от них тоже становится все громче.

«Иногда кажется, – говорит Дон, – что они подначивают друг друга, все норовят побудить кого-нибудь слететь на землю первым».

В конце концов попугаи сочтут, что критическая масса уже набрана. Но пока этот момент еще не настал.

Самые крупные ара – самые медлительные, самые эффектные, шумные и нахальные – здесь вовсе не борются за первенство. Казалось бы, им нечего особенно бояться. Однако ведут они себя до крайности осторожно. Пара дюжин птиц направляется к одному дереву, потом перелетает на другое. Сначала они вроде бы тянутся к некоему месту на обрыве, но, так и не приземлившись, закручивают в воздухе цветной водоворот и уносятся прочь.

Внезапно стая амазонов – не одна сотня птиц – начинает спархивать на землю, покрыв голое пятно глины зеленью своих тел и мигом превратив его в яркую лужайку. Хотя садятся они плотно, плечом к плечу, иногда создавая толкотню, никаких драк не видно. В бинокль можно разглядеть, что в том месте, где они сели, глина сильно искрошена. Едят ее без всякой спешки, даже с ленцой. Многие птицы стоят на одной ноге, удерживая другой горстку сухой глины и потихоньку грызя ее, как дети, ухватившие печенье.

Тем временем ара продолжают скапливаться. Окрестные деревья пылают яркими оттенками их оперения, вспыхивая то красным, то желтым, то голубым, – словно лес заполонили сказочные жар-птицы. Прошло уже добрых два часа с тех пор, как амазоны слетели на землю, но ара пока упорно не покидают ветвей.

Когда их набирается около шести десятков, общий гомон становится заметно громче. Похоже, они готовятся принять коллективное решение. Что они сообщают друг другу?

«Просто, – говорит Дон, – они всегда шумят больше, когда наконец готовы уступить желанию слететь вниз».

Похоже, тот факт, что попугаи помельче чувствуют себя в безопасности и вполне успешно осваивают глинистый обрыв, все-таки не убеждает ара, что им тоже ничто не угрожает. Столь же неубедительными выглядят для них успехи двух гиацинтовых соек, которые безмятежно расхаживают по склону. И то, что гуаны и чачалаки уже давно здесь и с ними до сих пор ничего не случилось, не кажется красным ара надежной гарантией. Складывается впечатление, что у них собственные, сильно завышенные стандарты безопасности. Эти птицы как будто хотят быть твердо уверены, что никто из них не погибнет за крошку глины.

Кого же они так остерегаются? Список их врагов не так уж мал. Гарпия. Гвианская гарпия. Нарядный хохлатый орел. Черно-белый орел. Лесные соколы. Кошки, включая маргая и оцелота, ягуара и пуму. Крупные размеры этих попугаев не дают надежной защиты от хищников.

Дон уверяет, что такая бдительность ара вполне окупается. В окрестностях водится более дюжины видов хищных птиц, однако «за 18 лет из-за них погибли не так много красных ара – можно по пальцам пересчитать». Как бы ни был ловок когтистый охотник, ему едва ли удастся застать врасплох столь зоркую стаю. «Я бы сказал, – замечает Дон, – что они выработали очень надежную систему защиты от хищников».

* * *

Крупные ара бесстрастно наблюдают за тем, что творят внизу попугаи помельче. Наконец некоторые, самые решительные, начинают спрыгивать на ветки пониже, медленно приближаясь к оголенному участку глинистого обрыва, – видимо, стая все же склоняется к мысли, что уже можно спускаться. Это неуверенное продвижение продолжается, пока один наиболее смелый сине-желтый ара первым из всех не отваживается сесть на глину. Заклятие снято, и птицы начинают слетать вниз одна за другой, теснясь на обрыве.

Итак, сейчас на земле сидят уже 20 крупных ара. Примерно половина из них – красные, половина – зеленокрылые плюс еще несколько сине-желтых. К ним вскоре присоединяются восемь горных ара с их жемчужными глазами и двухцветными хвостами, с полдюжины каштановолобых ара и два краснобрюхих – настоящий карнавал.

Крупные зеленокрылые ара самые тяжелые здесь и ведут себя довольно напористо, отгоняя других и удерживая за собой понравившийся участок; они могут просидеть на глине минут двадцать. Красные ара – вдвое меньше. Самые мелкие сине-желтые чаще всего клюют и улетают, не задерживаясь дольше чем на пять минут.

Тем попугаям, которые облепили сейчас глинистый склон, приходится потрудиться. Это не сырая податливая глина, а высохшая, затвердевшая до почти каменного состояния, ее нужно отколупывать или откалывать, как долотом. Интенсивно работая круто загнутыми, похожими на открывашки клювами и толстыми языками, ара вгрызаются в склон ради бесценной добычи – глиняной крошки.

Глина хранит на себе следы многолетних усилий попугаев. Под нависающей над краем обрыва растительностью некоторые птицы полностью скрываются в пещерках и норах, выдолбленных прошлыми и нынешними поколениями.

Некоторые отщипывают кусочек глины и улетают с ним – как говорит Дон, «берут навынос». Потом усаживаются где-нибудь на ветке и неторопливо лижут его, смакуя, как мороженое. Позже, когда они вернутся к скрытым глубоко в лесу гнездам, эта богатая натрием глина достанется вместе с кормом их птенцам.

Большинство присутствующих особей прилетают на обрыв через день. Но, даже оказавшись здесь, они не обязательно каждый раз отправляются клевать глину. Этот обрыв – еще и место для общения. А попугаи чрезвычайно коммуникабельны.

Когда люди идут в бар, чтобы «пропустить стаканчик», они на самом деле ищут общения, и попугаи наведываются сюда тоже не только ради натрия. Здесь они смотрят, что творится в их обществе, кто где и кто с кем, а может быть, и присматривают себе пару. Общение – неотъемлемая часть их жизни, и, подобно нам, они охотно тратят время и силы, чтобы попасть туда, где они могут просто побыть в кругу сородичей. Любые затраты стоят того. В культуре попугаев, как и в культуре людей, социализация играет важнейшую роль.

Одна из самых поразительных особенностей жизни попугаев заключается в том, что у них полным-полно свободного времени. И они как будто никогда не спешат.

«По-видимому, они не испытывают нужды долго искать пищу, – рассуждает Дон. – Плодов в лесу хватает с избытком. Ара способны покрыть за час расстояние порядка пятидесяти километров, но так далеко им летать не приходится». Дон хорошо изучил перемещения попугаев, навесив на нескольких птиц GPS-трекеры. Он выяснил, что окружающий ландшафт они осваивают довольно лениво. «Цветущие и плодоносящие деревья увидеть с высоты полета довольно легко, – говорит он. – Поэтому ара спокойно следят за созреванием урожая – то в одном, то в другом месте». И потому у них остается много времени на общение.

В местах вроде этого они не просто собираются в стаи; внутри стай они коммуницируют и на индивидуальном уровне, и в пределах пары – точно так же, как человеческие пары сохраняют свои особые узы в группе друзей. Личные отношения здесь поддерживаются, развиваются или завязываются.

Дон указывает на двух белоглазых аратинг, которые сидят рядышком, касаясь друг друга, но глядя в разные стороны. Они входят в большую стаю. Но, как показывает эта пара, личные отношения зарождаются и в толпе, как звезды зарождаются в космической туманности.

Поначалу каждая птица поддерживает вокруг себя небольшую сферу личного пространства. Затем какая-нибудь особь начинает понемногу вторгаться в личное пространство другой. Первое время из-за этого могут возникать небольшие стычки, но затем птицы начинают воспринимать излишнюю близость с бóльшим терпением. Потом они переходят от простой терпимости к взаимодействию. И, наконец, начинают садиться бок о бок, касаясь друг друга лапами, но глядя немного в стороны – вот как эти белоглазые аратинги, за которыми мы сейчас наблюдаем. Теперь они уже представляют собой пару и держатся вместе.

На человеческий взгляд, процесс «безумно тонкий», как говорит Дон. И этим попугаи тоже отличаются от остальных птиц. У многие других видов ухаживание имеет более ритуализированную форму: особые брачные танцы, синхронизированные полеты, ритуальное кормление. Шалашники, чтобы привлечь внимание самки, даже строят сложные сооружения, похожие на свадебные беседки. Напротив, у попугаев сближение происходит в свободной форме и чем-то напоминает знакомство в баре. В нем даже меньше устойчивой ритуальности, чем в танцах старшеклассников.

Подобно человеческой молодежи, ара иногда позволяют себе некоторые прихоти и преходящие увлечения. Иногда они месяцами посещают исключительно один и тот же участок на глинистом обрыве, а на следующие несколько недель вдруг перемещаются на другой участок. Потом ни с того ни с сего они могут вернуться обратно.

«Это примерно как посещать модный клуб, куда ходят все, – говорит Дон. – А потом модным оказывается какой-нибудь другой клуб. Без особых на то причин. Предсказать это невозможно».

Как ни странно, ара не меняют места, куда прилетают за глиной. Широко известный по фотографиям обрыв Чунчо находится всего в 10 километрах ниже по реке. Любой ара мог бы долететь туда за 15 минут. Но птицы, посещающие один глинистый склон, очень редко меняют его на другой, а то и вовсе никогда этого не делают.

«Некоторые особенности их поведения мне непонятны, – признается Дон. – Многие особенности. Иногда они просто ставят меня в тупик. Думаю, здесь немало всего происходит на культурном уровне».

Дон рассказывает мне об одном глинистом обрыве, который постоянно посещают зеленокрылые ара, но куда никогда не летают гнездящиеся по соседству красные ара. А краснобрюхие ара или черноголовые лорито никогда не посещают Чунчо. «Не знаю почему. Это очень странно». Дон слышит голоса скальных которр, но они здесь не садятся, а предпочитают другой обрыв, неподалеку. «Использование именно этого выхода глины не относится к их культуре, – говорит он. – Другие вовсю используют его, так почему бы им тоже так не делать? Для меня в их поведении нет никакого смысла».

На самом деле в этом и заключается один из аспектов культуры: она и не должна иметь смысл. Колорадо – единственный глинистый обрыв, где собирается столько видов попугаев, причем, как считает Дон, просто «по прихоти». Но культура нередко и есть своего рода прихоть, каприз. В одном человеческом обществе принято носить такие причудливые шляпы, в другой сякие, не менее причудливые. И они никогда не кажутся нам странными; для нас шляпы – просто шляпы.

Исследователи вроде Дона Брайтсмита – да, собственно, и меня самого – постигают мир живой природы, в первую очередь задаваясь вопросом, как и почему возникло то или иное явление; мы полагаемся на логику и хотим знать причину, почему животные что-то делают. «Почему?» – очень полезный вопрос, поиски ответа на который могут дать многое. Но иногда и он не дает полного понимания. Судя по всему, некоторые животные в ходе эволюции приобрели способность совершать те или иные поступки просто так, без особой на то причины. Такая способность есть у человека. И, похоже, у попугаев тоже. Чтобы культура развивалась, кто-то должен делать что-то такое, чего прежде никто никогда не делал. А потом это «что-то» должно получить распространение. Некоторые традиции и есть чьи-то прихоти, впоследствии подхваченные другими.

«У меня такое ощущение, что попугаями управляют капризы и привычки, – говорит Дон. – По какой-то причине, а может, и вовсе без причины, просто в силу их социальности, они вдруг начинают делать что-то новое».

Птицы наблюдают друг за другом и часто копируют чужое поведение[183]. Иногда, например, какая-нибудь пара в стае начинает чиститься, и тут же еще несколько пар вокруг принимаются делать то же самое.

«Мне кажется, они все время внимательно смотрят друг за другом», – замечает Дон.

Гомон попугаев создает впечатление обмена информацией. Он несет в себе какие-то сведения. Но только попугаи знают, какие. Дон говорит, что ему приходилось бывать в местах, где амазоны очень молчаливы. И вот в чем особенность тех мест: живущие там люди охотятся на попугаев как на дичь – они едят их. Попугаи знают, что их могут обнаружить. Но, когда они издают звуки, это не то же самое, что человеческая речь с ее обширным словарным запасом и правилами грамматики и синтаксиса.

Возможно, смысл и назначение их голосового общения те же, что и у нас, когда мы собираемся вместе, чтобы играть музыку; возможно, эти звуки просто помогают попугаям сблизиться, почувствовать себя единой группой. Если чистое вокальное самовыражение древнее, чем слова, то, вероятно, искусство везде предшествовало связной речи. Если же искусство старше слов, то не в этом ли причина, что мир полон демонстрациями красоты? Возможно, птицы – своего рода артисты, маэстро, исполняющие концерты.

Ворчание, карканье, бульканье, крики… Порой попугаи напоминают мне воронов. Но вот что важно: они всегда слушают. Несмотря на свою шумность, целая стая может разом умолкнуть. Иногда отдельные птицы на обрыве вдруг срываются в испуге, а другие остаются на деревьях, беззвучно замерев. Или какой-то особый крик заставляет всех попугаев до единого сорваться в полет и пропасть куда-то на весь день. По-видимому, во всем этом шуме очень большое значение имеет внимание друг к другу, умение не только издавать звуки, но и воспринимать их.

Джоанна Бергер занимается изучением поведения птиц и была моим научным руководителем, когда я работал над диссертацией. Я знал, что у Джоанны много лет жил краснолобый амазон по кличке Тико. Этот Тико часто бдительно наблюдал из окна за происходящим на улице и издавал разные легко распознаваемые тревожные крики, обозначающие коршуна или кошку. Тико появился на свет в неволе и прожил до 66 лет. Возможно, его боязнь определенных хищников была врожденной, а «слова» для их обозначения он придумал сам. Диким попугаям, с их давними культурными традициями и богатым социальным взаимодействием, приходится сталкиваться с большим числом реальных угроз, и они наверняка преобразуют свои инстинктивные страхи в гораздо более гибкую и информативную систему вокальных и поведенческих сигналов.

Когда Джоанна говорила Тико: «Я иду в сад» или «Я иду в кабинет», – он всякий раз безошибочно перелетал либо к дверям кабинета, либо на подоконник окна, выходящего в сад[184]. Это наводит на мысль, что попугаи, имея богатый словарный запас, могут понимать и смысл наших слов. Или, по крайней мере, усваивать названия мест.

Попугаи – самые талантливые имитаторы в мире животных, они почти не имеют соперников. Но многие живущие в неволе попугаи лишь «попугайничают», повторяя человеческую речь, но не понимая значения слов. Люди – единственные существа, достоверно обладающие грамматически структурированным языком, в котором использование разных частей речи, порядок расположения слов, склонения, спряжения и интонация создают почти бесконечное разнообразие комбинаций. Мы способны высказаться о любом возможном событии, предмете, времени, качестве, идее и т. д. В животном мире звуковые сигналы обычно имеют ограниченную смысловую нагрузку: «Я здесь», «Это мое», «Дай», а также выражают некоторые эмоциональные состояния: угрозу, дружелюбность или предупреждение об опасности. По-видимому, животные не обсуждают ничего, что не имеет отношения к ним самим, скажем погоду, природу или сегодняшнюю пищу по сравнению со вчерашней.

Однако недавно, на нашей памяти, наука открыла совершенно поразительные вещи: целый ряд самых разных животных, от попугаев до человекообразных обезьян и дельфинов, в условиях неволи обучаются понимать и озвучивать слова и фразы, которые обозначают разного рода предметы и даже понятия. Это открывает перед нами сразу две двери: если в неволе мы наблюдаем у животных способность к пониманию смысла речи, то не упускаем ли мы у них эту способность в дикой природе? А если дикие животные ею не пользуются, то откуда она у них берется? Ответов у нас пока еще нет.

Как известно, для того чтобы привести наделенных этой способностью животных к взаимопониманию с человеком, требуется специальное обучение. Прирученные шимпанзе и бонобо могут выучить сотни разных символов. И по крайней мере одна бордер-колли по кличке Чейзер, которую прозвали «самой умной собакой в мире», знала названия более чем тысячи игрушек и прочих предметов и умела приносить их по просьбе хозяина[185].

Некоторые попугаи сообразили, что имена существительные и цифры – это абстрактные представления реально существующих объектов. И птицы в самом деле использовали простейшие грамматические конструкции, чтобы составлять предложения для озвучивания своих требований. Африканские серые попугаи, или жако, демонстрировали умение выучивать десятки человеческих слов и фраз, обозначая ими те или иные предметы или предъявляя требования. Чтобы разрушить межвидовые барьеры в общении с попугаями, необходимо было применять особый метод обучения. Для этого требовалось, чтобы непременно два человека поочередно называли словами определенные объекты или действия – предметы, формы, цвета. Когда попугай начинал усваивать их, люди должны были тонко корректировать темпы обучения. Если эти условия не соблюдались, птицам обычно не удавалось уловить связь между определенными словами и объектами[186].

В период обучения попугаи часто практикуются сами по себе, в одиночестве. Разобравшись наконец, что к чему, они иногда придумывают собственные обозначения для тех или иных предметов, соединяя слова. Например, Алекс – жако, ставший объектом описанных исследований, – сочинял составные слова, называя ими новые для себя объекты. Скажем, яблоко он называл «банберри» – среднее между banana («банан») и cherry («вишня»)[187]. Нечто подобное проделывали и шимпанзе, которых обучали пользоваться языком жестов и символов. Алекс использовал глагол «идти», изъявляя желание («Хочу идти стул»), сообщая о своих намерениях перед каким-либо действием («Иду улетать прочь») или прося экспериментатора удалиться: «Идти вон».

Примеры такого рода отнюдь не служат доказательством того, что попугаи способны постичь смысл человеческих слов. Примеры демонстрируют способность попугаев понимать, что одни вещи служат обозначением других вещей. Не так давно мы открыли для себя, как попугаи используют собственные голосовые сигналы в качестве имен и диалекты в качестве идентификаторов группы. Их потребность в социальном обучении, в основе которой лежит, несомненно, их ментальная склонность именно к такому обучению, наводит на мысль, насколько важно для этих птиц расти и воспитываться в группе и перенимать (тем самым увековечивая) локальную культуру.

Тревожные сигналы луговых собачек содержат в себе информацию, какого цвета замеченный ими хищник[188]. И, как и попугаи, эти грызуны ставят перед нами вопрос: что еще имеет значение в их культуре, что еще они считают нужным сообщать другим, проживая свою жизнь день за днем и набираясь опыта?

Пара красных ара усаживается на крайние ветки высокого дерева. Тут же попугаи начинают дурачиться, повисая вниз головой, пощипывая и слегка прикусывая друг друга клювами, трепеща крыльями, так что их яркие перья то вспыхивают, то гаснут среди густой зелени, как маячки на крыльях самолетов. Общаясь, ара часто болтаются вверх ногами, бездельничают, дразнят друг друга – одним словом, валяют дурака. Часто может показаться, будто попугаи обладают чувством юмора и умеют веселиться; по крайней мере, они явно способны показать, когда у них хорошее настроение. Мы увидели, как две особи спариваются, и это очень нас удивило. Брачный сезон давно миновал; у тех, кто обзавелся гнездами, уже вылупились птенцы. Возможно, флиртующие птицы – молодая, сексуально активная, но не размножающаяся пара. Они похожи на подростков на детской площадке, которые понемногу переходят к играм посерьезнее.

Но как эти двое вообще познакомились друг с другом? Дон и его коллеги замечали группы по шесть-восемь птиц с кольцами на лапах, которых они сами пометили еще в гнездах. Значит, скорее всего, это недавно вылетевшая молодежь, и они знают друг друга достаточно хорошо, чтобы путешествовать вместе, как компания друзей-подростков.

Для многих попугаев, и для ара в особенности, все тело служит своего рода опознавательным флагом. У каждой особи ряды мелких лицевых перьев создают уникальный рисунок из полосок и штрихов вроде татуировок. У некоторых красных ара спину украшает широкая желтая шаль, а у других она скорее напоминает узкий шарфик на плечах. У одних птиц эти желтые поля усеяны частыми голубыми пятнышками, у других – редкими.

Многие птицы, защищающие свою территорию, опознают соседей, владеющих смежными участками. Например, пересмешники редко конфликтуют друг с другом после того, как границы между их территориями окончательно определены, зато агрессивно изгоняют прочь любого вторгшегося чужака. Капюшонные вильсонии распознают песню владельцев соседних участков год за годом, даже после отлета на юг, зимовки и весеннего возвращения назад к местам размножения[189]. Многие морские птицы – крачки, чайки, пингвины, альбатросы и пр. – узнают своих птенцов по крику в общем гомоне колонии, а кое-кто – еще и по запаху. Некоторые приматы, вороны, собаки, волки и лошади отличают членов своей группы от посторонних и по голосу, и по внешнему виду[190]. (То же самое, вероятно, справедливо и для многих социальных млекопитающих.) Голуби, вороны и сойки способны узнавать знакомых особей других видов[191]. Наши собственные куры, а также ручная, выращенная дома сова спокойно чувствуют себя рядом с нашими же собаками, но в панике разлетаются, если к нам приходят гости с незнакомым псом. Птицы обладают острым зрением и чрезвычайно наблюдательны; они всегда отлично осведомлены о том, что происходит вокруг и какое это имеет к ним отношение.

Ара играют и затевают стычки, иногда сцепляясь друг с другом лапами и клубком падая с неба. На глинистых обрывах они время от времени самоутверждаются, раскрывая крылья и демонстрируя яркое подмышечное оперение. Броские чистые цвета – всегда проявление здоровья и энергии. Они показывают, что особь находится в расцвете сил. А тот, кто в расцвете сил, может претендовать на все, что ему необходимо.

Как правило, прилетая за глиной, птицы ведут себя вполне миролюбиво. Но иногда кто-то начинает задирать других, клюясь или толкаясь, хотя ни в глине, ни в пространстве недостатка никто не испытывает. «Вообще, они довольно мирные. Но иногда могут подраться», – соглашается Дон.

Здешний глинистый обрыв используют около двух сотен ара. И каждая особь уносит с собой усвоенные социальные знания в любое место, где бы ей ни довелось встретиться с сородичами, в том числе и к месту гнездования, где на кон поставлено очень и очень многое. Молодые, только сформировавшиеся пары, не имеющие собственного дома, время от времени посещают гнезда, которыми владеют уже устоявшиеся семьи. И там им, попросту говоря, нужно решить: стоит ли атаковать и ввязываться в продолжительную битву, чтобы захватить гнездо. Если хозяева им уже знакомы, принять такое решение становится легче – и безопаснее. «Общаясь с другими птицами там, куда они прилетают за глиной, – рассуждает Дон, – они, возможно, выясняют, кто силен и с кем не стоит связываться, а кто легко уступит натиску».

Узнавая друг друга, утверждая собственное доминирование, флиртуя и завязывая личные связи, попугаи налаживают отношения, которые потом уносят с собой так же легко, как кусочек глины в клюве. И, как бы то ни было, когда они висят на ветке вниз головой, когда они резвятся и порхают, все это выглядит так, будто они от души веселятся. Иными словами, наслаждаются жизнью.

Наверняка найдутся те, кто скажет, что я приписываю животным эмоции, и осудят меня за их очеловечивание. Но я ничего не приписываю. Я просто наблюдаю. У попугаев действительно можно увидеть много такого, чего не увидишь у других птиц. Попугаи играют, кривляются, приплясывают в такт человеческой музыке. А вьюрки, например, этого не делают. И чайки тоже. Так что в моих рассуждениях о попугаях нет никакого очеловечивания. Есть только понимание, основанное на наблюдениях.

Низшие животные, подобно человеку, очевидно, способны ощущать удовольствие и страдание, счастье и несчастье. Счастливое настроение выражается всего резче у молодых животных, например у щенков, котят, ягнят и др., которые играют друг с другом, как наши дети. ‹…› Тот факт, что низшие животные возбуждаются теми же эмоциями, что и мы, сделался настолько известным, что было бы излишним утомлять читателя большим числом примеров.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН, «Происхождение человека»[192]

По-видимому, лишь немногие из примерно 10 000 существующих видов птиц играют и резвятся просто ради веселья[193]. Наиболее игривые из них – это врановые и попугаи. Как и млекопитающие, склонные к игре, такие как грызуны, хищные или приматы, играющие птицы устраивают погони, потешные бои, швыряют предметы. Грачи в неволе перетягивают друг у друга ленточки газетной бумаги, хотя под ногами у них лежит целая куча таких же. На онлайн-видео часто можно наблюдать, как вороны скатываются с заснеженных крыш или ветровых стекол автомобилей на кусочке пластика или как какаду танцуют под ритмичную музыку. В одном ролике видно, как группка лебедей прокатывается на гребне прибойной волны до пляжа, а потом летит назад и ловит следующую волну.

Игра – это отработка необходимых жизненных навыков, однако мотивацией для играющих животных служит вовсе не забота о том, что когда-нибудь со временем им понадобятся те или иные навыки. Они играют потому, что получают при этом быстрое вознаграждение в виде удовольствия. Мозг птиц и млекопитающих вырабатывает те же нейротрансмиттеры, опиоиды и дофамин, которые побуждают их искать удовольствия (говоря точнее, искать химически вознаграждаемые стимулы) и создают приятное ощущение, которые мы и называем удовольствием[194]. В конечном итоге игра имеет практическое значение, но животные играют, потому что им это приятно.

Кроме того, игра красива. А красота доставляет наслаждение. И здесь практический смысл, удовольствие и красота начинают сплетаться воедино. Это похоже на первые капельки понимания, которые, как я надеюсь, со временем сольются в ручейки и, наконец, в единый поток озарения – что есть красота, пока мы пытаемся объяснить, почему ара – и многие другие существа – так прекрасны.

Один из этих ручейков – осознание, что пение птиц (часто красивое) вовсе не автоматический процесс. Они прерывают песню, если отвлекаются или чувствуют опасность. Чтобы петь, птица должна испытывать побуждение к этому.

Среди разноголосого гвалта птиц на деревьях и на земле, среди всего разноязыкого шума Дон выхватывает позывку недавно покинувшего гнездо молодого синеголового амазонета. Трудно поверить, что человек может иметь столь тонкий слух. Но так оно и есть.

Пение – или как бы мы ни назвали в том числе и не слишком благозвучный шум, который издают попугаи, – выполняет социальные функции. Самые обычные из них следующие: поддержание контакта, привлечение брачного партнера и заявление прав на территорию. Поют многие птицы, а также и некоторые млекопитающие. По сути, песня представляет собой заявление: «Я, находясь здесь, сообщаю следующее: соперники, вот вам предупреждение, что данный участок уже занят. Соседи, слушайте, здесь я устанавливаю границы; знайте по голосу, что это я. Дамы, – поскольку поют в большинстве случаев самцы – приходите и насладитесь великолепием моего участка, а также моих умений и способностей».

Если бы вы могли воспарить в небо и увидеть ландшафт с поющими птицами сверху, вашим глазам предстал бы полигон, которого нет на картах, но который надежнейшим образом отпечатан в головах птиц, оформлен и утвержден песнями и четко разграничен межевыми столбами и линиями, вторжение за которые, скорее всего, повлечет за собой нешуточную драку.

И здесь мне хотелось бы сделать отступление и упомянуть горбатых китов. Хотя птицы поют для удержания территории, горбачи – не территориальные животные. Также птицы могут петь, оберегая от чужаков свои запасы пищи; но горбачи в сезон нагула как раз молчат. Еще птицы поют для привлечения брачных партнеров. Но исследователи ни разу не видели, чтобы самка горбатого кита приближалась к поющему самцу. И при этом песня горбача – самая сложная, необычная и культурно значимая песня на всей Земле, если не считать людей. Миллионы лет без перерывов там и здесь на этой планете океан вновь и вновь наполняется пением китов. Что такого важного сообщают они миру, о чем мы не имеем ни малейшего представления? Пение горбачей таит в себе много удивительных секретов. Киты поют – и это все, что мы знаем наверняка. Но во время и после пения они могут вести себя очень по-разному. Когда человек совершает какое-то сложное действие, мы с гордостью говорим: это потому, что мы, люди, высокоразвитые существа. Если же нечто сложное совершают другие животные, мы впадаем в растерянность и чувствуем досаду оттого, что не понимаем причины такого поведения. Мне же кажется, что правильным объяснением, каким бы оно ни казалось спорным и противоречивым (и именно потому, что оно спорное и противоречивое), следует считать, что горбатые киты поют вот зачем: чтобы объявить о своем существовании в мире, чтобы пообщаться с другими китами, чтобы побороться за свой статус среди самцов, чтобы произвести впечатление на самок. Возможно, их изменчивые песни выполняют для них разные социальные функции – отчасти как и человеческая музыка.

Наша собственная, зачастую прекрасная, музыка побуждает нас к самым разным вещам. Но иногда ничего такого не происходит. Впрочем, нет, такого не может быть, потому что в мире куда больше музыки, чем нам нужно, – но мы упорно создаем и слушаем ее. Когда я пишу, фоновая музыка часто играет весь день напролет. И я наслаждаюсь чувствами, которые она пробуждает во мне. Кажется, она даже помогает мне думать. При этом я не очень понимаю почему. Роджер Пейн – один из людей, открывших песенную культуру горбатых китов, вы с ним уже знакомы, – сказал мне так: «Пение представляется нам чрезвычайно важным, но сами мы никак не можем разобраться, почему нам так нравится петь. Я думаю, что оно возникло раньше, чем люди, даже раньше, чем киты. Раньше, чем сформировалась лобная кора. Возможно, это функция еще рептильного мозга, где все происходит на бессознательном уровне». В сущности, пение значительно старше рептилий; многие амфибии и рыбы тоже поют, и способность петь независимо эволюционировала у насекомых. «Но почему музыка так важна?» – продолжал наседать я, и Роджер задумался над ответом. «Мы не можем в точности знать, – сказал он, – потому что она возникает помимо речи; это прямое воздействие на уровне эмоций. Смотри сам: если бы ты пытался завести друга или партнера, а может, войти кому-то в доверие, как здорово было бы сделать это напрямую, без слов. Музыка позволяет такое».

Пение просто обязано быть приятным, приносящим удовольствие занятием, иначе ни киты, ни люди, ни птицы не пели бы так охотно. Как уже упоминалось выше, те зоны в мозге птиц, которые задействованы в пении, содержат в себе опиоидные и дофаминовые рецепторы. Но мы еще не обсуждали, как эти два важных для мозга вещества действуют в тандеме. Ученые обнаружили, что дофамин – мотивирующий «гормон удовольствия» – побуждает петь и продолжать пение, когда оно вызывает интерес у самки. После спаривания опиоиды снижают у самца стремление к этому занятию. Проще говоря, дофамины создают мотивацию для поиска удовольствия; затем опиоиды создают приятное чувство вознаграждения. Эта сенсорно-перцептивная система и создает ощущение «жизнь хороша», и у животных и людей она работает в общих чертах очень похоже.

Итак, птицы поют, чтобы заявить права на территорию, привлечь брачного партнера, а еще потому, что это доставляет удовольствие. А может, и еще зачем-нибудь? Я задал вопрос Дэвиду Ротенбергу, автору книг «Почему поют птицы» (Why Birds Sing и «Соловьи в Берлине» (Nightingales in Berlin). «Птицы поют, – ответил он, – потому что эволюция – это не только выживание наиболее приспособленного, это еще и выживание красивого».

Его на первый взгляд не слишком продуманное замечание подводит нас к очень запутанному клубку весьма глубоких вопросов.

Что есть красота? Истина, как сказано у Китса? Возможно, все действительно так просто. Но… Поскольку мы воспринимаем как прекрасное множество разных вещей, от истины до пения китов или звуков, порождаемых прохождением воздуха через клюв мелкой пичуги, перед нами встают вопросы посложнее: почему их песни красивы на наш вкус? И, что еще более важно, почему восприятие прекрасного вообще существует?

Ясно, что тут есть о чем поразмыслить.

Пение достигает своего полного развития после его социальной «обкатки». Когда чуть ранее мы говорили о вокальном обучении, возможно, вам стало интересно: неужели все действительно так просто – «птенец-самец заучивает папину песню»? Правильно, что вы об этому задумались. Потому что на самом деле, конечно, все далеко не так просто. И в каждом случае есть свои особенности.

У воловьих птиц, или коровьих трупиалов, молодые самцы учатся петь у самок… которые не поют[195]. Исследователи, работающие в Индианском университете, поместили несколько трупиалов в огромный вольер. Время от времени какой-нибудь самец вдруг менял темп пения и резко поворачивался в сторону самки. В чем же дело? Самка с помощью жестового сигнала – подрагивания крыльями – показывала ему, какая из его песен ей особенно понравилась. Самцы часто повторяли полюбившиеся самкам песни, отрабатывая их и запоминая последовательности звуков, которые оказывались действеннее других. Позже самки реагировали на те песни, которые побуждали их трепетать крыльями, принимая позы готовности к спариванию. В публикации этого исследования говорится, что у коровьих трупиалов обучение пению – не просто копирование молодым самцом песни старшего, а «процесс социального формирования». Самцам приходилось исполнять песни снова и снова, чтобы убедиться в положительной реакции самок. Иными словами, именно эта реакция корректировала и формировала песню самцов.

Кроме того, самки чаще задерживались, чтобы послушать, если песню исполнял самец, выросший где-то по соседству с ними. Если же самки в вольере различали голос самца, привезенного откуда-то из другого места, они нередко улетали, даже не дослушав пришельца до конца. То есть, как выясняется, разные популяции обладают разными песенными культурами. Различия в песнях влекут за собой и разницу в успехе размножения. Как писали сами исследователи, «наибольшее впечатление на нас произвело то, что социальное поведение может служить источником изменчивости». И это означает, что особи, наделенные сходством между собой, образуют группы, а различия между особями разводят социальные группы врозь.

Трупиалы в этом смысле далеко не одиноки. Конкуренция и предпочтение, отдаваемое самками самцам, поющим на местном диалекте, были выявлены у дарвиновых вьюрков[196] на Галапагосах, у вдовушек в Африке[197] и у других птиц; возможно, это явление распространено достаточно широко.

Так что на самом деле в социальных взаимоотношениях птиц заключено гораздо больше, чем видит человеческий глаз и слышит человеческое ухо. Песни, диалекты, сложные взаимодействия – общественная жизнь птиц чрезвычайно насыщенна. И это совсем не похоже на простую борьбу за выживание. Обычное поведение птиц и множества других животных зачастую куда более разносторонне и в большей степени ориентировано на социальные взаимоотношения, чем мы полагаем. Как заключают исследователи трупиалов, «культура или традиции усваиваются по мере того, как животные прощупывают особенности своего социального окружения. Навыки могут приобретаться путем имитации и обучения, но в конечном итоге их формирование зависит от социального влияния и обратной связи».

У многих видов птиц брачного партнера выбирают самки – и, по-видимому, их выбор может объединять популяцию или способствовать ее разделению.

Но погодите! Этот логический путь подводит нас к еще одному любопытному вопросу: способны ли социальные группы под действием предпочтений самок разойтись настолько далеко, чтобы в конце концов дать начало новым видам?

В основном все биологи-эволюционисты считают, что для того, чтобы эволюционные пути видов разошлись, нужно в первую очередь, чтобы группа особей оказалась изолирована от других каким-либо физическим барьером, скажем поднявшимся горным хребтом или возникшей рекой. Классическими примерами такого видообразования являются близкие по происхождению, но все же разные виды вьюрков и черепах на островах Галапагосского архипелага. Когда изолированные популяции попадают под давление по-разному меняющихся условий окружающей среды на достаточно длительное время, накапливающиеся различия между этими двумя популяциями способны превратить их в два разных вида.

Но я давно подозревал, что географическая изоляция не может быть единственным путем и что в основе видообразования лежат также другие механизмы. В Африке есть озера, где ошеломляющее видовое разнообразие цихлидовых рыб возникло вроде бы без всякой географической изоляции – хотя бы потому, в конце концов, что все они живут в одном и том же озере. Так возможно ли, чтобы в одинаковых условиях группы возникали, а потом все больше дивергировали? И до какой степени исключительно культурные, то есть произвольные, предпочтения способствуют обособлению групп и их взаимному избеганию? Очевидно, что такое очень обычно у людей. И по крайней мере у некоторых видов животных, например у косаток. Белые гуси с белым оперением склонны отдавать предпочтение брачным партнерам той же белой морфы, а птицы более темной окраски, принадлежащие к так называемой голубой морфе, выбирают пару среди подобных себе. Но могут ли такие расходящиеся культурные траектории с течением времени разойтись окончательно? Могут ли новые виды возникать без географической изоляции, а только по причинам культурного свойства? Могут ли культурные брачные предпочтения, основанные на чем-то столь невещественном, как песня или диалект – или даже красивая окраска, оказаться широко распространенной причиной возникновения тысяч видов?

Эта идея кому-то покажется слегка безумной и даже малость еретической. Но, как я уже сказал, тут есть над чем поразмыслить.

Внезапно все попугаи разом срываются с глинистого обрыва, взлетая на густые кроны высоких деревьев. Кто-то подал сигнал тревоги. В таких делах птицы доверяют чужим суждениям, не задавая вопросов.

«Не понимаю, почему они сегодня такие пугливые», – говорит Дон.

А вот и объяснение: на верхушку высокого сухого дерева присаживается рыжегрудый сокол. Если судить по его большим когтистым лапам, он вполне способен убить птицу. Но здесь вокруг слишком много зорких глаз, слишком много бдительных стражей, готовых подать сигнал тревоги при первых признаках опасности, так что, несмотря на изобилие дичи внизу, сокол срывается и исчезает – он подождет следующего раза, когда, возможно, эффект внезапности себя оправдает.

Ара начинают понемногу разлетаться и теперь тянутся над лесом, вспыхивая багровыми угольками на фоне его изумрудно-зеленого полога.

До восьми утра остается несколько минут. Удивительно, каким долгим и насыщенным может быть утро, если провести его с полной отдачей. Нужно просто прийти в подходящее место, не взяв с собой ничего отвлекающего, полностью погрузиться в безвременье реальности – и тогда ваше внимание будет достойно вознаграждено кое-чем бесконечно интересным.

Красота

Глава пятая

Я возвращаюсь мыслями к уже упомянутому клубку вопросов. Слова Ротенберга: «Птицы поют, потому что эволюция – это не только выживание наиболее приспособленного, это еще и выживание красивого» – оказались брошенной в меня бомбочкой, которую я простодушно подхватил. А теперь, после неощутимого и бесшумного взрыва, разлетевшиеся осколки-вопросы проникли в мою голову.

Ара – необычные птицы. У большинства видов представители одного пола, как правило самцы, окрашены ярче и больше вокализируют. Но у ара особи обоих полов не различаются ни окраской, ни голосом. По сравнению с десятками видов попугаев, имеющих маскировочное зеленое оперение, три наиболее распространенных здесь вида ара так бросаются в глаза среди зелени, словно нарочно выставляют себя напоказ, настолько беззастенчива и неприкрыта их яркая красота.

Вопрос: почему?

Летучая мышь, которая называется гигантский ложный вампир (Vampyrum spectrum), запросто убивает и поедает птиц размером с амазонов. Но зеленокрылый ара достигает длины в 90 сантиметров, а красный и сине-желтый ара лишь немного уступают ему в размерах. По сути, в этих местах нет достаточно крупной и скрытной летучей мыши или хищной птицы, способной охотиться на ара регулярно. Имея возможность не бояться большинства хищников уже за счет одних своих размеров и неусыпной коллективной бдительности, ара позволили себе отказаться от камуфляжа, который вынуждены носить прочие попугаи Нового Света. Ара словно освободились от нужды прятаться и позволили своей красоте эволюционировать, следуя прихотям одной лишь эстетики.

Но разве такое возможно? Разве «выживание красивого» объясняет существование ара? Способна ли сама красота эволюционировать через социальные предпочтения и склонности – через культуру? Даже сам этот вопрос кажется лишенным разумного смысла. Но взгляните на ара: с их великолепием не поспоришь.

Для начала давайте рассмотрим виды, у которых красотой щеголяет только самец. Вот, скажем, павлин – чем не пример? Самка павлина имеет весьма скромную покровительственную окраску. Как раз такой неброский камуфляж легко объясняется теорией естественного отбора Чарльза Дарвина: заметная птица станет жертвой хищника, а умеющая прятаться выживет и оставит потомство.

Но великий принцип Дарвина, который так хорошо объясняет окраску самки павлина, едва ли применим к самцу с его весьма опасным ярким нарядом. В сущности, естественным отбором сложно объяснить очень многие броские признаки, которыми так изобилует животный мир. К слову, Дарвин и сам прекрасно это понимал. И, не находя нужного объяснения, признавался в своем смятении в письме к ботанику Эйсе Грею: «Всякий раз, когда я рассматриваю перо из хвоста павлина, мне делается дурно!»[198] Герцог Аргайл вопрошал с раздражением: «Какое объяснение дает закон естественного отбора таким декоративным признакам, как пятна на хвосте колибри?» И сам же с презрением отвечал: «Ровно никакого». «И я вполне согласен с ним», – сказал Дарвин[199].

Нечто способствует возникновению роскошных, захватывающих дух, однако совершенно не имеющих практической ценности украшений у самых разных представителей живого мира. Посмотрите в интернете фотографии ракетохвостых колибри, и вам станет понятно, даже без учета других бесчисленных примеров, отчего Дарвин лишился покоя и сна. Он сформулировал свою идею естественного отбора и очень логично обосновал ее. Корабль был спущен на воду и отправился в путь. Но даже на страницах своего монументального «Происхождения видов» Дарвин признавал, что у этого корабля есть серьезная течь. По сути, сам термин «естественный отбор» не совсем удачен. Окружающая среда не выискивает, не сравнивает и ничего активно не выбирает; она выступает в роли своеобразного фильтра. Если узор на твоем оперении делает тебя заметным на гнезде, ты попадешь в этот фильтр. Суровая смертельная борьба за существование, которую предполагает естественный отбор, едва ли способна привести к возникновению такого изобилия в мире экстравагантно длинных перьев, ярких окрасок, декоративных рогов, сложных узоров и столь разнообразных в своей замысловатости песен. Но что же тогда играет главную роль в формировании всего этого великолепия?

В основном пышные украшения носят самцы. Дарвин сделал важное заключение: «У громадного множества животных понимание красоты ограничивается целями привлечения противоположного пола»[200].

Вероятно, вы слышали о так называемых беседковых птицах, или шалашниках[201]. Порядка 20 видов этих птиц, самые мелкие размером примерно с горлицу, самые крупные – с ворону, обитают в Австралии и на Новой Гвинее. Беседки, которые строят самцы шалашников, считаются самыми совершенными сооружениями из всех, создаваемых животными (разумеется, за исключением человека). Одни виды возводят нечто вроде шалаша с крышей, другие – огражденные с двух сторон аллейки. На строительство идут тысячи палочек, веточек или соломинок. А помимо этого, самец еще и украшает свое сооружение, специально собирая сотни разнообразных предметов.

Такая беседка не имеет никакого отношения к гнезду. По своей сути это, так сказать, сцена, на которой разворачивается обольщение. Ее единственное назначение – убедить скептически настроенных самок, что им стоит спариться именно со строителем этой, самой лучшей беседки. По-видимому, шалашники – единственные животные, кроме человека, которые используют эстетически смотрящиеся предметы для привлечения противоположного пола.

Как разные виды шалашников не похожи друг на друга, так различаются и используемые ими украшения, будь то лепестки, ракушки, перья и т. д. Одни виды отдают предпочтения синим украшениям, другие – красным, зеленым или белым. Самцы некоторых видов используют при строительстве орудия труда или раскрашивают стенки своего сооружения ягодным соком. В наши дни они частенько дополняют декор цветными стеклышками, гвоздями или кусочками пластика. Самцы тратят долгие часы, располагая все эти предметы. Некоторые даже прибегают к оптическим иллюзиям, зрительно увеличивая свои сооружения: раскладывают предметы от самых мелких к более крупным, создавая эффект перспективы. Попробуйте сдвинуть что-нибудь или подсунуть птице предмет неправильного цвета – самец наверняка вернет декор к исходному виду, который кажется ему предпочтительным. Единственное, что при этом учитывается, – зрительный эффект, то есть каким сооружение предстает с эстетической точки зрения.

Затем появляется самка и инспектирует результаты трудов самца, добивающегося ее расположения. Иногда тот манипулирует некоторыми элементами декора, демонстрируя их самке, как продавец в магазине, а она смотрит и оценивает. Каждая самка обходит беседки нескольких самцов. Различия между их творениями обязательно есть, в этом-то и кроется суть.

Молодые самки сосредоточивают внимание на физической структуре сооружения. Самки поопытнее с большим пристрастием оценивают танцы и пение самца. А еще чем старше и опытнее самка, тем меньшее число самцов она посещает. Вероятно, такие зрелые самки уже успели выяснить, на что способны все местные самцы, и отдают себе отчет, что они сами находят привлекательным. (После того как в одной популяции несколько пользующихся успехом самцов погибли, старшие самки посетили большее число беседок, оценивая новичков, самцов помоложе или тех, кого они отвергли раньше.)

Если самец, исполняющий для самки брачный танец и песню, вдруг замечает, что она проявляет беспокойство, он умеряет пыл. Если же самка демонстрирует все возрастающую заинтересованность, он прибавляет усилий. В итоге самка выбирает партнера, оценивая и его беседку, и его внешний вид, и его исполнительский талант.

Их отношения ограничиваются только спариванием. Единственное, что самка получает от самца, – это стимулирующее воздействие, которое оказывают на нее он сам и его сооружение, а если он ей понравится и она его выберет – то еще и его сперму, то есть ДНК. Никаким другим образом самец не участвует в продолжении рода – ни в строительстве гнезда, ни в заботе о потомстве. Он просто красавчик, своего рода уличный актер или трудолюбивый художник-инсталлятор, стремящийся впечатлить самку настолько, чтобы соблазнить ее на секс.

Чтобы научиться нравиться, молодые самцы тратят годы, совершенствуя свое мастерство. Самцам атласного шалашника требуется от четырех до семи лет, чтобы освоить умение строить «конкурентоспособные» беседки. Для этого они посещают сооружения опытных самцов. У некоторых видов самцы постарше даже позволяют молодым «подмастерьям» помогать им со строительством. Таким образом молодняк постепенно уясняет, как должна выглядеть хорошая беседка, причем не только с точки зрения вида в целом, но и с точки зрения культурной традиции, существующей в местной популяции.

Конкуренция в этом деле идет очень острая: большинство самцов остаются ни с чем, тогда как немногие пользуются большим успехом у самок. После спаривания самки удаляются и дальше строят гнездо в укрытии и растят птенцов уже самостоятельно.

Необычная красота всего этого давно приводит ученых в смущение; они из кожи вон лезут, пытаясь найти объяснение столь причудливым явлениям. В научной практике принято отдавать предпочтение простейшему из всех возможных объяснений. При этом применяются два правила: так называемые бритва Оккама и канон Моргана. Правило бритвы Оккама гласит, что для любого наблюдения следует выбирать самое простое объяснение. А канон этолога Ллойда Моргана предписывает при анализе поведения животного выбирать такое объяснение, которое основывается на самом низком из возможных уровней психической функции. (Попробуйте такой подход и на людях, он прекрасно работает.)

Что же все это дает нам применительно к самцу шалашника? Предлагаемые объяснения имеют в лучшем случае ограниченную пригодность. Так, некоторые ученые высказали предположение, что артистизм самцов шалашников компенсирует яркость оперения, благодаря чему они могут быть менее заметны для хищников. Идея весьма сомнительная: у самцов некоторых видов, например у красношапочного золотого шалашника, оперение буквально сияет яркими красками. Другие ученые выдвигают гипотезу, что качественно построенная беседка указывает на низкую зараженность самца кожными паразитами. (Гм… интересно, при чем это?) Еще одна гипотеза заключается в том, что беседка служит для самки защитой от принудительной копуляции (каким-то непонятным образом). Но если бы хоть одно из этих предположений имело под собой реальные основания, то очень многие птицы из самых разных семейств строили бы такие беседки. Ни одна из приведенных здесь умозрительных конструкций на самом деле не объясняет, почему шалашники, единственные из всех птиц, возводят свои сооружения, и почему в них столько вариаций, и почему разные птицы решительно предпочитают украшения строго определенного цвета. Что Оккам, что Морган в данном случае лишь сбивают нас с толку. Шалашники тратят годы, чтобы обучиться искусству (которое никак не объясняется простыми требованиями инстинкта), приноравливают свой брачный танец к реакциям самки (что едва ли можно объяснить, исходя из простейших психических функций) и чрезвычайно критически относятся к эстетической стороне своей деятельности (поскольку их самки очень взыскательны в этом отношении).

Давайте тогда попробуем прибегнуть к простейшему объяснению: самки просто-напросто считают самцов и их беседки красивыми. Научно ли такое предположение? Чарльз Дарвин считал, что вполне:

Самцы тщательно распускают напоказ свои яркоокрашенные перья и проделывают странные телодвижения перед самками, которые остаются зрительницами, пока не выберут себе самого привлекательного партнера. ‹…› Я не вижу причины сомневаться в том, что и самки птиц могут привести к очевидным результатам, отбирая в течение тысяч поколений самых мелодичных и красивых самцов, согласно своим представлениям о красоте[202].

Если одни лишь красивые самцы (согласно представлениям о красоте самок) получают возможность обзаводиться парой, то следует ожидать появления множества видов, в которых самцы будут отличаться красотой.

Что мы и видим собственными глазами.

Поэтому Дарвин предложил еще один механизм эволюции в дополнение к естественному отбору: половой отбор. Иными словами, Дарвин имел смелость заявить о меняющей мир силе чистой эстетики, о красоте ради красоты:

Значительное число самцов, как, например, все наши самые красивые птицы, некоторые рыбы, пресмыкающиеся и млекопитающие и множество великолепно окрашенных бабочек, сделались прекрасными только ради красоты; но это было достигнуто путем полового отбора, то есть в силу постоянного предпочтения, оказываемого самками более красивым самцам, но не ради услаждения человека[203].

Иных вариантов Дарвин не видел. «Если бы самки птиц не умели ценить великолепные цвета, украшения и пение самцов, то труды и заботы последних, когда они щеголяют перед самками своими прелестями, пропали бы даром, а этого невозможно допустить»[204].

Точно так же едва ли возможно допустить, что люди способны оценить красоту, которая привлекает друг к другу птиц, а сами птицы на это неспособны. Такое предположение попросту нелогично. А кроме того, его опровергают пыл и страсть, которую проявляют птицы в брачных играх.

Но насколько прав был Дарвин, говоря о «трудах и заботах» самца? В отсутствие слушателей у поющих самцов зебровых амадин мозговая активность сосредоточена в зонах, отвечающих за контроль над вокализацией, обучение пению и самоконтроль. Если же самца слушает самка, то активность зон, связанных с обучением и самоконтролем, у него сходит на нет[205]. Создается впечатление, что в присутствии слушателей птица сама начинает относиться к пению иначе. Теперь самец выступает перед самкой, которая его оценивает. То есть различия примерно те же, что и у музыканта, когда он практикуется в игре на инструменте или исполняет музыку на сцене. Иными словами, песня – это не просто программа, которую мозг выполняет, нажав кнопку Play.

Вывод таков: по мнению Дарвина, самки просто предпочитают то, что предпочитают. Дарвин был убежден, что красота как сила, привлекающая противоположный пол, – сама по себе награда. Рассуждая о хвосте фазана-аргуса, он писал: «Самая утонченная красота может служить половыми чарами и ни для какой другой цели»[206]. Именно на основе чистой эстетической прихоти самки удовлетворяют свои сексуальные наклонности.

Для Альфреда Рассела Уоллеса, естествоиспытателя, который одновременно с Дарвином открыл механизм естественного отбора, эта идея оказалась чересчур смелой[207]. Он просто не мог смириться с мыслью, что красота – всего лишь каприз, что у нее нет рациональной основы. Уоллес со всей настойчивостью утверждал, что выбор самки непременно должен быть практически оправданным, иначе говоря, утилитарным. «Мы можем рассматривать наблюдаемые факты лишь с позиций допущения, – возражал он, – что окраска и украшение строго связаны со здоровьем, силой и общей способностью к выживанию»[208]. С точки зрения Уоллеса, если птица отдает предпочтение партнеру с блестящим оперением, то лишь потому, что блеск есть свидетельство здоровья и приспособленности.

И в этом тоже есть своя правда. В конце концов, тусклое оперение очевидно говорит о слабом здоровье и плохом питании. А красивое, лоснящееся животное более перспективно для продолжения рода. Ясно, что выбор в качестве партнера особи с обтрепанными перьями, тусклой шерстью, дряблой кожей, сниженным уровнем энергии и т. д. – не лучший способ оставить обильное здоровое потомство. Если подобные признаки начнут казаться привлекательными, это неизбежно заведет вид в тупик.

Кроме того, во многих случаях брачные игры имеют явный практический смысл. Самцы крачек во время ухаживания часто красуются перед самкой с рыбкой в клюве; самка принимает подношение перед тем, как перейти к спариванию («Сначала своди меня поужинать»). Самцы скопы устраивают воздушные танцы, держа в когтях пойманную рыбу («Вот, убедись: я хороший добытчик!»).

Но кроме этих животных есть много других, у которых ритуал ухаживания не подразумевает кормления, а самцы отличаются весьма экстравагантной внешностью или поведением. Для чего, например, самцу красноплечего черного трупиала эти ярко-красные пятна на крыльях, а самцу желтоголового трупиала – его золотистый капюшон? И в том и в другом случае украшения трудно чем-то объяснить. Если вообще говорить о практической ценности какого-либо узора или особого цвета в окраске, то зачастую увидеть ее не удается. «Как свойство глаза – различать цвета, – писал Ральф Уолдо Эмерсон, – естественна в природе красота»[209].

Противоречие между дарвиновской «красотой ради красоты» и уоллесовской идеей, что любое украшение должно быть «строго связано со здоровьем», в ХХ веке отчасти разрешил эволюционист-теоретик Рональд Фишер, предложивший компромиссный вариант. Согласно его рассуждениям, выбор самца самкой может начинаться, допустим, с простого предпочтения к показателям хорошего здоровья – блестящему оперению, или чуть более яркой окраске, или бойкой песне[210]. Давайте для примера остановимся на перьях. В конкурентном мире сыновья наследуют признаки своих успешных отцов. По прошествии множества таких успешных поколений оперение, которое считается достаточно блестящим, чтобы самки отдавали предпочтение его обладателям, становится все более блестящим, ярким, эффектным. И с какого-то момента блестящие перья перестают быть просто показателем здоровья. Одного только здоровья уже оказывается недостаточно. Теперь, чтобы выбор пал именно на вас, вам нужны особенно яркие и нарядные перья. Если самки начали отдавать предпочтение определенным признакам внешнего облика, то вы либо обладаете ими и можете рассчитывать на успех, либо выбываете из игры.

Так начинается биологическая эволюция стиля и экстравагантности. Простой выбор может сдвинуть критерии предпочтения в область экстремальности. Фишер назвал этот механизм отбора процессом убегания. При фишеровском убегании признак утрачивает исходное значение и превращается в прихоть, произвольное требование.

Поскольку жизнь являет множество примеров всего, что мы только способны себе вообразить, можно найти достаточно ситуаций, когда правота оказывается на стороне Дарвина с его произвольностью чистой эстетики, или на стороне Уоллеса с его утилитарностью декоративных признаков, или на стороне Фишера, который показал, как и то и другое связано между собой. Компромиссный вариант Фишера вполне может быть той самой дорогой, ведущей к прихотливым эстетическим крайностям, о которых говорил Дарвин.

Когда предпочитаемый внешний признак (или песня, или танец) приобретает черты экстремальности, он становится самоценным критерием – чем бы он ни был для шалашника, попугая или человека. То, что воспринимается как красота, становится этим признаком. И он сам начинает восприниматься как красота.

Но вот что никак не представляется возможным, так это чтобы птица исполняла необыкновенные песни и танцы, сражалась в поединках и делала выбор, не чувствуя никаких эмоций и не испытывая удовольствия. Когда ара болтаются на ветке вниз головой, хлопая крыльями, и перекрикиваются со своими друзьями, они делают это не просто так.

С точки зрения Ричарда Прама из Йельского университета, перо как материальный объект – это сигнал. Восприятие его как красивого – это оценка. Длинные перья – это просто длинные перья, и ничего больше. Красота не есть свойство объекта как такового. Красивым его делает ощущение, возникающее в мозге. Чувство красоты характерно для развитой психики. Иначе говоря, красота представляет собой нечто вроде перевода. Допустим, электромагнитное излучение с длиной волны в 680 нанометров, проникающее в наш глаз, воспринимается нами как красный цвет. Но красным его делает только наш разум. Некоторые вещи воспринимаются нами как красные, а некоторые – как красивые. Каким образом в мозге формируется впечатление, что мы видим или слышим нечто красивое, – это непостижимая тайна глубинной деятельности наших нервов и наших желез.

Мозг сообщает нам оценку. И побуждение: «Выбирай красивое». Мы отдаем предпочтение гладкой коже и блестящим волосам не потому, что они красивы сами по себе, а потому, что они являются показателями здоровья и молодости, позволяют рассчитывать на безопасный контакт и, возможно, на успешное спаривание.

Но в первый момент рациональная подоплека этих признаков ничуть нас не заботит; мы чувствуем только импульсы. При взгляде на потенциального партнера (не важно, о ком идет речь – о шалашнике или о студенте) оцениваются лишь чисто эстетические признаки: качество и блеск оперения, живость и непринужденность танца, чистота звучания голоса и сложность песни. Никто при этом не проводит анализ крови и не делает биопсию тканей. Особи производят эстетическую оценку, которая либо вызывает влечение, либо побуждает продолжать поиски. Многомиллиардная индустрия средств по уходу за волосами нужна нам не потому, что мы стремимся доказать свою эволюционную пригодность к размножению; она нужна нам просто потому, что людям нравятся красивые волосы. Мы сметаем с полок магазинов всевозможные лосьоны и увлажняющие кремы просто потому, что гладкая чистая кожа – это красиво и приятно. Какой бы ни была глубинная эволюционная причина нашего поведения, на деле им управляют мгновенные поверхностные импульсы. Взгляд проникает не глубже кожи, но зачастую большего нам и не надо.

И это верно для самцов и самок во всем великом множестве живых существ.

Красота

Глава шестая

На этом этапе наших рассуждений необходимо уделить самое пристальное внимание двум очень важным моментам. Во-первых, перед нами встает вопрос: почему так часто самцы конкурируют, а выбирают самки? В значительной мере потому, что во многих случаях самцы выступают как продавцы спермы, довольно дешевого товара. Секс – это рынок покупателя. Самки, владеющие более ценным товаром, имеют возможность просматривать предложения и выбирать. Эта общая истина верна даже для тех многих птиц, у которых самцы участвуют в заботе о потомстве, что очень добавляет ценности роли отца по сравнению с теми ситуациями, когда он выступает только в качестве оплодотворителя. Самки выигрывают, если им удается образовать пару с самцом высокого статуса, поскольку их вклад в производство яиц и выращивание птенцов намного более существен, а значит, и сопряжен с большим риском, нежели просто вклад в производство спермы. Следовательно, самки могут требовать, чтобы самцы демонстрировали свои достоинства, выкладывая товар лицом.

Во-вторых, есть еще одно соображение, и очень важное. Животных часто притягивает то, что, на их взгляд, находят привлекательным другие особи. Это означает вот что: признак, который для животного выглядит привлекательным, также является предметом культурного влияния и социального обучения. Возможно, это покажется вам мелочью, но не заблуждайтесь. Это мощнейший феномен, оказывающий влияние на все аспекты жизни, сквозь любое время и расстояние, до самых дальних ее горизонтов.

Совершенно очевидно, что нас, людей, привлекает то, к чему мы замечаем влечение у других людей. Но оказывается, что социальная власть предпочтения как такового распространена в животном мире на удивление широко. Самкам гуппи нравятся ярко окрашенные самцы, но, если они видят, как большое число самок спаривается с невзрачными самцами, они могут научиться любить их[211]. Зебровые амадины – небольшие птицы семейства астрильдовых, которые часто становятся объектом научных исследований, потому что их легко разводить в неволе, – тоже хороший пример. Если молодая, едва достигшая зрелости самка зебровой амадины видит взрослую самку, спаривающуюся с самцом, у которого белое кольцо на лапке, то и она сама при выборе партнера отдаст предпочтение самцу с белым кольцом[212] (или с красным, или с искусственно приклеенным хохолком с вертикальной либо горизонтальной полоской). Эта склонность «выбирать в партнеры того, кто выглядит похоже на чьего-то партнера», была отмечена также у рыбок моллинезий[213] и даже у плодовых мушек-дрозофил. В тщательно контролируемых экспериментах самки дрозофил отдавали предпочтение либо зеленым, либо розовым самцам в зависимости от того, с какой разновидностью спаривались на их глазах другие мушки[214]. Для большей достоверности я процитирую самих исследователей: «Плодовые мушки наделены пятью когнитивными способностями, которые позволяют им передавать свои предпочтения к партнерам культурным путем, от одного поколения другому, что потенциально способствует возникновению устойчивых традиций (основного признака культуры)». Этот процесс вписывается в «подражание и соответствие». И, как заключают авторы, «культура и подражание могут быть распространены в животном мире значительно шире, чем считалось раньше».

Наращивание брачных декоративных признаков при фишеровском убегании достигает пределов, лишь когда эти украшения, скажем хвостовые перья или рога, превращаются в серьезную обузу. Будь хвост павлина еще немного длиннее, птица бы не смогла летать из-за его тяжести. А если вы поищете картинки с изображением уже вымершего большерогого оленя (который ранее был распространен по всей Евразии, от нынешней Ирландии до Китая), то поймете, как выглядят фатально большие рога.

Среди десятков видов птиц семейства древесницевых, или лесных певунов, населяющих Северную Америку, самки круглый год имеют невзрачное блеклое оперение, тогда как самцы в брачный сезон щеголяют роскошными яркими нарядами. И это опять-таки говорит о том, что выбор партнеров всегда остается за самками и самки выбирают их по внешней привлекательности. Среди древесницевых есть, например, такие красавцы, как синеспинный, зеленый и еловый лесные певуны; золотистая, миртовая и желтогорлая древесницы; американская горихвостка, трехцветная карделлина и десятки других. Может создаться впечатление, что их окраска – это всего лишь цветовая кодировка, благодаря которой самки (а также опытные бёрдвотчеры) получают возможность отличать один вид от другого. И почему колибри, и нектарницы, и многие другие птицы напоминают своим многоцветным великолепием ожившие драгоценности?

Самцам совсем не обязательно иметь яркую окраску, чтобы самки не перепутали их и не выбрали в партнеры представителя не того вида. Различия в песнях самцов обеспечивают достаточно надежную видовую идентификацию – даже человек легко различает их на слух. Если бы самкам требовалось всего лишь иметь возможность точно определять вид потенциального партнера, чтобы не тратить впустую время, принимая ухаживания не того кандидата, самцам достаточно было бы просто вовремя пропеть свой опознавательный сигнал; при этом они могли бы носить такое же безопасное покровительственное оперение, как и самки. Или же самцы могли бы иметь какие-то определительные знаки, такие же функционально строгие, как штрих-код.

Но ведь мы видим совершенно иную картину! Узоры и оттенки оперения самцов гораздо прихотливее и разнообразнее, чем необходимо для видовой идентификации. Самцы горделиво красуются яркой расцветкой, демонстрируя ее при любой возможности. Они роскошны. Они ослепительны! И, поскольку формированием их облика исторически двигал выбор самок, трудно представить себе, чтобы они не казались друг другу великолепными. Иначе зачем еще им понадобились бы все эти яркие, вычурные, совершенные до мелочей наряды? Зачем еще прикладывать столько труда к украшениям и броским различиям?

В значительной мере мир животных – это мир самок. Красота самцов – лишь результат их избирательности на протяжении миллионов поколений. Самцы исполняют ритуалы ухаживания, потому что им приходится это делать. А курочка всегда отдает предпочтение самому нарядному петушку. Она оценивает, она выбирает. Дарвин первым это увидел. Но и ему пришлось задаться вопросом, ответ на который был неочевиден: «Каким образом самка определяет, кто из самцов наиболее красивый, кто лучше всех поет?»[215] Эта запись оказалась среди его «Старых и бесполезных примечаний о моральном чувстве и метафизических размышлениях». По-видимому, у Дарвина не слишком лежала душа к метафизике. Он подозревал, что все ответы на вопросы о жизни заключены в самой жизни. Они могут быть спрятаны, но ключи к ним – повсюду вокруг нас. «Тот, кто поймет павиана, больше сделает для метафизики, чем сделал Локк», – написал он с известной дерзостью, словно призывая: оставьте всякие выдумки, выйдите из кабинетов и хорошенько оглядитесь!

«Каким образом самка определяет?» И действительно, каким? Мне кажется, мы нашли нужный фрагмент головоломки, недостающую часть общей картины. На дарвиновский вопрос «кто лучше всех поет?» теперь есть несколько ответов. Прежде всего, при анализе записей птичьих песен в замедленном режиме выяснилось, что на самом деле они значительно сложнее, чем это может воспринять человеческое ухо.

Способность самца издавать более сложные звуки или совершать танцевальные движения с большей скоростью отражает его силу и жизненную энергию, доминирование и желанность. Например, у новозеландской птицы туи с блестящим темным оперением и белыми пучками перьев на горле песни заметно различаются по сложности[216]. Когда экспериментаторы проигрывали туи запись сложной песни, резидентные самцы приближались к динамику быстрее и подходили ближе, чем когда им давали прослушать запись попроще. Слыша сложные песни, они сами начинали петь изобретательнее. Они реагировали агрессивнее, возможно с большим раздражением, и своими собственными песнями пытались победить невидимого соперника. Такой тип взаимодействия отчасти напоминает мне джазовые джем-сейшены, во время которых музыканты-импровизаторы пытаются переиграть друг друга с таким пылом и яростью, что эти состязания иногда называют «рубиловом».

Как часто бывает с самцами, всей системой управляют самки-слушательницы. Отцами примерно 60 % всех птенцов туи являются не те самцы, которым принадлежит территория пары. Иными словами, более чем в половине случаев партнер матери – тот, кто кормит ее птенцов и охраняет общий участок, – не является отцом птенцов, растущих в его гнезде. У других певчих птиц тоже бывает, что самцы, исполняющие более сложные песни, переманивают чужих самок для интрижки на стороне. Самки постоянно ищут себе партнера поценнее, причем делают это с изрядной осторожностью, а потому у самцов есть все основания чувствовать угрозу со стороны конкурентов, которые поют лучше их.

Как отмечает Дженнифер Акерман, автор книги «Эти гениальные птицы»[217], «экстравагантность в природе зачастую идет рука об руку с сексом»[218]. Стоит ли говорить, что именно тяга самок к прекрасному, даже если для самцов это сопряжено с большими затратами энергии и времени, является одним из основных движителей брачных ритуалов в мире, да и, собственно, самого секса.

Майкл Райан из Техасского университета в Остине и Ричард Прам из Йеля много размышляли и писали о том, откуда берется и почему существует чувство красоты. Мне выпал случай поговорить об этом с Прамом, и его ответ был ясен и прост: «Когда самки делают выбор, они выбирают красоту. Красота – результат выбора».

Но всегда ли это результат выбора самки? Нет, не всегда. Действительно, у многих видов именно самцы носят яркий наряд, поют и танцуют, а самки оценивают и выбирают. Но исключений из этого правила тоже немало, даже и среди птиц. В частности, у ара и самцы, и самки имеют в равной степени красочное оперение. А все пересмешники одинаково невзрачны, и при этом оба пола поют. У многих видов рыб самцы окрашены заметно ярче, а у многих других оба пола одинаково нарядны или мало различаются внешне. У многих млекопитающих самцы крупнее самок и обладают такими отличительными признаками, как рога, усы и бороды, пышные воротники и гривы. У других же представители обоих полов окрашены одинаково пестро (как жирафы или гепарды) или одинаково тускло (как грызуны и летучие мыши). Самцы и самки журавлей одинаково грациозны, у альбатросов один и тот же рисунок на голове, и оба пола у тех и других исполняют одинаковые танцы. У людей строение тела мужчин и женщин отражает половую зрелость; оба пола склонны к самолюбованию и заботятся о своей внешности; оба обычно выбирают себе пару на долгое время. Мужчины «выставляют на торги» не только свою функцию оплодотворителя, но и свой потенциал в качестве участника многолетней заботы о детях и поддержания долговременных партнерских уз; чем выше этот потенциал, тем выше котируется его обладатель, тоже приобретая возможность «торговаться» и делать выбор. В результате в человеческой популяции мужчины конкурируют с мужчинами, а женщины – с женщинами. И, разумеется, внешность у людей тоже имеет исключительно большое значение.

У видов, где между самцами существует напряженная конкуренция, они распознают и оценивают тех, с кем им приходится соперничать. Самец птицы начинает прикладывать еще больше усилий и стараний, если конкурент поет особенно хорошо. Все это подразумевает, что, хотя в природе многое зависит от выбора самок, дар чувствовать красоту, вероятно, распространен значительно шире и в равной степени присущ обоим полам.

Способность воспринимать нечто как прекрасное, а также делать выбор – очень древняя. Нужные для этого нейронные связи и гормоны сформировались и принялись за работу задолго до того, как тот, кто уже мог назвать себя человеком, принялся осматриваться по сторонам, выбирая кого-нибудь покрасивее.

Естественный отбор называли опасной идеей Дарвина. Прам назвал «действительно опасной идеей Дарвина» половой отбор. Существование полового отбора приводит к заключению, что почти вся красота, существующая в животном мире, создана самками – за счет того, что именно они выбирают себе партнеров. Иными словами, вся живая красота – в значительной мере плод фантазий самок, которые за миллионы лет строили свои предпочтения, опираясь на вкус и сиюминутные прихоти.

Этого уже достаточно, чтобы потрясти мироздание. Но давайте рискнем продвинуться еще дальше.

Вспомним коровьих трупиалов, самки которых выбирают себе пару только из самцов, поющих на местном диалекте. Выбор, который раз за разом делают самки трупиалов, усиливает различия в культурных диалектах, что одновременно способствует и формированию культурных групп, и их обособлению. Мы уже видели, как устойчивые группы тихоокеанских косаток обособляются друг от друга на основе вокальных диалектов, никогда не смешиваясь друг с другом, и как у плотоядных косаток уже сформировались более массивные челюсти, чем у рыбоядных. Мы также видели, как молодые зебровые амадины и даже плодовые мушки копируют произвольные сексуальные склонности других особей, выбирая себе партнеров того же типа, который выбирали на их глазах другие самки. Все это – лишь немногие примеры социально приобретенных предпочтений, приводящих к формированию групп особей, которые держатся вместе и взаимодействуют только с себе подобными. Побочным эффектом такого единения является то, что при этом разные группы начинают избегать друг друга.

Помнится, я упомянул клубок весьма запутанных вопросов. Так вот, мы с вами уже начали тянуть за ниточку. Если довести высказанную выше мысль до логического конца, то подобные чисто вкусовые предпочтения, распространяясь культурным способом и порождая замкнутые, избегающие друг друга группы, могут привести к более существенным последствиям, то есть к возникновению новых видов. Еще раньше, когда я сидел возле глинистого обрыва, куда слетались попугаи, и впервые заговорил о самках трупиалов с их дискриминационной реакцией на разные диалекты, я назвал эту мысль слегка безумной и даже еретической. Но я вовсе не имел в виду, что она ошибочна.

Дарвин определял половой отбор как движущую силу, приводящую к появлению причудливых узоров, длинных перьев и прочих экстравагантных украшений. Однако ни он сам, ни многие другие, кто изучал этот вопрос, от Уоллеса до Фишера или, уже в наши дни, до маститых ученых Райна и Прама, не заходили так далеко, чтобы предположить, будто сами по себе предпочтения самок могут приводить к возникновению новых видов. Как я уже говорил, почти все биологи-эволюционисты убеждены, что практически единственная ситуация, при которой исходный вид может распасться на новые виды, – это географическая изоляция, как, например, у знаменитых дарвиновых вьюрков на Галапагосах, которые оказались отрезаны друг от друга, расселившись по разным островам.

Проблема такого видообразования двояка: сначала часть представителей вида должна перестать скрещиваться с другой в результате возникшей внешней изоляции. Затем, уже после того, как эти отдельные группы окажутся в изоляции, разные факторы воздействия среды должны наложить отпечаток на каждую из них, чтобы со временем, по прошествии множества поколений, разные популяции накопили достаточно различий и потеряли способность свободно скрещиваться между собой, когда арены жизни этих популяций снова пересекутся (собственно, это и есть расхожий критерий для разделения видов).

Но каким образом происходит такая сегрегация? Как уже говорилось, наиболее часто упоминаемое решение проблемы расхождения популяций – географическая изоляция. Поднимаются новые горные хребты, возникают новые реки, континенты распадаются и расходятся, часть особей попадает с материка на остров и остается там. Такой вариант известен еще с тех пор, когда Дарвин задался вопросом, как и почему разные острова Галапагосского архипелага населены разными, хотя и близкими по происхождению, видами вьюрков и черепах. Географическая изоляция хорошо работает в теории и подтверждается реальными примерами. Безусловно, это наиболее распространенные декорации, в которых разыгрывается действо естественного отбора. Поскольку географическая изоляция отлично решает проблему расхождения видов, очень немногие биологи допускают, что единая популяция никак не может разойтись на два вида, если населяет один регион.

Известных исключений из этого правила так мало, что в основном они рассматриваются как курьезы. При определенных обстоятельствах возникновению новых видов могут способствовать гибриды – потомки родителей, принадлежащих к разным видам. Еще один механизм репродуктивной изоляции без изоляции географической получил название приобретенного импринтинга. Например, у яблонных пестрокрылок (Rhagoletis pomonella) взрослая муха откладывает яйца на дерево того же вида, на котором вылупилась сама[219]. Интродукция в Северную Америку яблонь привела к тому, что это насекомое, специализирующееся на боярышнике, образовало две популяции: одна размножается исключительно на боярышнике, а другая – на яблоне. Эти популяции начали расходиться на две различные формы. (Однако стремление мухи возвращаться для откладывания яиц на тот вид деревьев, на котором она вылупилась, приобретается индивидуально, а не в ходе социальных взаимодействий, так что культура тут ни при чем.)

Итак, фундаментальное решение проблемы расхождения видов требует, чтобы две группы в пределах одного вида перестали скрещиваться между собой. Но при этом нет обязательного условия, чтобы в качестве изолирующего механизма выступал географический фактор.

Еще в студенческие годы я склонялся к еретическим идеям, что популяции, обитающие в одном и том же регионе, могли распадаться на разные виды много, много раз[220]. Но каким образом? Подходящим местом для поиска доказательств подобных процессов может послужить пруд или озеро, поскольку их обитателям, например рыбам, особо некуда податься. Существование сотен видов цихлидовых рыб в пределах одного африканского озера всегда казалось мне хорошим доказательством, что в мире действуют и другие процессы видообразования. Факт есть факт, но загадка так и осталась нерешенной: что лежит в основе этого процесса? Некоторые специалисты полагают, что даже в пределах одного водоема рыбы могли каким-то образом сначала разойтись, заняв разные зоны – на большой глубине, на мелководье, у берега, на песчаных участках дна и т. д., и только после этого эволюционировать в самостоятельные виды. Что ж, звучит вполне правдоподобно. Любое большое озеро содержит в себе определенное разнообразие условий, будь то каменистые прибрежные зоны, песчаные или илистые отмели, а также открытая вода. Такие разнообразные зоны принято называть микроместообитаниями.

Но опять же в некоторых озерах встречаются сотни видов цихлид; трудно предположить, что в каждом из этих водоемов есть достаточно разных зон, чтобы рыбы могли полностью по ним разойтись. Значит, там происходит что-то еще. Лес Кауфман из Бостонского университета изучал цихлид десятки лет. И вот что он сказал мне: «Среда с достаточным разнообразием микроместообитаний создает большие преимущества для индивидуальных специализаций, то есть приспособленности к существованию в условиях конкретного микроместообитания». И здесь встает ключевой вопрос: будут ли рыбы-специалисты активно избегать скрещивания с рыбами, которые остаются генералистами, а также с другими специализированными группами, использующими ресурсы озера иным образом?

В те же выходные, когда я написал об этом Кауфману, я позвонил и моей приятельнице Мелани Стиассни – куратору ихтиологической коллекции Американского музея естественной истории, а также одному из ведущих мировых специалистов по цихлидам. Я сказал, что хочу подбросить ей идею: могут ли поведенческие специализации, усвоенные социальным путем и передающиеся в виде культурных навыков, привести к обособлению неких специализированных групп, избегающих других групп, так, чтобы в итоге они эволюционировали отдельно каждая в своей специализации и со временем превратились в самостоятельные виды без какой-либо физической изоляции друг от друга?

Мелани восприняла эту гипотезу без воодушевления. Она сказала, что ей не очень нравится идея, будто один вид может дать начало новым видам на одном и том же месте. По ее мнению, цихлиды, населяющее такой огромный водоем, как, например, озеро Виктория, изначально разошлись по разным местообитаниям в его пределах и лишь потом начали эволюционировать в отдельные виды.

«Но, – продолжал настаивать я, – что могло дать начало этой исходной сегрегации? Не послужила ли культура единственной ее причиной?»

Насчет культуры Мелани высказалась скептически, но обещала подумать на эту тему.

К настоящему времени ученые задокументировали около сотни видов, от млекопитающих до рыб и бабочек, в которых отдельные особи или группы пользуются разными специализированными навыками. Но мой вопрос так и остался нерешенным. Поэтому я зарылся глубже в научную литературу, ища ответ: может ли специализация, передаваемая культурным путем, каким-то образом положить начало эволюции новых видов?

И, как оказалось, такое действительно случается. В некоторых озерах рыбы из семейства ушастых окуней сформировали два типа специалистов в пределах одного вида. Более того, их поведенческие специализации привели к возникновению физических различий между специалистами. Обитатели открытой воды приобрели чуть более длинное, лучше приспособленное для быстрого плавания тело, тогда как прибрежно-донные формы обзавелись крупными плавниками, более удобными для зависания на одном месте.

Опять же вспомним разновидности косаток, которые населяют один и тот же регион, но специализируются в охоте на разную добычу разными способами – одни промышляют рыбу, другие млекопитающих, вследствие чего приобрели глубокие социальные и физические различия. Несмотря на то что ученые не дали этим группам разных названий (пока), косатки с различными специализациями избегают друг друга и в действительности представляют собой самые настоящие отдельные виды.

Каким же образом культурная специализация может приводить к возникновению генетических различий? Давайте представим себе вид рыб, в пределах которого возникают две группы специалистов. Допустим, одна питается донными организмами, а другая – организмами, живущими в толще воды. Молодая рыба учится кормиться, наблюдая за старшими сородичами. Опять же допустим, что быть специалистами рыбам выгоднее, так как они добывают корм эффективнее, чем генералисты, и лучше выживают. Поскольку генералисты относительно менее успешны, их численность будет сокращаться. Молодые рыбы, не сумевшие достичь специализации, тоже погибнут. Более высокая выживаемость специалистов и молодых рыб, склонных перенимать специализацию взрослых особей вокруг них, приведут к тому, что обе группы специалистов обособятся друг от друга. За многие сотни поколений специалисты будут расходиться все дальше[221]. У них начнут проявляться различия в форме тела и в поведении, повышающие эффективность их специализаций. И в конце концов рыбы – возможно – сделаются настолько разными, что превратятся в отдельные виды.

И это уже не просто предположение. Как показало одно исследование в США, в некоторых прудах 70 % синежаберных солнечников разошлись на донных и пелагических специалистов[222]. Еще в одном озере обыкновенный солнечник также разделился на донную и пелагическую формы[223]. Специалисты набирали больше жира и быстрее росли; генералисты добывали меньше пищи. Это подтверждает, что специализация дает преимущество в выживании и может направлять генетическую эволюцию.

Когда в конце плейстоцена началось отступление ледников, колюшки, обитающие вдоль западного побережья Канады, заселили прибрежные озера. В итоге в каждом из них независимым образом исходная форма разошлась на две: более стройную пелагическую, питающуюся планктоном, и прибрежную, вылавливающую панцирных беспозвоночных. В каждом озере эти две формы избегают скрещивания друг с другом и начали генетически разделяться на два самостоятельных вида[224].

В одном озере в Никарагуа ученые задокументировали, как рыбы, лимонные цихлазомы, разошлись на два вида. Сперва они начали использовать разные озерные ресурсы (одни кормились возле дна, другие – в толще воды, питаясь разной пищей). Затем донная и пелагическая формы начали избегать друг друга, не вступая в скрещивание[225]. То же самое произошло с цихлидами в Камеруне и с другими пресноводными рыбами тоже.

Итак, мы увидели, что на протяжении тысячелетий некоторые дивергировавшие группы специалистов дали начало новым видам в пределах одних и тех же водоемов. Ученые начали приходить к пониманию, что «специализация имеет широкое распространение, но недооценивается»[226].

Но способно ли само по себе социальное обучение привести к тому, чтобы специалисты тяготели к таким же специалистам? Может ли какой-нибудь вид рыб начать распадаться на обособленные группы, населяющие одно и то же место, только потому, что каждая особь усваивает и делает то, что на ее глазах делают другие особи, и спаривается только с представителями той же разновидности, которые живут рядом с ней и спариваются друг с другом? Если ответ на эти вопросы будет положительным, значит, культура способна создавать новые виды.

Через несколько дней после нашего телефонного разговора Мелани Стиассни обдумала мой вопрос по поводу культуры и, как и обещала, прислала мне по электронной почте письмо. В нем были следующие слова: «Если вообще можно говорить, что какие-либо рыбы обладают "культурой", то это именно цихлиды. Что весьма необычно для рыб, они проявляют выраженную заботу о потомстве (оба родителя участвуют в выращивании мальков, причем часто довольно продолжительное время), поэтому возможности для поведенческого импринтинга у них особенно велики. Я вполне допускаю, что какие-то небольшие предпочтения к местообитаниям или окраске родителей могут запечатлеться у потомства и привести в дальнейшем к дифференциальному скрещиванию, то есть к видообразованию».

И действительно, эксперименты с цихлидами озера Виктория показывают, что молодые самки отдают сексуальное предпочтение самцам, которые выглядят похожими на их отцов, даже в случаях, когда исследователи устраивали так, чтобы на месте «отцов» оказались самцы другого вида[227]. В похожих экспериментах с птицами обманутые учеными особи всю жизнь действовали и реагировали так, словно были представителями не своего, а другого вида, который их вырастил[228]. Есть и другие исследования[229], которые подтверждают, что поведенческие специализации могут приобретаться социальным путем.

Тем временем я снова написал Кауфману, задав вопрос: «Допускаешь ли ты дивергенцию групп на основе того, что особи перенимают специализацию у других особей, которые уже ее приобрели?» Он написал мне немного второпях: «Ожидаю рейса, лечу из Найроби в Кисуму на три недели, чтобы изучать цихлид, еще повидать старых друзей и помочь моему аспиранту-кенийцу. Отвечая на твой вопрос: да, разумеется».

Даже из весьма беглого обзора известных примеров явствует, что во множестве видов, от кашалотов до птиц и от рыб до плодовых мушек, группы формируются и удерживаются вместе, одновременно обособляясь от остальных сородичей, на основе социально приобретенных культурных привычек и склонностей, как вполне практичных – вроде пищевых специализаций, так и очевидно произвольных, например предпочтения определенных диалектов, красок и узоров.

Дарвин, Фишер и другие показали, как произвольные брачные предпочтения могут приводить к появлению хвоста у павлина или рогов у большерогого оленя. И сейчас я убежден, что брачные предпочтения не просто делят самцов на победителей и неудачников в состязаниях по продолжению рода – они могут создавать и действительно создают разные лиги, которые проводят собственные матчи на разных стадионах. Стоит сформироваться группам специалистов, как одни начинают избегать других, занимая со своей специализацией отдельную нишу и обрывая связи с прочими родственниками.

Я сильно подозреваю, что существует всего три основных механизма, приводящих к возникновению новых видов: это выявленные Чарльзом Дарвином естественный отбор и половой отбор, а также еще один, о существовании которого мы узнали в ходе наших нынешних изысканий и который я буду называть культурным отбором[230]. Я имею в виду силу, под действием которой социально приобретенные предпочтения укрепляют единство внутри одной группы и в то же время способствуют размежеванию разных групп. Это размежевание означает репродуктивную изоляцию, которая направляет группы по разным путям дальнейшей эволюции. Культурное обучение может приводить к тому, что в группах скрещивание происходит только с себе подобными; в итоге специализации углубляются, различия усиливаются и, полагаю, расхождения эти могут оказаться достаточно существенными, чтобы сформировать разные виды.

Сотня с лишним видов североамериканских древесниц эволюционировала главным образом в Центральной Америке. Природа как будто специально наняла Джексона Поллока и Пабло Пикассо, Филипа Гласса и Стива Райха, чтобы они придумали такое множество родственных видов мелких пичуг со всем их неистовым изобилием всевозможных расцветок и разноязыких песен. Трудно поверить, что для возникновения каждого из этих видов ей пришлось в буквальном смысле дожидаться, пока вырастающие горы и меняющийся климат не изолируют друг от друга парочку популяций. Да и маловероятно, чтобы подобные физические преграды действительно надежно разобщали птиц – они ведь ежегодно мигрируют через моря и континенты и запросто могут рассесться на макушках соседних деревьев. Трудно поверить, что среди сотни с лишним видов в пестром калейдоскопе рыб-бабочек, снующих среди коралловых рифов, каждый провел тысячи лет в полном одиночестве в каком-то неведомом месте, а потом вернулся к остальным уже полностью преображенным. Не говоря уже о такой трудновообразимой возможности, что какая-нибудь стая спинорогов вдруг оказалась физически изолирована на сотни тысячелетий, необходимых для возникновения фантастически прихотливого узора расписного спинорога (Rhinecanthus aculeatus), которого часто называют «спинорогом Пикассо».

Нет, я не думаю, что такое возможно. Я не верю, что необходимость выжидать долгие эпохи для создания географической изоляции обязательна во всех случаях без исключения. Я считаю, что есть какой-то другой фактор, который разводит живые существа врозь и оттачивает различия между ними, даже когда они остаются на одном месте. И этот фактор – брачные предпочтения, которые животные наблюдают, усваивают и копируют, создавая культурные специализации, дарующие преимущества, способствующие дальнейшему разделению и в конечном итоге приводящие к возникновению новых видов.

Даже Галапагосские острова, классический научный полигон для изучения роли географической изоляции в видообразовании, оказались заодно и испытательной площадкой для репродуктивной изоляции путем социально приобретенных предпочтений. Как выяснилось, галапагосские вьюрки склонны спариваться с птицами, которые внешностью и песней напоминают их родителей[231]. Строго с точки зрения обучения и предпочтения для них это означает «спаривание подобного с подобным», что способствует их изоляции от других вьюрков, проживающих по соседству и иногда даже принадлежащих к тому же виду. Как недавно высказались Питер и Розмари Грант, которые потратили четыре десятилетия усердного труда, чтобы разобраться в дарвиновых вьюрках, «брачные предпочтения, развивающиеся на основе сексуального импринтинга размеров тела родителя и особенностей строения его клюва, а также запоминания отцовской песни… способствуют поддержанию репродуктивной изоляции». Работа Грантов, показавшая, что молодые вьюрки социальным путем приобретают брачные предпочтения, которые определяют выбор ими партнера, представляет собой неопровержимое доказательство культурного отбора.

Сексуальные вкусы и предпочтения, во многом имеющие культурный характер и во многом принадлежащие самкам, способствовали возникновению разнообразия жизни. Вполне вероятно, их влияние достаточно велико, чтобы неоднократно приводить к появлению прекрасных новых видов. Красота, существующая ради себя самой в чистом виде, – это могучая, фундаментальная эволюционная сила. В сочетании же с поведенческими специализациями, подкрепленными культурным обучением, которое заставляет молодых особей выбирать то, чему отдают предпочтение их старшие сородичи, красота лежит в основе очень многого из того, что мы видим в великолепном мире живой природы.

Красота

Глава седьмая

У ара самцы и самки не просто выглядят одинаково – они одинаково великолепны. Перья, краски, узоры, характер – у этих попугаев есть все. И то, что мы видим, – красиво.

Будучи достаточно крупными и сообразительными, чтобы не бояться большей части хищников, ара могут позволить себе воплотить собственные буйные вкусы к расцветкам, не уступающим тропическим плодам, и к элегантно-длинным хвостам. По всей вероятности, их красота сформировалась за многие тысячелетия, на протяжении которых роскошные птицы выбирали себе не менее роскошных брачных партнеров. Но из чего бы она ни возникла, самое поразительное в ней вот что: то, что ара считают красивым, нам тоже кажется красивым. Каким-то таинственным образом то, что эти птицы находят сексуально привлекательным, не оставляет равнодушными и нас. Словно бы обобществленное чувственное восприятие преобразуется в некую странную объективность. Да, как мы уже говорили, красота субъективна, и все же она не только «в глазах смотрящего». Чувство прекрасного распространено в мире очень широко, и складывается впечатление, что красота обладает определенной универсальностью. Как писал Дарвин, «вообще птицы являются самыми эстетичными из всех животных, исключая, конечно, человека, и вкус к прекрасному у них почти одинаков с нашим»[232].

Почему же мы слышим красоту в птичьем пении, если оно имеет значение только для самих птиц? Почему украшения из перьев и переливчатые пятна, которые приводят в сексуальное возбуждение колибри и нектарниц, вызывают восторг и у нас тоже?

А как же красота, на которую так щедры растения? Как подчеркнул Ричард Прам, чтобы цветок служил своему назначению, он должен как-то входить в соответствие с нервной системой животного, которое будет его опылять, и это животное должно воспринимать цветок как аттрактант, как нечто привлекательное[233]. Вовсе не случайность, что цветки выглядят красиво, а корни – нет. Однако же люди – не опылители, и сигналы, которые посылают цветы, не должны быть значимы для нас. Так почему же мы все-таки находим цветы куда более привлекательными, чем корни или стебли?

Антропоцентрическая идея, будто бы чувство прекрасного – это исключительно человеческое свойство, долгое время не давала людям понять, что эстетические способности, как и все остальное в живой природе, тоже сформировались не сразу.

«Многие животные, – отмечает Прам, – обладают общим с человеком эстетическим восприятием». Песни птиц задуманы быть красивыми, и мы воспринимаем их именно как красивые. По меткому наблюдению того же Прама, «это не случайность, что песни птиц обычно считаются красивыми, а их тревожные крики – отнюдь нет»[234].

Никакие особенности строения сенсорных систем человека не подкрепляют идею, будто бы люди – единственные в мире обладатели эстетического чувства. На самом деле наши органы чувств далеко не так уж совершенны в сравнении со зрением, слухом, обонянием и другими сенсорными способностями многих других видов. Есть немало животных, которые видят мир гораздо ярче, детальнее и красочнее, чем мы со своими несовершенными человеческими глазами.

Мир переполнен красотой, недоступной человеческим органам чувств. Люди видят свет и воспринимают цвета только в узкой центральной части электромагнитного спектра с частотами волн от 400 до 700 нанометров. Все, что выше и ниже этих пределов, остается невидимым – для нас. Разные животные видят в инфракрасном спектре, выше 700 нанометров. Многие птицы видят в волновом диапазоне ниже 400 – в ультрафиолетовой части спектра, которую наше зрение тоже не воспринимает[235]. Их перья флуоресцируют цветами, недоступными ни нашим глазам, ни нашему разуму. Нам может казаться, что самцы и самки какого-нибудь вида выглядят одинаково; но для них самих они различаются очень сильно. Мы можем восхищаться экстравагантной окраской некоторых птиц, а друг для друга они прямо-таки лучатся ослепительным сиянием. Они видят друг в друге много такого, чего мы никак не можем увидеть. И это, пожалуй, справедливо; ведь и люди видят друг в друге то, что недоступно птицам. Но для тех, кто способен видеть ультрафиолет, цветки и даже листья, которые выглядят для нас сплошной зеленой массой, окрашены куда более разнообразно. Многие растения приобрели цветки, части которых поглощают или отражают ультрафиолетовый свет, образуя узоры в виде «колец, глазков или лучей», как писал в журнале The New York Times Magazine Феррис Джабр[236]. Существам со зрением вроде нашего такие украшения не видны, но «для многих опылителей это своего рода сигнальные огни, не дающие ошибиться».

Таким образом, нам просто недостает физического оснащения, чтобы воспринимать красоту растений, птиц и других живых организмов во всех ее измерениях. Многие их декоративные причуды невидимы для нас, ведь мы и не являемся их, так сказать, целевой аудиторией. И все же, когда современные технологии впервые открывают человеческому глазу великолепие этих ультрафиолетовых узоров, мы не можем удержаться, чтобы не ахнуть.

Теперь давайте заглянем глубже. Примеры проявлений телесной красоты, возникшей в результате длительного отбора брачных партнеров, весьма убедительны, и их хватает с избытком. Но чем объяснить, что в то же время для нас так притягателен лунный свет, или звездное небо, или благодатная тишина священной рощи? Брачная песня гагары завораживающе прекрасна, но не менее красив и метеоритный дождь. Мы видим невыразимую красоту в таких вещах, которым нет дела до нашего внимания и внимание к которым не несет нам никакой выгоды. Пусть луна пробуждает в нас романтические чувства, но на самой луне это никак не сказывается. Красоту оперения самцов можно объяснить предпочтениями разборчивых самок, но существование даже прекраснейших птиц не объясняет, почему нас так берут за душу роскошные краски заката.

Как самец, борющийся за благосклонность самки, так и цветок более всего озабочен вопросами размножения: он борется за внимание опылителя. Но ведь мы никогда не были опылителями! Наше восхищение видом и ароматом цветков не имеет никакой функциональной значимости, однако мы так ценим великолепие красочных венчиков и сладость их запаха, что постоянно используем их для выражения наших самых сильных эмоций, связанных с любовью или утратой. Возможно, на нас как-то действует атмосфера сексуальности, царящая в цветочных магазинах. Но ведь и бабочек мы тоже считаем красивыми, и многое другое, что не приносит нам никакой пользы. Как же объяснить и охватить все, что мы находим прекрасным, – и все прекрасное, что находит нас?

За всем этим стоит нечто куда большее, чем любование не нам предназначенными сексуальными приманками других видов. Заснеженные горные пики, синева неба и морских горизонтов, сверкание речной воды, прожилки на камне… Мир являет нам множество разновидностей красоты, не имеющей никакого отношения к сексуальности и услаждающей все наши органы чувств бесконечностью своих проявлений.

Для чего все это?

Хлорофилл – молекулы в клетках растений, с помощью которых они усваивают энергию света, – поглощает красные и синие световые волны, отражая зеленые. Лишь в силу этого стечения обстоятельств растения выглядят зелеными. Однако для многих людей зеленый – самый приятный из всех цветов. Наше тело и наш разум отзываются на основной цвет живого мира чувством покоя и умиротворения. А некоторые люди находят самым успокаивающим голубой – цвет неба и большой открытой воды. Различные исследования не раз подтверждали, что зеленый и голубой «ассоциируются с пониженной тревожностью и ощущением покоя и комфорта»[237]. Цвета эти отнюдь не редки, они наиболее распространены в породившем нас мире. А некоторые из самых успокаивающих и приятных звуков – шум водного потока, перестук дождевых капель, гул прибоя, шелест листвы на ветру – наиболее распространенное звуковое оформление обычных явлений физического мира.

Все эти доказательства подводят меня к очевидному, но ошеломляющему выводу: мир кажется живым существам прекрасным для того, чтобы им нравилось жить в нем. Сама жизнь сформировала – а мы унаследовали – чувство красоты, которое позволяет нам ощущать себя в мире как дома просто так, без всякой иной причины.

Красота – это не просто поверхностное украшение, и это не роскошь. Красота дана всем живым существам по праву рождения. Только представьте себе монотонную, тягостную рутину, в которую превратилась бы жизнь без красоты. Отнимите красоту – и останутся лишь жестокие, мрачные нужды и обязательства: добыча пропитания, поиск убежища, конкуренция, продление рода. Кто и ради чего стал бы всем этим заниматься? Ральф Уолдо Эмерсон писал: «И думал он, что лучше умереть / За красоту, чем жить лишь ради хлеба». Красота – это то, из-за чего жизнь стоит потраченного на нее времени. Благодаря красоте жизнь оправдывает все те усилия, риски, страхи и борьбу, из которых она состоит. Красота – это награда, которую наш собственный мозг воздает нам за старания держаться за мир. Красота – это то, что облегчает усилия, превращая их в удовольствие. Красота заставляет нас вытереть слезы и улыбнуться. Я думаю, что в ней заключена глубинная основа жизни. Я думаю, именно это роднит между собой все разновидности красоты, от многоцветия попугаев и мелодичной песни дрозда до соблазнительности вкусной пищи, прикосновения любимых рук или лепета родного теплого комочка, которому пора сменить подгузник. Так что, быть может, нам стоит переписать слова поэта иначе: «И думала она, что лучше здесь бродить / Средь красоты, чем, плача, жаться в страхе». Красота заставляет нас любить то, чего требует от нас жизнь.

А теперь давайте попробуем проследить путь, который проделала красота от самых своих истоков, и зададимся вопросом, как мозг животных мог впервые развить в себе способность к ее восприятию. В конце концов, красоты без восприятия не существует, но и восприятию нечего воспринимать до того, как появится некая красота. Что же возникло первым? В этом заключена тайна. Но такой ответ едва ли можно считать удовлетворительным.

Сейчас мы видим красоту облачного осеннего неба, наслаждаемся журчанием ручья и шелестом ветра. Но каким образом живые существа начали испытывать чувство, что физический мир вокруг них прекрасен?

Нечто когда-то привело к появлению зрения и слуха. И нечто привело к возникновению восприятия красивого. Это восприятие должно было иметь ценность для выживания – давать преимущество при правильном выборе и грозить потерями в случае ошибки. Любой выбор требует повышенной мотивации (страх, голод, вожделение, удовольствие). Живой организм не может просто открываться и закрываться, как автоматические гаражные ворота. У этих ворот нет ни центров удовольствия, ни дофаминов, ни опиоидов. Зато у нервной системы червей они есть. Гормоны и нейротрансмиттеры, участвующие в восприятии красоты, существовали у животных уже примерно 700 миллионов лет назад. Как предполагают некоторые исследователи, они могли появиться, «когда животные приобрели подвижность и начали принимать основанные на опыте решения»[238]. Даже у нематод, как говорят ученые, бывает «настроение».

Голод – стимул для поиска пищи. Очень базовый фактор, в котором нет никакой очевидной связи с эстетикой. Однако животные способны воспринимать пищу как вкусную и невкусную. А это уже эстетическое чувство. Невкусные вещи могут быть несъедобными или испорченными. И тут вдруг оказывается, что даже самый базовый выбор – что использовать в пищу – основывается на эстетике. Наши собаки, даже когда они не голодны, с удовольствием едят лакомства. Разуму, который командует телу: «Наслаждайся едой, даже когда ты сыт», голод угрожает в меньшей степени. Возможно, способность наслаждаться, помогающая в выживании, задала эволюционное направление способности иметь предпочтения, проводить оценку, различать. Вкусно или невкусно, удобно или нет и т. д. Когда эта способность – эстетическая способность – сформировалась, появилась возможность применять ее к разного рода утилитарным задачам, скажем выказывать предпочтения чему угодно, от блестящего оперения как показателя здоровья партнера до удобной обуви. Или же, вопреки всякой утилитарности, разного рода капризам и прихотям: избыточно длинным перьям или каблукам-шпилькам – «согласно [нашим] представлениям о красоте», говоря словами Дарвина.

Животные, обладая подвижностью, должны найти правильное место для жизни. То есть им приходится выбирать, какое из мест для них будет правильным. И чтобы сделать этот выбор, они должны найти место, в котором им будет хорошо. Ара обитают в лесу, где в их распоряжении есть множество плодов и огромных старых деревьев. Люди предпочитают дома с хорошим видом на водный простор (о чем наглядно свидетельствуют цены на недвижимость). Выбором местообитания начинает управлять эстетика – чувство, что здесь мы дома. Эмоция, которую мы называем любовью, – это ощущение, что мы «дома» в чьих-то объятиях. Подумайте о простом, глубоком чувстве радости, которое возникает, когда мы оказываемся «в правильном месте». Подумайте о том, как это место прекрасно. Быть дома – и не важно, в родных ли краях или на собственной кухне – значит испытывать полное, совершенное удовольствие. А когда мы глядим в темное ночное небо, само ощущение нашего существования здесь, среди этих звезд, может полностью очистить сознание от мелочных тревог.

Как я уже упоминал, естественного отбора не существует. Естественный отбор на самом деле просто фильтрация; у среды нет ни вкусов, ни предпочтений. Но половой отбор существует – и это очень активная оценка, приводящая к выбору. Жизнь, действуя через самые реальные механизмы, пришла к выбору произвольных, случайных актов красоты. Жизнь сама взяла на себя труд направлять эволюцию по главному пути, и жизнь успешно борется за то, чтобы играть главную роль в управлении собственной судьбой.

Вот в чем ее главное свойство. И главное предпочтение жизни – красота. Не она одна, но и гормоны, и узы, соединяющие разных особей, – все это показывает нам, что и многие другие животные способны не только воспринимать красоту, но и испытывать любовь. Жизнь создала себя, а потом направила свое развитие в сторону любви и красоты. Эти два свойства представляют собой две главные Истины живого мира, с заглавной И. Если в жизни, прошедшей столь долгий и трудный путь, и есть какой-то ключевой смысл, то он как раз и заключен в продвижении любви и красоты, в живом трепете этих двух Истин.

Вкус к красоте заложен в живых существах очень глубоко, он был завещан нам в незапамятные времена, и его в разной степени делят с нами множество других созданий. Мне кажется, что понимание красоты необходимо для того, чтобы все существа ощущали себя здесь, на Земле, живыми и счастливыми – одним словом, чувствовали себя дома. И если есть во вселенной большее чудо, чем само существование жизни, то это чувство красоты, которое жизнь создала сама для себя.

Так что посмотрите на этих весело резвящихся ара. Разве они, во всем великолепии их красок и игривого озорства, не являются совершенным воплощением красоты?

Я уверен, что так оно и есть.

Сфера третья:

Установление мира

Шимпанзе

Шимпанзе всегда новы для меня.

Тосисада Нисида[239]

Что-то огромное темной ракетой проносится сквозь заросли, издавая наводящий страх гортанный рев и оглушительный топот. Шимпанзе демонстрируют враждебной группе свою силу, обламывая самые большие ветки, какие только могут, с шумом волоча их за собой и швыряя в сторону неприятеля чем попало. Еще один отдаленный всплеск криков отзывается настоящей истерикой пронзительных воплей и уханий в группе, среди которой мы находимся. Куда ни повернись, воздух словно вибрирует от визга. Те, кто был в кронах, стремительно обрушиваются вниз, словно мирно дремавшие, но внезапно поднятые по тревоге пожарные, бросающиеся к шесту.

Заразительное, стремительно распространяющееся возбуждение и столь же заразительный страх шимпанзе видны нам так же ясно, как светлая сторона луны. Уханье и визг для того и предназначены, чтобы привлекать внимание, и, поскольку они отменно справляются с этой задачей, более деликатная сторона эмоциональности шимпанзе часто остается в тени. Но истинная их природа гораздо глубже; в ней есть место и нежной сочувственной заботе о других, и мужественному альтруизму. Эти качества всегда при них, но заметить их удается лишь изредка.

Мир

Глава первая

Я даже не успеваю вскинуть на плечо рюкзак, как Кэт и Кизза растворяются среди густого подлеска, словно их поглотил какой-то зеленый портал. Я срываюсь с места и торопливо шагаю вперед, ориентируясь на шорохи. На мгновение различаю Кэт: она оглядывается через плечо, удостоверяясь, что я не отстал.

Я нагоняю ее, и она шепчет: «Это Альф. Альф может скрыться».

Альфа и так уже почти не видно; нам нужно поспешить.

Темная человекоподобная фигура только что непринужденно спустилась с толстой лианы, встала ногами на землю, пригнулась, опираясь на костяшки пальцев рук, и целеустремленно двинулась напрямик сквозь завесу сплетающихся ветвей, сразу же взяв такой темп, что поспеть за ней оказывается очень непросто.

Манера передвижения Альфа на всех четырех конечностях отлично подходит для такой чащи. Нам, шагающим прямо на двух неустойчивых ногах, все время приходится пригибаться, уклоняясь от веток, и спотыкаться о петли лиан, хватающих нас за лодыжки и досадно замедляющих продвижение.

Кэт и Кизза легко пробираются через густую зелень. У меня нет возможности хоть на мгновение замешкаться, чтобы продраться через кусты или выпутаться из прочных, как проволока, вьющихся растений, которые явно вознамерились схватить меня – и иногда делают это весьма успешно. Но если я отстану от моих спутников, я заблужусь в африканском лесу в первый же день. Им придется возвращаться, чтобы отыскать меня, и я сорву все их рабочие планы на сегодня. Они не могут позволить себе терять время. А я не могу допустить, чтобы мое пребывание здесь началось с провала. Поэтому я прибавляю ходу, чтобы не упустить их из виду.

Альф, стоящий на пороге зрелости в свои 19 лет, очень близок к тому, чтобы скрыться от нас в своем мире, в который я с таким трудом пытаюсь проникнуть.

Через несколько минут Альф замедляет ход, и я, чуть приблизившись, наконец-то получаю возможность рассмотреть его. Следуя за Альфом, мы изучаем, каким образом шимпанзе проводят свои дни и как распределяют время на социальное общение. Кэт Хобайтер всю жизнь занимается тем, что наблюдает за шимпанзе и разбирается, как они, живущие в лесу Будонго в Уганде, пользуются языком жестов (иногда едва уловимых) для общения друг с другом. Вместе со своим опытным помощником, ассистентом-исследователем по имени Кизза Винсент, Кэт всесторонне изучает жизнь шимпанзе в поисках ответов на следующие вопросы: что представляют собой осмысленные жесты? Кто из шимпанзе использует их, когда, как и с какой целью? Помогает ли язык жестов этим приматам поддерживать отношения в повседневном общении, которое то оживляется, то почти сходит на нет?

Альф присоединяется еще к нескольким шимпанзе. Силуэт одного из них виднеется на дереве против света, за него цепляется детеныш. Я поднимаю к глазам бинокль.

«Это Шай», – шепчет мне Кизза. «Но как, – удивляюсь я, – ты можешь сразу понять, кто есть кто?» Он отвечает едва слышно: «Если я замечаю твой силуэт, даже когда ты идешь где-то далеко, я ведь понимаю, что это ты».

Неужели вот так просто?

Кэт подтверждает. Ей достаточно одного мимолетного взгляда: лицо, фигура, походка – узнавание происходит моментально.

Безусловно, все шимпанзе отличаются друг от друга. Одни приземистые, коренастого сложения, другие более стройные и долговязые. Кожа на лице тоже может быть разной: бледная, смуглая, в пятнах или веснушках, даже угольно-черная. Сами лица у кого плоские, у кого более пухлые, с грубыми или тонкими чертами, с разными по форме россыпями веснушек, с более высокой или низкой линией волос на лбу. Уши, носы, форма и цвет губ – все разное. И шерсть тоже разная, от грубой и короткой до похожей на мягкий плюш. В этом все и дело.

В настоящее время ученые выделяют в Африке четыре региональные расы шимпанзе. Восточные, западные, центральные и нигерийско-камерунские шимпанзе все обитают в центральной части Африки, но в очень разных ландшафтах, от густых тропических лесов, как в Будонго, до открытых полусаванн с редкими деревьями. Люди их всех называют одним словом – «шимпанзе», хотя каждая раса проделала долгий самостоятельный эволюционный и культурный путь. Центральные и восточные шимпанзе, вероятно, имели общие связи еще 100 000 лет назад, но западные отделились от них значительно раньше, около 500 000 лет назад. Большинство ученых рассматривают эти четыре группы как разные расы, полагая, что бросающиеся в глаза различия в их образе жизни носят в основном культурный характер. Другие же находят, что генетические различия между ними достаточно велики, чтобы считать их самостоятельными видами. Но что можно сказать с полной уверенностью, так это то, что шимпанзе долго, долго продолжали эволюционировать. «Мы научились, – пишет Крэйг Стэнфорд, – не говорить о них как просто о "шимпанзе"»[240].

Здесь, где щедро перемешаны и бледные, и темнокожие лица, шимпанзе знают решение неискоренимой человеческой одержимости различиями в цвете кожи. Они ничуть не страдают подобными навязчивыми идеями; только мы одни не даем себе покоя из-за придуманной нами же самими ненависти. Но, как я вскоре узнаю, у них есть собственные способы создавать себе проблемы. И вот еще что мне предстоит узнать: предпочтение мира при постоянной склонности к войне – еще одно свойство, которое роднит нас с ними.

Мазарики, самец-подросток с отличительной овальной формой глаз и плоским лицом, отдыхает вместе со своим обычным спутником, Джеральдом. Когда Мазарики был еще малышом, Джеральд часто помогал ему перебираться через просветы в кронах, пригибая ветки или используя собственное тело в качестве мостика. Мазарики рано осиротел. Они с Джеральдом могли бы быть братьями, но у Джеральда лицо темнокожее, а у Мазарики – самого бледного оттенка. Джеральд усыновил его.

Пятнадцатилетний Дауди появляется вместе с двадцатилетним Макалланом, у которого не хватает большого пальца на левой кисти. Кэт подводит нас на удивление близко к ним. Молодые обезьяны проявляют недюжинное проворство, и в одно мгновение мы оказываемся прямо среди них.

Я удивляюсь вслух, почему они меня не боятся.

«На самом деле, – сообщает Кэт, – они все это время не сводили с тебя глаз. Но они привыкли не опасаться людей, которые приходят вместе со мной и Киззой».

Кэт Хобайтер работает здесь, в лесу Будонго, уже полтора десятилетия. Ей сильно за тридцать, у нее темные волосы, она носит короткую стрижку, отличается спортивным сложением и неутомима в ходьбе. Еще ребенком оказавшись среди беженцев, искавших спасения от Ливанской войны, Кэт сумела в конце концов получить степень доктора в Сент-Эндрюсском университете в Шотландии и теперь сама преподает там в качестве профессора. Впервые оказавшись здесь, она нашла шимпанзе, по ее выражению, «притягательными». О своей мотивации она говорит так: «Я приехала работать в удаленный угандийский лес не потому, что меня интересовали "ключи к разгадке человеческой эволюции" или "история обретения человеком орудий труда". Я здесь потому, что меня интересуют шимпанзе». Кэт – прекрасный наблюдатель, потому что она взялась за работу без всякого предвзятого мнения. «Когда я приехала сюда, у меня не было мыслей вроде "я читала, что шимпанзе делают то-то и то-то, дай-ка я теперь взгляну на это сама"». И, поскольку Кэт приехала посмотреть на то, чего она никогда не видела, она часто замечает то, на что другие не обратили внимания.

Разумеется, большинству людей шимпанзе очень хорошо знакомы. И, как это часто бывает с «хорошо знакомыми» вещами, если остановиться и подумать, то окажется, что на самом деле мы ничего толком о них не знаем. Нам известно, что у них очаровательные малыши. Наверное, многим сразу приходит в голову Джейн Гудолл, которая с нежностью баюкает прелестного малютку-шимпанзе (правда, при этом мы не задаемся вопросом, что же сталось с его матерью). Возможно, мы знаем, что они ведут нормальную жизнь в Экваториальной Африке и совершенно ненормальную – во всех прочих местах, включая медицинские лаборатории, где, будем откровенны, не так уж много нового удалось узнать за целые десятилетия, пока тысячи шимпанзе нещадно мучили ученые, ломая их психику и здоровье. Кое-кто наверняка знает, что потом их переводят «на пенсию» в «заповедники», хотя такой «заповедник для пенсионеров» – всего лишь чуть более гуманный вариант той же тюрьмы, ведь единственное действительно подходящее место для шимпанзе – это вольное, дикое сообщество, но шимпанзе, проведший жизнь в клетке, едва ли способен к нему вернуться. Кто-то из людей еще слышал, что некоторые активисты добиваются признания шимпанзе субъектом права, но большинство из нас пребывает в замешательстве, зачем это нужно. (Ответ: затем, что только субъект права и имеет юридические права; все остальное может быть чьей-то собственностью.) Перечисленное составляет примерно 99 % того, что 99,9 % из нас известно о существе, с которым мы делим более 98 % общих генов, то есть ближайшем из ныне живущих родственников человека.

Мы видим в них что-то вроде недоделанных людей, застрявших на полпути между животными и нами, наших предшественников. Но думать так о шимпанзе означает, во-первых, искажать историю, а во-вторых – упускать из виду то, чтó они на самом деле собой представляют. Шимпанзе вовсе не являются предками людей; последний вид наших общих предков давно вымер. Шимпанзе – наши современники. И они – не ущербные полулюди, а абсолютно полноценные шимпанзе.

Примерно 6 миллионов лет назад наш общий предок оказался на развилке эволюционного древа, откуда род Pan, включающий шимпанзе и бонобо, и веточка, ведущая к роду людей, Homo, начали развиваться самостоятельно[241]. Гориллы ступили на свой, обособленный путь значительно раньше – около 10 миллионов лет назад. А орангутаны – около 15 миллионов[242]. Один за другим возникали различные виды Homo, вероятно всего около двух десятков. Некоторые из них достигали процветания и эволюционировали дальше. К их числу принадлежали и широко распространенный гейдельбергский человек (Homo heidelbergensis), и азиатские «денисовцы» (Homo denisovensis), и Homo naledi из Южной Африки, и многие другие. Человек прямоходящий (Homo erectus) первым научился добывать огонь. Кости неандертальцев со следами заживших переломов и явными повреждениями указывают, что представители этого вида заботились об инвалидах. Некоторые люди исчезли; некоторые стали нами. Именно наш вид, Homo sapiens, а отнюдь не гориллы – ближайший живой родственник шимпанзе и бонобо.

Вместе с гориллами шимпанзе, бонобо и орангутанами люди входят в семейство гоминид. Да-да, мы тоже относимся к человекообразным обезьянам. По сравнению с мозгом шимпанзе человеческий мозг не приобрел никаких структурных новшеств и управляется теми же самыми нейротрансмиттерами[243]. У них есть и сходство, и органическая непрерывность, и перекрывание признаков. ДНК-секвенирование показало, что сходство между ДНК человека и шимпанзе составляет от 98 до 99 %. Поскольку наши геномы содержат порядка 3 миллиардов нуклеотидов, такой небольшой разрыв, выраженный в долях процента, означает десятки миллионов мелких различий. У шимпанзе и бонобо сходство ДНК достигает более 99 %[244], однако их социальное поведение чрезвычайно различается. Исключительное генетическое сходство отражает очень близкую степень органического родства. И когда поведение шимпанзе находит отклик в чувствах человека, это говорит об их почти полностью общей эволюционной истории и почти полном тождестве.

«Каждый шимпанзе проживает долгую, интересную жизнь», – пишет приматолог Крэйг Стэнфорд[245]. Социальный мир шимпанзе – это сложная сеть отношений с друзьями и родственниками, а также желаний и стремлений.

«Дело не только в том, кто тебе нравится, – объясняет Кэт. – Тут есть и другое: кто твои союзники? Кто представляет наименьшую опасность для тебя и твоих детей? Кто знает деревья, на которых можно кормиться? И так далее».

Шимпанзе часто передвигаются группами. Их состав изменчив, правил совсем немного. Ты можешь быть с кем угодно – как тебе нравится. Некоторые особи проводят время вместе каждый день, другие часть дня скитаются в одиночестве. Самки с новорожденными детенышами могут вообще жить отдельно.

И все же кое-какие правила есть. Первое: матери и маленькие детеныши неразлучны. Второе: хотя прочность связей внутри сообщества все время меняется, принадлежность к определенному сообществу незыблема. Третье: иерархический статус самца имеет значение, причем огромное.

Основная социальная единица в жизни шимпанзе – сообщество. Оно владеет определенной территорией и защищает ее – иногда весьма жестко – от притязаний других сообществ. Однако лишь изредка случается, чтобы более трети членов сообщества разом находились вместе. Но шимпанзе каким-то образом точно знают, к какому сообществу принадлежат. «И меня это немного удивляет», – признается Кэт.

Как и у нас, людей, культура и устойчивость группы шимпанзе зависят от понимания, что есть «мы»[246]. Решающую важность здесь имеет то, что юные особи наблюдают за социальными взаимодействиями своей матери, черпая из ее опыта правила поведения в тех или иных случаях, постигая, как вести себя с подчиненным и с доминантом, кого держаться, куда и когда идти и каких ситуаций избегать.

Самцы шимпанзе всю жизнь остаются в том же сообществе, где они родились. Самцы – это своего рода якоря, которые привязывают сообщество к его территории, к его обычаям и поддерживают его самоидентификацию на протяжении поколений и веков[247]. Большинство самок в подростковом возрасте переходят, причем навсегда, в какое-нибудь соседнее сообщество. Часто это означает, что самка присоединяется к шимпанзе, которые были врагами ее родному сообществу из-за территориальных претензий. Такой переход труден и порой даже рискован. В новом сообществе, где ей, скорее всего, придется провести всю оставшуюся жизнь, ее могут встретить по-разному: и доброжелательно, и агрессивно; бывает, ее принимают сразу, но даже при этом ей придется немало страдать от притеснений старших самок.

В основном шимпанзе живут племенными группами на племенных землях. В этом они похожи на людей, но не совсем люди; они наши современники, а не предки. И мы делим с ними долгую общую историю, которая может отзываться в нас глубокими переживаниями, порой радуя, а порой ужасая.

В этой уникальной природной цитадели естественный ход жизни шимпанзе и их культура не нарушались бессчетные тысячи лет. Лесной массив Будонго, расположенный на высоте 900 метров над уровнем моря, похож на зеленый остров, выступающий из дымных горизонтов разоренных земель. Прилив людских поселений уже подкатился к самым его границам, так что лес все больше напоминает медленно уходящий под воду континент. Пока еще Будонго занимает площадь около 460 квадратных километров и имеет протяженность 40 километров по длинной стороне. Конечно, это немного. Хотя Будонго – один из крупнейших сохранившихся в Уганде лесных массивов, он сильно пострадал от вырубки красного дерева и других ценных пород, большая часть которых шла на экспорт. Ни слонов, ни леопардов здесь уже не осталось. Местные жители заходят в заповедник, собирают лекарственные травы и хворост. Им запрещено рубить деревья и устанавливать ловушки на кустарниковых свиней или мелких лесных антилоп-дукеров. Но они все равно это делают. По иронии судьбы, огромные фикусы, выросшие на прогалинах, оставшихся после интенсивных вырубок XX века, теперь в некоторые сезоны года обеспечивают шимпанзе большим количеством пищи, чем вырубленные деревья. Это помогает шимпанзе выживать на меньшей территории.

Исследователи дали названия разным сообществам, живущим в разных частях лесного массива. Сообщество, на котором больше всего сосредоточено внимание Кэт, называется Вайбира. С ним соседствует еще одно, за которым тоже пристально наблюдают, – Сонсо. Оно занимает самый маленький из всех известных в мире участков, принадлежащих сообществам шимпанзе: его площадь составляет всего около восьми квадратных километров. Территория Вайбира хоть и в два раза больше, но все равно значительно меньше средней площади. В других местах сообщества шимпанзе занимают участки порядка 20–25 квадратных километров. Даже при сезонном обилии фиг корма в Будонго не хватает. За 20 лет урожай сочных плодов сократился здесь примерно на 10 %, по-видимому из-за глобального потепления.

Сообщество Вайбира состоит примерно из 130 особей; в нем необычно высокая доля взрослых самцов. В Сонсо около 65 особей. Вторжения на чужую территорию иногда становятся причиной стычек между сообществами, хотя их соседство подразумевает, что и там и там немало самок, которые были рождены по ту сторону границы. Жизнь – сложная штука. Сонсо также соседствует с окраиной леса и полями, что создает определенные проблемы и для шимпанзе, и для фермеров. Когда Кэт впервые прибыла в эти края, лес был другим. Само собой, люди при любой возможности продвигали свои хозяйства к самому краю заповедных земель. Незаконной рубки хватает и сейчас. Шимпанзе зависят от разных видов деревьев, которые приносят сочные и сухие плоды в разное время года. Но некоторые деревья, столь важные для обезьян, обладают немалой стоимостью в деньгах, поэтому их становится все меньше и меньше.

Наша исследовательская станция – кучка одноэтажных домиков-общежитий на месте бывшей лесопилки, которая и извела значительную часть первозданного леса. Местные птицы и звери уже вполне свыклись с лагерем и его обитателями, что придает ему некоторое сходство с Эдемским садом. Самое обычное дело здесь: открываешь дверь – и под ноги тебе кидаются обезьяны. Павианы с оливковым оттенком меха, голубые мартышки с их выразительными бровями, краснохвостые мартышки с забавными, словно разрисованными мордочками, гверецы в элегантных белых мантиях – все они появляются здесь ежедневно. Местные женщины склоняются над костром, готовя нам ужин – рис либо маниок с бобами или горохом. Пьем мы дождевую воду, очищенную фарфоровыми фильтрами. Водопровода нет. Ароматы и зловоние смешиваются в лесном воздухе в безупречную мозаику вполне метафорического свойства.

Шимпанзе прекрасно различают исследователей и местных жителей, которые наведываются в их лес. Местных они боятся – по множеству разных причин, а к исследователям вполне притерпелись. Кэт потратила многие годы, добиваясь, чтобы шимпанзе Вайбира перестали обращать внимание на ее присутствие и дали ей возможность наблюдать за их естественным поведением. Исследователи никогда не подкармливают шимпанзе. И, даже находясь в непосредственной близости, никак с ними не взаимодействуют. Они просто сидят рядом – и все к этому привыкли.

Еще восемь или девять сообществ шимпанзе в лесу Будонго остаются незнакомыми, безымянными и неподсчитанными. Иногда их упоминают разве что под размытым общим названием вроде «Северяне», и об их жизни и особенностях знают только они сами.

Чтобы по-настоящему понять любое живое существо, включая и людей тоже, необходимо понаблюдать за его жизнью под его собственным углом зрения. Шимпанзе Будонго сами отвечают за свои действия и сами принимают решения. Их жизнь устроена сложно и часто не укладывается в однозначные категории. Изучение животных и даже их групп в условиях неволи может быть информативным лишь до известного предела, ведь у них нет необходимости в поиске корма, охоте или динамичных межгрупповых отношениях, которые и составляют основу образа жизни шимпанзе в диких сообществах. Будонго, если можно так сказать, находятся на домашнем обучении, усваивая традиции и знания от матерей, которые передают их детям из года в год и из века в век на протяжении долгой, долгой истории существования в первозданной природе.

Мир

Глава вторая

Бен, император Вайбира, шимпанзе с чрезвычайно веснушчатым лицом, обставляет свое появление весьма эффектно – швыряясь предметами и с шумом волоча по опавшей листве сухие древесные сучья. Не заметить его никак нельзя, как он небезосновательно считает. Бен «вступил в должность» альфы в прошлом году, хотя при его молодости это довольно необычно; Бену не было еще и 30 лет, когда он попытался обскакать нескольких соискателей постарше.

«Я не ожидала, что у него получится, – делится со мной Кэт. – Но он добился своего, и довольно рано».

Меня интересует то, что на первый взгляд кажется парадоксальным: каким образом культура шимпанзе помогает им осознавать себя как группу и сохранять единство сообщества вопреки внутреннему давлению, которое создают неуемные притязания самцов? Казалось бы, члены группы могли бы просто разойтись – самоустраниться во избежание постоянных угроз и вероятного насилия. Их чрезвычайно беспокойная жизнь пронизана бесконечными интригами самцов, вступающих в заговоры со стратегическими союзниками ради захвата более высокого ранга и поддержания своего доминирования. Такая система, напоминающая готовую в любой момент взорваться скороварку, неизбежно содержит в себе семена собственного распада из-за постоянного трения внутренних группировок. Однако что-то продолжает поддерживать и эту систему, и единство группы. Видимо, как и у людей в далеко не идеальных социальных условиях, у шимпанзе тоже есть некие преимущества в том, чтобы держаться вместе. И мне особенно хотелось бы понять культурные механизмы, которые позволяют им усмирять конфликты, устранять или хотя бы ослаблять внутригрупповые противоречия и тем самым поддерживать пусть напряженный, но все-таки сносный мир.

Бен сотрясает молодые деревца, кричит, колотит по могучим корням больших деревьев. Те, кто занимает верхушку иерархии, редко чувствуют себя в безопасности. Им приходится вновь и вновь утверждать свой статус шумом и прочими демонстрациями силы, потому что сила – это, по сути, главное, чего они добились. Но среди шимпанзе всегда с избытком конкурирующей силы. И готовности ее применить. Плюс стремление к доминированию. И плюс ко всему этому – стратегия.

«Самцы, полагающиеся только на силу, – говорит мне Кэт, – которые обзаводятся привычкой проявлять агрессию из-за любой мелочи или затевать драки чаще, чем это необходимо, не поднимаются высоко или не удерживаются на вершине надолго. Большинство стараются соблюдать равновесие. А порой среди них находятся и весьма одаренные стратеги». Добиваться цели можно разными способами, объясняет она. Вот, например, Зефа был вторым по уровню доминирования при двух альфах. «Хорошая стратегия: оставаться на втором месте и пользоваться всеми благами доминанта, не подвергаясь постоянному стрессу, связанному с захватом и удержанием верхней позиции. Зефу это устраивало».

Ранг Бена требует, чтобы все остальные признавали его верховенство особым приветственным «пыхтением-ворчанием». Это нечто вроде почтительного «Здравствуйте, сэр», которым встречают высшее начальство.

Но Альф сегодня не стал приветствовать Бена. И, что еще удивительнее, ему это сошло с рук.

«Похоже, Бен немного потерял в статусе, хотя свой ранг по-прежнему удерживает, – как опытный наблюдатель, Кэт тут же улавливает все тонкости политических веяний. – Ему не выказывают должного уважения. А он, вероятно, решил не обострять соперничество, в котором может проиграть. С другой стороны, хотя Альф проявил некоторое пренебрежение к вожаку, вызова в его поведении нет».

Иерархия – основная забота в жизни самца шимпанзе. Для них, как и для нас, стремление к статусу – движущий импульс, а доминирование – само по себе награда[248]. В сражении союзники прикрывают друг друга. Если привлечение союзников кладет конец схватке, то не потому, что они выступают в роли миротворцев, а потому, что их сторона побеждает.

Повышение ранга самца в иерархии сообщества влечет за собой ожидаемый риск. Допустим, вы были союзниками с одним из высокоранговых самцов на протяжении пяти лет, и допустим, вы поменяли сторонников ради возможности перешагнуть через его голову. Если вы принимаете такое решение, то вы подвергаете свою жизнь угрозе со стороны того, с кем были близки целых пять лет.

«В этом всегда много тонких политических расчетов, – объясняет Кэт. – Кого с кем видели, кто где сидит, кто встает и за кем уходит… и так далее. Знаешь, вроде как у людей – кто с кем обедает». По таким вот мелочам внимательный наблюдатель вроде Кэт замечает нарастающие напряжения задолго до того, как внезапная агрессия приводит к смене власти.

А вот еще одна причина, почему Бен решил не связываться с Альфом: он может неважно себя чувствовать. Последнее время в сообществе бродит серьезная простуда с кашлем. Переболели почти все шимпанзе; двух из них с некоторых пор больше не видели. Возможно, сегодня просто ни у кого нет настроения бороться за статус.

Из густого кустарника появляется шимпанзе с черным лицом и порванным ухом. Это Лотти, одна из постоянных членов группы. Ей тридцать с небольшим, и у нее есть шестилетняя дочь. Лотти покорно ворчит, выражая почтение высокому статусу Бена, садится рядом с ним и начинает перебирать его шерсть.

Похоже, Лотти и Бен полностью поглощены друг другом. Пока вдруг… Они замирают, внимательно прислушиваются. Кого мы слышим – друзей или кого-то из соседнего сообщества? Шимпанзе все время отслеживают, кто где, кто чем занят, с чем придется столкнуться. И им всегда хочется знать: что происходит в их сообществе?

Они снимаются с места. Мы идем следом. Они шагают, опираясь на всю ступню, совсем как мы, и на костяшки рук – не так, как мы. Они не пользуются тропами, и нам, прямоходящим, приходится с трудом продираться за ними сквозь кусты. Мы движемся вереницей, я – последний, сразу за Кэт.

Огромный фикус возвышается над соседними деревьями, раскинув поверх них широкую крону. Длинные черные руки ветвей возносятся высоко в нежную синеву утреннего неба над землей шимпанзе.

Дерево такое массивное, что его ствол с могучими досковидными корнями слишком толст, чтобы по нему можно было взобраться. Поэтому Альф лезет на одно из соседних деревьев поменьше – с той же легкостью, с какой мы поднимаемся по лестнице, практически шагая по стволу. Большой палец стопы у шимпанзе противопоставлен остальным так же, как большой палец кисти, так что у них фактически четыре руки – очень удобно для лазания по деревьям. Короткие толстые ноги уверенно упираются в ствол, движения длинных рук легки и точны, как в балете. Вот Альф уже подтягивается, перебирается на раскидистые ветви фикуса и продолжает лезть дальше – на самый верх, где больше всего плодов. Шай тоже начинает восхождение; учитывая, что на животе у нее висит детеныш, ее сила производит еще большее впечатление.

Шай останавливается и вытягивает руку. Этот ее жест адресован детенышу и означает, что он должен перебраться по материнской руке на главный ствол. Детеныш хватается за тонкую лиану, притягивает к себе и берет ее кончик в рот, руками перехватываясь за ту ее часть, что посущественнее; он явно понимает, что делать, чтобы не упасть. Повисая на одной руке, он враскачку перескакивает на лиану, а потом, набрав инерцию, устремляется к ветке, которую наметил себе в качестве опоры. Этот полугодовалый пушистый комочек демонстрирует, что лазать он умеет превосходно: повисая то на одной, то на другой руке, он пробирается сквозь крону, даже не касаясь ветвей ногами. Занятие ему явно по вкусу. Мать внимательно наблюдает за ним, но, похоже, вполне уверена в малыше.

Там, наверху, шимпанзе выглядят как небожители. Они качаются, они парят, они словно плавают среди листвы. Даже просто быть здесь, наблюдать за ними – непередаваемое переживание. Смотреть, с какой ловкостью они лазят по деревьям. Даже матери с детенышами. Слышать, с каким громким хрустом они бороздят крону. Мы слушаем, как они едят. Уже достаточно светло, чтобы видеть, как шимпанзе делят это дерево с полудюжиной других обезьян и восемью серощекими калао, которые с карканьем проносятся на своих широких свистящих крыльях сквозь крону фикуса. Это могучий, укорененный в земле организм растит на себе не только фиги; он растит на себе и всех этих животных, которые снуют сейчас среди его ветвей. Визг, свист, уханье… Если вы думаете, что деревья не умеют говорить, то вы, конечно, отчасти правы. Все разговоры деревья перепоручают животным, которых они кормят.

Чтобы вот так лазить и раскачиваться, тянуться, срывать и жевать, шимпанзе никак не обойтись без своей четырехрукой сноровки. Однако я замечаю, что среди занявших крону шимпанзе есть несколько увечных – лишенных кисти или стопы. По словам Кэт, на каждых четырех здешних шимпанзе приходится трое, так или иначе пострадавших от силков. У многих это просто шрамы или ограниченная подвижность кисти. Но у других не хватает пальцев на руках или ногах. А бывает и хуже. Тридцатилетняя Джинджа лишилась правой кисти; десятилетняя Андруа – левой; у Филипо нет стопы.

Когда петля ловушки захлестывает кисть или стопу шимпанзе, он тут же принимается тянуть и дергать ее изо всей своей колоссальной силы. Из-за этого петля (чаще всего сделанная из велосипедного тормозного троса) врезается глубоко в кожу. Охваченный паникой шимпанзе кричит и вертится на месте, пытаясь высвободиться. В конце концов трос не выдерживает и лопается, выпуская покалеченного шимпанзе. С этого момента у него начинаются проблемы. Некоторые обезьяны погибают от заражения в течение недели. Другие выживают, но остаются калеками[249]. Тату, имя которой означает «три», пробирается среди ветвей заметно осторожнее остальных. Левая нога у нее заканчивается чуть ниже колена.

«Просто сердце разрывается, – говорит Кэт, – когда видишь, как они общаются, жестикулируя руками, на которых не хватает пальцев».

Можно подумать, что для шимпанзе лишиться руки или ноги – верная смерть. Но потом видишь, как они, эти калеки, невзирая на все увечья, стойко карабкаются по деревьям, иногда даже с детенышем на спине, и продолжают жить – вопреки тому, что мы с ними делаем.

«Здесь мы предстаем в нашем худшем проявлении, – говорит Кэт. – А они – в своем лучшем».

Альф позволяет себе провести полчасика за едой на самом верху дерева, на солнышке.

У нас дома на Лонг-Айленде мой кабинет расположен на втором этаже небольшого коттеджа. Когда мои собаки находятся на первом этаже, то иногда Чула (но не Джуд) поднимается ко мне наверх и начинает толкать меня лапой – вот как это произошло только что, пока я писал предыдущий абзац (отсюда и столь резкая смена темы). Когда я спрашиваю: «Что?» – она отбегает к лестнице и смотрит на меня. Если я не трогаюсь с места, она возвращается и снова толкает меня. Стоит мне встать, она тут же сбегает по лестнице вниз. К тому времени, когда я спускаюсь на первый этаж, Чула и Джуд уже стоят у входной двери, мордой к ней, и машут хвостами. Значит, если Чула хочет выйти на улицу, она поднимается на второй этаж, то есть идет в самое дальнее от выхода место во всем доме. Она знает, что для достижения поставленной цели ей нужна моя помощь. И она идет наверх, чтобы заставить меня спуститься и открыть дверь. План довольно простой – но, при всей простоте, все-таки план. И это возвращает нас к шимпанзе и к сложности их планирования.

По сравнению с песиком, ждущим хозяина у дверей, у диких шимпанзе жизнь устроена намного сложнее. Например, они знают местонахождение десятков кормовых деревьев и отслеживают созревание урожая. Шимпанзе не бродят по лесу в поисках еды. Они идут целенаправленно к тем деревьям, к которым стоит идти прямо сейчас. Если, проверив плоды, они обнаруживают, что тем еще далеко до нужной кондиции, они рассчитывают время очередного посещения исходя из того, какой будет погода на следующей неделе – солнечной или дождливой, потому что это, соответственно, ускоряет или замедляет созревание. «Просто с ума сойти, – сознается Кэт. – Я вот не могу уследить за всеми деревьями. Просто не в состоянии».

Альф взял передышку и разлегся на толстой ветке между двумя гроздьями спелых фиг – эдакий обезьяний Вакх. Сейчас ему хорошо, и он просто наслаждается жизнью. Нам внизу тоже неплохо: сочащийся сквозь листву солнечный свет ласкает нас мягким теплом, и мы отдыхаем, прислонившись к стволам деревьев, наблюдая за шимпанзе и слушая, как приятным ритмичным воркованием перекликаются между собой горлицы.

Когда Альф легкой походкой устремляется куда-то через тенистый подлесок, нам снова приходится попотеть, чтобы не отстать от него в густых зарослях. Ходьба по неровной поверхности вынуждает постоянно балансировать, как будто идешь по палубе качающейся на волнах лодки. А мы обычно спешим, и подчас очень сильно спешим. Растительность здесь местами такая плотная, что мне приходится раздвигать ее обеими руками, как пловцу. Прямохождение остается заметным неудобством. В тех местах, где лианы сплетаются особенно густо, нам приходится опускаться на четвереньки. У Кэт с собой есть секатор, и мы то и дело прорезаем себе путь сквозь оплетающий все вокруг сплошной покров цепких плетей – такой непроницаемый, что порой нам кажется, будто мы барахтаемся в зеленой воде.

Внезапно мы едва не натыкаемся на Альфа. Он устроился на отдых всего в пяти метрах от нас, но в густой листве его почти не видно. Даже расслабляясь, он внимательно прислушивается к отдаленным голосам товарищей по группе.

Стоит Кэт достать термос с кофе, как Альф снова трогается в путь. «Лучший способ заставить шимпанзе двигаться, – говорит она, закатывая глаза и засовывая обратно в рюкзак термос, который так и не успела открыть, – это подумать, будто у вас есть минутка на передышку».

Но Альф делает всего несколько шагов и снова останавливается. Он встретил еще четверых отдыхающих шимпанзе. Но, когда среди них прокатывается внезапное оживление, сопровождаемое уханьем и криками, до нас доходит, что в тени поблизости прячутся десятка полтора шимпанзе, если не больше.

Альф издает «сигнал отдыха». Он несколько раз длинными движениями почесывает свою руку, приглашая Джеральда к сеансу груминга. Звук, с которым его ногти скребут шерсть, получается неожиданно громким, так что жест привлекает внимание.

Альф усаживается, вытягивая одну руку в сторону и показывая жестом, что начать вычесывание лучше всего с этого самого места. Джеральд сразу понимает просьбу и исполняет ее. Воткнув кончики четырех пальцев в шерсть Альфа, он взъерошивает ее, чтобы было удобнее извлекать из нее грязь и насекомых. Такой способ груминга – особый стиль Будонго, местная культурная особенность, совсем не похожая на протяженные движения пальцами, словно граблями, которые используют при груминге прочие шимпанзе. Где-то через минуту Джеральд легким толчком наклоняет голову Альфа, примерно так, как делает парикмахер: «Подбородок ниже, пожалуйста, я сейчас займусь шеей». Еще 20 минут они посвящают этому занятию.

Наиболее явный смысл груминга, лежащий на поверхности, – избавление от паразитов. Но его куда более глубокая функция заключается в установлении доверия и налаживании союзнических связей[250]. В этом проявляется сила прикосновения.

Поскольку прикосновение потенциально опасно и, следовательно, может вызывать страх, для него желательно иметь безобидный предлог. Помните, как вы в первый раз прикасаетесь руками к партнеру по танцу? В данном случае танец – это предлог, а прикосновение – цель. У людей тоже сохранились некоторые виды социального груминга: например, расчесывание чьих-то волос, нанесение крема от загара – такие вещи вы проделываете только с людьми, с которыми у вас достаточно близкие отношения, вы не станете делать их со случайным прохожим. С другой стороны, вы не установите близкие отношения, пока не вложите в них некоторое время, и, как замечает Кэт, «если вы шимпанзе, то вы вкладываете это время, занимаясь грумингом».

Шимпанзе очень избирательны в том, кто кого вычесывает. И, как правило, предметом выбора становится самец. Самцы занимаются грумингом с самцами в шесть раз чаще, чем самки с самками. И самки чаще вычесывают самцов, чем других самок. В английском языке слово groom, помимо «чистить» или «ухаживать за внешностью», имеет и еще один, переносный смысл: «готовить к более высокой должности» – и мы интуитивно понимаем, что груминг имеет какое-то отношение к мужской власти. У шимпанзе это отнюдь не метафора, так оно и есть. Шимпанзе прокладывают себе путь наверх в иерархии через груминг. Подчиненным самцам нравится вычесывать самцов более высокого ранга. А альфа-самца вычесывает большинство остальных.

Груминг среди самцов шимпанзе служит для установления и поддержания социальных связей, которые в дальнейшем понадобятся для сотрудничества при защите территории, на охоте, а также для достижения и удержания более высокого ранга – что в конечном итоге означает привилегированный доступ к пище и сексу. Если два самца были союзниками, но потом один из них решает стать доминантом, их груминговые отношения распадаются.

У шимпанзе все это заботы исключительно самцов. У людей зачастую тоже. Но у многих других животных, у макак например, самки занимаются грумингом больше, чем самцы. И у людей женщины занимаются аналогом груминга между собой чаще, чем с мужчинами, и намного чаще, чем мужчины между собой. У других человекообразных обезьян либо нет таких подчиненно-доминантных отношений, либо они ориентированы не на самцов. В сообществе бонобо власть принадлежит самкам, и их самки пользуются этой властью для поддержания мира. В частности, у бонобо, слонов[251] и косаток доминирующий статус автоматически достается самкам, они поднимаются по иерархической лестнице с возрастом, занимая все более высокий ранг по старшинству. (На случай, если вы не знакомы с бонобо: в общих чертах они похожи на шимпанзе, но представляют собой отдельный вид. Их предки разошлись примерно два миллиона лет назад. По социальному укладу бонобо принципиально отличаются от шимпанзе: у них самки доминируют над самцами, и агрессия у них встречается гораздо реже и не так жестока. Бонобо обитают исключительно к югу от реки Конго. Их ареал значительно меньше и нигде не перекрывается с ареалом шимпанзе.)

Если в целом наука, основанная на наблюдении за животными, и принесла человечеству какой-либо значимый вывод, то он таков: власть самок – будь то у бонобо, кашалотов, косаток или лемуров – направлена на поддержание стабильных отношений. Шимпанзе, должно быть, тоже слышали об этом краем уха, но глубоко вникать не стали.

Покончив с грумингом, Альф отходит на несколько шагов и громко, с силой почесывает свою руку длинным движением, одновременно оглядываясь через плечо на Джеральда. Жест Альфа означает просьбу: «Пойдем со мной».

«Возможно, они собираются пойти попить», – говорит Кэт. Она сама не всегда точно понимает, по каким невербальным признакам догадывается о сути жеста. «Бывает, – объясняет она, – я навещаю другое сообщество шимпанзе и вдруг осознаю, что по их жестам ожидаю чего-то одного, а происходит другое. В каждом сообществе они ведут себя немного по-разному».

Проходит какое-то время, и мы следуем за шимпанзе к водопою, от которого сейчас, в сухой сезон, осталась лишь местами сочащаяся влагой лощинка. Шимпанзе все продолжают прибывать небольшими группками.

Ныряя из световых окон обратно в тень лесного полога, из подлеска по двое-твое выходит дюжина шимпанзе. Мазарики не отстает от своего друга и покровителя, Джеральда. Кэт узнает каждого с первого же взгляда. Моника, Фиддих, Лафройг… (Некоторым шимпанзе Кэт дала имена по названиям разных марок виски, правда не всегда строго придерживаясь правил написания. Шотландцы в нашем лагере настаивают, что в скотч ни в коем случае не следует добавлять лед. Льда у нас и нет. Зато скотч имеется. Так что никаких проблем.) Лафройг, подросток с оттопыренными коричневатыми ушами, держит в зубах большой свернутый лист, наполненный плодами. Из-за необычной привычки везде таскать с собой еду его наградили прозвищем Пухляш.

Бывают дни, когда они пьют и сразу убегают. Сегодня же они решили мирно понежиться у водопоя. Почти три часа они пьют, отдыхают, общаются. Я погружаюсь в исполненный мира лесной покой и наконец прикрываю глаза.

Внезапное оживление заставляет меня насторожиться: это явился Талискер. Он сотрясает лианы и громко шуршит сухими листьями, волоча по ним руки. Его появление вспугивает двух самок, которые мирно сидели и отдыхали.

«Не думаю, чтобы он стал делать что-то, что вызовет возражение у Бена», – замечает Кэт.

Талискер занимает довольно странное положение высокорангового самца, не участвующего при этом в борьбе за власть. Кэт описывает его как «эдакого седовласого сановника, пожилого джентльмена, который очень неплохо устроился». С альфой Беном они не союзники. Но Талискер мастерски умеет устраивать собственную жизнь. Ему сорок с лишним, и он лет на двадцать старше Бена; возможно, он даже был альфа-самцом до того, как Кэт приступила к своим исследованиям. Многие низложенные альфы быстро теряют в статусе и нередко рано умирают. Талискер же выжил и продолжает жить с достоинством, образовав в иерархии сообщества как бы отдельную категорию. Оставаясь в центре, но самоустранившись от всяких споров из-за ранга, он приобрел некий почетный (и весьма комфортный) статус заслуженного отставника, пользующийся большим уважением, но при этом никем не оспариваемый. И он сам тоже не претендует на большее[252]. Помимо всего прочего, Талискер довольно крупный. Кэт считает его «самым привлекательным шимпанзе Вайбира», что весьма похвально для пожилого господина, которому больше не приходится демонстрировать накачанные мускулы, как самцам в расцвете сил. Из-за необычно длинной шерсти его плечи словно покрыты эполетами. Он поддерживает свой статус, ни с кем не конкурируя, и ведет себя так, словно ему вообще нет дела до конкуренции.

Едва Талискер с удовольствием приступает к питью, окуная в воду «губку» из скомканного листа, двое молодых, недавно подросших самцов нервно приближаются, чтобы выразить ему свое почтение. Поскольку сухой сезон в самом разгаре, вся вода почти пересохла, осталась только сырая грязь. Талискер сидит над одной из немногих крохотных, но чистых лужиц и пьет вдосталь.

Молодые самцы пыхтят и ворчат, признавая его верховенство.

Талискер небрежным взмахом руки отпускает их. Он мог бы вообще прогнать их далеко от этого места, но он дипломат и ведет себя весьма сдержанно.

Проходя мимо Талискера, Кети так волнуется, что ее почтительное ворчание едва не срывается на крик. Нервозность Кети настолько заразительна, что шестнадцатилетний Фиддих почти теряет самообладание. Он приближается, издавая высокие, пронзительные крики подчинения и протягивает руку, держа ладонь вертикально, как человек при рукопожатии.

Талискер усмиряет страхи Фиддиха, вытягивая в сторону руку с разведенными пальцами. Успокаивающий, уверенный жест. Все эти эмоциональные отклики отражают способность шимпанзе улавливать настроение сородичей – важная часть эмпатии – и реагировать на них с должной гибкостью.

Безусловно, Талискер – необычный шимпанзе. Но и он не святой. Когда Рита, самка лет тридцати, приближается к лужице, она приветствует его высочество почтительным ворчанием. Он делает движение в ее сторону – легкий намек на агрессию. Она отвечает улыбкой, означающей страх: губы оттянуты, зубы плотно сжаты, и коротко, негромко вскрикивает. Видимо, ей уже трудно терпеть жажду. Она вытягивает правую руку, демонстрируя верхнюю сторону запястья, наименее уязвимую часть кисти. Она признала его статус; в сущности, это все, чего Талискер на самом деле хочет. Но места он ей не уступает. А потом, с пренебрежением императора, и вовсе отгоняет ее выразительным движением кисти.

«Она говорит: "Я уважаю тебя, очень уважаю; но мне срочно нужно попить", – переводит Кэт. – Воды вполне хватило бы им обоим. Он сейчас просто вредничал».

Рита направляется к Альфу. Он тоже монополизировал неплохую, вполне пригодную для питья лужицу. Рита выражает ему свое почтение. Альф отодвигается, уступая ей место. Рита наконец получает возможность как следует напиться. И Альф, и Талискер прекрасно понимают, чего хочет Рита, но Альф ведет себя значительно дружелюбнее. Рита примерно лет на десять старше Альфа, но на 14 лет младше Талискера. Возможно, именно ее старшинство подействовало на Альфа. Или же это просто свойство личности; Альф вообще довольно славный парень.

Когда Н'еве приносит Альфу двухгодовалого Нимбу, Альф одаряет малыша лаской, целуя его открытым ртом в голову.

Мы следуем за Талискером в лес. Возле тропки обнаруживается на удивление расслабленный Бен – правящий император Вайбира: он полулежит, опираясь на локоть. Талискер усаживается шагах в двадцати от него – будто бы просто так, будто бы ему всего лишь захотелось здесь посидеть.

Бен принимается демонстративно почесывать руку. Талискер делает то же самое. Оба почесываются, поглядывая на соседа и ожидая его реакции. Каждый пытается убедить другого приблизиться и приступить к грумингу. Тот, кто подойдет, тем самым продемонстрирует, что признает свой подчиненный статус.

Талискер в его положении почетного старшинства не делает попыток сместить Бена или бросить ему вызов. Но и его доминирование он тоже признает очень редко.

Бен снова громко скребет свою руку. Талискер чешет свою, меняет позу и зевает. Оба «меряются своими эго», как называет эти состязания жестов и взглядов Кэт. Талискер отводит глаза, преувеличенно изображая безразличие. Кэт объясняет: «Они умышленно смотрят куда угодно, только не на другого самца».

Бен смещается примерно на половину расстояния до Талискера и тяжело шлепается на землю – хлоп! – на линии его взгляда, теперь уже куда настойчивее обращая на себя его внимание. Теперь уже Талискер не может больше притворяться, будто не замечает намерений Бена. Это принуждает его к действию. Если Талискер не даст ясного ответа, говорит Кэт, это будет означать, что он «открыто игнорирует альфа-самца».

Талискер, по-видимому, удовлетворен тем, что Бен пододвинулся к нему, так что теперь он сам встает и преодолевает остатки разделяющего их расстояния. И хотя было бы «уместнее», чтобы занимающий более низкий ранг Талискер приступил к грумингу первым, они оба вступают в контакт друг с другом одновременно. Оба, таким образом, сумели сохранить лицо. Теперь они вместе вычесывают друг друга, как лучшие друзья.

К ним приближается Макаллан – молодой, весьма многообещающий самец. С Беном он пока что не конкурирует. Таким образом, перед нами сейчас представители трех поколений: Талискеру где-то сорок с лишним, Бену – около тридцати, Макаллану – всего двадцать. Макаллан пробует склонить Бена к грумингу и игре, но Бен не отвечает взаимностью. Возможно, он уже видит в Макаллане потенциального соперника.

А что, интересно, на уме у Макаллана?

«Не думаю, – рассуждает Кэт, – что у него есть какая-то осознанная стратегия, вроде: "Так, мне уже двадцать… Что мне следует предпринять, чтобы со временем стать альфой?"»

Впрочем, периодически среди шимпанзе появляются удивительно одаренные стратеги. Зефа был вторым по рангу самцом – и ближайшим союзником двух предыдущих вожаков в сообществе Сонсо. Он устойчиво занимал свое положение, и ему никогда не приходилось отстаивать место в иерархии (тогда как альфе все время приходится быть настороже в ожидании посягательств конкурентов). Однако, сделавшись незаменимым в качестве друга и опоры, Зефа получил «альфа-доступ» и ко всем жизненным благам, или, как говорит Кэт, «к мясу и девочкам».

Когда позиция альфы перешла от Дуэйна к Нику, Зефа – который раньше практически не имел с Ником никаких дел – мгновенно переметнулся к нему. Они стали совершенно неразлучны. И оно того стоило: Зефа оказался одним из самых плодовитых отцов в Будонго.

Первый намек на то, что трон под Ником слегка пошатнулся, Кэт уловила, когда заметила, что Зефа завел дружбу с наиболее вероятным соперником вожака, Мусой. Признаки были едва заметны: Зефа то и дело норовил сесть рядом с Мусой, и время от времени они чистили друг друга – правда, только тогда, когда Ник отсутствовал. Однажды Кэт увидела, как они отскочили друг от друга, услышав приближение Ника, и уселись на новые места, старательно изображая равнодушие. По словам Кэт, это выглядело так, как если бы жена застала мужа за флиртом с другой. «Понимаешь, – вспоминает Кэт, – Зефа прямо по-настоящему отпрыгнул от Мусы прочь, словно говоря: "Это совсем не то, что ты подумал". Ничего более близкого к выражению чувства вины я у шимпанзе никогда не видела».

Наиболее вероятными претендентами на смещение Ника были Муса и Хава. Муса, крупный и весьма толковый самец с очень властной манерой держаться, выглядел как прирожденный правитель. Вполне логично, что Зефа примкнул к Мусе. Ник утратил свой статус альфы несколько месяцев спустя. Однако вместо быстрого и чистого переворота захват власти обернулся долгой борьбой между двумя примерно равными по силам самцами, Мусой и Хавой. В итоге Хава победил и сталь альфой, и это событие застало врасплох Зефу да и всех остальных.

Впервые за 20 лет Зефа ошибся в расчетах. Расплата наступила немедленно. Он быстро пал на низшие позиции в иерархии, так что ему пришлось выказывать подчинение даже молодым самцам, которых он еще несколько лет назад не удостоил бы даже вниманием. Зефа следовал ясной и благоразумной стратегии, но в итоге поставил не на ту лошадку и проиграл.

Отверженный его величеством Беном, Макаллан поворачивается к Талискеру и принимается вычесывать его. Груминг помогает приблизиться к тому, кто обладает высоким рангом. По-видимому, в этом и состоит цель Макаллана. Через некоторое время Бен и Макаллан, не глядя друг на друга, тратят пару минут на что-то вроде ленивого заигрывания. Затем Бен тянется рукой к ступне Макаллана и щекочет ее. Что ж, для Макаллана миссия, считай, выполнена. Если Бен увидит в Макаллане потенциального соперника, он будет держать его поближе к себе и установит с ним хорошие отношения.

Если некто, занимающий невысокую ступень в иерархии, приблизится к прибывшему самцу, продемонстрирует узнавание и поприветствует его, тот оставит низкорангового в покое. Но многое зависит от личности. У каждого вожака свой стиль. «Тут можно увидеть все классические архетипы, – уточняет Кэт. – Один – здоровяк и силач. Другой – расчетливый политик». Дуэйн сочетал в себе и то и другое и продержался в положении альфы семь или восемь лет – необычно долгий срок. В среднем альфа остается у власти где-то четыре года[253]. Рекорд продолжительностью в 16 лет принадлежит самцу Нтологи в Танзании, в горах Махали.

«Полагаю, лучше всего тут подходят слова "стиль руководства", – говорит Кэт. – Их карьера зависит не только от того, что они собой представляют, но и от того, как они себя ведут». Некоторые самцы-вожаки взаимодействуют преимущественно с самцами. Другие выбирают более эгалитарный подход. Третьи одержимы властью.

Хорошие лидеры удерживают высший пост дольше, а после низложения теряют в ранге не так сильно, да и происходит это не так болезненно. О бывшем вожаке Сонсо, Нике, Кэт высказывается с грубоватой прямотой: «Он был не очень хорошим шимпанзе». Он затевал ссоры и, добавляет она, «выводил конфликты за разумные пределы» (большинство шимпанзе в целом действуют разумно). Ник готов был игнорировать тех, кто не признавал его, но при этом проявлял агрессию к тем, кто выказывал ему должное почтение. Если более молодой шимпанзе демонстрировал подчинение, а потом от испуга бросался бежать, Ник гнался за ним и атаковал, не давая скрыться. У многих самцов Сонсо остались на спине шрамы от нападений Ника.

Однажды в августе Джульет появилась с новорожденным сыном после многомесячного отсутствия. Она поприветствовала вожака ворчанием с расстояния в 40 метров. Ник агрессивно взъерошился, бросился на нее и загнал на дерево. Потом полез за ней и гонял с одного дерева на другое. Она так кричала, что Зефа и Хава попытались вступиться за нее. Несмотря на их старания, Ник продолжал атаковать ее еще не менее получаса, избивая, пиная и кусая. К бесчинствам присоединилась и Нора. На самом деле это она убила детеныша Джульет. Позже Хава подобрал мертвого малыша, положил себе на живот, посмотрел в его личико и некоторое время ласково перебирал его шерсть.

Два года спустя повторилось то же самое: Ник опять неутомимо гонял Джульет с ее новым детенышем с дерева на дерево. «Когда у нее уже не осталось сил бежать, – продолжила рассказ Кэт, – она подошла к Нику, почтительно ворча». Ник схватил ее и принялся бить и кусать за руки, за ноги, за спину. Намби вмешалась, но ей не удалось остановить Ника. Другие самки, заходясь криком, тоже хотели вступиться за Джульет, но слишком боялись Ника. Хава тогда прогнал его, а потом вычесывал Джульет добрых полчаса. Вот так. Одни шимпанзе оказываются смутьянами, а другие – прирожденные миротворцы.

Помощник Кэт, наблюдавший за Ником с самого его детства, говорит, что Ника все время били и гоняли и именно поэтому он вырос драчуном и хулиганом. Он применял ту же форму доминирования, под гнетом которой вырос сам. По-видимому, даже у шимпанзе жестокое обращение влечет за собой вечное продолжение насилия и формирование токсичной маскулинности.

«Ник был ужасным, ужасным альфой», – повторяет Кэт. Во время патрулирования границ при столкновении с неприятелем он убегал с криком. «Бросал на линии фронта самок с цепляющимися за них детенышами, а сам, альфа-самец, делал ноги». Но самкам нравятся самцы-защитники, такие, которые способны поддерживать в сообществе гармонию и укреплять мир. Задир и драчунов никто не любит. Поэтому Ник и не продержался на верхней ступени долго. Зачастую, когда шимпанзе теряет свой альфа-статус, его позиция в иерархии опускается на вторую или третью ступень. Ник же просто рухнул. «На самое дно, – вспоминает Кэт. – И тут уж все постарались сделать так, чтобы он как следует это понял». Вскоре он умер.

Мир

Глава третья

Ничто не является на свет иначе, как из темноты. Закройте глаза. Видите?

Хриплое рявканье павиана прогоняет мой сон. Прежде чем я замечаю хоть какой-нибудь намек на рассвет, троица даманов начинает очередную перекличку. Их сиплые крики в предрассветных сумерках служат отличным будильником. Звонок же, выставленный на моем телефоне, никогда толком не заставляет меня проснуться – разве что спустить ноги с кровати, одеться и пойти куда-то.

Я выхожу из домика и пару минут шагаю сквозь многоголосую темноту к столовой, от силы в два раза более просторной, чем кухня у нас дома.

В этом тускло освещенном помещении мы с Кэт молча прихлебываем скверный растворимый кофе, ожидая, пока появятся Кизза и еще один ассистент. Все ассистенты живут не в лесу, а в пыльных, бедных селениях, затерянных среди плантаций сахарного тростника и уже сжатых кукурузных полей, примерно в получасе езды на велосипеде по грязной дороге, по которой согбенные женщины тащат огромные вязанки хвороста или несут, удерживая на голове, непомерно тяжелые кувшины с водой.

Я лезу в застекленный шкафчик и отламываю от хранящейся там кисти пару маленьких сладких местных бананчиков; осматриваю, не погрыз ли их кто-нибудь, и сую в рюкзак. В последние дни наш запас авокадо пользуется большим успехом у мышей; к счастью для бананов, авокадо хранятся в другом шкафу, на котором сейчас и сосредоточено все внимание грызунов.

Честно говоря, когда я пришел сюда сегодня утром, две мыши всячески старались выбраться из шкафа. Я им помог, к нашему с ними взаимному удовольствию. Видимо, кто-то вечером закрыл дверцы, когда эта парочка уже вовсю пировала внутри.

Пока мы дожидаемся прибытия ассистентов, я выхожу на улицу и задираю голову. Почти полная луна ярко сияла в черном небе всю ночь. Сейчас, когда дело близится к рассвету, она уже зашла, и от этого небо выглядит темнее, чем ночью, хотя горизонт на востоке начинает светлеть. Угасающие звезды все еще заполняют узкий приотворенный вход в бесконечность, который виден мне с поверхности Земли. Там, за пределами нашей планеты, есть одни только факты; все смыслы сосредоточены здесь.

Кэт тоже выходит, тщательно закрывая, запирая и дважды проверяя каждую дверь. Не пройдет и получаса, как павианы начнут проверять дверные ручки во всем лагере. Для них нет большей радости, чем проникнуть в ненадежно запертые дома, особенно в те, где мы храним припасы, и учинить там разгром. Хотя последний раз подобный недосмотр случился год назад, павианы явно запомнили, какие богатства и чудеса ждут их за незадвинутыми засовами и незащелкнутыми замками. Молодняк, естественно, учится всему на примере взрослых. Трудно представить себе, какой это восторг для юной обезьяны – отыскать тайник со сладостями, разорить продуктовый склад или разворошить сложенную стопками одежду. «Для маленьких, конечно, любое проникновение в человеческое жилище – это сплошное развлечение, – говорит Кэт. – Им не лень проверить все двери до единой».

Действительно, не проходит и дня, чтобы павианы не попытались оторвать решетки с наших окон. Люди создают новую среду обитания и новые возможности для поведенческих инноваций. В дикой природе ничто не подвигло бы обезьян научиться пить, опуская хвосты в наши баки с дождевой воды, а потом облизывая их; благодаря людям они до этого додумались. Из-за деятельности человека изменение среды стремительно ускоряется, иногда до катастрофического уровня, но павианы уверенно поспевают за нами. Они неустанно патрулируют наш лагерь в непосредственной близости от его обитателей, опасаясь людей ничуть не больше, чем какая-нибудь в меру пугливая собака. Они нахальны и расчетливы, и у них всегда есть наготове какой-нибудь хитрый план. Современная культура павианов непременно включает в себя коллективное удовольствие от воровства.

Обезопасив наши комнаты и запасы провизии в столовой от обезьяньего нашествия, мы четверо вскидываем на плечи рюкзаки со всем необходимым на день и направляемся в сторону непроглядно темного леса. На опушке мы включаем налобные фонари и углубляемся в заросли. Наш день начнется (а потом завершится) трехмильным переходом через лесной массив.

Большая часть утра у нас уходит на долгий, медленный, тяжелый подъем на склон холма в редеющей темноте. По мере того как небо над головой светлеет ровно настолько, чтобы окончательно пригасить поблекшие звезды, до моих ушей начинает доноситься приглушенный рокот. Совсем негромкий, он звучит как будто со всех сторон сразу, наполняя собой лес. В нем есть что-то странно знакомое, но… Я бросаю вопросительный взгляд на Кэт.

«Гверецы», – объясняет она.

А, ясно. Теперь я понимаю, почему этот звук кажется мне знакомым. Рокочущее урчание гверец напоминает более тихую версию утренней песни других обезьян, обитающих за полмира отсюда, – ревунов, чей похожий на грохот гравия в строительном миксере рев сопровождал нас за изучением попугаев ара в Перуанской Амазонии.

Подъем по наклонной тропе требует немалого напряжения; я чувствую, как рубашка на спине взмокла от пота, в то время как пальцы рук немеют от холода. В прохладе тропического утра я то мерзну, то перегреваюсь, то начинаю мерзнуть и перегреваться одновременно. Когда мы наконец гасим налобные фонари, я вижу облачка пара от своего дыхания.

Лес на рассвете может показаться самым тихим местом на Земле. Но и в нем то здесь, то там проскакивают искры звуков. Как бесконечное множество звезд в небе дает представление об обширности космоса, так и звуки, издаваемые земными живыми существами, позволяют прочувствовать всю глубь тишины между трелями лягушек и насекомых, пока еще не запели птицы. Легкий шепоток и громогласные заявления, приветствия, восклицания – все живое начинает свои ежедневные переговоры. Тишина – это не отсутствие звука. Это отсутствие шума. Есть немало причин полюбить магию молчаливых интерлюдий. Но под всеми причинами залегает первозданная, глубинная музыка темной бархатной тишины. Рассвет – это песня, заставляющая смолкать другие песни. В глухом, удаленном уголке планеты, подобном здешнему лесу, магию все еще можно уловить, почувствовать. За пределами этого неумолимо сжимающегося пятачка первозданности один вид животных умудрился заполнить шумом все промежутки между нотами. И, несмотря ни на что, меня ободряет мысль, что в минуты, когда рассвет, дрогнув ресницами, открывает глаза по всей планете, все тот же вечный хор птичьих и обезьяньих голосов приветствует наступление нового утра.

Высоко в кронах деревьев утро уже настало. А здесь, на нижнем ярусе леса, ночь не спешит уходить. В кронах уже проносится, как гимнаст на трапеции, первый шимпанзе, а рядом с моим лицом, прошуршав крыльями, мелькает летучая мышь. Солнце поднимается над горизонтом все выше, и его свет постепенно просачивается вглубь леса, пронизывая его как морскую толщу. Тропическое светило уже начинает припекать верхнюю часть лесного полога, а мы все так же шагаем в стылой густой тени подлеска, словно оказавшись в холодном бассейне.

Под зеленовато-голубым небом мира, едва начинающего открывать глаза, мы спешим к водопоям. Кэт и Кизза установили вокруг наиболее посещаемых водоемов несколько автоматических камер-видеоловушек, чтобы получить портреты скрытных и неуловимых самок. Нас наверняка ждут сюрпризы.

Как выясняется, видеоловушки Кэт записали изображения трех самок, которых она вообще никогда не встречала. Некоторые шимпанзе, как, например, Лотти, перемещаются вместе с социальным ядром группы, которую мы встречаем каждый день. Другие же, хоть и остаются членами того же сообщества, держатся на удалении от него месяцами, а то и годами подряд. Может, они интроверты, предпочитающие ограничиваться компанией собственных детей и одного-двух близких друзей, а может, им просто внушает отвращение одержимость самцов борьбой за иерархию и чересчур беспокойная жизнь в обществе. Складывается впечатление, что некоторые из этих шимпанзе, наделенных большей свободой, выбирают образ жизни согласно личным предпочтениям. «Глэдис не показывалась несколько лет, – рассказывает Кэт. – А потом вдруг взяла и появилась с двухлетним детенышем. Вирунгу мы видим только раз в четыре года, когда у нее наступает эструс. Она приходит, беременеет и снова исчезает на годы».

Беременность длится восемь месяцев. Поскольку голова детеныша меньше, чем у человеческого новорожденного, а таз шимпанзе не приспособлен для прямохождения, роды для этих обезьян – процесс хоть и не самый комфортный, но не мучительный. Мать принимает новорожденного в собственные руки, перекусывает пуповину, выталкивает плаценту. Эту плаценту она либо съедает (иногда на пару с кем-нибудь), либо прикапывает под листьями. Новорожденный, такой же беспомощный, как у человека, первые пару месяцев неотделим от матери. Исследование мира, игры, социализация – все это начинается примерно в трехмесячном возрасте под самым пристальным присмотром родительницы. Детеныши сосут молоко около пяти лет, остаются с матерями лет десять и отделяются от них только тогда, когда научаются не отставать от взрослых при перемещениях на дальние дистанции. К полностью самостоятельной жизни они переходят, когда им исполняется около 15 лет. Самки обычно приносят потомство каждые пять лет. Менопаузы у шимпанзе нет, самки могут рожать и в 40, и в 50 лет, что в целом является предельным для них возрастом[254].

Самки, готовые родить или носящие новорожденного детеныша, на этот деликатный период обычно удаляются от общества, поскольку крохотный, уязвимый малыш рискует пострадать от чрезмерно пылкого интереса к нему других членов группы.

«Для шимпанзе новый детеныш – это что-то совершенно особенное, – говорит Кэт с довольной улыбкой. – Появление каждого малыша пробуждает огромный интерес в сообществе шимпанзе». Когда Кэт только начинала работать здесь, детеныши рождались редко. «И все шимпанзе так возбуждались при виде каждого маленького! Для нас это тоже всякий раз был невероятный праздник». – «И?..» – «А потом начали случаться всякие плохие вещи».

В Сонсо произошло несколько детоубийств, в Вайбира – одно. Подобного не случалось целое десятилетие, а потом вдруг – сразу несколько случаев подряд. Редкие и притом непредсказуемые мрачные детоубийственные импульсы (обычно возникающие у самцов) вполне объясняют, почему многие самки уходят в продолжительный «декретный отпуск». Детеныш возрастом меньше недели, чья мать долго жила отдельно или только что вернулась после продолжительного отсутствия, больше всего подвержен опасности. Чрезмерный, несдерживаемый энтузиазм сородичей создает дополнительные риски. Каждый хочет коснуться малыша, подержать его. Некоторые шимпанзе радуются его появлению с излишней буйностью. Охваченные страстным любопытством, они могут слишком резко дернуть, слишком сильно ткнуть и при этом случайно покалечить его. Но бывает и так, что какой-нибудь самец нарочно бьет детеныша головой о дерево – с явным намерением убить.

У некоторых других животных, например у львов, медведей и даже кое у кого из беличьих, приходящий со стороны самец-чужак может убивать местных детенышей (у волков, однако, если в стае есть детеныши, новые самцы усыновляют их)[255]. Отличие шимпанзе в том, что даже самец, знающий самку на протяжении 20 лет, может взять и убить ее ребенка. Насилие, исходящее изнутри сообщества, – вот необычное качество шимпанзе. Люди – еще один вид крупных приматов, способный на убийство, в том числе детоубийство, и жестокое насилие по отношению к членам собственного сообщества.

По-видимому, у шимпанзе больше всего детоубийств приходится на самцов, поднимающихся на верхние ступени иерархи. Никто не знает, в чем тут дело – то ли просто в импульсивности, то ли в вымещении недовольства. К счастью, такие убийства случаются довольно редко. Но Кэт не понаслышке знает, что, когда подобная трагедия происходит, она воспринимается очень болезненно и не отпускает долгое время.

«Теперь, когда рождается новый детеныш, – говорит она, – моя первая реакция – это страх: все ли с ним будет в порядке? И только когда малыш дорастает до шести или восьми месяцев и я вижу, как он играет со старшими самцами, то могу наконец вздохнуть с облегчением: "Окей, все в порядке. Теперь пора дать ему имя"».

Этим утром Бена и Талискера – «взрослых парней», как называет их Кэт, – не оказалось в первой встретившейся нам группе. И теперь Макаллан, которому всего 20, изображает из себя неистового самца, хватая то одну, то другую ветку или деревяшку и таская по земле. Правда, делает он это без лишнего шума. С одной стороны, ему хочется произвести впечатление на тех, кто на него смотрит, с другой – он вовсе не желает разозлить Бена.

Демонстрации Макаллана пугают Сэма, который на год моложе его; он тут же разворачивается и удирает на дерево.

Зато Лафройг, который младше Макаллана на целых пять лет, начинает собственную демонстрацию, и получается, что оба они выступают друг перед другом. Правда, Лафройг ведет себя очень осторожно, делая вид, что развлекается сам по себе, и всячески избегая прямого столкновения с Макалланом.

Так медленно, годами закипает котел властных амбиций шимпанзе.

Выступления самцов вызывают беспокойство у самок, которые до сих пор спокойно отдыхали и кормились. Когда Лафройг обращает свои демонстрации на одну из них, она испуганно кричит.

На эти крики внезапно с шумом и треском прибегает Бен – показать всем, кто тут настоящий хозяин. И вот он уже на полной скорости гоняет Макаллана по земле и по деревьям. Бен явно настроен серьезно, и, когда они оба скрываются в подлеске, вопли Макаллана слышны даже с расстояния в добрую сотню метров.

Крупные самцы, которые мирно играли с молодняком, вдруг резко прогоняют раскричавшихся детенышей. Матери кидаются разбирать детей. Кругом крик, визг, беготня, прыжки по стволам – одним словом, полнейший хаос.

А с чего все началось? Всего-навсего с того, что Макаллан решил немного повыступать.

Легко сказать: «Всего-навсего». Но для шимпанзе это важное дело. А для самцов – самое важное.

Бен возвращается бегом, демонстрируя направо и налево свое верховенство – крича, прыгая со ствола на ствол, сотрясая ветки, носясь кругами по земле. От его бурного выступления еще кто-то из зрителей скрывается на деревьях с взволнованным уханьем и вскриками.

Наконец, вполне довольный собой, Бен успокаивается и с царственным видом усаживается.

Где-то неподалеку, но не видно, где, слышится громкая перебранка. Затем с криком прибегает Джеральд и протягивает руку Бену. Бен хватает ее, словно собираясь пожать. Это приветствие означает: «Между нами все в порядке». Бен тут же поднимает собственную руку, и они приступают к грумингу.

Сказать по правде, происходящее действует мне на нервы. Эти требования самцов, чтобы все кругом признавали их статус, устрашающие крики, подчиненное ворчание, самки и молодняк, все время попадающие под перекрестный огонь чужого честолюбия, высокоранговые самцы, болезненно озабоченные сохранностью своего положения… Все это сильно меня раздражает. Не просто пустая трата общего времени, а самая настоящая тирания.

«Они сами усложняют себе жизнь гораздо больше необходимого», – отваживаюсь высказаться я. «Да уж», – вздыхает Кэт. «Это похоже на жизнь в банде», – говорю я.

«Скорее, на мафию», – предлагает свой вариант Кэт.

Жизнь большинства шимпанзе полна неистовых желаний и стремлений. Они легко идут на то, чтобы поднять в своем зеленом море спокойствия штормовые волны. Даже самое безмятежное мгновение может враз обернуться всеобщим буйством.

В сущности, все проблемы, которые шимпанзе себе создают, вызваны агрессией самцов, одержимых собственным статусом. Бьющиеся в социальной сети навязанных амбиций, подавления, насильственного почитания, принуждения, межгрупповой вражды и время от времени убийственной жестокости внутри собственного сообщества, шимпанзе сами становятся своими злейшими врагами.

Птицы и млекопитающие, за которыми мне приходилось наблюдать, защищают свои гнезда, своих партнеров, свои территории. Частые погони, а иногда и схватки – часть их жизни. И это мне понятно. Но ни одно существо, которое я изучал до сих пор, не производило на меня впечатление тщеславного. Так вот, шимпанзе – тщеславны. И это сугубо мужское тщеславие.

Такое поведение хорошо мне знакомо. Легко понять, и по очень многим признакам, что шимпанзе действительно наши ближайшие родичи. Иерархический статус самца шимпанзе достигается, теряется и удерживается за счет угроз и насилия[256]. У шимпанзе, как и у людей, страсти самцов не только приводят к напрасной трате времени для всех и каждого, они лишают всех и каждого возможности проводить время значительно лучше.

Этим шимпанзе не просто напоминают мне людей. Что значительно хуже, они напоминают вполне определенных знакомых мне людей. Утомительная и притом смехотворная тяга к доминированию, которую я наблюдаю у самцов шимпанзе, только подчеркивает утомительную и смехотворную одержимость доминированием у очень многих мужчин. И управляет этим тестостерон. Демонстрация мужественности ради мужественности, присущая самцам шимпанзе, делает их – и всех остальных тоже – жертвами мужских гормонов.

Тестостерон, окситоцин[257] и кортизон – вот три основных гормона, участвующих в создании настроения и мотивации. Они помогают управлять агрессией, привязанностью и стрессом. У очень многих животных эту сферу контролируют те же самые гормоны. Они есть у шимпанзе. Они есть и у нас. Вот почему мы так легко распознаем у представителей других видов побуждения и эмоции, похожие на наши собственные. Нам знакомы те же чувства. Проблема же – и у шимпанзе, и у людей – в том, как эти чувства выражаются.

Худший случай насилия, который пришлось наблюдать Кэт, произошел с участием старого самца по имени Дуэйн. Он всегда был неплохим стратегом. И когда со временем ему пришлось уступить свой ранг альфы другому самцу, его сексуальная стратегия изменилась. Утратив монополию на связи с самками, он начал надолго уводить их из группы. У шимпанзе это называют «временным сожительством». Подобную стратегию можно обозначить как «если я не способен получить привилегированный доступ к самкам за счет доминирования над всем сообществом, я получу доступ к одной самке зараз, доминируя над ней и скрывая ее от группы».

Такой «временный брак» может начинаться, как только самка войдет в эструс, за неделю до овуляции. Дуэйн до этого уже удалялся для сожительства со зрелой, опытной самкой. Когда он впервые предложил ей уйти с ним из группы, она не отреагировала. Он продемонстрировал некоторую агрессию, и она подчинилась, вероятно чувствуя, что ее принудили.

Вскоре Дуэйн начал звать за собой более молодую самку по имени Лола. Она отреагировала на это как на приглашение к сексу и встала в позу, принятую при копуляции, но Дуэйн спариваться не пожелал. В тот момент ему нужен был вовсе не секс. Он хотел, чтобы она ушла вместе с ним. Сигналы, означающие приглашение к сексу и приглашение к «временному сожительству», довольно похожи: то же самое разрывание зубами листьев и сотрясение веток, только без эрекции.

Лола, похоже, не понимала, чего от нее хотят. Она подходила к нему, подставлялась, он отказывался спариваться, и она снова уходила к остальным. Разочарованный, Дуэйн становился все злее. Он снова приглашал, она снова подставлялась, он опять не желал спариваться. И она опять уходила. Дуэйн вел себя еще более агрессивно. Такое взаимное непонимание продолжалось несколько дней.

В конце концов ситуация вышла из-под контроля. Дождавшись, пока другие самцы будут достаточно далеко, чтобы не слышать криков Лолы, Дуэйн напал на нее.

«Он избил ее просто страшно, – с видимой болью вспоминает Кэт. – Она пыталась прикрываться мной, как щитом. Но мы не должны вмешиваться в их поведение. Я и не вмешивалась, но слезы так и текли у меня по лицу». Лола взобралась на дерево. Дуэйн не отставал. И там, на четырехметровой высоте, он взял и сбросил Лолу с дерева. «То, что он сделал, совершенно ужасно», – говорит Кэт. Когда наконец набежали другие самцы, Дуэйн просто удрал.

«В тот вечер мы извели чуть ли не весь запас виски, что у нас был», – признается Кэт.

К утру Лола умерла.

Если следовать логике генетики и эволюции, то в том, чтобы самец убивал взрослую самку, нет никакого смысла. Но сложный разум способен на ошибки в коммуникации, которые приводят к разочарованию. Сложный разум – возможно, только сложный разум – способен становиться иррациональным. Объяснение случившегося кажется чудовищным: самка, отказавшаяся стать наложницей Дуэйна, потеряла для него всякую ценность, и он счел, что нет ничего плохого в том, чтобы дать выход убийственному гневу.

«И что, они когда-нибудь ужасали тебя?» – спрашиваю я Кэт. «Возможно, мне помогло то, что я успела познакомиться с ними до этого… – колеблется она, нервно посмеиваясь. – Ха… до того, как они стали такими злыми[258]. Знаешь, серьезно, к тому времени, как начались все эти ужасы, я в душе уже очень прикипела к шимпанзе, так что, несмотря ни на что, я все еще здесь, – она умолкает ненадолго, потом добавляет: – Мне кажется, это примерно то же самое, что и с семьей: ты ведь не выбираешь себе родственников. Они такие, какие есть. И ты любишь их, несмотря на их пороки и недостатки. Шимпанзе для меня вроде семьи. Я собираюсь провести с ними всю оставшуюся жизнь. В этом есть и хорошее, и плохое. В смысле… – Кэт молчит, подбирая слова, чтобы выразить свои чувства. – Конечно, здесь, в лесу, бывают скверные времена. Но когда все идет хорошо, то это действительно здорово».

Разумеется, самцы шимпанзе – не единственные крупные приматы, которые в редких случаях принуждают самку к сожительству или даже убивают ее. Шимпанзе ужасают и умиляют нас, потому что мы отчасти узнаем в них самих себя. Мы видим в них отклики собственных страстей, и именно этим они так зачаровывают нас, что мы просто не в силах отвести взгляд. Причина, почему порой, наблюдая за шимпанзе, мы испытываем колоссальный дискомфорт, кроется в их мучительном сходстве с нами. То, что мы видим в них плохого, пугает нас, потому что отзывается слишком близко в нас самих; из-за этого мы как будто чувствуем себя слегка виноватыми. Мы очень похожи, мы не в силах отстраниться и не ощущать сопричастности.

История шимпанзе весьма для нас поучительна. Но не только родство с ними – их честность тоже вынуждает нас нервничать. Мы склонны отрицать темные, нелестные для нас стороны своей натуры. Шимпанзе ничего не отрицают. Они такие, какие есть, без прикрас и умолчаний. Шимпанзе грубые, несовершенные, порой бесчувственные. Впрочем, как и многие люди. Фридрих Великий писал в 1759 году: «В каждом человеке заключен дикий зверь. Большинство людей не знают, как сдержать его, и, не скованные страхом закона, дают ему полную волю».

Насилие внутри сообщества – определяющая особенность жизни шимпанзе. Мы делим с ними эту аномальную черту. Шимпанзе и люди – единственные приматы, наделенные таким набором качеств, как умение изготавливать орудия труда, охотиться группами, затевать войны между сообществами и иногда убивать членов собственной социальной группы, которых они хорошо знают.

Косатки, кашалоты, слоны и волки демонстрируют нам вершины животной мощи, военного искусства и интеллекта. Но они не убивают своих[259]. Группы существуют, потому что все их члены получают выгоду от сотрудничества в добывании пищи, выращивании детенышей и защите от врагов. Но когда шимпанзе вступает в альянс с другим шимпанзе, подоплека такого объединения всегда одна: чтобы кто-то победил в сообществе, кто-то другой должен потерпеть поражение. В этом отношении разница между другими животными и шимпанзе примерно такая же, как между музыкальными ансамблями и спортивными командами: в одной системе выигрывают все, в другой – кто-то должен проиграть.

Почему же шимпанзе не могут просто быть милыми и добрыми? И почему не можем мы? Потому что мы – не бонобо. Нам просто не повезло. Биологически мы так же близки к бонобо, как и к шимпанзе. Шимпанзе, людей и бонобо отчасти роднит сходство разумной деятельности, да и многие страхи, стремления и эмоции у нас практически одинаковы. Но у бонобо высшую ступень иерархии всегда занимает самка. И доминирование самок кардинально отличает этот вид от других, потому что оно проявляется принципиально по-иному, нежели доминирование самцов. У бонобо глубинное внутреннее побуждение к установлению и поддержанию мира оказывается значительно сильнее, чем у шимпанзе и людей. В головном мозге бонобо зоны, ответственные за восприятие стресса у других особей, и зоны, подавляющие агрессивные импульсы, заметно увеличены[260]. «По всей видимости, мозг бонобо обладает наибольшей способностью к эмпатии по сравнению со всеми прочими гоминидами, включая нас», – пишет Франс де Вааль[261].

Самки бонобо заключают союзы, чтобы держать под контролем агрессию самцов и предупреждать вспышки насилия. Среди бонобо драки случаются редко; об убийствах вообще никто никогда не слышал. В отличие от них, самцы шимпанзе вступают в союзы и поддерживают доминирование за счет страха. Самцы шимпанзе прибегают к насилию, утверждая свое право на секс; самки бонобо прибегают к сексу, чтобы сдерживать насилие. Шимпанзе разрешают сексуальные конфликты силой. Бонобо разрешают споры за власть сексом. У шимпанзе сексуальные сношения ограничиваются единственной позой и в основном единственной целью; бонобо не видели таких гениталий, которые бы им не понравились. Бонобо привечают чужаков и заигрывают с ними, флиртуют, а не дерутся, занимаются любовью, а не войной. В экспериментальных исследованиях бонобо отпирали двери, чтобы поесть вместе с незнакомцами, даже если при этом чужая группа превосходила их по числу особей[262]. Ни один шимпанзе так бы не поступил. Шимпанзе боятся чужаков и атакуют их. А бонобо готовы впустить их в помещение, заполненное пищей, даже если сами не могут туда попасть.

Считается, что у бонобо мир достигается тремя путями: низким уровнем насилия между самцами, между представителями разных полов и между сообществами[263]. Единственный человек на свете, который занимался изучением как диких шимпанзе, так и бонобо, Такеси Фуруити, отметил, что различия между ними поразительны. «У бонобо все всегда мирно и спокойно, – говорил он. – Когда я вижу бонобо, мне кажется, что они наслаждаются жизнью»[264].

Бонобо, живущие под предводительством альфа-самок, очень неплохо себя чувствуют. Почему же у шимпанзе альфами становятся самцы? Никто не скажет с уверенностью, почему каждый вид живет именно так, а не иначе. Возможно, исчерпывающий ответ на этот вопрос не так уж прост. Или не так уж сложен, хотя бы отчасти: у шимпанзе альфами становятся самцы, потому что так получилось. Не исключено, что агрессивность самцов породила самоподдерживающуюся систему, отойти от которой шимпанзе уже просто не в силах[265]. У бонобо такой системы нет. У горилл тоже нет. И у орангутанов.

Гориллы живут небольшими семьями с одним взрослым самцом. Разные группы горилл осваивают одну и ту же территорию, просто избегая друг друга. Орангутаны обычно вообще занимаются каждый своими делами в относительном одиночестве. По сравнению с гориллами, бонобо и орангутанами мы, люди, более социально агрессивны, более жестоки, более тщеславны, более склонны к интригам и политике, более подвержены иррациональным побуждениям и легче идем на обострение конфликтов из-за одних только эмоций.

Мы не похожи на человекообразных обезьян вообще. Мы похожи лишь на шимпанзе. Это они только и думают, что о доминировании и статусе в собственной группе; и мы тоже думаем только о доминировании и статусе. Шимпанзе притесняют членов своей группы; мы тоже притесняем членов своей группы. Самцы шимпанзе могут выступать против своих друзей и бить сексуальных партнеров; человеческие мужчины тоже способны на такое. Шимпанзе и люди – единственные два вида гоминид, у которых общение со знакомыми и родственными самцами может быть опасным. То, что представители одного пола часто совершают смертельно опасное насилие над членами своего же сообщества, ставит шимпанзе и людей на очень особое место среди других социальных животных. Шимпанзе не создают для себя безопасной обстановки; они создают полный стрессов и напряжений, перегруженный интригами и конфликтами социальный мир – и живут в нем. Собственно, то же самое делаем и мы. Подобный поведенческий уклад существует только у шимпанзе и у людей[266].

Да, мы часто привечаем чужаков и помогаем им, но еще чаще мы боимся их и причиняем им вред. Мы наиболее дружелюбно настроены к тем, кто разделяет нашу групповую идентичность, и в то же время с навязчивой одержимостью подчеркиваем межгрупповые различия флагами, эмблемами команд и клубов, вычурными головными уборами, специальными песнями и т. п. Пожалуй, самые важные для нас открытия, на которые могли бы пролить свет шимпанзе, заключаются отнюдь не в том, «как люди приобрели умение пользоваться орудиями труда» или «как возникла человеческая речь»; именно шимпанзе скрывают загадку происхождения человеческой иррациональности, склонности к групповой истерии и властному политическому лидерству.

Все человекообразные обезьяны узнают себя в зеркале. Сумеем ли мы узнать свое отражение в рутинности непрестанного насилия и жестокости шимпанзе? Разве они обязаны жить всю свою жизнь в условиях постоянного стресса, который сами же и создают? Другие виды доказывают, что это совсем не обязательно. И нам тоже не обязательно. Но все-таки мы живем именно так.

Разумеется, многие люди научаются контролировать свои импульсы, а некоторые, честь им и хвала, даже трудятся над созданием лучшего мира. И это тоже многое говорит о том, какие мы есть. Но если взглянуть на то, что мы творим с остальной частью живого мира и – слишком уж часто – с другими людьми, то станет ясно, что по большей части нами руководят отнюдь не лучшие свойства нашей натуры. Вот почему у нас вечно столько проблем.

Почему же и для шимпанзе, и для нас все сложилось так неудачно? Ведь могло бы получиться куда лучше. Другие существа доказывают нам это на собственном примере. Все прочие человекообразные обезьяны плюс слоны и волки, косатки и кашалоты, лемуры, гиены – все они указывают нам путь, как стать лучшими людьми. Их выводы просты: совсем не обязательно злобствовать по отношению к тем, кто рядом с тобой, кого ты знаешь как членов своего сообщества. Проявлять доброту и поддержку тоже можно, это работает.

Как мы уже обсуждали, у слонов, косаток и некоторых других животных статус является атрибутом зрелости; его обретение происходит ненасильственно, без низложения предыдущего обладателя. Особи занимают высшие ступени иерархии благодаря мудрости, которой набираются с прожитыми годами, потому что их знания обладают большой ценностью. Многие из этих видов живут – как, например, бонобо – в группах, которыми управляют самки. В их сообществах особый упор делается на социальную поддержку. У самых разных животных (включая человека) самки превосходят самцов в умении утешать и успокаивать, если происходит что-то плохое[267].

Но хотя другие виды наглядно демонстрируют нам, что есть иные – лучшие, создающие меньше стрессов, не такие обсессивно-компульсивные – способы достижения лидерской позиции в группе, шимпанзе продолжают действовать так, как привыкли. И из сказанного следует извлечь урок тем из нас, кто хотел бы исключить людей из этого ряда. Наша неспособность победить насилие и жестокость чрезвычайно разочаровывает. Но нам хотя бы хватает ума признать, что такая проблема существует. И в этом признании кроется наша вечная надежда. Шимпанзе, по-видимому, заперли сами себя в ловушке социального уклада, где уровень насилия значительно превышает необходимый. И вот вопрос, адресованный нам: что держит их в этой западне? И что держит нас?

Подошел к концу еще один нелегкий день, когда мы с трудом продирались сквозь густые заросли следом за шимпанзе, то и дело вынужденно опускаясь на четвереньки. Сейчас мы шагаем в сторону закатного солнца, глядя, как постепенно удлиняются тени вокруг. Дорога назад, к лагерю, предстоит долгая, и у нас достаточно времени, чтобы поговорить.

«Так почему же?» – спрашиваю я Кэт. Я имею в виду: почему шимпанзе такие жестокие? Почему они так навязчиво озабочены статусом, продвижением по иерархической лестнице, преимуществами альфа-самца? Почему другие виды нашли более мирные способы существования, а шимпанзе так много злобствуют? Я рассказываю Кэт, что, ежедневно наблюдая за ними не первую неделю, заметил: шимпанзе, как и люди, все время портят жизнь окружающим, сами порождая вспышки жестокости и насилия, которых другие виды гоминид обычно избегают.

«Ты согласна?» – спрашиваю я, весьма довольный собственной проницательностью.

Нет, она не согласна.

«Боюсь, у тебя сложилось немного искаженное представление об агрессивности самцов», – дипломатично замечает она. По ее словам, я слишком уж суров – и по отношению к людям, и по отношению к шимпанзе.

«Жизнь шимпанзе далеко не ограничивается тем, что ты наблюдал», – сообщает Кэт. Она объясняет, что все дело в сухом сезоне. Деревья обильно усыпаны плодами, поэтому шимпанзе проводят больше времени, чем обычно, в многочисленных группах. Чем крупнее группа, тем активнее в ней взаимодействия, выше возбудимость, больше самок в эструсе. «Больше еды – больше активности», – резюмирует Кэт. В сезон дождей пищи в лесу меньше, и она больше рассеяна. Тогда шимпанзе тоже разбредаются, держась маленькими группами. И жизнь становится значительно спокойнее.

Еще, говорит она, мы все это время следовали за самцами. Самцы стремятся к другим самцам, и они же являются основными возмутителями спокойствия. Если бы мы наблюдали за самками, то увидели бы, что их жизнь протекает значительно более мирно.

Вот из-за этого у меня и сложилось впечатление, которое раз за разом укрепляли шимпанзе, что самцы помыкают другими за счет таких созданных тестостероном преимуществ, как крупные размеры и повышенная агрессивность. Как оказалось, впечатление это настолько неполное, что главным образом и неверное. Большинство самцов на самом деле никогда и ничем особенно не управляют. А самцу, заполучившему «руководящий пост», приходится столько беспокоиться об угрозах его статусу со стороны других, что из-за этого он сам оказывается в ущемленном состоянии. Одним словом, многие предполагаемые преимущества того, кому «повезло» родиться самцом, в значительной мере иллюзорны.

Верхнюю ступень иерархии у шимпанзе всегда занимает самец, и в течение того времени, пока он удерживает ее, он становится отцом большинства детенышей. По мнению многих биологов, максимальное увеличение численности потомства «выгодно» для особи. Но это с какой стороны посмотреть. Да, для того, кто родился самцом, достижение высокого ранга дает преимущества в размножении. Но далеко не все самцы получают возможность воспользоваться преимуществами, иногда не такими уж и существенными, которые достаются им вместе со всеми стрессами и порой фатальными последствиями борьбы за власть и поддержание собственной позиции.

Так что есть еще один «еретический» способ взглянуть на то, что создание потомства, необходимое для пополнения генофонда и воспроизводства вида, может ставить особь в персонально невыгодное положение, в особенности если это самец. Одержимые статусом, большинство самцов шимпанзе страдают от последствий своих нездоровых притязаний. Среди детенышей самцы чаще, чем самки, гибнут от нападений взрослых самцов. Самцы больше рискуют получить смертельную травму – хоть в драке за доминирование с представителем своего же сообщества, бок о бок с которым они жили десятилетиями, хоть в схватках за территорию.

В сообществе Вайбира сейчас насчитывается невероятно большое число взрослых самцов – три десятка. Это означает, что каждый отдельный самец Вайбира имеет очень невысокие шансы достичь высшей или близкой к ней иерархической ступени, пребывание на которой в любом случае продлится всего несколько лет. И хотя те редкие особи, которые сумеют стать альфа-самцами, за время своего верховенства произведут на свет больше потомков, чем любой другой отдельный самец в группе, их преимущество все же не является монополией. В некоторых популяциях альфы становятся отцами лишь трети всех детенышей[268].

По сравнению с самцами в целом самки заметно выигрывают. Большинство самцов имеют небольшое число детей, а то и вовсе не имеют ни одного. Взрослые же самки, как правило, становятся матерями. «Наибольшее число детенышей, которое может произвести на свет здешний отец, – это семь-восемь, – говорит Кэт. – Но в этой группе были самки, которые рожали по семь детенышей, а Калема из Сонсо даже восемь – больше, чем любая другая известная самка шимпанзе во всей Восточной Африке. Так что если говорить о числе потомков, то не думаю, что даже высокоранговый самец оказывается в более выгодном положении по сравнению с любой взрослой самкой». Иными словами, в большинстве случаев родиться самцом – отнюдь не преимущество.

Союзнические узы, скрепляющие самцов шимпанзе, часто имеют конкурентную подоплеку. «Друзья» могут быть и близкими соратниками, и подлыми интриганами, а зачастую и теми и другими одновременно. Мы иногда называем таких «заклятыми друзьями».

«Самцы могут относиться друг к другу с невероятным дружелюбием, во всем поддерживать приятеля, неразлучно держаться вместе и в целом демонстрировать полную гармонию, – пишет приматолог Вернон Рейнольдс, первым начавший наблюдать за шимпанзе Будонго еще в 1990-х годах. – Небольшие ссоры тут же улаживаются… Но если вдруг случается какая-то действительно серьезная беда, то для агрессивности шимпанзе как будто вообще нет никаких пределов»[269].

Для сообщества шимпанзе нормально, чтобы взрослые самки заметно превосходили числом взрослых самцов, поскольку смертность последних гораздо выше, в основном из-за воспаления ран, полученных в драках. Именно так обстоят дела в Сонсо, где на каждого самца приходится примерно две самки. Но Вайбира, по словам Кэт, «принципиально отличается: тут, куда ни глянь, одни мальчишки». В сообществе Вайбира соотношение взрослых самцов и самок составляет где-то один к одному, всего примерно по 30 особей тех и других. Можно подумать, что при таком множестве самцов драки тоже должны возникать значительно чаще. На самом деле все наоборот.

«Поскольку здесь так много здоровых ребят, затевать драки очень рискованно, – объясняет Кэт. – Так что в Вайбира больше руководствуются девизом "действуй словами, а не кулаками"». У здешних самцов, как отмечает она, жизнь в значительно большей мере «наполнена жестами». Если у какой-то из самок Вайбира начинается эструс, все самцы собираются вокруг нее, соперничая друг с другом. Один из них спарится с ней. Затем другой самец потрясет его за руку или немного повычесывает его, а потом отойдет и спарится с той же самкой. «Если бы дело происходило в Сонсо и другой самец отважился бы на попытку спаривания, вспыхнула бы драка. А у шимпанзе Вайбира как будто совсем другой стиль взаимодействий между самцами».

Кэт уже как-то употребляла выражение «стиль руководства». На самом деле мы нечасто используем слово «стиль» применительно к каким-либо существам, кроме человека, но лишь потому, что мы слабо восприимчивы к нечеловеческим образам действий. Стиль – это способ делать что-либо так, чтобы оказывать влияние на происходящее в сообществе. У шимпанзе есть разные стили. Пожалуй, вся культура в целом состоит из стилей. Возможно, склонность шимпанзе Вайбира пользоваться жестами для смягчения потенциальной агрессии – не только следствие высокой доли самцов в сообществе, но отчасти и ее причина.

Тем не менее я вижу, что в жизни шимпанзе есть определенная ирония. Все выглядит так, будто самцы как один должны стремиться занять высший ранг в иерархии, однако выгоды от его обретения в значительной мере иллюзорны. Все выглядит так, будто самцы с их буйными демонстрациями одержимы статусом[270], но при этом некоторые из них, не привлекая к себе особенного внимания, выбирают более мирное существование и не лезут в политику. Все выглядит так, будто самцы проявляют избыточную агрессивность, но именно здесь, в Вайбира, особенно высокий потенциал для избыточной агрессии, возникший из-за необычно большого числа взрослых самцов, судя по всему, привел к своего рода культурной аккомодации – сдерживанию агрессии, которое позволяет избежать насилия и сохранить мир.

Мир

Глава четвертая

Мой нью-йоркский кабинет расположен в доме на Лонг-Айленде, который стоит там с 1730 года. В те времена, когда его только построили, европейцы толком и знать не знали, что на свете существуют создания, которых мы сегодня обычно называем человекообразными обезьянами, – такие крупные бесхвостые приматы, как шимпанзе, гориллы, орангутаны и бонобо[271]. Давным-давно, в 470 году до нашей эры, жители Карфагена сообщали о мохнатых существах, которые швырялись в них камнями в тех краях, где сегодня находится Сьерра-Леоне. Несколькими столетиями позже, примерно в 145 году до нашей эры, в Карфагенском храме появились изображения «сатиров» с верхнего течения Нила, напоминающих шимпанзе. В 1598 году португальцы отметили животных, которые предположительно являлись шимпанзе, в тех областях, где сейчас находятся Конго и Ангола. В 1641 году голландский анатом Николас Тульп описал какую-то из крупных обезьян.

Только в 1739 году французский художник Луи Жерар Скотен впервые нарисовал шимпанзе, изобразив его довольно похоже. В 1740 году Жорж Бюффон получил живой экземпляр неизвестного вида и дал ему следующее описание: «Обезьяна, ростом и силой не уступающая Человеку, и столь же пылко любящая женщин… обезьяна, способная носить оружие, использовать камни для нападения и дубины для самозащиты… обладающая своего рода лицом, чертами схожим с лицом Человека». В очередном издании своей «Системы природы» (Systema Naturae), вышедшем в 1758 году, Карл фон Линней включил в нее существо, которому дал название Satyrus tulpii – шимпанзе. (Современное научное название, Pan troglodytes, не слишком лестное: Пан был мохноногим греческим богом, а троглодитами со времен Аристотеля и Геродота называли некую мифическую расу пещерных жителей.) В 1860-х годах ученые вроде Томаса Генри Гексли и Чарльза Дарвина постулировали, что человек и человекообразные обезьяны связаны близким родством.

В начале 1900-х Вольфганг Кёлер, изучавший поведение шимпанзе в неволе, подвесил на недосягаемой для них высоте связку бананов, а также снабдил их несколькими ящиками и палками. Он описал посетившее их озарение, когда они сообразили, что могут поставить ящики один на другой, а потом сбить бананы палкой. В 1933 году бонобо признали самостоятельным видом. В 1930-х годах было проведено первое непродолжительное изучение поведения диких шимпанзе. В 1961 году Соединенные Штаты взяли четырехлетнего шимпанзе родом из Камеруна – охотники поймали его, вероятно убив мать, – и запустили в космическом корабле на орбиту.

К тому времени эра поведенческих и медицинских лабораторных экспериментов была уже в разгаре. Но только в 1964 году, с появлением в научной печати подробных отчетов Джейн Гудолл, мир понемногу начал получать представление о том, кто же такие шимпанзе и как они живут. В 1960 и 1963 годах соответственно Джейн и японский ученый Тосисада Нисида предприняли первые два долговременных исследования диких шимпанзе; оба они работали в Танзании, в районе озера Танганьика. В 1967 году анализ белков крови доказал, что африканские человекообразные обезьяны – ближайшие современные родственники человека. Многие люди сочли очевидные признаки сходства неубедительными и потребовали более надежных доказательств. А многие другие не приняли никаких доказательств.

Тот простой факт, сообщенный Джейн Гудолл, что восточноафриканские шимпанзе используют палочки для извлечения термитов, совершенно потряс людские представления о человеческой исключительности. Ведь прежде «способность изготавливать орудия труда» считалась, по сути, нашим определением. Но на самом деле о том, что шимпанзе используют орудия, было известно более столетия назад – просто эту новость почему-то проглядели. В 1844 году миссионер, трудившийся в Либерии, сообщал, что дикие шимпанзе колют орехи «камнями, в точности тем способом, как это делают люди»[272]. Не кто иной, как Чарльз Дарвин, писал: «Много раз было говорено, что ни одно из животных не употребляет каких бы то ни было орудий; между тем шимпанзе в естественном состоянии разбивает камнем один из туземных плодов, похожий на грецкий орех»[273]. Но даже и его упоминание было забыто.

Заново открытая Гудолл способность шимпанзе использовать орудия, привлекшая внимание миллионов читателей и зрителей National Geographic, наконец достигла человеческих умов. Наставник Гудолл, Луис Лики, придал ее открытию еще большую значимость, бросив во всеуслышание слова, потрясшие все основы: «Теперь нам придется либо дать новое определение тому, что такое "орудие" и кто такой "человек", либо согласиться, что шимпанзе – человек»[274].

Радикальное высказывание Лики оказалось на редкость открытым и непредвзятым, но в то же время – наивным, ведь теперь нам уже известно о множестве самых разных животных, умеющих создавать и использовать орудия труда[275]: среди них и обезьяны, и каланы, и губаны, не говоря уже о птицах, которые с помощью камней разбивают орехи, моллюсков и яйца с крепкой скорлупой; цапли, привлекающие рыбу приманкой; ткачики и попугаи, вытаскивающие насекомых из укрытий с помощью палочек и способные мастерить (в неволе) инструменты вроде грабель для еды или размягчающие твердую пищу водой и наполняющие водой же емкости, чтобы пища всплыла на поверхность и стала досягаемой для клюва. А ведь есть еще дельфины, которые закрывают морду морскими губками, чтобы уберечься от игл и стрекательных щупалец. Есть даже муравьи, которые используют листья или мягкую древесину, чтобы впитывать жидкую пищу, и осы, которые запечатывают свои жертвы в норках, бросая внутрь камешки, а потом подгоняя их плотнее. И это лишь небольшой перечень примеров.

Большинство шимпанзе добывают термитов, выковыривая их с помощью только одного инструмента. Но шимпанзе, обитающие в месте под названием Гуалуго, заготавливают для этой работы набор из двух инструментов – острой палки потолще, чтобы пробить тоннель термитника, и другой, потоньше, чтобы извлекать ею насекомых. В паре мест шимпанзе используют гибкие тонкие веточки, чтобы засовывать их в скопления муравьев-кочевников (потом они стряхивают рассерженных муравьев с веточки, быстро суют их в рот и сразу начинают жевать, пока те не успели начать кусаться). Другие с помощью палок выкапывают из земли клубни. В одной группе из знаменитого танзанийского национального парка Гомбе молодые шимпанзе даже щекочут друг друга палочками.

Еще шимпанзе пользуются инструментами, чтобы добывать мед[276]. Любовь к меду и умение пользоваться инструментами для его добычи – еще две особенности, которые роднят нас с ними. Когда я в возрасте двадцати с небольшим попал в Кению, мой новый друг-масаи Мозес Оле Кипелиан показал мне, как люди его племени извлекают мед из подземных гнезд безжальных пчел-мелипонин. При этом он пользовался двумя инструментами: крепкой заостренной палкой для копания и более тонкой палочкой. Примерно таким же способом шимпанзе в Булинди, недалеко от Будонго, добывают мед безжальных пчел, которые строят соты под землей: сначала они с помощью палки докапываются до самого гнезда, а затем откладывают ее и берут тонкий гибкий «зонд». Чтобы добраться до пчелиных сот в дуплистых ветвях высоких деревьев, охочие до меда шимпанзе последовательно используют целый набор инструментов, среди которых можно различить киянку, бурав, расширитель и столовый прибор. Сначала они крепкой дубинкой пробивают вход в природный улей, затем с помощью тонких палочек добираются до спрятанных в глубине сот, заполненных медом и личинками, а потом уже вскрывают соты и извлекают мед еще более тонкими веточками. У одного дерева исследователи насчитали около сотни подобных орудий.

Как и люди, шимпанзе из разных мест мастерят разные орудия. Так, местные шимпанзе в лесу Будонго – в отличие от всех прочих – не применяют палочки или другие орудия из дерева для добычи пищи. (Правда, один исследователь отметил исключение из этого правила: «Гвереца, которую они гоняли, упала с дерева на землю. Шимпанзе, находившиеся внизу, поймали ее и придавили к земле небольшим деревцем»[277].) Возможно, это связано с тем, что в Будонго всегда хватает плодов. В 2019 году ученые сообщили о разных культурах изготовления орудий и разных обычаях шимпанзе из северной части Демократической Республики Конго[278]. Эти шимпанзе используют длинные, около метра, веточки-зонды для ловли муравьев-кочевников, короткие – для ловли муравьев других разновидностей и безжальных пчел, тонкие палочки для извлечения меда из древесных гнезд и прочные палки для выкапывания подземных пчелиных гнезд. Ударами чем-нибудь тяжелым они разбивают раковины гигантских ахатин, панцири черепах и некоторые термитники, обычно оставляемые без внимания обезьянами из других регионов. А еще они часто сооружают себе спальные гнезда на земле. Итого шимпанзе в Конго изготавливают почти три десятка разных инструментов. А общий набор орудий труда, которыми пользуются шимпанзе в масштабах всего вида, включает разнообразные зонды, молоты, наковальни, дубинки, губки, сиденья из листьев, мухобойки и прочие полезные приспособления[279].

Главное, что в разных местах шимпанзе имеют разные подручные материалы и разную поведенческую культуру. И дело не только в том, что четыре расы шимпанзе населяют разные края. Даже в соседствующих сообществах при совершенно одинаковой растительности шимпанзе в одном из них имеют обыкновение мастерить более длинные и широкие орудия, чем их соседи[280].

После того как Гудолл задокументировала, что шимпанзе используют разнообразные палки в качестве орудий, была заново открыта и способность западноафриканских шимпанзе колоть орехи камнями. «В основании нескольких видов деревьев, роняющих на землю орехи в твердой скорлупе, – писал один из исследователей, – шимпанзе собирались вместе, устраивая настоящие "кузницы"»[281].

По-видимому, привычка колоть орехи камнями существует только у шимпанзе, обитающих в Западной Африке к западу от реки Сассандра-Н'Зо[282]. В тех группах, которые колют орехи, разные культурные особенности, а именно: какие орехи они выбирают, как учатся их колоть и каким инструментом пользуются – варьируют от популяции к популяции. Поэтому принято говорить, что у шимпанзе есть «орехокольные традиции».

Употребление в пищу разных орехов требует различных навыков освобождения их от скорлупы, поскольку и твердость, и форма у них различаются. Шимпанзе, которые используют этот вид пищи, учитывают тип ореха и, исходя из опыта, выбирают подходящий для него инструмент[283]. Для более мягких они используют деревянную дубинку; для более твердых может потребоваться камень. Шимпанзе аккуратно укладывает орех, допустим, в углубление на выступающем из земли корне дерева, а затем бьет по нему дубинкой или камнем. Некоторые прилаживают камень в качестве наковальни. Иногда они подпирают ее третьим камнем, чтобы придать нужный угол наклона. (Наковальни весят 2,5 килограмма; камни, используемые в качестве молота, – около килограмма.) Шимпанзе нужно ударить точно по ореху, иначе тот может отскочить. Приложенная сила тоже должна быть достаточна, чтобы расколоть скорлупу, но не раскрошить ядрышко. В некоторых местах, где камни попадаются редко, шимпанзе переносят их с одной «кузницы» на другую. Если же дерево с орехами расположено слишком далеко, они берут с собой более легкое деревянное «оборудование».

Детеныш наблюдает за тем, каким способом его мать колет орехи, в возрасте от трех до пяти лет. В лесу Таи в Республике Кот-д'Ивуар самки шимпанзе иногда действительно направляют усилия детенышей в обработке орехов, пока у тех не получится все как надо. Но к 10 годам овладевшие этим мастерством особи уже легко разбивают орех всего парой хорошо поставленных ударов «молотка»[284]. Впрочем, некоторые шимпанзе так и не научаются делать это как следует; и тогда они становятся, как говорят исследователи, «прихлебателями, которые выискивают брошенные другими надколотые орехи»[285]. Самки шимпанзе в среднем обучаются пользованию орудиями быстрее и вообще обращаются с ними ловче, чем самцы, поскольку молодые самцы обычно больше озабочены своей социальной жизнью[286].

Ученые выявили около 40 форм поведения, связанного с использованием орудий, которые шимпанзе осваивают культурным путем, обучаясь у других особей[287]; у орангутанов таких форм обнаружено 19. Орангутаны знают толк в собственных орудиях: они используют листья в качестве защиты для рук, салфеток для лица или подушек для сидения; они сооружают защитные навесы над своими гнездами и даже применяют деревянные «изделия» для мастурбации. В неволе некие орангутаны смастерили из проволоки «отмычки» для открывания задвижек на дверях, а потом прятали их, вынуждая сбитых с толку служителей зоопарка ломать голову, как же их подопечным удается раз за разом удирать на свободу[288]. Я сам был свидетелем, как орангутаны в неволе подвешивают собственные гамаки, и наблюдал одну самку, которая непременно облачалась в футболку, прежде чем лечь подремать. А потом я видел, как после пробуждения она отрывала от одежды полоску ткани, продевала ее в деревянные бусины, завязывала узлом концы и водружала самодельный «венец» себе на голову. Смотритель зоопарка клялся, что никто никогда ее такому не учил. В данном случае это не просто умение планировать свои действия и предвидеть результат; это еще и стремление к украшению собственного тела, то есть восприятие себя с элементом эстетики. А вот гориллы используют орудия очень редко. И то же самое можно сказать про диких бонобо, что весьма странно, потому что в неволе они прекрасно пользуются разными инструментами.

Животные появляются на свет, генетически наделенные возможностью реализовывать те или иные формы поведения либо обучаться им, включая и традиции племени. Но не каждый и не везде может освоить что угодно. Хотя восточноафриканские шимпанзе не колют орехи, если переселить их в заповедник, где живут западноафриканские, хорошо владеющие этим искусством, то и первые, наблюдая за вторыми, легко обучаются использовать камни в качестве наковальни и молотка[289]. То есть способность у восточноафриканских шимпанзе имеется. У них нет обычая. Но обычай можно перенять. В том и заключается суть культуры.

Культура позволяет приобретать новые адаптации гораздо быстрее, чем это происходит за счет одних только генетических механизмов, которые проворачиваются с относительно небольшой скоростью. Необходимость – мать изобретательности. Так как территория сообщества Сонсо граничит с сельскохозяйственными угодьями, набеги на крестьянские поля стали для шимпанзе этой группы частью культуры. Обезьяны устраивают потравы, воруя манго, кукурузу, сахарный тростник, папайю – все, что кажется им вкусным. Заметив людей, шимпанзе никогда не показываются на открытом месте. Но стоит хозяевам полей отправиться на рынок, как шимпанзе тут же выходят на промысел. В некоторых местах они даже преодолели свой инстинктивный страх перед темнотой и отправляются в ночные набеги[290]. Грабители-шимпанзе, отбрасывающие черные тени в бледном свете луны, – нечто совершенно новое, абсолютная культурная инновация.

Гибкость подхода, которая постепенно распространяется и становится общей привычкой, называется обычаем. Обычай, который переходит из поколения в поколение, становится традицией. Традиции составляют культуру. Наличие последней узнается даже тогда, когда отнюдь не все является частью одной и той же культуры. Она может быть совокупностью традиций, поведенческих репертуаров, умений и орудий, присущих конкретной группе на конкретной территории. По словам ученых, «отличительные традиции в использовании орудий в определенных местах являются признаками, определяющими уникальность культур шимпанзе»[291]. Коллега Кэт, Эндрю Уайтен, писал: «Сообщества шимпанзе похожи на человеческие культуры тем, что также обладают набором локальных традиций, которые являются их уникальным идентифицирующим признаком». По его словам, они обладают «сложной системой социальной наследственности, которая дополняет генетическую картину»[292].

Сегодня, понаблюдав, как шимпанзе проснулись на рассвете, забрались на плодовые деревья и провели там несколько часов, кормясь и отдыхая, мы последовали за ними по их ежедневному маршруту к водопою. Там они сразу приступили к делу: стали спокойно утолять жажду в тишине. Одни шимпанзе наклоняются прямо к илистым лужицам, упираясь ладонями в землю и выгнув спину дугой. Другие, чтобы не пачкать руки, хватаются за какое-нибудь деревце рядом и тянутся к воде, держась за него. Молодняк наблюдает за старшими, постигая, что значит быть шимпанзе.

Сухой сезон назван так недаром, и мучимые жаждой шимпанзе тесно сгрудились вокруг усыхающих лужиц. Впрочем, одна из взрослых самок, Оньофи, придумала, как добыть себе чистой воды. Решительно действуя левой рукой, она выскребает в сыром иле неглубокую ямку и ждет, пока она наполнится. (Имя Оньофи означает «палец». Указательный палец на ее правой руке не сгибается и торчит вперед из парализованной кисти.)

Все вокруг смотрят на Оньофи, любопытствуя, что это она делает. Один из детенышей тоже принимается копать. Вряд ли он понимает зачем: он просто повторяет то, что делает кто-то из взрослых.

Дальше Оньофи берет пригоршню листьев, заталкивает в рот и пережевывает, потом вынимает этот комок и погружает получившуюся губку в вырытую ямку с водой. Она подносит напитавшийся комок ко рту, выжимает воду на язык, смакует питье, добытое собственным трудом, и повторяет все заново.

Двадцатилетняя Тайбу тоже выкапывает ямку и жует листья. Ее детеныш выпрашивает у матери мокрую губку, тыча в нее пальцем и касаясь собственного рта.

Молодые шимпанзе часто пьют с помощью таких губок, устроившись рядом со своими матерями. Тут удивляться нечему: они всё делают рядом с матерями. Как принято и в традиционных человеческих обществах, большинство шимпанзе учатся, просто наблюдая.

Даже во многих человеческих культурах дети постигают науку жизни, глядя на взрослых, без всякого специального обучения. В частности, в своих мемуарах Генри Беатус – старший, представитель племени индейцев-атабасков с Аляски, вспоминал: «Я видел, как моя бабушка разделывает рыбу, поэтому я достал свой ножик. И принялся изображать, как будто я тоже режу и развешиваю сушить… я просто повторял за ней… Она мне не помогала. Я просто наблюдал и понимал, что нужно делать»[293].

Чему должны учиться шимпанзе, наблюдая за другими шимпанзе? Скажем так: шимпанзе должны учиться всему – и в первую очередь они должны понять, кто они такие, а это определяется тем, с кем они вместе. Когда шимпанзе, жившего в неволе, выпускают в природу, он почти всегда кончает плохо. Шимпанзе, выращенные человеком, так же неподготовлены к тому, чтобы встроиться в дикое сообщество (и быть принятыми там), как и любой из нас, если нас выпустить в амазонский дождевой лес, населенный местными племенами. Крупные обезьяны, выпущенные на свободу, обычно умирают от голода; иногда их убивают. Их долгое детство, такое же, как у нас, нужно для того, чтобы они научились быть теми, кем им предстоит стать. Они должны стать нормальными обезьянами. Их дикая жизнь совсем не такая, как мы ее себе представляли; это культурное сосуществование.

Оньофи, Тайбу и некоторые другие шимпанзе делают губки для питья из смятых в комки листьев. Шестьдесят лет исследований говорят нам, что все популяции шимпанзе делают губки из листьев. Вот и Альф пользуется привычным способом: сминает большие листья гармошкой. Новинка – губки из мха, – видимо, появилась совершенно внезапно, в 2011 году. Такие губки, используемые лишь немногими шимпанзе, проще и быстрее изготавливать, и воды они набирают больше. То есть это несомненное культурное усовершенствование. Однако использование таких губок распространяется медленно, ведь мятые листья – уже хорошо знакомый и испытанный инструмент.

Наблюдая за Оньофи, мы видим – и другие шимпанзе тоже видят, – что можно выкопать во влажной грязи ямку, подождать, пока она наполнится водой, и получить личную поилку; однако регулярно такие ямки копают только Оньофи и еще пара других особей.

«Они ведь видели, как кто-то делает такие ямки-поилки, и даже сами пили из них, но… Они такие консервативные», – Кэт вздыхает почти с раздражением.

Учитывая этот консерватизм, довольно удивительно (и здесь есть своеобразная ирония), что в местах, где территории шимпанзе граничат с фермерскими хозяйствами, обезьяны очень быстро учатся есть плоды и прочий корм, с которыми раньше им не приходилось иметь дела, например с гуайявой.

«Неужели, – спрашивает Кэт, – у них есть какие-то общие правила вроде "В лесу избегай любой необычной пищи" и "За пределами леса человеческая пища вполне безопасна"?» – «Может быть, – допускаю я, – это все равно как вырасти среди людей, которые привыкли есть дрожжевой экстракт».

Кэт смеется, потому что аналогия и в самом деле подходящая. В Шотландии, где Кэт живет в то время, когда она не работает в Уганде, некоторые вполне привычные и даже весьма любимые блюда, в частности пресловутые дрожжевой экстракт или хаггис, – иностранцам вроде меня могут показаться странными, а то и вовсе несъедобными. Шимпанзе из сообщества Вайбира иногда ловят и едят мелких лесных антилоп – красных и голубых дукеров. Но если голубого дукера поймают шимпанзе из сообщества Сонсо, они не станут его есть, а просто бросят. В самом деле, порой их культурная избирательность настолько расточительная, что это отдает безумием.

Во многих человеческих культурах люди употребляют в пищу яйца, рыбу, насекомых или грызунов. А во многих других культурах некоторые из этих видов пищи не считаются съедобными. Давным-давно, когда мне довелось прожить несколько недель в Кении, в холмах Лойта, с представителями народа масаи, я видел, как они пили свежую кровь, текущую из перерезанного горла коровы; при этом они были уверены, что если станут есть яйца, рыбу или головы зарезанных ими же козлов, то непременно заболеют, хотя в Европе, да и во многих других краях, все это считается нормальной едой. Многие европейцы или американцы не станут есть кузнечиков или крыс, хотя и то и другое я видел на продуктовых рынках других континентов.

Тем из нас, кто знает, что такое гуайява, может показаться очень неразумным, если шимпанзе откажутся ее есть просто потому, что никогда не ели ее прежде. Однако жители тропиков употребляют множество разных плодов, которые люди, приехавшие из других стран, обходят вниманием, потому что никогда не видели их раньше, не знают, каковы они на вкус, и вообще не представляют, что с ними делать. Кто-то считает дуриан «королем фруктов», однако тем, кто так и не сумел оценить его достоинства (я, например, не сумел), запах дуриана кажется отвратительным. Некоторые плоды ядовиты для человека, так что осторожность по отношению к незнакомым фруктам вполне оправданна. Пища связана с опасностью. Тому, что несъедобно, а что съедобно и в каком виде, нужно учиться. Пища – это часть культуры. Так что, прежде чем упрекать шимпанзе за их, казалось бы, излишний гастрономический консерватизм, загляните в свой собственный холодильник. Есть ли там хоть что-нибудь незнакомое?

Итак, детеныши шимпанзе учатся своей культуре, наблюдая за матерями. Постигая «что такое пища», они начинают понимать, что «вот это хорошо для еды», а «вот это следует обходить стороной». Они узнают, где расположены деревья со съедобными плодами, когда они созревают. На таком кормовом дереве один взрослый шимпанзе может находиться в окружении молодых, которые будут внимательно наблюдать, что он ест, буквально заглядывая ему в рот.

И, как мы уже видели, весь этикет шимпанзе – кому следует выражать почтение, а кто достоин пренебрежения – тоже усваивается обучением. Один самец по имени Зиг оставил в ловушке кисть, а в драке ему выбили один глаз. Он был меньше и слабее своих ровесников и весь подростковый период провел на периферии группы – остальные его по большей части игнорировали. Однажды Калема, неся на спине своего еще совсем маленького детеныша, Кирабо, шла следом за Зигом, чтобы присоединиться к остальным членам группы, занятым грумингом. Но тут Кирабо соскочил с материнской спины, подбежал к Зигу, легонько поцеловал его и поприветствовал. По всей видимости, малыш Кирабо, который еще только учился, рассудил так: «Мы ведь со всеми здороваемся». «Это было так приятно, – вспоминает Кэт, – увидеть, что и Зиг удостоился чьего-то уважения». Но тут к ним быстро подошла Калема и отогнала Кирабо, словно говоря: «Мы с такими не общаемся». «Ты знаешь, я тогда поняла, что шимпанзе не рождаются политиками. Эта часть их натуры формируется по мере того, как они познают социальный мир, учатся существовать в нем. Базовый инстинкт велит им проявлять любознательность, дружить со всеми, вести себя позитивно и доброжелательно, – говорит Кэт. – Всему остальному они учатся».

В целом, о каких бы животных мы ни говорили, роль матери в обучении детенышей существенно недооценивается, и, вероятно, причина проста: ну подумайте сами, у кого найдется время наблюдать за развитием представителей тысяч видов? Но те немногие люди, что наблюдали за некоторыми видами, свидетельствуют, что роль матери может быть ключевой.

Специалист по гризли Барри Гилберт, работавший на Аляске, знал одну самку, которая ловила лосося на реке Макнил, всегда вставая на два конкретных валуна и определенным образом приподнимая передние лапы, чтобы сбивать выпрыгивающую из воды рыбу. Ее медвежонок научился рыбачить в той же самой позе. Специалист по черным медведям Бен Килхэм вырастил и вернул в дикую природу сотни осиротевших медвежат. Я навестил его в Нью-Гемпшире однажды весной, когда медвежат было особенно много, и он объяснил мне, что исходит из следующей предпосылки: благодаря генам у медвежат есть тело, органы чувств, интеллект и психология, необходимые для выживания в их мире; но еще им нужна возможность научиться, как пользоваться всеми теми дарами, которые они получили по праву рождения. Эту возможность дает им мать. Она проводит их через сложную физическую и социальную среду и обеспечивает им безопасность, пока знакомит со всеми видами пищи, которую им надо научиться добывать, а также с опасностями, с которыми им придется столкнуться, и с разнообразными ситуациями, на которые следует реагировать тем или иным образом.

«Когда выходишь на прогулку с медвежатами, – объясняет Бен, – сразу становится ясно, что они настроены получать информацию». Некоторые растения ядовиты – как научиться отличать их от хороших? Бен проделал специальный эксперимент. Он знал, что маленькие медвежата, которые сейчас идут с ним, никогда не пробовали красного клевера. «И вот я нашел несколько кустиков, наклонился и сунул их в рот. Они тут же подбежали и стали соваться носом прямо мне в губы, принюхиваясь. А потом тут же отправились на поиски растения, которое пахло как то, что у меня во рту, и отыскали красный клевер. Именно так они учатся находить съедобные вещи, социальным путем – у своей матери». В разных регионах пища может различаться, так что подобные традиции – важный аспект культуры медведей. «У нас был один медвежонок, Тедди, – вспоминает Бен, – который отказывался есть аризему трехлистную, хотя другие медведи постоянно употребляют это растение в пищу». Однажды рядом оказалась взрослая медведица, Кёрлс; она ходила и поедала аризему. «Тедди пошел за ней и тщательно обнюхал ямки в земле, из которых Кёрлс только что выдернула растение. Потом он сам нашел аризему и начал ее есть. Вот вам и пример социального обучения, хотя книги утверждают, что медведи – одиночные животные».

Наиболее наглядным и выразительным примером того, как молодая особь перенимает культуру родителей, может послужить весьма странный случай птенца кряквы, принятого в семью гагар; в итоге он научился делать множество вещей, которые совершенно нехарактерны для крякв, но при этом обычны для гагар. Маленькие кряквы никогда не ездят на спине родителей (а птенцы гагар делают так постоянно, и этот утенок поступал так же); кряквы никогда не ныряют под воду (а гагары ныряют, и этот утенок тоже нырял); кряквы никогда не ловят рыбу (а гагары ловят, и усыновленный ими утенок ел рыбу, которой его кормили родители-гагары)[294]. Когда мы наблюдаем за обычной, здоровой семьей гагар, где один или два птенца катаются на родительских спинах, ныряют и питаются рыбой, мы предполагаем, что птенцы «инстинктивно» залезают на родителей, когда устают, «инстинктивно» ныряют и едят рыбу просто потому, что для гагар это и есть их нормальная еда. И пока не появится какой-нибудь отбившийся от совершенно другой семьи утенок, мы даже не догадываемся, как много за всем этим стоит культурного обучения и насколько изменчив каждый шаг на пути воспитания дикого существа.

Молодые особи самых разных видов – от медведей до гагар и многих прочих – наблюдают за своими матерями и другими взрослыми и учатся, как правильно делать то, что им положено делать. Еще не так давно ученые, изучающие поведение животных, полагали, что обучение через наблюдение – исключительно человеческое свойство. Но, чтобы опровергнуть это утверждение, иной раз даже не нужны формальные эксперименты – достаточно понаблюдать, как щенки строят свое поведение по образцу старших собак, и станет очевидно, что склонность детей копировать взрослых распространена очень широко.

Однажды мы вырастили дома осиротевшего детеныша енота, который жил у нас под крыльцом на заднем дворе. Когда он хотел попасть в дом, он часто взбирался на сетчатую дверь черного хода и вертел лапами ручку, хотя ему ни разу не доводилось попасть внутрь таким образом. Мы никогда не предпринимали попыток показать ему, как это делается (по правде говоря, мы совсем не хотели, чтобы он научился самостоятельно заходить в дом). Он просто повторял то, что на его глазах делали мы. Гусята, наблюдавшие за тем, как человек открывает коробку, сосредоточивают внимание на том месте, где рука касалась крышки[295]. После того как дельфин, который на временной реабилитации в бассейне научился ходить на хвосте, был отпущен на волю, дикие дельфины начали повторять за ним тот же трюк просто забавы ради (дельфины в неволе повторяют за людьми даже охотнее, чем обезьяны[296], – и это удивительно, учитывая, что у них нет ни рук, ни ног). В эксперименте, названном «исчерпывающим доказательством культурной диффузии», шмелей надрессировали (да-да, насекомые тоже способны учиться!) тянуть за веревочку, чтобы вытаскивать скрытый искусственный цветок и пить из него. Шмели, наблюдавшие за дрессированной особью, тоже освоили этот метод. В дальнейшем, спустя три поколения шмелей, две трети особей переняли навык от других, которые исходно научились ему исключительно путем наблюдения[297]. Надо же, культура – и у насекомых!

Итак, примеров копирования существует множество. Но целенаправленное обучение – это другое. Оно происходит тогда, когда владеющая каким-либо умением особь на время отказывается от своих дел, чтобы помочь необученной особи усовершенствовать навыки. Среди животных, помимо человека, это явление встречается редко. Настолько редко, что еще в конце 1990-х годов ученые задавались вопросом: существует ли целенаправленное обучение у животных?[298]

Согласно официальной точке зрения, шимпанзе не занимаются активным обучением. С тем исключением… что иногда они это все-таки делают. Когда один шестилетний детеныш шимпанзе взял у матери орех и камень, играющий роль молотка, и положил орех на камень-наковальню, мать поправила ребенка: расчистила наковальню и положила орех на более подходящее место. После этого маленький шимпанзе ударил камнем и расколол орех[299]. В Республике Конго самки шимпанзе уступали детенышам свои орудия или разламывали собственную палочку для извлечения пищи и отдавали детенышу половину[300]. Им приходилось потратить время, а эффективность использования самками собственных орудий снижалась – но такова цена, и в этом же суть определения настоящего обучения.

Матери-шимпанзе, а также гориллы, макаки-резусы, павианы и коаты иногда побуждают малышей следовать за собой. Один ученый, наблюдавший за бабуинами, описал это так: «Мать отходила на несколько шагов от детеныша, а затем останавливалась и ждала, оглядываясь на него. Как только тот начинал двигаться в ее сторону, она снова медленно отходила»[301]. Этот прием мать повторяла несколько раз, пока детеныш не понимал, что от него требуется, и не начинал идти следом.

У дельфинов из рода стенелл, когда матери охотятся в одиночку, погоня за рыбой занимает обычно меньше трех секунд. Если же они охотятся с детенышами возрастом до трех лет, то зачастую растягивают погоню до полуминуты, иногда то отпуская, то снова хватая рыбу и тем самым побуждая молодняк тоже участвовать[302]. Разнообразные кошачьи, начиная с домашних кошек и заканчивая гепардами, ягуарами и тиграми, приносят детенышам живую добычу и выпускают возле них[303]. Косатки иногда оглушают добычу хвостом для детенышей или притаскивают ее к ним. В паре мест косатки помогают молодняку осваивать особую технику охоты на тюленей, когда подплывающий вплотную к берегу хищник утаскивает жертву в море с самого уреза. Первое время, начиная лет с трех, детеныш воспринимает материнскую науку как игру, а в шестилетнем возрасте уже научается охотиться таким образом самостоятельно. Одна косатка-«супермамочка» оказывала своему детенышу поддержку на протяжении всей его первой – успешной – попытки поймать морского льва: сначала она помогла ему выброситься на берег, а затем, когда детеныш уже схватил жертву, помогла утащить ее в море[304]. Все это примеры самого настоящего, истинно культурного обучения.

Если детеныши шимпанзе тянут в рот что-то, не относящееся к привычному рациону сообщества, их матери (так же, как и человеческие матери) отбирают у них это. Другие обезьяны не дают детенышам поедать что-либо, известное своими ядовитыми свойствами.

Таким образом, социальная передача знаний и умений и даже специальное обучение отнюдь не являются исключительно человеческими явлениями – они занимают важное место в жизни очень многих животных, которые внимательно наблюдают за тем, что делают старшие, и старательно копируют успешное поведение.

Так что если вы детеныш шимпанзе, то вы идете вместе с группой к определенному дереву определенной дорогой. И вы запоминаете, где это дерево находится. Вы узнаете, как выглядит правильная пища и как она пахнет, когда вполне созрела. Теперь вы почувствуете, когда она будет пригодна для употребления. Вы узнаёте, где можно найти воду и как мастерить губки, которые особенно нужны в период засухи. В одиночку вы бы ничего не постигли. А сейчас вам известно достаточно для жизни в лесу, потому что вам все это показали, когда вы были ребенком. Вы видели, как другие делали это. И вы усвоили, «как у нас здесь принято поступать», то есть культуру своего сообщества.

Учиться – значит становиться кем-то. Некоторые животные не могут «стать собой» без социальной группы. Пчела не станет пчелой, если она не является частью роя, живущего в улье. Человек в изоляции не станет человеком. Шимпанзе в одиночку – не шимпанзе, ему требуется окружение из ему подобных. Социальным животным необходимо жить в соответствующем социальном контексте, чувствовать себя его частью и помогать создавать его, в противном случае они не смогут быть теми, кем они являются, потому что их никто этому не научит.

Молодые шимпанзе учатся очень легко. Но, как и люди, освоив что-то, они стремятся придерживаться этого способа действий[305]. Дальше они хотят только соответствовать.

Самый надежный, самый беспроигрышный вариант: держись того, что отлично работает у всех остальных. Если ваша мать освоила то, что уже умели делать сотни поколений, и если она, в свою очередь, научила вас, что годится в пищу и каких растений, плодов или мест лучше избегать, то лишние эксперименты могут обойтись вам очень дорого. Однажды я наблюдал, как длинная вереница гну тянулась через поросшее низкой травой пространство к водопою. Маршрут их был до того извилист, что это казалось нелепостью. Вся вереница двигалась в обход, закладывая петлю вокруг невысокого деревца, и дальше уже направлялась к воде. И каждое последующее животное покорно шагало след в след за тем, кто шел перед ним. Зачем обязательно идти гуськом, причем непременно таким окольным путем, – почему бы не срезать дорогу напрямую? А вот почему: если особь, которая идет прямо перед вами, не атаковал лев, значит, она все делает правильно; так чего ради идти на риск и что-то менять? Годы спустя я провел несколько ночей, наблюдая за водопоем в Намибии. Все антилопы и зебры, толпившиеся возле водоема днем, к ночи обязательно расходились. Но однажды ночью из темноты вдруг вынырнул одинокий спрингбок и начал очень осторожно приближаться к воде. Когда он поравнялся с поваленным деревом, из-за бревна вдруг выскочил лев, и песенка очередного нонконформиста была спета. Так генофонд сохраняет в себе гены конформизма.

Даже когда какая-нибудь особь шимпанзе изобретает что-нибудь новое, она часто возвращается к тому, что является нормой для группы. Когда самка приносит с собой какие-то умения из родного сообщества в новое, резиденты редко перенимают их. Напротив, особь-иммигрант чаще отказывается от своих привычек и приспосабливается к поведению, принятому в новой группе (как сказано у Эмерсона, «в каждой работе гения мы узнаем наши собственные, отвергнутые мысли»). Самки западных шимпанзе, оставляя родное сообщество и присоединяясь к другому, иногда перенимают менее эффективный способ колоть орехи – так они приспосабливаются к новому социальному окружению[306]. Вместо того чтобы продвигать культурный прогресс, добавляя в свой «плавильный котел» все новые умения, культура сообщества обычно стремиться быть консервативной.

«В каком-то смысле это противоположность интеллекту, – писали ведущие специалисты по культуре человекообразных обезьян Эндрю Уайтен и Карел ван Шайк. – Это можно было бы даже описать как "безмозглое следование за стадом"». Они также отмечают, что конформизм является «примечательной характеристикой культурного поведения человека». Мы, люди, наделены «особенно сильным побуждением повторять за другими, нежели пользоваться собственными приобретенными знаниями»[307].

Но стоит ли этому удивляться? В человеческом обществе иммигранты тоже обычно перенимают местные традиции. В частности, даже в «нации иммигрантов», в Соединенных Штатах, новые резиденты с особым пылом учатся тому, как готовить традиционные блюда, которыми американцы отмечают День Благодарения. Хотя при этом мы меняем континенты, а не биологический вид, мы исходим из того же принципа «в чужой монастырь со своим уставом не ходят». Люди – и в особенности те, которые приобретают или стремятся приобрести власть на основе группового конформизма, – принуждают других перенимать их религию, язык, стиль прически или одежды, церемониальные проявления национальной верности и т. д. И наша история, и современные события полны примеров такого принуждения. Стремление жить по-своему, отстаивать свое право на самоопределение, свободу слова и прочие свободы, собственное представление о счастье – из-за всего этого вы можете подвергнуться порицанию, преследованию и даже умереть.

Весьма остроумный эксперимент с дикими обезьянами убедительно показывает, насколько глубока эта склонность к конформизму. Исследователь-приматолог Эрика ван де Вааль и ее коллеги давали двум группам диких зеленых мартышек зерна кукурузы. При этом половину зерен они окрашивали[308]. В одной группе к красителю примешивали невкусную добавку, а в другой – напротив, невкусной добавкой обрабатывали неокрашенные зерна, а окрашенные были как раз вкусными. В обеих группах животные быстро научились избегать зерен, цвет которых (искусственный или натуральный) указывал, что на вкус они неприятны.

После того как мартышки научились избегать зерен определенного цвета, исследователи перестали обрабатывать их невкусной добавкой; теперь все зерна были одинаково сладкими. За тот период эксперимента, когда невкусная добавка уже не применялась, на свет появились две дюжины новых детенышей; хотя кукуруза уже была одинаковой на вкус, все они ели зерна только того цвета, которые привыкли есть их матери. Затем исследователи наблюдали, как некоторые особи мартышек переходят из одной группы в другую. Все они приучились в своей группе выбирать зерна определенного цвета, однако иммигранты быстро переняли предпочтения своих новых товарищей – они стали есть зерна того цвета, которого они прежде научились избегать. Это и есть соответствие локальной культуре. Как заключили исследователи, «эффект социального обучения – более могущественная сила, чем узнавание на собственном опыте».

Наглядным примером стало и другое, уже естественное событие, когда вспышка туберкулеза уничтожила половину самцов в одной хорошо изученной группе павианов[309]. Когда наиболее агрессивные особи погибли, выжившие образовали группу с нетипично низким уровнем агрессивности. Десятилетие спустя, когда все пережившие эпидемию самцы уже умерли, «эра миролюбия» по-прежнему продолжалась. Самцы, жившие в той группе, отличались необычно спокойным нравом. У этого вида самцы-подростки покидают сообщество, в котором появились на свет, и переходят в новое. И хотя иммигранты родились и воспитывались в группах с типичными ролевыми моделями агрессивных самцов, при переселении в «мирную» группу они перенимали ее уникальную культуру, которую отличали, в частности, повышенная частота груминга между самцами и самками и смягченная форма доминирования.

Казалось бы, социальное обучение позволяет особям значительно расширить объем получаемых знаний по сравнению с тем, что они приобрели бы индивидуально. Но в то же время оно и сужает имеющиеся возможности. Скажем, простейшие звуки, которые способен издавать каждый, называют фонемами. На их примере Кэт объясняет мне, как происходит такое сужение: «Младенцы, родившиеся в семьях шотландцев или тайцев, потенциально располагают всем запасом человеческих фонем. Но затем они ограничивают свой репертуар звуками только определенного языка». Социальное обучение подразумевает сокращение поведенческого разнообразия до лишь некоторых форм из всех возможных. Как полагает Кэт, «вся суть социального обучения заключена в том, что вы берете все, на что вы в принципе способны, и подгоняете под определенный образец, по которому живет ваша группа». То же самое происходит в человеческой культуре, в человеческом жизненном укладе: новорожденный ребенок обладает очень большим потенциалом, но в процессе обучения мы приходим к тому, что ограничиваем жизнь применением лишь ничтожной доли человеческих знаний и умений.

Отчасти принуждение к конформизму обосновано: то, что работает, – работает. Приведенные выше наблюдения и эксперименты показывают, что, если вы будете поступать по-своему, вас сожрет лев, или вы отравитесь неправильной едой, или не сможете найти пару.

У шимпанзе и у людей, как пишут Уайтен и ван Шайк, «конформизм перевешивает открытие эффективных альтернативных путей». Удивительно, но человеческие дети показывают себя более покорными, чем шимпанзе. Дети обычно копируют поведение взрослых в точности. Шимпанзе, осознав цель, ищут более короткий путь к ее достижению[310]. Как показано экспериментально, когда дети наблюдают, как кто-то пытается что-нибудь открыть, они обычно внимательно смотрят на те детали, с которыми борется демонстратор. Шимпанзе же часто оставляют очевидно проблемную часть без внимания и сосредоточиваются на другой части. Человеческие дети часто в точности повторяют даже бесполезные элементы поведенческих последовательностей, как, например, постукивание по банке перед тем, как отвинтить крышку. Шимпанзе же часто понимают, что какие-то элементы необязательны, и опускают их. Таким образом, человеческие дети, по описанию ученых, «в крайней степени полагаются на культурные обычаи и правила… менее рациональным образом, придавая особое значение экстремальному конформизму, которому зачастую подвержен наш собственный, чрезвычайно культурный вид». И этот экстремальный конформизм мы часто навязываем и себе, и другим.

Из всего того, что подразумевается под словом «конформизм», вытекают необычайно масштабные следствия. Конформизм – отличная штука, если мир, в котором вы живете, устойчив и неизменен[311]. Или если ваша культура честна и прекрасна и в ней царит справедливость. Но мир, в котором мы живем, постоянно меняется, причем с большой скоростью. Поэтому теперь и нам, и шимпанзе требуется немножко больше нонконформистов, чтобы находить новые способы подстроиться к переменам, которые мы же сами и создаем.

Мы говорили, что культура – это то, как мы обычно поступаем. Но такое определение оставляет в стороне новаторов – самых важных и в то же время самых редких (и сталкивающихся с наибольшим сопротивлением) создателей культуры. В 1953 году (еще до того, как началось широкое исследование поведения животных в природе) самка японского макака по имени Имо начала отмывать от песка и грязи клубни картофеля, которые люди давали ее группе. Это нововведение быстро переняли ее родственники и товарищи по играм. Она прославилась как первое известное за переделами человечества существо-новатор[312].

Культуры нет без новаторства. Под интеллектом можно понимать способность изобретать. Однако культура как таковая держится по большей части на конформизме, однородности и традиции. Для существования культуры необходимы и новаторы, создающие поведение, которому их никто никогда не учил (и которое часто остается без внимания остальных или активно отвергается), и приспособленцы, ограничивающие себя в процессе обучения более узким спектром возможностей. Любопытно, не правда ли? Культура полна иронии. Быть консерватором безопаснее, чем мыслить свободно, и безопаснее, чем экспериментировать и изобретать новое. Однако конформизм, как отметили Уайтен и ван Шайк, – это «противоположность интеллекту». Без свободно мыслящих новаторов и изобретателей невозможно ни совершенствование, ни приспособление к переменам, ни даже само возникновение культуры. Этот напряженный конфликт между интеллектом и приспособленчеством не ослабевает, и мы становимся тому свидетелями каждый день.

Где бы шимпанзе ни жили, они всегда охотятся. Но где бы шимпанзе ни охотились, они делают это по-разному. Даже наши соседствующие сообщества Вайбира и Сонсо охотятся каждое на свой манер[313]. И обезьяны, и дукеры одинаково обычны на обеих территориях. Но в 90 % случаев успешной охоты добычей шимпанзе Сонсо становятся обезьяны, а дукеры – менее чем в 7 % случаев. Вайбира в этом отношении отличаются разительно: в 60 % случаев, когда исследователи отмечали, что шимпанзе едят мясо, их добычей были дукеры. Оба сообщества шимпанзе живут в одном и том же лесу, на граничащих друг с другом участках. И там и там есть самки, перешедшие от соседей, среди которых они родились и выросли. Единственное, в чем состоит различие в сообществах, – это культура охоты. Между группами наблюдается культурное разнообразие; внутри каждой группы – строгий конформизм.

Шимпанзе, обитающие в Фонголи, что в Сенегале, охотятся на мелких приматов – галаго[314], прощупывая дупла деревьев палочками, которые они грубо заостряют, превращая в копья[315]. Хотя в большинстве сообществ шимпанзе охотой занимаются в основном самцы, в Фонголи с копьями ходят преимущественно самки и неполовозрелые особи. В сущности, для них это единственный способ заполучить хоть какое-то мясо, поскольку взрослые самцы не слишком любят делиться добычей.

Исследовательница Джилл Пруэц описала мне, как впервые наблюдала охоту с копьями: «Я увидела, как самка-подросток тащит орудие – большую палку, и сразу смекнула, что она что-то затевает. Поэтому я пошла следом за ней». В своем научном отчете Пруэц и ее коллега Пако Бертолани написали: «Шимпанзе крепко схватывают орудие одной рукой и несколько раз с силой втыкают его в полость дупла». Иногда шимпанзе осматривают или обнюхивают острый конец, пытаясь понять, задели они жертву или нет. Одна самка шимпанзе, загнав копье глубоко внутрь полой ветки, прыгала по этой ветке, пока та не отломилась. Затем она засунула руку внутрь и извлекла тушку убитого галаго. По словам Пруэц, та самка, за которой она последовала в первый раз, по имени Тамбо, – одна из самых ловких охотниц в Фонголи. Неудивительно, что ее сын Сай добыл своего первого галаго в самом юном возрасте среди прочих шимпанзе. И еще, добавляет Пруэц: «Я до сих пор прихожу в восторг каждый раз, когда вижу, как какой-нибудь шимпанзе охотится с использованием орудий. Нам еще столько предстоит узнать о том, как они учатся этому и как совершенствуют умения».

Многоступенчатое изготовление орудий в этологии называется крафтингом. Среди животных умение мастерить сложные орудия известно только у людей, шимпанзе, орангутанов, некоторых врановых и попугаев, а также у очень немногих других видов. До 2005 года люди даже не подозревали, что шимпанзе Фонголи способны мастерить охотничье оружие. А ведь для того, чтобы отломить длинную ветку, очистить от коры и заострить конец передними зубами, превратив ее в копье, шимпанзе должен иметь оформленное намерение, а также держать в уме образ орудия, которое он желает получить в итоге. Исследователи указали, что шимпанзе Фонголи демонстрируют «предусмотрительность и сложность интеллекта», и сравнили их с «ранними родичами человека».

Я же думаю вот о чем. Такого рода комментарии подразумевают, что освоение навыков убийства с помощью орудий – эволюционный прогресс. С одной стороны, технологической, – это несомненно так. Но ведь есть и другие способы проявления высшего интеллекта. Например, прогресс в эмоциональном интеллекте – высшая эмпатия. Когда в Камеруне один галаго угодил в вольер, где содержали спасенных горилл, те брали его в руки, гладили и рассматривали, поглощенные восторгом, а потом очень бережно перенесли его к ограде и выпустили на волю (вы можете посмотреть ролик в интернете; достаточно набрать в поисковике «gorilla bush baby»). Это одна из самых впечатляющих вещей, которые мне доводилось наблюдать. Способность проявлять заботу и видимое старание не причинить вреда – вот это действительно можно назвать прогрессом.

Безусловно, как непревзойденные создатели оружия, люди имеют право похвалить освоивших копья шимпанзе за «предусмотрительность и сложность интеллекта», хоть и сравнивают их при этом снисходительно с «ранними родичами человека». Но лично я смиренно склоняю голову перед спонтанной добротой горилл, которых никто не учил. Именно в ней я вижу предусмотрительность и сложность интеллекта куда более высокого уровня. Пожалуй, это и есть то, на что нам следует внимательно смотреть в надежде научиться подражать. Мы причиняем больше вреда и страданий, чем шимпанзе в Фонголи с их копьями. И не так уж много есть людей, способных соперничать добротой и мягкостью с гориллами.

Интересно, каким был бы сегодняшний мир, если б «ранние родичи человека», в совершенстве освоившие изготовление орудий, а затем захватившие и опустошившие всю планету, избрали бы более миролюбивый путь развития – не такой, как у шимпанзе, а такой, как у горилл?

Мир

Глава пятая

В этот очередной день мы наблюдаем за тем, как Талискер и Бен занимаются грумингом, как вдруг слышим ясный, громкий крик шимпанзе. Никакой реакции на него не следует. Я поворачиваюсь к Киззе, вскинув брови в очевидном, хоть и безмолвном вопросе.

«Это Альф», – тут же отвечает он.

Раз уж Кизза понял, кто кричал, значит, и Талискер с Беном – тем более. Вероятно, они просто не видят смысла реагировать. С той же невозмутимостью они пропускали мимо ушей и вопли двух детенышей, играющих поблизости с матерями; ясно, что все это не имеет большого значения в политической жизни самцов.

Ни Кизза, ни Кэт не могут толком объяснить мне, по каким признакам они узнают голос Альфа. Впрочем, я и сам точно так же не сумел бы выразить словами, как я узнаю голоса, допустим, моей матери, жены или близких друзей. По всей видимости, наша ментальная система распознавания голосов анализирует звуки на подсознательном уровне, выдавая сознанию уже готовую идентификацию того, кого мы слышим.

«Наверное, незнакомые голоса описать легче, – говорит Кэт. Потом задумывается и продолжает: – Ладно. Скажем, уханье Альфа звучит как четко различимое "У-ух". У Лотти подчиненное ворчание – немного необычное, похожее на хныканье. Намби, которая из Сонсо, как будто слегка подвывает в конце. В общем, всякие такие мелочи».

Снова поднявшиеся крики кладут конец безмятежному грумингу. Мы слышим пищевое ворчание двух шимпанзе – оно означает, что эти двое сейчас взбираются на плодовое дерево. Бен без особой охоты издает несколько отрывистых ухающих звуков – как бы усеченных сигналов, которыми скорее отмечает про себя: «Понял», нежели выражает намерение последовать на кормежку за остальными.

Но затем он с силой колотит по корню большого дерева, наполняя лес гулкой раскатистой дробью. «Слушайте, слушайте! Я – Бен! Я иду!»

Его действия тут же провоцируют всплеск криков и уханий со стороны невидимых шимпанзе. «Уханье», «крик» – это, конечно, очень приблизительные слова. На самом деле звуки, которые издают шимпанзе, представляют собой очень разнообразные вокализации. Если мы называем какой-то звук «пыхтенье-уханье», может сложиться впечатление, что все шимпанзе, издающие его, хотят сказать одно и то же. На самом деле вовсе нет. Например, одно из наиболее обычных «уханий» на самом деле звучит как «ух-у». Действительно, это основной звук пыхтения-уханья. Сложная вокализация начинается с размеренного уханья и имеет несколько стадий: завязку, развитие, кульминацию, спад и развязку – одним словом, все составляющие композиции хорошего сюжета. Но при этом шимпанзе, кормящиеся высоко на дереве, могут присоединиться, например, только к кульминационной части, наполняя лес пронзительными воплями, которые внезапно в считаные мгновения срываются в неистовство, на человеческий слух воспринимаемое как самая настоящая истерика.

Некоторые исследователи пытаются сортировать отдельные сигналы по категориям: «крик», «ворчание», «лай» и т. д. Есть, например, «походное уханье», интонация которого поднимается к концу, как вопрос. Есть «крики доминирования» и «крики жертвы». Однако и в перечисленных категориях отдельные звуки могут быть долгими, короткими, напористыми и даже яростными; каждый имеет некоторый спектр выразительности. И это очень важно, ведь в зависимости от таких переменных, как интенсивность, громкость, высота и повторность, смысловое значение и важность сигнала могут сильно меняться. Разная интенсивность этих криков отражает – и, соответственно, передает дальше – уровень возбуждения, которое испытывает тот, кто издает сигнал. Как и люди, шимпанзе могут кричать, когда их охватывают сильные чувства, причем как отрицательные, так и положительные. Или же крики могут означать, что они нашли хорошую пищу. Или что кто-то подвергся нападению. Крик иногда превращается в «лай», который означает переход от обороны к контратаке – агрессии, направленной на агрессора. Но что слышите вы, так это только всевозможное разнообразие уханий, выкриков, аханий, фырканий и воплей.

«Я уже смирилась с мыслью, что распределять их сигналы по категориям у меня не очень получается, – признается Кэт. – На самом деле все звуки переходят одни в другие, между ними нет четких границ».

Некоторые исследователи попросту исключают из анализа все частичные, неполные или смешанные сигналы.

«Но ведь неполные и смешанные сигналы составляют огромную часть жизни шимпанзе, – говорит Кэт. – Если вы отбросите небрежные, подавленные или неохотные звуки и жесты, вы, скорее всего, упустите значительную долю обычного, бытового общения между хорошо знакомыми друг с другом особями. Вполне вероятно, что они не испытывают нужды использовать всю последовательность сигналов».

Если для обсуждения сложного социального мира у вас в запасе лишь ограниченный набор сигналов, то частичное их использование или варьирование их интенсивности способно придавать им дополнительный смысл, тем самым расширяя возможности коммуникации. Шимпанзе понимают, чтó они слышат. Они всегда в курсе, кто чем занят, где и с кем. Информация буквально носится в воздухе – весь лес насыщен ею.

Все уже в курсе, что Альф занят едой, потому что его вокализация сменилась с походных сигналов на сигналы, сообщающие, что он лезет на дерево, и при этом к его уханьям добавляется пищевое ворчание. К тому же мы слышим, что теперь он кричит откуда-то с высоты, и решаем направиться туда же. Одновременно мы различаем голоса и другой большой группы – она сейчас на водопое. Все шимпанзе постоянно держат в голове, кто сейчас подает голос и чем он занимается. Возможно, именно эти сведения – кто где находится и кто что делает – все, что им нужно знать; и, возможно, ни о чем больше они говорят.

Почти каждый крик вызывает ответный хор голосов. Шимпанзе легко доводят сами себя от ленивого отклика до форменной истерии, словно они физически не способны держать себя в рамках умеренного возбуждения. Их голоса кажутся невероятно экспрессивными. Но, впрочем, возможно, что люди переоценивают эмоциональный накал этих криков. Только что вопили, словно охваченные нестерпимым ужасом перед лицом смертельной опасности, и вот уже успокоились, притихли и принялись вычесывать друг друга, усмиряя возникшее возбуждение.

«В моей ливанской семье, – делится Кэт, – когда кто-то начинает ссориться, поднимается такой крик… А через пять минут все уже смеются, и мы спокойно садимся вместе за стол». Мне это понятно – я сам родом из итальянской семьи. Но все же ссоры шимпанзе часто выглядят очень буйными.

Высоко в кроне, куда уже забрался Альф, медленно движутся темные силуэты, проверяя, что сегодня приготовил им мир. Плоды здесь похожи на крупные гороховые стручки. Это огромное дерево и в самом деле относится к семейству бобовых; оно называется цинометра Александры (Cynometra alexandri), по-местному – мухимби. Шимпанзе оно отлично известно. Около часа мы сидим под раскидистой кроной могучего мухимби, а шимпанзе то и дело роняют на ковер из сухой листвы вокруг нас опустошенные стручки.

Крупные самцы, как это у них водится, держатся вызывающе, даже когда лезут наверх: «Я пришел; где здесь местечко получше?» – чтобы всякий наверняка заметил их появление и почтительно приветствовал.

* * *

Кэт уже упоминала, что из-за необычно большого числа самцов в сообществе Вайбира риск насилия настолько возрос, что это повлияло на здешний стиль общения, отчасти починив его девизу «пользуйся жестами, а не кулаками». Мы уже видели почесывание, которым пользовались Бен и Талискер, чтобы сохранить лицо. И Альф тоже почесывался и вытягивал руку, приглашая Джеральда к грумингу.

Как сумела выяснить Кэт, определенный жест нельзя считать эквивалентом слову человеческой речи. Скорее, значение жестов многозначно. Скажем, и прикусывание листа зубами, и сотрясение ветки – это просьба: «Займись со мной сексом». Другие жестовые знаки, которыми обмениваются шимпанзе, означают: «Давай пообщаемся», «Дай мне это», «Следуй за мной», «Идем вместе», «Подвинься ближе ко мне», «Отодвинься от меня», «Смотри сюда», «Перестань это делать», «Залезай на меня», «Позволь мне залезть на тебя», «Давай вычесывать друг друга», «Измени положение», «Чеши больше вот в этом месте», «Подними меня», «Давай поиграем», – хотя есть и другие.

По всей видимости, у шимпанзе и у людей есть некоторые инстинктивные, универсальные голосовые сигналы и мимические выражения, как, например, улыбка, смех, вскрик от испуга или звуки, выражающие удовлетворение. Как замечает Кэт, «когда мы едим, мы тоже издаем пищевое ворчание, только по-человечески. Вот, например, что ты делаешь, когда видишь перед собой полную миску бобов или риса? "М-м-м…"». Так и шимпанзе издают особые звуки, когда наслаждаются едой.

Другие жесты, однако, усваиваются социальным путем. Дикие шимпанзе, по существу, никогда не хлопают в ладоши и не указывают пальцем, но те, что обитают в неволе, перенимают эти жесты у людей. В неволе человекообразные обезьяны способны выучить целые языковые системы, включающие сотни знаков, скажем амслен, американский язык жестов, или йеркиш, искусственный язык, основанный на рисованных символах – лексиграммах.

Но почему они не могут просто разговаривать? Шимпанзе и люди обладают разными версиями гена FOXP2, который влияет на способность к речевой артикуляции. У шимпанзе отсутствует тонкое управление голосовыми связками[316]. Должно быть, тот факт, что шимпанзе есть что сообщить, но при этом они не имеют возможности высказаться словами, и является главной причиной, почему их коммуникация основана главным образом на жестикуляции.

Жестикуляцией пользуются все человекообразные обезьяны. Жест становится элементом общения, когда он адресован конкретной особи, которая в ответ на него каким-либо образом меняет поведение[317]. Иногда исполнителю жеста приходится повторять его или искать какой-то другой способ добиться реакции. Шимпанзе Будонго используют в совокупности по меньшей мере 66 разных намеренных жестов, и примерно 30 из них выполняются регулярно[318]. Подобно тому как каждый из нас не пользуется всем словарным запасом языка, каждый отдельный шимпанзе применяет лишь 15–20 жестов из общего регионального репертуара. У горилл полный репертуар включает 102 разновидности жестов[319]. Кстати, человекообразные обезьяны не единственные, кто пользуется жестами. Вороны делают специальные движения, чтобы привлечь внимание сородичей[320]. Собаки используют в общей сложности не менее 19 жестов[321], чтобы донести свои желания или намерения до людей.

Шимпанзе жестикулируют часто. Многие жесты малозаметны, иногда неуловимы – особенно для неопытных наблюдателей вроде меня (я пропускал их очень часто, а Кэт замечала и давала им толкование). Хлопнуть кого-то веткой или покачать рукой или ногой означает: «Следуй за мной». Более сдержанный вариант (как и у нас) – это взмах кистью, эдакое ненавязчивое «пойдем».

Слово в человеческой речи может иметь разные значения в зависимости от контекста. Например, обращение «Эй!» служит и дружеским приветствием, и враждебным предостережением. Мы понимаем намерение того, кто нас окликает, потому что нам очевидны контекст и интонация[322]. У шимпанзе сотрясение лиственного деревца может означать «Подойди ближе» или «Уходи» – смысл тоже определяется контекстом, который в разных случаях подразумевает груминг, или секс, или общий дружелюбный настрой, или: «Ты меня раздражаешь», или: «Я боюсь тебя», или: «Мы только что дрались». Если шимпанзе, уходя, почесывается жестом «подойди ближе», тот становится приглашением идти следом. Каждая разновидность жестов у шимпанзе имеет в среднем три разных назначения[323] (у человеческих младенцев каждый тип жестов имеет в среднем два назначения). Однако многие жесты представляют собой, по сути, одно и то же; иначе говоря, их смысл существенно перекрывается. Шимпанзе используют свой репертуар из шестидесяти с лишним жестов для выражения лишь порядка 20 смыслов[324].

«Перестань» часто выражается хлопкóм по земле, но есть еще с полдюжины жестов, которые выражают то же самое. Почему выбор так широк? Кэт объясняет это так: «Вы говорите более высокоранговому самцу прекратить что-то иначе, чем скажете это своей матери или ребенку. А если я занимаю высокий ранг, то мне захочется вас успокоить, прежде чем подойти и обнять, – ведь я понимаю, что для вас эта ситуация несколько пугающая». На мой взгляд, подобные вещи вполне можно назвать этикетом.

Когда шимпанзе протягивает раскрытую ладонь, как человек, готовый к рукопожатию, это обычно означает стремление к дружественному контакту. Если же вы – шимпанзе и протягиваете руку другому, но загибаете пальцы внутрь, это обычно означает, что вы приветствуете более высокоранговую особь и нервничаете, переживая за свои уязвимые пальцы. Иногда самцы, по словам Кэт, «демонстрируют доверие», щекоча друг другу яички. Это действительно важный знак доверия, ведь мошонка – главная цель неприятеля при действительно жестоких драках, когда проигравший рискует лишиться своего мужского достоинства.

Улыбка, обнажающая зубы, обычно означает нервозность, и у здешних шимпанзе это хорошо заметно. В прошлом ее называли «улыбкой страха», однако название оказалось не совсем верным и сейчас уже вышло из употребления. Смысл ее, по сути, таков: «Смотри, мои зубы сомкнуты. Я не открываю челюстей и не собираюсь кусаться. Я не буду тебя атаковать. Я безопасен, я смотрю на тебя и приближаюсь к тебе с мирными намерениями». Приветственная улыбка человека – заверение в дружелюбии, особенно по отношению к незнакомцу, – возникла из такой «улыбки, обнажающей зубы», которая служит знаком мирных намерений. Это выразительная демонстрация отсутствия агрессии. Мгновенно и машинально адресат улыбки успокаивается, и напряжение спадает. Мы улыбаемся, когда знакомимся с людьми, с которыми собираемся вести дела, и бортпроводники в самолете так много улыбаются не потому, что им весело, а в основном потому, что улыбка – это знак дружелюбия, который ослабляет напряжение и позволяет нам взаимодействовать более конструктивно.

Выпрашивая что-нибудь – мясо, плоды, губки для воды, шимпанзе протягивают раскрытую кисть ладонью вверх. Точно так же просим и мы; скорее всего, мы унаследовали этот жест от нашего общего предка. Пока я здесь, в Будонго, в Европе и в Уганде проводится исследование, которое показывает, что из 52 отдельных жестов человеческих младенцев шимпанзе используют 46, то есть перекрывание составляет 88 %[325]. У шимпанзе и бонобо перекрывание жестовых репертуаров достигает 90 %[326]. И по крайней мере 36 специфических жестов являются общими для всех человекообразных обезьян (не считая человека).

Такое большое перекрывание предполагает, что все мы, то есть все человекообразные, включая человека, унаследовали от какого-то общего давнего предка способность создавать, усваивать и использовать эти древние смысловые конструкции, сигналы, которые передавались от одних существ к другим в африканских лесах многие миллионы лет.

По-настоящему увидеть, как обезьяна мыслит, можно в ситуации, когда передача сигнала не срабатывает. Неплохой способ – понаблюдать, как человекообразная обезьяна пытается общаться с человеком. Например, если обитающий в неволе орангутан хочет получить банан, а человек предлагает ему огурец, орангутан попробует использовать другой сигнал. Но если человек близок к тому, чтобы понять его просьбу, – скажем, дает один банан из грозди, в то время как орангутан желает получить ее всю, – то орангутан будет повторять раз за разом тот же самый сигнал[327]. Иными словами, если адресат далек от догадки, чего вы хотите, вы меняете подход; если же догадка близка к верной, вы повторяете, порой с большей настойчивостью, тот же жест. По сути, это похоже на игру в шарады. Обезьяны, а также весьма немногие другие существа, сознают, что такое частичный успех, а также видят разницу между неудачей, частичным и полным успехом. Шимпанзе хорошо понимают, дошло до адресата вложенное в их сигнал послание или нет. И обычно они продолжают настаивать, пока не добьются реакции, которой ждут[328].

Люди чрезвычайно говорливы, поэтому для нас общение без слов кажется удивительной и сложной задачей. Но давайте не будем недооценивать значение жестов. Когда мы раскрываем объятия, мы не пользуемся речью. Но в этом жесте содержится очень глубокое смысловое послание.

Мы уже выяснили, что поднятая рука означает «Подойди ближе». Почесывание поперек живота – это приглашение к грумингу. Поднятая рука, а потом почесывание поперек живота означают: «Подойди ближе; давай займемся грумингом». Голосовые сигналы, которые означают: «Где ты?», или «Отодвинься», или «Я вижу хищника», или «Я нашел еду», возможно, не являются речью в человеческом смысле, однако они образуют своего рода систему условных знаков, и довольно богатую, которая несет в себе достаточно информации, чтобы делалось все необходимое – из года в год, из поколения в поколение.

Люди говорят, что думать без речи невозможно. Другие существа демонстрируют нам противоположный пример.

Когда ворон сообщает друзьям: «Еда здесь», он высказывает свои мысли на своем языке. Может, словарный запас ворона и невелик, но чем меньше слов, тем больше в них поэзии.

«Многие люди соглашаются считать язык языком только в том случае, если изменение порядка фрагментов меняет смысл послания», – признает Кэт. (Скажем, фразы «не знаю, чего хочу» и «хочу, чего не знаю» имеют разный смысл.) Но тут же она находит возражение: «Это важно для общения между людьми. И не так важно, когда ваша цель – понять, как общаются между собой шимпанзе».

Кэт была бы в числе первых, кто объяснил бы нам, насколько мало мы еще понимаем в том, как шимпанзе пользуются своими голосовыми сигналами и жестами и какой смысл в них вкладывают. Но еще раньше, в 1960-х годах, мы не знали об этом практически ничего. В ту пору самые ранние попытки вникнуть в речевые способности нечеловеческих разумов предполагали физическое изъятие этих разумов из их естественной социальной среды и помещение их в условия неволи. Медленно, а порой и весьма неуклюже ученые начали подбираться к ментальной деятельности человекообразных обезьян, дельфинов и попугаев, обучая их словам, знакам или основанным на речевых элементах символам. Задача была не в том, чтобы узнать, как эти существа живут, и даже не в том, чтобы понять, как они общаются между собой, а скорее в том, чтобы заставить их вступить в разговор с нами – и зачастую на английском языке. Поскольку шимпанзе не способны издавать звуки человеческой речи, попытки научить их английскому провалились. Мы-то на самом деле тоже не можем издавать такие же звуки, как они, однако никто из людей не счел эту нашу неспособность провалом. Исходно идея заключалась в тестировании, но по большей части оно ограничивалось подходом: «А давайте посмотрим, насколько эти зверюшки сообразительные».

В 1967 году Аллен и Беатрис Гарднеры из Университета Невады в Рино сумели раздобыть рожденного в дикой природе детеныша шимпанзе – самочку, которую они назвали Уошо[329]. Зная о неудачных попытках обучить шимпанзе английскому, Гарднеры подумали, что обезьяна, возможно, сумеет обучиться языку жестов. По крайней мере, решили они, новый подход позволит исследовать ее коммуникационные способности вне зависимости от ограничений, которые налагают на процесс общения особенности строения голосовых связок. Не забывая о потребностях шимпанзе в социализации и принадлежности к группе, Гарднеры растили Уошо у себя дома, по сути, как человеческого ребенка.

Уошо действительно научилась общаться знаками, причем ее словарь составлял 350 слов. Многие знаки она усвоила без специального обучения, просто наблюдая за людьми, которые обращались друг к другу с помощью жестов. Собственно, именно так шимпанзе обычно и учатся всему, что им нужно знать, – наблюдая за старшими.

Однажды, увидев лебедя, Уошо показала знаками «вода» и «птица». Люди комбинируют слова похожим образом; по сути, для нас лебедь попадает в ту же категорию «водных птиц». Арбуз Уошо назвала «фрукт сладость». Иногда она забиралась на определенное дерево, с которого ей были видны прибывающие машины, и знаками сообщала оставшимся на земле людям, кто именно явился в гости. Уошо усвоила знак «открывать» применительно и к дверям, и к банкам, а потом самостоятельно перенесла его на водопроводные краны, как обычно делаем мы. Еще она выучила знак «грязный» по отношению и к экскрементам, и к запачканным вещам. Позже она использовала знак «грязный» в качестве прилагательного, ставя его перед именами и названиями тех людей, существ или вещей, которые ей не нравились. Иначе говоря, Уошо простейшим грамматическим способом изобрела ругательства. Другая самка шимпанзе по имени Люси также использовала знак «грязный». Когда Уошо разняла двух подравшихся шимпанзе – ее приемного сына и еще одного молодого самца, она показала знак «уходить». Если прежде она использовала его только в качестве просьбы, то теперь превратила в приказ.

Когда Уошо было немногим больше 10 лет и она жила в группе шимпанзе, обучаемых языку жестов, у нее появился приемный сын, Лулис[330]. Согласно плану, Лулис не получал никаких инструкций от людей и те никогда не общались с ним знаками. Уошо не только обучила его языку жестов; что самое поразительное, она помогала воспитаннику складывать руки нужным образом и правильно выполнять необходимое движение[331]. Однажды, ожидая получить шоколадный батончик, Уошо восторженно показала знак «еда», повторив его несколько раз и сопровождая все это частым ворчанием, которое шимпанзе обычно издают при виде вкусной пищи[332]. Лулис наблюдал за ней, сидя рядом. Уошо перестала делать жесты, сложила руку Лулиса в знак «еда» и несколько раз заставила его повторить движение, сопровождающее этот знак. Лулис в итоге освоил около 70 знаков – без всякого участия со стороны людей. Эксперимент продемонстрировал доселе неизвестные культурные возможности шимпанзе. Это была революция.

В 1980-х годах исследовательница Сью Сэвидж-Рамбо начала большую работу с несколькими бонобо, в особенности с самцом по имени Канзи[333]. Выяснилось, что Канзи распознает на слух 3000 человеческих слов, понимает синтаксис простых предложений вроде «положи мячик в холодильник» и может использовать символы, скажем чтобы попросить маршмеллоу и зажигалку, а потом высечь огонь и поджарить на нем маршмеллоу (потрясающие видеоролики с Канзи можно найти в интернете). Сэвидж-Рамбо описала один эксперимент, в котором Канзи и его сестра Панбаниша находились в соседних комнатах, так что не видели, но могли слышать друг друга. Оба они уже прекрасно научились пользоваться клавиатурой с символами-лексиграммами, которые обозначали слова или предметы, но при этом не были их изображениями и никак визуально не ассоциировались с ними (например, лексиграмма «автомобиль» представляла собой две изогнутые красные линии). Сэвидж-Рамбо объяснила Канзи, что он сейчас получит порцию йогурта, и попросила его вокально сообщить об этом Панбанише. Канзи сообщил, после чего Панбаниша выбрала на клавиатуре лексиграмму «йогурт» и тоже ответила голосом. Некоторые наблюдатели полагают, что высокие, визгливые вокализации бонобо представляют собой подобие речи – информационно насыщенный способ общения на скорости, превосходящей человеческое понимание. Чтобы разобраться, так ли это, необходимо детальное изучение и анализ вокализации бонобо, но сегодня заманчивая область исследования остается полностью неохваченной.

Если понаблюдать, как шимпанзе и бонобо обращаются с компьютерным дисплеем, становится ясно, что они действительно способны к мысленной обработке разных понятий и реагируют со скоростью, за которой человек не в состоянии уследить. Если вы наберете в интернет-поисковике "chimp vs. human memory test", то увидите фрагмент документального фильма BBC, где сравниваются возможности оперативной памяти людей и шимпанзе. Испытуемым демонстрировали экран с цифрами от 1 до 9, расположенными в случайном порядке; задание состояло в том, чтобы нажать их в правильной последовательности. Но стоило испытуемому прикоснуться к цифре 1, как все остальные превращались в белые квадраты. Теперь нужно было нажать на эти квадраты, за которыми скрывались цифры, помня их правильную последовательность. Люди подолгу смотрели на цифры, стараясь запомнить их положение, прежде чем нажать на 1. Успешной при этом оказывалась примерно одна попытка из 30. Шимпанзе достаточно было бросить беглый взгляд на цифры, чтобы затем нажать на 1 и остальные восемь белых квадратов с быстротой, за которой сложно уследить взглядом, и набрать правильную последовательность в 80 % случаев. Эти результаты свидетельствуют, что наши умственные способности существенно различаются и что по некоторым показателям разум шимпанзе действует лучше и быстрее, чем разум человека.

Использование языка жестов и символов приоткрыло окно, позволившее взглянуть на прежде неведомые нам способности человекообразных обезьян, такие как воображение, общение, осмысление, обобщение, обмен знаниями и распространение новой культуры. Но к концу 1970-х годов эта область исследований начала постепенно сокращаться и приходить в упадок. Финансирование оскудело, первое поколение овладевших речевыми навыками обезьян начало вымирать, а молодые студенты и ученые стали больше интересоваться деятельностью человеческого мозга, нежели тем, как живет и работает разум других существ.

Кроме того, некоторые люди, глубоко впечатленные теми открытиями, что принесли ранние исследования разума других существ, развернули кампанию с целью положить конец экспериментам в неволе над наиболее склонными к общению видами. И действительно, многое из того, что приходилось терпеть приматам и дельфинам в исследовательских лабораториях и в шоу-бизнесе, граничило с жестокостью. Но в итоге получилось так, что из-за забот о благополучии подопытных животных организация исследований потонула в бесконечных ограничениях, и, как говорится, вместе с водой выплеснули и ребенка – ребенка, только-только научившегося говорить. Хорошо это или плохо? Как ни жаль, но это, наверное, попросту необходимо.

Айрин Пепперберг, автор первых исследований в области общения с африканскими серыми попугаями, пожаловалась: «Как следствие, мы упускаем многие возможности… проследить истоки современных человеческих языков [и] узнать, как формировался и эволюционировал мозг наших предков»[334].

Если именно это – «истоки современных человеческих языков» – и есть истинная причина, почему нас так интересовало общение с приматами и попугаями, значит, на самом деле мы интересовались вовсе не ими. Как обычно, мы думаем только о себе. Мы вовсе не пытались общаться с другими существами, понять их, оценить их. И если речь всегда шла исключительно о нас самих, то с прекращением исследований мы, собственно, ничего и не упустили – ведь и раньше мы упускали все, что только можно. Это напоминает мне бородатый анекдот о мужчине, явившемся на первое свидание: «Ну что же я все время о себе да о себе. Давайте поговорим о вас. Что вы обо мне думаете?»

По словам Пепперберг, вершиной этих исследований оказался «казус Доктора Дулиттла». Ученые совершили колоссальный прорыв к осуществлению великой мечты человечества: они начали разговаривать с животными. Но, быть может, нам лучше стоило бы приглушить собственную болтовню – и попытаться выслушать их.

Когда мы перестаем воспринимать обезьян, попугаев и дельфинов как примитивные подобия человека – иначе говоря, когда мы снимаем с глаз шоры, мы получаем возможность увидеть, что другие существа на Земле тоже находят интерес в своей жизни и вполне понимают, кто они такие, где обитают, с кем и чем занимаются. В этом бесконечном обмене опытом друг с другом они сеют и пожинают собственную культуру.

Так что, вполне вероятно, единственный важный вопрос, который нам стоит задавать себе в научных поисках, должен звучать так: с кем мы делим наше путешествие на этой одинокой живой планете? Я сразу почувствовал, что мы с Кэт понимаем друг друга, когда она сказала: «Я приехала работать в удаленный угандийский лес не потому, что меня интересовали "ключи к разгадке человеческой эволюции" или "как мы научились изготавливать орудия труда". Я здесь потому, что меня интересуют шимпанзе».

Мир

Глава шестая

Сегодня после полудня шимпанзе предпочли задержаться у водопоя необычно долго, больше чем на два часа. Один из самцов все еще заходится неприятным влажным кашлем. Хотя день в самом разгаре, он сворачивает несколько веток в гнездо и укладывается на них.

«Наверное, совсем скверно себя чувствует», – замечает Кэт. За уже два десятка лет, которые длится это исследование в лесу Будонго, нынешний год оказался самым тяжелым для шимпанзе из-за опасных простудных заболеваний. Когда люди заходят в лес, чтобы рубить деревья или устанавливать силки, они частенько бросают возле водоемов пластиковые стаканчики. Любопытный шимпанзе не упустит случая подобрать такую интересную штуку. И это один из способов передать какой-нибудь штамм инфекции непривычным к ней шимпанзе. В других местах они тоже нередко гибнут от заболеваний, которыми их заражают люди, включая и обыкновенную простуду, вызываемую риновирусом[335].

Десять дней назад умерла Карио, двухгодовалая дочка Кети. Мать до сих пор таскает с собой ее тельце.

«Думаю, она все-таки понимает, что ее детеныш мертв, – говорит Кэт. – И все равно…»

Зрелище, конечно, удручающее. В сыром утреннем воздухе запах разлагающегося трупика детеныша Кети тянется за ней, как тлетворный выхлоп.

Со склона спускаются три маленьких шимпанзе; все они чужаки и, по-видимому, недавно осиротели; малолетний самец и девочка лет шести тащат на себе совсем младенца. Складывается впечатление, что все эти дети – брат, сестра и их совсем маленький братишка или сестренка. Малютке на вид что-то около полутора лет – вдвое меньше того возраста, после которого детеныш способен выжить без грудного вскармливания. Старшая сестра заботливо прижимает его к себе. Малыш, слишком ослабевший, чтобы цепляться за нее, непрерывно хнычет. Неизвестно, какая беда случилась с их матерью, но произошла она не больше пары дней назад.

Кэт уже перебрала в уме все возможные решения проблемы, но… похоже, их попросту нет. «Последствия от нашего вмешательства окажутся еще хуже», – сокрушается она. Отлов детенышей перепугает всех остальных шимпанзе и разрушит с таким трудом налаженные отношения с сообществом. А детеныш шимпанзе, «спасенный» в неволе, так навсегда в неволе и останется. Его уже никогда не удастся вернуть к нормальной дикой жизни.

Как правило, если маленький шимпанзе лишается матери в возрасте до пяти лет, он обречен[336]. Ни у одной кормящей самки не хватит молока, чтобы выкормить второго детеныша. И даже если детеныш уже был отнят от груди (самое раннее – примерно в три года) до того, как его мать погибла, психологическая и социальная необходимость в опеке настолько сильна, что рано осиротевшие шимпанзе часто теряют волю к жизни и позволяют себе умереть. «Они просто не способны справиться с жизнью без матери», – пишет Кристоф Бёш[337].

Это, однако, не всегда верно. А вот что верно абсолютно во всех случаях – детенышам нужен хоть кто-нибудь. Товарищ, компаньон. Тот, кто может дать подлинную эмоциональную поддержку. Недавно осиротевшие братья и сестры обычно держатся вместе; тот, кто постарше, взрослеет быстрее и берет на себя обязанности «главы семейства»[338]. Десятилетняя Спини и ее четырехлетний братишка Солдати лишились своей тридцатилетней матери уже 10 месяцев назад. Но им пока везет – они живы. Их видели за игрой с Лотти, Лиз и Моникой. Кэт очень этому рада, хотя и добавляет: «Маленький Солдати сначала относился к ним с большим сомнением».

К счастью, у сироты, отнятого от груди и не имеющего сестер и братьев, хорошие шансы на то, что его кто-нибудь усыновит. Процесс этот небыстрый – он длится месяцами, пока между детенышем и его опекуном постепенно происходит сближение. В некоторых случаях заботу о сироте принимает на себя ближайшая подруга умершей матери. Опекуны носят усыновленных на себе и помогают им лазить по деревьям либо протягивая «мостики» из собственного тела через пустые промежутки в кроне, либо пригибая соседние ветки. Они поджидают отстающих детенышей во время дальних переходов, делятся с ними пищей и разрешают конфликты.

Взрослые самцы, как правило, не проявляют никакой родительской заботы о своих отпрысках (по всей видимости, отцовские чувства отсутствуют у них напрочь). Тем удивительнее, что взрослые самцы могут не только усыновлять сирот, но и проявлять некоторые черты «материнского» поведения, иногда даже позволяя опекаемым детенышам ездить у них на спине. Самцы, занимающие высший ранг в иерархии, делятся с ними мясом[339].

Если же такого усыновления не происходит, растущий без опекуна молодой сирота непременно отстает от сверстников в физическом развитии, всегда занимает низкий статус в сообществе и в целом всю жизнь несет на себе клеймо ущербности, связанной с ранней потерей матери. Десятилетний сирота запросто может выглядеть лет на шесть, не больше. Десятилетний Лилло действительно мелковат для своего возраста; чтобы выжить без матери, ему пришлось не по годам быстро выучиться добывать корм, путешествовать и налаживать отношения с сородичами как взрослому.

Наша планета опутана плотной сетью трагедий. И с жизнью на ней примиряет лишь то, что на фоне боли иногда все же вспыхивают искорки маленьких побед.

Покинув водопой, мы минут семь шагаем по тропе, круто взбирающейся вверх. Она тянется по сыпучему склону холма, но выглядит на удивление хорошо утоптанной; шимпанзе пользуются ею на протяжении многих поколений. Откуда-то сверху вдруг доносится ворчание, и мы резко останавливаемся. Я задираю голову, но ничего не вижу.

Кизза замечает Кети, все еще не выпускающую из рук трупик детеныша.

«Те шимпанзе, чьи детеныши умирают вскоре после рождения, – говорит Кэт, – похоже, оправляются от потери быстрее, чем матери, которые успели как следует привязаться к своему малышу».

В 2018 году косатка, известная под именем Талекуа, она же – особь J35 из резидентного для северо-западной части Тихого океана стада «J», толкала перед собой по поверхности моря трупик своего новорожденного детеныша целых 17 дней, преодолев 1600 километров. Кен Балкомб, изучающий этих китов уже добрых полстолетия, назвал ее маршрут «скорбным погребальным шествием»[340]. Детеныш Талекуа прожил всего полчаса после появления на свет; но мать успела увидеть его живым и почувствовать ту крепчайшую привязанность к своему отпрыску, которая отличает известную прочными родственными узами культуру косаток и обычно сохраняется у самок до конца жизни. Поскольку новорожденные косатки все чаще гибнут из-за оскудения запасов рыбы и избытка токсинов в океане, газета The New York Times напечатала редкий для этого издания некролог, посвященный не человеку. В нем было сказано, что тысячемильное погребальное шествие Талекуа «похоже не просто на проявление скорби. Оно похоже на обвинение»[341]. Это обвинение в том, что продолжающееся уничтожение популяций дикого лосося – из-за хищнического вылова, работы рыборазводных хозяйств, вызывающих распространение паразитарных заболеваний, строительства плотин, вырубки лесов, загрязнения рек – все чаще становится причиной того, что косатки голодают, а их детеныши умирают. Так что шимпанзе – не единственные, чье существование становится с каждым годом все тяжелее.

Кети таскает с собой умершего детеныша уже 10 дней; одна самка шимпанзе из Западной Африки не расставалась с трупиком своего малыша 27 дней[342].

Когда меня спрашивают, есть ли у животных «представление о смерти», я спрашиваю в ответ: а есть ли такое представление у людей? Человеческие воззрения на смерть многочисленны и разнообразны. Одни люди считают, что, умирая, мы просто перестаем существовать. Многие верят, что после смерти воссоединятся с теми, кого любили на своем земном пути. Большинство хранят веру в некую вечную жизнь, представляя ее себе либо как колесо кармических перерождений, либо как вечные муки в аду и т. д. Инки считали своего императора бессмертным и обращались с его мумией так, словно он и не умирал[343]. Мигель де Эстете, сопровождавший конкистадора Писарро, описывал мертвых императоров инков как «восседающих на тронах в окружении прислужников – юношей и женщин с опахалами в руках, которые оказывали покойным властителям такие же почести, словно они были живыми». Разговаривали эти мумии через медиумов, раздавая советы и приказания. Все их богатство по-прежнему принадлежало им; ничто из него не переходило наследникам, и никто другой не смел занимать их дворцы. Это становилось непосильной ношей для экономики инков и нередко порождало политические распри. Но такой обычай, признаем сразу, крайний случай. Как правило, люди хорошо понимают разницу между живым и мертвым, однако «представления о смерти» у них, пожалуй, нет. У людей таких представлений множество.

«В какой-то степени шимпанзе понимают, что такое смерть, – замечает Кэт. – Они ведь убивают обезьян. А случается – и других шимпанзе. Значит, они должны знать, что такое смерть».

И похоже, что они действительно это знают. Иногда они сами становятся причиной чьей-то гибели; иногда они становятся свидетелями несчастных случаев со смертельным исходом и явно сознают, что происходит. Если какой-нибудь шимпанзе разбивается насмерть, упав с высокого дерева, другие собираются вокруг, смотрят на погибшего с выражением, похожим на испуг, и обнимают друг друга[344].

С этим близко связан и другой вопрос: могут ли представители животного мира, скажем шимпанзе Кети или косатка Талекуа, «горевать» об умерших? Говоря о человеческой скорби, Кэт подчеркивает существенную разницу в реакциях на горестные события: «И мне, и тебе присуще принятое в Западном мире восприятие того, как выглядит скорбь». Даже проявление горя зависит от культурной среды. «Не раз случалось, что кто-нибудь из наших ассистентов приходил утром, и мы работали вместе весь день, а потом я вдруг узнавала, что накануне ночью у него умер ребенок». Детская смертность среди местного населения действительно очень высока. Но потерять способность трудиться, выпасть из нормальной жизни на целые дни, а то и недели из-за того, что мы охвачены скорбью, – «только мы можем позволить себе такую роскошь». Здесь, в сельских районах Уганды, внешние проявления скорби отличаются от бурных эмоций, которые принято демонстрировать в западной культуре. «Но ведь они действительно потеряли любимое существо», – подчеркивает Кэт. Во многих культурах родители даже не дают ребенку имени, пока ему не исполнится три или четыре года. Для них потеря окажется тяжелее, если умрет ребенок, у которого уже есть имя. «Когда у нас тут рождается новый детеныш шимпанзе, – прибавляет Кэт, – наше первое побуждение: „А давайте его как-нибудь назовем“. Но местные ассистенты идут на это с крайней неохотой, пока детеныш не проживет хотя бы пару лет. С их точки зрения, наречение именем меняет отношение к ребенку».

Когда шимпанзе теряют мать или подросшего детеныша, они горюют. «В чем-то это проявляется так же, как и у людей, – замечает Кэт. – Их тянет к одиночеству. Они молча держатся в стороне от остальных. Не принимают участия в социальной деятельности. Сидят, уставившись в землю. С меньшей охотой едят, теряют вес. Могут проспать день или два напролет, и вид у них все время апатичный, подавленный». Ученые, которые занимались этим вопросом, написали: «То, что шимпанзе хорошо осведомлены о том, что такое смерть, до сих пор сильно недооценивалось»[345]. Ну а что, скажите на милость, не недооценивалось нами из того, что не касалось нас самих?

Когда в 2001 году одна взрослая самка по имени Руда из сообщества Сонсо умирала, ее окружали около двух дюжин шимпанзе[346]. В дневниковых записях о том дне не раз упоминается, что обезьяны издавали «необычные звуки». Самец, занимавший в то время высший ранг в иерархии, Дуэйн, «выглядел очень испуганным» и опасливо держался на расстоянии. Другие подходили ближе, а потом отбегали. Один самец толкнул Руду, «чтобы посмотреть, не встанет ли она… но тщетно». В какой-то момент все шимпанзе ушли, кроме Боба и Рейчел – детей Руды. Бобу в то время было 11, а малышке Рейчел только-только исполнилось четыре годика. Когда они смотрели на свою умирающую мать, читаю я дальше в записях, «Боб громко протяжно кричал, что я назвала бы „плачем“». Затем в течение 20 минут оба издавали странные выкрики. «Нам всем стало очень грустно, когда они начали вот так кричать», – говорится в дневнике. Ночью Руда умерла. После этого Боб все время держался рядом с сестрой. Оба они выжили. Некоторое время спустя кто-то из исследователей увидел их и записал: «Боб и Рейчел – осиротевшие подросток и совсем малышка – бродили одни. Но выглядели неплохо».

Кети с мертвым детенышем на руках представляет совсем уж печальное зрелище. Трупик сильно усох, ножки превратились в похожие на весла палочки со ступнями-лопастями на концах. Возможно, у Кети оказался слишком высокий уровень гормонов, управляющих материнским поведением. Или же она действительно так сильно горюет, что никак не может успокоиться. Нам неприятно говорить, что у охваченных горем людей нарушен гормональный фон или что они недостаточно понимают, что такое смерть, но нередко по отношению к человеческой скорби это так и есть. С той же неохотой мы можем признать, что Кети испытывает горе, но и это очень похоже на правду.

Молодые самки шимпанзе иногда по нескольку часов таскают с собой короткий толстый обрубок дерева, прижимая его к себе. Причем, как правило, обращаются они с ним очень заботливо и бережно, обнимают его, а порой даже пытаются вычесывать. Исследователи называют эти предметы «поленьями-куклами»[347]. Детеныши тоже иногда носят с собой подобные куски дерева или камни, затаскивают их на кроны, укладывают их рядом с собой и даже сооружают для них гнезда и помещают их внутрь. Орангутаны иногда спят с «куклами» из пучков листвы[348]. Видный приматолог Ричард Рэнгем писал: «Они обращаются с куклами как с детенышами». После того как у шимпанзе появляется настоящий ребенок, их больше никогда не видят с поленьями. Шимпанзе, как добавляет Рэнгем, «вероятно, видят нечто воображаемое в заурядных предметах, нечто, касающееся отношений с другой особью». На мой взгляд, самое существенное заключается в том, что, вкладывая в эти предметы эмоции, они делают их символическими, то есть придают им новый смысл.

Я заметил, что уже с воодушевлением жду наших ежевечерних долгих пеших возвращений через лес Будонго обратно в лагерь, где мы потом подолгу разговариваем, обсуждая накопленные за день наблюдения. И сегодня, пока мы шагаем сквозь удлиняющиеся послеполуденные тени, Кэт замечает, что чрезмерная эмоциональность шимпанзе на самом деле имеет две стороны.

Мир

Глава седьмая

На обратном пути к лагерю Кэт говорит, что да, уханье, крики, истерики предназначены для того, чтобы привлечь внимание. Да, для шимпанзе это обычное поведение. Заразительное, стремительно распространяющееся возбуждение и столь же заразительный страх шимпанзе видны нашим глазам ясно, как светлая сторона луны. И эта яркость ослепляет нас, мешая разглядеть другую сторону их эмоциональности – их умение сопереживать. Истинная природа шимпанзе гораздо глубже; в ней есть место и нежной сочувственной заботе о других, и мужественному альтруизму. Эти качества всегда при них, но бывают заметны лишь изредка, проявляясь порой весьма необычными способами.

Примерно столетие назад русская исследовательница Надежда Ладыгина-Котс писала: «Если я притворяюсь плачущей, закрываю глаза и всхлипываю, Иони мгновенно бросает все свои игры и занятия и быстро прибегает ко мне, взволнованный, весь взлохмаченный, из самых удаленных мест своего пребывания». В начале ХХ века Ладыгина-Котс на протяжении нескольких лет наблюдала, причем с тщательностью, значительно опережающей свое время, за молодым самцом шимпанзе по имени Иони, который жил в ее доме. «Внимательно глядя мне в лицо, [он] нежно охватывает меня рукой за подбородок, легко дотрагивается пальцем до моего лица, как бы пытаясь понять, в чем дело… Чем более жалобен и неутешен мой плач, тем горячее его сочувствие: он осторожно кладет мне на голову свою руку, вытягивает вперед по направлению к моему лицу плотно сжатые губы, участливо, внимательно заглядывая мне в глаза, далее… он касается мысообразно вытянутыми губами моего лица или моих рук, слегка защемляя кожу (как бы целуя), иногда же он касается меня открытым ртом, иногда высунутым языком»[349].

Почти так же ведут себя наши двухгодовалые дети. Собаки тоже похожим образом реагируют на плачущих человеческих младенцев: трогают их лапой, тянут, лижут – одним словом, очевидно пытаются утешить. Слоны, эмоциональные связи у которых отличаются особенной глубиной, тоже часто держатся рядом с переживающей стресс особью и утешают ее. В эксперименте крысы часто открывают дверцы затопляемого отсека, чтобы спасти другую крысу, которой грозит опасность утонуть, – они жертвуют ради этого шоколадным угощением. Но если в отсеке сухо, а значит, другая крыса вне опасности, открывать спасительную дверцу они не видят необходимости[350].

Эмпатия, сопереживание – это способность существа перенимать настроение тех, кто рядом с ним. Если мы не испытываем тех же самых чувств, но тем не менее понимаем, что испытывает другой, – такую форму эмпатии можно назвать симпатией, сочувствием. Сочувствие выражается в стремлении облегчить состояние того, кто терпит какие-либо неприятности, утешить его или помочь, оказать ему поддержку, то есть проявить сострадание. Разделять чувства близкого существа, переживать за него, оказывать ему помощь действием – в этом я вижу три уровня эмпатии. Стоит нам чуть внимательнее приглядеться к другим видам, как сразу становится ясно: эмпатия в животном мире имеет самое широкое распространение, это отнюдь не монополия человека. И, если уж говорить начистоту, нам еще есть куда ее совершенствовать. (Кстати сказать, намеренная жестокость и пытки тоже подразумевают достаточную способность к эмпатии, чтобы понимать, что объект этой жестокости испытывает страдания.) Лучшее в нас проявляется именно тогда, когда мы демонстрируем сочувствие и сострадание.

Иногда вызванные сочувствием действия вынуждают шимпанзе подвергать себя опасности. И для таких случаев есть совершенно определенное название – альтруизм. Когда кто-то из сородичей не замечает опасности, шимпанзе с большей вероятностью подаст сигнал тревоги, чем в том случае, если ему будет очевидно, что другая особь тоже сознает угрозу[351]. Однажды наблюдатели заметили, как один шимпанзе оттаскивает назад своего компаньона, проявившего чрезмерный интерес к потенциально опасной змее[352]. В двух не связанных между собой случаях в зоопарках мать и самец шимпанзе утонули, пытаясь спасти детенышей, которые случайно упали в ров с водой. Уошо, первая из шимпанзе обучившаяся языку жестов, преодолела две проволочные ограды под напряжением и затем, рискуя жизнью, успешно схватила и спасла самку шимпанзе, которая упала в воду, кричала и билась; что интересно, Уошо впервые увидела ее всего за несколько часов до происшествия. В зоопарках шимпанзе иногда приносят пищу и даже воду во рту престарелым сородичам.

Но альтруизм проявляется не только в неволе. И в дикой природе таких случаев известно немало. Приматолог Кристоф Бёш описал, как однажды в лесу Таи четыре самца определенно с недобрыми намерениями проникли на территорию соседнего сообщества и там атаковали самку с детенышем[353]. Когда вторгшиеся чужаки били ее по спине, «она сжалась на земле в комок, защищая малыша». Внезапно рядом появилась другая самка из ее сообщества и напала на агрессоров, что дало возможность матери с детенышем сбежать. Но самке, прибежавшей на помощь, сделать этого не удалось. Чужаки быстро подавили ее сопротивление, избивая и кусая ее. На ее счастье, вскоре явились самцы из ее собственного сообщества и обратили тех в бегство. Если бы она была человеком, ее усилия по спасению матери с детенышем назвали бы героизмом. Так с чего бы нам отказывать в героизме представителям другого вида?

Или вот еще один пример альтруизма: самец по имени Портос, который нес на спине усыновленную им маленькую самочку, бросился на крики бедствия самки по имени Баму. Как оказалось, ее схватили пятеро самцов из соседнего сообщества. За несколько лет до того Баму лишилась одной руки и теперь оказалась совершенно беспомощной перед агрессорами. Как был, с детенышем на спине, Портос бросился на чужаков с такой свирепостью, что ему удалось отбить Баму. Нет сомнений, что при этом Портос действительно рисковал жизнью: в тот же день те же самые пятеро чужаков убили самца из сообщества, к которому принадлежали Баму и Портос.

А если кого-нибудь схватит леопард? Шимпанзе без всяких колебаний, пишет Бёш, сбегаются на тревожные крики оказавшихся в смертельной опасности сородичей. Леопард вооружен мощными челюстями и 18 острыми, как лезвия, когтями – для того, кто ждет помощи, счет идет на секунды. Однажды самка шимпанзе спасала от леопарда своего маленького сына и сама подверглась нападению. Ей на помощь немедленно бросился взрослый самец – и сам, в свою очередь, был атакован. За 25 лет наблюдений Бёш сумел удостовериться, что подобный героический альтруизм – отнюдь не исключение, а типичное для шимпанзе поведение.

Альтруистическая способность ставить под угрозу собственную безопасность ради безопасности других членов группы помогает создать сеть взаимодействий, которая выводит на другой уровень жизнь группы, ее единство, ее самоидентификацию – и, следовательно, культуру. После того как леопард ранил самца-спасителя, все самки и некоторые самцы из его группы заботились о нем в течение многих часов, утирая кровь и прочищая раны от грязи. Подобный уход за пострадавшим – вовсе не уникальный случай. «Другие члены группы никогда не оставляли раненых жертв нападений леопарда, – отмечает Бёш. – Уход за пострадавшим включал в себя бережное вылизывание ран, удаление из них грязи … Пострадавшая особь пользуется поддержкой сородичей на протяжении многих дней, причем особую важность имеет помощь в уходе за ранами на спине, голове и шее». (К несчастью для того самца, который примчался на выручку самке, один из кинжалоподобных когтей леопарда проткнул его правое легкое, и шесть недель спустя он умер от заражения.)

Здесь, в лесу Будонго, когда Зиг однажды явился, сильно прихрамывая из-за глубокой раны на ноге, Паскаль чистил эту рану и высасывал из нее грязь в течение трех минут. Рана быстро зажила, и Зиг вскоре полностью вернул себе способность нормально двигаться.

Так что за неистовой борьбой за статус в коллективной социальной душе шимпанзе кроется нечто куда более глубокое. Сострадание, забота и альтруизм дают колоссальные преимущества для выживания. Если бы не они, шимпанзе не стали бы жить в группах. Как, впрочем, и люди. А если бы люди не объединялись и не сотрудничали, они никогда не смогли бы распространить свое влияние по всему земному шару.

Чтобы понимать, приносят ваши действия пользу или причиняют вред, а также чтобы сознавать, получаете вы помощь или терпите ущерб, вы должны обладать способностью к сочувствию и состраданию. Опять же эти качества – вовсе не человеческое изобретение. И с ними тесно связана способность понимать, что другие хотят того же, что и вы, а это приводит нас к чувству справедливости.

Наши собаки бдительно присматривают друг за другом, и, если кому-то перепадает, допустим, что-нибудь вкусненькое, остальные немедленно требуют себе не меньшей награды. Потому что все должно быть по-честному. Иногда, если какая-нибудь из наших кур не желает нестись в курятнике, Чуле случается найти под крыльцом отложенное там яйцо. С Чулой у нас договор такой: лазить в курятник запрещено, но любое яйцо, найденное в неположенном месте, она вправе съесть. Я могу попросить Чулу принести мне это яйцо, и она отдаст его целым и невредимым, – но она знает, что, если она нашла его вне курятника, я тут же верну его ей. Кто нашел – того и добыча, все по-честному. Иными словами, другие существа тоже часто знают, что такое справедливость. Но можно ли считать, что настойчивое стремление к тому, чтобы честность распространялась на других, иначе говоря, великодушие – присуще исключительно человеку?

В одном эксперименте каждому из двух шимпанзе вручали сладкий виноград или менее желанную морковь. Если же виноград доставался только одному шимпанзе, второй нередко обижался: насупливался, отшвыривал морковь и устраивал забастовку. Казалось бы, ничего удивительного – другие обезьяны ведут себя примерно так же. «Но вот чего никто не ожидал, – отметил один из авторов исследования Франс де Вааль, – что шимпанзе, получившие виноград, тоже иногда отказывались от вознаграждения, если их напарнику доставалась лишь морковь. И это очень близко к тому, что у людей называется чувством справедливости»[354].

Если при выборе фишки одного цвета вознаграждение дают только тому шимпанзе, который достал ее, а при выборе фишки другого цвета угощение получает не только он, но и другой шимпанзе, находящийся в соседней клетке, то в 70–90 % случаев шимпанзе-оператор выбирает фишку того цвета, который обеспечивает вознаграждение обоим участникам эксперимента; примерно тот же процент демонстрируют семилетние дети. Шимпанзе также передают инструменты товарищам в соседней клетке, чтобы те могли дотянуться до недосягаемой еды[355]. Бонобо Панбаниша иногда отказывалась от лакомства, которое предлагал ей экспериментатор, и жестом указывала на наблюдающих за ними членов ее семьи – до тех пор, пока они тоже не получали угощение[356].

По словам Франса де Вааля, «мы соблюдаем справедливость не потому, что любим друг друга, и не потому, что мы такие добрые, а потому, что мы нуждаемся в сотрудничестве… которое удерживает всех членов команды вместе».

Но ведь очень часто мы действительно любим друг друга и мы действительно бываем добрыми. Отвергать это не следует; мы просто обязаны принимать это в расчет. И да, мы любим и мы проявляем доброту, потому что нуждаемся в поддержании отношений, в том, чтобы наша команда действовала сообща. Мы нуждаемся друг в друге. И иногда, подобно шимпанзе, бросающимся спасать попавшего в беду сородича, мы просто понимаем, что кто-то очень в нас нуждается.

Когда мы с Патришей взяли к себе в дом Кэди, семимесячного щенка австралийской овчарки, наши дворняги, шестилетняя Чула и семилетний Джуд, восприняли ее появление крайне недоброжелательно. Реакция Чулы варьировала от бросаемых на нас выразительных взглядов – мол, что это за ерунду вы притащили – до откровенной злобы, когда щенок приставал к ней с желанием поиграть. Дополнительные сложности доставляло то, что Кэди, проведя семь месяцев в городской квартире, не имела никакого опыта социализации и даже не была приучена гулять, так что нормальных для собак сигналов и демонстраций она не понимала. Джуд просто сбегáл за дверь, спасаясь от неуемного лая Кэди (и тут я, признаться, прекрасно его понимал). Ни одна из старших собак не желала иметь дела со щенком, и это тоже можно было понять. Мы с женой и сами задавались вопросом, зачем мы согласились взять столь сложного питомца в наш спокойный мирок. Но ответ и так был известен: нас попросили о помощи и мы не смогли отказать.

Однажды утром, когда Кэди прожила у нас уже примерно месяц, мы отправились на пляж, где обычно спускали собак с поводков и давали им вволю побегать. Мы уже почти вернулись назад к машине, когда Кэди вдруг решила развернуться и погнаться за собакой какого-то бегуна и преследовала ее по пляжу метров семьсот. Если вы хотите, чтобы щенок обзавелся привычкой следовать за вами, вы должны дать ему понять, что вы не станете ждать его, пока он где-то носится, поэтому я продолжил путь к машине. Но, как выяснилось, Чула и Джуд не разделяли моих подходов к дрессировке. Они остановились в шести шагах позади, глядя то на отставшего щенка, то на меня. Я позвал их. Чула медленно подошла, а Джуд вместо этого взял и уселся. Я снова позвал его. Тогда он лег, задом ко мне и мордой в сторону скачущего и лающего вдали щенка, уменьшившегося уже почти до точки. Я продолжал шагать к машине, время от времени оглядываясь через плечо. Кэди уже бежала обратно к нам со скоростью, достаточной, чтобы покрыть пять километров за минуту. Когда она домчалась до лежащего Джуда, он вскочил и бросился за ней, бдительно оглядывая пейзаж позади нас. Теперь мы все поняли, что принадлежим друг другу. То, как Джуд в одностороннем порядке ввел правило «щенков не бросаем», по-настоящему удивило меня. Внешне он самый спокойный и невозмутимый из нас (мы зовем его «поэтом», потому что зачастую кажется, что он витает где-то в облаках). Но время от времени его поступки выдают, что он уделяет происходящему вокруг больше внимания и заботы, чем может показаться на первый взгляд. Джуд как будто дал всем понять, что «в нашей группе мы поступаем вот так», – а это, в сущности, и есть фундаментальное понятие культуры. В мире животных поступки говорят яснее слов.

Хотел бы я знать, оценила ли Кэди заботливость Джуда. Лично я точно оценил. Действуя по принципу «Я не уйду, пока не уйдем мы все», Джуд повел себя одновременно и по-семейному, и справедливо.

Чувство справедливости распространено в природе шире, чем мы, люди, могли бы ожидать. Хотя, вполне вероятно, причина тут в том, что сами мы уже не так привыкли полагаться на справедливость. Вероятно, в человеческих группах охотников и собирателей не было этического принципа более важного и основополагающего, нежели необходимость делиться. Однако в жизни современных людей практически любые социальные проблемы являются симптомами жестко усугубленного неравенства. Мы обладаем сильно выраженным чувством справедливости, но на практике наша честность весьма ущербна.

«Если вы спросите меня сейчас, есть ли какая-либо разница между чувством справедливости у человека и у шимпанзе, – пишет де Вааль, – то я просто не найду, что ответить»[357].

Тот же ментальный гроссбух, который позволяет нам отвечать взаимностью на оказанную нам услугу, помогает нам и планировать месть за причиненное нам зло. Из опыта ваших отношений собака знает, на что вы способны; слон может годами поджидать удобного момента, чтобы отплатить садисту-смотрителю или обнять старого друга, которого он не видел десятилетиями. Что справедливо, то справедливо. Однако для того, чтобы связать событие, случившееся в прошлом, с настоящим и будущим, необходимо обладать не только памятью, но и чувством времени. Многие до недавних пор считали, что на такое способен только человек.

Но давайте переместимся назад по шкале эволюционного времени. Дальше, еще дальше. Даже некоторые бактерии – одна клетка, никакой нервной системы – каким-то образом руководствуются чувством времени в своих действиях. И хотя маловероятно, что бактерия способна испытывать чувства, сложность ее поведения все равно поражает. Чтобы клетка могла приблизиться к полезному веществу или удалиться от вредного, пишет биолог-философ Питер Годфри-Смит, «один механизм фиксирует, каковы условия среды в данный момент, а другой „вспоминает“, какими они были недавно. Бактерия поплывет по прямой, если почувствует, что химический состав окружающей среды более благоприятен, чем тот, который был мгновение назад. Если этого не происходит, ей выгоднее сменить направление»[358].

Понадобились сотни миллионов лет усложнений и совершенствований этой бактериальной системы принятия решения, чтобы теперешние шимпанзе и люди знали, кто они такие, с кем они прошли свой путь и кто что с ними на этом пути сделал.

Различные человекообразные обезьяны, другие приматы, а также те вороны, о которых мы говорили выше, и, разумеется, наши собаки обладают определенными ожиданиями относительно социальных норм и справедливого распределения пищи; и, если они видят, что с ними поступают нечестно, они непременно будут возражать[359]. В экспериментах шимпанзе, у которых воровали предназначенную им еду, иногда «наказывали» вора – тянули за веревку, вздергивая украденное лакомство на недосягаемую для похитителя высоту. В известном игровом тесте «Ультиматум», разработанном для оценки чувства справедливости у человека, шимпанзе выражали протест чересчур эгоистичным партнерам, плюясь водой и колотя по клетке. Человеческие дети в подобном же исследовании тоже протестовали, выражая негодование выкриками вроде «Тебе больше досталось!».

Но зачем быть справедливым? Почему бы не забрать себе все, что удалось захватить? И почему бы не жульничать – не забирать себе то, что предназначено или принадлежит кому-то другому?

Пожалуй, только современные люди способны задаться подобным вопросом. Мы живем в мире, где вполне можно сжульничать и не поплатиться за это. В более естественных сообществах, где каждый знает, кто есть кто, и постоянно ведет некий мысленный учет злых и добрых дел, жульничать невыгодно. А делиться и заботиться – выгодно. В сущности, ведущая гипотеза эволюции интеллекта в целом состоит в том, что особям, образующим социальную группу, необходимо отслеживать действия всех остальных ее членов, их историю, а также потенциальные преимущества и риски, которые те создают. Следовательно, интеллект развился для того, чтобы принять на себя роль некоего социального мозга, способного планировать, координировать действия, расплачиваться, наказывать, защищать, соблазнять, сочувствовать, любить[360]… Чтобы знать «что», вы должны знать «кто».

Так что остерегайтесь анонимности, которая распространяется все шире и шире.

Мир

Глава восьмая

Как обычно, мы добрались до лагеря после заката, съели свой рис с чечевицей уже в глубокой темноте и улеглись спать, выставив будильники на время задолго до рассвета. Проснулись мы под крики даманов, выпили скверный растворимый кофе и снова зашагали через лес, подсвечивая себе тропинку налобными фонарями, чтобы достичь территории Вайбира как раз к восходу солнца.

Наступает новый день, и между Моникой и девятнадцатилетним Альфом явно что-то завязывается. Моника достаточно взрослая, чтобы проявлять сексуальность, хотя, вероятно, еще не способна зачать или успешно родить и вырастить детеныша. Но прямо сейчас она демонстрирует характерную объемистую припухлость на задней части тела, которая ясно говорит всем и каждому, что она в эструсе.

Эструс, то есть период, приходящийся на овуляцию, когда самка сексуально мотивированна, периодически возникает у большинства млекопитающих, а может быть, и у всех[361]. И опять же у большинства млекопитающих овуляция сопровождается хорошо заметными физическими и химическими проявлениями. У самок шимпанзе небольшие припухания, связанные с эструсом, возникают начиная с десятилетнего возраста. Еще через несколько лет признаки эструса развиваются у них в полную силу, и самки приобретают способность к зачатию. Между периодами эструса шимпанзе не проявляют сексуальной активности. Эстральные циклы есть у всех человекообразных обезьян. Как правило, взрослые самки беременеют в каждом цикле, а вынашивание и грудное вскармливание отсрочивают наступление новых циклов на несколько лет. Если же зачатия не происходит, у человекообразных обезьян (как и у многих других приматов, включая людей) происходит менструация, когда тело избавляется от непригодившейся внутренней выстилки матки – эндометрия.

Развивающееся у самок шимпанзе в эструсе опухание гениталий никак не назовешь неброским. Это очень заметная припухлость, которая разбухает все сильнее, достигая на пике своего развития размеров дыни. Эструс длится от 10 дней до двух недель, после чего припухлость начинает постепенно спадать. У человеческих женщин это могло бы, наверное, проявляться в том, что в каждом менструальном цикле у них вырастала бы объемистая грудь, которая между циклами пропадала бы. В неволе у самок шимпанзе бывает от пяти до шести циклов в год, но дикие взрослые самки часто заняты вынашиванием или вскармливанием; как правило, около 80 % всей своей жизни они проводят в заботе о зависимых от них детенышах[362].

Самки в эструсе часто активно ищут сексуальных контактов. «У нас была одна самка, – вспоминает Кэт, – которая загоняла какого-нибудь высокорангового самца на конец ветки в кроне, словно говоря: "Ты не выберешься отсюда, пока я не получу то, что мне нужно"». Но, поскольку шимпанзе живут в группах, где самцы конкурируют, а самки выбирают, самцы часто приглашают самок к сексу, поднимая руку, тряся ветку дерева или особым образом прикусывая листья. Все это – своего рода кодовые послания, которые понятны всем. Бонобо в подобных случаях не кусают лист, а берут руками, рвут на части и бросают их, словно гадая «любит – не любит». Правда, у бонобо она всегда его любит. «Или ее, – с улыбкой добавляет Кэт. – А иногда даже их».

Обычно самку шимпанзе на пике эструса не приходится долго уговаривать, чтобы она подошла, развернулась и подставилась самцу задом. На подъеме к пику и спаде с него она может спариваться хоть по 20 раз в день с десятком разных низкоранговых самцов. Это не значит, что она совсем уж неразборчива. Обычно самки избегают спаривания с самцами, которые им не нравятся. Одно из исследований показало, что самки пресекали более 90 % всех попыток спаривания, в которые их пытались вовлечь[363]. На пике эструса, ближе к овуляции, самка очевидно предпочитает высокоранговых самцов – если может их заполучить.

В свои 14 лет Моника еще недостаточно созрела, чтобы вызывать серьезный интерес со стороны самцов, занимающих высокие ступени иерархии. У людей молодые женщины часто выбирают мужчин постарше и поопытнее, а зрелые мужчины предпочитают молодых женщин. У шимпанзе и самки, и самцы отдают предпочтение более опытным старшим партнерам.

Обычно самки начинают спариваться в возрасте 15–16 лет. Первого детеныша они, как правило, теряют. Дело тут не только в неопытности, хотя молодая самка, впервые столкнувшись с материнством, скорее наделает ошибок. Причина в том, что эти самки лишь недавно перешли в новое сообщество, на новое место, где они еще не успели как следует освоить территорию и не начали в полной мере участвовать в социальной жизни. Стресс, сопровождающий переход в другое сообщество, усугубляется еще и тем, что здесь у них пока нет надежных союзников. Поэтому их детеныши более уязвимы. Моника родилась в соседнем сообществе Сонсо и перебралась в Вайбира три года назад.

Альфа не назовешь ни взрослым, ни высокоранговым, но он заинтересовался. Альф трясет небольшое деревце. Моника не реагирует. Он трясет снова, теперь уже более энергично. Моника подходит ближе. Видимо, в надежде выгадать кое-что взамен, Моника требует груминга. Когда Альф снова откидывается назад, подняв руку и широко расставив ноги, демонстрируя свою розовую готовность к сексу, она разворачивается и задом надвигается на него. Возможно, соитие доставляет им удовольствие, хотя акт этот настолько краток, что выглядит чистой формальностью. Похоже, грумингом они наслаждаются гораздо больше, чем совокуплением.

Макаллан рвет лист весьма демонстративно, с выразительным звуком. Моника тут же направляется к Макаллану, разворачивается и задом придвигается к его промежности – с поразительной быстротой и точностью. Даже Кэт считает, что это получилось на редкость быстро. Шимпанзе не проявляют явного желания продлевать акт; судя по всему, они не видят в сексе ни развлечения, ни наслаждения, что так явно присуще бонобо, не говоря уже о том, насколько им чужды нежная изысканная чувственность и пылкий эротизм, к которым склонны многие люди.

Похоже, шимпанзе не испытывают любовной привязанности, которую можно увидеть у существ, образующих устойчивые пары. У некоторых обезьян, например у тити (Callicebus) или мирикинов (ночных обезьян, Aotus), а также гиббонов, пары связаны прочными узами. Выдры, волки, прерийные полевки (что неожиданно) и многие птицы – вóроны, сизые голуби, совы и в особенности альбатросы и попугаи – проявляют привязанность к партнеру; она помогает поддерживать единство пары, которая сообща выращивает потомство и остается вместе многие годы. У людей, разумеется, партнеров тоже часто удерживают прочные узы взаимной привязанности. Что же касается шимпанзе, то у них нет брачных партнеров – у них есть друзья. С определенными преимуществами дружбы.

Моника проходит около 50 метров и вскоре спаривается с Ардбегом.

Похоже, денек сегодня для всех выдался удачным, кроме разве что Мазарики.

У Мазарики, сидящего здесь же, эрекция. Он еще подросток, а значит, его положение в иерархии довольно низкое. К тому же он сирота, что делает его положение еще ниже. Он полон желания… но нежеланен.

Проходит примерно полчаса, шимпанзе поочередно спариваются с Моникой, а мы бессовестно подглядываем. А потом они снимаются с места – по нескольку зараз, направляясь в одну сторону. Похоже, все они каким-то образом знают, куда нужно идти.

Один за другим они растворяются в лесной чаще, словно нарочно выбирая самые густые заросли, чтобы наконец отделаться от нас хоть ненадолго.

И им это вполне удается.

* * *

Пару часов спустя я еле-еле различаю где-то вдалеке крики шимпанзе. Кизза в который раз изумляет меня, тут же определив, что мы слышим голоса Лафройга и Дугласа.

Пункт назначения шимпанзе – огромное плодовое дерево. Это Strychnos mitis, представитель рода стрихнос; входящие в него деревья и лианы защищаются от растительноядных животных, накапливая в коре и листьях смертельно опасные алкалоиды, из которых делают стрихнин и кураре. Но дерево нуждается в том, чтобы его семена распространялись как можно шире, поэтому плоды у него неядовитые. Шимпанзе, взгромоздившиеся на самую вершину кроны и похожие отсюда, снизу, на темные флаги среди зелени, поглощены делом. Каждый желтый плод размером с помидорку черри – это, по сути, крупная косточка, обтянутая слоем питательной, но чрезвычайно скудной мякоти под тонкой кожицей. Зато урожай обилен, и шимпанзе высасывают плоды сотнями, сплевывая косточки, которые сыплются сквозь листву легким, но непрерывным дождиком.

Атмосфера установилась достаточно мирная, чтобы можно было спокойно поесть и пообщаться. Разные группы, находящиеся в пределах слышимости, приветствуют друг друга, давая знать, кто где находится. Компания, за которой мы наблюдаем, тоже ненадолго приостанавливает пиршество, чтобы поучаствовать в перекличке, после чего ливень из фруктовых косточек возобновляется.

Все самки Вайбира, пребывающие в эструсе, сейчас там, наверху. «Ну а что, – говорит Кэт, – славно подкрепились, позанимались сексом – чего ради спускаться?»

Наверху в кронах поднимается суматоха.

Лотти взбирается на дерево. Она зрелая, она мать, она имеет высокий статус; иными словами, Лотти – одна из самых желанных самок в сообществе. Судя по тому, как сильно опухли ее гениталии, она сейчас на пике эстрального цикла, и ее непомерно вздутые прелести вызывают всеобщее возбуждение, которое проявляется и сильной эрекцией.

«Следующие день-два весь мир будет вертеться вокруг нее, – говорит Кэт. – Посмотрим, как Лотти себя поведет».

Генитальная опухоль Лотти темная в основании, с розовой подушкой в самой верхней части. В экспериментах, когда шимпанзе демонстрировали фотографии двух разных лиц и одной задней части тела, они без затруднений выбирали изображения, относящиеся к одной особи – при условии, если эта особь была им знакома[364]. Для обезьян, опирающихся при ходьбе на руки, а также для четвероногих животных (вспомним, как обнюхивают друг друга собаки) главные сигнальные области, то есть самые важные с точки зрения опознания и вызывающие наибольший интерес, – голова и гениталии – располагаются на одном уровне. Но для примата, который в ходе эволюции сменил положение тела на вертикальное, исходный порядок взаимного опознания и привлечения уже не столь удобен. Как же быть?

По мнению некоторых ученых, двуногое прямохождение способствовало тому, что у человека основные сигнальные признаки переместились вверх и на переднюю сторону туловища[365]. Рассуждая о топографии человеческого тела, они высказали предположение, что «увеличенные грудные железы возникли как аналог ягодиц», только более заметный для тех, кто перемещается в вертикальном положении. «Кроме того», пишут исследователи, «люди, и в особенности женщины, приобрели более полные губы красного оттенка и более полные округлые щеки, чем у шимпанзе». Следует отметить, что зачастую люди еще более усиливают эти признаки, подчеркивая их макияжем. «Так, – продолжают ученые, – человеческое лицо обладает рядом важных признаков, которые сближают его с задней частью тела древних приматов… две безволосые, симметричные и привлекательные части тела, в результате чего человеческий мозг перестроился на восприятие и оценку лиц, а лицо человека стало больше похожим на его зад. Таким образом, эффект переноса сигнальной функции с задней части тела на лицо выглядит вполне правдоподобным. С другой стороны, в научной литературе практически нет информации о том, как люди воспринимают и оценивают ягодицы, тем более что те ягодицы, которые мы можем видеть в нашей повседневной жизни, обычно прикрыты от взгляда».

Звучит, согласитесь, странно и скорее забавно, но не исключено, что в чем-то эти исследователи правы. У шимпанзе грудные железы никогда заметно не набухают, даже в период вскармливания. И шимпанзе никогда не спариваются лицом к лицу. А вот у бонобо молочные железы во время вскармливания детенышей (то есть на протяжении почти всей взрослой жизни самки) заметно увеличиваются, образуя подобие женской груди. И бонобо часто вступают в соитие лицом к лицу. Губы у бонобо имеют розоватый оттенок – промежуточный между цветом губ у шимпанзе и у людей.

Лотти спускается, и все спускаются следом за ней. Джеральд и Макаллан, Мазарики, Дауди… В сущности, мы все сегодня в ее свите.

Внезапно мы обращаем внимание, что Кети больше не таскает с собой мертвого детеныша. Хотелось бы нам знать, как это получилось, – может, она просто уронила его? А может, положила его на землю, посмотрела, подумала и осознанно решила оставить его и уйти?

Лотти останавливается передохнуть и тут же оказывается в кружке самцов-подростков.

Рядом появляются Бен, нынешний альфа, и пожилой вельможный Талискер. Фиддих бросается искать укрытия, и они гонятся за ним. Тринадцатилетний Дауди, заметно нервничая, пробует воспользоваться возникшей суматохой и, сунувшись к Лотти, прилаживается к ней сзади. Но до настоящей копуляции дело не доходит.

Как высокоранговая самка, Лотти обладает правом выбирать лучшего – с ее точки зрения – сексуального партнера, которого может предложить Вайбира. Так с какой стати она станет валять дурака с подростком вроде Дауди?

«Не думаю, что у нее сегодня день овуляции, – высказывает догадку Кэт. – Иначе Бен и Талискер не отходили бы от нее ни на шаг. Да и сама Лотти была бы избирательнее. А сейчас она ведет себя просто как сексуально озабоченная, спариваясь с кем попало».

Овуляция у нее должна наступить в ближайшие пару дней. Хотя ее генитальная опухоль останется максимально набухшей примерно четыре дня из всего двенадцатидневного цикла ее развития, Лотти будет способна к зачатию только в течение одного или двух дней, во время овуляции. И когда овуляция наступит, все взрослые самцы в округе поймут, что время пришло. Ученые определяют овуляцию, собирая и анализируя мочу самки; зато мозг самца шимпанзе оборудован собственной химической лабораторией, пробы для которой он берет, обнюхивая, трогая и облизывая пригодную для анализа часть тела самки.

Поскольку у человекообразных обезьян вероятность зачатия высока и после этого новый цикл у них не начинается, пока они не выносят и не выкормят детеныша, то есть еще несколько лет, самкам и самцам важно не упустить короткое окно фертильности. Так что в течение нескольких часов они должны быть крайне заинтересованы в сексе.

Признаться, я сомневаюсь, что самцы шимпанзе понимают, откуда берутся дети. Да им это и не нужно, ведь отцы у них никак не проявляют родительскую заботу. И я также не уверен в понимании самок, что появление детеныша каким-то образом связано с теми непродолжительными мгновениями близости с самцами, которые случились у них восемь месяцев назад. По всей видимости, их интерес к сексу мотивирован тем же, чем и у нас; получаемое удовольствие является само по себе наградой. А что касается конкретного результата и общей картины, то единственное, что по-настоящему имеет значение, – это вступить в сексуальную связь с хорошим партнером в нужный день. Наглядная демонстрация овуляции – превосходный способ удерживать самцов и самок вместе именно в подходящее время.

Бен и Талискер хотят увести Лотти от остальных самцов, моложе и ниже рангом. Они требуют, чтобы она шла за ними. И она подчиняется.

Но потом, когда они пробираются через особенно густые заросли, Лотти почему-то не появляется следом за самцами по другую сторону. Как это часто бывает, в том, что касается секса, у шимпанзе есть определенные правила – и есть те, кто их нарушает. И они знают, кто задает правила. У Лотти есть собственные планы – и кое-какие уловки в запасе.

Бен зовет ее из-за густых кустов. Лотти молчит. Все вокруг словно онемели. На зов Бена не откликается никто. Никто даже пискнуть не смеет. Лотти внимательно слушает. Сейчас ей не хочется, чтобы Бен и Талискер знали, где она прячется, но, по-видимому, она все же хочет, чтобы они оставались неподалеку – тогда они услышат, если ей вдруг придется позвать на помощь. Шимпанзе знают, что другие могут прислушиваться к ним, и иногда тот, кого обидели или кому просто докучают, поднимает преувеличенно громкий крик, чтобы кто-то из союзников пришел на помощь[366].

Поскольку Лотти сейчас на пике эструса, то Бен, как доминирующий самец в группе, хочет владеть ею единолично. Но Лотти подобная монополизация, по-видимому, не нравится, по крайней мере сейчас. Потому она ведет себя уклончиво. У нее что-то такое затевается с Дауди, хотя ему всего 13 лет. Нас это приводит в недоумение в той же мере, в какой, вероятно, возмущает Бена.

«У нее вырвался такой нервный вскрик, – замечает Кэт. – Но по напряжению губ, лица, по тому, как приглушенно звучит ее голос, ясно, что она подавляет чувства». Лотти опасается случайно вызвать Бена. При взгляде на шимпанзе часто возникает такое впечатление, будто бы ими движут сплошные неконтролируемые эмоции. При ближайшем рассмотрении, однако, сразу обнаруживается и почти непрерывный отсев лишних возбудителей, и постоянный самоконтроль. В социальной системе, где распространены принуждение и наказание, ни шимпанзе, ни люди не могут позволить эмоциям управлять своим поведением без учета вероятных последствий.

Лотти приближается к Дауди и предлагает себя. Дауди исследует ее разбухшие гениталии так, словно это хрустальный шар: вглядывается в них, обхватывает руками, чуть потряхивает… Но не копулирует. Казалось бы, ему не стоило бы так капризничать – дареному коню в зубы не смотрят. Но он рискует попасть под горячую руку Бена. Он делает попытку – очень неуклюжую в силу его молодости и неопытности – увести Лотти от остальной группы.

Не тут-то было! Она совершенно не склонна куда-то уходить вместе с ним.

Внезапно появляется Бен. Он явно ищет Лотти, и той ничего не остается, кроме как прогнать Дауди. Ее страшит гнев Бена, если тот вдруг догадается, что здесь происходит нечто предосудительное. Поэтому на публике она изображает бурное негодование, словно крича на Дауди: «Да что за вольности ты тут себе позволяешь!»

Теперь Бен гонится за Лотти без всякого дружелюбия. Ее крики словно запускают некую реакцию: все, кто есть поблизости, разражаются громкими воплями. Правда, стихают они так же быстро, как и начались.

Бен намерен уйти и хочет, чтобы Лотти последовала за ним. Но она снова остается.

Несколько минут спустя Лотти «роняет лист» в адрес Макаллана, который сидит прямо передо мной.

Кэт ошеломлена. До сих пор этот жест – «бросание листа», который время от времени совершают бонобо, ни разу не отмечали у шимпанзе. В отличие от срывания и покусывания листьев, что делается самцами довольно громко и служит для привлечения внимания, самки роняют лист бесшумно и незаметно, подобно тому, как дама викторианских времен роняет на балу свой платок.

Выбор Лотти по-прежнему ставит нас в тупик. Она зрелая самка, мать двоих детенышей. Совершенно непонятно, почему она заигрывает с юным Дауди и двадцатилетним Макалланом. Она могла бы выбрать кого-нибудь получше. Но у Макаллана такого выбора нет. Он угождает ей.

Обдумывая необычное поведение Лотти, я задаю Кэт извечный фрейдовский вопрос: «Так чего же, в конце концов, хотят женщины?» – «Свободы выбора, – тут же отвечает она. – Мы хотим получать то, чего желаем, не спрашивая ни у кого разрешения».

И почему бы Фрейду было просто не спросить женщину?

«Но, – замечаю я, – у Лотти, похоже, внутренний конфликт». – «Это другая сторона дела», – признает Кэт.

Если Лотти пойдет с Талискером и Беном, ей обеспечен секс с проверенными высокоранговыми самцами. Но они подчинят ее своей воле, монополизируют ее. Пока же она здесь, ее окружают еще только подрастающие самцы, будущие потенциальные вожаки, тоже обладающие качественными генами. «Так что она стоит перед интересной дилеммой, – оценивает Кэт. – Вы, глядя на Лотти, можете рассудить так: "Сначала два высокоранговых самца принуждали ее идти с ними, потом ей угрожали все вот эти молодые ребята; очевидно, что самцы манипулируют ею и постоянно контролируют каждый ее шаг". Но мне не кажется, что дело обстоит именно так. С ее точки зрения все может выглядеть иначе: "Я отделалась от высокоранговых самцов, чтобы иметь более широкий выбор". Этой свободы выбора она добивается, отставая от Талискера и Бена и таясь в зарослях, когда они ее зовут». С научной точки зрения ее выбор оценить труднее, потому что «Лотти не проявляет какой-то особой формы поведения, которую можно измерить; ее выбор проявляется в том, что она не делает того, чего хотят от нее другие».

Самцы проявляют свою власть через грубую силу и устрашение. Самки же часто проявляют собственную власть через выбор – делать что-либо или не делать.

«Возможно, больше ничего другого им и не остается, – приходит к выводу Кэт, – учитывая склонность некоторых самцов сначала махать кулаками, а потом уже думать».

Какое-то время спустя Лотти удаляется. Мы с Кэт следуем за ней в самую гущу сплетения лиан и кустов, не без трудностей. Я умудряюсь наступить на дорожку муравьев-кочевников. Кэт помогает мне стряхнуть десятки свирепых насекомых, которые тут же ринулись вверх по моим штанам. Она рассказывает, что однажды с ней тоже такое случилось, когда она пробиралась через заросли на четвереньках. «Безнадежно. Мне пришлось тут же шмыгнуть за дерево, раздеться догола и вытряхивать их из одежды, куда они успели набиться». Да уж, смешно. Но когда это происходит с тобой, становится не до смеха: сегодня утром я забыл засунуть концы штанин в носки – и поплатился. С поразительной скоростью муравьи оказываются внутри штанин, лезут вверх по ногам, под рубашку, потом в волосы на голове. И при этом зверски кусаются. Одного я вижу: он вцепился в мой носок снаружи и вгрызается, вгрызается… То же самое они делают и с моей кожей внутри под одеждой. Но кусаясь, они так увлекаются, что мне удается нащупывать их и давить пальцами прямо через ткань, пока не раздастся тихий хруст. Этим хрустом все для них и заканчивается.

Кэт вдруг настороженно вскидывается: ей кажется, что она различила «охотничий лай».

Лотти, вероятно, тоже его услышала, потому что теперь она решила направиться туда, куда ушли старшие самцы. Увидев, что Лотти удаляется, до сих пор никем не любимый и столь позорно отвергнутый Моникой Мазарики забегает вперед, разворачивается лицом к ней, поднимается вертикально и приглашающе разводит руки, демонстрируя ей всю полноту своей эрекции. Лотти проходит мимо, едва удостоив его взглядом.

В густой тенистой зелени здешнего леса красный цвет – большая редкость. Но Талискер и Бен изловили молодого голубого дукера и уже успели разорвать добычу на части. Талискеру досталась передняя нога с лопаткой, Бену – вся задняя половина. Дележ добычи – это тоже политика, своего рода меморандум о том, что они будут поддерживать друг друга в случае, если кому-то из них бросят вызов.

Лотти подходит к Бену и поворачивается, предлагая себя. Чего же она хочет сейчас – секса или мяса? Она подставляется; он удовлетворяет ее, не проявляя особой обходительности, не выпуская изо рта заднюю ногу антилопы. Если это как-то перекликается с тем, что у мужчин принято сводить даму на ужин перед свиданием, то, похоже, мы прошли долгий эволюционный путь.

Но Бен, отнюдь не обладающий репутацией обаятельного ухажера, не торопится делиться мясом. Вероятно, Лотти знает, что ожидать от него подобной щедрости не стоит, потому даже не пытается выпрашивать у него угощение.

Она выпрашивает его у Талискера. Правда, при этом она не протягивает ладонь, как часто делают шимпанзе. Она просто садится в полуметре от него и смотрит. Выжидательно, с надеждой. Он пытается игнорировать ее. Она упорствует. В конце концов он откусывает кусок мяса и выплевывает в ее сторону.

Когда кто-то делится мясом – это не просто проявление щедрости и не случайное событие. Как и люди, шимпанзе обычно делятся добычей с родственниками, союзниками, потенциальными сексуальными партнерами. Соперниками и конкурентами в подобных случаях пренебрегают. Самец, набирающий силу и идущий вверх по иерархической лестнице, может показаться весьма либеральным со своими сотрапезниками. Но стоит ему достичь высшего ранга, которого он добивался, вся его щедрость тут же ограничивается весьма узким кругом поддерживающих его политических союзников[367]. Люди, пребывающие у власти, оказывают союзникам политические услуги. У шимпанзе в роли подобной услуги выступает мясо.

Для примитивных племен охотников и собирателей (и даже в определенной степени для современных обществ) мясная пища имеет разное значение для мужчин и для женщин[368]. Для мужчин охота означает повышение статуса, укрепление социальных связей, подтверждение роли главного добытчика в семье. Для женщин мясо, как правило, ценный своей питательностью продукт, который добывают на охоте и приносят в племя мужчины; зачастую оно чрезвычайно важно для выживания детей и является средством поддержания отношений между мужчиной и женщиной – отношений, подразумевающих в том числе и секс. Похожая система действует и у шимпанзе. Мужчины склонны похваляться своей удачливостью на охоте. Самцы шимпанзе часто начинают охотиться, когда в группе появляется самка в эструсе. В обоих случаях мясо – это не только ценная добыча, но и некий приз.

Лотти подбирает мясо и начинает есть, поочередно то кусая от него, то заедая определенной разновидностью листьев, которые едят только вместе с мясом. Шимпанзе вообще часто едят листву, однако очень избирательно, только в определенное время и по определенным причинам. Некоторые молодые листочки – это просто пища. Другие играют скорее роль лекарства. Зачастую первое, что шимпанзе Будонго делают поутру, на голодный желудок, – это срывают несколько грубых листьев кустарника Aneilema aequinoctiale, осторожно кладут их в рот и проглатывают целиком. Благодаря шершавой, похожей на застежку-липучку поверхности, покрытой мелкими крючковидными шипиками, эти листья вычищают глистов, которые выводятся с экскрементами. Лечебные растения в разных местах разные, следовательно, в основе их использования лежит не инстинкт – это культурное явление. Молодые шимпанзе узнают, как и в каких случаях применять те или иные растения, наблюдая за своими матерями, что, разумеется, вполне естественно.

Лотти хочет еще мяса. Талискер бросает кусок на землю, но тут же пододвигает его поближе к себе; видимо, он просто случайно уронил его и делиться больше не намерен.

Следующим своим действием Лотти, видимо, демонстрирует, что чрезвычайно недовольна Талискером. Она бросает взгляд на Бена, убеждаясь, что он следит за всем происходящим. Затем встает, улыбается Бену, обнажая зубы в знаке подчинения, а потом целует и обнимает его. Она явно подлизывается к Бену в расчете на его поддержку, но для чего? Что она задумала?

Она возвращается к Талискеру и снова начинает выпрашивать мясо. Он не обращает на нее внимания. Она не отстает. Он упорно ее игнорирует. И тут Лотти внезапно прогоняет Талискера с его места – вопиюще наглая выходка, на какую только может отважиться самка. Бен не вмешивается. Лотти разворачивается и снова возвращается к Бену.

Прежде чем решиться потеснить второго по рангу члена сообщества, а то и проявить по отношению к нему прямую агрессию, Лотти сначала нужно было задобрить альфа-самца, то есть Бена, чтобы он держался в стороне. Похоже, она сыграла сегодня очень умно, хоть и не без коварства.

Бен снова принимается рвать зубами плотные мышцы с задней ноги дукера. Его губы и даже зубы покраснели от крови антилопы. Внезапно он предстает перед нами грозным, даже жутковатым существом, словно какая-то темная сила преобразила его. Лотти смотрит прямо в его энергично жующее лицо. Он отходит прочь. Шестилетняя дочь Лотти – Лиз, унаследовавшая от матери медовый цвет глаз, держится в паре шагов от нее. Бен садится; Лиз тоже. Бен меняет позу, разворачиваясь вполоборота от нее, и продолжает глодать мясо. Лотти скрывается из виду, отступая за большой фикус, и снова жует листья. Услышав, что Бен бросил на землю кусок мяса, она проворно выныривает из-за ствола. Но Лиз, пристроившаяся рядом с Беном, уже схватила подачку.

Лотти пытается исподтишка отобрать у дочери мясо, но та не теряет бдительности. Тогда Лотти принимается вычесывать дочь в надежде, что та с ней поделится. Как бы невзначай она хватает Лиз за ногу, чтобы та не могла сбежать.

«А Мазарики ничего не досталось, – говорит Кэт. – Ни мяса, ни девушки».

Лиз вдруг резко вырывается из материнской хватки – по-прежнему не выпуская мяса из рук.

Бросив небольшой кусочек мяса Лиз, которая пока еще не более чем ребенок с бледным личиком, и позволив ей и Лотти подраться за него, Бен ловко избавился от обеих сразу и теперь спокойно наслаждается остатками трапезы. У высокого положения есть свои привилегии. Особенно для тех, кто умеет этим положением пользоваться.

Вожак всегда получает мясо и всегда получает секс, а иногда и то и другое одновременно[369]. Он оттесняет прочих и берет все, что ему хочется. Но вот чего я не понимаю, хотя стремлюсь понять: какую ценность представляет вожак для группы? Какая от него польза? Какие выгоды несет сообществу строгая иерархическая система?

Большинство самцов страдают от притеснений, связанных с их низким положением. И очень немногие из них имеют шанс когда-нибудь дорасти до статуса альфы. Можно было бы ожидать, что низкоранговые самцы просто станут покидать сообщество, – это разрушило бы иерархию давным-давно. Но как вообще могла возникнуть столь, казалось бы, несправедливая система? И почему она уцелела до сих пор? Каким образом она поддерживает существование? Очень немногие получают куда больше благ, чем основная масса особей; что же тогда удерживает сообщество?

Все взрослые самцы шимпанзе участвуют в защите территории и весьма рискованных агрессивных нападениях на соседствующие с ними группы. Число взрослых самцов – причем независимо от их ранга – определяет, насколько большой территорией владеет сообщество. Территория Сонсо значительно сократилась, когда в нем осталось всего шесть самцов. Зато в то время, когда число половозрелых самцов в этом сообществе возрастало до десятка, Кэт своими глазами видела, как границы их владений расширяются. Отражая посягательства чужих шимпанзе, каждое сообщество защищает принадлежащие ему пищевые ресурсы.

Но даже если от числа самцов зависит защита территории, это все равно не объясняет, зачем нужна система иерархии и чем так важен ранг в ней.

Кэт отчасти помогает пролить свет на эту загадку: «Когда в сообществе случается переворот и действующего вожака смещают – обычно такое происходит каждые пять-семь лет, – то некоторое время роль альфы оказывается незанятой. Никто ни перед кем не кланяется; все проявления уважения и подчинения откладываются до той поры, когда ситуация с новым вожаком наконец разрешится».

В Сонсо в период безвластия стычки между соискателями примерно одинакового ранга длились целых четыре года, что для жизни сообщества – целая вечность. «Для социальной жизни этот период оказался крайне разрушительным, – вспоминает Кэт. – Без очевидного альфы в сообществе нет единства. Шимпанзе перестают патрулировать границы и поддерживать другие обычные стороны жизни сообщества. Так что доминирование самцов важно для поддержания порядка, хотя у бонобо опять же этим занимаются самки, причем без буйства и насилия, к которым самцы склонны из-за высокого уровня тестостерона».

Альфа-самцы шимпанзе ведут себя как задиры и грубияны, и в то же время, по словам Франса де Вааля, «альфа может быть и главным утешителем, миротворцем»[370]. Случается, они защищают аутсайдеров, успокаивают сородичей, испытавших сильный стресс, обеспечивают слаженность действий в группе – больше, чем кто-либо другой. Иными словами, альфа-самцы выполняют двойственную функцию.

Есть некая ирония в том, что одержимость статусом, вызывающая столько раздоров, порождает строгую иерархию, которая, по крайней мере большую часть времени, помогает шимпанзе удерживаться от крайностей. Когда живешь в социуме с очень тесными связями, конфликты неизбежны. Тут нет ничего удивительного, а значит, в сущности, это не так уж важно.

Важно другое – то, что шимпанзе умеют улаживать неизбежные конфликты. Они наделены чувством справедливости, и это помогает им сводить ссоры на нет. Примирение и прощение позволяют в ключевой момент отойти от края, не переступив черту. Они дают возможность придерживаться золотой середины, восстанавливают мир, когда в этом возникает необходимость, и поддерживают мир, когда он оказывается под угрозой.

Лиз возвращается к Лотти и подает сигнал – длинное почесывание. Она хочет смягчить отношения после недавней размолвки с матерью из-за куска мяса. Самки предаются непродолжительному грумингу, потом немного играют. Прикосновение исцеляет.

Когда Лотти удаляется, Бен и Талискер следуют за ней по пятам. Они все больше и больше сосредоточивают свое внимание на ней – и друг на друге тоже. Весь день, где бы ни уселся Талискер, Бен непременно устраивался так, чтобы оказаться по крайней мере на том же расстоянии от Лотти или чуть ближе к ней. С виду вроде бы ничего особенного не происходит, но оба самца неприметно проверяют и переустанавливают границы. При этом они то и дело прибегают к сеансам взаимного груминга – как бы все время приглушают готовый вскипеть котел до тихого побулькивания, снижая градус напряжения даже в условиях наиболее острой конкуренции.

В ходе нашей эволюции получение приоритетного доступа к сексу тоже побуждало самцов конкурировать друг с другом за статус и ранг со всеми сопряженными с этим усилиями и рисками. Столь широкое распространение сексуальных домогательств на рабочем месте показывает, что мы не так далеко ушли от шимпанзе; слишком уж часто мужчины полагают, что высокое положение дает им особое право на секс. И порой случается, особенно с излишне грубыми и наглыми альфа-самцами шимпанзе (таким, например, был Ник), что чем выше они поднимаются, тем жестче оказывается их падение.

Макаллан и Дауди подходят поприветствовать Бена.

«Они делают это только потому, что так положено, – говорит Кэт. – На самом деле сейчас их интересует только Лотти».

Оба садятся неподалеку от Лотти. Макаллан вытягивает руку и чуть-чуть разворачивает туловище; так он оказывается еще ближе к Лотти, хоть и старательно маскирует свое намерение. Но Бена не проведешь: он тут же делает движение в сторону Макаллана. Намека оказывается вполне достаточно.

Все поднимаются и снова трогаются с места. В большинстве случаев в это время дня они наверняка отправились бы проведать несколько больших фикусов, до которых отсюда всего 10 минут ходу. Но Кэт говорит: «Спорим на что хочешь: куда пожелает пойти Лотти, туда же потянутся и все остальные? Сегодня мир вращается вокруг нее».

Лотти, подавляя короткий хныкающий звук, оказывается в самом хвосте процессии.

Затем она останавливается.

Все остальные тоже останавливаются.

Лотти лезет на дерево. Талискер, естественно, лезет за ней. Бен отгоняет прочь остальных и забирается повыше Талискера.

Бен протягивает правую руку к покрытой листвой ветке и энергично трясет ее. Альфа-самцы вообще чаще жестикулируют и становятся адресатами жестов, чем прочие шимпанзе[371], однако Лотти, сидящая на несколько веток ниже, не отвечает на приглашение Бена.

Лотти спускается. Бен и Талискер спускаются тоже. Прежде чем скрыться в зарослях, Бен обрывает зубами несколько листьев. На этот раз настроение Лотти, видимо, изменилось, и она идет за ним.

Звезды наконец сошлись, и Бен спаривается с отзывчивой, готовой к зачатию Лотти. Он обтирает свой пенис пучком листьев, который потом подносит к носу и обнюхивает.

Мир

Глава девятая

Сегодня Бен, альфа-самец, и Лотти, занимающая высший ранг среди самок, явно поглощены удовольствием от взаимного груминга. Но при каждом крике, раздающемся где-то вдалеке, оба замирают и прислушиваются. Полностью расслабиться они не могут никогда, ведь каждую минуту кто-то где-то что-нибудь да делает. Они внимательно вслушиваются в любые звуки, доносящиеся с разных сторон леса, – будто листают и листают ленты соцсетей в своих телефонах, пристально отслеживая, кто чем занимается, где и с кем.

Парочка донесшихся из чащи приглушенных уханий вроде бы не повод прерывать столь мирное и приятное общение. Но какими бы безмятежными ни казались текущие мгновения, никогда не знаешь, в какой момент вдруг вспыхнет следующая ссора (единственное, в чем можно не сомневаться, – что это непременно случится). Еще один крик внезапно привлекает всеобщее внимание. Лотти резко вскакивает с пронзительным «Уах!» и пробегает несколько шагов вперед. Бен не отстает от нее. Он уже весь взъерошился на случай, если угроза серьезна. Но он не хочет, чтобы Лотти уходила. Он целует ее открытым ртом в спину, обнимает ее и снова начинает вычесывать.

Спокойствие вроде бы восстановлено, но под внешне спокойной поверхностью что-то начинает закипать. Отдаленные голоса шимпанзе долетают сюда через толщу листвы тихими, приглушенными. Но Лотти снова мгновенно отзывается короткими, резкими выкриками, которые становятся все громче и переходят в протяжный вопль: «Уах! Ауи-и-и. Ауа-а-ах-х!»

Кэт в полном замешательстве.

«Очень странно, что Лотти так бурно и с таким страхом реагирует на столь отдаленные крики, – говорит она, – разве что она слышит, как что-то плохое происходит с кем-то из ее близких. Может, с ее дочерью Лиз. Или же она слишком взволнована чем-то, что мы сегодня упустили, скажем столкновением с другим сообществом».

Мы слышим голоса шимпанзе слева. Им отвечают шимпанзе справа от нас. И те и другие довольно далеко. Кэт полагает, что кричащие слева принадлежат к соседнему сообществу – неизученной и даже слегка загадочной группе, которую обычно называют просто «Восточными». Но на таком расстоянии она не может как следует различить их крики. И у разных особей, и у разных сообществ пыхтение-уханье звучит по-разному. У представителей Вайбира этот сигнал мощно нарастает, а потом медленно угасает; в сообществе Сонсо он начинается и обрывается более резко. Несколько дней назад один из аспирантов задал вопрос: «Действительно ли шимпанзе Гомбе звучат иначе, чем наши, или просто Джейн Гудолл плохо изображает пыхтение-уханье?» Ответ: да, они действительно звучат иначе. Особенно на слух самих шимпанзе.

Разные диалекты, разные акценты, разные голоса. Нет одинаковых особей, и обычаи они усваивают разные. Шимпанзе очень неоднородны, и их культуры несут в себе различия на всех уровнях.

Кизза приходит к заключению: те, что слева, – действительно шимпанзе из соседнего сообщества, иначе говоря – враги, и кричат они оттуда, где проходит граница между территориями. Для шимпанзе эти границы не менее реальны и важны, чем для людей, живущих племенным укладом.

Кэт прислушивается.

«Похоже, их там много».

Группа, с которой сейчас находимся мы, совсем невелика.

В большинстве случаев взаимодействия между сообществами ограничиваются агрессивными «перебранками», которые могут длиться когда минуты, а когда и целые часы.

Но иногда дело доходит и до боевых действий. Вблизи границ ставки очень высоки. Если тебя поймали и за тобой нет мощного прикрытия, твое дело плохо. Атакующие отрывают пленникам уши, откусывают пальцы и яички – у людей такого рода увечья наносятся только во время свирепых бандитских разборок или преступлений на почве ненависти. Самки тоже могут пострадать от жестоких избиений. Никто не застрахован.

Чтобы вступить в войну, нужно обладать сильным чувством принадлежности к своей группе. Нужно перестать думать о себе, подавить страх за собственную безопасность. И при этом нужно перестать воспринимать врага как личность[372]. Дегуманизация врага – обязательное условие человеческих войн. В середине 1970-х годов, во время своих ставших классикой исследований в Гомбе, Джейн Гудолл задокументировала продолжительный, постепенно развивающийся эпизод социальной жизни, когда часть местных шимпанзе откололась от сообщества и переселилась южнее, образовав новое сообщество. В ходе дальнейших событий, получивших известность как Четырехлетняя война, самцы из исходной группы сколачивали банды и отлавливали сепаратистов по одному, жестоко убивая их[373].

В подобных войнах гибнет примерно десятая часть взрослых самцов шимпанзе. Удивительно, но во многих человеческих обществах смертность в результате военных действий часто оказывается вдвое выше[374]. Большинство наших обществ живут в непрекращающемся состоянии войны. В Новой Гвинее межплеменные войны уносят жизни от 25 до 30 % мужчин; однако в некоторых районах Европы, например в Черногории в первой половине ХХ века, потери от войны достигли 25 % от всего взрослого населения.

Лотти издает крик; возможно, было бы лучше, если б она промолчала.

«Мне пока непонятно, – признается Кэт, – чего хотел Бен – просто успокоить ее или не дать ей расшуметься».

Кэт много раз замечала, что шимпанзе кричат, когда разумнее соблюдать тишину. Например, самка хочет украсть кусок мяса у самца, пока он спит. Вот она уже подкралась, и все, что ей остается, – протянуть руку, но она, не сдержавшись, почти машинально издает негромкий возбужденный звук – и тут же выдает себя с головой. Видимо, шимпанзе действительно трудно подавлять проявления страха, даже когда за это приходится серьезно расплачиваться.

Три десятка взрослых самцов Вайбира представляют собой достаточно грозную силу, чтобы без опаски довести до сведения неприятеля, что его здесь отлично слышат. Однако всю эту неделю местные реагировали на вызовы преимущественно молчанием. Дело в том, что последние пару недель очень многие в Вайбира болеют простудой. Вот почему Бен и его группа не решаются ввязаться в территориальную стычку, что в нормальных условиях они бы не замедлили сделать. Реакция на вторжение требует больших затрат энергии. Контакт с другим сообществом, посягающим на твою территорию, – всегда очень сильный стресс.

«Думаю, многие самцы недостаточно хорошо себя чувствовали все это время, чтобы дать решительный отпор чужакам, – повторяет Кэт. – Они предпочитали избегать столкновений».

И вот пожалуйста: «Восточные» проникли на территорию Вайбира.

Те, кто болел, сейчас кашляют уже меньше, и кашель звучит суше. Сегодня первый день, когда Бен как будто настроен принять вызов как полагается. Впрочем, видно, что он еще колеблется: он и сам пока не совсем выздоровел.

«На месте Бена и Лотти, – рассуждает Кэт, – я бы не переходила к действию, не собрав вокруг себя как можно больше крепких ребят».

Бен, Лотти и остальные поднимаются с места. Лотти исчезает.

Теперь на каждый громкий крик отзывается весь лес. Много других шимпанзе находятся поблизости, просто мы их не видим.

Бен нерешительно идет куда-то, потом разворачивается, несколько раз прохаживается туда-сюда.

Вдруг кто-то начинает молча спускаться вниз по склону холма. Бен внимательно вглядывается, пытаясь понять, кто идет. Это оказывается Лотти.

Небольшая группа собирается теснее. Отовсюду несется пыхтение-ворчание, видны протянутые руки. Шимпанзе словно отмечаются друг перед другом, проводят перекличку. По словам Кэт, «им нужно немного настроить себя, чтобы лучше почувствовать единство».

Появляется Джеральд. За ним – Моника. Когда шимпанзе решают, что критическая масса самцов достигнута, они просто встают – и идут.

Мы следуем за ними на крутую, каменистую вершину холма, укрытую гигантскими деревьями. Подлесок здесь совсем редкий. Я вслух задаюсь вопросом, что они задумали.

«Будь я шимпанзе, – отвечает Кэт, – я бы рассудила так: "Если я хочу позвать на подмогу еще кого-нибудь, это нужно сделать прямо сейчас. Потому что, когда мы окажемся по ту сторону холма, никто из оставшихся позади меня уже не услышит"».

Бен, возбужденный, с взъерошенной шерстью, громко рычит: «Агх-х-х. Агх-х-х. Агх-х-х. Агх-х-х». До сих пор я ни разу не слышал, чтобы его голос звучал так низко – агрессивно, угрожающе. Получается действительно довольно страшно. Он начинает делать злобные выпады, громко ухает, с силой бьет ногами по гулким досковидным корням деревьев. Прислушивается, потом повторяет все заново. Так он пытается собрать более внушительное ополчение.

Шимпанзе, услышавшие, как он колотит по деревьям, сразу поймут, что это именно он. Даже такие сигналы имеют индивидуальные различия. Кэт и наши проводники способны понять, кто сейчас барабанит, исключительно по звуку. Кто-то стучит только ногами. Другие добавляют удары руками. «Один шимпанзе барабанит двумя ногами и одной рукой. И еще один тут есть – так у него прямо настоящий фри-джаз», – говорит Кэт.

Прибывают Сэм и одноногая Тату, опирающаяся при ходьбе на длинные, сильные руки. Следом появляются Альф и Лафройг. Их молчание выдает крайнее напряжение и опаску. Несколько шимпанзе залезают на деревья, и тут начинается: «У-у-ух!» Все тут же присоединяются: «О-о уа-а-агх! Оу-у-у! Ху-у-ух! Хо-о-ах-х, хо-о-ох-а-ах-х… Ах-х-х-уах-х-х».

Для членов Вайбира сигнал означает: «Идите сюда, мы созываем всех». А для чужого сообщества это одновременно звучит так: «Нас много. Мы не отступим».

Поскольку многие шимпанзе Вайбира все еще немного нездоровы, их решительные заявления слегка попахивают блефом. Хотя, возможно, они блефуют намеренно.

Подготовка проведена, и все стихают в напряженном, нетерпеливом молчании.

Внезапно по лесу прокатывается отдаленный шум: стук, топот и уханье, услышав которые все самцы моментально напрягаются и взъерошивают шерсть.

«Они как будто все время в состоянии вялотекущей войны, – говорю я. – Долгие спокойные передышки, которые время от времени перемежаются…» – «Они никогда не расслабляются полностью, – возражает Кэт. – Они всегда настороже».

Крики, принадлежащие соседнему сообществу «Восточных», раздаются неподалеку от общей границы. Вайбира отвечают – весьма громогласно. Практически все взрослые самцы и некоторые самки без маленьких детенышей принимаются реветь во весь голос, демонстрируя силу невидимому отсюда неприятелю. С обеих сторон границы раздаются звучные хоры.

Громкость отражает число тех, кто кричит. Численное соотношение соперничающих групп определяет, вступят ли они в реальную схватку и насколько она будет смертоносной.

Очередной раунд отдаленных криков отзывается мгновенным взрывом истерики у нашей группы – кажется, что со всех сторон лесной воздух вибрирует от лихорадочно-пронзительного уханья и визга. Те шимпанзе, что сидели на деревьях, мгновенно обрушиваются вниз, как пожарные по тревоге.

И неожиданно наши шимпанзе устремляются в сторону заходящихся в крике «Восточных». Они словно скользят по усеянной пятнами солнца лесной земле, в полной тишине. Как будто вдруг кто-то отключил звук.

Двигаясь совершенно бесшумно, даже почти не шелестя сухой листвой, длинная вереница шимпанзе в течение 10–15 минут тянется по одной из главных троп. Их напряжение ощущается почти физически – видно, что они готовы к бою. Я чувствую, что это настоящая война.

Один из шимпанзе так нервничает в ожидании предстоящей схватки, что ненадолго останавливается: его прохватывает понос.

Я иду следом за Джеральдом. Кэт объясняет: «Один из крупных самцов идет первым; другой замыкающим. Еще какой-нибудь действует как конвоир, подгоняя остальных».

По сравнению с беззвучным маршем шимпанзе палая листва под нашими ногами шелестит так громко, что мы наверняка сводим на нет весь эффект внезапности, на который, должно быть, рассчитывают Вайбира.

«Нет, – мотает головой Кэт, – ты ошибаешься. Обрати внимание: они частенько останавливаются, поджидая нас. Они ведь отлично умеют пользоваться орудиями, и сейчас их орудия – мы. Другие сообщества боятся людей. Стоит им услышать нас, как они наверняка прекратят наступление. А могут даже и сдать назад».

Во время этого марша к полю битвы один шимпанзе вдруг останавливается, подбирает с земли палочку и обнюхивает ее. Остальные тоже сбиваются с шага, осматриваются, каждый нюхает какую-нибудь веточку. Неприятель уже побывал здесь. Дальше наша группа движется уже в другом темпе – гораздо медленнее и осмотрительнее; шимпанзе в тревоге и сомнениях, теперь они на охоте за теми, кто, возможно, охотится на них.

Мазарики смотрит на Джеральда с гримасой страха. Они коротко обнимаются, ободряя друг друга, и тут же бросаются нагонять остальных.

Кэт жалеет беднягу: «Он, наверное, здорово напуган». Судя по всему, им страшно от мысли о жестокой схватке, которая ждет их. И им действительно есть чего опасаться. «Если бы ты видел, как три или четыре здоровых самца прижимают пленника к земле, отрывают ему мошонку, ломают и кусают ему пальцы, грызут его за горло…» Пойманных врагов бьют, пока те не перестают подавать признаки жизни. «А потом они садятся, – продолжает Кэт, – и смотрят, очень-очень внимательно. Малейший намек на движение, легчайший вздох – и они снова набрасываются на него, пока не удостоверятся, что он мертв. Помнится, тебя интересовало, понимают ли они, что такое смерть…»

Поход шимпанзе на битву за родную землю длится еще около 20 минут. Граница уже осталась позади, и они примерно на полкилометра углубились во владения «Восточных».

Все останавливаются и с чрезвычайным вниманием прислушиваются. Один шимпанзе поднимается вертикально, опираясь рукой о древесный ствол, всматривается вперед. Многие коротко касаются друг друга, успокаивая и ободряя. И снова пускаются в путь – настолько бесшумно, что кажется, будто все они затаили дыхание.

Крики со стороны вражеского сообщества заставляют наших шимпанзе ускориться. По-прежнему молча войско Вайбира бросается в атаку.

Есть контакт!

Словно огромная ракета врывается в лес, с ужасающим гортанным ревом и громовым топотом. Бен и Талискер несутся рядом с самым угрожающим видом. Другие шимпанзе демонстрируют силу, обламывая самые большие ветки, какие только могут, и с шумом тащат их за собой. Они швыряют во врага всем, что подвернется под руку. Громко вереща, «Восточные» разбегаются, черными кометами прошивая заросли и оставляя позади себя только дрожащую листву.

Шимпанзе Вайбира погоняют их набором самых разнообразных звуков – уханий, аханий, воплей – длинных, уверенных, напористо-агрессивных. Разносящиеся по лесу далекие тревожные крики ясно дают понять, что враг отступил.

Внезапно мы замечаем, что четыре или пять самок из числа «Восточных» затаились на деревьях над нами. Наши шимпанзе, судя по всему, намерены изловить их. Это уже не игра. Любая самка, попавшая в руки неприятеля, будет избита, возможно насмерть.

Перед нами тут же встает серьезная этическая проблема. Другие «Восточные» не отважатся прийти на помощь своим оказавшимся в западне сородичам, пока мы здесь. Мы не просто создаем преимущество для Вайбира, позволяя им передвинуть линию границы дальше; мы подвергаем существенной опасности этих застрявших на деревьях чужих самок. Помощи им ждать неоткуда. И если их покалечат или убьют, определенная вина за случившееся ляжет на нас – из-за одного нашего присутствия.

Но эти самки образуют достаточно большую группу, чтобы шимпанзе Вайбира не рискнули лезть в кроны и устраивать потасовку высоко на деревьях. Чуть осмелев, «Восточные» принимаются прокладывать себе путь к спасению по верхам, перебираясь с дерева на дерево.

И все-таки одна из самок, оказавшаяся на дереве у самой линии фронта, решает спрыгнуть на землю и сбежать. Джеральд кидается за ней и вроде бы успевает укусить, но подмять ее под себя ему не удается. Она удирает.

Мир

Глава десятая

Нас окружает довольно внушительная группа шимпанзе Вайбира. До нас вдруг доходит, что их около двух десятков, просто некоторых не видно в густой растительности. Мы словно оказываемся в кольце. Но никакой проблемы в этом нет; мы всего лишь набрели на группу, которая расположилась на отдых. Наше появление ничуть не мешает расслабленности обезьян, и мы усаживаемся рядом с ними на землю. Нам тоже не помешает передышка.

Похоже, сейчас самое время перекусить, и я достаю из рюкзака пакетик с изюмом и миндалем. Я предлагаю орехи Киззе, который пристроился рядом со мной. Он смотрит на угощение с подозрением.

«Что это?» – спрашивает он. «Такие орехи. Называются "миндаль"». – «Ты их с собой привез? – спрашивает он, с некоторой неуверенностью принимая угощение. – Или здесь купил, в Уганде?» – «Здесь, в Lucky Seven, прямо в Масинди». – «Надо же, ни разу не видел. И почем они?»

Мне становится неловко, что я этого не помню. Мне вдруг просто захотелось миндаля и сушеных фиников, и я взял по пакету того и другого. На цену я даже не смотрел. (К слову, один доллар США стоит 3300 угандийских шиллингов.) Я вдруг соображаю, что для Киззы такой пакетик миндаля стоит неподъемных денег. Киззе 33 года, и он работает здесь, в Будонго, в проекте по изучению шимпанзе уже пять лет. Раньше он был сотрудником Национального департамента лесного хозяйства, помогал охранять сам лес. Он получил степень бакалавра, но выше не поднялся. «Денег не хватало», – объяснил он. Когда он не работает в лесу с шимпанзе, он занят собственным бизнесом дома: «Брею головы. Ну и обрабатываю землю». По его словам, «в Уганде надо обязательно копать, выращивать маис и картофель. Чтобы покупать соль и платить школьные взносы, нужны деньги». У него две дочки-школьницы, близнецы двенадцати лет, и еще младшая дочь, которой восемь. Мы сидим плечом к плечу, но дистанция между культурными обстоятельствами наших жизней колоссальна.

Кизза, никогда не покидавший пределов Уганды, спрашивает меня: «Уганда красивая?» Его интересует мое мнение как чужестранца, повидавшего и другие страны.

«Да, – говорю я ему, – Уганда очень красивая». И его, и меня этот ответ полностью удовлетворяет.

Некоторое время мы сидим в молчании. Еще около часа шимпанзе отдыхают, многие – привольно растянувшись на земле. Обстановка сейчас достаточно мирная, чтобы они могли расслабиться и спокойно пообщаться друг с другом. Я слушаю голоса лесных птиц, пока последнее воркование и щебет не смолкают в густой зеленой тиши полуденного тропического зноя. Не слышно ни звука – ни жужжания насекомого, ни звонкого птичьего клика. Только бабочки продолжают порхать в жарком мареве. В этой абсолютной тишине мы замираем в полной неподвижности.

В каких-то пяти метрах у меня над головой самка по имени Бахати укладывается в только что сооруженном дневном гнезде вместе со своим двухгодовалым сыном Брайаном. Время для сиесты.

Кизза дремлет, пристроив голову на рюкзаке.

Бег моих мыслей замедляется до неспешного ритма окружающей меня параллельной жизни. Все мы падаем сквозь одни и те же песочные часы, каждый немного по своей траектории, непостижимым образом разнесенные во времени и пространстве. Прислонившись спиной к дереву, я чувствую, как смыкаются мои веки.

Я засыпаю – на крохотную долю вечности. Погруженный в тишину, я впитываю вневременную потусторонность этого места, так далеко от привычной мне цивилизованной обстановки, в недосягаемости для всего обыденного и знакомого.

Выныривая из сна, я на мгновение чувствую себя так, словно меня каким-то волшебным образом перенесло во времени: будто я заснул в XXI веке, а проснулся пять миллионов лет назад в безбрежном девственном лесу, в мире, где человек еще не появился и лишь силуэты обезьян темнеют в лесном пологе на фоне ясного неба.

Я поворачиваю голову и вижу Кэт; она сидит в шести метрах от меня, листая ленту новостей на своем телефоне.

Охватившие меня чары, как и многое прочее, развеиваются без следа.

Всю сонливость снимает как рукой, когда отдаленные голоса вызывают очередной всплеск уханий, ворчания и криков. Лотти напряженно прислушивается, кто там шумит в лесу – свои или чужие[375]. Таков переменчивый ритм их дней: внезапные наплывы бурных эмоций, а потом спады. Шимпанзе вместе создают жизнь каждого из них, сплетают воедино, потом разводят врозь. Делают передышку… и начинают заново. У этого ритма нет начала и середины, нет и конца – пока что. Жизнь движется по кругу. Дни сменяются днями, годы – годами, поколения – поколениями; каждая жизнь поднимается к зениту и идет на спад, чтобы затем обратиться в прах, уступив место следующим за ней.

«Ой-ой, – вдруг вскидывается Кэт с некоторой тревогой, – сейчас здесь начнется натуральный хаос». – «Хаос?» – «Сейчас здесь соберется вся малышня».

Появляется сорокалетняя Кидепо; совсем маленький детеныш висит на ней, цепляясь крохотными ручками за шерсть на ее животе. Следом приходит Ндито-Эве с семилетним Ноем и непоседливым двухгодовалым Нимбой. У большинства шимпанзе глаза темные, но у Ндито-Эве левый глаз сверкает белым белком, как у человека, отчего ее взгляд кажется особенно выразительным. Бахати спускается с дерева с малышом Брайаном на спине. Стоит ей замешкаться, осваиваясь с обстановкой, как ее маленький наездник ловко соскакивает на землю. Когда он похлопывает мать ладошкой, давая знать, что хочет залезть обратно, она пригибает плечо ниже, показывая, что он может забираться.

С материнской спины Брайан перескакивает на невысокую ветку, залезает чуть повыше и несколько раз подряд спрыгивает на упругую крону небольшого деревца. Вместе с двумя другими детенышами они принимаются гоняться друг за другом вверх и вниз по оплетенным лианами стволам, а потом спрыгивают прямо на Монику, которая охотно играет и кувыркается вместе с ними, то щекоча, то бережно дергая их за ножки и приоткрывая рот.

Мимическое выражение, когда рот открыт, но зубы прикрыты губами – это так называемое «игровое лицо»[376]. «Когда они начинают смеяться, губы оттягиваются назад», – объясняет Кэт. Когда малыши бурно радуются, их смех звучит как частое пыхтение. Человеческий смех происходит как раз от этого пыхтения, заметного у наших человекообразных родственников. Мы полагаем, что смех и улыбка – явления одного порядка и что напоминающее улыбку «игровое лицо» является начальной фазой смеха. Однако социальные корни у смеха, возникшего из игрового пыхтения, и улыбки с сомкнутыми зубами как знака неагрессивных намерений весьма разные.

Игра укрепляет связи, которые помогают поддерживать целостность социальной группы. По словам Филлис Ли, положившей десятилетия на изучение слонов, особи, более склонные к игре, имеют больше шансов на выживание. Следовательно, игра – вещь серьезная. Только играть нужно ни в коем случае не всерьез. Каждый участник обязательно должен дать понять остальным, что это всего лишь игра. Происходящее должно не пугать, а доставлять удовольствие. И чтобы мы могли предаваться этому серьезному занятию без лишней серьезности, эволюция создала очень полезную эмоцию – чувство веселья.

Способность веселиться – признак высокого развития, и она возникла значительно раньше людей. Нейробиолога Яака Панксеппа высмеивали, когда он уверял, что его лабораторные крысы обожают, когда их щекочут, и смеются при этом, только на очень высокой частоте, не воспринимаемой человеческим ухом. Но Панксепп доказал свою правоту, записав смех крыс, а затем понизив его частоту до доступной нашему уху, – так что в итоге он оказался тем, кто смеется последним. Мы с моей женой Патришей вырастили осиротевшего бельчонка, который тоже очень любил щекотку: он нарочно поворачивался брюшком кверху, извивался, сучил лапками и прикусывал зубами наши пальцы. Бельчонок все время хотел еще и еще, так что нам приходилось решительно прекращать эти игровые сеансы, чтобы успевать заниматься своими делами. Детенышам енотов тоже нравится, когда их щекочут, правда, когда они подрастают, их игры становятся чересчур грубыми, чтобы доставлять удовольствие и людям тоже. Совы – хищные птицы, но люди, которым посчастливилось вырастить осиротевшего совенка или работать с совами в каком-нибудь природном исследовательском центре, могут подтвердить, что они очень любят, когда им почесывают голову и клюв; подрастающие совята любят «нападать» на игрушки и трепать их, точь-в-точь как щенки или котята. Игра присуща очень многим существам, и побуждает их к ней именно то, что играть – весело.

Но, как это порой бывает и у человеческих детей, играющих шимпанзе иногда заносит. Чересчур увлекшись, они могут повести себя грубо и даже жестоко. Когда один из детенышей начинает вдруг кричать от страха, матери тут же кидаются на выручку, с воплями разнимая дерущихся отпрысков. Мать пострадавшего устраивает выволочку сорванцу, нарушившему правила. Но за того вступается его мать, и теперь уже потасовка начинается между взрослыми самками. В считаные секунды в лесу поднимается такой гвалт, словно разверзлись врата ада. Остальные шимпанзе разбегаются от возникшей свалки кто куда.

Но когда вопли достигают высшего накала, в дело вмешивается Урсус – здоровенный тридцатилетний шимпанзе, неслучайно прозванный «медведем». Наглядно демонстрируя свой немалый авторитет, он решительно настроен пресечь разразившуюся свару и навести порядок. У него это получается. Словно по приказу, в группе снова воцаряется покой. Социальные трудности неизбежны; восстановление мира требует усилий и умения. Самцы шимпанзе могут выступать и возмутителями спокойствия, и усмирителями ссор; они способны и нарушать мир, и восстанавливать его[377]. Но чтобы добиться успеха, шимпанзе вроде Урсуса должен понимать это, действовать целеустремленно и знать, что нужно делать. Кажется, нечто подобное мы сейчас и наблюдали.

На данный момент Урсус – самый крупный и самый сильный самец в группе. Но характер у него мягкий, не задиристый. Урсус не стремится к конкуренции и, похоже, не собирается биться за статус альфы. «Возможно, он придерживается стратегии "Я лучше буду проводить время с дамами, произведу на свет несколько потомков и проживу сытую и счастливую долгую жизнь"», – рассуждает Кэт. Видимо, такую же стратегию взял на вооружение шимпанзе по имени Паскаль из сообщества Сонсо. Паскаль, по словам Кэт, «типичный дамский угодник». Талискер тоже, как мы видели, предпочитает спокойно сидеть в сторонке, не привлекая к себе внимания, однако многие самки всячески стараются выразить пожилому вельможе свое почтение.

Если Талискер когда-то был альфой, как подозревает Кэт (да даже если и не был), вполне очевидно, что он создал сам для себя необычную, вне конкуренции и вне иерархии, социальную роль весьма уважаемого старейшины. Одной из составляющих его успеха, по наблюдениям Кэт, является то, что «Талискер поддерживает разветвленную сеть социальных связей». Конечно, мы не знаем, причиной ли тому продуманная стратегия или просто опыт, накопленный за долгую жизнь. Урсус – тоже интересный персонаж. Он словно лучик света в этом сообществе, образец самца, который добивается уважения не интригами и силой, а просто за счет старшинства и превосходства. Пожалуй, правильно будет сказать, что он не столько выиграл этот статус, сколько заработал его. Даже живя в обществе шимпанзе, можно вести мирное существование. И даже среди самцов есть те, кто предпочитает таковое бесконечной борьбе за статус. Если порой они и вступают в схватки и пользуются своим авторитетом, то лишь для того, чтобы привлечь внимание и восстановить нарушенный мир.

Тем временем четырехлетний Налала вертится и раскачивается, уцепившись за лиану. Его мать Нора поднимает руку, сообщая: «Иди сюда», – и привлекает его в свои объятия. Их комичная возня выглядит вполне расслабленной. Самка переворачивает детеныша на спинку, утыкается лицом в его брюшко, несколько раз целуя его с открытым ртом – как человеческие матери порой фыркают в животик своих хихикающих чад.

Налала переводится как «соня». Но сегодня он голоден. Сейчас сухой сезон – время, когда матери часто отнимают подросших детенышей от груди. Налала настойчиво жестикулирует, то и дело требуя, чтобы его покормили. Он постукивает мать ступней. Хлоп, хлоп, хлоп… Он настойчив и не дает себя отвлечь. Между ними, похоже, идет обсуждение каких-то условий. Нора пальцами постукивает по его спинке, как бы говоря: «Ладно, иди сюда, давай попробуем». Она могла бы просто притянуть его к себе, но вместо этого предлагает ему самому постараться. Теперь, когда его требованию уступили, Налала берет в рот один сосок, потом другой, а потом отстраняется.

Молочные железы Норы истощены, в них не осталось ни капли. Налала просит снова, поднимает руку, давая понять: «Я хочу, чтобы меня покормили». Обычно поднятая рука просто означает «подойди ближе», но контекст позволяет уточнить смысл. И мать, и детеныш понимают, для чего сейчас он просит самого тесного сближения.

На лице Норы точь-в-точь такое выражение, как у матери младенца, готового раскапризничаться. Налала внезапно разражается гневным пронзительным визгом, глядя на мать и при этом вопя, брыкаясь и даже шлепая ее по лицу.

Нора не отвечает, но и не уступает. Она просто обнимает детеныша, крепче прижимая к себе, чтобы усмирить его вспышку обиды. Постепенно малыш успокаивается, и мать расслабленно укладывается на висящую невысоко над землей толстую лиану, пристроив детеныша поверх себя. Мать хочет вздремнуть. Налала продолжает хныкать. Нора то и дело приоткрывает один глаз, взглядывает на него – и снова пытается уснуть (а может, просто притворяется). Он снова устраивает небольшую истерику, потом на мгновение прерывается, чтобы проверить, смотрят ли на него и стоит ли тратить силы на продолжение представления.

Нора – уверенная в себе мать, весьма разносторонняя в социальном отношении. Она не впадает в беспокойство, если оказывается одна. И при этом она часто проводит время с высокоранговыми самцами. Таким образом Налала с самого рождения выстраивает связи в группе и наблюдает за их развитием. «А это, в свою очередь, означает, – говорит мне Кэт, пока я наблюдаю за неугомонным малышом и его мамой, – что Налала – выдающийся претендент на то, чтобы достичь очень высокого статуса в иерархии».

Сейчас он такой милый, невинный, очаровательный пушистый комочек. Даже неприятно думать о том, каким он станет лет через тридцать, пройдя через жизнь, полную конкуренции, драк, устрашающих демонстраций силы. Жизнь самки шимпанзе имеет множество отрицательных сторон. Но и жизнь самца в мире сплошного доминирования тоже не так уж безоблачна, ведь ему приходится либо подчиняться вышестоящему, либо платить высокую цену за статус альфы. Но есть шанс, что он выберет другой путь – путь Урсуса или Паскаля.

Трудно предсказать, каким окажется его будущее. Жизнь шимпанзе разнообразна, как краски на палитре. Мы уже видели, что некоторые самцы предпочитают вести себя мирно, держась в стороне от политических перипетий, а другие одержимы статусом и организацией стратегических союзов. Самки более аполитичны и значительно реже дерутся. Они тоже завязывают дружбу, но не для того, чтобы получить стратегическое преимущество; просто куда лучше идти по жизни с другом, нежели в одиночку.

Конфликты в социальных группах неизбежны, так что умение их улаживать – ключевое условие поддержания стабильности. Вот почему высокоранговые шимпанзе обоих полов время от времени вмешиваются, чтобы прекратить ссору. Подобный беспристрастный арбитраж показывает, что у них существует забота о благе сообщества в целом[378] – свойство, которое редко[379] встречается у животных помимо человека (да и у людей присутствует далеко не всегда). Действия, говорящие о том, что драка – это плохо, подразумевают наличие некоего морального начала, то есть различения добра и зла.

Поскольку полностью избежать конфликтов невозможно, особую важность приобретает восстановление мира после ссоры. Самцы шимпанзе одновременно и более агрессивны, и более сильны в роли примирителей[380]. Они больше выигрывают и больше теряют от поддержки других. Они вынуждены сотрудничать, когда охотятся или обороняют территорию. Иногда какой-нибудь третий шимпанзе встревает между двумя, которым нужно уладить ссору, и выступает в роли посредника при примирении. Например, он начинает заниматься грумингом с одним из конфликтующих, и вскоре уже они оба вычесывают посредника. Миротворец понимает суть отношений между двумя другими самцами; такой когнитивный уровень называется тройственной осведомленностью[381]. Миротворец может затем подняться и уйти, оставив участников конфликта в уже более спокойной ситуации. После соперники начинают вычесывать друг друга, конфликт смягчается, и все возвращается на круги своя. Происходит это отнюдь не случайным образом. Поскольку примирение требует совместных усилий, а значит, и плана, оно возможно лишь в том случае, если этот исход желателен для всех участников.

Намби, достигшая необычно преклонного возраста для диких шимпанзе (целых 56 лет), пользуется «тройственной осведомленностью», чтобы обеспечить своему сыну Мусе подъем по карьерной лестнице. Намби вычесывает доминантных самцов, а потом своего сына. «Так что в итоге все волей-неволей сдвигаются теснее, садясь почти вплотную», – говорит Кэт. Потом Намби ненавязчиво покидает компанию, оставляя своего сына взаимодействовать, так сказать, с правящей верхушкой сообщества.

Шимпанзе причиняют друг другу вред и оказывают помощь, конкурируют и поддерживают друг друга, потому что они наделены интеллектом и осознанием многоплановости своих перекрывающихся, а иногда и противоречивых целей. Шимпанзе сообразительны и обладают достаточно долгой памятью, чтобы знать, кто их друзья, кто – сексуальные партнеры, а кто – злейшие соперники.

По-видимому, шимпанзе понимают, что совет «возлюби врага своего» весьма оправдан с практической точки зрения. И это не просто способ восстановить временное спокойствие. Это способ добиться единства, запустить «перезагрузку» группового самосознания и чувства принадлежности к группе. То же самое можно сказать и о нас. Месть – не единственный способ уравнять счет, она поможет не в любых ситуациях. Если в лодке сообщества образовалась течь, значит, ее нужно починить, выправить крен – за счет социального взаимодействия. Эмпатия имеет две стороны, и она позволяет нам устранять ущерб, который мы же и причинили. Прощение, предложение мира, даже помощь тем, с кем у нас возникли серьезные противоречия, – все эти социальные действия дают нам возможность перевернуть страницу, двинуться дальше и, что особенно важно, сохранить единство. Здесь границы между шимпанзе и людьми размываются, потому что побуждения наши сходны и средства достижения целей тоже вполне сопоставимы.

Маргарет Мид считала краеугольным камнем человеческого социума взаимность, а Франс де Вааль также видит краеугольным камнем сообщества шимпанзе примирение. И примирение, и миротворчество – все это отнюдь не человеческие изобретения. Мы находим то же стремление – простить и начать все с чистого листа – у многих других видов. Чаще всего мы наблюдаем это на примере наших собак. Даже если иной раз им случается огрызаться, они не стараются сохранять враждебные отношения ни между собой, ни с нами; они готовы лизнуть друг друга и снова поладить, потому что в самой глубине их существа заключено знание, что взаимоотношения – это главное и что абсолютно полагаться они могут только друг на друга. Специалист по медведям Бен Килхэм десятки раз наблюдал, как мирятся медвежата-сироты, которых он растил и потом возвращал в природу: как бы часто они ни ссорились, необходимость поддержания социальных связей все равно оставалась для них ключевой. Возможно, способностью мириться обладают все млекопитающие, для которых жизненно важно прекращать возникающие стычки, чтобы жизнь группы или сообщества продолжалась нормальным образом. И, по всей видимости, то же самое присуще и попугаям, которые так напоминают зверей и своими вспышками ярости, и склонностью к нежным взаимным ласкам.

После яростной драки двух шимпанзе в спальном павильоне зоопарка ее зачинщик потом провел большую часть дня, залечивая раны жертвы[382]. Подобное поведение уже как будто граничит с чувством ответственности, а то и раскаянием.

Можно ли говорить о таких человеческих вещах, как вина, стыд, угрызения совести, если речь идет о животных? «Чувства вины и стыда подпитываются стремлением к принадлежности, – пишет де Вааль. – Величайший страх, который стоит за всем этим, – страх быть отверженным своей группой»[383].

Групповая идентичность, фундаментальный аспект культуры, – одновременно и источник, и результат эмпатии, альтруизма, сотрудничества… и нужды поддерживать мир. Движущей силой здесь выступает необходимость сохранить единство группы, чтобы она продолжала действовать как одно целое, потому что преимущества группы куда значительнее, чем преимущества отдельных составляющих ее особей.

Нора удаляется на пару шагов, останавливается, приподнимает стопу и крутит ею, побуждая детеныша взобраться на нее. Уцепившись за ее ногу, Налала слегка дергает мать: дескать, идем. Трогаясь с места, Нора позволяет ему повиснуть у нее на животе.

«Такого просто не бывает, – говорит Кэт, – чтобы мать таскала взрослого детеныша на животе». После отнятия от груди молодые шимпанзе часто возвращаются к некоторым детским формам поведения. Даже если они уже умеют хорошо ходить и лазить, как Налала, они могут просить, чтобы мать носила их как маленьких. Человеческие дети тоже иногда «впадают в младенчество», когда процесс взросления становится особенно трудным.

Найдя редкое пятно солнечного света под лесным пологом, Нора останавливается. Налала отцепляется от ее живота и перебирается ей на плечи, после чего они двигаются дальше. Маленький шимпанзе едет через лес верхом на матери, сидя прямо, как махараджа на слоновьей спине, подобрав под себя одну ногу, – комфортно и привольно, с чувством полной защищенности, как только и может ощущать себя ребенок, получивший в наследство весь мир.

Мир

Глава одиннадцатая

Прошло уже несколько недель моего пребывания в Будонго, и сегодня мы решаем сделать перерыв: отдыхаем от шимпанзе Вайбира и даем им отдохнуть от нас. Впрочем, наша «передышка» заключается в том, что мы собираемся навестить соседнее сообщество шимпанзе – Сонсо. По численности оно уступает предыдущему примерно вдвое. И, как уже говорилось выше, по сравнению с Вайбира, где соотношение самцов и самок примерно равное, в Сонсо расклад более типичный для шимпанзе: примерно две самки на одного самца.

Вожак Сонсо – двадцатипятилетний Хава. Его мать, Гарриет, сейчас здесь, и я с удивлением вижу ее с новым детенышем примерно семи месяцев от роду. Гарриет приветствует другую ветераншу, Кигери. Им обеим по 40 лет.

Мать с маленьким детенышем нередко прилагает максимум старания, чтобы удостовериться, что все относятся к ней хорошо и что она тоже со всеми ладит. Как какой-нибудь кандидат на политическую должность, она в некотором смысле проводит кампанию за безопасность своего детеныша, вкладывая несколько больше сил в социальные отношения, чем обычно, и создавая вокруг себя максимально гармоничную и дружелюбную обстановку.

Гарриет тянет руку к Кигери, но та, вместе того чтобы пожать ее, прикладывается к кисти Гарриет ртом. Протянутая рука означает: «Я доверяю тебе и знаю, что ты не станешь кусать меня». Кигери демонстрирует, что доверие Гарриет оправдано: «Вот видишь, ты можешь доверять мне».

На большом поваленном дереве Окленд играет со своей трехлетней светлолицей малышкой Оззи. Они то и дело покусывают друг друга открытыми ртами, мать часто бережно обхватывает детеныша руками, вселяя в него чувство безопасности.

Игрища юных шимпанзе бывают довольно буйными, но на взрослых они как будто оказывают успокаивающее действие. Малыши подобны этаким центрам формирования социальных связей; они часто вовлекают в свои игры взрослых, создавая в группе доверие и помогая поддерживать ее целостность.

Прибывает великий Муса, но без всякой помпы и демонстраций. Здесь же находится Мелисса и ее двухгодовалый сынишка Мухумуза. Мухумуза игриво атакует Мусу, понарошку кусая его. Несколько минут они кувыркаются, борются, возятся на земле, довольно урча. Когда детеныш наконец усаживается, величественный Муса игриво толкает его, словно возобновляя игру.

Еще одна взрослая самка с необычно бледным лицом подходит, ложится на спину рядом с детенышем и протягивает ему ладонь. Он не реагирует, и тогда она легонько хлопает по нему, дразня и вызывая на игру. Малыш Мухумуза оживляется и нападает на нее. Бледнолицая провокаторша одной рукой прикрывает глаза, а другой отбивается от атакующего ее плюшевого комочка.

Двадцатипятилетний Саймон приходит откуда-то, где предавался отдыху, и бережно хватает играющего малыша за ножку, а потом отпускает. Выглядит это очень трогательно.

«Вот в такие моменты, – говорит Кэт, – ты готов простить им, что порой они поступают друг с другом как последние ублюдки».

Внезапным движением Мухумуза вдруг хватает Саймона за пенис – и повисает на нем.

«Не самый умный способ обращения с взрослым самцом, – замечает Кэт, – но маленьких мальчишек члены взрослых часто приводят в совершенный восторг». Саймон подсаживает Мухумузу на ветку и отцепляет от себя его руку, как бы говоря: «Нет, это не для тебя».

Детенышам легко прощают нарушения многих социальных норм и другие проступки. Однажды здешний альфа, Ник, спаривался с одной из популярных в сообществе самок, когда детеныш по имени Клаус на бегу врезался в него. Это было, наверное, последнее, чего мог ожидать доминант группы, да еще в такой момент, однако нападать на детеныша он не стал. Тем не менее мать Клауса с криком подбежала, схватила сына и удрала с ним от греха подальше.

Порой самцы приходят в ярость, казалось бы, на ровном месте. А иногда ведут себя очень мягко и терпеливо, даже если на их детородном органе повисает расшалившийся сорванец. Кэт говорит: «Просто удивительно, как в них сочетаются агрессивность и сдержанность. Они не приходят в буйство от малейшего пустяка, они умеют контролировать свою реакцию».

Да, шимпанзе могут быть очень жестоки, и забыть об этом нельзя. «Но знаешь, – замечает Кэт, – если какой-нибудь детеныш вдруг вскрикнет, потому что большой самец напугал его, тот иногда подбегает к нему, чтобы обнять или поцеловать – успокоить. Эта их способность мгновенно превращаться из огромного страшного в заботливого и нежного не менее удивительна».

После продолжительной игры и дружеской возни непоседливая малышня еще продолжает суетиться, пока родители пытаются дремать.

И все это выглядит так мирно…

Шимпанзе, как пишет основоположник исследований в Будонго Вернон Рейнольдс, «в ходе эволюции приобрели то, что можно назвать социальным интеллектом, который включает в себя способность к умиротворению, обману и разоблачению обмана, заключению союзов, примирению после конфликтов и сочувственному утешению жертв агрессии». Общество шимпанзе, по его словам, – это «мыслящий социум», основанный на стремлениях, планах и стратегиях всех его членов[384]. Мы, люди, тоже делим с ними эти способности, в основе которых лежит сходство работы нашего мозга, сформировавшегося в ходе общей эволюционной истории. Шимпанзе для нас – поучительный пример того, как можно все испортить, и полезный урок того, как затем все исправить и вернуть к норме.

Пребывание рядом с шимпанзе вызывает у меня нескончаемый поток сравнений и оценок. То они кажутся замечательными, то ужасными – как, собственно, и мы сами. Когда мы подступаемся к ним со своим мерилом, они никак не вмещаются в наши оценочные рамки. Они – не мы. И если бы мы взялись судить самих себя по их меркам, то увидели бы, что мы – человекообразные обезьяны, особенно преуспевшие в изготовлении орудий, в военных действиях, в борьбе за статус, в подавлении других, что мы так же одержимы установлением границ и так же упорно следим за их неприкосновенностью, как и шимпанзе. А еще мы увидим, что гораздо дальше продвинулись в творчестве, умении сочувствовать, общаться и обмениваться информацией и что мы гораздо добрее, чем они. Человек – самый миролюбивый и сострадающий и одновременно самый смертоносный и разрушительный вид на Земле. Человеческая злоба и жестокость – отнюдь не отклонение, проявляющееся в отдельных маргинальных индивидуумах; это один из характерных компонентов нашего обычного культурного репертуара.

Нам так же трудно увидеть шимпанзе такими, какие они есть, как и самих себя. Мы воспринимаем шимпанзе только в нашем собственном свете. Но в нашей темноте мы многое упускаем. Если бы мы действительно поняли, кто мы такие и какими могли бы быть, мы бы осознали, что у нас есть выбор: предпочесть сочувствие как лучшее, что в нас есть, и перерасти то, что есть в нас самого плохого. Но тогда нам придется как следует вглядеться в зеркало и решить – если только мы способны на это, – какими же мы хотим быть на самом деле.

За те недели, что я провел здесь, мы нередко становились свидетелями буйства и агрессии. Как и в человеческих социумах, в сообществах шимпанзе возможны эпизодические проявления крайней жестокости, заставляющие нас столбенеть от ужаса. Некоторые случаи у шимпанзе Вайбира, свидетелем которых я был, исказили мое первоначальное мнение о них. Кэт говорит, что в последнее время уровень агрессии здесь действительно превышает норму. Она надеется, что постепенно это изменится в лучшую сторону.

Более того, никакой нормы в действительности не существует. По словам Кэт, «нынешний рост насилия не представляет собой "поведение шимпанзе", что бы под этим ни подразумевалось». Индивидуальные характеры, изменение среды обитания, соотношение полов, популяционные процессы – как и у людей, любой из этих факторов может повлиять на состояние сообщества. «Все шимпанзе разные, – настойчиво подчеркивает Кэт, – и на индивидуальном уровне, и на групповом». Для шимпанзе различия – это и есть норма.

Поначалу я искал ответ на вопрос: на что похожи шимпанзе? Кэт же хотела, чтобы я увидел, что шимпанзе не похожи ни на что и на кого. Я смотрел на них со стороны. А Кэт вглядывается в них изнутри. Поэтому в первую очередь мне следовало бы задать другой вопрос: кто такие шимпанзе?

Все это время Кэт старалась показать мне, что жестокость и неуемное честолюбие самцов, которые так поражали и огорчали меня, – всего лишь одна из сторон жизни шимпанзе. И Кэт приложила немало усилий, чтобы я понял: их жизнь складывается из множества вещей во множестве мест, будь то разные сообщества здесь, в Будонго, или по всей Африке, и уклады и нравы, царящие в этих сообществах, меняются от места к месту и с течением времени – совсем как в человеческих сообществах.

За сотни тысяч лет и вплоть до наших времен четыре генетически различные ветви шимпанзе обрели разные ответы на вопрос, как им жить в том месте, где они живут[385]. Восточные шимпанзе, включая и здешних, обитают в густом лесу. Западные населяют лоскутную местность, где саванны перемежаются лесными участками; иногда эти шимпанзе используют для сна и отдыха пещеры, мастерят длинные копья для охоты на галаго, едят больше термитов, чем любые другие их родственники, играют в воде (хотя не умеют плавать и панически боятся погружения с головой) и даже совершают переходы и кормятся по ночам. По социальному укладу западные шимпанзе больше похожи на бонобо. Их самки не уходят на периферию сообщества; все всегда держатся вместе. У них больше равноправия в отношениях полов. Они охотнее делятся мясом, без учета рангов и политических отношений между особями. За десятилетия изучения у них отмечена лишь пара случаев убийств, так что и по этому показателю они приближаются к бонобо с их почти нулевой смертностью от насилия. Так что едва ли можно сказать, что шимпанзе «обладают культурой». Они обладают множеством культур.

«Как бы то ни было, – прибавляет Кэт, – я все равно вижу шимпанзе в основном с хорошей стороны – даже если в некоторые годы, чтобы поддерживать в себе любовь к ним, мне очень-очень нужны розовые очки».

Итак, хорошо, главное я понял: нет такого существа, как «шимпанзе вообще»[386]. Все они разные, и живут по-разному, и могут меняться. Человеческие общества разнятся своими культурами, и группы шимпанзе, как мы успели убедиться, тоже разнятся. Те, кого люди называют просто «шимпанзе», – на самом деле множество существ, которые живут в разных местах, с разным укладом, в меняющейся со временем обстановке. И их такие разные жизни важны для них. А значит, они должны быть важны и для нас.

Настоящее время – то, в котором мы существуем, – очень трудное для шимпанзе. Африка хранит в себе самое далекое прошлое приматов. Вопрос в том, сохранит ли она их будущее. Пока что нет никаких гарантий. Звонкое уханье шимпанзе уже никогда не зазвучит в Бенине, Того, Буркина-Фасо и Гамбии[387]. В Гане существование шимпанзе висит на волоске. Люди все так же вырубают леса, добывая древесину и расчищая участки под поля, пастбища и плантации, все так же убивают шимпанзе, в том числе как охотничью дичь; продолжается омерзительная, преступная торговля живыми приматами[388], а нескончаемые гражданские войны несут с собой бесконечные разрушения…

«Обилие угроз и скорость падения численности шимпанзе, – говорит Кэт, – приводят меня в ужас»[389].

За 1990-е и первое десятилетие XXI века численность шимпанзе в Кот-д'Ивуаре снизилась на 90 %. В целом за последние 40 лет общее количество шимпанзе и горилл сократилась более чем вполовину[390]. За первые два десятилетия этого века Борнео лишился половины популяции орангутанов; около 100 000 орангутанов погибли из-за того, что сельскохозяйственные корпорации уничтожили их среду обитания – тропические леса – в основном ради посадок масличной пальмы. Понадобится 150 лет, чтобы крупные человекообразные обезьяны, достигающие половой зрелости в 15 лет и приносящие по одному детенышу раз в четыре-шесть лет, восстановили свои популяции, – и это при условии, что все проблемы прекратятся сегодня же и их среда обитания вернется к прежнему состоянию. Но, в отличие от самих приматов, проблемы никуда исчезать не собираются.

Великий антрополог Луис Лики, наставник Джейн Гудолл, некогда высказал очень верное наблюдение: «Мы – единственные животные, способные делать выбор, неблагоприятный для нашего вида»[391]. Это, я бы заметил, некоторое преуменьшение. Едва ли на свете есть хоть один вид, для которого выбираемые нами пути были бы благоприятны. Альберт Эйнштейн высказался еще категоричнее, заявив, что люди «разумны ровно настолько, чтобы ясно понять, насколько им недостаточно разума». Да, не многие это понимают. В мире, который сделал возможным наше существование, мы делаем невозможным существование других. И среди многих угасающих по нашей вине живых существ есть и они – такие разные шимпанзе, которые изобрели и так умело использовали самые различные способы существования. Недавно ученые оценили состояние всех популяций шимпанзе и пришли к заключению, что из-за разрушения человеком природной среды, из-за климатических изменений, которые влекут за собой оскудение запасов пищи, и из-за все новых источников беспокойства, нарушающих нормальное поведение приматов, их численность неуклонно сокращается на 2,5–6 % ежегодно. «Чтобы защитить эти популяции, необходимо срочно принять серьезные меры», – утверждают ученые, предлагая в том числе и планы по сохранению «культурного наследия» шимпанзе[392].

«Это ведь не просто означает, что шимпанзе как таковых становится все меньше, – повторяет Кэт. – Меня ужасает возможность потерять уникальную культуру, которой обладает каждая отдельная популяция. Ведь это будет уже навсегда». Культура – не просто какой-то экзотический обычай или оригинальная особенность. Носители культурного знания дают популяциям возможность выживать в той или иной среде. И культура, и местообитание в равной степени необходимы; и то, и другое нужно спасти от последствий продолжающегося разграбления планеты. Культурное разнообразие – это именно то, из чего формируется устойчивость вида и его способность приспосабливаться к изменениям. А скорость изменений все нарастает, и угнаться за ними все труднее.

Сейчас диких шимпанзе насчитывается в общей сложности около 400 000 особей; этот вид достаточно жизнеспособен, чтобы меры по его защите хорошо оправдались. Но если говорить о четырех региональных расах по отдельности, то их численность разнится очень сильно. Форма, населяющая центральные и восточные районы Африки, включая и Уганду, пока еще насчитывает около 200 000. А вот та, что обитает в Нигерии и Камеруне, куда малочисленнее – вероятно, этих обезьян осталось уже всего порядка 6000 особей.

Но Кэт все же верит, что в ближайшие десятилетия, а то и века в африканских лесах еще сохранятся дикие шимпанзе. Надежду в нее вселяют заповедники, внесенные в перечень Всемирного наследия ЮНЕСКО, постоянное присутствие в них полевых исследователей и рейнджеров, а также поддержка туристов, которые высоко ценят возможность увидеть шимпанзе в природе и готовы платить. Наверное, где-то шимпанзе исчезнут, а где-то выстоят, предполагает она: «Это самый оптимистический взгляд, на который я способна».

Возможно, этого будет достаточно, чтобы дать им преодолеть пиковый напор со стороны человечества и выиграть время, которое, если все сложится, протянется для шимпанзе в будущее еще на миллионы лет. Тот самый Лес Кауфман, с которым мы уже познакомились, когда обсуждали цихлид и культурную эволюцию, однажды написал слова, запавшие мне в память: «Изучая виды, которые затягивает в воронку вымирания, я понял, что на самом деле полностью уничтожить кого-то не так уж легко. Просто должно пройти немалое время, пока усилия, направленные на сохранение исчезающих видов, наконец окупятся». Впрочем, он добавил и следующее предостережение: «Трагедия в том, что мы редко извлекаем пользу из этого факта, хотя глубокая любовь к природе заложена в очень и очень многих людей». Когда мы стараемся, наши старания не напрасны; усилия, направленные на сохранение уязвимых видов, уже устранили угрозу почти неизбежного вымирания различных птиц, млекопитающих – от грызунов до китов – и десятков других существ[393].

В середине 1980-х, еще в студенческие годы, я специально совершил поездку, в которой было что-то от паломничества, а что-то и от прощания, чтобы взглянуть на последних диких калифорнийских кондоров – в то время в природе их оставалось всего шесть особей. Кондоры стремительно вымирали от отравления свинцом, и этих последних было решено отловить и добавить к тем двум дюжинам, которые еще оставались жить в вольерах. Тем самым вид окончательно изымали из природы ради того, чтобы спасти от полного исчезновения в среде, которая стала для него токсичной. Более 30 лет спустя, когда я уже заканчивал работу над этой книгой, в рамках программы восстановления вида как раз проклюнулось тысячное яйцо калифорнийского кондора; около трех сотен этих птиц уже парят на воле. Но ни один из калифорнийских кондоров так и не вырвался бы в небо, если бы в 1973 году Конгресс США не принял Закон об исчезающих видах.

Некоторые программы спасения обернулись настоящим триумфом для крупных и особенно популярных видов: приблизительно 80 % морских млекопитающих и 75 % морских черепах уцелели благодаря природоохранным мерам США[394]. С тех пор список видов, подлежащих защите, существенно вырос. Принятие Закона об исчезающих видах подвигло на аналогичные меры и другие страны, которые тоже добились значительных успехов. Так, из-за браконьерства численность черного носорога с 1960-х годов снизилась на 98 %. Несмотря на утрату одного из подвидов, агрессивные охранные меры позволили поднять численность носорогов до 5000. От редчайшего из девяти подвидов жирафов оставалось лишь 50 особей, уцелевших в Нигере; сейчас их численность возросла до 400[395]. Серых китов полностью выбили в Атлантике и почти полностью – в Тихом океане, но сейчас их популяция вблизи западных побережий Северной Америки заметно восстановилось, так что их часто удается видеть с берегов от Мексики до Аляски. Множество людей, включая и меня самого, посещали лагуны Нижней Калифорнии, где появляются на свет эти гиганты, и с восторгом смотрели, как дикие киты подплывают вплотную к лодкам, и даже гладили маленьких китят. Все это – лишь немногие примеры того, чего мы способны добиться. Самый ободряющий факт заключается в том, что спасение исчезающих видов возможно, когда люди действительно хотят этого. Животным на самом деле нужны всего две вещи: пространство для жизни – и чтобы их оставили в покое, предоставив им делать собственный выбор.

В самой глубине территории Сонсо мы подходим к живописному, окаймленному скалами водоему. Примерно с десяток шимпанзе расположились на отдых в теньке поблизости – темные силуэты в пятнах сумрака. Кэт без малейших усилий перечисляет присутствующих, называя каждого по имени.

Айрин выступает из тени со своим полугодовалым малышом Ише на плечах. Поскольку Ише еще очень мал и уязвим, Айрин выказывает почтение всем без исключения. Покончив с формальностями, мать с малышом устраиваются на большом бревне, лежащем чуть выше по склону над водоемом, – и вмиг оказываются словно осыпаны золотыми солнечными бликами. И мне кажется, что здесь, в Сонсо, маятник качнулся в сторону мира.

Я наклоняюсь к земле, упираясь в нее костяшками пальцев там, где за минувшие бесчисленные века это делали бесчисленные шимпанзе. В мягком свете послеполуденного солнца непоседливые детеныши сосут молоко, играют, обнимают мам, качаются на лианах, гоняются друг за другом. И пристают к мирно настроенным взрослым, хватая их за ступни, чтобы вовлечь в свою игривую возню.

Малыш Мухумуза спрыгивает с коленей своей матери Мелиссы, раскачивается на небольшом деревце, снова бежит к ней, запрыгивает на руки, снова спрыгивает… еще и еще раз, пока не соскальзывает по листве и не усаживается рядышком с ней. Какое-то время он пытается бегать вместе с детенышами постарше, которые гоняются друг за другом, но для их игр Мухумуза слишком мал, и вскоре он возвращается в безопасное убежище материнских объятий.

Еще часа два мы блаженствуем в этом мире любви и нежности.

Разумеется, Кэт права: их жизнь похожа на очень многое, и проживают они ее очень по-разному. Когда в ней главенствует вражда, вы видите сплошные драки и перебранки, крики, буйные демонстрации, тревожное возбуждение – все те неприглядные вещи, которые и повлияли на ваше представление о шимпанзе. Но я все глубже осознаю, что если отслеживать их жизнь час за часом, то окажется, что преимущественно она у них вполне мирная. Научные данные подтверждают, что бóльшая часть их жизни в естественной среде – примерно 99 % – проходит в мире[396]. Та же самая социальная система, которая порождает у них напряжения, бурные стычки и мятежи, оборачивается преимуществами в укреплении связей и единении сообщества. Каким-то образом им удается создавать и поддерживать этот баланс на основе тех навыков, которыми они обладают, тех ограничений, с которыми им приходится мириться, и сложно переплетенных амбиций самцов.

Другие виды, тоже живущие в сложных сообществах кровных родственников и друзей, в первую очередь бонобо, кашалоты, слоны и некоторые прочие, нашли способы поддерживать более устойчивый мир. Но шимпанзе – такие, какие есть. И мы тоже – такие, какие есть. Все мы имеем и свои недостатки, и выдающиеся достоинства. Пусть лишь временно, пусть несовершенно, но все-таки большую часть отведенного им жизненного срока шимпанзе взаимодействуют друг с другом вполне дружелюбно и успешно подавляют свои худшие порывы.

Что же касается наших, человеческих способностей усмирять худшие порывы и достигать единения – пусть несовершенно, пусть лишь временно, но иногда просто великолепно, – то, вероятно, именно они служат лучшим целительным средством для странноватой обезьяны, застрявшей в маленьких песочных часах… Для обезьяны, которая балансирует, как на качающейся доске, между прошлым и будущим в поисках вечно неуловимой точки равновесия, которая преодолевает взлеты и падения, чтобы помнить свою историю и смотреть вперед, которой вечно не дают покоя лица сородичей – то пылающие яростью, то искаженные страхом, то сияющие невыразимой красотой. Шимпанзе – лучшая версия себя. Но давайте посмотрим и на людей: а как же мы? Шимпанзе не требуют от себя большего. А мы не должны требовать от себя меньшего. Посмотрите в зеркало. Разглядите в нем, что в нас есть человеческого, какие общие пределы нас ограничивают, какие дилеммы стоят перед всеми нами – и какие таланты делим между собой мы все. Шимпанзе проявляют лучшую сторону собственной натуры 99 % своего времени. Пусть их успех послужит образцом для нас.

Отдых окончен, и шимпанзе один за другим начинают растворяться в лесу, направляясь направо от водоема, – все, кроме Саймона. Он медлит, поглядывая на тропу, по которой только что удалились его товарищи. А потом отправляется в противоположную сторону – в одиночку, не следуя ничьему примеру. Он шагает в удобном для себя темпе. Подает голос, но не слышит ответа. Ему немного беспокойно от того, что он совсем один. Ему неоткуда ждать подмоги, если вдруг возникнут неприятности. Но он все равно продолжает путь – все дальше, дальше на юг. Куда-то туда, где есть кто-то, о ком он сейчас думает.

Эпилог

Кашалот постигает, с кем ему странствовать в океане, ара бросает алчный взгляд на красавца-соседа, шимпанзе учится платить за привилегии. Культура создает обширный запас незапланированного, не вписанного ни в одну программу знания. Весь мир переговаривается, поет и обменивается шифрами.

Все это весьма и весьма интересно. Но давайте уменьшим масштаб, охватим всю картину целиком. Жизнь на Земле, бесконечно малая частица всей космической материи и энергии, – это вселенная, осознавшая саму себя. И культура – это тот способ, которым жизнь прилаживается, приспосабливается – и на протяжении всей истории, и в каждое мгновение настоящего времени – к тому ничтожному уголку галактики, в котором она себя обнаружила. Тайна и волшебство этого осознанного, гибкого, изменчивого ответа проявляются абсолютно во всем – от чирикающего воробья до космического телескопа «Хаббл», вызывая мурашки.

Жизнь – это наша крохотная часть вселенной, взявшая на себя управление собственной судьбой. И жизнь самыми разными путями делала выбор в пользу случайных проявлений красоты. Не любая жизнь и не всегда, но в течение сотен миллионов лет все-таки существовала явная тенденция: жизнь создала такую способность восприятия, которая проявлялась чувством прекрасного, и в дальнейшем все больше и больше искала это прекрасное повсюду. Жизнь предпочитает то, что красиво, и воспринимает как красивое то, чему отдает предпочтение. Жизнь пожелала видеть саму себя и нашу пылинку в небе как красоту. Осознание этого поражает настолько, что перехватывает дыхание. Благодаря этому наш живой мир представляется уже не просто космическим казусом, результатом случайной комбинации физических и химических явлений, а чем-то небывало чудесным.

Но чудесный – не значит неуязвимый.

Пока я писал эту книгу, стало известно, что небольшой попугай с сизо-голубым оперением, известный как голубой ара (Cyanopsitta spixii), полностью исчез из дикой природы. Заключение ученых об этой птице звучит как некролог:

В последний раз вид был отмечен вблизи реки Сан-Франсиску в северной части штата Баия, в Бразилии, где в 1985–1986 годах оставалось лишь три особи, которые в 1987 и 1988 годах были отловлены для продажи. Однако позднее единственный самец, образовавший пару с самкой красноспинного ара (Propyrrhura maracana), был обнаружен в том же месте в июле 1990 года и прожил до конца 2000 года. Несмотря на дальнейшие поиски и постоянное присутствие полевых исследователей в этом районе, дикие особи вида голубой ара более не регистрировались[397].

То, что пара сотен этих попугаев еще существует в неволе, оставляет некоторую надежду, и теперь настает время для самых энергичных усилий по их разведению в неволе и возвращении их в природу. Вот только куда им лететь, если ученые отмечают, что «наиболее вероятными причинами исчезновения вида стали уничтожение галерейных лесов и отлов птиц для нелегальной торговли»?

Очень многие навыки, важные для выживания, должны быть усвоены от родителей, которые, в свою очередь, научились им от своих родителей. Если эта цепь прервется, шансы молодняка на выживание резко упадут и богатство живого мира сократится. Восстановление утраченного в природе вида – процесс куда более сложный, чем его сохранение: он требует больше времени, бóльших финансовых затрат и перспективы его далеко не всегда надежны.

Существа, которые сменяли друг друга на Земле на протяжении миллионов лет, не ищут нашего одобрения и не нуждаются в нем – да и не должны нуждаться. Они просто часть этого мира – так же, как и мы. Мы не оказываем себе услугу, задаваясь вопросом, есть ли нам какая-либо польза от их существования. Едва ли мы обладаем правом судить их, сталкивать их с нашего пути, расшатывать нашу общую лодку, не имея иного плана и иной цели, кроме как побольше и побыстрее, еще и еще.

Если бы нам хватило смелости проявить честность, нам пришлось бы признать, что и киты, и птицы, и приматы, и все остальные живут в полную силу своих возможностей. А мы, к сожалению, очень от этого далеки. Для них достаточно просто быть. Нам же, в нашей все нарастающей отчужденности от жизни, ничто не кажется достаточным. Просто поразительно, насколько мы упорствуем в своей неудовлетворенности собственным существованием, если в мире есть столько всего, что можно знать и любить.

Кто же наши попутчики в этом путешествии? Вместе с вами я постарался приглядеться к ним в поисках ответа. Где бы они ни обитали – на земле или в воде в любых уцелевших уголках первозданного мира, – они живут, они стараются изо всех сил. Как и мы, они делают все возможное, чтобы оставаться в живых, чтобы уберечь и вырастить своих детей. Во многих смыслах мы не так уж сильно от них отличаемся. Мы все – родня, сосуществующая в этом удивительном чуде.

И вот перед нами встает еще один вопрос: дадим ли мы им возможность продолжать жить – или покончим с ними, окончательно уничтожив? Выбор зависит целиком и полностью от нас.

Были времена, когда животные обходились без человека. Но сейчас мы нужны им. Если мы не начнем видеть ценность в их существовании, волна современности поглотит их и смоет в вечное небытие. Сможем ли мы восстановить нашу связь?

Нет на свете религии, которая проповедовала бы, что наша роль – оставить грядущим после нас поколениям меньше того, что досталось нам самим. Ни одна народная мудрость не поощряет разорение и истощение мира, превращение его в руины. Нет, нас всегда учили, что нам следует осмотрительно править ковчегом, ведя его к безопасным берегам. Мы должны помочь другим существам пережить кризис нашего времени. Мы никак не можем спасти мир, хотя нам по силам испортить его. Жизнь – это эстафета, и наша задача – всего лишь передать факел дальше вместе с миром, который будет хотя бы не хуже того, который мы унаследовали, а может, и немного лучше. Забота о том, чтобы жизнь продолжалась и после нас, – это, в сущности, главный вопрос морали.

Но у человечества есть заботы более практического свойства, касающиеся и нас самих, и наших детей, и их детей. Выбирая судьбу для них, мы должны проявить еще большую решительность. Опасности, угрожающие целым сообществам других видов, угрожают и нам тоже. Да и как может быть иначе? Деградация земель, истощение почв, загрязнение воды, воздуха и пищи – все это способы, которыми мы бездумно и пренебрежительно дестабилизируем жизнь на нашей планете… Но мы подвергаем опасности не только себя, но и тех, кто придет после, все грядущие поколения. Когда виды один за другим оказываются под угрозой исчезновения, это означает, что некая глубокая системная несовместимость прорывается наружу симптомами жестокой болезни. Кружась на нашем каменистом спасательном плотике в космосе, живущие на нем существа закрепляют и сохраняют то, что прекрасно. По мере того как их становится все меньше, красота уходит из мира. Когда животные и растения перестают цепляться за жизнь, мы теряем и нашу собственную красоту. Ведь красота – по сути, просто шпаргалка, подсказывающая, что действительно важно. Все, что добавляет миру красоты или помогает ей уцелеть, – правильно. Парки и заповедники, конечно, необходимы, но их недостаточно; они не более чем изнанка все шире распространяющегося разрушения; довольствоваться только ими – это все равно, что сберечь глаза Моны Лизы, распустив весь остальной шедевр да Винчи на волокна, а потом похвалить себя за предусмотрительность. Нам всем нужно привить способность истинного, глубокого сосуществования с другими видами, иначе никак нельзя. Обратить вспять разрушение, прекратить дальнейшее уничтожение красоты – вот ключевая необходимость с точки зрения и человеческого достоинства, и здравого смысла.

Сумеем ли мы развить такую культуру, которая приведет нашу планету к прекрасному будущему? Только люди могут задаваться таким вопросом. И это значит, что все остальное зависит от того, как мы на него ответим.

Благодарности

Огромное спасибо Шейну Геро и его коллегам по проекту «Доминиканские кашалоты» (Dominica Sperm Whale Project). Самая пылкая благодарность Кэт Хобайтер за великодушный прием, которого я удостоился на Полевой природоохранной станции Будонго (Budongo Conservation Field Station) в Уганде, и особенное спасибо Джеффри Мухангузи, Киззе Винсенту, Роберту Эгуме, Мандею Гидеону и Пауэлу Федуреку. Спасибо Дональду Брайтсмиту, Габи Виго, Инес Дюран, Варуну Суоми, Курту Нолле, Габриэле Ориуэла, полевым экспедициям Rainforest Expeditions и замечательным сотрудникам заповедника Refugio Amazonas и Исследовательского центра Тамбопата (Tambopata Research Center), проявившим прямо-таки чрезмерное великодушие. Сэм Уильямс из Организации по восстановлению ара (Macaw Recovery Network) помог мне сделать неожиданные открытия. Моя благодарность Дениз Хёрзинг и проекту «Дикий дельфин» (Wild Dolphin Project); Дениз оказалась куда гостеприимнее местной погоды, и мне очень жаль, что я смог провести с дельфинами так мало времени, хотя темные очки были просто классные. Не меньший переворот в моих воззрениях произвели Бен Килхэм, Фиби Килхэм, Дебби Килхэм и их совершенно невероятные лесные соседи – барибалы. Барри Гилберт, распахнувший свой разум медведю гризли, подарил мне будоражащий мысли разговор и предложил великолепное, хоть и довольно холодное место для редактирования рукописи – целых 800 километров. Эндрю Роуэн любезно просветил меня, как происходит реабилитация шимпанзе в Гвинее. Любой, кому интересны животные, о которых говорилось на страницах книги, может поддержать всех этих людей и организации финансово, а также поработав с ними или посетив их. Любая ваша помощь будет очень важна.

За особо ценную поддержку я благодарен Сьюзан О'Коннор, Рою О'Коннору, фонду Prop Foundation и Фонду Чарльза Энгельхарта, Энни Е. и ее морской островной команде, семье Гилкрист и Исследовательскому фонду Уоллеса (Wallace Research Foundation), Университету штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук и его Школе морских и атмосферных наук, Семейному фонду Эндрю Сабина (Andrew Sabin Family Foundation), Фонду Кендеда, Энн Хантер-Уэлборн и Дэвиду Уэлборну и их семье, а также, за очень существенную помощь, Джули Паккард, Роберту Кэмпбеллу, Айвону Шуинару, Питеру Ньюмейеру, Альфреду и Джейн Россам, Свену Линдбладу, Розлин и Джерому Мейерам, Суните Чодри, «Sunshine Comes First», «Avalon Preserve» и многим другим.

Дженнифер Уэлц, неутомимый литературный агент, всегда остается моей опорой, продолжая двигать сразу несколько проектов. Мой редактор, Барбара Джонс, всегда готова обсудить со мной важные вопросы. И мои почетные агент и редактор, верная Джин Наггар и потрясающий Джек Макраи, по-прежнему любезно остаются в пределах досягаемости телефонного звонка. Мои друзья Пол Гринберг и Дебора Милмерстадт великодушно читали и комментировали ранние версии рукописи. Крис Хаак очень помог мне своим интеллектуальным остроумием и полезной научной литературой. Не знаю, что бы я делал, если бы не Майра Мариньо, которая без видимых усилий устраивала все мои поездки и справлялась с массой других важных дел.

Моя жена Патриша Паладайнс всегда с исключительным терпением выносит мои отлучки и с большим мужеством принимает все неудобства, связанные с моим возвращением. Я благодарю наших собак за теплоту у нас сердцах и за холодные следы от языков у нас на щеках. Именно собаки каждый день напоминают нам, что это значит – радоваться жизни. Мы изо всех сил стараемся следовать их примеру – находить радость и великую красоту во всем.

Рекомендуем книги по теме

Путеводитель зоолога по Галактике: Что земные животные могут рассказать об инопланетянах – и о нас самих

Арик Кершенбаум

Последнее объятие Мамы: Чему нас учат эмоции животных

Франс Де Вааль

Глазами альбатроса

Карл Сафина

Записки примата: Необычайная жизнь ученого среди павианов

Роберт Сапольски

Избранная библиография

Ackerman, J. 2016. The Genius of Birds. New York: Penguin. Перевод: Акерман Дж. Эти гениальные птицы. – Альпина нон-фикшн, 2018.

Beale, Thomas. 1839. The Natural History of the Sperm Whale… To Which Is Added, A Sketch of a South-Sea Whaling Voyage. Holland Press. Online at Archive.org.

Birkhead, T. 2012. Bird Sense. London: Walker.

Boesch, C. 2009. The Real Chimpanzee. Cambridge: Cambridge University Press.

Burger, J. 2001. The Parrot Who Owns Me. New York: Villard.

Byrne, R., and A. Whiten. 1989. Machiavellian Intelligence: Social Expertise and the Evolution of Intellect in Monkeys, Apes, and Humans. New York: Oxford University Press.

Cousteau, J. Y., and F. Dumas. 1953. Reprint, 2004. The Silent World. New York: Penguin Random House. Перевод: Кусто Ж.-И., Дюма Ф., Даген Д. В мире безмолвия. – М.: Знание, 1966.

Darwin, C. 1859. On the Origin of Species by Means of Natural Selection; or, The Preservation of Favoured Races in the Struggle for Life. London: John Murray. Перевод: Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор. – М.: Изд-во АН СССР, 1953.

Darwin C. 1871. The Descent of Man, and Selection in Relation to Sex. London: John Murray. Перевод: Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. – Изд-во АН СССР, 1939.

de Waal, F.B.M. 2019. Mama's Last Hug. New York: W. W. Norton. Перевод: Вааль де Ф. Последнее объятие Мамы: Чему нас учат эмоции животных. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

Ellis, R. 2011. The Great Sperm Whale. Lawrence: University Press of Kansas.

Godfrey-Smith, P. 2016. Other Minds. New York: Farrar, Straus and Giroux. Перевод: Годфри-Смит П. Чужой разум. Осьминоги, море и глубинные истоки сознания. – М.: АСТ, 2020.

Herzing, Denise L. 2011. Dolphin Diaries. New York: St. Martin's.

Lumsden C. J., and E. O. Wilson. 1981. Genes, Mind and Culture. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Mann, Charles C. 2005. 1491: New Revelations of the Americas Before Columbus. New York: Knopf.

Mann, J., R. C. Connor, P. L. Tyack, and H. Whitehead. 2000. Cetacean Societies. Chicago: University of Chicago Press.

Matthiessen, P. 1971. Blue Meridians. New York: Penguin.

McGrew, W. 2004. The Cultured Chimpanzee. Cambridge: Cambridge University Press.

Melville, H. 1851. Reprint, 2003. Moby-Dick. Dover Thrift Editions. Перевод: Мелвилл Г. Моби Дик. – М.: Географгиз, 1961.

Reiss, D. 2011. The Dolphin in the Mirror. Boston: Houghton Mifflin Harcourt.

Reynolds, V. 2005. The Chimpanzees of the Budongo Forest. Oxford: Oxford University Press.

Rothenberg, D. 2010. Thousand Mile Song. New York: Basic Books.

Stanford, C. 2018. The New Chimpanzee. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Whitehead, H. 1990. Voyage to the Whales. White River Junction, VT: Chelsea Green.

Whitehead, H. 2003. Sperm Whales: Social Evolution in the Ocean. Chicago: University of Chicago Press.

Whitehead, H., and L. Rendell. 2015. The Cultural Lives of Whales and Dolphins. Chicago: University of Chicago Press.

Сноски

1

Пер. И. Сеченова.

2

Пер. А. Грибанова.

3

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

4

Worthington, L. V., and W. E. Schevill. 1957. «Underwater Sounds Heard from Sperm Whales.» Nature 180: 291.

5

Кусто Ж.-И., Дюма Ф., Даген Д. В мире безмолвия. – М.: Знание, 1966.

6

Ellis, Great Sperm Whale, p. 4.

7

Whitehead, Sperm Whales, p. 123.

8

Здесь имеется в виду музыкальный термин «кóда», а не «код» (множественное число у них совпадает). – Прим. ред.

9

Oliveira, C., et al. 2016. «Sperm Whale Codas May Encode Individuality as Well as Clan Identity.» Journal of the Acoustical Society of America 139: 2860–69.

10

Whitehead, Voyage to the Whales, p. 151.

11

Абиссáль (от греч. ἄβυσσος – «бездонный») – зона наибольших морских глубин – глубже 3000 м, характеризуется полным отсутствием дневного света. – Прим. ред.

12

Norris, K. S., and C. R. Schilt. 1988. «Cooperative Societies in Three-Dimensional Space: On the Origins of Aggregations, Flocks and Schools, with Special Reference to Dolphins and Fish.» Ethology and Sociobiology 9: 149–79.

13

Van Cise, A. M., et al. 2018. «Song of My People: Dialect Differences Among Sympatric Social Groups of Short-Finned Pilot Whales in Hawai'i.» Behavioral Ecology and Sociobiology 72: 193.

14

Rendell, L., and H. Whitehead. 2001. «Culture in Whales and Dolphins.» Journal of Behavioral and Brain Science 24: 309–82.

15

Ribeiro, S., et al. 2007. «Symbols Are Not Uniquely Human.» Biosystems 90: 263–72.

16

Gero, S., and H. Whitehead. 2007. «Suckling Behavior in Sperm Whale Calves.» Marine Mammal Science 23: 398–413.

17

Whitehead and Rendell, Cultural Lives of Whales and Dolphins, pp. 126–61.

18

Там же.

19

Rasmussen, K., et al. 2007 «Southern Hemisphere Humpback Whales Wintering off Central America: Insights from Water Temperatures into the Longest Mammalian Migration.» Biology Letters 3: 302–5.

20

Whitehead, Sperm Whales, p. 222.

21

Там же.

22

Beale, Natural History of the Sperm Whale.

23

Там же.

24

Madsen, P. T., et al. 2007. "Clicking for Calamari: Toothed Whales Can Echolocate Squid Loligo pealeii." Aquatic Biology 1: 141. См. также: Kawakami, T. 1980. «A Review of Sperm Whale Food.» Scientific Reports of the Whales Research Institute 32: 199–218.

25

Clarke, M. R. 1962. «Stomach Contents of a Sperm Whale Caught off Madeira in 1959.» Norsk Hvalfangst-tidende, 173–91, цит. по: Ellis, Great Sperm Whale.

26

Madsen et al., «Clicking for Calamari,» 141–50.

27

Whitehead and Rendell, Cultural Lives of Whales and Dolphins, p. 156.

28

Rendell, L., and H. Whitehead. 2003. «Vocal Clans in Sperm Whales.» Proceedings of the Royal Society B 270: 225–31.

29

Whiten, A. 2017. «A Second Inheritance System: The Extension of Biology Through Culture.» Interface Focus. Online.

30

Mesoudi, A. 2017. «Pursuing Darwin's Curious Parallel: Prospects for a Science of Cultural Evolution.» Proceedings of the National Academy of Sciences 114: 7853–60.

31

Whitehead and Rendell, Cultural Lives of Whales and Dolphins, p. 17.

32

Gaëtan, R., et al. 2018. «Cultural Transmission of Fine-Scale Fidelity to Feeding Sites May Shape Humpback Whale Genetic Diversity in Russian Pacific Waters.» Journal of Heredity 109: 724–34. См. также: Urban, J., et al. 2000. «Migratory Destinations of Humpback Whales Wintering in the Mexican Pacific.» Journal of Cetacean Research and Management 2: 101–10.

33

Herman, L. M. 1979. «Humpback Whales in Hawaiian Waters: A Study in Historical Ecology.» Pacific Science 33: 1–15.

34

Gaëtan, R., et al. 2018. «Cultural Transmission of Fine-Scale Fidelity to Feeding Sites May Shape Humpback Whale Genetic Diversity in Russian Pacific Waters.» Journal of Heredity 109: 724–34. См. также: Urban, J., et al. 2000. «Migratory Destinations of Humpback Whales Wintering in the Mexican Pacific.» Journal of Cetacean Research and Management 2: 101–10.

35

Mate, B. R., et al. 1997. «Satellite-Monitored Movements of the Northern Right Whale.» Journal of Wildlife Management 61: 1393–405.

36

Payne, R. S., and S. McVay. 1971. «Songs of Humpback Whales.» Science 173: 585–97.

37

Garland, E. C., et al. 2011. «Dynamic Horizontal Cultural Transmission of Humpback Whale Song at the Ocean Basin Scale.» Current Biology 21: 687–91.

38

Rothenberg, Thousand Mile Song.

39

Whitehead and Rendell, Cultural Lives of Whales and Dolphins, p. 76.

40

Thornton, A., and N. J. Raihani. 2008. «The Evolution of Teaching.» Animal Behaviour 75: 1823–36.

41

Holzhaider, J. C., et al. 2010. «Social Learning in New Caledonian Crows.» Learning and Behavior 38: 206.

42

McGrew, Cultured Chimpanzee.

43

Allen, J., et al. 2013. «Network-Based Diffusion Analysis Reveals Cultural Transmission of Lobtail Feeding in Humpback Whales.» Science 340: 485–88.

44

Schakner, Z. A. 2014. «Using Models of Social Transmission to Examine the Spread of Longline Depredation Behavior Among Sperm Whales in the Gulf of Alaska.» PLOS One 9: 109079.

45

Abramson, J. Z., et al. 2013. "Experimental Evidence for Action Imitation in Killer Whales (Orcinus orca)." Animal Cognition 16: 11–22.

46

Whitehead, Sperm Whales, p. 290.

47

Здесь и далее пер. И. Бернштейн.

48

Там же, p. 81.

49

Мелвилл Г. Моби Дик. – М.: Географгиз, 1961. Гл. 87.

50

Cousteau and Dumas, Silent World, pp. 206–7. Перевод: Кусто Ж.-И., Дюма Ф., Даген Д. В мире безмолвия. – М.: Знание, 1966.

51

Lindberg, D. R., and N. D. Pyenson. 2007. «Things That Go Bump in the Night: Evolutionary Interactions Between Cephalopods and Cetaceans in the Tertiary.» Lethaia 40: 335–43.

52

Carrier, D. R., et al. 2002. "The Face That Sank the Essex: Potential Function of the Spermaceti Organ in Aggression." Journal of Experimental Biology 205: 1755–63.

53

Whitehead, Sperm Whales, p. 318.

54

Cranford, T. W. 2000. «In Search of Impulse Sound Sources in Odontocetes.» In Hearing by Whales and Dolphins (Springer Handbook of Auditory Research series), ed. W.W.L. Au, A. N. Popper, and R. R. Fay (New York: Springer-Verlag).

55

англ. junk. – Прим. пер.

56

Ellis, Great Sperm Whale, p. 113.

57

Yamato, M., and M. D. Pyenson. 2015. «Early Development and Orientation of the Acoustic Funnel Provides Insight into the Evolution of Sound Reception Pathways in Cetaceans.» PLOS One 10: e0118582.

58

Norman, L. J., and L. Thaler. 2019. «Retinotopic-like Maps of Spatial Sound in Primary 'Visual' Cortex of Blind Human Echolocators.» Proceedings of the Royal Academy B. Online doi:10.1098/rspb.2019.1910. См. также: Servick, K. 2019. «Echolocation in Blind People Reveals the Brain's Adaptive Powers.» Science. Online. doi:10.1126/science.aaz7018.

59

Whitehead and Rendell, Cultural Lives of Whales and Dolphins, p. 147.

60

Whitehead, Sperm Whales, p. 144.

61

Gordon, J. 1998. Sperm Whales (Grantown-on-Spey, Scotland: Colin Baxter), pp. 22–25.

62

Whitehead and Rendell, Cultural Lives of Whales and Dolphins, pp. 152–54.

63

Там же. См. также: Danchin, E., et al. 2004. «Public Information: From Nosy Neighbors to Cultural Evolution.» Science 305: 487–91. И еще: Aplin, L. M. 2019. «Culture and Cultural Evolution in Birds: A Review of the Evidence.» Animal Behaviour 147: 179–87. И еще: Foote, A. D., et al. 2016. «Genome-Culture Coevolution Promotes Rapid Divergence of Killer Whale Ecotypes.» Nature Communications 7: 11693.

64

Gazda, S. K., et al. 2005. "A Division of Labour with Role Specialization in Group-Hunting Bottlenose Dolphins (Tursiops truncatus) off Cedar Key, Florida." Proceedings of the Royal Society of London B 272: 135–40.

65

Genov, T. 2019. «Behavioural and Temporal Partitioning of Dolphin Social Groups in the Northern Adriatic Sea.» Marine Biology 166: 11.

66

Chilvers, B. L., et al. 2003. "Influence of Trawling on the Behavior and Spatial Distribution of Indo-Pacific Bottlenose Dolphins (Tursiops aduncus) in Moreton Bay, Australia." Canadian Journal of Zoology 81: 1947–55.

67

J. N. Reynolds. «Mocha Dick; or, The White Whale of the Pacific: A Leaf from a Manuscript Journal.» The Knickerbocker, or New-York Monthly Magazine 13, no. 5 (May 1839): pp. 377–92; http://bit.ly/2xUwEsp.

68

Единица длины, равная 6 футам (1,83 метра). – Прим. ред.

69

Отчет Чейза цит. по: Ellis, Great Sperm Whale, pp. 16–17.

70

Русскоязычное издание: Чейз О. Китобоец «Эссекс». В сердце моря. – М.: ТД «Алгоритм», 2015.

71

Единица длины, равная 5,03 м; сотня родов, соответственно, – около полукилометра. – Прим. ред.

72

Филбрик Н. В сердце моря. – М.: Эксмо, 2015.

73

Ellis, Great Sperm Whale, p. 22.

74

Pitman, R. L., et al. 2001. «Killer Whale Predation on Sperm Whales: Observations and Implications.» Marine Mammal Science 17: 494–507.

75

Там же.

76

Там же.

77

Whitt, A., et al. 2015. «First Report of Killer Whales Harassing Sperm Whales in the Gulf of Mexico.» Aquatic Mammals 41: 252–55.

78

Weller, David, et al. 1996. «Observations of Interaction Between Sperm Whales and Short-Finned Pilot Whales in the Gulf of Mexico.» Marine Mammal Science 12: 588–94.

79

Pitman et al., «Killer Whale Predation on Sperm Whales,» 494–507.

80

Whitehead, Sperm Whales, p. 232.

81

«Моби Дик». Гл. 87.

82

Там же.

83

Beale, Natural History of the Sperm Whale, pp. 52, 126.

84

«Моби Дик». Гл. 87.

85

Beale, Natural History of the Sperm Whale, p. 51.

86

«Моби Дик». Гл. 105.

87

Там же. Гл. 87.

88

Beale, Natural History of the Sperm Whale, pp. 141–42.

89

Там же, с. 148; дальнейшие сведения, в том числе относящиеся к походу «Сирены», – там же, с. 150.

90

Цит. по: Ellis, Great Sperm Whale, p. 314.

91

«Моби Дик». Гл. 105.

92

Там же.

93

Balance, L. T. 2014. «Whaling: Past, Present, and Future.» Online.

94

Cressey, D. 2015. «World's Whaling Slaughter Tallied.» Nature 519: 140–41.

95

«Blue Whale Unit Limit,» из «Отчета председателя пятнадцатого съезда МКК,» 1963; http://luna.pos.to/whale/iwc_chair63_8.html.

96

Whitehead, Sperm Whales, p. 20.

97

Ellis, Great Sperm Whale, pp. 272–93.

98

Там же.

99

Matthiessen, Blue Meridians, pp. 4–18.

100

Ivashchenko, Y. V., et al. 2008. «The Truth About Soviet Whaling: A Memoir, by A. A. Berzin [translated by Y. V. Ivashchenko].» Marine Fisheries Review 70: 1–59.

101

Ellis, Great Sperm Whale, p 272; Ellis, Great Sperm Whale, p. 284; Whaling Commission quotas and Soviet whaling: Ellis, Great Sperm Whale, pp. 290–93.

102

Ellis, Great Sperm Whale, pp. 283–303.

103

Baker, C. S., et al. 2000. «Predicted Decline of Protected Whales Based on Molecular Genetic Monitoring of Japanese and Korean Markets.» Proceedings of the Royal Society B 267: 1191–99.

104

BBC News. 2015. «Japan to Resume Whaling in Antarctic Despite Court Ruling.» Online.

105

Denyer, S., and I. Kasiwagi. 2018. «Japan to Leave International Whaling Commission, Resume Commercial Hunting.» Washington Post. Online.

106

Ellis, Great Sperm Whale, p. 310.

107

Doughty, C. E., et al. 2015. «Global Nutrient Transport in a World of Giants.» Proceedings of the National Academy of Sciences. Online.

108

Angier, N. 2010. «Save a Whale, Save a Soul, Goes the Cry.» New York Times, June 26.

109

NPR's Living on Earth, online. См. также: Ferber, D. 2005. «Sperm Whales Bear Testimony to Worldwide Pollution.» Science 309: 1166b. Еще: Sonne, C., et al. 2018. «Pollution Threatens Toothed Whales.» Science 361: 1208. Еще: Meyer, W. K., et al. 2018. «Ancient Convergent Losses of Paraoxonase 1 Yield Potential Risks for Modern Marine Mammals.» Science 361: 591–94.

110

Там же.

111

Matthiessen, Blue Meridians, p. 6.

112

Архив автора.

113

Rolland, R. M., et al. 2012. «Evidence That Ship Noise Increases Stress in Right Whales.» Proceedings of the Royal Society B 279: 2363–68.

114

Cantor, M., et al. 2016. «Cultural Turnover Among Galápagos Sperm Whales.» Royal Society Open Science. Online.

115

Там же.

116

Dutcher, J., and J. Dutcher. 2018. The Wisdom of Wolves (Washington, DC: National Geographic), pp. 132–33.

117

Red List: Sperm Whale; http://www.iucnredlist.org/details/41755/0.

118

Whitehead, Voyage to the Whales, p. 115.

119

Пересказ по: Nestor, J., 2016. «A Conversation with Whales.» New York Times, April 16. Online.

120

Zhang, G., et al. 2014. «Comparative Genomics Reveals Insights into Avian Genome Evolution and Adaptation.» Science 346: 1311–20.

121

Klein, J. 2018. «The Genes That Make Parrots into the Humans of the Bird World.» New York Times. Online.

122

Iwaniuk, A. N., et al. 2005. «Interspecific Allometry of the Brain and Brain Regions in Parrots (Psittaciformes): Comparisons with Other Birds and Primates.» Brain, Behavior and Evolution 65: 40–59.

123

Из личной беседы с одним из исследователей. См.: Kohda, M., et al. 2019. «Cleaner Wrasse Pass the Mark Test. What Are the Implications for Consciousness and Self-Awareness Testing in Animals?» PLOS Biology 17: e3000021.

124

Время отделения предков попугаев от остальных пернатых. – Прим. науч. ред.

125

Emery, N. J. 2004. «Are Corvids 'Feathered Apes'? Cognitive Evolution in Crows, Jays, Rooks and Jackdaws.» In Comparative Analysis of Minds, ed. S. Watanabe (Tokyo: Keio University Press), pp. 181–213.

126

Seed, A., et al. 2009. «Intelligence in Corvids and Apes: A Case of Convergent Evolution?» Ethology 115: 401–20.

127

Там же.

128

Holzhaider, J. C., et al. 2010. «Social Learning in New Caledonian Crows.» Learning and Behavior 38: 206–17.

129

Whiten, A., and C. P. van Schaik. 2007. «The Evolution of Animal 'Cultures' and Social Intelligence.» Philosophical Transactions of the Royal Society B 362: 603–20.

130

Kabadayi, C., and M. Osvath. 2017. «Ravens Parallel Great Apes in Flexible Planning for Tool-Use and Bartering.» Science 357: 202–4.

131

Schloegl, C., et al. 2007. "Gaze Following in Common Ravens, Corvus corax: Ontogeny and Habituation." Animal Behaviour 74: 769–78.

132

Krasheninnikova, A., et al. 2018. «Economic Decision-Making in Parrots.» Scientific Reports 8, article 12537.

133

Emery, N. J., and N. S. Clayton. 2004. «The Mentality of Crows: Convergent Evolution of Intelligence in Corvids and Apes.» Science 306: 1903–7.

134

Clements, K. A., et al. 2018. «Initial Evidence for Probabilistic Reasoning in a Grey Parrot.» Journal of Comparative Psychology 132: 166–77.

135

Emery and Clayton, «The Mentality of Crows,» 1903–7.

136

Из личной беседы с Мэтью Фюрстом (Matthew Fuirst, Stony Brook University).

137

DiRienzo, N., and A. Hedrick. 2014. «Animal Personalities and Their Implications for Complex Signaling.» Current Zoology 60: 381–86.

138

Chen, J., et al. 2019. «Problem-Solving Males Become More Attractive to Female Budgerigars.» Science 11: 166–67.

139

Estok, P., et al. 2010. «Great Tits Search for, Capture, Kill and Eat Hibernating Bats.» Biology Letters 6: 59–62.

140

Fuirst, M., et al. Manuscript. «Effects of Urbanization on the Foraging Ecology and Microbiota of a Generalist Seabird.»

141

Estes, J. A., et al. 2003. «Individual Variation in Prey Selection by Sea Otters: Patterns, Causes and Implications.» Journal of Animal Ecology 72: 144–55.

142

Norton-Griffiths, M. 1967. "Some Ecological Aspects of the Feeding Behaviour of the Oystercatcher Haematopus ostralegus on the Edible Mussel Mytilus edulis." Ibis. Online.

143

Kraker, D. 2018. «The Secret Fishing Habits of Northwoods' Wolves.» NPR.org. Online.

144

Aplin, L. M., et al. 2013. "Milk Bottles Revisited: Social Learning and Individual Variation in the Blue Tit, Cyanistes caeruleus." Animal Behaviour 85: 1225–32. См. также: Aplin, L. M., et al. 2015. «Experimentally Induced Innovations Lead to Persistent Culture via Conformity in Wild Birds.» Nature 518: 538–41.

145

Breitwisch, R., and M. Breitwisch. 1991. «House Sparrows Open an Automatic Door.» Wilson Bulletin 103: 725–26. См. также: Spector, D. 2014. «Smart Birds Learned How to Operate Automatic Doors.» Business Insider. Online.

146

Suárez-Rodriguez, M., et al. 2012. «Incorporation of Cigarette Butts into Nests Reduces Nest Ectoparasite Load in Urban Birds: New Ingredients for an Old Recipe?» Biology Letters 9: 20120931.

147

Сейчас известно уже около 10 800 видов. – Прим. пер.

148

Waters, H. 2016. "New Study Doubles the World's Number of Bird Species by Redefining 'Species.' " Audubon. Online.

149

Laiolo, P., and J. L. Tella. 2007. «Erosion of Animal Cultures in Fragmented Landscapes.» Frontiers in Ecology and the Environment 5: 68–72.

150

Hart, P. J., et al. 2018. «Birdsong Characteristics Are Related to Fragment Size in a Neotropical Forest.» Animal Behaviour 137. Online.

151

Пер. С. Маршака.

152

Brightsmith, D. J. 2005. «Parrot Nesting in Southeastern Peru: Seasonal Patterns and Keystone Trees.» Wilson Bulletin 117: 296–305.

153

Berkunsky, I., et al. 2017. «Current Threats Faced by Neotropical Parrot Populations.» Biological Conservation. Online.

154

Nijhuis, M. 2008. «Friend or Foe? Crows Never Forget a Face, It Seems.» New York Times, August 25. Online.

155

Berg, K. S., et al. 2011. «Vertical Transmission of Learned Signatures in a Wild Parrot.» Proceedings of the Royal Society B 279: 585–91.

156

Hile, A. G., and G. F. Striedter. 2000. "Call Convergence Within Groups of Female Budgerigars (Melopsittacus undulatus)." Ethology 106: 1105–14.

157

Nowicki, S. 1983. «Flock-Specific Recognition of Chickadee Calls.» Behavioral Ecology and Sociobiology 12: 317–20.

158

Prat, Y., et al. 2017. «Crowd Vocal Learning Induces Vocal Dialects in Bats: Playback of Conspecifics Shapes Fundamental Frequency Usage by Pups.» PLOS Biology 15: e2002556.

159

Aplin, L. M. 2019. «Culture and Cultural Evolution in Birds: A Review of the Evidence.» Animal Behaviour 147: 179–87.

160

Massen, J.J.M., et al. 2014. «Ravens Notice Dominance Reversals Among Conspecifics Within and Outside Their Social Group.» Nature Communications 5: 3679. Online.

161

Simхes-Lopes, P. C., et al. 1998. «Dolphin Interactions with the Mullet Artisanal Fishing on Southern Brazil: A Qualitative and Quantitative Approach.» Revista Brasileira de Zoologia 15: 709–26. См. также: Daura-Jorge, F. G., et al. 2012. «The Structure of a Bottlenose Dolphin Society Is Coupled to a Unique Foraging Cooperation with Artisanal Fishermen.» Biology Letters 8: 702–5. См. также: Machado, A.M.S., et al. 2019. «Homophily Around Specialized Foraging Underlies Dolphin Social Preferences.» Biology Letters. Online.

162

Romeau, B., et al. 2017. «Bottlenose Dolphins That Forage with Artisanal Fishermen Whistle Differently.» Ethology 123: 906–15.

163

Burger, Parrot Who Owns Me, p. 139.

164

Meyberg, B. 2017. "Orientation of Native Versus Translocated Juvenile Lesser Spotted Eagles (Clanga pomarina) on the First Autumn Migration." Journal of Experimental Biology 220: 2765–76.

165

Whiten, A. 2017. «A Second Inheritance System: The Extension of Biology Through Culture.» Interface Focus. Online.

166

Festa-Bianchet, M. 2018. «Learning to Migrate.» Science 361: 972. См. также: Jesmer, B. R., et al. 2018. «Is Ungulate Migration Culturally Transmitted? Evidence of Social Learning from Translocated Animals.» Science 361: 1023–25.

167

Warner, R. W. 1988. «Traditionality of Mating-Site Preferences in a Coral Reef Fish.» Nature 335: 719–21.

168

Brightsmith, D., et al. 2005. "The Use of Hand-Raised Psittacines for Reintroduction: A Case Study of Scarlet Macaws (Ara macao) in Peru and Costa Rica." Biological Conservation 121: 465–72.

169

Пер. П. Вейнберга.

170

Berg, K. S., et al. 2011. «Contact Calls Are Used for Individual Mate Recognition in Free-Ranging Green-Rumped Parrotlets.» Animal Behaviour 81: 241–48.

171

Chakraborty, M., et al. 2016. «Core and Shell Song Systems Unique to the Parrot Brain.» PLOS One 10: e0118496.

172

Darwin, C. R. Notebook M: [Metaphysics on morals and speculations on expression (1838)]. Darwin Online, http://darwin-online.org.uk/, pp. 31–32.

173

Beston, H. 1928. The Outermost House (repr., New York: Henry Holt, 1992), p. 25.

174

Visscher, J. P. 1928. «Notes on the Nesting Habits and Songs of the Mockingbird.» Wilson Bulletin 40: 209–16. См. также: Laskey, A. 1944. «A Mockingbird Acquires His Song Repertory.» Auk 61: 211–19.

175

Chen, Y., et al. 2016. «Mechanisms Underlying the Social Enhancement of Vocal Learning in Songbirds.» Proceedings of the National Academy of Science 113: 6641–46.

176

Aplin, L. M. 2019. «Culture and Cultural Evolution in Birds: A Review of the Evidence.» Animal Behaviour 147: 179–87.

177

Anon. 2016. «What Do We Mean by 'Accents' in Animals?» BBC Newsbeat. Online. См. также: Anon. 2016. «'Talking' Cod Have Regional Accents, and You Can Listen to Them Here.» IFLScience. Online.

178

Berg, K. S., et al. 2011. «Vertical Transmission of Learned Signatures in a Wild Parrot.» Proceedings of the Royal Society B 279: 585–91. См. также: Wright, T. F., et al. 2008. «Stability and Change in Vocal Dialects of the Yellow-Naped Amazon.» Animal Behaviour 76: 1017–27.

179

Prum, R. 2013. «Coevolutionary Aesthetics in Human and Biotic Artworlds.» Biology and Philosophy 28: 811–82. См. также: MacDougall-Shackleton, E. A., and S. A. MacDougall-Shackleton. 2001. «Cultural and Genetic Evolution in Mountain White-Crowned Sparrows: Song Dialects Are Associated with Population Structure.» Evolution 55: 2568–75.

180

Там же.

181

Birkhead, Bird Sense, p. 41.

182

Simonyan, K., et al. 2012. «Dopamine Regulation of Human Speech and Bird Song: A Critical Review.» Brain and Language 122: 142–50. См. также: Ackerman, Genius of Birds, pp. 151–54. (Перевод: Акерман Дж. Эти гениальные птицы. – М.: Альпина нон-фикшн, 2018.)

183

Burger, Parrot Who Owns Me, p. 155.

184

Там же, с. 150.

185

Griebel, U., et al. 2016. «Developmental Plasticity and Language: A Comparative Perspective.» Topics in Cognitive Science 8: 435–45.

186

Pepperberg, I. M. 2010. «Vocal Learning in Grey Parrots: A Brief Review of Perception, Production, and Cross-Species Comparisons.» Brain and Language 115: 81–91.

187

Griebel et al, «Developmental Plasticity and Language.»

188

Slobodchikoff, C. N., et al. 2009. «Prairie Dog Alarm Calls Encode Labels About Predator Colors.» Animal Cognition 12: 435–39.

189

Godard, R. 1991. «Long-Term Memory of Individual Neighbours in a Migratory Songbird.» Nature 350: 228–29.

190

Kondo, N. 2012. «Crows Cross-Modally Recognize Group Members but Not Non-Group Members.» Proceedings of the Royal Society B 279: 1937–42.

191

University of Lincoln. 2012. «Birds Can Recognize People's Faces and Know Their Voices.» ScienceDaily, June 22.

192

Darwin, Descent of Man, p. 39. Перевод: Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор. – Изд-во АН СССР, 1953.

193

Emery, N. J., and N. S. Clayton. 2015. «Do Birds Have the Capacity for Fun?» Current Biology 25: R16–20. Online.

194

Там же.

195

West, M. J., et al. 2003. «Discovering Culture in Birds: The Role of Learning and Development.» In Animal Social Complexity: Intelligence, Culture, and Individualized Societies, ed. F.B.M. de Waal and P. L. Tyack (Cambridge, MA: Harvard University Press), pp. 470–92.

196

Grant, B. R., and P. R. Grant. 2002. «Simulating Secondary Contact in Allopatric Speciation: An Empirical Test of Premating Isolation.» Biological Journal of the Linnean Society 76: 545–56.

197

Balakrishnan, C. N., and M. D. Sorenson. 2006. «Song Discrimination Suggests Premating Isolation Among Sympatric Indigobird Species and Host Races.» Behavioral Ecology 17: 473–78.

198

Darwin, C. Letter to Asa Gray, April 3, 1860. Darwin Online.

199

Darwin, Descent of Man, p. 442. Перевод: Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор. – Изд-во АН СССР, 1953, с. 508.

200

Там же, с. 61.

201

Prum, R. 2013. «Coevolutionary Aesthetics in Human and Biotic Artworlds.» Biology and Philosophy 28: 811–32. См. также: Madden, J. R. 2008. «Do Bowerbirds Exhibit Cultures?» Animal Cognition 11: 1–12. Еще: Ackerman, Genius of Birds, p. 175. Перевод: Акерман Дж. Эти гениальные птицы. – М.: Альпина нон-фикшн, 2018. И еще: https://www.youtube.com/watch?v=1XkPeN3AWIE.

202

Darwin, On the Origin of Species, p. 89. Перевод: Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. – Изд-во АН СССР, 1939.

203

Там же, с. 240.

204

Darwin, Descent of Man, p. 61. Перевод: Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор. – Изд-во АН СССР, 1953.

205

Prum. «Coevolutionary Aesthetics in Human and Biotic Artworlds,» 811–32.

206

Darwin, Descent of Man, p. 516. Перевод: Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор. – Изд-во АН СССР, 1953.

207

Prum, R. O. 2012. «Aesthetic Evolution by Mate Choice: Darwin's Really Dangerous Idea.» Philosophical Transactions of the Royal Society B 367: 2253–65.

208

Wallace, A. R. 1895. Natural Selection and Tropical Nature, 2nd ed. (New York: Macmillan), pp. 378–79.

209

Пер. Д. Якубова.

210

Fisher, R. A. 1958. The Genetical Theory of Natural Selection (New York: Dover Publications).

211

Gasparini, C., et al. 2013. «Do Unattractive Friends Make You Look Better? Context-Dependent Male Mating Preferences in the Guppy.» Proceedings of the Royal Society B. Online.

212

Burley, N. T. 2006. «An Eye for Detail: Selective Sexual Imprinting in Zebra Finches.» Evolution 60: 1076–85. См. также: Ackerman, Genius of Birds, p. 113. Перевод: Акерман Дж. Эти гениальные птицы. – М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

213

Witte, K., and B. Noltemeier. 2002. "The Role of Information in Mate-Choice Copying in Female Sailfin Mollies (Poecilia latipinna)." Behavioral Ecology and Sociobiology 52: 194–202.

214

Danchin, E., et al. 2018. «Cultural Flies: Conformist Social Learning in Fruitflies Predicts Long-Lasting Mate-Choice Traditions.» Science 362: 1025–30.

215

Darwin, C. R. 1838–40. «Old & useless notes about the moral sense & some metaphysical points.» Darwin Online.

216

Hill, S. D., et al. 2017. «Fighting Talk: Complex Song Elicits More Aggressive Responses in a Vocally Complex Songbird.» Ibis 160: 257–68.

217

Акерман Дж. Эти гениальные птицы. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

218

Ackerman, Genius of Birds, p. 161. Перевод: Акерман Дж. Эти гениальные птицы. – М.: Альпина нон-фикшн, 2018.

219

Filchak, K. E., et al. 2000. "Natural Selection and Sympatric Divergence in the Apple Maggot Rhagoletis pomonella." Nature 407: 739–42.

220

Rice, W. R. 1987. «Speciation Via Habitat Specialization: The Evolution of Reproductive Isolation as a Correlated Character.» Evolutionary Ecology 1: 301–14.

221

Pfennig, D. W., et al. 2010. «Phenotypic Plasticity's Impacts on Diversification and Speciation.» Trends in Ecology and Evolution 25: 459–67.

222

Ehlinger, T. J., and D. S. Wilson. 1988. «Complex Foraging Polymorphism in Bluegill Sunfish.» Proceedings of the National Academy of Sciences 85: 1878–82.

223

Robinson, B. W., et al. 1993. «Ecological and Morphological Differentiation of Pumpkinseed Sunfish in Lakes Without Bluegill Sunfish.» Evolutionary Ecology 7: 451–64.

224

Rundle, H. D., et al. 2000. «Natural Selection and Parallel Speciation in Sympatric Sticklebacks.» Science 287: 306–8.

225

Barluenga, M., et al. 2006. «Sympatric Speciation in Nicaraguan Crater Lake Cichlid Fish.» Nature 439: 719–23.

226

Bolnick, D. I., et al. 2003. «The Ecology of Individuals: Incidence and Implications of Individual Specialization.» American Naturalist 161: 1–28.

227

Verzijden, M. N., and C. Ten Cate. 2007. «Early Learning Influences Species Assortative Mating Preferences in Lake Victoria Cichlid Fish.» Biology Letters 3: 134–36.

228

Hansen, B. T., et al. 2008. «Imprinted Species Recognition Lasts for Life in Free-Living Great Tits and Blue Tits.» Animal Behaviour 75: 921–27.

229

Danchin, E., and R. H. Wagner. 2010. «Inclusive Heritability: Combining Genetic and Non-Genetic Information to Study Animal Behavior and Culture.» Oikos. Online.

230

Danchin, E., et al. 2004. «Public Information: From Nosy Neighbors to Cultural Evolution.» Science 305: 487–91.

231

Grant, P. R., and B. R. Grant. 2018. «Role of Sexual Imprinting in Assortative Mating and Premating Isolation in Darwin's Finches.» Proceedings of the National Academy of Sciences 115: E10879–E10887. См. также: Verzijden, M. N., et al. 2012. «The Impact of Learning on Sexual Selection and Speciation.» Trends in Ecology and Evolution 27: 511–19.

232

Darwin, Descent of Man, p. 466. Перевод: Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор. – Изд-во АН СССР, 1953.

233

Prum, R. O. 2012. «Aesthetic Evolution by Mate Choice: Darwin's Really Dangerous Idea.» Philosophical Transactions of the Royal Society B 367: 2253–65.

234

Prum, R. 2013. «Coevolutionary Aesthetics in Human and Biotic Artworlds.» Biology and Philosophy 28: 811–32.

235

Birkhead, Bird Sense, p. xviii. См. также: Tedore, C., and D. Nilsson. 2019. «Avian UV Vision Enhances Leaf Surface Contrasts in Forest Environments.» Nature Communications 10: 238.

236

Jabr, F. 2019. «How Beauty Is Making Scientists Rethink Evolution.» New York Times Magazine. January 9.

237

Clarke, T., and A. Costall. 2008. «The Emotional Connotations of Color: A Qualitative Investigation.» Color Research and Application 33: 406–10.

238

Emmons, S. W. 2012. «The Mood of a Worm.» Science 338: 475–76. См. также: Garrison, J., et al. 2012. «Oxytocin/Vasopressin-Related Peptides Have an Ancient Role in Reproductive Behavior.» Science 338: 540–43.

239

Nishida, T. 1993. In The Great Ape Project: Equality Beyond Humanity, ed. P. Cavalieri and P. Singer, eds. (London: Fourth Estate), pp. 24–26.

240

Stanford, New Chimpanzee, p. 152.

241

Anon. 2005. «A Brief History of Chimps.» Nature 437: 48–49.

242

van Schaik, C. P., et al. 2003. «Orangutan Cultures and the Evolution of Material Culture.» Science 299: 102–5.

243

Berns, G. S., et al. 2013. «Replicability and Heterogeneity of Awake Unrestrained Canine fMRI Responses.» PLOS One 8: e81698.

244

Hobaiter, C. Manuscript. «Gestural Communication in the Great Apes: Tracing the Origins of Language.»

245

Stanford, New Chimpanzee, p. 152.

246

McGrew, Cultured Chimpanzee, p. 149.

247

Langergraber, K. E., et al. 2014. «How Old Are Chimpanzee Communities?» Journal of Human Evolution 69: 1–7.

248

Возможно, цель доминирования – преимущественный доступ к самкам. Так, во всяком случае, считает ряд исследователей во главе с Франсом де Ваалем. – Прим. науч. ред.

249

Boesch, Real Chimpanzee, p. 161.

250

Reynolds, Chimpanzees of the Budongo Forest, pp. 111–15.

251

У слонов-самцов своя иерархия, параллельная самочьей. – Прим. науч. ред.

252

Позиция «серого кардинала», прекрасно описанная у самцов шимпанзе Франсом де Ваалем по результатам наблюдения за шимпанзе, содержавшихся в неволе. – Прим. науч. ред.

253

Stanford, New Chimpanzee, p. 150.

254

Stanford, New Chimpanzee, pp. 114–23.

255

А бурые медведи-самцы, например, могут убивать и своих детенышей, и братьев, и даже матерей. – Прим. науч. ред.

256

Следует добавить, что «альфами» становятся прежде всего в результате интриг, подкупа, создания коалиций, а насилие и угрозы – одно из средств достижения цели. – Прим. науч. ред.

257

Повышение уровня окситоцина у коалиции самцов шимпанзе – верный признак того, что они идут кого-то бить. – Прим. науч. ред.

258

Шимпанзе не стали злее, просто повысилось качество исследований – шимпанзе привыкли к наблюдателю, наблюдатель научился оказываться в гуще событий. – Прим. науч. ред.

259

Однако у косаток были отмечены случаи инфантицида, а доминирующий слон-самец в период гона может покалечить слоненка. – Прим. науч. ред.

260

Rilling, J. K., et al. 2011. «Differences Between Chimpanzees and Bonobos in Neural Systems Supporting Social Cognition.» Social Cognitive and Affective Neuroscience 7: 369–79.

261

de Waal, Mama's Last Hug, p. 194.

262

Tan, J., et al. 2017. «Bonobos Respond Prosocially Toward Members of Other Groups.» Scientific Reports 7: 14733.

263

Wrangham, R., and D. Peterson. 1996. Demonic Males (New York: Mariner Books).

264

Parker, I. 2007. «Swingers.» New Yorker. July. Online.

265

Одна из возможных причин – ограничение пищевых ресурсов в местообитаниях обыкновенных шимпанзе. – Прим. науч. ред.

266

Это утверждение верно не только в отношении приматов; скажем, у дельфинов афалин характер взаимоотношений между особями в сообществе похож на «шимпанзиный». – Прим. науч. ред.

267

Lindegaard, M. R., et al. 2017. "Consolation in the Aftermath of Robberies Resembles Post-Aggression Consolation in Chimpanzees. PLOS One 12: e0177725.

268

Stanford, New Chimpanzee, p. 119.

269

Reynolds, Chimpanzees of the Budongo Forest, p. 124.

270

Stanford, New Chimpanzee, p. 152.

271

European perceptions and portrayals of chimpanzees: present: Anon. 2005. «A Brief History of Chimps.» Nature 437: 48–49. См. также: Boesch, Real Chimpanzee, pp. 111, 130.

272

Savage, T. S., and J. Wyman. 1844. "Observations on the External Characters and Habits of the Troglodytes niger." Boston Journal of Natural History 4: 362–86. Online.

273

Darwin, Descent of Man, p. 51.

274

Goodall, J. 1990. Through a Window: My Thirty Years with the Chimpanzees of Gombe. Boston: Houghton Mifflin.

275

Смотри: See: Safina, C. 2015. Beyond Words (New York: Henry Holt), pp. 195–98 and 349. Перевод: Сафина К. За гранью слов. О чем думают и что чувствуют животные. – М.: КоЛибри, 2018.

276

Stanford, New Chimpanzee, pp. 162–63. См. также: Boesch, Real Chimpanzee, p. 117.

277

Запись от руки в журнале Исследовательской станции Будонго (Budongo Conservation Field Station).

278

Max Planck Institute for Evolutionary Anthropology. «New Chimpanzee Culture Discovered: Study Describes Unique Behavioral Patterns of Bili-Uéré Chimpanzees in the DR Congo.» ScienceDaily, February 25, 2019.

279

Whiten, A. 2005. «The Second Inheritance System of Chimpanzees and Humans.» Nature 437: 52–55.

280

Pascual-Garrido, A. 2019. «Cultural Variation Between Neighbouring Communities of Chimpanzees at Gombe, Tanzania.» Scientific Reports 9: article 8260. Online.

281

Stanford, New Chimpanzee, pp. 159–60.

282

McGrew, Cultured Chimpanzee, p. 5.

283

Stanford, New Chimpanzee, p. 159. См. также: Matsuzawa, T. 1991. «Nesting Cups and Metatools in Chimpanzees.» Behavioral and Brain Sciences 14: 570–71.

284

Stanford, New Chimpanzee, p. 160.

285

Biro, D., et al. 2003. «Cultural Innovation and Transmission of Tool Use in Wild Chimpanzees: Evidence from Field Experiments.» Animal Cognition 6: 213.

286

Stanford, New Chimpanzee, pp. 118–19, 164.

287

Whiten, «The Second Inheritance System of Chimpanzees and Humans,» 52–55. См. также: Hobaiter, C., et al. 2014. «Social Network Analysis Shows Direct Evidence for Social Transmission of Tool Use in Wild Chimpanzees.» PLOS Biology 12, no. 9: e1001960.

288

University of Vienna. 2018. «Re-inventing the Hook: Orangutans Spontaneously Bend Straight Wires into Hooks to Fish for Food»; https://m.phys.org/news/2018-11-re-inventing-orangutans-spontaneously-straight-wires.html. См. также: van Schaik, C. P., et al. 2003. «Orangutan Cultures and the Evolution of Material Culture.» Science 299: 102–5.

289

Laland, K. N. 2011. «From Fish to Fashion: Experimental and Theoretical Insights into the Evolution of Culture.» Philosophical Transactions of the Royal Society B. Online.

290

Krief, S., et al. 2014. «Wild Chimpanzees on the Edge: Nocturnal Activities in Croplands.» PLOS One 9: e109925.

291

Biro et al, «Cultural Innovation and Transmission of Tool Use in Wild Chimpanzees,» 213.

292

Whiten, A. 2017. «A Second Inheritance System: The Extension of Biology Through Culture.» Interface Focus. Online.

293

Yarber, Y., et al. 1980. Henry Beatus, Sr. (North Vancouver, BC: Hancock House).

294

Mandelbaum, R. F. 2019. «A Mallard Duckling Is Thriving – and Maybe Diving – Under the Care of Loon Parents.» Audubon, July 12.

295

Heyes, C. 2012. «What's Social About Social Learning?» Journal of Comparative Psychology 126: 193–202.

296

Whiten, A., and C. P. van Schaik. 2007. «The Evolution of Animal 'Cultures' and Social Intelligence.» Philosophical Transactions of the Royal Society B 362: 603–20.

297

Whiten, «A Second Inheritance System.»

298

Caro, T. M., and M. D. Hauser. 1992. «Is There Teaching in Nonhuman Animals?» Quarterly Review of Biology 67: 151–74.

299

Там же.

300

Musgrave, S., et al. 2016. «Tool Transfers Are a Form of Teaching Among Chimpanzees.» Scientific Reports 6: 34783. Online.

301

Refers to Altman as quoted in Caro and Hauser, «Is There Teaching in Nonhuman Animals?»

302

Bender, C., et al. 2009. "Evidence of Teaching in Atlantic Spotted Dolphins (Stenella frontalis) by Mother Dolphins Foraging in the Presence of Their Calves." Animal Cognition 12: 43–53.

303

Caro and Hauser, «Is There Teaching in Nonhuman Animals?»

304

Whitehead and Rendell, Cultural Lives of Whales and Dolphins, pp. 182–83.

305

Marshall-Pescini, S., and A. Whiten. 2008. "Chimpanzees (Pan troglodytes) and the Question of Cumulative Culture: An Experimental Approach." Animal Cognition 11: 449–56.

306

Lamon, N. 2018. «Wild Chimpanzees Select Tool Material Based on Efficiency and Knowledge.» Proceedings of the Royal Society B. Online.

307

Whiten and van Schaik, «The Evolution of Animal Cultures and Social Intelligence.»

308

van de Waal, E. 2013. «Potent Social Learning and Conformity Shape a Wild Primate's Foraging Decisions.» Science 340: 483–85.

309

Sapolsky, R. M., and L. J. Share. 2004. «A Pacific Culture Among Wild Baboons: Its Emergence and Transmission.» PLOS Biology 2: 534–41; e106. Online.

310

Whiten, «The Second Inheritance System of Chimpanzees and Humans.»

311

Luncz, L. V., and C. Boesch. 2014. «Tradition over Trend: Neighboring Chimpanzee Communities Maintain Differences in Cultural Behavior Despite Frequent Immigration of Adult Females.» American Journal of Primatology 76: 649–57.

312

Matsuzawa, T. 2015. «Sweet-Potato Washing Revisited.» Primates 56: 285–87.

313

Hobaiter, C., et al. 2017. «Variation in Hunting Behaviour in Neighbouring Chimpanzee Communities in the Budongo Forest, Uganda.» PLOS One 12: e0178065.

314

Полуобезьяны, или мокроносые обезьяны. – Прим. науч. ред.

315

Pruetz, J. D., and P. Bertolani. 2007. "Savanna Chimpanzees, Pan troglodytes verus, Hunt with Tools." Current Biology 17: 412–17.

316

Anon. 2005. «A Brief History of Chimps.» Nature 437: 48–49.

317

Kersken, V., et al. 2018. «A Gestural Repertoire of 1-to 2-Year-Old Human Children: In Search of the Ape Gestures.» Animal Cognition. Online. См. также: Hobaiter, C., and R. W. Byrne. 2014. «The Meanings of Chimpanzee Gestures.» Current Biology 14: 1596–1600.

318

Kersken et al., «A Gestural Repertoire of 1-to 2-Year-Old Human Children.»

319

Genty, E., et al. 2009. "Gestural Communication of the Gorilla (Gorilla gorilla): Repertoire, Intentionality and Possible Origins." Animal Cognition 12: 527–46.

320

Pika, S., and T. Bugnyar. 2011. "The Use of Referential Gestures in Ravens (Corvus corax) in the Wild." Nature Communications 2: 560.

321

Worsley, H. K., and S. J. O'Hara. 2018. "Cross-Species Referential Signalling Events in Domestic Dogs (Canis familiaris)." Animal Cognition 21: 457–65.

322

Crockford, C., and C. Boesch. 2003. «Context-Specific Calls in Wild Chimpanzees.» Animal Behavior 66: 115–25.

323

Kersken et al., «A Gestural Repertoire of 1-to 2-Year-Old Human Children.»

324

Byrne, R. W., et al. 2017. «Great Ape Gestures: Intentional Communication with a Rich Set of Innate Signals.» Animal Cognition. Online.

325

Kersken et al., «A Gestural Repertoire of 1-to 2-Year-Old Human Children.»

326

Hobaiter, C. Manuscript. «Gestural Communication in the Great Apes: Tracing the Origins of Language.» On Bonobo and chimp gestural overlap, См. также: Kirsty, E., et al. 2017. "The Gestural Repertoire of the Wild Bonobo (Pan paniscus): A Mutually Understood Communication System." Animal Cognition 20: 171–77.

327

Cartmill, E., and R. W. Byrne. 2017. «Orangutans Modify Their Gestural Signaling According to Their Audience's Comprehension.» Current Biology 17: 1345–48.

328

Hobaiter, C., et al. 2017. «Wild Chimpanzees' Use of Single and Combined Vocal and Gestural Signals.» Behavioral Ecology and Sociobiology 71: 96.

329

Hill, J. H. 1978. «Apes and Language.» Annual Review of Anthropology 7: 89–112. См. также: Griebel, U., et al. 2016. «Developmental Plasticity and Language: A Comparative Perspective.» Topics in Cognitive Science 8: 435–45.

330

Fouts, R., et al. 1989. «The Infant Loulis Learns Signs from Cross-Fostered Chimpanzees.» In Teaching Sign Language to Chimpanzees, ed. R. A. Gardner, B. T. Gardner, and T. E. Van Cantfort (Albany: State University of New York Press), pp. 280–92. См. также: Caro, T. M., and M. D. Hauser. 1992. «Is There Teaching in Nonhuman Animals?» Quarterly Review of Biology 67: 151–74.

331

Gardner, R. A., et al. 1989. Teaching Sign Language to Chimpanzee (Albany: State University of New York Press), p. 18.

332

Fouts, R., et al., «The Infant Loulis Learns Signs from Cross-Fostered Chimpanzees,» p. 286.

333

Raffaele, P. 2006. «Speaking Bonobo.» Smithsonian. Online.

334

Pepperberg, I. M. 2017. «Animal Language Studies: What Happened?» Psychonomic Bulletin and Review 24: 181–85.

335

Scully, Erik J., et al. 2018. «Lethal Respiratory Disease Associated with Human Rhinovirus C in Wild Chimpanzees, Uganda, 2013.» Emerging Infectious Diseases 24, no. 2: 267.

336

Stanford, New Chimpanzee, pp. 121–22.

337

Boesch, Real Chimpanzee, p. 48.

338

Hobaiter, C. 2014. « 'Adoption' by Maternal Siblings in Wild Chimpanzees.» PLOS One 9: e103777.

339

Boesch, Real Chimpanzee, p. 49.

340

Jarvis, B. 2018. «Baby Orca.» New York Times. Online.

341

Там же.

342

Anderson, J. R., et al. 2010. «Pan Thanatology.» Current Biology 20: R349–51.

343

Mann, C. C. 2005. 1491: New Revelations of the Americas Before Columbus (New York: Knopf), pp. 98–99.

344

Teleki, G. 1973. «Group Response to the Accidental Death of a Chimpanzee in Gombe National Park, Tanzania.» Folia Primatologica 20: 81–94.

345

Anderson et al., «Pan thanatology.»

346

Reynolds, Chimpanzees of the Budongo Forest, pp. 47, 54.

347

BBC video. The Young Chimpanzees That Play with Dolls; http://www.bbc.com/reel/playlist/a-fairer-world?vpid=p03rw3rw.

348

van Schaik, C. P., et al. 2003. «Orangutan Cultures and the Evolution of Material Culture.» Science 299: 102–5.

349

Ladygina-Kohts, N. N. 1935. Infant Chimpanzee and Human Child, ed. F.M.B. de Waal (repr., New York: Oxford University Press, 2002), p. 121. Русское издание: Ладыгина-Котс Н. Н., Дитя шимпанзе и дитя человека в их инстинктах, эмоциях, играх, привычках и выразительных движениях. – М.: Изд-во Государственного Дарвиновского музея, 1935.

350

Underwood, E. 2015. «Rats Forsake Chocolate to Save a Drowning Companion.» Science. Online.

351

Crockford, C., et al. 2012. «Wild Chimpanzees Inform Ignorant Group Members of Danger.» Current Biology 22: 142–46.

352

de Waal, Mama's Last Hug, pp. 114–19.

353

Boesch, Real Chimpanzee, pp. 50–52.

354

de Waal, Mama's Last Hug, p. 215.

355

Horner, V., et al. 2011. «Spontaneous Prosocial Choice by Chimpanzees.» Proceedings of the National Academy of Sciences 108: 13847–51. См. также: Yamamoto, S., et al. 2012. «Chimpanzees' Flexible Targeted Helping Based on an Understanding of Conspecifics' Goals.» Proceedings of the National Academy of Sciences 109: 3588–92. И еще: Price, M. 2017. «True Altruism Seen in Chimpanzees, Giving Clues to Evolution of Human Cooperation.» Science. Online.

356

de Waal, F.B.M., and F. Lanting. 1997. Bonobo: The Forgotten Ape (Berkeley: University of California Press).

357

de Waal, Mama's Last Hug, p. 217.

358

Godfrey-Smith, Other Minds, p. 16. Перевод: Годфри-Смит П. Чужой разум. Осьминоги, море и глубинные истоки сознания. – М.: АСТ, 2020.

359

Clay, Z., et al. 2016. "Bonobos (Pan paniscus) Vocally Protest Against Violations of Social Expectations." Journal of Comparative Psychology 130: 44–54.

360

Byrne and Whiten, Machiavellian Intelligence.

361

Nadler, R. D. «Primate Menstrual Cycle.» Primate Info Net; http://pin.primate.wisc.edu/aboutp/anat/menstrual.html.

362

Boesch, Real Chimpanzee, p. 22.

363

Там же, pp. 16–17.

364

de Waal, F.B.M., and J. J. Pokorny. 2008. «Faces and Behinds: Chimpanzee Sex Perception.» Advanced Science Letters 1: 99–103.

365

Kret, M. E., et al. 2016. "Getting to the Bottom of Face Processing: Species-Specific Inversion Effects for Faces and Behinds in Humans and Chimpanzees (Pan troglodytes)." PLOS One 11: e0165357. Online.

366

Hobaiter, C. Manuscript. «Gestural Communication in the Great Apes: Tracing the Origins of Language.»

367

Stanford, New Chimpanzee, pp. 44, 150.

368

Там же.

369

В ряде исследований показано, что вожак тоже выпрашивает мясо у удачливого охотника и не пытается его отнять. Право на добычу у охотника называется у этологов правом обладания. – Прим. науч. ред.

370

BBC video, How Chimpanzees Reveal the Roots of Human Behavior. Online.

371

Hobaiter, C., et al. 2017. «Wild Chimpanzees' Use of Single and Combined Vocal and Gestural Signals.» Behavioral Ecology and Sociobiology 71: 96.

372

Boesch, Real Chimpanzee, p. 2.

373

Reynolds, Chimpanzees of the Budongo Forest, p. 124.

374

Boesch, Real Chimpanzee, pp. 141, 156.

375

Kojima S., et al. 2003. «Identification of Vocalizers by Pant Hoots, Pant Grunts and Screams in a Chimpanzee.» Primates 44: 225–30.См. также: Sliwa, J., et al. 2011. «Spontaneous Voice – Face Identity Matching by Rhesus Monkeys for Familiar Conspecifics and Humans.» Proceedings of the National Academy of Sciences 108: 1735.

376

Stanford, New Chimpanzee, p. 119.

377

Clay, Z., et al, "Bonobos (Pan paniscus) Vocally Protest Against Violations of Social Expectations," 44–54.

378

von Rohr, C. R., et al. 2012. «Impartial Third-Party Interventions in Captive Chimpanzees: A Reflection of Community Concern.» PLOS One 7: e32494.

379

Кроме того, такое поведение встречается и у других приматов, а также у псовых, волков и домашних собак в частности. – Прим. науч. ред.

380

de Waal, F.B.M. 2005. «A Century of Getting to Know the Chimpanzee.» Nature 437: 56–59.

381

de Waal, Mama's Last Hug, p. 31.

382

Там же, pp. 152–54.

383

Там же.

384

Reynolds, Chimpanzees of the Budongo Forest, p. 110.

385

Last, C. 2012. "Are Western Chimpanzees a New Species of Pan?" Scientific American Blogs. Online.

386

McGrew, Cultured Chimpanzee, p. 1.

387

Ginn, L., and K.A.I. Nekaris. 2012. «Strong Evidence That West African Chimpanzee Is Extirpated from Burkina Faso.» Poster, Primate Society of Great Britain. Online.

388

Gettleman, J. 2017. «Smuggled, Beaten and Drugged: The Illicit Global Ape Trade.» New York Times, November 4. Online.

389

Kühl, H. S., et al. 2019. «Human Impact Erodes Chimpanzee Behavioral Diversity.» Science 363: 1453–55.

390

Pilcher, H. 2005. «Peter Walsh: Going Ape.» Nature 437: 22.

391

Raz, G. 2014. «Louis Leakey: Where Did Human Beings Originate?» TED Radio Hour transcript. Online.

392

Kühl et al., «Human Impact Erodes Chimpanzee Behavioral Diversity.»

393

Diaz, S., et al. 2019. «Summary for Policymakers of the Global Assessment Report on Biodiversity and Ecosystem Services of the Intergovernmental Science-Policy Platform on Biodiversity and Ecosystem Services.» May 6. Online.

394

Valdivia, A., et al. 2019. «Marine Mammals and Sea Turtles Listed Under the U.S. Endangered Species Act Are Recovering.» PLOS One 14: e0210164.

395

Platt, J. 2009. «Nearly Extinct Giraffe Subspecies Enjoys Conservation Success.» Scientific American's Extinction Countdown blog. November 13.

396

Stanford, New Chimpanzee, p. 66.

397

Butchart, Stuart H. M., et al. 2018. «Which Bird Species Have Gone Extinct? A Novel Quantitative Classification Approach.» Biological Conservation 227: 9–18.

Content

Карл Сафина
Воспитание дикости: Как животные создают свою культуру, растят потомство, учат и учатся

Введение

Сфера первая: Взращивание семьи Кашалоты

Семьи Глава первая

Семьи Глава вторая

Семьи Глава третья

Семьи Глава четвертая

Семьи Глава пятая

Семьи Глава шестая

Семьи Глава седьмая

Семьи Глава восьмая

Семьи Глава девятая

Семьи Глава десятая

Семьи Глава одиннадцатая

Сфера вторая: Сотворение красоты Красные ара

Красота Глава первая

Красота Глава вторая

Красота Глава третья

Красота Глава четвертая

Красота Глава пятая

Красота Глава шестая

Красота Глава седьмая

Сфера третья: Установление мира Шимпанзе

Мир Глава первая

Мир Глава вторая

Мир Глава третья

Мир Глава четвертая

Мир Глава пятая

Мир Глава шестая

Мир Глава седьмая

Мир Глава восьмая

Мир Глава девятая

Мир Глава десятая

Мир Глава одиннадцатая

Эпилог

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Избранная библиография

Сноски