Александра Шалашова

Салюты на той стороне

Редактор Мария Головей

Издатель П. Подкосов

Главный редактор Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры Т. Мёдингер, Ю. Сысоева

Компьютерная верстка А. Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Александра Шалашова, 2023

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

I

После отбоя снимаем трусы в комнате Мухи.

– Сивая, давай, – он говорит.

И белобрысая снимает, кладет на диван. Они у нее детские, с рисунком на белом хлопке, но никто не смеется. Цветочек там, ромашка. Мне стыдно смотреть.

– Теперь Белка.

Белка не привыкла, руки дрожат – до того не звали, думали, что ей одиннадцать. Потом Муха узнал, что просто мелкая, недоросток вроде как, но складная, ловкая, в волейбол играет. Велел прийти. Только я – для чего я?

– Теперь Конопатая. Конопля, ау. К тебе обращаются.

(Конопля – это я. Только потом им стало лень выговаривать, сократили до Кнопки. Хотя я совсем не Кнопка, во мне сто шестьдесят сантиметров, а буду еще выше; да только тут много пацанов высоких подобралось.)

Я еще сдуру в короткой футболке пришла – девчонки-то трусы сняли, но на Белке платье, на Сивой – длинная мужская рубашка, отцовская, наверное, поэтому получается, что только у меня все видно будет.

– Давай, ждут все, – торопят.

Наклоняюсь и снимаю, а от приоткрытого балкона дует, ветер касается голой кожи. По-настоящему голой оказываюсь только я, но никто не смеется.

– Ага, нормально, – кивает Муха.

И тогда начинается – поднимите подолы, дурынды, а то ж не видно ни хрена. Только у Конопатой нормально – э, слышь, а че у тебя там не рыжее, ведь должно быть, а?

В этом свете и вправду не рыжее, но я-то знаю, я одна и знаю. Вот-вот засмеются, но почему-то снова никто: наверное, Муха не разрешил. Он третью смену здесь, ему почти шестнадцать. Или уже исполнилось – никто не спросит, он же родственник директора санатория, племянник, кажется. Его с самого начала отправили, позаботились, а потом о нас вспомнили. Меня, если разобраться, так и совсем последней привезли и больше из Города детей не брали. Мне повезло.

Куда они делись – те, что остались? Неужели сидят по домам, прячутся, вздрагивают каждую секунду? Да нет, не может быть – уехали к дедушкам-бабушкам, далеко-далеко.

– Ну? Че не рыжее-то? Да не трясись, никто тебе целку рвать не будет.

От этого затряслась, огляделась.

Мухе почти шестнадцать. Он, наверное, может – и на секунду представила: больно, противно?

Белка скривила губы, отвернулась.

• •

Нам, старшим девочкам, сразу объяснили, что так положено. Что надо обязательно прийти в комнату Мухи, когда скажет, кому скажет – он не всем говорит, только тем, кто старше двенадцати, у кого уже там волосы растут, он не какой-нибудь. Он не делает ничего особенного, поэтому ни в коем случае нельзя рассказывать родителям. Да и о чем рассказывать – ты же сама пришла. Про меня узнал просто – подошел и спросил.

Эй, рыжая, окликнул.

– Она Конопатая, – подсказал Мухе какой-то полноватый мальчишка.

– По фигу. Конопатая? Придешь сегодня в мой гостиничный номер.

И ржать. И полный мальчик, и кругом все.

– В мои апартаменты.

– А ей можно?

Кто-то спросил равнодушно, мимолетно. А почему нельзя? Ей же тринадцать, вон длинная какая.

Муха сделал шаг вперед, взял за подбородок – хотела резко дернуться, вырваться, но по глазам Ленки поняла, что нельзя вырываться. Это она потом все объяснила, что нужно прийти и делать все, что он говорит, даже если и противно будет; иначе жизни не дадут.

• •

Он трогает там, Муха. Трогает Сивую и Белку, а сейчас будет моя очередь. Не больно, наверное, не больно, но почему-то хочется плакать.

– Эй, Конопатая, теперь ты. Иди сюда.

Он спокойно смотрит, ждет, что я подойду, – надо подходить, чтобы было ощущение у всех, что вроде как сама. Тогда унизительнее, неприятнее. Вон девчонки слезы размазывают.

Смотрю на Муху, сначала на лицо, потом вниз. У него топорщится там, под синими спортивными штанами – раньше такое только у отца утром видела, думала, что это какая-то болезнь, что у мальчиков не бывает.

Но у него заметно и страшно, потому что про отца знала всегда – он потопчется и пойдет в ванную, ничего не сделает, он болен и знает, что не так. А Муха словно гордится, не подозревает о болезни, не знает, как страшно смотреть.

– Ну, ты подойдешь или как?

Мотаю головой, отступаю на шаг.

Полноватый мальчишка, а он тут один из дружков Мухи, нарочно особо никого не зовет, хотя половину санатория мог притащить, чтобы наблюдали. Не зовет, чтобы одному достались.

И я достанусь?

Он смотрит и протягивает правую руку с согнутыми пальцами.

Вдруг чувствую страшную и внезапную тошноту, бормочу что-то, сгибаюсь, держусь за живот, за горло. Меня рвет – рыбной котлетой от ужина, компотом из кураги, мутной водой. Под ногами желтая лужа, в голове – звон. Муха отдергивает руку, отступает, матерится еле слышно.

– Бля, – говорит, – сука, ты зачем?..

– Извини, – и сама не знаю, зачем говорю, почему извини, если ни в чем не виновата.

Вытираю рот рукой, поворачиваюсь – и все равно не исправить, надо бежать. Открываю дверь – она открыта была, оказывается, Муха не запирал, а мы и не знали.

(Знали, все знали. Тут замки вообще не работают, не принято, поэтому сбежать давно могли, только зачем? Раз сами пришли – я, Белка и Сивая.)

Девочки вышли уже, оказывается, когда я только пополам согнулась. Но не убежали, ждут.

– Ну и дура, – говорит Сивая. Она застегнула рубашку, но грудь все равно немного видно. – Мы же видели.

– Что видели? В чем я опять виновата?

– Что ты спецом себе два пальца в рот.

– Где спецом? Ничего я не два пальца…

– Нет, видели. – Белка подходит, тянет носом: – Фу, ну и вонь от тебя. Иди помойся.

– Я сама разберусь, ладно? Это из-за двери воняет.

– Ну так Муха сделает так, что вонять будет от тебя. Описаешься вдобавок к тому, что устроила. Он сделает, я знаю.

– А с тобой было, да? – огрызаюсь, подхожу, позабыв, что не отошли от комнаты Мухи далеко, что минуту назад вместе дрожали.

– Ну и потом, это что же получается, что Муха нас трогал, а тебя нет, ты – чистенькая? Так не пойдет. Надо, чтобы всех.

– Почему?

– Потому что. Заткнись. Заткнись.

Белка, Белочка вдруг начинает верещать, кружиться. Психованная. Все они тут. Вот бы маме сказать; но домой нельзя, нельзя. Ладно, пусть. Я рыженькая, я конопатая, меня в школе однажды взяли за волосы и шмякнули со всей дури о стенку так, что на ней кровавые разводы остались, да и появившиеся после этого синяки под глазами потом месяц тональником замазывала – и вообще чуть ли не единственный раз был, когда им пользовалась; но это чтобы учителя не доматывались, не спрашивали, маме не звонили. Она и так была подавленная, никакая.

У Белки белые слезы.

Ладно, я пойду, говорю Сивой, потому что сейчас кто-нибудь выскочит и спросит, какого черта мы тут делаем, может, даже Алевтина придет. А тут Белочка. Может, он как-то слишком больно ей сделал? Ведь не приглядывалась от смущения, а может, он ей…

– Но я тебе сказала, запомни. – Сивая держит Белочку за плечо, поэтому рубашка распахивается еще сильнее. Грудь видно, но ее как бы и нет, маленькая, не выросла еще. Даже непонятно, почему он ее позвал. Страшненькая же девчонка, вон и красные прыщи на подбородке, не замазанные ничем, хотя даже я понимаю.

– Вообще, – вдруг говорит Белка нормальным, живым голосом, – вообще-то кто узнает, что он ее не трогал? Ходила к нему в комнату? Ходила. Мы были, видели? Видели. А Муха трепаться не станет. Так что большой облом, Кнопочка. Кнопочка, Гаечка – блин, что за имя такое? «Чип и Дейл спешат на помощь» – твой любимый мультик, поэтому?

На это молчу.

Что в голове у тебя, а?

Пробираюсь в нашу палату, думаю, что вот сейчас Ленке расскажу, утешит – и понимаю, что и ее тоже позовут, если не уже. А наверняка, она старше меня, красивее, у нее волосы длинные. И что буду говорить? Ведь ее уже трогали, наверное, она и меня ненавидеть станет – за то, что вырвалась.

Посмотрю утром.

Ложусь на кровать в темноте, а у Ленки в руках телефон, экранчик «Нокии» бледно поблескивает. Не спит, молчит. И я молчу. Плохо, что рот не прополоскала и не умылась, но страшно выходить в коридор, так и засыпаю с кислым запахом.

• •

Утром-то непременно поговорим. Но проходит утро, проходят другие – тихо. Ничего, никого, только Муха на глаза не показывается, и дружки его держатся в стороне, и от этого страшно. Но я выдержу, все выдержу – успокаиваю себя той же скороговоркой, какую впервые произнесла про себя там, у Мухи, – я рыженькая, я конопатая, меня в школе били о стенку, кровью мазали, кровь шла из носа, лоб кровоточил, а я ничего, я все выдержала, перетерпела. Может быть, после этого зрение так испортилось, не знаю. Врач даже спросил в последний раз, положив мутное стеклышко обратно в ящик, – слушай, дорогая, а тебя никто по голове не бил? Это был платный врач, в оптике, не в поликлинике, поэтому ласково разговаривал – дорогая, хорошая, сядь вот сюда на стульчик, возьми вот эту штучку и закрой левый глаз. Теперь закрой правый. Или даже на «вы», не помню.

Не глаз, глазик.

Глазок даже – спи глазок, спи другой. А про третий в той сказке забыли, так и я – всех-всех запомнила, кто бил. И Муху запомню.

Нет, не бил, я отвечала у социального педагога, потому что никто не бил нарочно, а я просто ударилась, как потом они объясняли. И он спросил – это правда? И я, подняв глаза, сказала: нет, неправда, но не поверили.

Я сразу пожаловалась маме, что в своих очках стала плохо видеть, если честно, я их все время в кармане рубашки таскала, но, когда контрольные по физике и математике писали на доске, приходилось доставать, ничего не поделать. Вначале молилась, чтобы никто ко мне не поворачивался, но на таких предметах и на самом деле вряд ли повернутся – знали, что я двоечница, что сама не понимаю ничего, а вот на истории как нечего делать повернуться, на русском тоже. Но они как-то не замечали – ни очков, ни меня. Будто это я предала кого-то, когда социальному педагогу сказала, что все неправда. Объяснили, что злюсь, что злобу еще с первого класса затаила, хотя все играли, дразнились, носились по коридору, а драмы не устраивали.

Но и я не хотела никакой драмы, просто чтобы никто не поворачивался.

Но ведь и это на пользу, потому что, когда все началось, лагеря, санатории, дома отдыха всякие стали вначале своих детей брать. Ну там если у кого гастрит, болезни нервной системы, зрение вот плохое – звали. Чтобы паники не было, что они всех детей забирают, вроде как эвакуируют, а все шито-крыто, просто предлагают отдых. Отдых и лечение. Мама письмо вслух прочитала, и мы пошли покупать ночную рубашку, потому что старая совсем в прорехах, только дома и прилично надевать. Про «прилично» так папу и вспомнила – ему-то важно было, чтобы на меня как на человека смотрели, как на его дочку, аккуратную, классно и модно одетую. Нам-то с мамой всегда пофиг было, но тут догнало, вспомнили папу, поговорили: а как бы он захотел? Купили, постирали заранее. Короткая, с кружевом – как у взрослой, как у женщины.

Что еще о школе? В новых очках сидела, заставила себя надеть.

И впервые была четверка по физике, физичка похвалила даже, посмотрела удивленно – очки тебе к лицу, сказала, золотистая оправа подходит к волосам. И никто не засмеялся, все поверили, потому что она красивая женщина, изящная, в костюмчиках ходит, в синем и зеленом. И никогда – в джинсах, в штанах зимних с начесом, в черных толстых колготках в катышках, не подходящих к сменной обуви.

Не хочется о школе, здесь я на другую жизнь рассчитывала.

Просыпаюсь совсем, открываю глаза – рассвета нет, на улице в окнах без занавесок серо, глаза болят – значит, пяти утра нет. Сейчас точно в коридоре никого, поэтому встаю и тихо иду в туалет, зубную щетку беру с тумбочки. Люблю стоять в умывалке, когда кругом никого, когда никто не заглядывает в зеркало через плечо.

Тогда, у Мухи?

Было что-то, даже передергивает.

Его рука с согнутыми пальцами, что собирался делать?

Что-то плохое, что-то невыразимо страшное?

Начинает тошнить снова, потому запрещаю себе думать. Мне ведь напомнят еще. Наверняка.

Девочки сказали.

А Муха смотрел.

Так смотрел – его, наверное, не по фамилии прозвали, по глазам. Его фамилии не знаю; и никакие не знаю, даже Ленки.

Возвращаюсь в палату и лежу тихонько еще два часа, терплю боль за глазами – жду, когда Ленка проснется, ей-то ничего не мешает до подъема лежать спокойно.

Моя Лена высокая, выше меня, но не сутулая, прямая, только лопатки остренькие, крылышками, когда топик надевает на тонких лямочках. Когда в футболке, ничего не видно, в глаза не бросается. Но в футболке она ходит только утром, потому что на вечер, на выход в моде короткое, то, в чем тело видно: кожа, синяки, царапины, веснушки. Потому она после завтрака наряжается, долго стоит у маленького зеркала, привинченного к дверце шкафа, в которое всю себя никогда не разглядишь, надевает джинсы, застегивает ремень. И топик, непременно топик – они лежат на двух ее полках, грязные, в белых пятнах от дезодоранта. Есть один новый, в целлофановом пакете, но его для дискотеки хранит. Показалась один раз просто так в нем, ночью, – улетно, что сказать. И под него лифчика не надо, любой будет торчать, а так даже красиво. Я вроде тоже не ношу ничего под одеждой, но только никогда, никогда не буду такой классной.

Дискотека в субботу.

В зеркало можно только после Лены смотреться, потому как она красивая, ее даже эти маленькие прыщики вокруг губ и на подбородке не портят, а я…

Но не сразу, украдкой, одним глазком, – иначе явится Акулина, выйдет из зеркала и сожрет всех. Вам же по тринадцать, а кому и больше, сказала Алевтина Петровна, когда мы в первый раз, визжа, выбежали в коридор, не стыдно верить в такую чушь? Какая еще Акулина? Лучше бы фенечки плели, браслеты разные. А мы и браслеты тоже делали, и мулине просили родителей привозить, и бисер, и застежки, но только ведь это не то, а надо, чтобы страшно. Это кто же из вас придумал такое? Да это все она, Рыженькая, – думала, скажут (тогда я еще была Рыженькая, сразу не придумали настоящее прозвище). Почему бы им не сказать? Мне тринадцать лет, да и то исполнилось недавно единственной из старшего отряда, Ленке-то пятнадцать, например. Хотя тут ненастоящие отряды, понятно, не как в обычном лагере, просто по привычке говорим. И в обычном лагере я тоже никогда не была, все плакала, чтобы не отправляли. Перед этим тоже плакала.

Но не сказали, не выдали меня, никто не крикнул – Рыженькая, она, она, ее заберите, ее ругайте. Просто извинились перед Алевтиной Петровной за переполох, а она всех по комнатам разогнала. Моя Лена потом пришла, к вечеру, – она с нами ерундой всякой не занималась.

– Так нормально?

Лена оборачивается ко мне, гладит руками топик, джинсы, одергивает. Топик синий с металлизированной ниткой.

– Сейчас, серьезно? На завтрак в таком виде? Раньше ты никогда…

– Знаю, знаю, – она нетерпеливо перебивает, – но сегодня хочется. Настроение, понимаешь?

– Понимаю. Ну что, огонь, – говорю, смотрю через ее плечо в зеркальце. Там тоже ее волосы – ровные, светлые, с мелированными прядками, и не в один цвет, как у всех, они и белые, и кремовые, и рыжеватые (только она не рыженькая и никогда не станет), и бог знает какие еще.

– Ну что – огонь? Я говорю – нормально, что он такой короткий, не заорут? А то Алевтина в тот раз встала возле столовки, дежурила. Если кто без очков, отправляла искать. Так и говорила – жрать не пойдешь, пока не найдешь. Типа Лермонтов.

– Какой еще Лермонтов?

– Ну, Лермонтов – не знаешь, что ли?

Я знаю Когда волнуется желтеющая нива и много всего, и Ленка это понимает. Когда вошла в комнату и меня с книжкой увидела, спросила: а разве родители тебе не запрещают читать? Мне вот только по учебе, чтобы глаза дальше не портить.

Никто не запрещает, да и как?

А на самой даже очков нет. Я потом пригляделась, спросила – и Лена призналась, что в рюкзаке таскает, а здесь родители велели все время носить, чтобы воспитатели и врачи не ругались, да только ей по фигу. Показала эти очки – заляпанные все, в золотистой оправе, а стекла тоньше моих. Я бы таких не стеснялась – разве с такими волосами, джинсами, розовым блеском для губ и тенями с блестками можно стесняться? И здесь-то, здесь все равно никто особо смотреть не будет, а все равно выйдешь самая красивая. Ленка то есть выйдет. И из-за того, что я живу в одной комнате с самой красивой девочкой, ко мне не очень-то пристают, словно ее красоты немного и мне достается.

Здесь вправду могла бы начаться новая жизнь.

Тут все слепые.

Или полуслепые, если не с близорукостью, а еще с какой-нибудь гадостью. В особой комнате карты лежат – пацаны залезали, читали про всех, но не поняли: почерк, что поделать. Незнакомые латинские слова.

– Ну, типа, Алевтина вообще на Лермонтова не очень похожа.

– Господи, ну ты и дурында. В рифму, смекаешь? Она в рифму все говорила, чтобы за очками топали. А хочешь прикол? Некоторым-то не надо их носить, у них и в карте написано. А Алевтина все равно отправляет. Пацаны ржали, делали очки из проволоки, стекла не вставляли, цепляли так. Дураки. Но она ничего, пропускала.

Так сидели, хлеб в суп крошили, половина столовой – в ненастоящих очках из алюминиевой проволоки, что на помойке за зданием валялась. Мы с папой из такой кольчуги плели, тоже высматривали на столбах, на турниках, свалках. Нарочно ходили, палками гадость разрывали. Один раз жалко было, что кто-то замороженную курицу выкинул, – мы тогда редко мясо покупали. Только окорочка на праздники, чтобы ничего-то не израсходовать зря. Так что мама радовалась, когда удалось сюда определить – будут кормить мясом, должны, чтобы белок был. Недостаток белка провоцирует серьезные проблемы с глазами: успели выучить, от школьной медсестры наслушались. А здесь раз в два дня дают минтай, кусочками, только никто не ест.

Стыдным считается есть минтай, потому что один мальчик (так давно, что никто не помнит) подавился костью и умер. Его и похоронили за санаторием, как раз возле помойки. Родители приезжают в конце смены, спрашивают, а где наш мальчик? Так их на помойку и отвели, холмик показали, цветочки. Вот, сказали, здесь ищите.

Вообще-то в это только совсем малыши верят, но минтай и четырнадцатилетние не едят. Даже Ник, которому все двадцать на вид, но на самом деле пятнадцать. Это не я придумала про двадцать – Ленка однажды сказала. Не знаю, почему она решила, что Ник выглядит старше нас. У него даже усики еще не пробиваются, а вот у Мухи – да. Еще Ленка обмолвилась, что хотела бы, чтобы ее парню было двадцать. Двадцать, ага, скажи еще – тридцать, чтобы уж вообще стариком был. Хотела еще добавить – ну какой двадцатилетний будет с тобой встречаться, дура, но подумала: а ведь будет, с ней – точно будет. Двадцатилетний, ха – он же ходит, пахнет, ведет себя как двадцатилетний, с нами сходство у него небольшое, не представляю даже, какой я сделаюсь, когда дорасту. Когда-нибудь попробую представить, глядя на наших мальчиков, когда будет на кого глядеть, когда мой взгляд остановится хоть на ком-нибудь.

Моя Ленка берет иголку, вынимает из маленькой швейной подушечки. Иголки здесь нельзя хранить, но протащила. Она ей не для шитья, понятно, а вот для чего – удивилась, когда впервые увидела: накрасит ресницы черной тушью Lumene, слипнутся. Так Ленка берет иголку и начинает аккуратненько разъединять – рядом с глазами, со зрачками, которые нам следует беречь.

В столовой над общим столом плакат:

БЕРЕГИТЕ КАК ЗЕНИЦУ ОКА,

только неясно, что именно, – буквы стерлись задолго до нашей смены. Думаю, что если когда-то Алевтина маленькой была, то и она не видела.

Но только что такое зеница? Мы думали, что ресница, такие ресницы, только другое слово. И Ленка думала так, потому и Lumene, незасохшая и неразбавленная, чтобы не беречь зеницу ока, чтобы все делать назло.

– Тише, не говори ничего пока.

Застыла у зеркальца, рот приоткрыв.

– Я и молчала.

– Ну все, заткнись, – Ленка нервничает, рука дрожит, – ты что, хочешь, чтобы я в глаз ткнула?

Скоро она поворачивается, красивая. То есть еще нет – осталась пудра, и можно будет идти на завтрак.

– Конопля, ты же подождешь меня?

Ласкается, заискивает. В новой одежде стремно идти одной перед всеми, так что готова со мной. Вчера не хотела вместе, будто что-то почувствовала, будто кто-то рассказал.

Наверное, тут следует объяснить, почему это я Конопля, ведь не сама же себя назвала. Все оттого, что конопатая, в серо-золотистых конопушках. Они бы сами не додумались, сама сдуру брякнула, когда спросили, а что это у тебя за хрени такие на лице, родинки, что ли? То, что не обычные веснушки, как у всех случаются, ясно стало сразу, ни у кого не бывает столько. Но не хотела, чтобы думали, что я в родинках вся, потому сказала, да вы чего, это же конопушки, не знаете разве? Конопушки, ха. Конопля ты конопатая, а кто сказал, забыла уже, на второй день было, на второй, в коридоре возле столовки. И вот я уже не Рыженькая, а Конопля.

Потом и это изменится.

Про комнату было потом.

Однажды мы на прогулку не пошли, я сказала – в комнате посидим. Алевтина заорала, что мы и так белые, куда дальше-то. Но силой не стала, а оказалось – комнатой никто не называет, а только палатой, как в больнице. Ты домашняя девочка, сказала Белка, тебе-то откуда знать.

Ленка все еще смотрит.

– Ну куда денусь. Давай раскрашивай морду дальше, наверняка ведь не все.

– Хочешь, и тебе блеск для губ дам? С клубничкой.

– Сейчас же съедим его, ну. Зачем? Лучше вечером.

– Да ты и вечером не захочешь, – себя мажет блеском, – а вообще-то нужно есть так, чтобы не размазывался. Лучше вообще не есть. Или как-нибудь через трубочку, не знаю.

– Да где ты видела трубочки?

– Мы в Москве в «Макдак» ходили, там трубочки ко всему – охрененно, да? А ты была?

– Нет.

– Ну ясно, – и жалеючи смотрит через плечо.

– Слушай. Я тебе должна кое-что сказать.

– Потом скажешь, ладно? А то завтрак совсем уберут, а каша остывшая блевотная больно…

Это точно, потому и не едим ее.

Надеваю невыносимые очки с захватанными стеклами, и мы идем в столовку.

К завтраку бутерброды с колбасным сыром с темно-коричневой каемочкой, а я ела только «Пошехонский», заветренный немного, или никакой вообще. Когда я совсем мелкая была, что даже не помню, родители покупали со скидкой – вообще очередь выстраивалась, когда она появлялась, и стыдно им, наверное, было среди бабок в заплесневевших пальто с твердыми застывшими меховыми ворсинками воротников, в лаке для волос, перхоти и пыли. Но иначе покупали бы раз в два месяца, наверное. А я же росла, нужен кальций для всего. Когда уже в школе была, папа мог сыр просто так покупать, без всякой скидки. И творог. И молоко – заставлял пить каждое утро, даже в чай добавлять. Даже когда оно портилось, шло хлопьями, все выпивала, чтобы стало больше чертова кальция в теле, в ногтях. В школе медсестра сказала, что это я потому такая слабенькая – из-за недостатка белка. Ногти вот как проверяли – не стригла нарочно две недели, а потом старалась поскрести что-нибудь твердое. Но они все ровно ломались – значит, мой кальций был какой-то не такой.

Может быть, в хлопьях-то и больше всего кальция, он как-то сбивается сам собой, становится концентрированным, но хлопья я вылавливала, не ела, когда папа не видел. Потом он перестал все видеть.

Потом, без папы, мы снова за сыром со скидкой стояли.

Возле тарелок с бутербродами сидит Юбка.

– Эй, – он говорит Ленке, не мне, меня мимо, – вы что, с Коноплей там трахались? Все уже пожрали давно, чего тормозили?

Дебил, она пожимает плечами, но отходит подальше, уже нет нужды, мы в столовой, в хорошем безопасном месте, но только он вот почему бесится – все должны ждать друг друга, не выходить из столовой поодиночке. А Юбка, наверное, посмолить хотел выйти, а мы не дали.

– Че сразу дебил, – отбрасывает сальную челку, кривится, – не, правда. Я ждал, ждал. Пять ложек сахара в стакане размешал.

– Куда тебе столько?

– А вот тебя угостить. Хочешь?

Юбка вдруг поворачивается и протягивает влажный склизкий стакан с мутной водой – не Лене, мне.

– Будешь пить?

– Отвали.

Он ржет, оглядывается на пацанов. Среди них и Муха. На меня не смотрит.

– Не пей, он туда нахаркал, наверное.

Лена волнуется, думает, я совсем без мозгов.

Тут они еще громче ржать стали, а Ленка улыбнулась – не должна была, она же со мной живет, она же клубничный блеск для губ предлагала, а я собиралась взять – на вечер, к дискотеке.

– Пей, говорю, полезное, – скалится Юбка, – только гляди, чтобы не стошнило.

Ржут кругом, хотя верю, что не знают, о чем он. Он Юбка давно – не просто так. В самый первый день появился в широких рэперских штанах, и Алевтина, увидев его, воскликнула – ну надо же, настоящая юбка! Больше не надевал никогда, но кликуха пристала, не отдерешь. Он один раз даже плакал.

– Да пошел ты!

Он тычет в нос мерзким стаканом, не отходит. Тогда, выставив ладонь вперед, резко толкаю стакан – и вот уже Юбка орет в мокрой футболке.

– Ты дура больная! Мне переодеться не во что!

– И хрен с тобой, сам свою мерзость жри.

Он отходит к пацанам, те над ним заливаются – он и правда весь мокрый, спереди футболка к телу пристала.

– Так уж и не во что. В одной футболке приехал?

Что-то и жалко стало его, Юбку. Может, и не харкал он туда, а это Лена придумала…

Но он как-то глядит исподлобья, выплевывает сквозь зубы – зараза, быстро выходит из столовой. А Муха еще до этого исчез, не заметила, когда точно.

Конопля нервная стала, говорит кто-то из пацанов, на людей кидается. Но никто не заступился, не сказал. Мы сели с Леной одни, последние, пододвинули к себе тарелки с остывшей кашей.

– Он это тебе припомнит, – говорит Лена, но словно бы с уважением, не просто так, – я сама видела, как он одного пацана в туалете выслеживал. Это того, который первым про Юбку заорал, потом привыкли, но тогда…

Не так уж стыдно быть Юбкой.

Я бы и не сказала ничего, не обиделась.

Заходит Хавроновна, огромная и белая, она завхоз у нас вообще-то, но занимается всем подряд, осматривает место преступления – стакан на полу, вода пролита, сахар горкой лежит, потому как Юбка опрокинул, а больше никого, только мы с Ленкой, и мы виноваты.

У нее глаза черные, и под глазами – черное, черный карандаш.

Кажется – вот-вот прорвет тоненькую плотину век и прольется на щеки.

– Это что, девки? Что вы за свинарник. Устроили?

Ей тяжело все одним предложением говорить, нужно остановиться, отдышаться. Ей самой бы в санаторий – только легочный какой-нибудь. Отсюда вижу, как раздуваются бока, ребра, под которыми легкие. Может, туберкулезница, а сама не знает – много раз видела красное на ее подбородке, только это всякий раз оказывалось помадой.

– Сейчас убираться будете.

– Да это не мы, – вяло вякает Ленка, знает, что раз Хавроновна заметила – будем убираться.

– Ага, а кто? – А Хавроновна размазывает носком мужского черного ботинка воду по полу. – Тряпку вон на батарее. Возьмите. Рыжая с пола пусть. Подотрет. А ты со стола.

Можно бы спросить, почему это я с пола сразу, почему я? – да только у Хавроновны нельзя спрашивать. Видела, как она парню затрещину дала – он хлебом кидался. Маленький парень, не помнит ничего, даже не плакал. А вот я увидела, что она и сильнее могла ударить, сдержалась в последний момент, – даже странно, что дышать не может хорошо, а сила такая. Он потом синяк никому не показывал, но увидели парни, когда он разделся в душевой, – большой синяк, кровавый. Вообще не должна бы так Хавроновна с детьми, это даже самые придурки поняли. Маленький парень не жаловался, не понял даже.

Беру с батареи мокроватую, заскорузлую тряпку, быстро вытираю воду, благо почти вся на футболке Юбки осталась, а Ленка выделывается, медлит, я и то говорю – да возьми ты быстро другую тряпку и вытри, а она: нет другой, давай эту.

– Ты чего, – я разгибаюсь, смотрю, – эта же после пола, мы же тут в обуви ходим.

– Да ладно, пофиг вообще. Ну Юбка… Вот я ему устрою.

– Что ты устроишь?

– Не знаю, гадость какую-нибудь. Ты кашу жрать собираешься?

Кашу такую тоже нельзя есть, как и минтай, так что я не ответила – вытерла руки о джинсы и взяла недоеденный бутерброд с колбасным сыром. Хотя каша кажется вкусной – овсяная, без масла, зато посыпанная сахаром, что в наших тарелках уже успел раствориться, исчезнуть, но все равно замечаю по крошечному влажному пятнышку. Хотя на сахар не могу смотреть, все лицо Юбки перед глазами.

Надо спешить, есть быстрее, стараться успеть до того, как Хавроновна вернется проверять – можно посмотреть на пол, – сказать, что плохо стараемся.

– Ладно, – говорю потом Ленке, когда бежим на процедуры, – минтай-то еще понимаю, а чем овсянка не угодила?

(Ленка здесь в прошлом году была, не в эвакуации, просто так.)

– Ну как, там вроде как мальчик один сказал, что нельзя перловку есть, потому что иначе на войну попадешь.

– На какую еще войну? Кто – мы? И потом, это не перловка была, овсянка.

– Один хрен. Не знаю, на какую войну. А только перловка и верно мерзкая, жесткая. В зубах застревает даже. И все равно, что не перловка, один черт – каша.

– Быстрее бы уже родители пришли, они всегда вкусного пожрать приносят.

Ленка помолчала.

– Только что-то давно не было.

И ведь не только ко мне перестали приходить, не только я заметила. Так ко всем. Никто из родителей за последние три дня у КПП не показался.

Но ведь это случайно, наверняка случайно. Ну то есть просто мама… просто ко мне мама сейчас пока не может прийти, а к остальным приедут, и мама приедет, просто нужно дождаться.

Мы долго ждем.

– Ладно, валите отсюда, – Хавроновна возвращается, – у вас же процедуры, опоздаете, а я виноватой. Останусь. Так что хрен с вами. Оставьте тарелки, оставьте. Уберу.

Она не злопамятная, хотя и сильная – в обед уже снова будет улыбаться, вываливая на стол ложки и вилки. И хоть бы на скатерть вываливала, а то ведь это тот же стол, куда после еды грязную посуду ставят, а некоторые еще и грязные пальцы о столешницу вытирают, мелкие которые. Им к раковине идти лень, хотя вон она – прямо возле входа в столовку, а им нет, ничего. Так и ходят с грязными руками.

И о том маленьком мальчике Хавроновна наверняка забыла быстро. И он.

Я понимаю, из-за чего все, а Ленка делает вид, ей ведь еще жить со мной. И некуда деться, все палаты заняты, а у нас-то она буржуйская, двухместная, остальные втроем-впятером. И только Муха один. Да, еще Крот вместе с Гошиком, тихим пацаном, но им так случайно повезло.

• •

Бежим делать упражнения – мы опаздывающие, потому с Ленкой в одной группе оказываемся, хотя нам разное нужно.

Раз – смотрим вдаль, на кроны деревьев. Там тоже отсчет: раз, два, три, четыре. Считает тетенька без имени, к ней даже Алевтина никак не обращается.

Раз, два, три, четыре. На пальчик смотрим, на пальчик.

Смотреть нужно без очков, поэтому никакой дали я не вижу – только окно. Ленка видит лучше, поэтому среди деревьев может разглядеть и птиц – однажды сказала, что заметила какую-то лесную, пестренькую. И ясно, что выдумывает, – до леса далеко, никто к нам не прилетит.

Эй, Кнопка.

Я не Кнопка, а Конопля, но вообще-то можно уже забить.

И Ленка не Ленка, кстати, все забываю сказать – это потому, что у нее толстовка была с надписью LENA, фирма такая, наверное. А так по-другому зовут, теперь даже для Алевтины сделалась Ленкой, и так будет, пока кто-нибудь не заглянет в ее карту. А мы не любим, когда смотрят в карты, там про нас правда.

Алевтина подходит ко мне, касается плеча.

– Ты что упражнения не делаешь?

А я делаю, просто не могу же мимо нее в окно смотреть.

– Ладно, я тут хотела спросить, а что, тебе операцию разве никакую нельзя?

– На глазах?

Замираю, шепчу. Тут ведь никому нельзя на глазах, из тех, у кого близорукость, астигматизм. Наши глаза еще растут, и не знаю, когда вырастут совсем. И ехать придется в Москву или не знаю куда еще, в Городе не делают такого, даже близко не подходят к нашим глазам.

– Нет, на сердце… У тебя же порок?

Пожимаю плечами, смотрю на палец. Раз, два, три, четыре, считает женщина без имени. Она бы отругала Алевтину, что та подходит и отвлекает, ведь и так плохо делаем, не стараемся, ерундой страдаем, но Алевтина вроде как главная здесь, поэтому женщина сдерживается, не смотрит.

– Ладно, потом.

И Алевтина отходит.

– Слушай, – потом спрашиваю Крота, – а что такое порок сердца?

Он снимает дырчатые дебильные очки, которые на него вечно цепляют на процедурах, но на него одного, потому что мелкий, забитый, а нормальные парни такое ни в жизнь не наденут – все срывали с себя, один даже растоптал, сказал, чтобы в жопу себе засунули. А Крот один надел, получается – оттого и Крот, я так думаю.

– Крот? Ну что такое порок? Ты же умный.

И правда умный. Шестиклассник, а знает про горы, реки. Какая самая глубокая, какая самая высокая. Может, и про порок знает.

– Это когда шумит что-то внутри, и от этого можно умереть.

Это у меня внутри так шумит? Как она поняла?

– Ясно.

– А тебе что до этого? Может, у Малыша услышала? Так это он так дышит, для собак нормально.

– Нет, кажется, это у меня.

– Не придумывай. Просто так, ушами одними, это нельзя услышать. Это фонендоскопом – ну, знаешь, когда такой холодной трубкой по груди елозят? Вот тогда врач может что-то сказать.

– И ничего я не придумываю! Мне, может, Алевтина… – а потом думаю: и чего я его пугаю, признаю́сь? Пусть лучше моей тайной останется. – Ну да, а вообще у Малыша тоже.

Малыш внизу живет, это наша собака, о ней взрослые не знают, поэтому смотрю выразительно на Крота, он качает головой – ладно, не бойся, не слышит же никто. Малыш кудлатый, точно маленький барашек, а мы все думаем, а не подстричь ли его? И ведь подстрижем, только хорошие ножницы нужно найти, острые.

– Пойдем сегодня родителей встречать? На КПП? – говорю.

Почему-то не хочется с Ленкой, а Крот все же мужчина.

– Кнопка, а почему ты думаешь, что родители придут?

– Ну не знаю. Должны.

– Ладно, мы сходим, конечно, но ведь не факт… Уже пять дней никого. Ты же понимаешь.

– Не, не понимаю.

– Ты же понимаешь, почему нас сюда отправили.

– Не понимаю. У нас всех проблемы со зрением, мы лечимся, вылечимся – выйдем.

– Мы не вылечимся. У меня минус шесть, и дальше хуже будет. И нас не для этого привезли, ты же знаешь.

– Да ну тебя в пень, – отворачиваюсь, не обижаюсь, а так только.

– Эй вы!

Тетенька без имени останавливает взгляд на нас, и только тогда Крот торопливо надевает очки, а я смотрю прямо перед собой – никакой дали, ничего, из окон только верхушки деревьев виднеются. Какие там деревья – зеленые, большие, какой запах у коры, нагретой июнем? А нам до тех деревьев не дойти, днем, по крайней мере.

Ох и смеялась я вначале – как же так, нельзя на улице дальше КПП ходить, а он ведь только так называется: будочка и охранник сидит, даже шлагбаума нет, а только калитка в заборе. Нельзя через эту калитку днем идти, а ночью можно выйти и добежать до деревьев – вон до тех зеленых, лип или тополей, мы не знаем их названия, до сих пор не знаем, как и любых трав во дворе. Разве что одуванчики узнаем, но и они скоро отцветут, станут белыми.

А оказалось, что и на самом деле нельзя.

Я думала, что охранник – добрый дедушка и просто так сидит, смотрит, чтобы к нам на территорию какие бомжи не зашли.

Но когда открыла калитку, вышел и он.

– Назад, мелкая.

– Почему?

– Потому. Жми назад, не велено выпускать.

– Как это?

Он не ответил, а все ждал, когда я назад поверну. У него ружье там в будочке, без шуток. Я замешкалась, а он потянулся к ружью – вот испугалась!..

Сразу к Алевтине побежала жаловаться, что же такое происходит, почему не выпускают? А она не пожалела, по голове не погладила, оглядела с ног до головы, взяла бумажную салфетку и стерла кровь с царапины – от страха расковыряла, когда со сторожем разговаривала, или просто зацепилась – не заметила. Алевтина сказала, что нельзя выходить. Совсем нельзя. Нет-нет, ничего такого. Просто она за всех отвечает, а ну как потеряемся?

Кто потеряется – мы? Я?

А мало ли. Тут же вода близко.

И правда – стоит санаторий на берегу Сухоны, в воду глядится. И мы станем глядеться, если уйдем. Так она думает.

А потом всех собрали в фойе и – и я уже забыла, может, и правда не положено выходить, я же ни разу не была ни в лагерях, ни в санаториях, не знаю порядков – объявили еще раз, что выходить запрещено. Заходить тоже. У Алексеича ружье не на нас, а на тех, кто захочет зайти.

Глупость какая, на родителей, что ли?

Пока без родителей, сказала Алевтина.

– Упражнение делай, – тетенька без имени подошла близко, – или такой же хочешь сделаться?

Кивнула на Крота.

Крот хороший, но я не хочу быть такой.

Даже когда он снимает черные дырчатые очки, вокруг глаз надолго остается черное. Не стирается, хотя мы с ним мылом в умывалке терли и спиртом из медпункта – зря только, чуть глаза не сожгли. Не проходит, все на том. Он не на Крота похож, а на меня год назад, после того удара. Только у него темнее, страшнее. Может быть, тоже ударили. Может быть, просто упал.

– Как ты так, Кротик? – говорила, пытаясь протирать это темное куском ватки. – Упал, наверное? Больно было?

– Да я не падал, это давно.

– Как – давно?

– Да с детства еще. Это пигментация.

– Что?

– Ты не знаешь такого слова?

– Нет, просто странно…

– Что странного, просто это не из-за чего-то плохого, а все думают – из-за очков.

– Тогда зачем мы отмывать пытались, разве это… эта, как ее… пигментация? Выходит, что это все равно что веснушки мне соскабливать – глупо.

– Ну да. Я просто хотел, чтобы ты убедилась.

Странный он. Иногда говорит – словно по книжке читает, иногда – обычно, как все пацаны. Не знаю.

Ему тоже тринадцать.

• •

На обед дают минтай, твердый и плохо размороженный внутри. Но не решаемся сразу отложить, вот когда кто-нибудь из старших – наверное, все-таки Ник, не Муха, – отодвинет тарелку, это будет вроде как знак. Но Ник не отодвигает, трогает вилкой.

– Что, – говорит Муха, – ребзя, носы воротите? Тухлятина, да, – он смеется, делает вид, что сейчас будет блевать: вздрагиваю и отворачиваюсь.

– Да ты что плетешь, придурочный. – Хавроновна грузно подходит, наклоняется, нюхает рыбу; пацаны переглядываются, кто-то нарочно в воздухе показывает что-то огромное, разводит широко руки. – Ты что говоришь-то, думай. Какая тухлятина? Не с океана, да, но и не с помойки. Мороженая.

– И в самом деле. Нормальная рыба. Рыба как рыба.

Это Ник говорит, и Ник пробует. Берет кусочек на вилку, жует, спокойно, долго, напоказ.

Нику пятнадцать. В плечах узок, но высокий, звонкий какой-то, худощавый. И как-то его голоса больше слушаются, если только Муха не перекрикивает. А он не перекрикивает, больше прислушивается, выжидает.

Мы смотрим во все глаза.

А он живой, он жует. Медленно, с закрытым ртом, маленький кусочек. Прожевал, оглядел нас.

– Можно есть, ребят. Нам надо есть эту рыбу.

И потянулись, сначала нерешительно – проголодавшиеся за день, и только Хавроновна взглянула на Ника – тихо, непривычно для себя, проницательно. Отозвала его в сторону, когда народ завозился, зазвенел вилками, заговорила. Я прислушивалась, но не смогла ни слова различить из-за гомона.

Крот глядит странно, вдруг трогает мою руку – хочу убрать, но только все равно никто не замечает, доедают рыбу с пюре. И кажется ли, что пюре дали меньше сегодня – на ложечку, но меньше? Нет, мерещится, у других-то наверняка как раньше, а тут Хавроновна ошиблась, задумавшись о своем. И минтай вовсе не такой мерзкий на вкус, просто перемороженный, безвкусный. Ничего.

– Ты чего это?

От него пахнет морем.

– Ну, она ему сказала, что вроде как нам еду больше не станут возить, – говорит Крот.

Смеюсь. Как не станут, Крот ты Кротище, а что же мы будем есть? Ты хоть думай, а потом говори. Еда мерзкая, слов нет, но без нее же не оставят. Вон с утра хлеба сколько было.

Крот пожимает плечами, вытирает глаза – бесполезно вытирать, сколько пытался, но жест в себе не победил.

– Не хочешь – не верь, а я слышал. Хавроновна с Алевтиной разговаривали в комнате воспитателей.

– Что же – подслушивал?

– Ну а если и подслушивал, то что? Важное же услышал. И Ник знает.

Смотрю на Ника, на тонкое прозрачное лицо с редкими капельками веснушек – кисть стряхивали, попало. Нет, он не будет тухлую рыбу жрать, у него дома небось и красная икра в вазочке была, и заграничные шоколадные конфеты с орешками. Но вот ест, и маленькое волоконце мертвой рыбьей плоти заметно прилипло к его подбородку. Гадаю – скажет ли кто? – потому что нельзя такому лицу, такому мальчику иметь на себе что-то плохое, смешное, нелепое, что на самом себе не рассмотришь. Но никто не смотрит, а только я. Крот с его глазами-кружками и не разглядит ничего, особенно маленького, белого.

А я – кто? Я ему совсем никто – как скажу?

– Ник, – шепчу. – Ник.

Он поворачивается, смотрит удивленно, но не так – мол, кто это заговорил? Наверное, Юбка уже растрезвонил всем, какая я сучка. Да и остальные. Потому могу и самому Нику сказать – и плевать, что он заявился в санаторий в черных обтягивающих джинсах и белой футболке с лейблом, названия которого мы даже не смогли прочитать.

Кажется, по-испански написано.

– Да?

Он уже прожевал, а остальные к тарелкам потянулись – поднялся рыбный запах.

– У тебя на подбородке тут…

Показываю на себе, а он смахивает пальцами и царственно кивает – спасибо.

Ничего?

Ничего больше? Не смущается, а любой другой бы смутился.

Но он больше не разговаривает, доедает рыбу – до самого последнего кусочка, опавшего с разваренных костей.

После все животами немного мучились, потом привыкли. Наверное, только я единственная и не стала минтай пробовать. Бог его знает, что дальше получится, а только сейчас и от запаха мутит. Ник, а что Ник? Выискался, я под его дудку не собираюсь плясать.

– Ну и дура, – говорит Крот, – через день-два поумнеешь.

Но через день минтай пропадает, и вообще все пропадает.

Сидим за завтраком, а там каша на воде, Муха смеется, а ну как пост начался, а мы и не в курсе?

– Да-да, пост, – кивает Гошик. Ему бы только согласиться с кем-нибудь.

– Да нет, какой пост – лето. Пост всегда зимой, разве не помнишь?

Не думаю, что он помнит. Он интернатский же, какой пост? Там все по норме, не бывает другого. Мы с мамой тоже не соблюдали никогда, только делали на Пасху творог с застывшим растительным маслом, украшали изюмом и шоколадной стружкой. Иногда покупали в киоске маленькие куличи, но никогда не носили их в церковь, как будто думали, что купить достаточно. Нет, ничего не достаточно, а нужно было ходить, тогда бы увидела красивые, теплые цвета и иконы, женщин в платках. Сама бы надела платочек. Косыночку, папа раньше просил, чтобы мне повязали косыночку.

Потом ее сменили на взрослый платок, только папа ушел, и в церковь одни с мамой не стали ходить. Кажется, мама даже немного злилась на нее, на церковь. Что красиво было, что стояли во дворе над длинным столом и втыкали свечки в бумажки на куличах, чтобы воском не залить, зажигали от уже горящих, локтями не толкались, прилично себя вели, тихо. А потом выходил священник в золотой одежде, блестящей на солнце, и брызгал на все, стоящее на столе, святой водой, но не сильно, так, чтобы белая сахарная глазурь не растеклась. Тогда мама умела печь куличи в особой форме, доставшейся по подписке на какой-то журнал, а потом разучилась.

Вздыхаю, вспомнила, что все еще сижу над холодной кашей на воде.

Все сидят, кто-то ест, кто-то возмущается, пацаны придуриваются, Муха скалится, Ника нет.

– Что, не вышел твой принц?

Это Ленка толкает в бок, дразнит. Перед ней нетронутая тарелка. Тут по-новому смотрю на нее, на ее руки, а они тоньше моих, белее.

Какой еще принц? Почему – мой? Хочу поправить, спросить, но руки отвлекают, хочется больше о них говорить, не о себе. Вспомнила, как Ник за завтраком вдруг посмотрел на ее ключицы – еще до всего, до отвратительной выходки Юбки. Сама не знаю, почему подумала.

– Эй, ты сколько весишь?

– Я-то?

Она кокетливо собирает рубашку на талии с двух сторон, показывается, хотя никто интересный не смотрит, только я.

– Когда в последний раз взвешивали, так сорок два. Сейчас уже сорок, наверное.

– Ну и что дальше?

– А что? Я давно хотела сорок. А лучше – тридцать восемь, да, пожалуй. Такая жирная была в седьмом, не представляешь. Теперь-то хорошо. Жалко только, что шоколада не дают. Один кусочек съешь – и вроде как наелась, можно гулять до вечера. А так все время думаю про еду.

Психичка.

А как нужно выглядеть? Так и нужно.

На ней обычная рубашка, не топик, топик утром вроде как не носят, теперь даже Ленка сообразила.

– Ты кашу-то съешь хотя бы.

– Говорили же, что нельзя кашу.

– Это не перловка. Это рис или что-то такое, только желтое. От нее не умрешь.

– Ага, конечно.

– Лен, ну смотри, все едят, даже парни. И никто не боится попасть на войну и умереть. И потом, тебе бояться – девочке…

– Кто не боится?

Это не Лены, другой голос.

Ленка хихикает, отпускает рубашку, расправляет, чтобы заломов не осталось. Погладить негде, хотя в первый день она и спросила про утюг. Ох и смеялись, ты к школе не нагладилась, да? Но Леночка ходила аккуратная, красивая. Даже странно, что ее Муха до сих пор не позвал, а она поклялась, что нет, не звал, ни разу, а она не врушка вообще.

Она же красивая, самая красивая. Еще и взрослая. Длинные мелированные волосы, вот эти черные ресницы, разделенные тонкой иголочкой, – смотреть бы только на нее. Уже шутила о страшненькой подружке, но только страшной меня даже в школе не называли. Да и не подружки мы – соседки. Так, оказались. У меня пока только Крот друг тут, но не с пацаном же в столовке садиться, ржать будут. Но только Кроту пофиг, он и сам может подсесть.

– Кто не боится? – повторяет Ник.

Он высоко над нами, высоко светлой своей длинноволосой головой. На нем другие джинсы, синие. Футболка – белая, не мятая, а как будто бы он тоже с самого начала утюг спрашивал, но только ему нашла Алевтина, из дома принесла, когда еще ходила домой.

– Никто не боится. С чего ты взял?

– Ну не знаю. Может, вы боитесь поправиться? Так вроде вам не грозит.

Ленка хихикает, и кругом хихикают, а Ник некоторое время стоит над нами, потом уходит к своим.

А меня вдруг словно теплым одеялом накрыли, он сказал, что вам не грозит, не грозит вам, то есть не только Ленке, что дома целый день на кусочке шоколада держалась, но и мне. А разве можно меня с Ленкой сравнить, когда я не умею так выгибаться, чтобы ребра отчетливо видны были?

– Ладно, пойду тарелку отдам, все равно не буду, тебя ждать? – Ленка поднимается, поправляет волосы.

Киваю, всегда же друг друга ждем, что спрашивать?

Никогда не видела, чтобы она заплетала косички или хвостики, только распущенные, немного измочаленные на концах из-за обесцвечивания; думала, что так только у теток каких тридцатилетних бывает, а вот оно что. Это краска Palette, сама крашусь в ванной, красиво? Чтобы в парикмахерскую не ходить, а то там тетка орет больно.

– А ты в какую парикмахерскую ходила, не в ту, что напротив рынка? «Локон» или как-то так? Там еще длинный коридор?

– Да, да, в ту.

Помню ту тетку – первая над моими рыжими бровями посмеялась, потом уговаривала: ничего, вырастешь, захочешь – красить будешь. А я не хотела красить, хотела только, чтобы никто не смеялся.

Так ей и сказала.

А она раскраснелась вся и ответила, что если родители не научили, как разговаривать со старшими, то и нефиг в парикмахерскую ходить, болтайся дальше лахудрой. Но она не была никакой лахудрой – только аккуратное каре, немного отросли волосы, хотела подровнять, но ничего. Ходила так, а потом привыкла к отрастающим волосам.

Да, помню тетку.

Ленка возвращается странная, удивленная.

– Хавроновна сегодня не забирает тарелки у тех, кто не доел. Говорит, кругом марш, за стол. Доедай. Прикинь?

– Ну, лютует. Хотя чего ей?

Сама не хочу доедать – тем более что каша остыла.

Шум в дверях – входит, вбегает Алевтина. Я аж с ложкой возле рта застыла, она никогда не вбегала, никогда, только двигалась плавно, лениво; не из-за большого веса, как Хавроновна, а просто – берегла себя. Шутила – и от пожара не побежит, поплывет.

– Ребята, – говорит Алевтина, – а ну все замолчали, разом. Тарелки отставили, все потом. Чтобы я звона ложек не слышала!

Кто-то заворчал, не послушал.

Тогда она поднимает ближайшую пустую тарелку с потеками каши и с силой грохает об пол – только Хавроновна не бежит, не ругает ее, не причитает, что вот сейчас полы оттирать, а технички нет, сбежала она еще тогда. А когда – не знаю; наверное, в тот день, когда охранник перестал выпускать за территорию. И до сих пор гул в голове стоит, не стихнет. Надо будет Кроту рассказать, если он про порок сердца понимает, то неужели с такой ерундой не разберется? Вон он, Крот, через двоих – далеко. И не видит, все в тарелку смотрит. Может, догадается после еды подождать, не бежать стремглав из столовой?

Под пальцами Лены легонько пиликают клавиши «Нокии».

– Слушай, не дашь маме сообщение написать?

– Да я дам, – пожимает плечами, – но только смотри сама…

Не всерьез Алевтину поняли, зря. Тарелка-то громко бахнула, громче телефона.

Алевтина нависает над нами, выхватывает телефон из рук Ленки.

– Ты тупая, да? Не понимаешь?

Это Ленке, не мне, хотя у меня голос громче. Это из-за порока, вроде как жалеет, считает больной. С того раза ласково разговаривает.

– Это я сказала, Алевтина… Петровна, – вспоминаю отчество.

– Ну так что, что ты? – не меняет голоса, но на меня не смотрит. – Просила же помолчать! Телефона не жалко, значит?

И вдруг она разжимает пальцы, и «Нокиа» летит на пол, прямо на плитку, как до того тарелка. И хотя удар слабее, неслышный почти – все замирают, останавливаются. На Ленку жалко смотреть.

Ничего не будет телефону, шепчу, помнишь, как пацаны о гараж кидали, а он все равно работал потом? Это же «Нокиа», они самые надежные. Не реви только, нельзя сейчас.

У Алевтины сумасшедшие красноватые глаза.

Ленка дергает плечом.

Надо, чтобы молчали.

Чтобы вообще не произносили ни звука.

– А теперь я скажу, – рявкает Алевтина, – только давайте без криков, без истерик, все взрослые. Ну, нескольких десятилеток не считаю. Я думаю, вы поняли, для чего ваши родители отправили вас в санаторий «Алмаз».

Мы знаем, для чего, все просто.

Глаз – алмаз.

Наши глаза горят, точно алмазы.

Случайно срифмовала, сама не заметила, а ведь смешно.

– Они не хотели, чтобы вы оставались в Городе, потому что там стало слишком опасно. Мародеры появились, а еще стрельба… она же не утихает, стрельба. Но вот так оказалось, что у нас небольшая проблема – нам не смогли подвезти продукты, застрял грузовик. Это на неделю, на две, потом-то приедут обязательно. А сейчас придется ужаться, ну и в плане питания не быть очень-то разборчивыми… Да?

Хавроновна, из-за ее спины:

– Одуванчики есть будем, лепешки испечем. Мука осталась. Вы не бойтесь.

– Так что вы ешьте кашу, пожалуйста. Больше-то не сварить.

– Плохо, что из мужчин у нас только Лексеич.

Алевтина оборачивается к ней:

– Почему плохо?

– Да бог его знает. Страшно.

Одними губами прошептала, но я разобрала.

Лексеич – это сторож. Какой же он мужчина – низенький, слабенький, только я и боюсь такого, это он выстрелил.

– Поэтому за территорию не выходить, в окна особо не высовываться. Увижу – вообще двери запру, будете целыми днями по комнатам сидеть.

И в наступившей обрушившейся тишине мы услышали что-то далекое – какие-то хлопки, похожие на праздничный салют, вот только никакого праздника.

Взрослые переглянулись, ушли за свой стол.

Тут уж не выдерживаю, зову Крота – пофиг, пусть рядом садится.

– Это что было, Кротик? А?

– Где?

– Ну там, за Сухоной. Это что – взрывы?

Что-то громыхнуло снова: ближе, ближе. Потом остановилось.

– Д-да, кажется, что… – Крот бестолково огляделся, заерзал. – Да. Но это далеко. Не бойся.

За рекой – Город, за рекой – мама. И нам нельзя даже на берег спуститься, посмотреть, прищурившись, а что происходит там, куда не добраться, потому что мост давно взорвали. Красивый был мост, старый. Все хотели ремонтировать, потому как раскачивался страшно, и автобус по нему пускали только один, если переполненный ехал. А если полупустой – не смотрели. И я всегда думала на мосту, а что, если именно я лишняя в автобусе, и из-за меня сейчас мост треснет посередине, развалится, и полетим мы в реку, но неизменно оказывалась на другом берегу, в Городе. А там уже доходила пешком до нашей улицы Ленина, где десять лет жили с папой и мамой, и три года – только с мамой. Обидно, что из первых десяти мало что запомнилось, а только:

обои, сдираемые лентами, а под ними одна газета;

«чекушка», «чекушечка», кукушечка, ласковая моя;

ешь давай, а то сиськи так никогда и не вырастут;

ха, да ладно, что ты надулась, я ж любя;

скажи матери, что вернусь утром.

И на самом деле возвращался утром, пахнущий кислым. И все. Иногда только веселым был, хорошим. Приносил мороженое с шоколадной крошкой, спрашивал, вкусно ли. Мороженое часто успевало растаять, да еще папа не знал, какое хорошее, а какое – так себе, дешевое, и покупал любое, не делал различия, не смотрел пьяным на цены. Но всегда отвечала – вкусное, вкусное, пап, спасибо.

А потом что-то лежало комком в желудке, тревожило, не дарило радости.

– Не бойтесь, – повторяет Крот, – если на две недели, то это ничего. Всего лишь две недели.

– А может так быть, что не на две?

Замираю, и забытый вкус растаявшего мороженого возвращается на язык, и автобус раскачивается на мосту. От моста одни опоры остались, соединенные какими-то остатками железобетона, – автобус теперь не проедет точно, водитель плюнет и выйдет из кабины.

Крот не отвечает, относит пустую тарелку к «грязному» окошку.

А я совсем про Ленку забыла.

Не включается, шепчет она. Теперь совсем не включается.

Ленка показывает телефон – пустой, без палочек.

– Это Алевтина так шарахнула?

– Ну а кто? Включаю и выключаю, а он все равно… Правда, сети и до этого не было, я тебе сказать хотела. И у ребят тоже. Лучше бы не брали с собой.

Как же – лучше бы не брали. Тебе же понтоваться надо, без телефона – никак. А когда увидела двух девчонок с моделями поновее – сникла, расстроилась. Вот так иногда думаю о Ленке плохо, но она знает.

– Пойду в комнату занесу, пойдешь?

– Да мне-то зачем?

Ленка пожимает плечами, но я не говорю: мол, возвращайся, буду ждать на подоконнике. Потому что подоконник – это только наше с Кротом место, только ему могу сказать.

Он самый близорукий из нас, серьезно. Вот и сейчас снимает на секунду очки, чтобы потереть глаза кулаками, идем на подоконник, к окну на лестнице между первым и вторым этажами, где никого, кроме нас, потому что грязно, окурки валяются, но самим не покурить – живо до комнаты воспитателей дым дотянется, они выбегут – не обрадуешься. Сейчас, правда, только Алевтина осталась, и с ней что-то случилось.

Они тебя подкараулят, говорит Крот, когда мы забираемся на подоконник. Балкончики в наших комнатах не выходят на реку, а это грязное забытое окно – да. Мы смотрим: на Сухону в зарослях, ни одного домика, только какие-то деревянные строения с огромными щелями между досками (внутри наверняка грязь и ветер), на пологий берег, на дымы на другом берегу.

Есть ли дым над моей улицей Ленина?

Не знаю, не вижу.

– В каком смысле?

– Ну дурочка, что ли? Подкараулят. Пацаны шептались. Муха, Юбка, еще какие-то шестерки их.

– Подкараулят – и что сделают?

– Ты точно дура. Что можно с девкой сделать?

– Письки у них малы, – говорю храбро, а саму трясет от омерзения.

Потому что было, все было.

Один раз в школьном коридоре дорогу десятикласснику не уступила, Витьке Бритому. Он оскалился, подвинулся, издевательски-вежливо пропуская, а потом зашел со мной в женский туалет, а ведь не бывает такого, чтобы в женский туалет, это вовсе отмороженным надо быть. Но он зашел и достал. Он не стоял у него, совсем, – висел беловатым мешочком, но выглядел отвратительно, словно какая-то кожная болезнь, нарыв. И нужно было посмеяться, высмеять, хоть что-то сделать, но попятилась, вжалась в стенку – точно испугалась, что он заразит меня этим. И Витька приблизился, навис – опустив глаза, я заметила, как пустой беловатый мешочек дернулся, становясь красным, кровавым. И вот тогда испугалась – того, что хоть ты и долго смотришь на что-нибудь, смиряешься, почти привыкаешь, а тут раз – и оно меняется на глазах, становится хуже, агрессивнее, хочет тебя съесть, уничтожить. А ну как сейчас брызнет кровь, попадет на меня?

Почему ты не кричала, спросила потом мама, когда я прибежала после третьего урока, наплевав на все, с растрепанными волосами, оторванными пуговками на белой блузке, почему не орала так, чтобы весь коридор сбежался, все учителя, дети, работники столовой, техничка? Что же не кричала? В другое-то время у тебя голос звонкий, громкий, когда не нравится что-то, когда шмотку новую хочешь.

А тут что?

Но я не хотела, чтобы они прибежали, потому что в том, что я увидела его, уже буду сама виновата.

– Так я не очень боюсь, – говорю Кроту.

– Ага. Ну не боишься – хорошо, а я предупредил. Хочешь шоколадную конфету?

– Ого, откуда?

– Да в сумке нашел несколько, наверное, мать положила. Только подтаяли немного, она же не предупредила, а то я бы в холодильник…

– Пофиг, давай.

Он достает из кармана «Ласточку» – золотистый фантик, фиолетовый птичий силуэт, я сразу узнала: отец и такие приносил, по штучке, по две, наверное, на работе кто-то для ребенка давал, вроде как гостинец. И они долго лежали в хрустальной вазочке для сладостей, потому что я все ждала, чтобы мама съела вторую, но она почему-то никогда не брала.

Мам, ты что, сладкое не любишь?

Люблю, отчего же.

А почему конфету не съешь? Вкусная ведь.

Улыбалась искусственно-ласково, будто не мне даже, а папе.

Ешь, милая. И папе скажи, что очень вкусно было. Обязательно скажи.

И я говорила папе, а он щурился, на маму злился. Хотел, чтобы и она попробовала, чтобы ничего не понимала.

Не понимала, но чувствовала, что у мамы что-то плохое с «Ласточкой» связано, что-то, о чем никогда не скажет.

Но я догадалась – лет, наверное, в одиннадцать, когда папа уже ушел.

У «Ласточки» из кармана Крота прежний вкус – кремовый, нежный, с разгорающимся апельсином.

Но тогда не было ничего, ничего страшного не произошло: Витька Бритый постоял так немного, а потом вдруг надел штаны, сполоснул руки под краном и ушел. А я осталась стоять, вжавшись в стенку. И глупо, но странным показалось, что руки мыть стал, – ведь ничего же не трогал, только себя. Значит ли это, что и он себя считает нечистым, заразным?

Почему-то не думала, что и у Крота вся эта физиология, все белое, а потом кровавое. Может, потому, что он мой ровесник. Может, у него ничего такого нет, а только конфеты «Ласточка» в карманах и Брэдбери на тумбочке.

Все просила прочитать, уж больно понравился маленький рассказ «Каникулы», что нам по внеклассному задавали, но Крот засомневался, пойму ли. Да я, если хочешь знать!.. И стала вспоминать что-то сложное, хорошее, чтобы удивить, пыль в глаза пустить. Но отчего-то вспоминался только Толкин, а ведь он Кроту ничем особенным не покажется, скажет что-то вроде: ага, я читал давно, еще в первом классе, хорошая книжка, но сейчас я другое люблю. И назовет фамилию автора, которую я никогда не слышала.

– Вкусно, спасибо.

– Держи еще, – и он достает вторую «Ласточку», смятую еще больше, плоскую почти.

– У тебя что – их килограмм?

– Вроде последняя.

И нужно отказаться, вежливо будет отказаться, но рука сама тянется, губы благодарят.

И тут мы перестаем разговаривать, потому что снова что-то гремит над Городом, и даже немного стекло звенит, не по-настоящему, а немного вибрирует, на грани ощущения.

Ближе, ближе.

• •

Через два дня овсяного киселя на завтрак стала кружиться голова. И когда встаешь, кружится. И когда сидишь – мерзкое чувство, словно совсем-совсем не хочется вставать, а хочется только долго оставаться в кровати, не шевелиться. Ленка все еще красится, но реснички иголкой не разделяет, стала меньше думать о лице, о колечках.

– И вот хочется тебе красоткой ходить. Ведь ничего не будет, никакой дискотеки.

– Так я разве из-за нее?

Она в платье. В голубом платье, с рукавами-фонариками.

– Надо бы погладить, а то как из жопы…

– Делать тебе нечего.

Отмахивается, смотрит в зеркало – снова первая, мне никакого отражения не достается.

– Ладно, шевелись, опаздываем же. Орать будут.

– Теперь почему-то Алевтина одна…

– Ну тем более орать будет. Как она твой телефон грохнула…

Ленка вздыхает, вытирает пальцем красное с зубов.

На процедурах отчего-то не вижу Крота – ни в нашей группе нет, ни в другой, сосед его по палате молчит, пожимает плечами.

Смутный страх пощипывает сердце, хочется прижать ладонью, разгладить, успокоить. Ленке говорю – я скоро, смотри, чтобы не спалили, что меня нет. А куда… – она начинает, но меня нет. Бегу вниз, к подоконнику, наверное, он вышел посидеть, у него иногда бывает такое, когда не хочется никого видеть, но ведь я ни к кому не отношусь.

На подоконнике Крота нет, и вдруг снова резко кружится голова. Сажусь на подоконник, замечаю – стекло пошло трещинками. Ночью гремело сильнее, из-за этого. Мелкая стеклянная пыль лежит на полу.

Слышно, как кто-то кашляет.

И тогда снизу поднимаются они, все понимаю.

Первым идет Юбка, сразу же встает чуть дальше, к закрытой двери на второй этаж.

Кто-то остается внизу, но не очень далеко, чтобы смотреть.

Подходят Муха и Степка-Степашка.

Если Степашка злился, его глаза красным наливались, мог броситься, начать душить. Ему бы в ПНИ, не сюда. Но вот стоит, и он лучше меня, выше – рядом с Мухой, за левым плечом, а я под взглядами.

– Так это что, – Муха смотрит в окно, на трещину, – здесь, что ли?

– Что – здесь? – отвечаю неприязненно.

– Во-первых, встань, когда с тобой разговаривают.

– Вот еще. Ты что, училка?

– Вставай. Сдерни ее. – Муха кивает Степашке, и я спрыгиваю, уворачиваясь от него.

– А во-вторых, это здесь, да? Здесь ты со своим хахалем встречаешься?

– Ни с кем я не встречаюсь.

(А у самой в голове, где же Крот? Почему не пришел на процедуры? И почему я решила сюда спуститься именно теперь, хотя прежде никогда одна не ходила, все его ждала?)

– Да? А с этим?

Он складывает пальцы колечками, подносит к глазам:

– Этим, как его?

– Мы просто друзья.

– Ага, – переглядывается с дружками, – я решил так: ты меня порадуешь, а я не отдам тебя Юбке. Потому что ты его очень уж рассердила в столовке.

Закричать?

Так я никогда не кричала, даже тогда.

Мама опять спросит почему. Ну потому, мамочка, они подлые, мерзкие, и самой противно становится, если кричишь перед ними, боишься. Лучше уж пережить, все стерпеть.

– Ну что, согласна?

– Иди на хуй, придурок озабоченный.

– Что ж она – ругаться? Степа, а ну, покажи, как надо хорошим девочкам со мной разговаривать.

Я не хорошая девочка.

Степашка подходит, хватает за руки, прижимает всем своим весом к стене.

Потом, когда Муха отходит, все мучительно-черно перед глазами, кровь течет из прокушенной нижней губы.

– Ну что, – говорит Муха, отдышавшись, – поняла теперь, кто тут сука?

Нет.

Бормочу так себе, тихонечко, под нос – что же ты не кричала? – нет, не поняла.

– Кажется, ей хватит. – Юбка говорит неуверенно, нервно, а когда я смотрю, глаза отводит.

Муха дает ему леща.

– Я тебя не спрашивал. Твое дело на стреме стоять.

Я отлипаю от стены, вытираю ладонью его слюну с шеи.

– Надо линять. Линять надо, Муха. Вдруг что-то будет. – Юбка оглядывается по сторонам.

– Ничего не будет, уродик, ничего, слышишь, блин? У нее это не в первый раз, так что ничего.

– Но тебе же шестнадцать…

– Захлопнись.

Он в последний раз смотрит на меня, оценивает, скажу ли я, способна ли еще говорить?

– Ладно, валим.

И он оглядывается еще несколько раз, а мальчики и вовсе не смотрят. Все?

Все.

Все закончилось.

Стираю капельки крови, выступившие из ранок на ладонях, – так сжимала кулаки, а больно только теперь сделалось.

Больше нигде не больно.

Отмахивалась, дралась?

Да, пока за руки не схватили.

Но только не кричала. Застегиваю джинсы, поднимаюсь на три ступеньки, останавливаю себя, сейчас если выйду в коридор, кого встречу? Никого нет, они на процедурах.

Но когда выхожу, оказывается, что все закончилось, они ходят, болтают, сидят на диване в холле, а по телевизору показывают что-то без перевода, может быть, я просто сейчас никакого языка не понимаю, но нет, они нашли какой-то иностранный канал, сидят, радуются, а мне нужно кому-то рассказать, крикнуть:

А ВЫ ЗНАЕТЕ ЧТО СЕЙЧАС СО МНОЙ СЛУЧИЛОСЬ –

нет ничего вы не знаете и если крикну не обернетесь даже не обратите внимание на расхристанный вид спутанные волосы а еще что-то на щеке болит хотя не били нет Муха не бил пальцем не тронул чтобы потом ничего лишнего не сказала так что это получается – я самахотеласамахотеласама, а я ничего не хотела, только посидеть на подоконнике и дождаться Крота

Не хотела, чтобы сдергивали с подоконника, вообще не хотела, чтобы держали за руки.

В коридоре нет ребят, с которыми дружу, только идет Ник – один, он всегда без компании ходит, но когда нужно, вокруг собираются, но он скользит взглядом, удивленно, насмешливо, потому что я некрасивая иду, растрепанная, а на руке набухает кровоподтек, но ведь не видно же со стороны, что Степашка сжал слишком сильно.

Выпрямилась под взглядом, посмотрела в сторону.

Пусть думает, что я просто бегала, прикалывалась. Или упала, хотя смешного ничего.

И, только разминувшись с ним, почувствовала, что Ник в какую-то секунду улыбаться перестал – заметил? – и хотел что-то спросить, но я уже не смотрела, так и разошлись. Вдруг мучительно захотелось, чтобы он остановился, спросил, все ли в порядке, потому что он из тех, кто знает про мой порок сердца, и вообще Ленка, кажется, думает, что он все умеет и знает, надеется на него. Так как же может не остановиться? А вот так. Никто тебя не пожалеет, потому что сама не кричала.

Толкаю дверь в нашу палату – Ленки нет, и хорошо, а то бы начались вопросы, крики – а расскажи Алевтине, а хочешь, я расскажу? – но рассказывать не хочу, а только помыться и расчесать волосы. Только в душевые идти снова через весь коридор, может, стоит дождаться, когда все на обед пойдут? Не хочу видеть никого.

Ложусь на кровать, расстегиваю блузку, чтобы не давило. Запястье набухает кровью.

Кто-то стучит в дверь, тихо и неуверенно. Не Ник, точно.

Ну, кто там еще?

Все же на обеде. Должны быть.

Дверь открывается, а на пороге Крот – без очков, запыхавшийся, темная челка глаза закрыла.

– Кнопка, ты… – начинает неуверенно, останавливается. Достает очки из кармана, надевает.

И хотя плохо – улыбаюсь, он как я, точно как я. Только я давно такая была.

Я застегиваю блузку, приподнимаюсь на локтях.

– Заходи и дверь закрывай.

– Кнопка! Что случилось? Что с руками? А ко мне подошли ребята, сказали – ты на улицу вышла и споткнулась, лодыжку растянула, нужно помочь, а ты вот, вот, ты в порядке… в порядке?

– Какие ребята?

– Ну этот, – он морщится, – странный который. Степа?

– Степашка.

– Ну да.

– И ты ему поверил?

Крот садится на край кровати, трогает мое колено.

– Вроде как с ногами у тебя порядок. Ну что, что?

– Я тебя искала, – говорю, глядя в потолок.

– Когда?

– Когда вниз пошла, на наш подоконник. Увидела, что тебя нет на процедурах, подумала – там. Ну, покурить решил, что ли.

– Да я сейчас особо не курю, ты же знаешь. Осталось что-то в нычке, конечно, но кто знает, когда мы отсюда выберемся и получится ли в палатку сбегать, скажем…

– И тебя не было на подоконнике.

– Да. Кнопка, я же только что объяснил, ко мне Степашка еще до процедур подошел, я только и забежал в комнату, чтобы ветровку накинуть.

– На хрен тебе ветровка, тепло ведь… А сам Степашка где в тот момент был?

– Не знаю. Разминулись, наверное. Но он, знаешь, реально пипец какой странный, я даже подумал, что, ну, вдруг он с тобой кого-то перепутал, потому что лица и имена не очень-то запоминает, даже странно, что твое вспомнил, правильно сказал…

– Он по имени назвал? Не Кнопкой?

– Да. Я даже сначала не понял.

Алевтина растрепала всем. Это Алевтина, больше некому. Болтает про порок сердца, про имя. Трепло, воспитательница называется.

Не стала ничего говорить дальше, а Крот вдруг взял и схватил за запястье, поднес к глазам, чтобы рассмотреть кровоподтек, – и тогда я расплакалась и все ему рассказала. Он молчал, только за руку держал.

• •

Ленка бежит с обеда, резко открывает дверь, прыгает на свою кровать, кажется, только несколько секунд спустя замечает нас. Смущается, садится, юбку поправляет, бормочет – ой, не знала, простите, не видела, что вы тут, но, если говорить откровенно, тебя тут, Кротик, и не должно быть, потому что тут вообще-то девочки живут и кто знает, в каком виде ходят…

– Заткнись, – бросает Крот, и только тут Ленка замечает, замирает.

– Только не ори.

– Бог ты мой, Кнопка…

– Не ори, просила же.

Ленка зачем-то подходит к шкафу, долго роется, отбрасывает шмотки, кидает на пол мыло – дурочка, зачем-то все вместе хранит в шкафу, одежду и всякие лосьоны, гели для душа, поэтому ее топики все время пахнут какой-то дрянью, смешивающейся с приторными цветочными духами.

– Вот. – Ленка держит в руках розовую рубашку с длинным рукавом.

– Это что еще?

– Надень, у тебя на блузке кровь.

Старается не смотреть на меня, но это ее единственная вещь с длинным рукавом, и она стоит, протягивает.

Расстегиваюсь при Кроте, он глаза отводит, точно не видел ни разу девчонки. Не глядя на блузку, засовываю в тумбочку комком, потом постираю. Или не постираю, выброшу, чтобы не вспоминать. Но тогда джинсы тоже нужно, им досталось, но они любимые, синие, хорошие.

– Надо сказать Алевтине, Кнопка. Серьезно, надо. Это уже не шуточки.

– Я не хочу никому говорить.

– И не говори. Я скажу. Ты вообще больна, тебе, может, врач нужен.

– Здорова, – спускаю ноги с кровати, переодеваюсь. Рубашка Ленки неприятно тесная в груди – господи, и зачем же быть такой худой?

– Теперь все худыми станем.

Ленка не злится, терпит меня.

– Кстати, а что было на обед?

– Не знаю, какая-то морковь.

– Морковь?

– Ну да. И макароны.

И только тут я почувствовала резь в желудке, и так захотелось морковки с макаронами.

– Может, там еще осталось? – говорю с надеждой, Ленка плечами пожимает, думает – и как я сейчас о еде думать могу.

– Я сейчас принесу. – Крот поднимается, бросает на меня странный взгляд. – Там наверняка твоя порция где-нибудь стоит, подожди. Они обычно ждут, не убирают сразу.

– Так не дают же выносить из столовой, ты чего, – говорю, но Крот не слушает, исчезает за дверью, неслышно прикрывает.

Ленка смотрит внимательно, слизывает с губ блеск – и когда только успела накраситься, если с обеда шла? – оглядывает, да и мне непривычно в розовой хлопковой рубашке с синтетической нитью, в которой словно бы слишком большая грудь, вот Крот и смотрел.

И он тоже.

Хотя придумал себе дело, за моей порцией пошел, но на самом-то деле тоже смотрел на грудь.

– Скажи, что ты это только что придумала, – просит Ленка.

– Ага. И блузку сама себе ногтями разодрала.

– Я видела. – Она отворачивается. – Слушай, я не думаю, что Кротик что-нибудь в столовке найдет. Надеюсь, он сообразит хотя бы спереть хлеб.

– Его теперь вообще-то по кусочкам выдают, не оставляют так просто.

– И правильно делают. Вечно малышня баловалась, теперь не будут.

– Нам, наверное, скоро придется в Город идти.

– Это зачем?

– Ну зачем… – Ленка мнется, – что уже скоро и макарон не останется, говорит Алевтина, жрать-то что будем? Вот сама увидишь.

– А в Городе где возьмем? Магазины же закрыты или…

– Постучимся, попросим. Что же, неужели не дадут?

Крот приносит одну только морковь – тоненько наструганную соломкой, с капелькой подсолнечного масла сверху.

– Больше нет ничего, – выдыхает, ставит тарелку на тумбочку, – хлеба не допросился. Наешься этим? А завтра… ну, завтра-то все будет.

И я смотрю на меленькую морковь, которая уже пустила сок, или это просто с маслом переборщили, и почему-то от этого неприятно внутри.

Потом у меня пошла кровь.

• •

Это просто эти пришли, эти должны были начаться давно, потому что у Ленки, например, идут с двенадцати лет – она сама рассказала, чуть ли не в первый день, хотя я бы постеснялась о таком. А у меня все не было и не было – мама утешала: маленькая, худенькая, как мальчик, откуда, у такой и в шестнадцать впервые пойти могут, ничего страшного, можно даже к врачу не ходить, смысл жаловаться, когда это нормально? Но все-таки я не думала, что именно сейчас – в санатории, когда не спрячешься, ничего не сделаешь. Прокладку у Ленки взяла, но к вечеру кровь кончилась.

Не знаю, правильно это или нет. В любом случае Ленка бы заметила, возьми я больше одной прокладки, так что хорошо.

Что было?

Ничего не было, показалось, хотя так хотела, чтобы эти пришли.

Крот потом приносит и хлеба – маленький кусочек, засохший немного, явно не из столовки.

– Это вчерашний. Ешь.

– Да он какой-то… Где ты его взял?

– Перестань. Ты пойдешь на ужин? – Ленка все со мной сидела, никак не могла отойти.

– Нет.

– Опять останешься голодной.

– И хорошо. Буду такой же худой, как ты.

– Ты и так почти как я.

– Да ладно, – распрямляю плечи, отчего ее рубашка сильно натягивается, – а вот это – видела? Сиськи-то откуда бы иначе взялись, по-твоему?

– Ну ладно тебе, не в том дело. А в том, что – ну, ты из-за ребят не хочешь идти в столовку?

– Да. А ты бы хотела на моем месте?

– Хрен знает. Я бы орала.

– Ах, ты бы орала?

– Извини. То есть я не думаю, что ты не орала…

– Пошла на хуй.

Пошла на хуй, идиотка.

Вскакиваю и, как была, в рубашке и расстегнутых джинсах, вылетаю из палаты. Из комнаты. Оставляю Ленку, сразу замолчавшую, за собой, за дверью.

А почему бы не пойти на ужин? Ну правда. Войду и скажу.

Чего мне.

В коридоре уже никого, все собрались, из окон свет особый, прозрачный, теплый, и слышен голос Алевтины. Я захожу в столовую, но тарелки стоят не перед всеми.

И все замолкают.

То есть кажется, что замолкли и посмотрели на меня, мол, глядите, она идет, она идет и не стесняется, она сейчас будет есть, хотя у нее идет кровь – они не могут знать про мою кровь, а только думаю – как бы смотреть не в пол, а храбро, на них, прямо перед собой. Мол, глядите – она не боится вас, мрази.

– Привет, – Алевтина зачем-то поднимается, уступает место.

Алевтина уступает место – что-то случилось, что-то страшное, непоправимое. Так ей-то всегда пофиг было.

И тут я понимаю – все они знают, уже знают.

Лицо Ника. Светлые волосы, падающие на лоб.

Мухи нет, а Степашка сидит, он совсем спокойный. Может, он и забыл меня уже – единственный.

Юбка смотрит вниз, ему не хочется, чтобы продолжалось.

Крота нет, но зачем-то жду, сажусь на место Алевтины – она поднимает руку, словно бы хочет погладить по голове, но потом рука опускается, не решившись.

Может, она к грязной не хочет прикасаться.

Может, она не знает, что я сразу же после, дождавшись, когда ребята уйдут на обед, пошла в душевую и долго-долго стояла под очень горячей водой, после которой кожа горит до сих пор.

Скоро приходит Муха, он обычный – садится не к Степашке, а к девочкам. Они чуть напрягаются, нервно смеются, но он не замечает.

А потом понимаю, почему все так ждали Крота, – он заходит в столовую странным, оглядывается, выхватывает взглядом Муху, сильно щурится – на нем очки, но он их приподнимает на лоб, словно бы хочет увидеть Муху в настоящем мире, не в своем, близоруком.

Может быть, он не хотел смотреть на плакат

БЕРЕГИТЕ КАК ЗЕНИЦУ,

потому что, кажется, единственный из нас знал, что такое зеница. Нужно будет спросить.

Спрашивали – знала ли, что он собирается делать?

Знала ли, что он принес в санаторий складной нож с красивыми узорами из окрашенной эпоксидной смолы в рукоятке?

Нет, не знала.

Знала ли, что его отец, отец Крота, когда-то давно принес этот ножик из колонии, где такую рукоятку сделали и ему нож подарили?

Нет, не знала.

Знала ли, что обычно вещи детей досматривают, но только в связи со сложившейся ситуацией они отступили от этого правила, до сих пор соблюдавшегося неукоснительно?

Нет, не знала.

Это потом я буду говорить. Мало говорить, больше молчать, смотреть в стену.

Крот прыгает: никогда не думала, что он умеет прыгать, он же неспортивный, худосочный такой.

Никто не виснет на нем, не хватает за руки – он будто перепрыгивает нас, становится быстрее.

Он бьет ножом Муху. Не вижу куда. Муха вскидывает руки и кричит – тоненько, не своим голосом. Крот вначале отпускает нож, а потом словно хочет вогнать глубже в тело, но тут Муха просыпается – выставляет руки вперед, размахивает беспорядочно, тогда и остальные начинают шевелиться, кричать.

Белка визжит.

Сивая визжит.

(Их голоса различаю недолго, а потом все глухо становится, беззвучно – мама всегда говорила, что при сильной близорукости у человека должны хорошо работать другие органы чувств, но у меня не работали.)

– Эй, лови его! – кто-то вскрикивает негромко, но никто не ловит.

Алевтина стоит в ужасе, ее руки вдоль тела опущены – пусто, безвольно. Она тоже не ловит.

В это время Крот на удивление быстро – а на зарядке всегда тормозил, мы даже смеялись, – разворачивается и бежит к выходу.

Знала ли, что он побежит к реке?

Река называется Сухона, неужели не знаете? Су-хо-на. Смеялись: будто бы она на самом деле сухая, пересохшая, а нам только кажется широкой, полноводной. И мерещатся «Метеоры» и большие баржи, везущие в Город продовольствие и боеприпасы. Впрочем, нет, – на «Метеорах» могут быть только люди, меня в детстве катали на таком, они слишком легкие, чтобы перевозить что-то серьезное. Папа сказал – будут все пятерки за четверть, поедем. Мы поехали. После «Метеора» папа собрал вещи и больше никогда не возвращался в нашу квартиру, которая на самом деле и его, но только он не попросил доли, не сказал, что нужно на две комнаты разменяться. Поэтому Крот говорил, что он ужас как благородно поступил, потому что его папаша через суд заставил разменять их хорошую «двушку» в старом фонде на две однокомнатные, так вот в той, которая им с матерью досталась, вечно черная плесень на стенах росла, даже когда соскребешь, она все равно проступает под штукатуркой, сначала еле заметно, смутным сероватым проблеском, а потом все яснее и ярче; а вода в трубах почти не доходила до девятого этажа, так только, капала слабеньким-слабеньким напором.

Знала ли, что он побежит к реке?

Знала.

А куда еще ему –

нам.

Поэтому пошла следом потом, едва только все разошлись, а охающего, стонущего Муху оттащили в медпункт. Не знали только, на месте ли фельдшер и поможет ли он тут, но никто не хотел, чтобы помог.

А может, это только я не хотела.

• •

Крот сидит на заросшем травой берегу, опустив ноги в воду. Вода наверняка холодная, хотя не знаю – не трогала в этом году, как-то не до того было. Сажусь рядом, не боясь испачкать джинсы травой, – разве только думаю о рубашке Ленки, все-таки ничего она такого не сделала, чтобы испачкать просто так, тем более что нам негде стирать, кроме как в душевых руками. Глупо, конечно, но у меня закончилось туалетное мыло. У Ленки попрошу – вон сколько всего вывалилось, когда в шкафчике для меня рубашку искала. Как-то стала на нее надеяться много, думать о ней.

И все из-за рубашки, хотя не оставляет мысль о том, что не только Алевтина мое настоящее имя знает, но и она.

Вдруг это важно.

И только когда села, снова почувствовала, как кружится голова, не хочет успокаиваться.

Ступни Крота кажутся неправдоподобно длинными и узкими в воде.

Отчего-то думала, что на его футболке будут замытые пятна крови или просто пятна крови, потому что у него, кажется, не было возможности подойти к раковине, но ведь – здесь вода, столько воды, хватит, чтобы любую кровь оттереть. Но только нет ничего – он чистый, обычный, будто и не было ничего, будто мы встретились на подоконнике, чтобы разорить его заначку; будто мы опять разворачиваем растаявшие на жаре конфеты.

– Ты не взял сигареты?

– Нет, торопился.

– Сюда? Зачем?

– Не сюда. Просто не мог больше оставаться там.

– Понятно. А из окон не увидят?

– Нет. Сюда мало какие окна выходят, да и деревья… Разуйся тоже.

Я снимаю балетки, опускаю стертые вчера ноги в воду. Она прохладная, щекотливая, на дне песок и что-то мягкое, склизкое.

– Это просто ил, не бойся. Купаться тут я бы не стал.

– А мы с мамой раньше ходили.

– Наверное, все-таки на пляж, а не сюда. Здесь уже водозабор скоро – нельзя купаться, совсем. Убьют.

– Да прям.

– Да.

– Слушай, я только сейчас сообразила, а как нас вообще выпустили за территорию? Алексеич же раньше никого не пускал, даже стрелял в воздух…

– Вообще Алексеич давно ушел. Как и врач, и медсестры.

– И Хавроновна ушла? Что-то уже второй день только Алевтину видно.

– Хавроновна? Нет, она осталась. А ты разве не знаешь?

– Не знаю – чего?

– Она повесилась, когда увидела, что на складе никакой еды больше нет.

– Ты гонишь.

– Нет. А ты думаешь, чего Алевтина с нами в столовке теперь заседает? Чего она вскочила, когда ты зашла?

– Ну и чего она вскочила?

– Ну, она переживает за твое сердце. За порок. Ну, типа, она думала, что, если ты узнаешь про Хавроновну, испугаешься, а это как-то на сердце повлияет. Хрен его знает.

– С чего она взяла, что у меня что-то с сердцем? И ко мне тогда подходила, на процедурах, помнишь? Я еще тебя про порок сердца спрашивала, а соврала, будто бы про Малыша…

– Не знаю. Но знаешь, на твоей карточке ведь нет наклейки, ну, той, которая означает…

– Да. Но ты точно знаешь про Хавроновну?

– Точно. Я видел, как ее выносили. Они старались, конечно, чтобы никто не увидел, но я от курилки по лестнице вниз спускался, хотел сиги перепрятать, а тут голоса, шепот. Ну и увидел.

Я отвернулась, поболтала ногами в воде – заледенели, перестала чувствовать песок и ил. А Крот что – ничего не чувствует? Давно ведь так сидит, еще до того, как я подошла.

– Да ладно, не мучайся, – говорит Крот, – я просто думал, что будет приятно.

Я вытащила ноги, вытерла об траву.

– Сейчас высохнут – и обуешься.

Улыбаюсь.

– Чего?

– Мама так говорила, ну, после того, как на пляж сходим. Высохнут – и обуешься. Но вообще-то я не хотела, любила босиком по асфальту ходить. Жалко только, что там уже стекло битое набросано, всякая дрянь, поэтому приходилось все же обуваться.

– Ну тут никакого стекла нет. Потому как очистные, отсюда в Город вода идет.

– А ничего, что мы сидим?

– Ничего.

Молчу, смотрю на тот берег – в последнее время затихло, пожары закончились, дымы развеялись. Но странно только, что уже два дня никто не появляется – ни купаться, ни вообще. Раньше-то все время маленькие фигурки возникали, а если прищуриться, то и разглядеть было можно – взрослый или ребенок, в ярком или в темном. И я думала, что, когда мама приедет сюда за мной, мы поедем в Город гулять по тому берегу и наконец-то увидим, как выглядит санаторий издалека.

Красиво или нет?

Правда ли, что у здания санатория удивительная, ярко-голубая крыша? Я могла бы обернуться с полдороги, но думала только о реке, хотела найти Крота.

– Крот… Ты что, хотел его убить?

Он улыбается, тоже садится удобнее, ставит посиневшие, не чувствующие ноги на траву, капли растекаются.

– Ты что, разве можно так, – не выдерживаю, – у тебя будет воспаление легких.

– Да ну, каких еще легких – летом? Бред.

– Так что ты хотел?

Над тем берегом зажигается облако. Что-то взрывается, вспыхивает.

Это стало ближе. Оно идет к нам. Что будет, если они переплывут реку?

– Не бойся. Они еще далеко. – Он улыбается.

– Они придут?

– Нет. К нам никто не придет, зачем им идиотский санаторий?

– Слушай, ты же умный, ты все про порок сердца знаешь, скажи – кто они? Это то же, что и Акулина?

– Откуда я знаю, их же никто не видел. Ну и я. Или думаешь, что мне нарочно являлись? Акулина… нет, я думаю, она другая. Она вреда никому не сделает, так только, пугает.

Подыгрывает, хотя сам не верит в Акулину. Вот и показалась дурочкой перед ним, но Крот, слава богу, вспоминает первый вопрос.

– Да, хотел его убить. Но не вышло.

– Почти вышло.

– Да ладно. Ничего не будет. Поваляется и встанет.

– Не знаю… Там много крови было, и его тащили…

Ежусь от холода, обхватываю себя руками. Солнце упало быстро, потерялось где-то на том берегу.

– Ладно, пошли отсюда, а то в самом деле простудимся.

Крот встает, обувается.

– Пойду сдаваться, – улыбается легко, спокойно.

– Кому?

– Да хоть бы и Алевтине. Хотя не знаю. Может быть…

– Что?

– Ничего, посмотрим.

– Крот… Ты в сердце хотел его ударить? Да? В сердце?

– Не знаю. Я не знаю, как целиться в сердце, это же нужно понимать, медицину знать, анатомию. В следующий раз выучу. Но даже и сейчас знаю, что не попал.

• •

Ник встречает нас в холле, с ним – Сивая и отчего-то Юбка, мрачные. Ник обычный.

– Хорошо, что вернулись, а то я уже собирался ребят за вами отправить, – говорит Ник. Стоит напротив нас и не то что не пускает, но и как-то мимо пройти не получается. Почему-то только сейчас замечаю, какой он высокий.

Крот останавливается, глаза не прячет. Джинсы его мокрые до колен – наверное, подвернул только потом, когда я подошла, а до того так сидел, хоть и глупо. Крот головы не опустил, зато я – вот же, на подошвах какие-то растоптанные белые цветы, а я это ненавижу, ненавижу: топтать пауков, спящих бабочек или цветы, похожие на бабочек.

С мамой на даче только цветы и сажали, ничего обычного, съедобного. Из-за этого вечно соседи косились, думали – богатенькие, раз все в ларьке покупают, и картошку, и лук. Но мама не могла работать на земле, с землей – в детстве сильно распорола руку о металлическую ржавую проволоку, потом пугали столбняком, болью. Ничего не произошло, но с тех пор боялась случайных ранок, царапин, ходила с пачкой антисептических салфеток в сумочке. Мне не передалось, я и после улицы руки не всегда мою.

– Послушай, Крот, у тебя еще есть какое-нибудь оружие? – спрашивает Ник. На нем чья-то белая рубашка, очевидно, какого-то взрослого чувака, но Ник закатал рукава и надел на футболку. По вороту все равно заметно.

– Оружие?..

– Да. Ножик я подобрал.

– Вернешь?

Ник посмотрел прямо, легко покачал головой.

– Почему?

– Может быть, потом.

– Это бати нож.

– Понимаю. Извини. Так что, есть еще какое-нибудь оружие?

– А с какого ты спрашиваешь? Почему вообще… – Крот оглядывается, точно только сейчас заметив, что Сивая и Юбка стоят странно торжественно и неподвижно. – С хрена ли ты тут стал командовать? Есть оружие, нет… Ты что, мент?

– Нет. Нам сейчас сюда милицию не вызвать никак, поэтому будем сами.

– Что – сами?

– Решать такие дела.

– Ник, – вмешиваюсь, делаю шаг вперед, – он что, умер?

– Тебе придется пойти с нами, – Ник не обращает внимания на меня, протягивает руку Кроту, – мы тут сделали тюрьму.

– Да в тюрьму нельзя… – стонет Крот, крутит головой, – дурья твоя башка… В тюрьму нельзя без следствия, без суда… Можно только в СИЗО, да и то ненадолго…

– Называй как хочешь. Мы должны тебя изолировать, чтобы больше ничего такого не случилось. И потом, у нас тут будет своя тюрьма, не такая.

– А какая?

– В мужской душевой теперь будет. Пойдем?

И он смотрит на Крота – красивый на некрасивого, и мне противно от себя потому, что до сих пор нравится красивый – теперь могу себе признаться. Ну и когда это началось, спросит потом Ленка, а мне нужно было ответить – заткнись, какое твое дело, тебя вообще не касается; а я сдуру начала объяснять, рассказывать. Подружки ведь. Конечно. Крот кивает, а перед входом в мужскую душевую они его просят снять шнурки и ремень. И тогда я решаюсь:

– Ник, он защищал… он защищал меня. Он не виноват.

– Я ничего и не говорю, разберемся. – Ник пожимает плечами, смотрит на меня тепло, мягко.

На дверь навешивают огромный замок, уж не знаю, где нашли – Ник несколько раз пробует закрыть, вытирает пальцы, наматывает на руку футболку, чтобы ключ не выскальзывал.

– Вот так решил, да?

– Да. Потом поймешь.

– Но я ничего не хочу видеть, хочу сидеть на берегу, чтобы ноги леденели, не давали возвращаться.

– А меня ты не хочешь туда упечь?

– Тебя? Зачем?

– Не знаю. Может быть, думаешь, что я тоже виновата.

– Мы потом об этом поговорим.

И тут впервые за все время Ник отводит глаза, и уже Сивая заканчивает – ладно, хорош, Кнопка. Все знают, что ты сама напросилась.

• •

Под тюрьму заняли мальчишечью душевую, а я и забыла, что теперь нужно смотреть, чьи вещи в раздевалке лежат, и если кеды кого-то из пацанов, то уходить, быстро. Потом мы придумаем особую табличку, которую обязательно нужно было класть под дверь, но тем вечером я увидела Ника. Можно было понять, что это его рубашка, конечно, но только так непредставимо само появление парня в нашей душевой, что я, наверное, даже не сразу поверила. Рубашка и рубашка. Так, в конце концов, непонятно, когда она на крючке висит.

Душевая – это две перегородки между стенами, всего получается три кабинки, без шторок, без ничего. Лучшей считается левая, последняя от входа – там тебя никто голой из раздевалки не увидит, да и сквозняк не так чувствуется. Но Ник отчего-то стоял в правой, сразу – может быть, не подумал, что кто-то еще придет так поздно.

(На маминых маленьких часиках, что она дала мне с собой в санаторий, половина двенадцатого, но думаю, что они остановились, потому что в половине двенадцатого я еще раскладывала на кровати то, что нужно взять с собой в душ, – чистые трусы, мочалку, обмылок, одноразовый синий станок.)

У него длинное тонкое тело, на спине – пена. Из-за шума воды он не слышит, что я зашла, поэтому несколько секунд просто разглядываю чужое, незнакомое, настолько непохожее на мое – или даже на тело Мухи, о котором сейчас и думать мерзко.

Вдруг вода останавливается, Ник поворачивается ко мне.

Смотрит.

С его волос стекает вода.

Его член мягкий, небольшой, лежит на бедре, волос немного, но почти сразу отвожу глаза, поняв, что происходит.

Я вошла в душевую и смотрю на голого Ника.

И он смотрит на меня.

Я сама голая.

Вижу его соски, потемневшие от воды волосы. Его веснушки.

И, пробормотав «прости», я бегу вначале в раздевалку, торопливо и неаккуратно одеваюсь и выскакиваю в коридор, чтобы только там вдохнуть, выдохнуть, раскраснеться. Хорошо еще, что не видел никто, а вот как Нику теперь на глаза показаться?

Черт.

Это как же?

Это как же я могла?

Идиотка, идиотка, ведь могла же смотреть, нужно было посмотреть – ведь одежда, все, все говорило. А если он подумает – даже представлять не хочется, что может подумать. Что нарочно, не знаю. Что хотела посмотреть.

Почему-то вспоминаю его темные, другие совсем, волосы там, внизу, – и делается неловко, странно-больно внутри.

Бежать, бежать. Только бы не столкнуться – ни в коридоре, никогда. И только уже поднявшись к нам на этаж, я вспоминаю, что Крот тоже был в том подвале, правда, в другом конце коридора, – и у него только вода там, ничего больше. А я пошла, мыло взяла, на Ника смотрела. Мерзкая.

Мерзкая.

Да еще Ленка лежит под одеялом, в потолок смотрит, не разговаривает.

Хватит, ну хватит, пожалуйста. Ведь ничего не случилось страшного, ты была сама виновата. Хватит. Повернись. Она поворачивается, вижу лицо – все белое в цинковой мази от прыщей.

– Ты похожа на зомби.

– Ну спасибо.

– Нет, я серьезно. Может, прекратишь уже? Один хрен эта мазь не помогает.

– Да нет, раньше хуже было. Я иногда даже в школу не ходила, когда их слишком много вылезало. Еще и болючие, пипец.

Она расчесывает щеку, морщится от выступившего кровавого пятнышка.

– Ну что ты делаешь, а? Только хуже.

– Да по фигу, все равно с утра смывать. Слушай…

– Ладно, – сажусь на кровати, поворачиваюсь в ее сторону, – ты мне скажи, какого хрена тут произошло? Ну, пока меня не было, я же долго… Ну, как Муха? Жив? Его увезли куда-то? Правда, что Хавроновна… правда ли, что о ней говорят? Это, получается, произошло, когда мне… когда меня… И почему Ник ведет себя так, как будто его избрали президентом? Почему с ним ходит Юбка и эта стремная, как там ее?

Ленка все механически ковыряет кожу, смотреть страшно. Утром все замажет тональником, запудрит, и под этим слоем все будет снова болеть и гнить, а вечером – снова мазь. И забавно, что при дневном свете практически не видно ничего такого, ну, если совсем в упор не рассматривать, и только я знаю.

– Прекрати.

– Ладно. – Она прячет обе руки за спину, чтобы не поддаваться искушению.

Не понимаю ее. Если бы у меня такое было, я бы что угодно сделала, только не ковыряла, – вон сколько девок на улице с ямами на коже, которые уже не замазать ничем. Уж лучше сейчас потерпеть, а потом всю жизнь красивой ходить.

– Он велел давящую повязку Мухе наложить. Сказал как, – Ленка говорит тихо и невыразительно, уперев подбородок в грудь, – потому что никто не знал, а он книжку читал, книжник, мать его, но только сдается, что в этой книжке было правильно все написано, потому что кровь довольно быстро перестала идти, ему еще двигаться запретили, вообще шевелиться. День. И завтра тоже. А потом Ник сказал, посмотрит. Но наверняка все хорошо будет, я уверена. Ну вот как-то так и получилось, что все признали, поняли. Как-никак, он Муху от смерти спас.

Выходит, что Крот сильно ударил, хотя с моего места и не видно было.

А меня кто спас, подумала.

А меня.

Я хочу принести Кроту в тюрьму конфету какую-нибудь, но ни у кого нет. Нужно было не есть, подождать совсем плохих времен. Он ведь мне две предлагал, а я, как дурочка какая, обе и съела.

– Лучше бы он умер.

– Кто, Муха? Совсем уже? Он не подарок, согласна, придурковатый, но уж явно не хуже остальных пацанов, того же Юбки. По крайней мере, он ни до кого не доматывается, то есть…

– А что? Понимаю, что тебе по фигу, тебя никто не тронет, ты у нас королева. Хотя не знаю, что за королева ходит с прыщами.

– Какая королева? Конопля, понимаю, тебя обидели. Но никто не виноват, я так вообще не слышала…

– Конечно. Никто ничего не слышит, хотя у нас, блин, всего два этажа. Где уж тут услышать. Зато каждое слово Ника слышишь, да? Даже если он говорит шепотом в другом конце коридора. Да что там – даже в душевой. Хотела бы к нему в душевую, а? Хотела? Шлюха ты.

Вот ты кто. Не королева.

Иди отсоси у него. Или уже? Я бы не удивилась.

Глаза Ленки делаются неживые, страшные, неподвижные.

• •

Крот.

Кротик.

Ответь мне.

Гулко, неслышно. Если бы вода лилась – так вообще бы ничего не услышал, мы раньше прикалывались так: подойдем близко-близко и крикнем: Степашка – лошок, Юбка – дебил, а они не реагировали, потому что вода. Даже в предбаннике. Отчего-то если компания Мухи в душевую шла, то уж непременно все вместе, будто нападет кто, если поодиночке пойдут.

(Могли. Только ведь тогда в столовке вместе были – значит, не так уж это и помогает, когда вместе.)

Но сейчас за дверью тишина, может быть, Ник нарочно перекрыл воду, чтобы Крот не захлебнулся, ничего не сделал с собой. Может, просто не дурак, не включает. Пить же надо что-то – никто не принесет, дверь на замке, вот и придется эту, сырую, хлорированную. Брр.

В Городе нельзя пить воду из-под крана, а в других городах, слышала, – можно.

Ну у нас здесь как в Городе, само собой. Нельзя.

Крот.

Что-то скребется за дверью, слышатся шаги. Гулко, тихо. Может быть, к нему уже приходили – и надоело отмечать, но ведь теперь-то я. Я.

– Кто? – глухо из-за двери. – Ты, Кнопка?

– Да, ты там в порядке?

– Господи, – слышится смех, он стучит кулаком о стену, – да тут шикарно вообще, не парься… Они мне даже на скамейку какой-то матрас постелили. Из чего делаю вывод, что ночевать придется здесь.

– Не может быть.

– Ну он же сказал – тюрьма. Кстати, где он?

– Не знаю, но точно не здесь, не волнуйся. Мы одни.

(А я ведь даже в девчачью душевую заглянула – проверила, чтобы точно никого, хотя я не собираюсь говорить ничего важного. Но вдруг, вдруг – вдруг и это запрещено, вдруг – не знаю – нужно получать особое разрешение на свидание, на визит. Разное читала, кто знает, что из этого читал Ник.)

– Хорошо. А что тебе нужно?

Теряюсь, замираю, прижимаю ухо плотнее к двери, может, ослышалась? Он что, не рад мне?

– Меня завтра будут судить.

– Херня.

– Будут. Ник сказал. Тебе нельзя будет меня защищать, потому как ты лицо заинтересованное.

Какое еще лицо?

У меня никакое лицо, не заинтересованное, не любопытное. Вообще считаю, что это бред собачий – все, что они тут без нас напридумывали. Какое лицо, у нас никаких лиц нет пока что, нужно вырасти, прочитать все книжки, которые стоят тут в библиотечке, хотя их здесь не так много, знаю – бывает больше, даже в нашей школе. И слышала о людях, у которых их от пола до потолка, они на стремянку встают, чтобы достать что-то с верхней полки. Наверное, у Крота дома тоже такая библиотека.

– Слушай, можешь для меня сделать кое-что?

– Конечно. Только ты же понимаешь, что передать ничего не выйдет…

– Да, – он нетерпеливо вздыхает, – тут такая тишина, а воду включать боюсь – влажно, тяжело дышать, а еще целую ночь сидеть. Ты можешь через дверь включить песню?

– Мне не на чем, Крот…

– Попроси у Ленки телефон. Там была эта песня, она не откажет, если объяснишь. Она неплохая, твоя Ленка, только штукатурится сильно.

Блин. Как же у нее попрошу теперь?

– Ладно, я сейчас.

Поднимаюсь на этаж, думаю – что, реально можно просто зайти в нашу, все еще нашу комнату, и спросить? А если пошлет подальше? И телефон, с которым она теперь не расстается, все думает, что полосочки вернутся и МТС соединит ее с родителями, но все никак. Но она соглашается почти сразу. Забыла, как я ее послала, сделала вид, что ничего такого не было, не напоминает. Все же хорошая.

– Включить? А ты знаешь как?

– Вроде.

– Ладно. Только смотри, чтобы не отобрали. И очень громко не включай.

– Как я тебе очень громко не включу, если он за дверью и иначе не услышит? – зло говорю, непривычно.

Ленка протягивает телефон, терпит. Не буду извиняться, я права была. Но Ник – одно дело, а телефон Кроту надо принести. Может быть, я бы даже и извинилась, если бы Ленка потребовала.

Прячу телефон в карман, снова спускаюсь в подвал.

– Ладно, ну и какая песня?

– Называется «Полчаса», посмотри, там английскими буквами должно быть…

Замираю, улыбаюсь, спохватываюсь, что можно не улыбаться, он же все равно не увидит:

– Серьезно? «Татушек»?

– А что такого?

– Да нет, просто чтобы пацан… чтобы пацан слушал – это странно. Хотя мне нравится песня. Только я тихо включу, ладно? Не хочу, чтобы…

– Ладно.

Долго ищу песню, и сколько же всякой ерунды у Ленки, зато потом:

Зареветь.

Убежать.

Или дверь на замок…

Не знаю, слышал ли Крот что-нибудь, но молчал всю песню, пока гулко разлеталась по коридору, озвучивала серо-зеленую краску, деревянную скамейку, лампочки, вкрученные в патроны без абажуров, отчего наверх лучше не смотреть, чтобы не испортить вконец и без того больные замученные глаза.

Полчаса.

Полчаса.

Не иначе как полчаса и слушали, слушали – длинно время тянулось, кажется, Крот и не дышал, чтобы лучше разбирать слова и мелодию. Скоро песня смолкла и включилось что-то громкое, дерганое, – почти почувствовала, как вздрогнул Крот за дверью, выключила.

– Спасибо. Завтра приходи.

– Опять за свое. Я пойду к Алевтине, расскажу. Куда она смотрит? Ведь бред же, бред.

– Алевтине не говори.

– Почему?

– А о себе почему не сказала?

– Что – обо мне? Чего не сказала?

А потом вспоминаю, гляжу на почти зажившие болячки на ладонях. Быстро они, если так подумать, уже почти не видно, так – тоненькие темные царапины, а между тем ногти вонзала, ничего не чувствовала.

Алевтины нет, говорит Крот, вообще не верю ни в какую Алевтину.

• •

– Ох, это ты – напугала, – неискренне говорю.

Почти наскакиваю на Сивую, отстраняюсь. Она стоит на нижней ступеньке лестницы, ведущей в подвал. Кажется, давно стоит – облокотилась на перила, выставила ногу в черной балетке, украшенной бисером. Замечаю, что множество бисеринок отскочило и потерялось, отчего на ткани видны уродливые белые разводы от клея и простые нитки. Видимо, у Сивой это домашняя обувь, в которой бы на улицу ни за что не вышла, а здесь по лестницам, по подвалам – можно, ничего.

– Ну и что тебе здесь нужно, а?

– Я вообще-то мыться иду.

И стоит, не шевелится, смотрит – прямо как тогда в комнате Мухи, когда она была в расстегнутой на груди длинной рубашке, с красными воспаленными прыщами на подбородке. Они и сейчас есть, кажется, расковыряла, поэтому еще больше, ярче, хочется взгляд отвести.

– Да? А где твои мочалка, мыло?

– Мочалка уже в душевой, а мыло давно у всех закончилось.

– Это видно.

Сивая автоматически поднимает руки к лицу, трет подбородок.

– Что?

– Видно, говорю.

– У тебя такие же будут, когда начнешь трахаться. Хотя что это я – ты же уже начала. Забыла поздравить.

– Это с чем?

– Ну как с чем… С первым разом. Ведь так говорят?

Чувствую, как что-то сжимается внутри, опускается глубоко в горло, скоро придется в умывалке выплевывать этот комок, словно при простуде, словно при фарингите, – сам не уйдет, он плотный, вязкий. Встанешь над раковиной, сплюнешь, а он долго смываться тоненькой струйкой воды будет, в сливе застрянет. Так и на себя мерзко смотреть.

– Говорят не так.

– А как?

– Отвали.

Начинаю подниматься, нарочно задеваю плечом – думала, только в кино бывает.

– Стой, нет, серьезно, стой, Кнопка. Кто тебе вообще разрешил здесь ошиваться? Ты что, говорила с заключенным? Нельзя. Ник не велел.

– Ни с кем я не говорила, – поднимаюсь быстро, слишком быстро, перепрыгиваю через две ступеньки, но только зачем она на самом деле спустилась? Долго ли стояла?

Достаточно долго, чтобы услышать песню.

Думаю, что они еще вспомнят об этом завтра; и они вспоминают.

• •

Введите обвиняемого.

Ник мрачный, торжественный, Юбка и Сивая конвоируют Крота. Кажется, он не спал ночью – под глазами не просто темное, но красное, будто со всей силы ногтями ковырял. Не знаю, как мог вообще там заснуть – лавочка узкая, едва можно присесть, чтобы переодеться, натянуть носки или колготки. То есть у девочек в душевой такая лавочка, но наверняка в тюрьме такая же – нам одинаковым все делали, чтобы никому не было обидно.

А утром мне бумажку под дверь подсунули, мы с Ленкой смеялись, когда читали вслух:

ПОВЕСТКА

Гр-ке Конопле (Кнопке), проживающей по адресу: второй этаж санатория-профилактория «Алмаз», комната № 21.

Вам надлежит явиться 4 июня в холл второго этажа для участия в качестве свидетеля по делу обвиняемого Крота.

При себе иметь документ, удостоверяющий личность.

Предупреждаем об ответственности за дачу ложных показаний.

Явка обязательна!

Подпись (неразборчиво)

– Это не Ника подпись, – сказала Ленка, – он, наверное, судья.

– А кто должен был подписать – не судья разве?

– Нет, наверное, секретарь. Пойдешь?

– Пойду.

И я надеваю единственное платье, черное платье без рукавов, которое не берегла – просто не доставала из сумки, так что оно жутко мятое, я в туалете долго пыталась заломы-складочки расправить, не справилась. Ленка глянула, сказала – ладно, бери уж тогда мои туфли на каблуке, с таким кеды не смотрятся совсем. И я надела ее туфли, они чуть велики, но в носки положила немного смятой туалетной бумаги, нормально. Ведь они же смотреть станут.

Первым Крот посмотрел, улыбнулся своим красным под глазами. Его наверняка сегодня отпустят, должны – бывает же какая-нибудь подписка о невыезде, залог, не знаю. Уже думали с Ленкой, нашли триста пятьдесят рублей, выгребли всю мелочь – взяла с собой на всякий случай.

Я бы за него еще много отдала.

Завтрака не было, а в половине седьмого утра в комнату зашла мрачная Белка, оставила на кровати два сухаря и две чашки с компотом без изюма, сказала, что дежурной по кухне назначили, вот и приносит.

Значит, Хавроновна и правда повесилась, потому что уж Белке точно нельзя было доверять кухню – помню и черную кайму под нестрижеными ногтями, и грязные пальцы, темные нитяные фенечки, что никогда не стирались, разлохматились от времени.

На платье крошки от сухарей. Стряхиваю.

– Встать, суд идет, – говорит Юбка, прячет смешок.

Ник судья, Ник объясняет, как все будет происходить:

– Адвоката не будет, никто не захотел быть адвокатом.

– Я могу, – говорю сразу, и все смотрят, – могу.

– Нельзя, – Ник пожимает плечами, – ты свидетель, это важнее, тебе уже и повестка пришла. Ничего, мы обойдемся. Только нельзя говорить без разрешения, запомни. Запомните.

И он не меняется в лице, когда в холл входит Муха – живой, даже не хромает, не бледный. Крот выглядит хуже, хотя он не лежал в фельдшерском пункте, не стонал. Только Муха руку держит напоказ – возле сердца, хотя нож не задел сердца.

Знала ли я, что обвиняемый Крот принесет с собой в столовую нож?

Нет, не знала.

Знала ли я, что обвиняемый Крот побежит к реке и никто его там не найдет?

Нет, не знала.

Знала ли я, что он владеет боевыми приемами и искусством ножевого боя?

– Какого ножевого боя, вы чокнулись? Он инвалид по зрению, как и многие, нас ведь поэтому сюда и отправили, вы забыли?

Обвожу взглядом собравшихся в холле. Сидят на диванчике под выключенным телевизором, на подоконнике среди увядающих традесканций. Почему мы перестали включать телевизор или ничего там нет, в телевизоре, только наши отражения в ртутно-темном экране? Девочки из комнат, в которых зеркал нет, раньше даже красились здесь – губы видно, глаза только не очень. Поэтому сразу видно тех, у кого нет зеркал, – веки накрашены кривовато или не накрашены вовсе.

Отвечайте на вопрос, свидетельница.

Нет, не знала.

Предупреждаем вас об ответственности за неуважение к суду.

Это он про «чокнулись».

У Ника глаза поменялись с тех пор, как мы ели минтай в столовке, – словно подернулись какой-то непрозрачной пленочной, поволокой, как говорилось в тех книгах, что мы читали в школе, только я думала, что это что-то хорошее, ласковое, только у девушек бывает, но для него никакого другого слова не нашла.

Спасибо, свидетельница, вы можете сесть. Перейдем к допросу обвиняемого.

И Крот со своими красными воспалившимися глазами занимает мое место. Ник сидит на стуле, перед ним – ничего, ни стола, ни трибуны, от этого кажется, что он не смотрел никаких фильмов про заседание суда, иначе нашел бы и молоточек, и мантию.

Крот встает перед Ником, и тогда понимаю – вот оно, впечатление, потому что выходит так, что ты стоишь перед судьей, как в школе стоял перед всеми, у доски и нет, и чувствовал себя не собою, непоправимо униженным.

Вы признаете себя виновным в убийстве Мухи?

(В каком «убийстве», хочу крикнуть, он ведь жив, вон стоит, улыбается!)

Да.

Да.

Ты с ума сошел!

Вы с ума сошли.

Ник кивает, наклоняется к Сивой, она что-то записывает в протокол – понимаю, что и повестка была ее почерком написана, и подпись ее –

Св

Свет

Света, вспоминаю вдруг отчего-то, ее зовут Света, и я буду это помнить, даже когда все остальные имена забудутся.

Потому что она ни словечком не обмолвилась, что видела вчера меня возле мужской душевой, не рассказала никому, что мы с Кротом «Полчаса» слушали.

– Если обвиняемый признает себя виновным, то я не вижу смысла в дальнейшем разбирательстве. Может быть, разве что потерпевший хочет что-то сказать?

– Плечо болит, – говорит Муха. – Этот пидор мне сильно саданул, еще получит.

– Не надо этого, – морщится Ник, – мы же для того и собрались, чтобы не было разборок.

– Ну и что ты ему сделаешь? – Муха усмехается, но Ник снова говорит про неуважение к суду, и Муха замолкает, больше от удивления.

– Мне нужно подумать, – медленно говорит Ник, – хотя некоторые идеи уже есть.

– Господи, – вдруг громко говорит Крот, поднимает голову, – какой же дурак, ну. Ты бы хоть почитал что-нибудь, посмотрел. «Некоторые идеи есть», тоже мне. Не говорят так судьи, если бы так говорили судьи, то…

Тишина обрушивается, наступает, Крот сам чувствует, что нужно ее услышать, тишину, и замолкает, хотя он прав.

– Я придумал. Мы объявим ему бойкот. Мы не будем с ним разговаривать.

– Вот еще.

– Нет, вы не поняли. Это наказание. Никто не будет с ним разговаривать. Даже Кнопка.

– Детский сад какой-то. Может, еще по попке ремнем? Кто тебя только выбрал? – Муха презрительно фыркает, демонстративно распахивает джинсовку на груди – там что-то намотано, пластырем заклеено, видно только белое.

– Ты дослушай. Совсем не будем. Ни словечка. – Ник терпеливо объясняет, не злится, не говорит про неуважение к суду. – А для того, кто заговорит, – наказание будет таким же. Он станет как Крот.

Ты что, хочешь стать такой же?

Я хочу.

– Ну да, и дело закончится тем, что мы вообще друг с другом разговаривать не будем, будем молчать, шляться по коридору.

– Наказание вступает в силу с этой секунды. И да, Крот тоже не должен ни с кем разговаривать, иначе все будет работать точно так же для того человека. Если, конечно, Крот не захочет плохого для того человека, а он ведь не захочет.

– И ты сейчас с ним говоришь, Ник? – спрашиваю, уже понимая, что не с ним, что теперь только в – как это называется? – в третьем лице, а ведь так нельзя ни к кому обращаться, ужасно, невежливо. Мама говорила – никогда не говори так о присутствующих, получается, что Крот не будет присутствовать, будто его и вовсе нет.

И нас отпустили, мы могли разойтись, но все остались, Крот только отошел в сторону, и его не прогнали, только не посмотрели вслед – это пока, утешаю себя, они пока не решили, как с ним быть, потому что Сивая, если подумать, нормальная девочка, что уж говорить о моей Ленке, и тут еще Блютуз – взрослый парень, футболист, ему уж точно Ника не стоит бояться, скажет, заговорит, подойдет.

И я, конечно.

Даже ранки на ладонях перестали болеть, так разволновалась, когда говорила, но они все не могут нормально зажить – мочу и мочу руки холодной водой, мою хозяйственным мылом, которое кто-то положил в туалете: наверное, Белка, она теперь по хозяйству.

– Жрать охота, – говорит Муха, – у нас что – реально больше ничего нет? В этих поганых подвалах?

В подвалах ничего, мы же смотрели, когда…

Мнется, молчит, не хочет вспоминать, как несли Хавроновну, он ведь и нес: как самый высокий, самый главный. Тот же Юбка ему и помогал, может, еще кто-то из пацанов.

– И где Алевтина? Неужели она на наш ор не выйдет? – Муха делает шаг вперед, он, единственный, из-за раны и может от Ника требовать. – Я бы вышел. Где она, Ник?

– Она сидит в комнате воспитателей.

И он так это сказал, что я поняла: не надо туда заходить, не надо нам, а лучше бы подумать, где достать еду, потому что у меня уже и голова кружиться перестала, желудок не ноет, но знаю – плохо, очень плохо. Ленка два раза плакала прошедшей ночью, и знаю, что не от жалости. Желудок у нее ноет, два раза в больнице лежала с обострением гастрита – в девять лет и в одиннадцать. Замечаю только, что в последние дни ее кожа стала заметно чище, даже на ночь белой цинковой мазью мазаться перестала. Один раз вскочил у меня какой-то гнойничок случайный на подбородке, открыла баночку, а там все засохло, к горлышку пристало. Закрыла и убрала, словно не было. Может быть, кожа на наших лицах теперь навсегда останется чистой, только ведь Ленке нельзя голодать долго, а то придется ложиться в больницу в третий раз.

И я тихонько обхожу всех, чтобы пойти к комнате воспитателей – она в конце коридора, в противоположной стороне от туалетов и всякого такого. Ловлю на себе взгляд Крота – извини, извини, я ненадолго, все ради тебя.

• •

Алевтина сидит на стуле, уронив голову на стол.

• •

Алевтина сидит за заваленным всякими мелочами столом, ее руки очень прямо лежат на книгах, вытянуты вперед, будто она делает растяжку.

• •

Алевтина не шевелится.

• •

Но ведь мы не виноваты, не виноваты, что все так произошло. Может быть, у нее сердце разорвалось от взрывов, которые больше не кажутся похожими на фейерверки, может быть, она недаром обратила внимание на запись в моей медицинской карте, только неправильно поняла про порок сердца – вспомнила, что у самой есть то, что в детстве не пролечили.

Вот и ударило.

Алевтина Петровна, тихо говорю, Алевтина Петровна. Без страха трогаю эту длинную, тонкую руку, обтянутую зеленой трикотажной кофтой. Рука твердая, застывшая – это значит, что она давно здесь сидит, три или два дня.

(Все потому, что не зря программу «Человек и закон» смотрела, там иногда говорят про такие вещи, даже детей не просят от телеэкрана убрать, наверное, предполагается, что несовершеннолетние такие вещи не смотрят, а я только их и смотрела.)

Алевтина Петровна, говорю, ну крикните на них, на нас, скажите, чтобы немедленно прекратили. Потому что из зеркала вышла Акулина – помните, вы говорили, что нам, таким большим девочкам, стыдно в нее верить? – и заставила Хавроновну повеситься, остановила вам сердце и что-то сделала с Ником такое, чему я пока названия не знаю.

А может, она вышла раньше, гораздо раньше – и вселилась в Муху, когда он…

Может, она тут жила.

Это она все, Акулина, это не мы.

Алевтина Петровна, не скажете, куда она спряталась? Нужно искать в комнате воспитателей, но их нет – точно воспитатели не причесываются, не поправляют косметику.

Может быть, маленькое зеркальце есть в сумочке, в косметичке.

Простите, говорю, я ничего себе не возьму.

Сумку Алевтины я нахожу почти сразу, помню, как в первые дни она прямо с ней в столовую приходила, потом перестала бояться нас, стала в комнате оставлять. Это большая сумка из поддельной крокодильей кожи, лаковая, с посеребренной застежкой-защелкой. Там я нахожу зеркальце – отломанное от старой пудреницы, еще хранящее сладкий и приторный запах.

Здесь она, некуда ей больше пойти было, здесь, в этой комнате, некуда бежать – тем более что рядом тело.

Отчего-то не страшно совсем, даже когда в зеркало смотрюсь – вот она я, пока Акулины нет. Белая кожа, россыпь веснушек на носу, клубничный блеск для губ – все-таки Ленка дала, как и обещала, хоть и не на дискотеку.

Вот она я.

Привет.

Привет, говорит Акулина, я ждала. А почему не шевелится твоя воспитательница, почему не утешает плачущего мальчика?

Какого – плачущего?

Того, что с красными глазами. Они красные потому, что он всю ночь проплакал.

Неправда, Крот никогда не плачет.

И все-таки я видела. Видела, когда ты ушла и унесла с собой музыку.

Получается, что ты была там, с ним?

Заходила. Он сидел на полу.

На лавочке, я думаю, что он сидел на лавочке…

Нет, он сидел на полу. Пол был слишком холодным, в этой вашей белой плитке, немного отколовшейся с краю, но он сидел. Его руки лежали на коленях. Он думал про песню, которую ты ему включала, даже напевал тихонечко себе под нос. Ему показалось даже, что в другое время и в другом месте вряд ли бы отважился запеть, так что хорошо.

Потом он подумал о тебе и заплакал.

Неправда.

Правда.

Я отвожу зеркало подальше от лица, но Акулина никуда не уходит – ухмыляется мне оттуда, из захватанного стекла, поэтому приходится перевернуть, а потом и вовсе убрать обратно в сумочку из поддельной крокодильей кожи.

Счастье еще, что Акулина сейчас надолго здесь останется – пока мы Алевтину не уберем, а это снова мальчики только могут сделать, сильные.

Интересно, куда ее денут, куда положат – рядом с Хавроновной? А где Хавроновна? Ленка шепнула – мол, сама не уверена, но вроде бы во внутреннем дворе, там еще акации посажены, скоро зацветут. Мама говорила, что это поздно, потому как у нас север, а в южных областях уже все отцвело. Но я ни разу не была в южных областях, и уж точно вряд ли там хоронят воспитательниц под деревьями.

Оставайся пока в этом зеркале, не приходи к нам, не хочу тебя, не хочу про Крота слушать – тем более что, может, про него и думать нельзя, а не только разговаривать.

Выхожу из комнаты, и в коридоре глаза в глаза с Ленкой сталкиваюсь.

– С кем ты разговаривала?

– Ни с кем.

– Брось. Я же слышала. Слушай, ты бы так не расстраивалась. Ведь ничего такого страшного… Ну то есть…

– Да, ничего? Ты уверена?

– Да.

– Раз так, то не хочешь туда, в комнату, зайти? Посмотреть кое-что.

– Нет, – ее передергивает всю, – ты же знаешь, что я мертвецов боюсь.

– Не знаю, откуда?

– Так их все боятся.

– Откуда ты знаешь, что Алевтина умерла?

– Ну, она давно не выходила, после того как Муху пырнули. Ни в туалет, никуда. Ни в столовку.

– Ну и что? Может, она заболела. Может, ушла.

Ленка не успевает ответить. Услышали – за спинами, за дверью: кто-то словно бы ходит, открывает шкафы, выдвигает ящики. Стук-стук, шорох. Потом тишина.

Ленка замирает, на лице огромные перепуганные глаза, побелевшие. Она успела накраситься перед судом, но только теперь я уже так внимательно не смотрела, больше думала о том, что скажу, как буду стоять, держаться.

– Эт-то кто, Кнопка? Это что? – шепчет, а к двери подойти боится, боится даже представить, что там может быть.

Не бойся, говорю, и радостно, потому что только я и знаю, чего в этой комнате точно бояться не следует, – Алевтина Петровна мертва, она мертвые руки на стол уронила, а под руками наши карточки, личные дела, анкеты, дневники эмоций, которые нас заставили заполнять первые дни, но такой фигней даже совсем мелкие детишки заниматься не стали, открытая губная помада, выпотрошенные блистеры с таблетками, а ведь можно было внимательно рассмотреть, что она принимала и что не помогло; но бояться следует не ее, потому что хоть она и раньше кричала на нас, но не просто так, а потому что хотела угомонить, хотела, чтобы мы услышали, успокоились, ничего плохого не хотела.

И я поднимаю голову, впервые за целый день поднимаю голову, хотя это я виновата, я вошла в комнату, вытащила из ее сумки зеркальце, пахнущее пудрой, а оказалось, что Акулина тоже любит пудру, она бы себя густо-густо пудрила, была б ее воля.

Не бойся, говорю, это просто Акулина, она вышла из зеркала.

II

Они сказали, где буду теперь жить.

Они сказали.

Он сказал.

Я видел крысу, я не знаю, откуда взялась. Затаился, она затаилась. Она живет в самой близкой ко входу душевой, где никогда не включают воду. Но я так хотел, чтобы она испугалась, убежала, – только не хотелось голосом прогонять, что ж я, психопат какой, чтобы к крысе обращаться. Но только все равно как-то не по себе от лапок – цок-цок, цап-царап, поэтому и попросил Кнопку включить музыку погромче. Думал, что придумает способ как-то передать телефон, чтобы нормально включить, только не догадалась.

Ну и вправду – как?

Что Кнопка сделает с ее-то ручками тоненькими? У детишек такие, я у брата младшего видел, когда еще помнил. Ему пять лет, его зовут Леха. Мама хотела, чтобы ему ничего не передалось такого, и ему не передалось. Ничего от меня, совсем. А так они с отцом сами виноваты – разве можно жениться, когда оба не видят ни хрена? Это у отца просто некрасивые толстые стекла, а у мамы – толстые стекла в прозрачно-голубой оправе, а еще есть черные очки, старинные. То есть они не целиком черные, а «роговые», так называется. Кнопка бы наверняка спросила, а что, их правда из чьих-то рогов делают, скажи, Кротик, ты ведь все знаешь? Думала, что все знаю – о ширине Сухоны, о рыбе, что в ней водится, о пороке сердца.

Да, я бы ответил, их делают из рогов африканских или индийских водяных буйволов. Их ловят, спиливают рога. Я бы не хотел, чтобы мне спилили, поэтому всегда не любил мамины очки – пусть лучше оставляет в ящике, хотя и идут ей больше голубых, серьезнее смотрится, взрослее, хоть и глупо так о маме. Но правда. В школе несколько раз за старшую сестру принимали, потом привыкли. Про сестру никогда ей не рассказывал, хотя наверняка бы обрадовалась.

Из-за буйволов не хотел радовать.

Ночью снилось несколько раз, как она с окровавленной пилой стоит над огромным мертвым телом. Над тушей – так правильно говорить. Туша, тушь, осыпающаяся тушь под глазами Ленки, других девочек, только не Кнопки – у той всегда чистые глаза, под ними ни голубого, ни белого.

Тело было у Хавроновны, хотя весило много – почти как буйвол.

Дурак, дурак, что говорю.

Еще в первом классе знал, что взрослые буйволы могут весить и пятьсот килограммов, и семьсот, какая там Хавроновна? Все ради красного словца приплетаешь, ничего важного, ничего правильного.

Поэтому тут и остался.

Где мамины конфеты «Ласточка»?

Где песня «Полчаса»?

Где Кнопка?

Знаю, что запретили приходить, но я бы все равно пришел на ее месте.

Крыса убежала после песни, но сейчас хочется, чтобы вернулась.

Я бы не давал ей имени, никаких имен: все равно более дурацкого, чем Юбка, например, или Сивая, а если подумать, то и моего, – придумать нельзя.

А я вовсе не Крот.

Никакой не Крот, это они со злости, меня зовут…

– Эй, – кто-то стучит в дверь, небрежно, два раза, – сейчас открою, не пугайся.

Меня же нет, мелькает в голове, проносится, со мной же нельзя разговаривать.

Дверь открывается, заходит Юбка – прямо как утром, когда приходил конвоировать, но тогда был деловой, собранный, а сейчас неуверенный, будто недозволенное делать собрался.

Популяция буйволов сохранилась в Африке, но испытывает давление со стороны человека.

Всему виной красивые очки в черно-коричневой оправе, которые мама надела впервые в школу, на родительское собрание, чтобы выглядеть серьезнее, чтобы никто не косился, не обсуждал за спиной (хотя обсуждали все равно – и мой почерк, и то, как с учителями разговаривал, и какая она молоденькая – знать, потому не справляется, а ведь я нормальный был, хороший).

Мама родила меня в семнадцать, маленькая была, беленькая, в этих очках ее, когда сболтнул Кнопке, она спросила, не похожа ли она на какую-то Катю из фильма «Вам и не снилось», а я не смотрел.

Ручаюсь, что какая-нибудь слезливая фигня. Девчонки вечно плачут над всем.

– Вот жрачка, – говорит Юбка, смотрит куда-то поверх, словно бы, только увидев меня, вспомнил, – вообще не ахти какая, но сейчас никакой нет.

– А какая будет?

– Ну, я пошел, короче, – не смотрит, отворачивается, но вообще-то это тоже считалось, и вздумай я рассказать Нику, ручаюсь, и Юбке бы досталось. Но не расскажу, конечно, иначе кто придет?

Крысы и той нет.

Как так вышло, что снова засадили в тюрьму, хотя в приговоре Ника не было ничего подобного?

Вернулась Кнопка, у нее руки – все в старой рассыпанной пудре, розовато-белые. Она выглядела странной, больной – сразу же начала что-то выкрикивать, мол, кто-то вышел из зеркала, и этот кто-то нас всех погубит, причем так, что мы просто рассоримся и поубиваем друг друга.

(Ха, получается, что кто-то вышел давно – ведь уже несколько дней хочу убить, но только одного: а как он сегодня на суде стоял, залюбуешься. Потерпевший, терпящий, все стерпевший.)

Ну и я подошел к Кнопке, хотел взять за руку, придержать, успокоить, может, воды принести, потому что страшное закончилось, а она совсем издергалась. Так Ник, глядя на это, вдруг сказал:

– Пусть он остановится.

Я и не понял, сделал еще шаг. Но у Ника такой голос был, такой тон, что и сама Кнопка, и Ленка, и Сивая, и все – смекнули, что нужно остановиться.

– Кажется, я был недостаточно убедительным, – сказал тогда Ник, – ему, Кроту, запрещается говорить с людьми, запрещается прикасаться.

– Ник, он не привык еще. – Кнопка нервничала, заступалась. У нее на белых щеках красные пятна горят, а руки пахнут пудрой, сильно. – Это ведь не так легко. Дай ему день, два. Тяжело сразу.

– День? – Он посмотрел задумчиво, потом кивнул. – Хорошо, пусть будет день и ночь, но только в тюрьме. Там он сможет еще немного поговорить с теми, кто сам этого захочет. Кто?

– Я, – сразу же говорит Кнопка.

– Да, а чего ты кричала так, кстати?

– Ничего, – улыбнулась почти кокетливо, – знаешь, заснула на секундочку, кошмар приснился. Ничего страшного.

– Бывает. А еще кто?

– Я, – почему-то Юбка, глаз не поднимая. Да-да, это он сказал, наверное, из-за того здесь.

– Хорошо, тогда еду ему заодно принесешь.

Тогда все.

– Сивая, Шпатель, Блютуз идут сегодня на улицу, искать еду. Белка работает в лазарете и в столовой, когда будет еда. Еще ей помощника надо, будешь, Кнопка? Не приснится тебе ничего больше?

– Не должно, – запомнил, как она отвела глаза.

Понял, зачем ей нужен.

Не понял, зачем – Юбке.

Он ведь был там. Третьим. Не третьим даже, вторым, потому что Степашка уж точно третий, но его наказывать грех, его и без того природа обделила. Вон ему Ник даже работы никакой не смог придумать, потому как придурок. Степашка, то есть придурок, а сам Ник… странный. Никогда не думал, что стану его бояться, слушаться.

– Эй, ты чего в стенку пялишься? – Юбка прерывает, тоже смотрит в стену. – Там что, девка голая нарисована?

– Может, у тебя в комнате и нарисована, – огрызаюсь.

– Блин, я тут ему воду и сухарь притащил, а…

– Ладно, извини.

Хотя и мерзко перед ним извиняться, язык не поворачивается, язык заржавел.

Может ли заржаветь мамина роговая оправа? Сама нет, но ведь дужки крепятся какими-нибудь винтиками, пружинками.

– Получается, что сегодня последний день?

– Последний – перед казнью?

– Ну ладно, что уж – казнью, – но он все же смущается, – знаешь, я тут к тебе приперся не только для того, чтобы жрачку принести.

Ее не так и много, как и в последние дни. Даже меньше, чем было, если честно, хотя я никогда не интересовался именно едой, не ходил в столовую в школе. Мог какой-нибудь «Сникерс» после восьмого урока съесть, растворимого кофе пару чашек – и все, нормально, хотя мама пугала гастритом, а в классе дразнили дистрофиком. Я и раньше встречал это слово, я –

Если бы медсестра без имени, которой давно нет в санатории, взвесила нас сейчас, удивилась, расстроилась. Помню, как с мамой смотрели советский фильм про лагерь, так там чуть ли не каждую неделю всех взвешивали, это было важным, а сейчас – фигня. Даже с ожирением ребята были, реально жирные. Вот им сейчас нелегко.

– Так что тебе надо?

– Я хотел сказать… Ну, что не трогал твою Кнопку.

– А я знаю, прикинь? Думаешь, я не знаю, если бы трогал, лежать бы тебе в лазарете рядом с Мухой.

– Ты не залупайся, силенок бы не хватило. И он уже не лежит в этом, в ла-за… блин, слово какое. Не в больничке, короче, ты ж его видел.

– На тебя бы хватило силенок, поверь.

– Не залупайся, говорю. Я просто вот че еще хочу сказать… Ее и Муха особо не трогал, если честно.

– Что?

– Ну, то есть ты, наверное, думаешь, что он ее изнасиловал или что-то такое…

– Нет, я думаю, что у него хрен еще не вырос, чтобы кого-то изнасиловать.

– Ты погоди. Думаешь, он мне самому до фига нравится? Я все время на посылках, все время делаю, а…

– А тебе ничего не достается. Ни девчонки, ни курева. Бывает.

– Так ты слушать будешь?

– Ну а куда я денусь? Слушаю.

– Слушай. Он, честно говоря, вообще никогда с девчонкой этого не делал, – хрипло, свистящим шепотом. Мерзко, мурашки поползли по спине от пакостно-интересного, нет, мне все равно, я вообще…

– Мне-то что до этого, господи. Не делал и не делал.

– Даже дома, у него была какая-то, на класс младше, но и с ней только потискались один раз, а так ничего…

– На хрена ты мне это все рассказываешь? – перебиваю. – Хочешь, чтобы меня стошнило прямо здесь? Убирать тебе же и придется, потому как…

– Но ты понял, о чем я говорю? Ничего Кнопке твоей не было. Блузку порвали, да, джинсы расстегнули. Ну и все. Ничего не было больше. Это Муха придумал, чтобы ее проучить, потому что тогда много гадостей наговорила, ну, что он педик и все такое, что ничего с девчонкой на самом деле не может сделать. И я тогда злой был, потому согласился… С этим стаканом. Я не харкал туда, ничего не делал, просто пошутил. Дебильно, согласен. А она при всех на меня вылила, так и ходил в мокрой футболке.

Сажусь на лавочке ровнее, еще ровнее. Представляю свою спину леской – натянутой, звенящей, вот сейчас порвется. Мама все время прямо садилась, но это когда соображала, отдавала себе отчет, так-то из-за близорукости все горбатые, но когда забывала, сразу же сползала на кресло, облокачивалась. Сейчас и я забуду, сползу.

Ну и что, Юбка, юбка-штаны твои дурацкие, рэперские, хотя как можно слушать такое фуфло, ну и что с того? Такое чувство, что ты мне всю дорогу пытаешься сказать что-то важное, то есть то, что кажется тебе важным, но на самом деле такое же фуфло.

– Она тебе наговорила, понимаешь? Ты зря с ножом-то. Поэтому не Муху судили, а тебя.

Что-то звенит в голове, лопается.

– Это что же такое получается, – бью кулаком по краю лавочки, отчего кружка летит на пол, вода растекается, в нее же падает кусок сухаря, взгляд Юбки: ну чего ты, балда, что теперь жрать будешь? – если ты ничего такого не делаешь, то и прав совсем? Один хороший?

– Не, он не очень нормальный, правда. Вот один раз…

– Вали отсюда, а? Слушать тошно.

Он наконец-то обижается, растирает кроссовками разлитую воду, что быстро от пола стала грязной, зеленоватой.

– С тобой последний день разговаривают, а ты как сволочь. Ничего, скоро бегать за всеми станешь, канючить – поговори со мной, поговори… А все будут плеваться и отворачиваться.

Плюйтесь, хорошо, плюйтесь себе.

Все равно никто не плюнет в крысу, которая вернется сюда, ко мне, когда никто не вернется, даже Кнопка.

Юбка выходит, хлопает дверью на весь коридор, я слышу, как он долго навешивает замок, примеряется ключом, никак не может попасть. Секунду кажется, что он не будет закрывать, так только, вид сделает, куда денусь?

Но когда примериваюсь плечом к двери, оказывается – все так, заперто, ничего не изменилось.

Хожу по-маленькому в слив дальнего душа, хотя раньше смертельно бесило, когда пацаны так делали. Замечаю еще, что под ремень джинсов можно кулак просунуть – и на самом деле, а не как папа смеялся: тебя в армию не возьмут, потому что под ремень кулак пролезает. Но кто сказал, что я хочу в армию, это что же – постоянно слышать взрывы, вроде как утихшие в Городе (потом вернувшиеся), взрывать и стрелять в других городах?

И только потом доходит – взрывы не стихли, а это просто из подвала не слышу. Боюсь, что и в нашем дворе бабахнет – и тогда я просто помру от голода, да и все, так и не узнав никогда, где лежат все остальные.

Но вообще-то мне только про Кнопку на самом деле интересно, где она будет лежать, – другие пусть как заблагорассудится, пусть хоть кучей, хоть друг на друге, хоть осьминогами сплетутся.

А вот она ляжет мертвой так:

рыжие волосы, промокшие от крови;

белая кожа, исцарапанная, исполосованная чем-то острым;

пятнышки ржавчины на вороте белой футболки;

груди нет;

живота нет;

вместо них – какая-то трава, проросшая пышная зеленая трава, какая бывает в начале лета, но только не в таком начале, как теперь, а когда шли дожди, не фейерверки;

вдруг это окажется фейерверками, а мы все – ослепшими, дальтониками, что ничего не увидели в небе, ничегошеньки, но только в честь какого праздника может быть фейерверк? – ведь девятое мая давно прошло, а ничего нового не наступило;

пусть будет так, что мы ошиблись, пусть будет май, а не июнь;

пускай взрослые в наше отсутствие придумали новый праздник, вот это я мог бы попросить у крысы – пускай придумают.

• •

Утром выпускают. Не торжественно, не как в суде – пришел только Юбка-конвоир и Сивая, даже Ника нет. (Правильно – судья и не должен присутствовать, что ему; только конвоиры.)

– Пусть вернут мой нож, – говорю, – это личная вещь, это мой папа сделал. Не имеете права.

Они переглядываются, наверное, не оставили распоряжений, а самим не решить.

– Я к Нику схожу, – неуверенно говорит Сивая, – а то вдруг и вправду нужно?

– Да ты что – это же оружие, орудие преступления типа, разве такое может быть, чтобы возвращали?

– Он же не умер. Какое орудие? Не считается, – доказываю, а самому мерзко от себя, будто бы захотел вчерашний разговор Юбке припомнить, немного откровенный.

Это ерунда, что говорю, но они дурные – переглядываются, делают вид, что это не я сказал, а так, сами догадались.

– Ладно, слушай, я все-таки схожу к Нику, все равно нужно узнать… – Сивая не договорила, так что, думаю, ничего особенного ей не нужно было узнавать. Стояли минут пять с Юбкой, он мрачно в сторону глядел. Мне – ни слова.

И хрен бы с ним.

Щурюсь – лампочка горит под потолком, но тускло, а та, что дальше, перегорела вовсе (объясняй себе, объясняй, а на самом деле зрение наверняка снова упало – из-за нервов, темноты в душевой): Сивая бежит, придерживает подол сарафана – вырядилась как на праздник, неужели на мое освобождение? Сарафан из легкой полупрозрачной ткани – не такой ли назывался в книжках шифоновым? – но ей словно бы не по росту, короткий, а Сивая вымахала.

– Ник сказал, чтобы мы вернули нож. Вот.

И она протягивает руку, глядя в сторону, видимо, это значит, что не видела – не задела. Аккуратно беру из ее рук, тоже стараясь не прикасаться.

Рукоять ножа холодная – никто не трогал, Ник сохранил для меня, знаю, зачем сохранил.

Я бы на его месте оборудовал сейф, да хоть в комнате воспитателей, раз там теперь никого. И вообще бы перебрался туда, со всеми вещами, документами. Там бы хранил еду, какая осталась, потому что сейчас начнется.

Ну что они там могли собрать, на улицах? До Города-то все равно не добраться, разве что вплавь.

…А я хотел, хотел. Когда сидел на берегу, вслушиваясь в шаги Кнопки за спиной, а кто еще мог быть, кто мог прийти? И такая легкая, что и услышал не сразу; и думал, что Сухону не так сложно переплыть, ну сколько в ней метров? И ругался на себя, что не интересовался, не учил, а это ведь краеведение, то, что нас окружает, то, что нужно знать, но не знал, не узнал, а глаза подведут, на глаза нельзя положиться, на мои кротовьи глаза.

– Ну, ты… то есть не ты… он свободен. – Юбка отступает на шаг, смущается от непривычки подбирать слова. – Ты… то есть Крот может идти на все четыре стороны, жить там, где хочет, есть там, где хочет.

– Чьи это слова?

– Это Ника слова, – говорит Сивая.

Так и думал, что Ника. Только у него и есть свои слова – даже не совсем свои, а взятые из книжек, но подбирает их как-то уместно, так, чтобы не казались выдуманными. То есть всем, кроме меня, для меня-то все в нем придуманное.

Нож кладу в карман грязной рубашки – давно бы пора сменить, но только сейчас, когда уйдет конвой, можно будет пройти в мою комнату.

Поймал себя на «конвое» – эй, ты чего? Это же только Сивая. Ее Муха первой щупал. Да и Юбка – только бормотать может, ведь вчера же он извинялся, по-честному извинялся, просто слов не нашел. Не трогал я твою Кнопку – ведь это значило извини.

– Я ему сказал, что он зря это выкинул только, – громко говорит Юбка, нарочно громко, потому Сивой вряд ли интересно, хотя девчонки вечно интересуются всякой гадостью, – что он зазря чуть парня не прикончил. А он спокойный, как этот, как…

– Как Юпитер.

Откуда она-то знает Юпитера – с уроков истории в школе, что ли? Не верю, что могла запомнить, она же пустоголовая, блондинистая, сивая, Сивая.

• •

Эй, я стучу, это я, если что.

Растерянное лицо мелкого Гошика, соседа по комнате. Он был на суде, стоял, оторопело моргая, кажется, до сих пор не понял, что произошло.

Стоим друг напротив друга, а что скажешь? Он слушал, он понял, ему нельзя. И лицо жалостливое ко мне – он хороший, Гошик, только маленький, и с дурацкой привычкой сосать палец, от которой его даже ржущие пацаны не отучили. По мне, так его, как и Степашку, нельзя было вместе со всеми селить, неправильно. Ни разу не видел, чтобы Гошик себе белье стирал, ну, трусы, ведь никто другой не постирает. Поэтому пахнет от него не сильно пока, но уловимо. От Мухи тоже пахнет, но не так, да он наверняка кого-то заставляет себе стирать, сам никогда.

– Слушай, – говорю, – ты отвернись к окну, как будто ничего такого не происходит, а сам слушай. Я сам не хочу здесь оставаться. Но туда, в подвал, мне, наверное, больше не станут носить еду. Поэтому придется быть здесь, хотя тебе и неприятно, наверное… У тебя, кстати, нет ничего?..

Но уже оглядел комнату – ничего, ни крошечки, ни кусочка печенья, ни дольки шоколадки, хотя раньше вечно с ним от ужина булки таскали. Видимо, и на самом деле вышло все, и не зря Хавроновна…

– Нисколько, – начинает он, я руку поднимаю: нет, не показалось, молчи.

Прислушиваемся оба к обострившимся звукам коридора – топот, беготня, кто-то бежит, стучит каблуками – дурацкими жесткими подошвами балеток, в которых девчонки взяли моду ходить.

Я открываю дверь, всматриваюсь – и все двери открыли, смотрят друг на друга. Стоит Сивая, совершенного пьяная от радости, размахивает маленькой пачкой печенья – такого рассыпчатого печенья, которое нужно обязательно есть над тарелкой, иначе весь диван в крошках будет, а Костя будет ворочаться, не уснет, опять станет бродить, будить маму…

Трясу головой, от не-сна просыпаюсь.

И вправду слабость какая-то, глупые слова-мысли крутятся – это Гошик мог бы о маме думать, маму звать – не звать, слова ее в голове перебирать; не я.

Это от голода.

Хоть бы у него жвачка нашлась, заглушает.

Прислушиваюсь.

– Шпатель еду нашел! Алло, народ, жрачка будет! – крики, возня.

У Гошика лицо радостное делается – и он бежит мимо меня, откуда и силы взялись? Выскакивает в коридор, а там и остальные бегут – все понимают, что один другому не принесет, нужно о себе подумать.

Бежит Ник, уговаривает – перестаньте, нельзя всем вместе уходить, нужно снарядить экспедицию и на месте есть нельзя, а нужно принести в кладовую, разделить, чтобы было честно, всем поровну досталось…

Тоже мне, Одиссей выискался – или кто там ахейцев останавливал?

У него получается гораздо хуже – наверное, потому, что никакая богиня за спиной не стоит.

Его не слушают, а Юбка даже отталкивает его – высокого, худого – к стене. Сам боится того, что сделал, на секунду замирает испуганно, но Ник показывает взглядом – ладно, с этим потом разберемся, сейчас нужно обо всех позаботиться.

С какой-то странной радостью вижу пятнышки грязи на его белой рубашке. Он идет за ними, последний, очень медленно.

Ник с ними поговорит. Может быть, будет еще один суд – над Юбкой, уверен, что будет. Я бы на месте Ника не спустил, но кто я, кто меня спрашивает?

Я уже над собой все стерпел и еще стерплю многое.

Я меняю рубашку и спускаюсь обратно в подвал – не хочу быть в комнате, когда Гошик вернется, уж он-то этого точно не заслужил, всего бреда, всей неловкости.

В подвале крыса вернулась, сразу заметил, только теперь умнее себя повел, не спугнул, даже не сунулся туда, дальше раздевалки, а на порог положил остатки сухаря – он все равно отсырел, неприятно в рот брать, но что понравилось: крыса сама его доставать не стала, оставила мне, хотя оставил всего-навсего в щели между стеной и лавочкой, не слишком надежно. Но она поняла, хорошая.

Долго не решалась подойти, и блестели глаза.

Ладно, прекрати.

Небойся-небойся-небойся, меня вообще незачем бояться, а даже и от большого голода не трону, не смогу.

Откуда в голове взялось? А все дело в том, что читал в детстве книжку – такую странную и хорошую книжку, она называлась «Жила, была». Там про девочку, ну, маленькую, вообще говоря, девочку, которую звали Таня Савичева. Ей было лет одиннадцать, она вела в войну, в блокаду, дневник, а потом умерла. И про маму написала, и про все. Вроде как сам дневник был короткий, зато повесть длинная. Повесть написал взрослый человек, писатель, ведь ясно, что маленькая девочка не смогла бы так. И хотя жалко, что Таня умерла, но отчего-то часто вспоминаю ее фотографию из книжки – и так на нее Кнопка похожа, только волосы короткие, без прически. Ясно, что не скажу никогда, потому что повесть совсем уж девчачья, скажут – ты что, Крот, совсем двинулся?

Оттуда я узнал, что Ленинград стоит на островах, а самый большой из них – Васильевский.

Ленинград сейчас называется по-другому, я не помню как.

Когда мама увидела повесть, она сказала, что Таня Савичева умерла от энцефалита. Или еще какую-то другую болезнь назвала, не запомнил.

Так вот в повести разное перечисляли, что они ели. Не помню, были ли крысы.

Про такое у мамы не спросил, как-то напугала своим энцефалитом.

Знаю только клещевой энцефалит.

Нельзя играть в лесу, на лугу с голыми ногами. Нужно смотреть, чтобы не было клещей. Нужно вытащить клеща петелькой из нитки, потом идти в травмпункт, чтобы там ввели иммуноглобулин – мне один раз вводили, сказали даже, сколько кубиков. И в самом деле увидел блестящие кубики, словно бы из воды и ртути, а мама потом смеялась – ну что ты, это же не настоящий кубик, а кубический сантиметр, какие еще ртуть и вода? Поверил, смутился, но только с тех пор травмпункт ассоциируется с яркими кубиками, лежащими в ладонях медсестры.

Но вот мы снова носимся по заросшим травой тропинкам, ничего не происходит.

И ребята сейчас как пить дать идут сквозь траву, несут краденые печенья, подпортившийся без холодильника сыр. Надеюсь, что не одних сладостей наберут, но и настоящей еды – картошки, если бывает картошка в ларьке. Обычно нет, но ведь это мог быть и магазин, какой-то обычный магазин для дачников, где молоко только со сроком годности два года, а обычного, в мягких пакетиках, нет. Мама никогда не покупала то, что с большим сроком, – на вкус, говорила, как вода, когда в ней после белой акварели кисточки вымыли.

А после одной белой акварели мало кто кисти моет, и обычно вода быстро грязной становится, не белой.

Но я и про Таню Савичеву рассказывать не стану, и про молоко, и про акварель, даже если Кнопка снова придет, постучится, пожалеет.

Крыса зашебуршала в выключенном свете.

Подумал, что просто не надо смотреть, обращать внимания, и тогда подойдет, а там, глядишь, и привыкнет.

Кто-то стучится, медленно иду к незапертой двери.

• •

Кто-то оставил у двери в мою тюрьму заваренный кипятком «Роллтон», два кусочка черного хлеба и половинку «Баунти». «Баунти» сразу проглотил, почти не почувствовав ни кокоса, ни молочного шоколада: так, только какую-то смутную сладость, но слабость отступила.

Хрень. Понюхал, облизал несколько раз обертку – хрень, хрень.

Потом только за лапшу взялся – ел быстро, некрасиво.

А они, наверное, остальные – вверху, в столовой, как раньше:

БЕРЕГИТЕ КАК

– как самое родное ваш «Роллтон», ваш «Баунти», пока не отняли, пока не отдали тому, кто хорошо себя вел.

А кто решает?

Наверняка Ник принес, больше бы никто не решился.

Или приказал принести.

Хотел отдать крысе и остатки шоколада в обертке, присмотрелся – уже нет ее. И никого в коридоре – смотрел, даже погнаться хотел. Ник, Ник, отзовись! Совсем не сержусь, что сделали со мной такое.

• •

Они возвращаются не все сразу, медленно ходят, неровно, точно пьяные.

Кажется, на самом деле магазинчик, не ларек – у многих в руках пластиковые пакеты с пшеном, рисом; пачки с мукой, соленые огурцы. У Шпателя – ящик с пивом, Ник еще сказал строго – это первым делом сдашь, слышишь? У девчонок сладкое, арахис в глазури. У Белки в руках батончики – «Твикс», «Баунти».

«Баунти»?..

Да нет, она не стала бы.

Ник, завидя меня, останавливается – движением руки останавливает Юбку и Шпателя. Юбка подчиняется с готовностью, быстро, явно чувствуя себя виноватым. Так и хочется сказать – не мельтеши, все равно получишь еще. Хотя, честное слово, – и сам злюсь на себя, что нож отдал, хоть потом и вернули. Нужно было сказать, что ли, что без какого-нибудь идиотского акта или другого документа не имеют права забирать. И потом – отдал-то Нику, а вернула Сивая, девчонка.

Нечестно, унизительно.

Хотел, чтобы Ник и вернул, перед всеми.

– Ребят, вы накормили его?

– А девки чего-то там принесли вроде. – Шпатель пожимает плечами, поднимает руку, прикасается к прыщикам на щеках, на подбородке. Теребит, не может спокойно. Он был бы Прыщ, а не Шпатель – только высокий очень, прямо длинный. Перевесило, хотя шпатель и необязательно длинный. Лучше бы Шпала, но меня все равно никто не слушает.

– Вроде? И шоколад? Надо, чтобы по норме было, как всем.

– В остальном-то он не как все, может, пусть в жрачке тоже…

Шпатель бормочет, Юбка бьет его в бок.

– Ты че, сам жрешь, да? А ему жалеешь? – говорит Юбка, ЮБКА ГОВОРИТ.

– Перестаньте, – Ник морщится, – вообще он такой же, как мы, поэтому имеет право на все. Только плохо, что он не ходил с нами. Надо, чтобы в следующий раз обязательно пошел.

Ясно, блин.

Скажи мне.

СКАЖИ ЭТО МНЕ!

– Нужно, чтобы он непременно принимал участие в жизни коллектива, не чувствовал себя изгнанным. И сейчас такое время, когда нам нужны руки, лишние руки. Девочки работают на кухне, на уборке, но сегодня им тоже пришлось идти в магазин, парни бы не справились.

НО ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ ЭТО МНЕ?!

– Короче, проследи, Юбка. Так получается, что он на тебе, – улыбается сочувственно, – раз уж с самого начала так получилось. Проследи, чтобы паек у Крота был такой же, как у всех остальных, чтобы он работал наравне с остальными.

– А как же его звать работать, если…

– Ну как… он же слышит. Ведь он слышит?

Не буду кивать, никак реагировать не стану – не дождешься. Тоже мне, шавку себе нашел – «он» и «он». Пусть «он» и слышит, мне вообще не интересно.

И я отворачиваюсь, иду прочь к лестнице.

– Скажите, а куда он идет? – слышу, как Ник спрашивает ребят.

– А он решил в подвале жить, – голос Юбки: жалуется, – прогнать? Все-таки в девчачью душевую ходить – так себе удовольствие, а он же занял нашу…

Он занял.

Мечтал прямо-таки занять.

– Теперь нет никаких «девчачьих», теперь одна. А вместо мужской душевой – место изоляции. Но раз мы никого пока не изолируем… хорошо, пусть живет там, если так хочется. Не препятствовать.

Голос Юбки становится тише, но прислушиваюсь:

– Не буду. Ник, ты когда кончишь так разговаривать? Если честно, вначале думали, что ты прикалываешься, что перестанешь, но теперь…

– А что не так?

Ничего-то ты не чувствуешь: голоса стихают за спиной, не хочу дальше. Кнопка пожалела, теперь и Юбка – Юбка, этот-то дурачок. Спускаюсь по лестнице – здесь хорошо, тишина, все же есть побежали, разведывать, что там теперь, как будет, не обделили ли, а может, и «Фанту» припрятали, чтобы только избранным досталась?

Но Ник не такой, у нас не будет никаких избранных. Даже вон шоколад – ведь вполне могли не приносить, никто бы не проверил, я бы даже пожаловаться не мог.

В камере моей спокойно – стоит тарелка из-под «Роллтона», а крыса краешки обертки от шоколадки сгрызла.

• •

Муха приходит ночью, с ним Степашка с перемазанным лицом.

– Ты что, себе на морду дрочил?

Сразу, чтобы оба услышали. Знаю, зачем пришли, потому нужно первому сказать. Вместо здравствуйте.

Степашка глупо лупает глазами.

Придурок, ну.

– Дурачок.

Злюсь ли, что он сказал? Нет, вроде ничего такого.

Степашка как был – с глупым и злым выражением – замахивается, я отпрыгиваю.

Но Муха мотает головой – мол, нечего, не все так просто.

И достает – не знаю, что-то кожаное, длинное – ремень? – да, ремень, приглядываюсь в темноте.

А что, уже ничего не болит? – хотел спросить, но только забыл, куда пырнул, – ничего глупее придумать нельзя, но берусь вспоминать: как размахнулся, как ударил, – и то вместо сердца живот представляется, то вообще ничего. Где же рана?

– Надо было тебя и дальше под замком держать, – задумчиво говорит Муха, – ты ведь меня чуть не убил, сука. И Ник, зараза, не хочет ментов вызывать, говорит, что один хрен не приедут, а если вызову – пообещал, что скажет, как будто бы я сам, понимаешь, себя, как будто нельзя понять, что не сам. Что, мол, мы такие вещи между собой решать должны, не докучать взрослым, когда такое. Но я уже взрослый. Хочешь, покажу, какой я взрослый?

– Уже показал. Не боишься, кстати, что за разговор со мной прилетит?

– Ну ты же не скажешь. Не сможешь. Ладно, хватит трепаться. Степашка, держи его.

– Ага, попробуй только, – отступаю на шаг, – нож-то снова при мне. В этот раз попаду удачнее.

– Муха, – тревожно шепчет Степашка, – он с ножом.

– Я слышал, мудила. И что? Отбери, ты его тяжелее в два раза.

Но никакого ножа нет, я его под лавочку положил, чтобы не таскать на виду, не нарываться.

И не обойдешь их – на пути встали, прям специально. Но боятся, стоят.

Потом Степашка решается.

Он валит меня на землю, держит за руки – Муха быстро на ноги садится, связывает ремнем, чтобы не брыкался, но не встает. Не сразу.

Тяжелый, урод.

Пустите, говорю, все.

Обшаривают, не находят.

– Эх ты, трус долбаный, – Муха презрительно, – он вообще голый, без ничего. Ладно, держи.

Муха встает. Пробую изогнуться, чтобы ему по яйцам заехать, но не выходит, Степашка крепко прижал.

Муха встает надо мной и расстегивает штаны ведь такого не бывает это все до меня придумали то есть в фильме было помню смотрел один там мужчина с мужчиной такое делает но только потому что они в тюрьме а мы разве в тюрьме я не в тюрьме то есть может быть наш санаторий и покажется кому-то тюрьмой но на самом деле детский сад у нас не бывает мы в санатории в детском санатории слово санаторий происходит от от вспоминай дурак дурачок неужели не можешь ведь так просто выходит что просто выделывался зря перед девчонками а ничего собой не представляешь значит заслужил но только все равно такого не может быть

Как тот фильм назывался? Может быть, смогу сказать себе, чтобы думать о чем-то другом, не чувствовать. «Побег из Шоушенка». Да, точно, вот отчего пригрезились эти мужчины. Саму сцену вытеснила память, от страха не запомнил как следует, но осталось мерзкое, слизкое ощущение – любопытство? Отвратительно, отвратительно.

Вспомнил.

Спокойнее.

Не ощущаю никакой силы, ничего слишком плохого – они будто замерли там надо мной.

Потом течет вода.

Вода?

Я чувствую, как становится тепло, и мокро, и мерзко, и то самое мерзкое, точно вода, грязная вода пропитывает рубашку.

Больше ничего.

Муха застегивается.

Видела ли Кнопка его – таким? Даже представлять не хочется.

И он не вытерся ничем, застегнулся просто.

– Все, съебываемся, пускай его.

– Развязывать?

– Дебил? Он сам руками развяжется. Съебываемся, пока не видел никто.

Они бегут по коридору – слышу, как натыкаются на какую-то девочку, идущую в душ, по голосу не слышу, на кого.

Хоть бы не вошел никто. Хоть бы не увидел, нужно быстро, вот так.

Сажусь, быстро развязываю ноги, благо он несильно затянул, торопился. Чувствую, как пахнет от одежды, чувствую влажное, мужское. Трясущимися руками сдираю рубашку, джинсы, трусы – хочется выкинуть, запихиваю под лавку, останавливаюсь на секунду: ведь переодеться не во что, а на этаж уже не подняться голышом, не докричишься, не попросишь.

Похож на того мужика из старого фильма, что остался у захлопнувшейся двери, не помню названия, но мама смотрела и смеялась, а я не понимал, над чем, потому что ведь босыми ногами на бетоне стоять – холодно даже летом, а потом тот мужик наверняка долго кашлял, над чем же?

Мама сказала – ну, что же ты ни над чем смеяться не можешь, Кротик мой нежный? То есть она не могла сказать Кротик, она бы сказала –

Это же нарочно сделали так, чтобы людям легче стало, но думаю, как Муха и Степашка смеются сейчас наверху, рассказывают.

Какой глагол он будет использовать – или?..

Не реви, бля.

Не реви, но все, уже нельзя остановиться, хоть даже на глаза нажать сильно-сильно, чтобы лопнули мелкие сосудики, – так делал и раньше, особенно в детстве, из-за ерунды, чтобы в школе не пялились, не ржали. Мама даже предлагала перевестись в школу для детей с ОВЗ, но я не хотел быть овэзэшником, я в первом классе во второй четверти сто сорок слов в минуту читал, меня даже хотели на какой-то конкурс отправить, но только скучно. И вот когда мама впервые сказала про ОВЗ, я стал нажимать на глаза, а, наверное, было нельзя.

Получается, что из-за плача и стал настоящим овэзэшником.

Как Степашка.

Как Гошик.

И только Кнопка не…

Так встал голый, расплакался над одеждой, залитой чужой мочой, а думал уже, что выдержу.

• •

Они приходят вдвоем – страшные, отекшие, как после голода или болезни, когда нельзя вставать с кровати, но только подключают к капельнице, всему такому. Кнопка рассказывала, как ее отца из запоя выводили, – таблетки, система над кроватью, потом вены стали тоненькие, исчезли под кожей, мать боялась, что, случись чего, и иглу воткнуть будет некуда. Ну ты чего, Кнопка, сказал тогда, грамотная медсестра всегда разберется, зря психовали. Так вот когда ее отец встал, то наверняка как они был, обе. Страшный, высокий.

Это потом, когда догадался, кто ко мне пришел, скорчился весь, закрыл голову руками – за что еще и это? Даже забыл, что голый, что униженный, а вы кто такие, почему вы похожи на Алевтину Петровну и Хавроновну, спрашиваю, почему от вас пахнет смертью?

• •

Сидел с Хавроновной, она пыталась рассказывать старые несмешные анекдоты про Хрущева, хотя сама не такая старая на вид. Я все взгляд с темной полоски не свожу – с этой, как там ее, странгуляционной борозды – не багровой уже, черной. Крыса не приходила, потому как с мертвыми мне можно разговаривать – Ник их не упомянул особо, значит, и не подразумевал.

Как обхитрил, а?

Но сказать Хавроновне, чтобы, ну, либо просто помолчала, либо о чем-то поинтереснее заговорила, не мог, все-таки взрослая, невежливо. И про шею не спрашивал, и про пальцы и ногти Алевтины Петровны тоже.

Стыдно.

Стыдно, что голым и плачущим застали, а раньше бы боялся, что маме скажут.

А потом Алевтина одежду приносит, смотрю, а футболка-то не моя, Гошика, но что сделаешь – не гонять же заново, стыдно. А так оделся и вроде забыл начисто, что произошло, хотя и знаю, что ночью непременно вспомню и оттого не смогу уснуть.

Выхожу к ним.

– Ой, да она тебе великовата. Или это мода такая?

– Мода.

– А. Ну ладно. Ты к ребятам пойдешь?

– Пойду.

– Хорошо. Всегда думала, что ты слишком их сторонишься, ну, словно бы сам по себе, а ведь в лагерях всегда друзей находили.

– Алевтина Петровна, в каких еще лагерях?

Да на нее и Хавроновна уже странно смотрит – все же знают, что в нашей стране давно никаких лагерей, об этом сто раз по радио говорили.

И ОСОБО ПОДЧЕРКНУЛ, ЧТО ПОДОБНОГО РОДА (КАК ЭТО СКАЗАТЬ ЛУЧШЕ? ВСПОМИНАЙ, ВСПОМИНАЙ ЛУЧШЕ; АХ ДА, ВОТ ЭТО СЛОВО) ПЕНИТЕНЦИАРНЫЕ УЧРЕЖДЕНИЯ БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВУЮТ НА ТЕРРИТОРИИ НАШЕЙ СТРАНЫ.

– Ах да, точно, что ж это я, – она спохватывается, – но я вообще ничего такого не имела в виду, а просто ты, ну, мрачный, что ли.

Ладно, все.

– Спасибо, что принесли одежду.

Покивали, вышли из душевой, словно из чужого дома, а я хозяин и сказал им выйти: поняли по лицу.

Я поднимаюсь на второй этаж, прохожу сквозь столовую на кухню, ведь где ее искать, только там. Ведь Ник же сказал, что Белка будет работать в столовой, но нужна помощница, а ею будет Кнопка. Тогда-то непонятно было, какую еду будут раскладывать по тарелкам, если ее вовсе не было, но сейчас – сейчас да, хватит работы.

Думал, только девочек и увижу, но чистит картошку Шпатель, а Юбка сдирает пленки с сосисок, увидев меня, первым глаза отводит.

– Эй, а зачем он здесь появился? – ржет Шпатель, а я на секунду останавливаюсь: а ну как он знает?

– Может, надо ему. Что доматываешься?

– А Ник сказал, чтобы посторонние не ходили, а только дежурные по столовке и кухне.

– Его же как будто нет, да? Вот и забей. Никого.

Если я когда-нибудь помирюсь, то только с ним, с Юбкой. Но только если все – правда, что он про Муху и Кнопку рассказал, только если окажется. Может, он боялся, что Муху найду и убью совсем.

Но выходит, что сейчас не могу убить совсем, потому что получится, что это я за себя, для себя, но так неправильно.

Даже футболку Гоше верну, когда свою раздобуду.

Кнопка оборачивается. У нее руки в чем-то красном – сослепу кажется, что в крови, но потом успокаиваюсь, уговариваю – нет-нет, это она свеклу для салата терла.

– Я выйду ненадолго, – неловко говорит она Юбке и, не дожидаясь ответа, первой идет к выходу с кухни.

Шпатель орет – да вы что, офигели! Ник же сказал, а потом неожиданно-резкий голос Юбки: заткнись, она ему ничего не скажет.

Я и сам не хочу, чтобы говорила, а вот мне нужно сказать.

Не смотрим друг на друга, потому что и без того ясно, куда нужно пойти – спуститься вниз по нашей лестнице, встать у подоконника. Потом Кнопка сядет на подоконник, а я встану рядом.

На ней новенькие голубые джинсы, белая футболка с Пикачу. Никогда его не любил и не понимал, почему в школе загоняются. И вообще это для первоклассников, нет? Ладно, ничего не скажу, а ей даже идет, как-то совсем по-детски, будто и не было ничего – ни прикосновений, ни разговоров.

– Ну и я так подумала, – она отковыривает пальцами штукатурку от стены, оставляя свекольные разводы, – что если не буду говорить «ты», то выйдет, что ни к кому и не обращаюсь. Как они не догадались?

– Догадались.

Но они говорят – «он».

Ник говорит. Покормили ли его, привлекли ли к работе, пустили ли обратно в комнату, чтобы не занимал тюрьму зря.

Не хочу, чтобы она говорила обо мне в третьем лице, но Кнопка понимает – все ковыряет стенку, и вот уже не свекла, а кровь под ногтями появилась.

– И я подумала, что хотя это жуткая хрень, но все-таки лучше делать, как Ник говорит, в конце концов, он единственный из нас, кто понимает немного в этом, в происходящем. Он говорит, что мы должны пойти к мосту.

– Зачем?

– Посмотреть, можно ли еще по нему перейти, и если да, то пойти в Город и дать о себе знать. Кажется, родители Шпателя живут ближе всех к берегу, поэтому, если с ними все хорошо…

– Как может быть все хорошо? Там же дымы были. Недавно только все стихло.

Она смотрит жалостливо, качает головой – нет, ночью все было, даже ближе. Наверное, в подвале не было слышно.

– Не я придумал подвал.

– Знаю, и…

– Это правда?

Она убирает руку от стены, опускает вдоль тела. Замечаю только сейчас, что она лаком ногти накрасить успела – бледно-розовый, детский цвет. Наверняка у Ленки взяла, у других такого не бывает. То есть у Белки бывает, но красный, взрослый, с какой-то французской надписью на пузырьке. Видел, как она однажды хвасталась в столовой, а Хавроновна отругала и прогнала, мол, запах мерзкий у всех аппетит отбивает, а заниматься маникюром в душевой надо или в своей комнате. Но понимаю, отчего Белка стала при всех красить – в комнате что? В комнате никто не разберет французского названия.

– Что именно?

– Ты поняла.

– Может, и правда. То есть я не понимаю, что ты имеешь в виду, но если это о том, что говорил Юбка, то… Ой, – она испуганно прикрывает рот рукой, – я «ты» сказала. Я не хотела, я…

– Да ничего страшного, – я за руку стаскиваю ее с подоконника, хочу кричать, не могу тише, – ты хоть понимаешь, что сделала? Твои глупые россказни. Ты же сказала то, чего не было, а он не насиловал тебя, да, может, одежду порвал, но за это можно было ударить, не знаю, по морде дать, но точно не кидаться с ножом? И во всей этой истории я, только я выгляжу как больной, неадекватный? И меня посадили в гребаный подвал, где воняет тараканами и блевотиной, где пацаны еще ссали в один угол, чтобы до тубзика не идти? И я там ночевал, и еще ночевать буду, потому что совершенно не горю желанием возвращаться вот в этот ваш цирк, который вы устроили, – Ник то, Ник се?

Вы совсем ебанулись?

Совсем?

И еще там ко мне приходят… я не знаю, может, это глюки, а я надышался плесени со стен. Говорят, бывает. Но только ко мне приходят, знаешь, кто ко мне приходит? Они, мертвые, они…

Кнопка прикрывает глаза, качается куклой в моих руках.

– Ну?

Отвечай мне.

Отвечай, сука.

Это что еще во мне поднимается?

– Не хотел, – отпускаю ее, отталкиваю от себя.

– Я не говорила, – шепчет она, теперь теребит футболку на груди.

– Не понимаю.

– Я и не говорила, что он что-то сделал.

А что говорила? Что, бля, ты говорила?

– Я говорила, что они подошли втроем, что пристали, что за руки держали. Больше ничего не говорила, ты сам выводы сделал. Помнишь? Когда сидел на моей кровати, а руки…

– Да, я взял тебя за руку и увидел кровоподтек на запястье, подумал, что это значит…

– Я просто вырывалась, хотела в глаз дать Мухе. Но Степашка – сильный, не вырвешься. Потом и сами отстали.

– А Юбка?

– Что – Юбка?

– Он делал что-нибудь?

Кнопка качает головой, плачет, но уже не всерьез, не взахлеб.

И вот это все зря было, получается, нож с красивой рукояткой, чужое тело, странное ощущение, думал, что будет тяжело, потому что руки слабые, не привыкшие бить, но лезвие легко пробило, разорвало его футболку, а потом река, водоросли и склизкое под ногами, так что не встать толком, только поскользнешься и свалишься, воды наглотаешься, выйдешь урод уродом; ну и она, конечно, Кнопка, потому что зачем я это сделал, чтобы она посмотрела, так посмотрела, чтобы никогда не забыл.

Потом крыса в подвале, мертвые голубые лица Алевтины и Хавроновны, ну а как еще им сказать было, что смердят, обе смердят, и никакие духи не заглушают, пудра, та пудра, что была на руках Кнопки в тот день, когда она вышла из комнаты воспитателей и несла всякую ерунду, а ей не верили, даже я. А они на самом деле были: даже забыл на время, что голый стою и в душевой мочой и страхом воняет, потому что их запах все это перекрывал. Удивился еще, как Алевтина не побрезговала взять в руки мою испоганенную одежду, развернуть, а потом понял, что она и от себя никакого неприятного запаха не ощущает, от других тоже ничего.

И ведь боялся.

Так боялся, пока не ушли!

А теперь где будут ходить – среди ребят, призраками? Ведь никто их не видит, а только я, гордиться можно. Ну, типа, я медиум, что ли, и странно, что я, а не Кнопка, она ведь вечно с этим бегала, какие-то идиотские свечи, карты, бусины…

– Я тебе что-то сказать должна, – она вдруг совсем вытирает глаза, смотрит прямо, – только пообещай, что не станешь смеяться.

– Ты разве не все сказала? Хватит, больше не буду слушать. И руки бы помыла, как так можно…

– Я помою, – нетерпеливо перебивает она, – только мне еще остальное потереть надо, потому что сегодня на ужин картошка, сосиски и салат из свеклы с чесноком, только чеснока нет, так что будем без него, не забудь прийти, кстати. А знаешь, как это придумали? Ник сказал, что не дело это – питаться готовым, ну, типа, бомж-пакетами и разным таким, поэтому каждый день будем вспоминать по очереди то, что готовили у нас дома, потом пытаться делать что-то похожее. Юбка первым вызвался – сказал, что обычно мать у него покупает мешок картошки, а иногда берет еще молочные сосиски или сосиски с сыром, а потом еще салат для витаминов. Какой салат, мы у него спрашиваем, а Юбка вспомнить не может, говорит, какой-то красный. Из красных яблок? Из моркови? Нет-нет, из того, что сильно пачкает руки. Ну, я не знаю ничего, что сильнее бы пачкало руки.

– Правда?

– А ты знаешь?

– И я нет, но думал о своем. Это то, что хотела сказать?

– Нет – это просто из-за того, что ты про руки… А сказать вот что хотела, только поклянись, что не станешь смеяться, потому что это, может, по-детски прозвучит…

– Хорошо, обещаю.

– Нет, нет, ты – поклянись –

Клянусь, черт с тобой –

– Так вот, я видела, как Акулина выходила из комнаты, в которой умерла Алевтина Петровна. И потом ходила по коридору. Ленка мне не поверила, а ты… ну, ты должен понять. Это Акулина сказала Алевтине Петровне, что тебя нужно утешить, что ты плакал в подвале…

– Никто не плакал. И кто такая Акулина?

– Я не знаю кто – может, была такая женщина когда-то давно, до нас… Нет, плакал, – она хочет доказывать, но останавливается, – Крот, а что это от тебя так пахнет странно, словно…

Больно, точно ударила.

Так и знал, что почувствует.

Что Муха рассказал.

Похвастался.

Отворачиваясь, поднимаюсь по лестнице, быстро, чтобы выражение лица не разглядела, а Кнопка кричит вслед:

– Эй, да ты чего? Обидела, да? Мне просто показалось, что это какой-то одеколон, которым ты не… Да что с тобой?

Но я уже высоко.

• •

Но я ей поверил, про Акулину. Зачем смеяться, если все правда?

Выходи, проклятая.

Выходи.

Я с тобой разберусь, если правду нас такими сделала, убила Алевтину и Хавроновну. Но это хрень, мне за себя стыдно, что хренью считаю, – ведь смерть, страшное, хотя они и ходят, но только это уже все, конец, у них больше ничего хорошего не будет, а у меня могло быть – у меня, у Кнопки, у Ленки, у Гошика.

Так получается, что это мне спилили рога и лежу на земле с окровавленной головой, а охотники рассматривают отрубленное, прикидывают, сколько оправ и красивых предметов выйдет.

III

Руки затекли.

Руки вытянутые, больные.

В них болит что-то, не дает сжать кулаки.

В них болит все.

Жилочка.

Прожилочка.

Сухожилие.

Сухо во рту.

От сухости не говорю.

Что это холодное такое на губах? – а, это помада, которую не смыла. Прижимаю ладонь к груди – колет, но, кажется, чуть слабее. И ведь свалили, все пропали как на грех, а в санатории должны быть медицинские работники, разве нет? Обязательно.

Я поднимаю голову от стола, оглядываюсь.

Таблетки помогли – вон скольких нет в блистере, значит, какая-то подействовала – и пусть говорят, что «Валокордин» ерунда, плацебо, но ведь точно полегче стало. Точно. Я даже могу встать, сделать шаг, выйти из комнаты.

Из комнаты? А, нет, я не в своей, я в кабинете для персонала, там два стола и кресло для Хавроновны, мы с самого начала решили, что ей нужнее, потому что стои́т больше нас всех, вот и отдали огромное плюшевое кресло, привезенное, видимо, кем-то из дома очень давно.

Ох, встала, но что-то повело в сторону, закружило.

– Хавроновна, – кричу, – помоги!

Эй.

– Оксана, ну?.. Упаду же.

Цепляюсь за ручку кресла, а ее нет в кресле.

Хавроновна выходит из-за занавески, будто бы нарочно пряталась.

– Ну и дуреха старая, – я вымученно улыбаюсь, – нашла время шутить. У меня голова кружится.

А Хавроновна – Оксана-то – какая-то странная, словно бы изломанная, вывернутая, с головой, повернутой не туда: словно не на меня смотрит, а на дверь. И чего пряталась за занавеской, спрашивается?

– Оксан, да ты чего хоть?

Она мотает головой.

– А у тебя губы синие, Аля, – вдруг говорит, – синие-синие. Посмотрись в зеркало.

Но говорит тяжело, словно глотка осипла, я так в остром фарингите говорю.

– А ты чего захрипела, подруга? Хотя тут, в этаком хламе, наверняка и леденцы от кашля валяются, надо только посмотреть, раздвинуть бумаги, карточки, карты.

Откуда здесь карты?

Взгляд скользит, не может остановиться.

Ах да, мы же у этой компании забрали – Катерины-Кнопки, Кости-Крота, Лены (не Лена она, не Лена, помню, – а вот как?..) – они на них гадали, сами себя пугали, вызывали ведьму. И ведь взрослые почти ребята, я сама не пойму, неужели до сих пор интересно? Их бы воля – и свечи зажгли, только по всему санаторию свечей не найдешь, и если вдруг отключат электричество – как пить дать будем все сидеть в темноте.

И сверху, сверху-то лежит пиковая дама, да, кажется, она так называется, а я ведь никогда не разбирала масти, так только, знала ее одну. И то больше из-за того, что эти мелкие гадали, ее звали, сами же и боялись. Дурачки.

Вот и забрала карты, чтобы не боялись. Обиделись на меня, здороваться перестали, пока Катя-Кнопка не начала. Все-таки хорошая она девчонка, несмотря на все загоны.

Потом придет Алексеич и починит свет, если только умеет, он ведь сторож, а не электрик, но все же единственный мужчина, значит, понимает что-то и в проводах. Я же, к стыду своему, никогда и не хотела понять, как там внутри устроено, почему светится и трещит, почему телевизор работает, почему пылесос тарахтит, пугает кошек.

Прямо и синие, думаю, но зеркало ищу, нет нигде – ни на столе, ни в сумочке.

Тогда Хавроновна говорит – да вот хоть в телевизор посмотрись, и смотрюсь, но не вижу ничего толком, так, бледноватая вроде, но это все из-за сердца.

Вот бы и мне могли вылечить, как Катерине, – она-то маленькая, ей все можно, а мне поздновато, надо доживать, ЭКГ делать, всякий раз надеясь, что получше сделалось, что больше не будет так щемить. А то кашляешь-кашляешь – не проходит. Даже горло болит.

– Ничего не синие, – говорю, – ну, голубоватые. Сейчас пройдусь, разойдусь, воздухом подышу, пройдет.

И тут словно толкает что-то, а дети? Дети-то с кем, пока мы тут сидим?

– Побежали, Хавроновна, хватит уже себя разглядывать, ничего нового не появилось.

И мы бежим, то есть я медленно бегу, потому что вдруг задыхаться начинаю, а за грудиной снова жжет нестерпимо, ну и бог с ней, с болью, а только я думаю, что буфетчица без меня не догадается детям яблоки раздать, а сколько времени вообще? Смотрю на часы, там четыре, но дальше не идут, остановились.

Вспоминаю – нет никакой буфетчицы, давно.

Я бегу, медленно бегу, останавливаюсь, воздух проглатываю, он холодноватый, неприятный. И на висках капельки, между лопатками – будто влага стоит, пот холодный, хотя не поднимала ничего тяжелого, и почему-то сразу понятно – так теперь будет, не стереть пот, в ду́ше не смыть.

Хавроновна ковыляет, все еще вывернув голову на сторону, – говорю себе, что теперь не стану этого замечать, ведь может у человека болеть шея, например, вот держит принужденно.

В коридоре никого.

В холле никого.

Спят они, что ли?

Так ведь мы и вдвоем не могли загнать на тихий час, а чтобы сами улеглись – никогда такого не было.

Так и встали вдвоем, прислушались к тишине. Хавроновна резко, не постучавшись, распахивает ближайшую дверь – хотя там этот взрослый живет, Муха, и вообще хорошо бы стучаться, потому что и у детей должно быть личное пространство, как говорят теперь, хотя в пединституте не проходили ничего подобного, но сейчас-то, если хочешь быть современным, нужно не только знать, что они там в своих плеерах слушают, но и вот так по мелочи – стучаться, ждать.

И я захожу следом за Хавроновной, а так пахнет носками и несвежим бельем, совсем мужской запах, спертый, неприятный, белковый и да – взрослый совсем, словно от сорокалетнего мужика. Мне снова неловко – и что этот Муха тогда делает среди детей с таким запахом, как относится к ним? Но только в прачечной жаловались, что девчачьи матрасы кровью заляпанные приходят, и как они так не следят за собой, не понимаю? В мое время эти дела только лет в пятнадцать и начинались, а сейчас посмотришь – и двенадцатилетние сгибаются, за живот держатся. У всех болит, все не могут – ни на зарядку, ни на прогулку. Выделываются, кичатся взрослостью. А стиральные машинки в нашем подвале кровь не берут, так и возвращаются – с буро-коричневыми разводами. Даже мне однажды такая простыня попала, вот ругалась.

Мои закончились в сорок шесть. Я думала – рановато, но врач в женской консультации сказала – вы что, у нас теперь и в тридцать у некоторых прекращаются, так что вам хорошо. Вы что же, еще детей собирались иметь? У вас ведь, кажется, есть один? Ну и все.

Потом пришла работать сюда, перестала совсем о своем думать.

– Это что же. Они сорвались куда?

Хавроновна беспомощно оглядывает комнату, зачем-то приподнимает мятую футболку со стула – она мокрая, в пятнах, но пахнет не она.

Мы проверяем комнаты, каждую. Никого, но только в фельдшерском пункте кушетка испачкана кровью – и не так, как я о простынях думала, больше.

Господи, ну пускай они никого не убили здесь, бормочу, пускай не убили, пока мы спали.

А почему мы спали?

Что Хавроновна делала за занавеской?

И думать не хочу, тем более что за грудиной опять разболелось сильнее от вида кровавых пятен на кушетке, аж зажгло.

– Слушай, – говорю Хавроновне, – ты не знаешь, отчего возиться в сердце может? Скребет и скребет, аж мочи нет.

– Я ж не медик, – пожимает плечами, – а вообще известное дело: сердце. Ты не ходила в поликлинику-то? Раньше?

А сама хоть бы шею платком замотала, ведь глядеть же страшно. И говорить ей стыдно, и дышит тяжело.

– А ты?

– Что?

– Ты не ходила в поликлинику?

– Мне-то зачем? Вроде здоровая. Только варикоз. Да и толстая я. Но от этого все равно. Лекарства нет, – и дышит, отдыхает.

– Ну, а это?.. – боюсь, показываю на себе.

– Что?

– Ну, с шеей эта штука. Не болит?

– А… Я думала, что не видно особо-то. – Она улыбается беспомощно как-то, криво, как раньше никогда. – А знаешь? Все никак зеркала не найду. Чтобы как следует рассмотреть. Руками трогаю, а непонятно. Очень страшно? Только честно скажи. Аль.

Гляжу на бурый, застаревший отпечаток петли на шее – такая борозда еще называется каким-то словом, длинным латинским словом, которое забыла, – нет, говорю, вообще не страшно, не обращай внимания, Оксан.

Надо спуститься в подвал. Может быть, они в подвале.

– Ты спустись, – она говорит, глаза отводит, – мне что-то. Не хочется.

– Да ладно, пошли. Может, они играют во что-то, спрятались. Или шум напугал.

– Какой шум?

Не помню, мнусь, не договаривая, хотя помнится смутное – будто был шум, приближался гром отдаленный, который ворочается в небе и над деревьями, без настоящей грозы.

Спускаемся вместе в подвал, а Оксана все трогает шею, даже хочется прикрикнуть, сказать, чтобы не трогала, потому как смотреть тошно, как на человека, постоянно и беспрестанно трогающего волосы, хоть и знаешь, что он не виноват, что это у него тик такой.

– Слышишь, кто-то смеется? – останавливаю Хавроновну. – Тшш. Слушай.

Кто-то прошел мимо нас, смеясь, думали, остановится, но прошел мимо.

– Это же этот… ну, мальчик с задержкой в развитии, как его зовут… – Хавроновна машет руками. – Как он? Как же они? Эй, ребята, вы куда?

Со Степашкой еще один – Муха, Валера то есть, не помню фамилии, хотя должна бы, она у него известная: сын племянницы директора санатория нашего, как же его… Я, конечно, и раньше не могла запомнить всех, хотя старалась быть, ну, повежливее – и с девочкой, что раньше мыла посуду, а потом убежала, как все, и с Алексеичем, и с мужичками, что на «Газели» провиант подвозили. Провиантом больше Оксана ведала, понятно, но и я иногда смотрела, когда время оставалось. Все же мои дети. Муха, от него сильно пахнет табаком, вот уже и курит, не то что эти – и я вообще была против, чтобы его брали, но пришлось. И он расхристанный какой-то, футболка из-под штанов наполовину выбилась, а Степашка ему не сказал, конечно. Не уверена, что он вообще такие вещи понимает.

Что-то случилось такое, что имена плохо вспоминаются, а ну как Альцгеймер?..

Да нет, это так, кажется все.

– Валера! Валера, остановитесь немедленно!

Но почему они проходят, не слышат, и что с их лицами?

И хотим подбежать, остановить, за руки схватить, но как во сне – бежишь, а не приближаешься, хотя мышцы болят от напряжения.

Ладно, идите, а я потом выясню.

Вот откуда они вышли – из мужской душевой, может, там кто-то еще остался?

• •

– Ой, ты почему здесь один… Крот? То есть Костя? Мы не смотрим, не бойся.

Говорю, вне себя от радости, что хоть одного нашли. Только он голый – сразу вскакивает и, прикрываясь руками, отступает, прячется.

Видит.

Костя не отвечает, смотрит куда-то, но он по-настоящему близорукий, так что ничего страшного – нужно просто подойти, взять за руку, сказать: это мы, мы, не бойся, скажи, пожалуйста, куда пропали остальные ребята, почему здесь сидишь один, почему на двери болтается открытый замок, где вы его взяли вообще? Выходит, что это такая игра – что тебя заперли, а когда хотели выпустить? Лучше так не играть больше, потому что опасно – вдруг ребята забегаются, забудут, а ты останешься здесь один – и ни еды, ни питья; не говори только, что пил бы из-под крана, ведь каждый, даже самый маленький, знает – в нашем Городе нельзя пить из-под крана, это только где-то далеко, невероятно далеко, может быть, в Москве, можно.

– Ну, скажешь ты что-нибудь, а? – бормочет Хавроновна, но не зло; а Крот только вертит головой, отворачивается. Самый бессловесный он, тихий (или просто неразговорчивый, не понимала никогда). Как наблюдала за детьми, так и почувствовала сразу, что этим непременно дело кончится – посмеются.

– Ладно, выходи. Нечего здесь.

Крот вдруг сползает по стенке и начинает плакать.

Закрывает лицо руками. Плачет тихонечко, как маленькая девочка – если бы у меня была такая, то я бы терпела этот плач, все терпела, все покупала, даже вон чупа-чупсы с черникой, хотя от них рот и губы становятся химозно-черничными, голубыми.

Да, Хавроновна же говорила, что это у меня сейчас голубые губы.

Может, из-за них и расплакался?

– Ну будет тебе, ты же большой парень.

Ты большой парень.

От слов большой парень Костя только плотнее в комочек сворачивается, бормочет – я наклоняюсь, подслушиваю – он говорит кому-то, но не нам: кто вы такие и почему от вас так пахнет смертью?

А потом еще: не смотрите, не смотрите.

Мы бы и хотели не смотреть, но вот только и поднять его не вышло, и утешить.

Что это с нами, что в комнате произошло?

Почему Костя раздетый на полу лежит?

– Да вон же его одежда, – Хавроновна показывает, – Костя, чего ты раскапризничался?

– Не смотрите.

Он садится, закрывается.

– Да чего мы там… – начинаю. – Не смотрим, не бойся.

– А что у вас с шеей, тетя Оксана? – теперь он прямо смотрит.

– А, да я сама понять не могу что. Слушай, а тут ребята балуются – Муха и Степашка, они как-то убежали от нас, сделали вид, будто не замечают.

– А со мной нельзя разговаривать, – перебивает Крот.

– Как это – нельзя? Что за новости?

– Ник не велел.

– Не придумывай. Но слушай, я тут посмотрела, что у тебя пакет из-под быстрой лапши лежит, из-под шоколада обертка, это вы где же взяли?

– Я откуда знаю, где они взяли? Принесли.

– Может, оденешься?

– Я… не могу это надеть.

– Это еще почему?

– Оно грязное.

Хавроновна начинает что-то понимать, пока я упрямлюсь – говорю, что нужно будет потом постирать, а сейчас лучше надеть, чтобы не простудиться. Крот прячется от нас за перегородкой первой душевой, не выходит, выйдите, говорит, не могу так при женщинах стоять.

Ох, милый, да какие мы…

И тут же вспомнила пудреницу, в которую хотела посмотреться, куда подевалась? Какие еще женщины, хотела сказать, мы никакие, простые воспитательницы, то есть воспитательница и сестра-хозяйка, а куда остальные подевались?

– Ладно, Оксан, – говорю, – ты посиди уж с ним, с Костей, пожалуйста, а я пойду одежду поищу. Ты в какой комнате, Кость, напомни? И где одежда лежит – в шкафу или в сумке?

– Я в девятнадцатой палате, – говорит, – только вы лучше туда не заходите, потому что Гошик…

– Да что до твоего Гошика – тебе что, голому по санаторию бегать?

– Нет.

– Вот и сиди. Жди.

В девятнадцатой комнате, в палате, как они почему-то все говорят, Гошика нет, но теперь-то слышу разговоры – они в столовой, все собрались в столовой, слышится звон посуды, смех, ну, смотрите у меня, раздобыли еды и никому не сказали, а Хавроновна ведь из-за вас что сделала; знаю, что из-за вас, только ей ни в коем случае нельзя говорить, нельзя показывать новую и радостную столовую – пускай думает, что и в самом деле все закончилось, даже самые простые крупы, макароны-рожки, подсолнечное масло. Потом к вам загляну, обязательно; узнаете меня еще, разберусь.

А еще увидела мельком ну совсем невозможное – что Ленка, та самая высокая белокурая Ленка не со своей вечной спутницей Кнопкой сидит, а со взрослым мальчиком – с Ником, кажется, да, по волосам его узнала, по вороту водолазки. Надо же, ты смотри. Мне все через двери видно, а на меня, как водится, никто внимания не обращает. Зато Ник на Ленку обращает – гладит по руке, как будто бы слегка механически: как котенка, как игрушку. Но он всегда таким холодным мальчиком был, отстраненным, – по-хорошему, ему тоже здесь не место, как Мухе.

Против такого.

Это дома, дома, во дворе, где хотите. А тут мы лечим, наблюдаем ребят с ослабленным здоровьем, с ослабленным зрением, даем им комплексы упражнений, чтобы хоть как-то остановить необратимый, кажется, процесс.

(Почему необратимый, а потому что вот Костя-Крот всю жизнь по таким санаториям и процедурам, а только очки на его глазах тоньше не становятся.)

Ленка оборачивается и кладет голову на плечо Ника – спасибо, что хоть в шею не целует при всех. Он сидит неподвижно, не склоняется.

Нельзя от них отходить, нельзя, придумают же. Вы, ребятки, лучше бы посмотрели, что в здании происходит – в коридоре лужи, а на первом этаже так и вовсе взрывной волной окна выбило, осколки валяются.

Взрывной волной?

Обернитесь, ну. Поглядите, что сделали.

И как с Кротом поступили – изругали, одежду испортили!..

В девятнадцатой комнате в стандартном белом шкафу с двумя створками одежды мало, мальчишки часто в одном и том же ходят – иногда даже приходилось тихонечко замечание делать, мол, пора бы и вещички постирать; всем говорила, только не Косте, он-то всегда аккуратным ходил, чуть ли не в выглаженном, хотя никто бы во всем санатории утюг не нашел. Я же только рада не гладить – дома нужно, да и Сене рубашки по обязанности, не по душе, хотя сейчас бы гладила все, каждую тряпку, даже и совсем не нужную.

Беру первую попавшуюся под руку футболку, надеюсь, что это не Гоши, – да нет, не должна бы, слишком аккуратно сложена на полке, не пахнет дурным мальчишеским запахом. Джинсы еще, носки, трусы в ящике. Все тут у него тихо, старательно, – вот бы и Сеня; да что уж там.

Сене семнадцать, сюда точно нельзя было, только документы подделывать, но он не захотел. Почти призывного возраста, а тут с малышней – мам, ну ты хоть соображай немного, как ты это представляешь? Так и сказал: последнее, что запомнила.

Может, потому и не люблю Муху – ему почти шестнадцать, а там и до семнадцати недалеко, до Сени.

Оставила Сене ключи от квартиры, свои тоже, здесь-то точно ни к чему.

Нет-нет, звонила на домашний первое время, пока сердце не потяжелело, но он отвечал скучным напряженным голосом, что нет, мама, все нормально, все о'кей, никаких повесток не приходило, каждый день проверяю почтовый ящик.

А взрывы далеко, мама.

Далеко, они еще даже не подошли к Городу – и, наверное, не подойдут вовсе, так что и ты скоро вернешься с детишками твоими. Вам там как, всего хватает?

Ну и хорошо.

А потом минтай, потом Ник.

Потом Хавроновна, потом голый Крот в душевой.

Несу всю одежду под мышкой через коридор, там снова смех, ребята вышли из столовой, идут Ник с Ленкой, обнявшись, а меня не замечают, – эй вы, немедленно прекратите, тоже мне, сериал себе выдумали!

Теперь еще и целуются, никого не стесняясь. Да и Ник оживает – наверное, думают, что на них меньше обращают внимание тут, в коридоре. Грех говорить, а только Сеня мой невесту домой как пить дать нецелованную приведет, чистую, пусть и постарше Ленки. Потому что надо понимать, что потом ты не нужна никому будешь, что тебя так с ребеночком в животе и оставят, посмеются, а первый шаг – да вот, обжиматься по коридорам. И сказала бы Ленке – ну просто по-матерински так, легко, чтобы поняла. Но только слова не получаются, слов они не слышат тоже.

И у девушки Сени я сразу же спрошу, а ничего не спрошу, по глазам понятно будет. Надо бы только ему позвонить, если выйдет, – в какой-то момент у нас разом выключились телефоны, стационарные и мобильные, может, нужно на шоссе выйти. Но сколько идти до того шоссе – ноги болят так, как раньше не болели.

И на лестнице нестерпимо кольнуло сердце – пойду вечером искать сердечные в аптечке: хоть бы нитроглицерин отыскать, на «Валокордин» уже не надеюсь.

– Все, одевайся, – кладу одежду на лавочку, – мы выйдем пока. А это заберем.

– Ладно, не трогайте, Алевтина Петровна, я потом постираю.

– Вот еще что придумал. Оксан, найди пакет какой?

– Да где я тебе найду, давай так.

И она выходит первой, прижимая к себе мерзко пахнущую одежду.

IV

Смотрим с Алей, как они делают зарядку.

Все в трусах, странные.

Так Ник велел, сам одетый.

Сам-то одетый, а другим не велел одеваться – ишь чего придумал, чтобы голышом ногами трясти, тьфу.

Нас так и не видят, я уж и то сказала Але: слушай, детки-то слепые, ну, близорукие то есть и всякие разные, так может ли быть такое, что они нас просто не видят? А Аля такая – ну ты и идиотка, Оксанка.

Я-то идиотка, ага.

А кто жрачку на тридцать человек готовил, когда с кухни все разбежались – и буфетчица, и повар, ну ровно тараканы?

Затрусили, бывает. А чего трусить, ну вроде как и страшновато, в особенности когда за рекой бахают, но можно и потерпеть. Не в тебя же стреляют, в самом деле, кому мы сдались?

Двухэтажное здание с голубой крышей, ну я бы закрыла голую голубую крышу чем-то, да хоть толем. Толь только не найти нигде. А почему, а просто голубая крыша все равно что голая задница, говорит, а ну пальни в меня, пальни. И ведь пальнут.

Но только все равно не надо бояться, даже если пальнут.

Алька в сорок с хреном лет ума не нажила, а то бы я на ее месте распорядилась походить по брошенным дачам, сараям, поискать всего. Глядишь, и толь бы нашли.

А из жрачки я чего готовила:

минтай

головы минтая

головы минтая в панировке сухарями

винегрет без свеклы, то есть белый винегрет

щавель, обычный сырой, нарванный за санаторием – для витаминов

(и крапиву можно для витаминов)

кашу овсяную

кашу перловую

лепешки из остатков муки и панировочных сухарей

И я бы много всего могла придумать, но только раз ночью, когда я решила спуститься и посмотреть, сколько припасов осталось, увидела, что ничего нет, хотя вчера было, и мы бы протянули, сколько-нибудь да протянули, пока не придет машина из Города.

Но ничего не осталось, ни крошки, – даже соли, потому что из соли можно было бы сделать особую воду, от которой не так хочется есть.

И тогда я подумала, какой же я завхоз, что не смогла уследить за припасами, рассчитать так, чтобы всем хватило? Это что же, дети сейчас будут от голода мучиться, и Малыш, наша собака, не будет есть объедки и кости?

Вначале-то они скрывали Малыша, потом сдались – поставьте, сказали, Оксана Хавроновна, его на довольствие. Ну я и поставила.

Но только оставалось ведь – режь меня, а оставалось.

Вроде как и муки немного, и манки.

И яйца.

Куда подевалось? Как будто зашел кто-то – и унес, выкинул.

Але сказала – она плечами пожала: ты за едой у нас смотришь, не я. Я за детьми. Только за кем же теперь смотреть, если им есть нечего будет?

И я тогда спустилась обратно на склад, вытащила ремень, значит, из штанов, он длинный, мужской, потому что и задница у меня толстая, и талии нет, и даже за последние полуголодные дни не похудела нисколько, а дальше совсем легко было.

А они делают зарядку, руками машут.

Проснулась за санаторием, среди отцветающих одуванчиков, муравьев. Встряхнулась, позвала-поорала, пошла Алю искать. А она сама как неживая, противная такая, с размазанной помадой, будто до сих пор думает, что кто-то трахать станет.

Вот не станет.

Я-то жирная, но у меня муж есть, а у нее только Сенька-захребетник. Плакалась-плакалась начальнице санатория, чтобы его сюда пристроить, чтобы жрал-спал, значит, бесплатно, а только ее послали подальше – и правильно сделали.

Здоровый лоб, ну.

Ему воевать идти, детей-стариков защищать, вот эту дебильную кирпичную школу, в которой на одни тройки учился. Ладно, может, и четверки были когда: Аля говорила, что у него только всякая литература не получалась, русский; все никак не мог начать писать грамотно, а учителя ругали. Ну так значит, что ты хреново воспитывала, что уж.

Даже у меня за сочинения пятерки были.

Даже.

Но только я про это не думала, когда ремень вдвое складывала. А если кто спросит – Хавроновна, а о чем ты думала? – так и сказать ничего толком не смогу.

Они приседают, на зарядке-то.

А когда девочка-инструктор приходила, так и не заставить было: Алевтина говорила, до скандала, до крика, а сейчас тренируются, сейчас еще и кросс какой побегут.

Девки в коротких шортах, задницы выставили. А ничего, красивые они сделались, отъелись. Нормально придумали – магазинчик ограбить, все равно бы туда не вернулся никто. Мы тоже потом с Алей сходили в него, только уже мало чего осталась из продуктов, семечки только, которые, кажется, из деток никто не любит.

Мне только на второй день есть захотелось, так что семечки мы съели прямо там – над разбитым стеклом, осколками, вонючими тряпками на полу. Иногда даже колко было, язык расцарапало, будто и в пачку стекло попало.

Аль, ты чувствуешь?

Что?

Да вроде как грязные семечки-то, в чем-то… может, пакетик открытый был?

Так есть хочется, пусть и грязные. Но он закрытый был, я вон разорвала сама.

А больше нет ничего?

Нет, детишки вынесли.

Можно у них взять?

Как – у них?

А так. Зайти на кухню – или где они там хранят теперь, взять, они же все равно не видят.

Да ну ладно. Я так чувствую, что семечками наемся, а ты?

Тогда-то промолчала, но потом почувствовала – и в самом деле после семечек не захотелось ничего, а их было – ну грамм сто от силы, сколько в упаковке может быть? Вроде и курам на смех, а взрослые женщины наелись.

С тех пор только семечек одних и хотим, а иногда карамелек и пшенной каши, только тут без лакомств, конечно.

• •

Как поняла, так сразу и помолилась.

Хотела правильно помолиться, в комнате, отдельно от всех, да только детишки из комнаты персонала уже что-то сделали – не то оружие хранить, не то еще что: увидела какие-то ножи, явно украденные из столовой, ремни, петарды. Надо Але сказать – хотя что она сделает, заревет только, что ее любимчики, детки эти, собрались друг друга убивать, судить, ремнями связывать. Еще и розог приготовили, не иначе как для провинившихся.

А откуда знают про розги, детишки-то? Дома ничего подобного, знаю.

А вот еще чего знаю – как Алевтина читала вслух книжку этого, как его, писателя, а в книжке пацана розгами секут – ткань он какую-то не так покрасил, что ли. И хотя я бы нынешних деток тоже бы и розгами, и ремешком, но все равно как-то жалко выходило – он словно бы и не понял, откуда она, боль. И за что.

«Успел провиниться», говорил – а как это, чтобы «провиниться»? – не понимал, все детство на свободе жил, маминым любимцем, хотя мамаша у него тоже суровая была.

Что же это я никак имя писателя не вспомню?

Права Алька – мы тут на удивление забывчивыми на имена стали, все как один.

Но молитвы помню.

Молюсь после зарядки, в опустевшем коридоре – отче наш, говорю, отче, сделай так, чтобы смена закончилась побыстрее, хотя мы работаем без смен; а если без смен, то пускай хотя бы какое-нибудь начальство позвонит в санаторий и скажет: все, пора родителям разбирать детей.

Может, неправильно молюсь, может, и не слышат.

А если так – заорать, громко?

Подхожу к окну, отодвигаю растения – они мокрые, земля тоже влажная: ишь ты, стараются ребятки, то есть Ник кого-то на работу нарядил, кого-то из девок, а то смотрела – у всех такие пальцы чистенькие, руки, ровно в жизни никогда тяпки не брали, картошку родителям не помогали копать. А ведь у всех дачи, у многих – на болотистой жирной земле Седьмого причала, ну еще Шестого немного, а с Пятого до Первого другие участки, другие дома, для тех, побогаче кто, не для наших. Хотя родители Мухи, кажется, не бедные. Только сложно представить себе, что Муха в руки лопату берет. Отодвигаю растения, чтобы не свалить ненароком.

Окно открывается, и сразу же меняется запах – пахнет с улицы неубранной помойкой, лежалой гнилью, немного – свежими зелеными листьями.

Помойку-то Алексеич разбирал, я помогала.

И вот тогда-то пахло только листьями.

Забираюсь на подоконник – нет-нет, это я не снова, снова не стану, потому что теперь все хорошо. Я просто хочу сказать погромче, чтобы долетело, чтобы точно над помойкой поднялось, выше здания санатория, дальше реки, выше моста и Города.

– Отче наш, – кричу, и какая-то малявка во дворе останавливается, запрокидывает голову, – сделай так, чтобы все закончилось, чтобы они все ушли домой! И чтобы я ушла – как Лексеич! Ты помнишь Лексеича?

Это у нас охранник был.

То есть охранник – и много чего еще, если починить нужно было что, по-мужски что-то ребятенку расшалившемуся сказать, мальчику то есть, – ведь не всегда же эти мальчишки Алю слушали, – так он делал, говорил.

Когда первые взрывы пошли, телефонный звонок был, чтобы никого не выпускали с территории, НИКОГО, это понятно? Тогда Лексеич нашел старое, давно не стреляющее ружье и засел в каморке, а дети боялись, думали, что он на самом деле выстрелит, если они попробуют убежать.

Но вот однажды было такое.

Сама не знаю, как случилось.

А только девчонка рыжая, Кнопка, Катя, – раз решила на улицу выйти, хотя и было запрещено, хрен ее знает, зачем решила выйти. Может, одуванчики для венка сорвать. Так вот Лексеич сделал вид, что целится, а ружье выстрелило, и от пули осталась вмятина около входа.

Я потом и говорю Але – надо сделать так, чтобы Лексеича тут больше не было, хоть и хороший мужик. Поняла? Чтобы мигом исчез.

Ведь вообще-то я главная стала, я, я завхоз, а она кто? Так, воспиталка, у которой дети жратву из магазина воруют.

Катька жаловалась, но Аля наврала, что все показалось, что больше никто выстрела не слышал.

Тогда Лексеич и ушел – или Аля спровадила, не знаю. Знаю только, что он очень злился напоследок, ее матом крыл. А Аля сказала – нефиг в детей стрелять, в людей, получается, что ты сам как будто бы не человек. Да какой я тебе не человек, сволочь старая, будто бы возмутился он, сука, он будто бы сказал. А у самого в будке лодочка была, надувная такая, старенькая.

Алексеич ее все чинил, отчего и не присматривал за территорией толком.

И в девку стрельнул потому, что та что-то увидела.

Что ж плохого в лодке?

А я скажу, я вот что скажу.

Поняла теперь о нем?

Хочу, чтобы нас тут не было больше. Хочу вспомнить дом. Да и чтобы Аля с сыном увиделась, с Сеней-придурком, если мне не с кем.

Что же теперь – ненавидеть всех. Ведь так думают.

Нет.

– Слезай с подоконника, – говорит Аля, она давно из темноты смотрела, оказывается, – стыдно.

Мелкая внизу по своим делам пошла. Может быть, она меня слышала – неужели только Костя может? За что ж ему такая способность дадена, любопытно знать? Или не только он?

– Ты это брось, – повторяет Аля, протягивает руки, растирает мне шею – ох как болит, и от прикосновений болит. Но если прямо сильно нажать, помассировать, то не очень, – дура, ну дура, дура, тут ведь второй этаж, тут ничего…

– Не за тем же, а ты чего подумала?

– Да что о тебе думать. Надо уйти сегодня, чтобы ребят не пугать. Они, кажется, хотят вместе собраться. И Костю позвали. Он нам потом расскажет – обещал. А то ребята что-то чувствуют и боятся. Как вон Сивая внизу.

– А, это она. Не узнала.

– С хвостом и вправду не узна́ешь. Потому что чужая. А я вон, когда Сенька налысо побрился и заявился в таком виде домой, даже и заметила не сразу.

– А зачем он побрился? Добровольцем, что ли, собрался идти? Это когда было?

Она окаменела лицом, кивнула, а сердце над карманом халата заметно ударило в грудь – как котенок под дубленкой, когда сует мордочку, хочет выпутаться, найти воздух, а ты ему: сиди, дурачок, выпадешь, замерзнешь.

– Так что ты про Алексеича говорила, я не поняла.

Не поняла она. Да что ж такая непонятливая, в самом деле.

– Ну куда он на лодочке поплыть мог, сообразишь, дура? Может, сообразишь?

– Ты, – у нее лицо делается другое – мрачное, сухое, – ты тон смени, пожалуйста. Думаешь, что теперь все можно? Нет.

– Ничего я не думаю. Так ты поняла?

– Что? Ничего я не поняла.

– Куда он на лодочке уплыл, а?

– А ты прямо видела, как Алексеич в лодочку ту садится.

– Не видела. Но он очень домой хотел, очень заботился о лодке. Так что бог его знает, где теперь.

– Хоть бы до семьи добрался.

– Ну и дура ты, господи. До семьи.

Она хоть временами и неплохая, Аля, но идиотка. Форменная, беспросветная идиотка.

V

Мамин Санаторий находится на остановке «Санаторий», но только как понять, когда автобусы не ходят? Иду обочиной, изредка сплевываю в траву, в насекомых, когда слюна от страха накапливается.

Вообще у меня удолили Зуб и сказали не сплевывать потому что иначе не появится Корочка а нужно чтоб появилась Корочка Струп иначе так и будет кравить.

А что же это получается что я дизиртировал из части ну то есть как дизиртировал, даже не знаю, считается ли, а вот что было написано в истрепанной синей книжечке, которую читал так что выходит что сам и истрепал (но все время думал о тех, кто читал до меня и на тех же пунктах останавливался водил пальцем по строчкам):

Дезертирство ага дезертирство оказывается вот как говорится как пишется – наиболее опасное преступление против порядка пребывания на военной службе, поскольку гражданин полностью уклоняется от исполнения обязанностей военной службы.

С объективной стороны под дезертирством понимается самовольное оставление части или места службы, а равно неявка на службу в целях уклонения от прохождения военной службы вовсе, т. е. с целью уклонения от выполнения конституционной обязанности, а не отдельных обязанностей военной службы.

А что значит конституционная обязанность? Это ведь я чтото подписать должен был разве нет? Ну как в паспорте в четырнадцать лет расписывался волновался что не смогу расписаться как взрослый, а она так навсегда и останется. Или чирнильная ручка потечет. Но тетенька в милиции добрая оказалась дала спициальный листочек потренироваться или тся? поэтому подпись вышла с красивым хвостиком колиграфическая нет калиграфическая каллиграфическая черт возьми никогда не мог запомнить, вообще не понимаю смысла дурацкиих словарных слов: ведь если они словарные, то на хрена их тогда и запоминать, можно всегда посмотреть в словаре как правильно: апеляция или апелляция акамадация акомодация аккомодация и сам не знаю, почему вспомнил именно эти слова.

Что такое оккомодация? Тьфу ты, черт, ведь решил уже, а один черт в голове горит.

Да, вспомнил почему. Потому что мама говорила – мол, пойду быть воспиталем детишек с проблемами со зрением, а что такое аккомодация, если не зрение? Это когда ты смотришь – и видишь то, на что смотришь. Дурацкие мои мысли, не хочу их думать дальше.

Вот не думаю а трава идет.

Но я читал что-то такое, что если человек покинул часть под действием сложных жизненных обстоятельств, то он не пойдет под суд что если ему например нужно к заболевшему отцу, матери или сестре, то его не будут преследовать, то есть не приговорят к лишению свободы сроком до семи лет (господи как же страшно я же не смогу, мне же и в школе противно от всего этого было).

И разве у меня не Обстоятельства?

Вот и берег Сухоны, а санаторий должен быть рядом.

Двухэтажное здание с голубой крышей – сложно проглядеть, но я все равно боюсь зайти не туда, поэтому преприсматриваюсь тщательно: да, вроде оно. Она так описывала большие окна, бетонная лестницы и пандус заржавевший, голубая крыша, тополя во дворе.

Надо было переодеться в гражданское, но не смог найти – наше-то сразу куда-то забрали, выдали хэбэ, так вот в нем и пошел, чтобы любой встречный патруль остановил, но только там страшно было, в Городе, а когда по развалинам моста перешел на эту сторону, то ничего, успокоился.

Только в хэбэ все равно неудобно, что-то режет под мышками не дает поднять руки высоко а сапоги натерли косточки на ногах, что у меня всегда выпирали слишком сильно.

Из-за этих-то косточек меня почти завернули – не из-за них, хорошо, но маме бы я сказал, что из-за них: слава богу не пришлось глаза закрыли. А не взяли бы из-за сердца. Это у тебя наследсственая наследственая наследственная аритмия, сказали, оритмия, сказали, неужели не знаешь? Ну я что-то такое подозревал, да, потому что иногда бывает такое пытаешься заснуть, вдруг сердце куда-то проваливается и нужно кашлять-кашлять тогда выравниваешься и засыпаешь. Но только никогда не думал, что наследственное, потому что мама, кажется, никогда не жаловалась.

Не говорила.

Может, что-то в самой и было.

Я не знаю.

Но все-таки взяли, оставили, велели сходить в парикмахерскую и побриться под ноль, я сходил – ох и ушлепком же выглядел, а мать даже не заметила, когда домой заявился. Думал, она с порога скажет – Сенечка, ты что, скинхедом заделался, как она смешно произносит – скин-хее-дом, но она продолжала говорить о ерунде о том что она пожалуй на все лето в санаторий уедет а что хорошо же приглядывать за детками, которые плохо видят, заодно сама немного отдохнет.

Хорошо.

Трава течет быстрее.

Мама две недели назад перестала отвечать на телефон, вообще сообщения не доходили. Их стационарный тоже как чугунный – молчит, даже гудки не идут. А я всех достал – дай написать, дай позвонить, потому как своего телефона у меня пока нет, мама обещала на совершеннолетие купить.

Неделю звонил, неделю думал, а когда понял, что ни о чем другом не могу больше, сказал одному пацану из моего отделения, что отлучусь что отлучусь ненадолго и это ничего не значит не значит что дезертировал, а только проверю маму и вернусь.

Я конечно знаю, что тот берег не бомбили, но они могли попытаться проехать по мосту или еще какую-то глупость, поэтому будет лучше, если я сбегаю, сплаваю, ну, по ситуации.

Сплавать не вышло бы, конечно. Сразу увидят, а может и сразу Сердце, раз оно такое дурацкое у меня. А вот в темноте, перед рассветом, по обломкам моста пробраться можно попробовать. И попробовал, и перешел, только вот ногу повредил, оступился по глупому, а там прут ржавый торчащий – штанина пропиталась кровью, но кажется ткань присохла и закрыла рану потому что кровотечение быстро прекратилась. Потом посмотрю, расковыряю – или к фельдшеру схожу, когда вернусь. Все еще думаю, что никто не заметил. Оружие я Павлику оставил, он же на перекличке за меня крикнет. Может и ничего.

Матери не стал говорить, что вызвался сам – сказал, что не получал повестку, но ведь это и правда: я под осенний призыв должен был подпасть, не сейчас, какая повестка. Но только то, что я сам приду в военкомат и скажу – я здесь, я готов, а они такие: вот тогда-то на медкомиссию приходите. На медкомиссии чуть не зарубили, но я такой – когда они в Город войдут, то все равно же придется идти и получать автомат под расписку, так пусть сейчас, когда есть кому научить, как с этим автоматом обращаться. Врачиха пожала плечами, написала что-то в личном деле. Она тоже добрая почти такая же, как женщина в паспортном столе, потому что я попросил еще маме не говорить если что а она мне ты что дурачок конечно нескажем.

Не то что бы это что-то секретное, а просто я взрослый.

Помню, как песню такую слушал:

Всего два выхода для честных ребят:

схватить автоматы, убивать всех подряд –

или покончить с собой

с собой с собой с собой

Ну так вот я никогда не понимал, почему это – всех подряд, если знаем, если нам рассказали, кого следует убивать? Тех, кто пришел в Город. Я правда еще ни раз разу не видел их, но были в части и те пацаны, кто видел – ух и страшные, говорят. Рожи белые, без солнца, все в шрамах, будто обожженные давно, а потом корочка слезла, оставила только уродство, а говорят, что можно было как-то восстановить, закрасить, только они делать не стали, решили остаться уродами. Не для того ли, чтобы нас сильнее испугать? Но я точно знаю, что не испугаюсь, а когда вернусь в часть с хорошими новостями о маме, то точно ничего бояться не буду.

Глупо думаю, что и у меня на ноге будет такое белое, будто чем-то заразился от них.

Вот и калитка.

Из осторожности не в нее иду, обхожу здание – и протискиваюсь между прутьями забора, больно задеваю ногу – брр, зараза, все-таки не двенадцать лет, когда мог куда угодно забраться, застреваю. Никогда не думал про тело, а оно стало больше меня.

И я не знаю, куда идти, остается только кричать под окнами – мама, мама! Алевтина Петровна! Но только это жалко, когда такой взрослый мужик кричит мама. Еще дети увидят, фу.

Так стою и смотрю просто на Санаторий, за ним блестит река, за ней сгоревшая деревня – и маму жалко за то, что, увидев дымы, наверняка подумала обо мне. А я был далеко.

Подбираю камень, размахиваюсь, чтобы запустить в окно, – там, на втором этаже, где белая занавеска, наверняка мама – или кто-то, кто скажет.

Заругают, что камнями кидаюсь, но все равно.

Лишь бы только Павлик до конца выдержал, не сдал, хотя он не из тех…

Чувствую, как в спину упирается острое.

И Кто-то тяжело дышит, вот так: х-фы, х-фы.

Патруль.

Откуда здесь?

Сейчас скажут: назовите вашу фамилию и номер части.

Сейчас скажут.

Лучше бы сидел и не высовывался, а потом бы позвали Стрелять, а мама теперь и не узнает, что я приходил.

– Бросай камень, – вдруг говорит звонкий голос, высокий и звонкий голос.

Девушка? Нет, паренек.

– Это у меня топор, – продолжает голос, – он острый и тяжелый. Бросай камень.

Я бросаю, но не боюсь мальчишки, оборачиваюсь.

Пацан на пару лет младше меня, высокий, рыхловатый, веснушчатый.

– Эй!

– Да я ничего.

В руках и вправду топор.

– Это ты солдат, да? – Он любопытно и настороженно смотрит на мою одежду, протягивает руку и трогает нашивку на плече, потом ткань летней форменной куртки.

– Это я солдат. Не трогай, а то получишь по рукам.

– Это у меня топор. А у тебя смешно побрита голова. – Мальчик мрачнеет, удобнее перехватывает рукоять – и на самом деле топор, старый, отполированный.

– Вижу. И что ты им собираешься делать? Вот вырастешь – и тебя так же побреют.

– Не, не побреют, я всегда тут буду. Я охраняю тер-территорию.

Територия территория – снова дурацкое словарное слово.

– От кого?

– А от всех. Кто пойдет.

– И часто ходят?

– А? – Паренек моргает белыми ресницами. – Не, не так много ходят. Вот скажут, хорошо, что я солдата поймал.

– Тебя как зовут?

– Зовут – Степашка, а вообще я Олег.

– Как это – Олег, а зовут Степашкой? Это от Степана же, разве нет?

– Нет, – он вдруг улыбается, чуть опускает оружие, – ну вот у тебя – у тебя что, клички в школе не было?

– Да была кличка, я уж и не помню…

Это я вру – и сейчас есть кличка, но только никому-никому не скажу ее, чтобы мама не узнала и не расстроилась. Она никогда не хотела, чтобы я изгоем был, непопулярным. Ну и в части меня по-новому прозвали, мерзко. Не Павлик, а уроды там.

– А. Я тоже иногда не помню. Но Степашка – так просто зовут, такая кличка.

– Понял, понял. Так ты, Степашка, не думаешь же, что я – ну, из них?

– А разве нет? Ну, ты же в форме. Значит, это ты стреляешь, чтобы там дым шел?

– Значит, вам тут видны дымы…

– А?

– Да нет, ничего. Степашка, ну как я могу быть из этих, если у меня – ты видишь, нашивка? Ты же знаешь, что это наши цвета, нашего флага?

– Ну вроде.

– Вроде. Ты что, в школе не учился?

– А я десятый класс закончил.

– Ого! Это сколько тебе лет уже, выходит?

– Шестнадцать. Но только еще два года. У нас есть двенадцатый класс, а даже у Ника нет.

– Ага… это в коррекционке, что ли? А кто такой Ник?

– Ник… – он теряется, забывает. Кор-рекционной. Коррекционной. Да.

– Да. В первой спецшколе.

– Ну ты вообще нормальный для спецшколы… блин, то есть хочу сказать – никогда бы не подумал, что ты… там, – путаюсь в словах, но пацаненок понимает.

– Спасибо, – он улыбается, в сторону смотрит. Все-таки не верит, что я не из тех.

– Я должен отвести тебя к Нику.

– Веди, конечно.

Не знаю уж, кто такой Ник, но раз малец хочет отвести, то что это значит – это значит, что мы войдем в здание, а там отбрехаюсь.

– Только оружие… надо сдать.

– Да ты что, откуда у меня оружие?

Он медлит, хмурится.

– Ты в форме. Должно быть оружие.

– Ты реально думаешь, что я из части ушел с оружием? Я что, совсем ебобо? На, хочешь – сам посмотри. Нет оружия.

Он подступается неловко, но и сам не знает, как смотреть.

Я уже знаю, нас научили. Потому что если что – мы будем брать пленных, но только обходиться с ними хорошо, потому что есть такая Женевская конвенция, в ней много всего сказано хорошего, что никогда не буду нарушать.

Потму что вот как там сказано: Высокие договаривающиеся стороны обязаются при любых обстоятельствах соблюдать и заставлять соблюдать настоящую Конвенцию.

Вот так – Высокие договаривающиеся стороны.

Высокие.

Я тоже хочу быть как Высокая сторона.

Хотя и понимаю, что никакая, но все-таки особую память дает это, особое ощущение.

Потому что должно быть вот так, как я знаю:

При любых обстоятельствах военнопленные имеют право на уважение к их личности и чести

К женщинам следует относиться со всем полагающимся их полу уважением и обращаться с ними должно во всех случаях не хуже, чем с мужчинами

Военнопленные полностью сохраняют свою гражданскую правоспособность, которой они пользовались во время захвата в плен

Я, правда, не знаю, что такое Гражданская правоспособность. Может быть, это о том, что я имею право плакать, если захочу, имею право знать, где мама.

Только в курсе ли Степашка? Нужно будет ему рассказать.

Поэтому я сам хлопаю себя по груди, по голенищам, потом развожу руки в стороны – видишь, ничего. Степашка, кажется, успокаивается.

– Ладно, иди.

И иду впереди, а он следом – не опускает топор. Сам не знаю, отчего не спросил сразу о маме, зачем решил подыграть. Но увидел, что он как-то всерьез топор держит, прямо как наши часовые – ладно, хрен с ним, пускай похвалится, что поймал меня, что привел. Ник, наверное, взрослый, может, даже какой-то мамин помощник, бывает же такое – Помощник воспитателя? Ах, блин это же все равно что нянечка в детском саду, никаких помощников. И мама говорила, что одна из воспитателей будет, а там только другой персонал: фельдшер, медсестры, охранник.

Может, все изменилось за две недели.

Мы обходим здание по узкой тропке, вытоптанной в густой траве, и почти у самой лестницы Степашка неожиданно отстает, гладит сидящую под тополем маленькую лохматую собачонку. У нее два темных пятна на морде, остренькие уши.

У нас только Овчарки, а раньше дома, когда я еще в школе учился, мама любила вот таких невзрачных беспородных: посмотришь, так каждая уродливая, не-про-пор-ци-о-нальная. Хвост слишком длинный, лапы короткие, шерсть клоками лезет. Но именно таких она приводила, оставляла дома на неделю-две, варила им в кастрюле какую-то мясную кашу, а потом отдавала. Не знаю, куда. Это называется передержка, но только когда совсем маленький был, успевал привязаться за неделю к очередной собачке так, что, придя в какой-то день из школы и обнаружив пустую комнату, рыдал несколько часов.

Только я это никому не рассказывал, даже Павлику.

Павлик.

Надеюсь, что ему ничего не сделают за меня, если что, пускай только мне. Смешно, но так разговаривать у меня даже с Ксенькой не выходило, хотя она вроде как моя девушка. Ну то есть как.

Я трогал ее грудь.

Она мягкая, маленькая и совсем не как в Фильмах, что показывали ночью по РЕН ТВ, – какая-то вытянутая, не круглая. Я трогал сквозь тонкий тряпочный лифчик, снять-то Ксенька не сняла. Можно было расстегнуть, наверное, но я боялся, что не смогу нашарить чертовы крючки и буду выглядеть идиотом. А она еще потом подружкам расскажет, посмеется – или, что еще хуже, гораздо хуже, тому, кто будет после меня. То есть я не думаю, что кто-то будет после, но только та же Ксенька рассказывала, как ее бывший не любил чистить зубы по утрам, и от этого она не любила с ним целоваться. Все любила, а целоваться – нет.

Ей тоже не говорил.

– Это наша собака Малыш, – извиняющимся тоном говорит Степашка, – она сидит тут одна, потому что Ник не велел пускать дальше.

– Она же не дворовая собака.

– Но только когда дождь или громыхает уж очень страшно – я все равно пускаю. Не говори Нику только. Не скажешь?

– Не буду.

– А дворовая – это какая?

– Ну не знаю, какая. Большая, страшная такая. Не видел, что ли?

Степашка пожимает плечами.

На нагретый солнцем бок Малыша садятся насекомые, и он, забавно изогнувшись, пытается поймать их.

– Один раз и бабочка села, прямо на морду.

Ох и сложно говорить, когда каждую минуту боишься, что он сдуру топором стукнет, – придурок, как есть придурок. Бабочки, собаки. Я, кстати, Ксенькину грудь как раз в шестнадцать и трогал.

Но только когда пошел – ну, сразу подумал, что закончилась Ксенька, что больше мы «Виноградный день» на скамейке в ее дворе не выпьем, но отчего-то не жалею. Павлику рассказал, а он почему-то не ответил историей, как он свою тискал. Ну, что обычно говорят. Про грудь, про все. Не сказал даже, как зовут, не показал фотку, распечатанную с пленки в салоне фотопечати «Махаон». Я Ксеньку не печатал, но только потому, что часто трогал и давно знал ее всю, подумал, зачем фотография, когда помню и так? Но иногда жалел, особенно Ночью. Потому что пальцы ни черта не помнят, а только Глаза.

Я даже немного обиделся на Павлика, мог ведь и придумать, если пока не было ничего, чтобы я не чувствовал себя так, ну, типа, рассказал какую-то тайну, сокровенность, а мне взамен – ничего. Но Павлик, он странный. Я бы сейчас с ним хотел быть, но за нас двоих на перекличке точно никто не отзовется. Но ладно, блин, если вся эта хрень закончится сейчас, если я найду маму, – расскажу ему и про собак, и про эту собаку, из-за которой снова чуть не прослезился, что делать, пусть ржет. Может, и не будет. Он редко ржет, так, чтобы обидно, по-настоящему обидно.

Степашка ведет меня через огромный и пустой холл, к лестнице. У лестницы еще пацан в огромных очках, в белой футболке, какой-то нелепо короткой.

– Ах, этот, – ухмыляется Степашка, – этот охраняет. С ним нельзя говорить.

И идет вперед, а мне страшно хочется заговорить с пацаном, да и что за хрень такая – нельзя говорить, это почему еще?

Пацан высокий, худой, помладше Степашки. Замечаю, что костяшки пальцев у него разбиты в кровь, на скуле – синячище, и вообще бледный, явно голодный, вот-вот в обморок свалится. Я такое видел, поэтому останавливаюсь, соображаю, шарю по карманам – вроде положил какую-то ерунду, сухарик или сушку, ага, вот, от крошек только отряхнуть осталось. И не стыдно предлагать такое, потому как сейчас нужно.

– Эй, держи, – говорю тихо, потому что Степашка уже к лестнице отошел, и паренек берет быстро обломок сухаря, прячет в карман, – я к тебе спущусь, слышишь? Только мать найду, ты не знаешь, где…

– Нельзя с ним разговаривать! – отчаянно орет Степашка, бежит по ступенькам обратно. – Сказано тебе – нельзя, нельзя!..

– Да все, – поднимаю руки, отступаю, – все, все. Никто не разговаривает.

Степашка протягивает руку, хочет схватить меня за одежду – сбрасываю руку, показываю глазами. Не надо меня касаться. Всегда бесился, один раз даже дрался, я!.. Только Павлику можно. Но подружески дружески чтобы только никто ничего не подумал, потому что часто боюсь, что подумают.

Не хочу о Павлике. Не могу, а то разревусь, как девчонка, еще не хватало. Теперь приходится идти впереди, будто Степашка и не отвлекался на Малыша, а вообще хорош постовой, конечно. Наверное, от этого избитого парнишки и то больше проку, и стоит он прямо, не отходя от лестницы, стараясь не качаться от усталости.

Напоследок его взгляд ловлю – он скользит по моим рукам, по форме, и глаза зажигаются чем-то новым. Вернусь, я же сказал. Сейчас Степашке стыдно будет – как бы и вовсе извиняться не заставили.

Передо мной.

Снова оглядываюсь, а парень тихо подносит сухарь ко рту и ест тихо-тихо, чтобы Сеня не услышал. И вот от этого совсем грустно стало, даже перестал думать – не знаю, обо всем, о маме, о Павлике, о своем.

Заставляю себя снова Обдумать – скоро комедию-то ломать закончим, и окажется, что Степашка виноват.

Передо мною в Жизни никогда не извинялись, разве только мама раз, когда ремнем по ногам вытянула, а потом оказалось, что вовсе и не виноват был.

Но в библиотеке, небольшой санаторской библиотеке за столом сидит парень моего возраста, никакой не взрослый – ага, значит, это и есть Ник? Он же не начальник, что тут делает? Почему к нему?

Это у них игра такая?

Решаюсь.

– Ладно, мелочь, – говорю Степашке, – подурили и хватит. Где ваша воспитательница Алевтина Петровна?

Степашка качает головой, с ужасом смотрит. А тот, что за столом, – кивает ему, отпускает, значит.

– Жди за дверью, Степан, если что – позову, – голос у Ника высокий, ломкий.

– Ты что же, меня боишься? Я про воспитательницу спрашивал.

– Не боюсь, зачем? – хмурится, из-за стола не встает. – Степашка сказал, что ты незаконно проник на территорию санатория. С какой целью?

– Ну хватит, правда. Мне совершенно некогда терять время здесь. С какой целью, всякое такое. Херней ты страдаешь, вот что. Скажи, где воспитательница, и я уйду. Может, ее все-таки сменили и она пошла домой? Если сменили, то когда? Отвечай быстрее.

Только дома-то телефон тоже молчит, но тогда еще о многом могу подумать.

Цел ли дом?

Не наш Дом, а вообще там Улица, наша улица называется: конечно, знаю, я же столько документов заполнял, и Контракт, и все. Писал адрес с индексом для писем, а зачем им – неужели письмо посылать будут, а потом понял зачем.

Это чтобы маме написать.

И знал, что она именно этого испугается, хотя понятно.

– Я задал вопрос.

– Бля, вот ведь заладил. Ну ее я искал, Алевтину Петровну. Можешь нормально ответить?

– А ты ей кто? Почему спрашиваешь?

(Не знаю, стыдно говорить. Да еще пацану. Не хочу, но, может, сейчас все и выяснится?)

– Я ее сын.

– А, – он на секунду опускает глаза, разглядывает стол, бумаги, бумаги, точно у него там адрес с индексом, и вот сейчас скажет; потом кричит: – Степан!

Вздрагиваю, какое-то время никого, а потом Степашка заглядывает, видны его растрепанные дурацкие волосы:

– А? Увести его?

– Нет. Свободен, не стой там. Можешь идти на свой пост.

– Ага, – он расплывается в улыбке, – не опасен, значит? Хорошо. Так и он – хороший.

Ник хмурится, дергает головой – мол, заткнись; неловко передо мной, а только я рядом со Степашкой лучше чувствовал себя, даже когда боялся, что он топором саданет.

– А что с этим делать? – опасливо спрашивает Степашка, косится на меня: догадываюсь, что про того избитого говорит, но при мне имя не произносит.

– Что делать? Ничего не надо, я ведь не давал распоряжений по поводу. Исчезни, пожалуйста.

– Нет, почему это, – вмешиваюсь, вмешиваюсь, хотя знаю, что никто не спрашивает: но все-таки никак не могу примирится ться с тем, что судьбу кого-то решают совсем пацаны, – и вообще: если он ваш пленный, то нельзя с ним так обращаться. Вы просто не знаете.

– Разберемся. Сейчас просто еще кое о чем важном нужно, сейчас поймешь. Прости. Исчезни, Степашка.

Ник поднимается из-за стола, делает несколько шагов вперед – у него Отросшие Темные волосы не по уставу совсем, хотя тут у них нет никакого у-става, а только – я уже понял – какой-то другой устав себе придумали, собственный у-став. Устав стоять неподвижно, я сместил вес тела на левую ногу.

И только потом подумал, а с какой же радости он вдруг извиняется, извиняется, извиняется?

Напоминаю себе – эти дети вовсе не похожи на Высокие Договаривающиеся стороны, они, наверное, не виноваты.

• •

И когда Ник ведет меня снова вниз, где у лестницы все еще стоит избитый парень – извини, извини, и ты меня извини, я неприменно я непременно еще; выводит на улицу, а там уже вместе заворачиваем за санаторий – почти в то самое место, где я впервые и оказался, протиснувшись между прутьями. Там две высокие березы, такие высокие березы с уже запылившимися от июня листочками – как головы не поднял, не заметил?

А там грядка, не грядка то есть, а какой-то маленький холмик, в него воткнута искусственная Роза, сразу видно, что искусственная, – нисколько не постарела, не увяла, хотя самый зной здесь, не хватает тени от берез.

Ну вот, говорит Ник, отводя глаза, ну вот, говорит, здесь мы их и похоронили.

Кого это – их, спрашиваю, но уже понимаю, все понимаю, а где-то далеко-далеко, за рекой в нашей пустой двухкомнатной квартире треснула красно-коричневая краска на полу, проступило сухое дерево; загудели краны, выдавили из себя по капельке ржаво-непрозрачной воды; и царапинки на обоях от старого кота разлохматились, обнажили бетон, а Павлик отозвался на мою фамилию, и старшина приказал выйти из строя, он вышел, зажмурившись; а еще дальше они навели на нас такую ракету, от которой не укроешься.

Кого это – их?

Хавроновну и твою маму, отвечает Ник.

• •

Ушел, оставил меня с холмиком, с цветком. А зачем, что тут скажешь, что почувствуешь?

Перебираю землю руками, склонившись над ней.

• •

Сам не знаю, почему поверил – сразу.

Почему не плакал?

• •

Почему ты не плачешь, придурок?

• •

Ник возвращается, говорит, что я могу остаться. То есть как – остаться?

– Ну так, обычно, как все остались. В конце концов, ты же наш ровесник.

– Мне скоро восемнадцать.

– А Мухе шестнадцать. Ничего.

– А тебе сколько?

Не сразу отвечает, наверное, хочет соврать, потом говорит.

– Меня ждут в части.

– Не знаю.

– То есть что значит – не знаешь? Я вообще-то без разрешения ушел, и, если не вернусь, достанется…

– Ты утром ушел. Они уже хватились, уже наказали твоего друга.

Бля, а он откуда знает – о Павлике? Я же никому, никому, ни разу.

– Ну, ты просто когда тут стоял – я не подслушивал, не думай; сказал несколько раз, что мол, теперь Павлику достанется. А кто это может быть, кроме…

– Ладно, я понял. Но все-таки не могу.

– Надо, чтобы смог.

Теперь он смотрит прямо, и я все понимаю.

– Не отпускаете, значит?

Вижу, что на лестнице появились еще парни – Степашка, какой-то еще рыхловатый, невысокий, потом мелкий, рыженький; только того, избитого, нет. Не сбежать, нет – хотя и глупо подчиниться Детям, я же кто?

А я же никто, я теперь не хочу за реку.

Мама, мама.

– Ты знаешь, как пройти по мосту? Он уцелел? – нетерпеливо спрашивает Ник, становясь так, чтобы я не видел щель в заборе.

Молчу.

– Слушай, нам всем жалко твою маму. Мы ее не убивали, если что, она нормальная была, хорошо с нами обращалась, она не виновата, что ее тоже заперли. И Хавроновну тоже. Хавроновна повесилась, это все видели. А Алевтина Петровна… ну, у нее больное сердце было, она вечно за грудь держалась.

– Ничего она не держалась, ты, урод…

– Тихо, тихо. При тебе, дома, может, и не держалась. А тут стала. Что тут странного?

– Так шла бы к врачу, – отворачиваюсь, вот теперь-то слезы выступили, теперь выступили.

На крыльце появляются и девчонки, одна только смотрит жалостливо. Зуб болит, и я снова сплевываю – стараюсь только, чтобы далеко от холмика. Не присматриваюсь, красное или нет, но, кажется, никакой корочки на десне не будет. Следом за девочками, кажется, вообще Последним, выходит тот пацан с длинной челкой, темной и грязной, разбитой губой, что стоял возле лестницы.

С ним никто не становится, все отступают.

Высокая блондинка, накрашенная странно ярко (мелькнуло, что в школе не разрешили бы так), встает рядом с Ником, берет его за руку:

– Алевтина Петровна не могла к врачу пойти – фельдшер ушел, а в Город стало почти сразу не добраться, так что она только таблетки пила.

Отворачиваюсь от них, обхожу, но только обратно, в холл санатория, и только бы девчонки не увидели, что плачу.

– Нужно нажать на глаза, – говорит избитый парнишка.

– Что?

– Нужно на глаза нажать, чтобы не плакать.

С ним нельзя разговаривать, неуверенно говорит кто-то. Голос тоненький.

• •

И я нажал на глаза, и они устали, и они уставились в землю.

Заткнись, отвечаю тоненькому голосу, если я хочу с кем-то разговаривать – значит, буду. Я даже с Павликом первым говорить стал, хотя он считался, ну, не очень, по крайней мере, в центре подготовки так было, что-то о нем не то думали. И в часть он поехал с не тем – мне что, я говорил.

– Спасибо, я говорю, а что с тобой случилось?

– Ты это имеешь в виду? – Он немного поворачивает голову, показывая синяки.

– Да.

– Ничего особенного – просто не поладили тут с одним.

– С одним?

– Ну, с двумя. Разве это меняет дело?

– Вообще меняет.

– Ну хорошо, я просто хотел кое-кого убить.

– За что?

– Не хочу рассказывать.

– Что, никто не знает?

– Все знают. Никто не знает, за что. И не узнает.

– Ну, пошел ты их убивать –?

– Ну и огреб по первое число. Я же драться вообще не умею, сразу понял, что нужно убивать. Хорошо, скажу – один из Них тебя к Нику вел. Умник, а?

– Нормальный. Он же не виноват.

– Конечно. Никто не виноват, что родился придурком, на это никто, совершенно никто не может повлиять. Родителям разве что бухать поменьше надо было бы, но тут ничего не сделаешь.

Мерзко это, про родителей. Но так жалко его, что не одернул, не сказал ничего.

Но, вдруг продолжает парень изменившимся голосом, к твоей маме это не относится, слышишь? Она мне кое-что хорошее сделала, что я никогда не забуду.

– Давно, да, это было.

Вздыхаю через боль. Это ты зачем со мной так, зачем напоминаешь?

Нет. Недавно.

Поднимаю глаза и гляжу долго-долго – все вижу: и черные синяки, и желтые синяки, и голубые синяки.

– Эй! – Тоненький голос стоновится становится крепче, яснее, превращается в голос Ника. – Ты, конечно, гость здесь, но знаешь, как говорят – в чужой монастырь со своим уставом, все такое. Не разговаривай с ним, просили же. Я потом объясню.

Но смотрю в последний раз, перед тем, как снова подняться с Ником на второй этаж: потому что недавно, что значит – недавно, это сколько же дней назад?

• •

– Ты его не слушай. Ты же взрослый человек, видишь, что парень не в себе.

– Вижу, что здесь с ним не очень обходятся.

– Здесь коллектив, много парней, свои разборки, я не все контролировать могу. Если коротко, то его сильно, ну, оскорбили двое парней, вот и пошел поквитаться. Чем это закончилось – видишь сам.

– Не разговариваете из-за этого?

– Нет.

Молчим.

Держащая в плену держава обязана бесплатно обеспечить содержание военнопленных и также врачебную помощь, которую потребует состояние их здоровья

Вот что я должен был сказать.

Я вообще много всего должен был сказать.

А прадолжили а продолжили не так.

• •

– И зачем вы хотите через мост перебраться? Там опасно, рушится все, каждую секунду может упасть совсем. Не надо вам туда. Не поведу, – говорим уже в Холле, в Помещении. Потому что серьезный разговор, а на улице не могу больше.

– Пожалуйста, поведи. Тут ведь и еды мало осталось, если так подумать. Больше мы магазинов не находили, а этих… ну, еще недели на две хватит. А потом что? Надо выбираться, надо сказать, что мы здесь.

Они включили телевизор, но он таблицу настройки показывает, без звука только кажется, никто не замечает, что ни передач, ни фильмов, а просто хочется, чтоб работало, светило.

– Свалитесь. Там сплошные дыры.

– Не свалимся. Мы возьмем только спортивных. Я даже сам не пойду, потому что слишком длинный, – Ник улыбается себе, – меня, наверное, заметят.

– Ну а что, если они пальнут?

– Второй раз, по мосту? С чего бы?

– Ну а если патруль? Наш? Меня – под арест, вас… не знаю, куда, в какую-нибудь детскую комнату, в детский дом…

– А мы скажем вот, поймали дезертира, ведем назад.

И тут снова вспомнилось – был магнитофон, мама подарила на день рождения, а к нему кассету с «Генератором зла», и там была такая песня, которую слушал редко, ну, не так уж близко было, да и из скороговорки в куплете мало что разбирал, но сейчас вспомнилось.

Ты теперь дезертир,

Вне закона, знай – правды не найти,

Ты теперь просто цель

Для винтовок сотни горных егерей.

Может быть, если вернусь завтра, то ничего не будет считаться? Может быть, еще простят. Не знаю, как убедить, чтобы не шли. Но если не поведу, получится, что Павлика навсегда бросил, а я не хочу.

Хорошо, пойдем.

– Хорошо, пойдем, но только с одним условием.

– С каким, – сразу же говорит Ник, – мы на все согласны.

– Вы будете разговаривать с этим, как его…

– С Кротом. Будем, хорошо.

Если и удивился чему – так тому, что Ник сразу согласился, словно ждал.

И не только разговаривать, добавляю, а в столовую водить, водой обеспечивать, все такое.

И на это Ник сразу соглашается, не торгуется. Кто убит – тот светел и свят.

Но я спрошу его на мосту, непременно спрошу, что такое – недавно; может быть, мы не разное под этим понимаем.

VI

Ник сказал что э-ва-ку-и-руем девчонок и маленьких, но я не маленький, стыдно.

Да.

Так и сказал.

Нику ответил, хотя раньше бы не решился.

Рыжик ты чего он улыбнулся ласково волосы взъерошил

Тряхнул головой это еще что такое что такое я спрашиваю

Ну Гоша, прекрати, пожалуйста. Отнесись к этому по-другому – ты маленький, но в хорошем смысле. Тебя не заметят, когда будешь прыгать по тому, что осталось от моста. И это опасно.

Если опасно, почему с девчонками идем?

Потому что если военные девчонок увидят – им жалко будет.

И меня жалко?

Ну почему.

Меня что, нарядят в девчонку?

Нет.

Ник отвернулся, устал, но вот когда подошел Солдат, испугался, подумал – силой потащит.

Он взрослый, Солдат, бритый коротко, с совсем гладкой головой – мне так уже в интернате воспиталка сделала, потому что я от осмотра на пе-ди-ку-лез отказался. Нечего, сказал, мою голову смотреть, я и сам знаю. Еще при всех. Тогда медсестра кивнула воспиталке, та принесла машинку, попросила пацанов держать меня за руки. Я бился и плакал, а только она все равно побрила. И весь интернат ржал. А в санатории проверок не устраивают, не бреют. У Ника вон вообще волосы уши закрывают, вот бы ему досталось! Но только тут почти все домашние, и он, и Крот, и Юбка, и…

Интересно, держали ли этого солдата?

Но он ведь взрослый разве взрослых могут держать?

Солдат выше меня.

Солдат выше Ника.

Он похож на Алевтину Петровну, почему никто не скажет?

Я тоже не хочу идти, говорит Солдат.

Молчу, землю разглядываю. Если разглядывать землю, могут и не ударить, так почти никогда не бьют, только кричат. Думал, что и он кричать будет, но не кричит.

– Я, может быть, тоже не хочу идти. Но ты, Рыжик, сам посуди, кто нас спрашивает? Кто нас, бля, спрашивает?

А в интернате за такие слова могли бельевую прищепку к губе прицепить. Пацаны снимали потом, конечно, особенно те, что много матом ругались, – так и вовсе без губ остаться можно. И я боялся снимать, хотя и было такое только один раз, что при воспитателе выругался. Да и то просто слово на букву «с», а это вообще никакой не матюг мне говорили.

А на губе шрам, девочки здесь все спрашивали и жалели.

А Кнопка даже в лоб поцеловала, попросила не говорить никому. Я и не говорил никому, только однажды Кроту, когда с ним еще можно было разговаривать, но он отчего-то расстроился.

– А я вовсе не Рыжик, я Гошик.

– Что?

– Я Гошик.

Все в землю смотрю. Это Кнопка была вначале Рыженькая, а я всегда был Гошик, потому что не хотели называть двоих одинаково. Да я и не настоящий рыжий – у меня нет таких веснушек, как у Кнопки, да и волосы совсем короткие, не успели отрасти как следует после машинки.

– Хорошо, Гошик. Пойдешь со мной, вторым хочешь? Будешь видеть, куда я наступаю, на какие балки, чтобы не свалиться. Хочешь?

– Я не боюсь свалиться.

– Что?

– Я не боюсь!

Тут-то поднимаю голову потому что понял он не будет бить этот солдат он как Ник.

Я понимаю. Но вторым – это важно, да? Не девчонку же ставить?

И я пошел с ним вторым, с Солдатом, чтобы не поставили никакую девчонку, а на самом деле, чтобы не поставили Крота в такое опасное место, потому что я сильно перед ним виноват.

Ник вот кого выбрал:

меня

потом Крота

потом Кнопку

потом Ленке сказал идти, а она не хотела, но все равно потом пошла

потом Блутуса Блютуза то есть так правильно говорить. Я сначала не очень понимал, отчего такое имя, а Крот один раз сказал: потому что чуть только при нем о какой-нибудь песенке заговоришь, так он сразу спрашивает: хочешь, я тебе по «Блютузу» перекину, у меня есть? Так и назвали. Ну потому что много кто мог перекинуть, не только он, никто же не высовывался.

потом еще Пресный

Кто такой Пресный, сразу спросил солдат, покажите его.

Пресный – совсем мелюзга, и я-то с ним не разговариваю. То есть не так не разговариваю, как с Кротом, а Пресный ниже меня даже, такой мелкий. То есть даже не по возрасту.

А Ник сказал, чтобы его взяли непременно.

У него это… он, короче, еду нормальную не может есть. Ему пшено, булки нельзя, манную кашу, даже картошку, кажется, – ничего такого. Ему на край стола раньше буфетчица отдельно ставила, мы все потухали над ним.

Или рыбу пустую, безо всего.

Овощи, ну, кабачки, тыква – терпеть их не могу.

Поэтому Пресный, потом-то его немного жалко было, ну, когда у нас еда вышла, когда мы последние сушки с маком доедали. Он ел, но вечно за живот держался, не мог.

Ник сказал, что…

Це-ли-а… дальше забыл. Это то, из-за чего Пресный не может хлеб есть, поэтому ему скорее в Город нужно, может, даже в больницу. Он до сих пор иногда за живот держится, хотя в магазине ему и овощи взяли. Ник сказал, чтобы мы овощи не ели, потому что иначе не хватит Пресному.

Ну я бы и так положил болт на эти овощи, кому они нужны.

Пусть Пресный жрет.

И сейчас он с нами потащится, потому что больной, потому что жалко. Пусть идет последним, а я с солдатом пойду, вторым.

Только бы Кроту случайно в глаза не посмотреть, когда будем идти, но я не буду оборачиваться, да-да, просто не буду оборачиваться, и не посмотрю, не посмотрю, не посмотрю.

• •

Мост взорвали, взорвали – кто?

Только солдат запретил разговаривать на мосту, если только не что-то важное, ну, ты там заметишь, что другой человек сейчас упадет, что наступил не туда, что нужно привлечь внимание. А так нельзя, вообще нельзя.

И сейчас мы идем так – бежим быстро, на большом расстоянии друг от друга: Солдат, я, Пресный, Крот с Кнопкой, Блютуз, Ленка. Ей и Ник сказал замыкать, а солдат повторил. Она длинная, ей вообще нельзя бы с нами. Но только когда они прощались с Ником, я сразу понял, что на самом деле можно, надо было.

Что-то с ней.

Не знаю.

Ленка подбежала, обхватила Ника руками и закричала:

– Ты сказал, что будет дискотека! Ты обещал. Я телефон специально зарядила, чтобы включать, ты знаешь, у меня есть песни…

– Я знаю.

– Можно найти колонку, подключить, и тогда будет очень громко. Ты обещал.

– Я обещал, но теперь ты должна идти в Город с ребятами.

– Я не хочу идти в город, я хочу, чтобы у нас была дискотека. Вот так, – и Ленка отступает от него на шаг, делает какие-то движения ногами, руками, только настоящего танца так и не получается. Она дергается и ревет.

Он подходит, обнимает ее – при всех, крепко. Никто не смеется, не дразнится, хотя стыдно обниматься, стыдно держаться за руки. Нику не стыдно, и я очень хочу, чтобы и мне потом не было стыдно. Даже из-за этого хочется вернуться и всем показать, что больше не боюсь держаться за руки, танцевать на дискотеке, а еще прошел проклятый э-ну-рез, который заколебал уже.

Потому-то в интернате и было другое прозвище, которое здесь и не сказал, и хорошо. Степашка рассказывал, что и у этого солдата было прозвище, но его тоже нельзя говорить. Кто знает, может… да нет, он большой совсем, с ним наверняка ничего подобного не случалось.

Никто не смеялся, никто. Ник прижал к себе Ленку, а на крыльце сидела Кнопка, ну, просто на бетоне грязном, прижимая к себе Малыша. И она так смотрела на Ленку, что жутко – жуткими такими глазами. Но даже я помню, что были подружками, а потом перестали. Кажется, после смерти Алевтины Петровны обиделись друг на друга. Но я даже немного обрадовался за Ника, что из-за него девки подраться могут. Прикольно, да?

Я бы хотел.

Но чтобы не до крови только а то что это – до крови не люблю когда кровь

(А мы сможем взять с собой Малыша? Ведь ему тоже скоро станет плохо здесь, мы нашли только несколько упаковок собачьего корма, а больше нет. Решили, что будем варить кашу с мясом, кусочками сосисок, но даже Ник не мог толком посчитать, надолго ли хватит.

Нет, мы не можем взять Малыша, сказал Солдат, и тогда-то я его возненавидел.)

А все потому что он может залаять, хотя знаю – он умница, он все, все поймет, если сказать. Кнопка смотрела на Ленку и на Ника, кивала.

– Когда все в Городе окажемся – будет дискотека, хорошо? Для всех, – пообещал Ник, все еще обнимая Ленку за плечи, – позову ко мне домой. У нас четырехкомнатная, родителей упрошу, будем одни. Позову всех, и Малыша привезем, ничего, родители не будут против. Только сейчас иди с ними, пожалуйста.

У Ленки плохие глаза.

Так мы попрощались и пошли.

Кнопка не разговаривает с Ленкой.

Кнопка давно не разговаривает с Ленкой, просто никто не подходил и не спрашивал.

С Кротом никто.

Солдат сказал – не говорите совсем.

Взорванный мост похож сбоку на слоеный пирог – серый, серый, коричневый, железный, гнутый, асфальтовый.

• •

Теперь медленно, говорит солдат. Он свою смешную голову кепкой прикрыл, черной.

Идем так: Солдат, я, Пресный, Блютуз, Кнопка с Кротом, Ленка, только медленно. Еле ноги переставляет, а под ногами камень, бетонное крошево, пучки ар-ма-туры, рыжей, ржавой.

Рж.

Рж.

Что такое, не могу вспомнить.

Рыж, рж, ржд.

Да, РЖД – надписи проносились, когда в Город, в интернат нас везли. Были надписи на станции, над серыми лавочками. Интересно, проезжали мы этот мост?

Нет, не могли.

Он не же-лез-но-дорожный, он просто дорожный, чтобы по нему ходить таким нам.

А когда у меня будет дискотека?

Когда у меня будет дискотека?

Вдруг доносится сзади крик Ленки, и все останавливаются.

Солдат передо мной поворачивается, делает жест ладонью – мол, сделай шаг в сторону, я не могу – совсем на краю стою, и если шагну, голова закружится еще больше. И так кажется, что из-под ног камешки и белая каменная крупа, из которой сделан мост, летит вниз, в темную почти невидимую воду.

Вода поблескивает.

– Когда у меня будет дискотека? – орет Ленка.

Вода поблескивает.

– Гошик, отодвинься на полсантиметра. Мне надо к ней.

– Я не могу, – показываю глазами на ноги.

– Пожалуйста. Ты не упадешь, обещаю. Давай руку.

Он протягивает ладонь, но я-то знаю, что хочет сделать – уйти назад, к спятившей Ленке, и тогда мне придется первым идти, а я не смогу.

– Ты должен слушаться. По-другому не выйдет, мы не пройдем дальше, пока она верещит. Я должен успокоить.

– Блютуз к ней идет, его зовут Блютуз, – выдыхаю, а мерзкие капли проступают в глазах, теряются в темноте, – скажи ему, чтобы успокоил. Не ходи сам.

– Блютуз не сможет.

Он думает, что я боюсь свалиться в воду, но мне только страшно идти.

Даю ему руку.

Тогда он разворачивает меня назад, чтобы не смотрел на воду, – так и вправду получается легче, зато вижу глупую морду Пресного, что тоже не больно что-то делает, а стоит, по-дурацки приоткрыв рот. Но почему-то даже его не так противно видеть.

Невдалеке стоит Ленка в белой футболке, покрытой бусинками, в обтягивающих джинсовых шортах, хотя Ник сказал надеть удобное, спортивное. На физру, например, в джинсах не пускают, потому что не спортивное, не тянется, стесняет движения.

А она пошла.

Она дурочка.

Она как Пресный.

Или как Степашка, только у того всегда было, а у Ленки началось.

Стоит в балетках, поднимается на цыпочки, а Солдат хочет пройти мимо – мне и всего-то шажок в сторону остается сделать, и уже не так страшно, потому что нет под ногами камня и воды, они отдалились, спрятались.

И даже нет рж, ржд, ржавчина несколько метров назад была, а сейчас – ровный асфальт, без дыр, без сколов.

Ленка смеется, поднимает руки – кажется, она включила какую-то музыку на телефоне, но не слышно, звук сносит ветер.

Да, ветер.

Почему-то никто не сказал, что на мосту будет ветер.

И тогда Солдат забывает о тишине, кричит ей – все, хватит, перестань, выключи! – но Ленка смеется и вдруг делает неловкое случайное движение руками. Не вижу всего, а только движение. Вообще-то мне плохо видно было, и когда потом Солдат спросил, что видел, то я честно ответил, что почти ничего.

Итак, ничего.

Ленка взмахивает руками – точно шла по бордюру, ради прикола шла, конечно, просто пыталась держать равновесие.

А потом пропадает.

Рука Солдата делается мокрой. Держать ее неприятно, но отпускать нельзя.

Музыка Ленки тоже смолкает, остается только ветер.

– Это что же, – бестолково спрашивает Пресный, – это она упала, что ли?

– Поворачивайся, если можешь, – просит меня Солдат, – не плачь.

Те, что сзади, наверняка заревели, особенно Кнопка с Кротом. Они же подружки были, вечно в столовке вместе садились, а потом, когда Ленка с Ником по углам зажиматься стали – рассорились, разъехались, а в их пустую комнату, насквозь пропахшую всяким девчачьим барахлом, заселился Крот, да еще крысу из подвала притащил. А Ленка с Ником поселилась, вот так.

И глупая мысль, с кем он теперь жить будет, раз Ленки нет?

Я не злой мальчик, а просто так.

Мне никто никогда не говорил, что я злой мальчик.

• •

А у Крота и сейчас с собой крыса, только тсс.

Нельзя было брать животных, и Малыша.

Нельзя, чтобы Солдат узнал, иначе он скинет крысу в реку.

• •

А я не упаду?

Я не упаду?

Не упадешь.

Тут за руки держаться нельзя, опасно. Пойдем, как шли. Медленно. Наступай только туда, куда я наступал, ну, как в военном кино, понял? Когда минное поле.

Говорит – и сам в лице меняется, потом трясет головой, будто что-то отгоняет. Какую-то мысль.

Мы идем, и я не падаю.

• •

Вторым сдается Крот.

То есть не сдается, а просто слышу громкий шепот Пресного – стоп, стоп. Это мы договорились так, что не будем орать, если вдруг что, а передадим по цепочке.

Вот и я послушно шепчу:

– Стой, пожалуйста.

И сразу Солдат останавливается, медленно поворачивается:

– Ну что? Страшно опять?

– Не, это не… не я. Это там.

Мотаю головой, и стыдно, что он мог подумать, что это я. Лучше бы не останавливался, не просил. Но Пресный уже встал, так что киваю на него.

– Что там? – Солдат спрашивает Пресного.

– Да Крот там, что-то случилось. Не вижу. Он встал и стоит. Он же теперь замыкает, потому что Ленка…

– Да, я видел, – резко говорит Солдат, осматривается, – Гошик, Рыжик, тебе придется к нему сходить.

– Мне? Почему?

– Мы почти пришли, мне нужно впереди быть. Да и тут слишком узко, чтобы я смог мимо тебя протиснуться. Вправду опасно. Посмотришь? Если он не ранен, скажи, что нам осталось метров сто пройти, вообще фигня. Скажи, что у меня уже под ногами никакой воды нет.

– Но она…

Я знаю, блин, что есть.

Он на секунду повышает голос, хочется закрыться, закрыть лицо руками.

– Но ты ему скажешь. Понял?

– Да.

И он мне в спину говорит – извини, но делаю вид, что не слышу. Может, это было не извини, все еще звучит со дна Сухоны музыка Ленки.

Как я объясню, шепчет Солдат, но я все еще делаю вид. Потому что шел вторым, безопасно и долго шел, а теперь нужно идти, идти к Кнопке и Кроту, с которым что-то случилось, а мы на самом деле не так уж далеко от берега, так почему именно сейчас? Он старше меня.

И с ним нельзя разговаривать, как же я забыл!..

Или уже можно? Ник, кажется, велел. Не помню точно.

Но уже прошел мимо Пресного, мимо Блютуза – он смог даже немного подвинуться, поэтому я очень удобно взялся за погнутые перила, обошел.

– Не держись, – говорит Блютуз, – качаются.

– Хрен с ними.

– Не держись, говорю, свалишься и сдохнешь. Как Ленка.

Не хочу так, но перила не отпускаю, разве что стараюсь не наваливаться.

Дальше на довольно широкой площадке между двумя провалами сидит на корточках Крот, а его сзади за плечи Кнопка обнимает.

А я к чему? Говорю то, что не велели:

– Ну, вы это… идемте, что ли.

– Он не пойдет, – говорит Кнопка.

– Как это – не пойдет? Солдат сказал… он сказал, что мы почти пришли. Что там уже и воды нет.

– Ты же видишь, что она есть, – устало улыбается Кнопка, продолжая успокаивать Крота, – он уронил очки.

– Куда – туда?

Она кивает, а Крот не шевелится.

– Так поведи его.

Крот бормочет – нельзя, нельзя. Но Солдат велел мне сделать так, чтобы они пошли, потому что с кем мы придем иначе на тот берег? Нельзя никого оставлять на мосту. Поэтому подхожу ближе, убираю руки Кнопки. Она меня выше и сильнее, но поддается. Ее руки мягкие.

– Просто встаньте. Она будет тебя вести.

– Гошик, не лезь.

– Вставайте. Вставайте, говорю!

– Катя, гляди, он плачет.

Не понял сперва, задумался – какая Катя, о какой Кате?.. – но Кнопка кивнула и поднялась.

– Все-таки что-то ты видишь, – Кнопка не замечает имени, – блин, я думала, что ты реально без очков слепой. Слезы видишь, значит.

Растираю по лицу слезы, смотрю на ладонь – грязная.

В интернате бы с затрещиной умываться отправили, сказали бы – че стоишь, как этот, иди рожу умой. Но здесь мне только река.

– Хватит ржать надо мной, – сквозь слезы, – плачу и плачу, вам-то что?

– Гоша, она не может меня вести, сейчас, в темноте, я совсем ничего под ногами не вижу. Запнусь – свалимся оба, я же тяжелее. Никак нельзя.

Срываюсь. Я срываюсь, ору, а пусть слышат, пусть слышат на той стороне, пусть слышат во всем Городе, пофиг:

– Ты веди его, слышишь, Кнопка? Ты ему обязана – ты вообще за него должна!.. Ты вообще знаешь, что ему обязана?

Прекрати, Крот морщится, она ничем – но не унимаюсь: ты хоть понимаешь, что с ним Муха мог делать? Он же отморозок, он конченый, ему ничего за это не будет!

– Муха теперь далеко, – говорит Кнопка, но берет Крота за руку, – он до нас не доберется. Ты зря орешь, Рыжик, я все равно собиралась держать за руку, нечего тут. Но, наверное, ничего. Дойдем.

– Я не Рыжик, я Гошик.

Она вздыхает, кивает. У нее дурацкая кепка на волосах, скрывает волосы, поэтому не могу даже сейчас посмотреть – осталась ли рыжей?

– Скоро станет светлее, – обещаю, – там, на берегу… огни горят.

– Это значит только то, что нас быстрее заметят. – Крот сдается, протягивает руку девчонке.

Скорее, шепчет Блютуз, Сеня говорит – надо идти, прекращайте.

Мы же не прячемся. Мы к людям идем.

Это Блютуз. Он глупый, Блютуз. Солдат мне сказал просто идти за ним, но про людей не говорил. Сказал только, что на той стороне есть хороший парень, которого зовут Павлик, и если с ним не случилось ничего плохого, если его не наказали, он будет нам очень, очень рад.

Снова оказываюсь впереди, Солдат ждал меня, не садился на бетон.

Они идут.

Солдат кивает, словно другого не ожидая. Но потом, через несколько шагов, говорит через плечо – ты молодец, ты хорошо сделал, потому что я уж было подумал, что и вторая девочка с ним останется, со слепым вашим.

Это Кнопка, что ли? С чего бы ей оставаться?

Да уж с того. Ладно, замолчали. Под ноги смотри.

И я смотрю.

Я долго смотрю под ноги.

На мне грязные белые кеды, что нам закупили в том году всем одинаковые, поэтому хорошим, модным считалось достать где-нибудь цветные шнурки, перешнуровать. Розовыми, например, или ярко-желтыми.

Я думал, что в санатории непременно достану, но почему-то ни у кого не было.

И еще думал, почему Кнопка все-таки так смотрела, когда Ник с Ленкой прощался?

• •

А это кто шелестит травой, приближается, у кого фонари в руках?

• •

Солдат говорит: вот теперь не двигаемся совсем. Но сам оборачивается и глядит на Крота: будто важное, последнее, не спросил и не сказал.

• •

Мы не двигаемся.

• •

Мы не двигаемся совсем.

VII

Я все помню.

(Ощущаю песок во рту, в глазах. Острый, соленый, словно морской. Но закрываю глаза, чтобы досмотреть сон – смутный, странный, тревожный. Вслепую задираю подол футболки, вытираю лицо. Знаю, что на футболке осталось, – не слезы.)

Знаю, не хочу сейчас.

Снилось, что лежу в расстегнутых джинсовых шортах, надо мною – Ник. Он без футболки, его только я и видела, ничего такого – как у всех пацанов худое, немускулистое тело, длинное. А вот раз видела на баскетбольной площадке взрослого, не из школы, – пришел бывший выпускник, пустили. Мы смотрели. У него майка быстро от пота промокла, снял, повесил на турник, а лучше бы не – ведь турник весь в ржавчине, а майка фирмовая, сразу разглядела, жалко. Но больше не на маечку смотрели. Когда Нику рассказала – отвернулся, обиделся; но это неважное, мы с ним не разговаривали, то есть он доиграл с парнями: между прочим, сам-то в проигравшей команде оказался, потому как остальные мазилы мелкие были, потом свалил. Майку долго отряхивал, так и не отчистил до конца.

Так что к тому ревновать нечего, правда.

Ник стоит, не зная.

– Ну, – говорю, – может, надо лечь?

– А ты прямо знаешь?

Я приподнимаюсь на локтях, смотрю: это ты к тому, что я проститутка, да?

– Нет.

Он ложится рядом со мной, как был в джинсах. Его кожа мокрая.

– Ты не заболел?

– Не знаю. Голова болит.

Не понимаю, как можно простудиться летом, – неприятно делается лежать рядом, горячо. Трогаю его лоб – обычный.

– Не придуривайся. Завтра с нами пойдешь, нечего тут. Раз голова болит.

– Я искал.

– Что?

– Лекарства. Но там не осталось никаких обезболивающих.

– Как так – нет? А Мухе что давали?

– Мухе давали, и там анальгин был, я видел, еще какая-то дрянь. А теперь нет. Такая хрень. Надо было еще к ящику с лекарствами охрану приставить, Степашку то есть.

– Вот и пойдем. С этим солдатиком-то – разве доберемся? Заведет хрен пойми куда.

– Не знаю, мне Сеня показался…

– Ну да, конечно.

– Да. Да!

Он повышает голос, почти орет – Ник ни на кого не орал раньше, даже когда Муха начал говорить, что всякое хорошее питание, консервированные овощи там, печенье, орешки, калорийное все – нужно распределять среди тех, кто постарше, повыше, потому как мелкие все равно скоро ласты склеят. Ник тогда сказал, тихо.

Так, чтобы никто не слышал.

Вспоминаю, что завтра он, наверное, не пойдет с нами, – делаюсь ласковая, податливая, обнимаю – первая, хоть и неловко. Но у него не получается, ничего не выходит, хотя после футболки он снял и джинсы, и трусы, оставшись беленьким. Только странным показалось, что у него там мало волос, для пацана мало, как мне кажется (видела раз в кино, что такое у мужиков бывает, что только волосы и видны!), хотя и разглядеть было сложно – сразу одеялом прикрылся, – тогда как у меня чуть ли не в одиннадцать лет все это началось. А в двенадцать мама уже розовенькие одноразовые станки для бритья подарила.

Ничего, я говорю, мы тогда потом, но оба знаем, что никакого потом. Тогда хотя бы дискотеку придумай, прощальную, прошу, хотя бы что-нибудь.

Ник обещает подумать, а потом одевается.

(Больше не длится сон, хотя стараюсь увидеть, закрываю плотнее глаза, чтобы до боли, потом прижимаю к глазам подушечки пальцев – так Крот все время делал, не знаю, для чего. По всему выходит, что он дурачок, – не помогает, ни капельки, только заболело сильнее.)

Тогда открываю глаза, замечаю кровь.

На футболке засохла почти, к волосам руки поднимаю – слиплись в грязное, тяжелое месиво, пытаюсь провести пятерней – застревает рука, под ногти набивается грязь.

Мои волосы, такие хорошие волосы, а я дважды в прошлом году на мелирование ходила, хотела, чтобы к санаторию было аккуратно, красиво, но только разоряла маму, хотя она не ругалась, потому что и сама приходила челку стричь, красить черной краской брови – мои такие мягкие, светленькие волосы спутались так, что наверняка придется подстричься, срезать колтуны.

Раз было, в детстве, когда вернулась с дачи после двух недель, когда забыла расческу дома. Мама ругалась, качала головой, потом плюнула – сама обычными канцелярскими школьными ножницами отрезала. Как можно быть такой неаккуратной, Лена, Лена.

Ах, Лена.

Никакой Лены, только Ленка. Надоело уже поправлять.

А что делать с собственным именем, которое забыла? Хрен с ним.

Вот если бы волосы остались как были, чистыми, гладкими, я бы еще подумала про имя, повременила с этим.

Я встаю и сквозь разбитые плиты моста над собой вижу яркое небо.

Музыка не звучит, ребята не переговариваются, не кричат – не ищут, не видели, что я упала. Хлопаю по карманам – нет мобильного, осматриваюсь, наверное, упал рядом.

Как же это я так – упала?

Мобильника нет нигде.

И смешно, что уже на том берегу, а одежда почти высохла, вот только сейчас почувствовала, что джинсовые шорты влажные, от них пахнет теплом – точно долго провисели на солнце, на капроновой веревке, натянутой на балконе.

Я точно помню, что упала в реку. Еще и лицо горело, ноги болели. И дыхание перехватило – будто кто-то, играя в рекреации на перемене, бежал и всем весом влетел тебе в солнечное сплетение, а ты делаешь вид, что все это ужасно весело, что ничего не произошло, задираешься с ним, отвечаешь. А у самого – у самой – внутри болит и не проходит до следующего урока. На уроке как-то забывается, а потом дома, раздевшись, смотришь на еле заметный синячок, думаешь – а, было что-то такое.

Потом не обращаешь внимания, мало ли синяков.

На бетоне, на котором лежала, застывшее кровавое пятно; думала вначале, что ржавчина; но блин, как же круто, что ничего не болит, – правда, даже во время этих дел болит больше, вгрызается боль, а сейчас я вроде как с высоты упала, и ничего.

Одним из общих признаков Падения с высоты является преобладание внутренних повреждений, возникающих от сотрясения тела, над наружными, образующимися в момент удара о Поверхность, так наверняка бы подумал солдат, да, он все время говорил на таком языке, только со Степашкой или с Ником нормально.

Он бы объяснил мне, почему упала, почему не больно.

Становлюсь над рекой, над Сухоной, ножки мочу – как мочили с мамой каждые выходные, а в жаркий июль – каждый день, только не здесь, конечно, а на той стороне, где удобный спуск к общественному пляжу, роща и начинающийся серый песок, но только сейчас одна, некому сказать: ладно, хватит, пошли мороженое купим; и мы покупали в маленьком магазинчике возле пляжа; из такого же магазинчика ребята все прошедшие недели продукты таскали. Мороженое тоже нашли, но оно растаявшим было, несъедобным. Все никак не могла перестать думать, может, можно было как-то заморозить снова, отделить шоколад от молока, придать форму? Наверняка получилось бы.

Воду не чувствую совсем, должно бы уже стать холодно – Сухона прогревается плохо, всегда чувствуешь, что уже накупался, хватит, пора выходить; не то в Черном море, когда не вылезешь, если мама не позовет. Кажется, я единственная из всех, кто пошел по мосту сегодня, была на море.

Неужели Гошка море видел, это Гошка-то? Ничего он не знает, ничегошеньки.

Только сиги стреляет у больших пацанов, плюет на пол, когда никто не видит. Раз даже Муха взбесился, велел вытирать – мол, что это мы по твоим оплевкам ходить должны, сейчас собственной футболкой вытрешь.

Гошка придурок.

И Крот придурок.

А Пресный так совсем.

Почему не они упали?

Я-то должна была дойти, я. Ха. Я.

Я море видела.

Мы с мамой самое дорогое мороженое покупали, «Розочку» – по виду простой вафельный стаканчик, но только с молочным шоколадом на донышке, вкусным замерзшим шоколадом, не просто глазурью, которой обычно покрывают дешевые эскимо, а прямо как в «Аленке» или даже в «Альпен Голде». Этот самым вкусным считается – с орехами и изюмом, даже мы с мамой покупали редко. У ребят в «Алмазе» спрашивала, так некоторые и не знают вкуса – Кнопка с трудом вспомнила, а Гошка и вовсе не узнал. И про «Розочку» можно даже не заикаться было.

Я спрашивала пацанов, какое они мороженое любят, ну так они только обычные, дешевые самые, вафельные стаканчики и знали, да еще апельсиновый фруктовый лед.

Придурки.

• •

Так и пошла от воды, не замерзнув толком.

Только сейчас поняла, что я стираю все время возле рта и носа выступившую пену. Пену морскую, пену речную – откуда пена? Хотя Сухона грязноватая, все в ней перемешалось, перемололось.

Хочу разглядеть наш санаторий «Алмаз», поднимаюсь вверх по склону берега, заросшему травой, пижмой, растениями, – и ничегошеньки, не ранит, не болит, только рот противно все время вытирать. Скоро футболка пропитается гадостью, когда приду (куда?), надо будет застирать под краном. Сюда-то я никаких вещей не брала, думала сразу попасть домой, где еще много красивых платьев осталось. Одно и не надевала никогда – летнее, атласное, и хотя вообще в нем как бабка (мам, нет, давай не будем брать, оно какое-то колхозное), но мы все равно взяли, потому что мама, видите ли, была в восторге от бантиков на рукавах. От бантиков, да.

Смеркается, и только силуэты вижу: деревья, стальные тросы моста, некоторые перебитые, торчат размочаленными, а еще дальше – крыша. Больше зданий никаких нет, только «Алмаз».

Вот сейчас Ник сидит, записывает в блокнотик мысли, что ему кажутся чертовски умными. Или разносит пацанов за то, что опять какую-нибудь хрень делают. Степашку за то, что ушел с дежурства, его вечно, как самого здорового, длинного, в охрану ставят.

И тут словно обжигает мысль – что ж это я, а?

Я же могу домой бежать.

Просто взять и прибежать, тут что – подняться, перейти дорогу, потом – в Южное, где у нас дом. Половина дома, но на другой половине никто не живет. Мама все хочет выкупить, только в этом году не смогла, а потом-то – обязательно. Мне сделают гардеробную, а еще – хорошую комнату с большим зеркалом, чтобы всю-всю себя рассмотреть.

В санатории это бесило больше всего, что нужно вечно частями, фрагментами, в маленькое, немного треснувшее по краям зеркало в женской душевой, а то и вовсе просто в пудреницу глядя, краситься. Так и не смогла понять из-за этого, нравлюсь Нику или нет.

Может, только волосы.

Волосы…

Я же могу домой бежать, но там мама спросит – ты чего это сделала с собой? И на пену посмотрит. И другое со мной не так, не только в пене дело. Я же вижу, что с ногами что-то случилось. И с телом, что чувствую не так.

Мама скажет – волосы обрежем, что делать, запишемся на завтра к парикмахеру.

Но когда покажусь на пороге, она подумает, ЧТО Я УЖЕ УМЕРЛА, что я пустая и грубая, что неужели не могла переждать это страшное время, не показываясь?

Я для мамы опасна, она заразится этим.

Тогда не знаю, куда идти, – надо бежать вслед ребятам, кричать, сказать о себе: эй, глядите, я не утонула, не разбилась, нам теперь все ничего: может быть, Крот задохнулся в подвале, Пресный выблевал все из себя, захлебнулся, Муха истек кровью, остальные умерли от голода. Но только не хочу рассказывать, а просто – догнать –

где вы

эй

я выбралась

вынырнула

• •

Встречаю его на дороге, на бывшей улице 8 Марта.

У него белые шрамы через все лицо – никакой обычной кожи не осталось, человеческой. И глаза белые, обведенные темными кругами, – словно накрасился карандашом и забыл, лег спать, а потом в зеркало на себя смотришь.

Идет ко мне – медленно, только не убегу.

И, как назло, снова пена пошла, сильно – побежала по лицу, подбородку, капнула на грудь. И когда он увидел, что капнуло на грудь, быстрее пошел, почти побежал.

для чего это

для чего это я

И уже близко совсем, он открывает рот и говорит – и язык, похожий на наш, звучит так, как будто нарочно искажает, смеется, а только все равно ничего не понятно.

Что, говорю, что?

Раздевайся, он показывает. Касается футболки. Снимай это.

Что?

Я плююсь пеной, берусь за ворот, показываю шею, грудь – там синее все, растекшееся, слившееся в одно сплошное, черное, кровавое (вот тогда и подумала: как хорошо, что мне ничего, что сказалось падение в грязную воду, на бетонные плиты; хорошо еще, что нигде не болит).

У него шрамы подвижные, влажные.

Цццелууй менененяя дееевоччка, говорит он, да, как-то так говорит, что-то похожее.

Я не хочу вас целовать.

Думала, что сразу достанет оружие, укажет мне мое место, пригрозит, но он прислушивается к словам, встряхивая головой, точно не понимая.

Цццелууй менененяя дееевоччка цееллуй яаа теебббе яаа тебббе гоооворю.

Он протягивает руки, а сам близко – вот-вот дотянется, но мне не так страшно, как наверняка было бы раньше, до моста, до падения. Странно верится, что смогу ускользнуть, убежать.

Самыми кончиками пальцев касается.

– Не надо, – прошу.

(Все думала: а как Кнопка просила Муху, умоляла ли? Она рассказывала, что молчала, но это она так – из гордости, из гордыни кнопкинской своей, а так наверняка и плакала, и кричала, а он не послушался. Я-то только потом поняла, какой он. Когда он пытался Ника высмеять перед всеми, унизить, обещал парням сигареты давать, если слушаться его будут, не Ника. А сигареты – я видела – женские, такие Хавроновна курила. Принесла в санаторий несколько блоков, чтобы потом не бегать, а Муха нашел, никто не видел, куда припрятал, а только думаю – у него схрон есть где-то в подвале.)

Отталкиваю его руки. Тут мне и конец.

Он замирает, не говорит. Видимо, разглядел пену и синяки.

Я, оказывается, плачу.

Но как: как будто слишком много обезболивающего приняла, от мигрени, – у мамы как бывает, так она днями с кровати не поднимается, пробует разные таблетки, перевязывает голову ледяным полотенцем, от которого потом мокрой делается диванная обивка. И помогает, но только голову отключает, когда глядишь в зеркало, а у тебя слезы, сопли текут.

У меня текут.

В голове колокола звонят.

Белые шрамы шевелятся.

Солнце опускается за деревья.

Не страшно мне, больше только за Кнопку стало, за остальных.

У него на груди татуировка, боюсь рассмотреть какая. Присматриваюсь, а сзади другой стоит, старший, у него нет шрамов, но лицо кажется знакомым – оно не может, совершенно точно не может быть знакомым, потому что они налетели-прилетели не отсюда, не из нашей страны, их дикие, необустроенные и страшные места, наверное, никогда не граничили с нашими, поэтому видеть лица негде было. Но этот, который старше, почему так похож на нашего дядю Лексеича, я даже хочу окликнуть: дядь, вы чего это тут делаете, когда вы должны сидеть в маленькой будке, кипятить воду кипятильником в чашке, размешивать и пить растворимый кофе и ворчать на нас, чтобы не шлялись через КПП?

Не открываю рта, боюсь, что пена пойдет или какая другая ерунда.

Может, это не Алексеич.

А другой все равно впереди – и скоро фигура нашего охранника, если, конечно, это он был, истаивает, скрывается. Может быть, он узнал меня. Может быть, он хочет наблюдать.

Вы что сделали с моей бывшей улицей 8 Марта, хочу спросить, что вы сделали с моей бывшей красивой улицей, на которой стояли маленькие дома, в которых жили маленькие дети, маленькие собаки?

Но он берет меня за бедра, он приближает к себе, он –

• •

Я просыпаюсь, я все помню. Сверху ночь, а что в животе? Трогаю – под пальцами влажное, скользкое, неправильное, продавливается внутрь, глубоко: может ли быть так, что он обиделся на то, что не поцеловала? А что было потом?

Не хочу садиться, какая-то слабость в теле – словно танцевала всю ночь, будто была дискотека, а ребята включили мою любимую:

Плачь, плачь, танцуй, танцуй,

Беги от меня, я – твои слезы… –

и мы подпевали громче самой музыки, так что некоторые пацаны уже хмуриться начинали, говорить – заткнись уже, а, а то тошно, не даешь эту, как ее слушать; Ник тоже такое не любит. И тогда я говорила, что ее зовут Ева, и никто ей здесь в подметки не годится, даже те девочки, что поют неплохо, – Белка вон хвасталась, что в музыкалку ходит, то есть ходила, а сама только и может, что какие-то замшелые романсы и типа старинные песни мурлыкать. Хотя мне один нравится ее романс, там еще поется Твою любовь, огромную, как море. И так радостно, что кто-то спел про любовь, что у кого-то она не на Сухону похожа, а на море. В детстве была в «Артеке», и потом еще с мамой – много запомнила, но не все могу рассказать.

Сама не люблю петь, только танцевать.

И вот если танцевать долго, тогда болят ноги, икры, немного – живот, как будто с непривычки пресс начала качать на коврике, насмотревшись на моделей. У меня-то в порядке с этим, но только давно уже не ела хлеба, простых перьев-рожков, сладкого печенья. Даже когда Ник уже стал орать, что никакой еды нормальной не будет, никаких овощей, а какие будут – Пресному пойдут, и что мне надо не выпендриваться, а вместе со всеми быть, если не хочу сдохнуть.

Но только если так, то больше не буду самой худой девочкой в «Алмазе», Белка с Сивой перестанут глядеть завистливо.

Да и Кнопка тоже.

Кнопка иногда…

Ну я же не виновата, что она рыжая, мелкая, в заштопанных шортах ходит. Что я сделаю? И дезодорант давала, и блеск для губ, даже топик один поносить. Раз челку подстригла. Замазала круги под глазами остатками тональника, а только ничего не помогло. Ник сказал, что она ему как младшая сестренка. Если Ник так говорит, то ему похрен, значит. У Ника нет сестренок, и на маленьких девчонок без умиления смотрит.

Кнопка даже говорила – до того, как все началось, – мол, а что, если я попробую себе вены вскрыть? Не на самом деле, для вида.

Ты что, дура?

Ну хорошо, если не вены, если меня кто-то из пацанов, не знаю, старших, сильно обидит? Он заступится? Заступится?

Я не знаю.

Вот только кто может обидеть, кто… Степашка, наверное. Да, Степашка.

И Кнопка отвернулась к стене, стала думать, планировать, совета не спрашивала. А потом пришла с ранками на ладонях.

Откуда я знала, нет, правда, откуда я знала, что Ник ей на самом деле нравится? Ну, что она, типа, в него влюбилась? Смеялась, да, но и она смеялась, когда я про принца в столовке сказала, ведь каждому понятно, что где Ник, а где она. Она даже в моей блузке красивой всегда по-дурацки выглядела, а он – ну, он с любой бы мог, с ним бы любая с удовольствием гуляла.

Потому что считаю так: нужно всегда выбирать равного себе, простенькой – простенького, вон Крот как тебя любит, говорила я, что не так? Все не так, отвечала Кнопка. Его жалко, не могу с тем, кого жалко. То, что его обоссали, ну как можно целоваться с тем, кого обоссали? Никак нельзя.

Но только об этом я вот что думаю.

Я бы стала целоваться с тем, кого обоссали. Если бы была такой, кого тоже могут обоссать, а Кнопка – именно такая. Кого звали в комнату Мухи? Кого он там трогал? Белку, Сивую, Кнопку. Не меня. Ему бы в голову не пришло меня трогать.

Так что я бы на месте Кнопки встала бы вместе с Кротом, заявила бы – никогда больше, иначе порежу себя. Ну, порежу – это, может, слишком. Но что-то бы придумала точно.

Но если бы знала. Если бы только знала.

Не встала бы перед ней. Почувствовала бы, что не надо вставать.

Сейчас не болит, только усталость. Может быть, он не один тут.

Наверное, он все-таки выстрелил после всего, но волосы пахнут кровью и высохшей речной водой, а еще немного – остатками-поскребышками клубничного шампуня, что нарочно для праздничного дня оставила, смешала с водой, чтобы хватило на один раз. На самом деле был еще один – все же знаю: когда оставляешь смешанный с водой шампунь, чтобы вскоре новый купить, получится так, что никогда не покупаешь. Так вот тот первый раз случился ровно в тот день, когда Ник впервые в столовой поднял глаза от стола и велел всем есть невкусный, разваренный минтай; а потом Алевтина швырнула с высоты своего роста мою «Нокию», которая потом так никогда и не стала работать по-нормальному. Скажем, песенки можно было слушать, но никакой связи.

И вот тогда, на мосту, мне показалось, что телефон наконец-то заработал, что затрепетал от звонка, почему-то сразу решила, что мама, это понятно, мы на мосту, на самой высокой точке, только здесь и может быть связь; и об этом думала, когда пошла. Взглянула на телефон, перестала смотреть под ноги.

Почувствовала сильный тычок в спину, руками взмахнула, обернулась на секунду сквозь предчувствие (сразу поняла, что не удержусь, ноги слабыми-слабыми стали, ненастоящими) – там промелькнуло лицо Кнопки в каком-то мареве, измененное до неузнаваемости. Глаза, волосы, губы. Губы в кровь искусанные, беспокойные. Глаза некрасивые, а я же с самого начала поняла, что она некрасивая, что никто ее не звал в комнату Мухи, она сама заявилась, чтобы потом рассказывать небылицы, чтобы жалость вызвать, она и не оформилась по-женски, вот Белка и Сивая – да; да и я. А она все придумала, чтобы только Ник услышал, пожалел, она нарочно ему на глаза в коридоре попалась, захромала. Ноги ее не держали. В душ идти – ничего не дрожало, в столовую потом – тоже. Села смело, взглянула на БЕРЕГИТЕ КАК ЗЕНИЦУ, берегите как синицу, что-то такое написала в блокнотике, что-то во мне заговорило – не дописала, оставила.

И вот еще вспомнила, я ведь спустилась следом в душевую, когда Кнопка якобы следы их грязных лап смывала, блузку с кровавым пятном и джинсы отстирывала, так я нарочно посмотрела – выбросит ли нижнее белье, ну, трусики, которые вроде как порвали. Не выбросила – сложила аккуратненько, а потом надела. Если бы со мной такое произошло – неужели стала бы снова надевать? Сразу бы в мусорку швырнула, чтобы не видеть.

А там ноги совсем не мои стали, ноги рухнули, а потом и я.

Господи, Аленка-Ленка, ты о чем думаешь, о чем сейчас не все равно? Ведь тебя же – ведь с тобой же –

Хочу приподняться с дороги, с моей бывшей улицы 8 Марта, но если тогда, под мостом, еще могла идти и бояться, то здесь-то совсем нет. Хочу снять футболку. Хочу снять шорты совсем, что, спущенные на бедра, застряли неудобно. Ах ты черт, Ник же сказал удобную одежду надеть, а я что? В шортах джинсовых, узеньких. Хочу снять белье и бросить в реку. Ничего не выходит, ничего.

• •

Просыпаясь в третий раз, чувствую, что не на дороге лежу – на траве; а кто-то материнскими теплыми шершавыми пальцами – только не как у моей мамы, у нее от крема гладкие руки, чистенькие, с ровными светлыми ногтями с прозрачным лаком – гладит по голове, распутывает колтун из волос и запекшейся крови. Это Алевтина Петровна; а немного ниже по склону сидит Хавроновна, у нее на шее след от веревки: почти затянувшийся, едва заметный. Она словно бы кивает в такт самой себе, но у меня нет сил поздороваться, спросить, как это мы попали на склон, на траву, и почему она под нами мягкая, теплая, почти весенняя, хотя по всем расчетам давно должен наступить сентябрь. А у нас на севере в сентябре сами знаете что: солнце загорается и пропадает, а стебельки и колоски быстро становятся желтыми и острыми.

– Все, все, – говорит Алевтина, у нее чужой голос, не таким запомнился, но тихий, ласковый, – не просыпайся больше, хватит.

VIII

Чувствую, что совсем свободен, что самых слабых, самых хороших отправил – и они скоро будут есть нормальную еду, обнимать родителей – все, кроме Гоши, но тут я точно ничего сделать не мог. Обещал приходить, спросил, что принести, – знаю, что основным всем их в интернате снабжают, но девчонкам не покупают косметику, духи. Это Ленка рассказала, у нее знакомая из интерната. Она рисовала лошадей и собак, потому и запомнилась.

Ленка купила ей дезодорант и пару пачек «Скиттлс». Думала, что это хорошее дело. Тоже думаю, что хорошее, но только если на самом деле, если не думала про себя – совершаю хорошеехорошеехорошее дело.

А где вы познакомились, спрашивал, все-таки не совсем твой круг общения, если подумать? Почему не мой, возражала Ленка, мы вместе верховой ездой занимались – ты думаешь, отчего лошадей-то рисовала? Видела, трогала, поэтому.

Я не знал, что ты занималась верховой ездой.

Недолго. Мне как-то… не то что бы не зашло, а перехотелось, хотя и прикольно, и вообще. Но как-то не знаю. Интерес потеряла, так бывает. А та девочка, говорят, ходила, долго еще.

Только я с ней больше не разговаривала, как-то стыдно стало, что я могу купить дезодорант и остальное, а она – нет, и она так смотрела, когда я ей принесла…

Ведь я и сам думал, отсылая ребят, какое хорошеехорошеехорошее дело совершаю.

Они ушли вечером, с темнотой, а мне целая ночь. Сеня обещал, что они сразу пришлют кого-нибудь, стоит только дойти.

Кого-то на выручку. МЧС, военных, я не знаю.

А сначала не хотел, чтобы они приходили, хотел, чтобы нас оставили в покое, одних.

Не хотел из-за себя, а потом посмотрел на Пресного, как он из туалета не вылезал, ходил бледный, с раздувшимся животом. Потом, когда нашли ему кабачки и томаты, повеселел. Но больше кабачков не было, хотя ребята старались, искали, даже нашли кукурузную муку, которую вроде как ему можно, только никто не знал, что с ней делать.

А потом раз пришли дежурные по столовой, Кнопка и Белка, сказали – Ник, пройди на кухню, пожалуйста. У них таинственные лица, странные, бледные, испуганные, хотя Кнопка и Мухи так не боялась, кажется. Я немного боялся: думал, что после того, как она на суде защищала Крота, стояла словно избитая, нарочно расцарапав себе руки еще больше, Муха ей попробует отомстить, сделать что-то плохое.

Ведь только я видел.

Пацаны не царапают девчонкам руки, даже Муха.

Ник, пойдем с нами. Это охренеть что такое.

Прошел на кухню, а там на столе стоит тарелка с испеченными кукурузными лепешками, теплыми еще.

Это вы придумали испечь, спрашиваю девчонок, хотя уже понимаю – дома у них не делали ничего подобного, они бы не догадались. И верно – Кнопка пожимает плечами, говорит, что в столовой и здесь не было никого, ни единого человечка, а вообще-то они дверь закрывают на ключ, как с самого начала и распорядился.

Мне понравилось распоряжаться.

Тогда кто?

А черт его знает. Написано, что для Пресного.

Повертел в руках записку – и, конечно, не узнал почерк, а просто вспомнил. Потому что той же рукой заполнены наши личные дела, рукой Алевтины. У нее странный почерк, будто детский, крупный слишком.

Пошутил кто-то, я сказал девочкам, следите за дверью лучше, закрывайте окна, когда уходите. А то тут и так муравьи появились.

Какие муравьи, Ник…

Да вот такие. Следите, говорю. Кухня и столовая на вас.

А с лепешками что делать?

Я подумал секунду.

Будут Пресному вместо хлеба. Остальные в холодильник убрать.

А остальным вообще не давать?

Ну это явно Пресному. Остальные могут есть пшеницу, он – нет. Все же понятно.

– Не очень понятно, кто их испек. – Кнопка посмотрела в глаза.

Заметил, что у нее на носу и щеках тот же розовато-персиковый тональный крем, что был утром у Ленки. Он мне воротничок рубашки испачкал, пришлось застирывать, как-то не получалось менять одежду каждый день, потому что наша смена давно закончилась, а я рубашек/футболок/маек ровно по дням рассчитал. А стирать только в девчачьей душевой можно, которую и я не смог считать общей – после того, как туда вошла Кнопка и увидела.

Наверное, после этого я и стал встречаться с Ленкой.

После того, как она так посмотрела туда. Но сама Кнопка никогда не нравилась – невысокого роста, юркая, быстрая какая-то, хотя и красивая: только Ленка бормотала вечно, что, мол, уродка та еще, но нет. Ленка спокойнее, женственнее, и даже понравились пятна белой мази от прыщей, не смытые полностью с вечера, и слой того же тонального крема, и крошащаяся тушь, и размазанные голубоватые тени. Знаю, что никто на такое не смотрит, только девушки сами на себя, а на них – другие девушки. И я.

– Не знаю, кто испек. Не все ли равно – нам хорошо, Пресному хорошо.

Только кукурузная мука скоро закончилась, и кто-то стал по-другому помогать – резал кабачки, чистил картошку, однажды сварил овсянку, но только Пресному ее тоже было нельзя. Мы не знали.

Это было, наверное, на четырнадцатый день после смерти Алевтины Петровны.

Потом Степашка привел парня в военной форме, нервного и усталого. И я сразу понял, что нельзя ему ничего такого рассказывать – про записку, кукурузные лепешки, про то, что Кроту кто-то одежду принес, хотя он в подвале сидел.

К чему приговорил Крота, забывалось, но медленно.

Думал, что не так будет, думал, что мое слово наконец-то станет значить. Когда Юбка толкнул в тот день, в который все за едой побежали, – вырулил в свою пользу, заставил извиниться тихонечко, не при всех. И замяли.

Вот и Сеню Степашка привел ко мне, хотя мог и к Мухе.

Только одно настоящее решение и удалось принять, и с ним не спорили.

Пресного из-за целиакии.

Крота с Кнопкой, потому что не мог смотреть, потому что боялся Мухи, он мог сделать еще что-то, что-то совсем плохое, только не могу представить это плохое.

Блютуза за нытье.

Гошика, потому что маленький, жалкий, в него точно стрелять не будут, не примут за мужчину, за врага.

Ленку за что?

Ленку за крем на лице, за клубничный блеск для губ, за перекрученные лямочки старого застиранного лифчика, обгрызенные ногти, намазанные красным лаком, обычные русые волосы, кое-где с выбеленными прядками: клянусь, ни у одной девчонки в санатории нет мелированных волос, разве что у Сивой осветленные, но целиком, просто дома, не в парикмахерской; за ее песенки в телефоне, за группу «Пропаганда», которую никогда не любил, но когда бормотали, не пели даже:

Где, где открыты двери?

Я бегу по тоннелю – впереди темнота –

то чувствовал что-то такое, даже не с Ленкой связанное, а другое.

То есть как будто мы уже взрослые, живем в Городе, покупаем клубнику, когда захотим, и ее в миске столько, что сразу и не съесть, она алая, мокрая, точно окровавленная. И как будто нам тридцать лет, и мы вспоминаем собаку Малыша, минтай в столовке, одуванчики под окнами, контуры разбомбленного моста над рекой.

Но они его перешли.

Я так чувствую. Уже договорились со взрослыми, и скоро придет спасательная экспедиция, избавит меня от власти, так трудно доставшейся.

Смешно, но из-за этого хотел отправить и Муху, но не смог придумать почему.

Рана-то затянулась, да.

Да и рана была невелика – по-хорошему, Крот просто царапнул его ножом под ребрами, вот глубокая царапина и получилась. Зеленкой обработал края, не трогая саму рану, перевязал, как написано в учебнике по ОБЖ, Муха выл больше. Велел успокоиться – мол, сам виноват, раззвонил всем, что трахнул ее, хотя на самом деле ведь ничего такого не было, признавайся? Не было, пробормотал Муха и к стене отвернулся. Завтра уже гулять можешь, сказал и вышел из лазарета. Вымыл руки, хоть они и не испачкались – царапина высохла почти сразу.

Это было больше двух недель назад.

Муторно, тошно.

Подступает к горлу, не выплюнуть – будто заболеваешь, но вот только разве болеют летом? И все думаю о них, как будто они родственники, братья и сестры. И Ленка. Да, Ленка.

Они уже у взрослых.

Все объяснили, легли спать.

Утром за нами придут.

Или через день – может, никому из взрослых прямо сейчас уйти из Города нельзя. Может быть, он в осаде, в блокаде, но об этом не хочется думать.

Правда, не ночью же, если катер, то ему даже здесь пристать негде. Может быть, имеет смысл утром сходить поставить какой-нибудь флажок, знак возле мостков – мол, вот и пристань?

Что ждать, сейчас пойду, чтобы не думать.

Никогда еще не выходил из санатория ночью, да еще один. Вообще это такое правило – тоже из моих распоряжений: с одиннадцати вечера до шести утра – комендантский час, выходить можно только с особым пропуском. Но только я не придумал особый пропуск, не попросил Белку нарезать белой бумаги.

Надо для себя написать сейчас, чтобы делать все правильно, ни в чем не противоречить.

ОСОБЫЙ ПРОПУСК

Выдан Нику

Цель: исследовать берег, найти подходящее место для пристани

Действителен до

вечера сегодняшнего дня?

Какое сегодня число? Нужно найти календарь и посчитать, но только кажется, что календарь только в бывшей комнате Алевтины висит, не хочется лишний раз заходить. Поэтому пытаюсь просто представить перед собой календарь, глупую картинку, глупые цифры, черные и красные, красных меньше.

Не представляется, расплывается, как, наверное, перед Кротом теряют четкость предметы, когда он снимает огромные свои очки. Уже забываться стало, что его Кротом за другое прозвали, не за очки, потому что тут никого очками не удивишь.

Завтра за нами приплывут, поэтому пропуск будет одноразовым. Беру из шкафа футболку – она темно-оранжевая, лучше бы красная, но ничего. Она новая, но никогда не носил, мама так и не поняла, что надеваю только черное и белое, никакого красного, никакой пестроты. Яркое – для девочек, для маленьких детей.

Я выхожу из санатория, спускаюсь по лестнице.

В ночи повизгивает Малыш – во сне, ему не больно.

Гошик хотел взять Малыша с собой, но смешно, конечно. Как собака пройдет по шатким опорам полуразрушенного моста, да еще и не залает в самое неподходящее время, он же нетренированный, Малыш. Потом, я сказал, потом, когда выберемся, непременно возьмем с собой Малыша. И если военные приедут, сразу скажем, что без Малыша не пойдем, не эвакуируемся.

Так сказал Гошику, но мы, конечно, поедем.

Всматриваюсь в темную реку – никого?

Никого.

Но пока и рано.

Огни Города погасли совсем, не знаю, что это значит. Крот что-то говорил, что такое всегда происходит, когда идут бомбардировки: называется световая маскировка. И я верю; он читал разное, про большие города во время войны.

Я думаю, что они перешли мост.

Я уверен, что они давно перешли мост.

• •

Слышу музыку.

Кажется, конечно.

Какая тут музыка. Да и на телефоне мало у кого есть музыка, только у Блютуза было много разной, у Ленки…

У меня и телефона-то до сих пор нет, хотя мать много раз предлагала купить. Но как-то не думал, что понадобится звонить, до того, как встретился с Ленкой. С ней договорились: как только закончится смена, встретимся. Обменялись домашними номерами, а ведь могли и мобильными, если бы не я. Потому что одно дело – разговаривать в прихожей, сидя на тумбочке, прижимая к лицу неудобную красную пластиковую трубку, да еще и думать постоянно, не слышит ли мать; а тихо, тайно, из комнаты – другое.

Но откуда такая музыка?

И знакомая мелодия, только не могу напеть, воспроизвести, – слуха нет, мать вечно смеялась: когда играли что-то по радио, а ты маленьким пытался мурлыкать, так выходило не то, вовсе не похоже на то, что играли, а ты, ты что – тебе ничего, все мурлыкал себе под нос.

Мурлыкать перестал, но сейчас так нужно повторить и запомнить, чтобы потом спросить Крота или Ленку – знаете такое?

На фортепиано играют, смеются.

Там-там, парам.

Что это за музыка?

Знает ли кто-нибудь такую музыку?

Комкаю в руке пропуск, наверное, и не нужен больше, но не хочу выкидывать, пока не вернусь. Возвращаться не хочется, хочется смотреть на реку, на невидимые здания, ипподром, на который ходила знакомая Ленки из интерната, а я никогда, никогда не интересовался лошадьми, прогулками, скачками, запахами, карандашными набросками, сладкой жвачкой, которую они, наверное, обожали.

• •

Я поворачиваюсь и бегу вверх, на второй этаж. Лестница пуста, хотя Степашка должен стоять и ночью. Или не он, а тот, у кого сейчас дежурство, – не помню, у кого, конечно, там на стенке должно расписание висеть, но не хочу сейчас щуриться в темноте. Для забавы будто написано мелким бисерным почерком, осторожным, тоненьким, без помарок (Кнопка писала), чтобы никто не разглядел. Сам видел, как Степашка подходил, рассматривал, ища себя, – нет, нет, не останавливаться, дальше.

Хорошо, что никого.

И перед бывшей комнатой воспитателей никого.

Но я все равно несколько секунд прислушиваюсь, замираю, потом толкаю дверь.

Здравствуйте, Алевтина Петровна, говорю, здравствуйте, Хавроновна, простите, мы не знаем, как вас зовут, просто все называют Хавроновной, я так и запомнил, простите. Это не потому, что мы вас не любили, а просто всем дают прозвища, это ничего.

В комнате темно.

Страшно немного, потому что в темноте и сам плохо вижу, а кто это там стоит, за занавеской?

Хочется крикнуть и убежать, но я не могу, потому что ребята перешли мост, и это гораздо более страшно, и я сам их туда отправил, хотя могли дожидаться помощи вместе, не рискуя ничем, я, я рискнул, вините меня.

Судите меня.

Мы хотим вас поблагодарить за то, что вы для нас делаете, не думайте, что мы не замечаем. А мы все заметили, все-все – и кукурузные лепешки, и убранную душевую, и даже стертую пыль с телевизора, даже то, что вы пытались починить телефон, но думали, что дело в шнуре, заматывали его изолентой, но вовсе не в этом… Неважно. Спасибо. Я хотел сказать, что пытаюсь со всем разобраться.

Это очень самонадеянно звучит.

Знаю, все знаю.

Но я понял, что нам какое-то время придется жить самим – долго, может быть, полгода. Хотя не знаю, как будет осенью, зимой – ни у кого ведь нет теплой одежды. Не знаю. Но не суть.

Ну и раз у нас такая колония – точно не уверен, что значит это слово, но, кажется, вполне подходит, – я отослал самых слабых, самых бесполезных.

Кнопку, Крота, Блютуза, Гошика, Пресного.

Ленку.

Кнопка писать может красиво, признаю. Но с ней проблемы. Они что-то не поделили с Мухой, а Муха мне нужен здесь. Почему?

Ну он пацан.

Он сильный, почти взрослый. Спортом занимался, баскетболом. Если придется делать что-то руками, окна кирпичом закладывать, как-то перестраивать здание – он поможет. Или что-то еще важное сделать, не знаю, не придумал. Но почему-то уверен, что будет важное.

Только Кнопка его бесила – вечно всякие небылицы рассказывала, мол, он хочет ее изнасиловать, что-то такое. Хотя ему вообще пофиг на это, я точно знаю. У него даже девчонки не было никогда.

Вы скажете, что он ее обижал, издевался.

Может, и обижал, но это совсем другое, это не… Всех обижали в школе, что же теперь – за ножи хвататься?

Короче, Крота теперь тоже здесь нет.

Остались самые сильные, способные выдержать осень. И зиму, если выйдет.

А зимой встанет лед на Сухоне, и можно будет просто перейти, добраться до Города самим.

Вы скажете, что, если уж так хочется, можно построить лодку или плот и поплыть сейчас.

Но только кто поплывет?

Знаете, Кнопка, конечно, вечно ерунду всякую рассказывает, но в одно верю. Что нас подстрелят, подстрелят на стремнине, едва только сунемся. Потому что лодка – это серьезно, это опасно. А если пешком по снегу пойдем – кто заметит, особенно если в белое оденемся?

И что я говорю – к зиме все закончится наверняка, просто не может так долго.

Что?

Зачем я Ленку отправил?

• •

Зачем я Ленку отправил.

Зачем я Ленку отправил.

Можно было и музыку дальше слушать, терпеть.

• •

Но я ее отправил, потому что сам с ней слабым стал.

Вот так.

А мне нельзя, никак нельзя быть слабым, потому что нужно придумать, где еще искать еду, – и, может быть, можно что-то посадить, чтобы выросло зерно, смутно помню, что чем-то таким занимался Робинзон Крузо.

Крот бы наверняка вспомнил, но Крота нет.

• •

Вот и все, что я хотел сказать. Надеюсь, вы не против, если я иногда буду заходить и разговаривать. Мне кажется, что сегодня что-то случилось, но я должен пойти пнуть Степашку и Юбку, сказать, чтобы они пост так надолго не оставляли.

Может, в этом и смысла нет.

Из всего нужного, что можно было сделать, Степашка только Сеню и привел. Мог бы и шугануть, и – верю – по голове просто треснуть, чтобы не ходил зря, хотя такого приказа не было. Степашка же. Степашка, что с него взять.

Господи, Алевтина Петровна, вы же не знали про Сеню, что ж это я.

Простите.

Только рассказывать почти нечего.

Он думает, что вы умерли, но когда мы выйдем по замерзшей Сухоне в Город, к людям, я все расскажу, найду его, обещаю, и скажу, где вас на самом деле можно найти – не за санаторием, где я нарочно всякий хлам землей забросал, а сверху положил алую тряпичную розу, а здесь, в этой комнате, которую я вначале хотел под главный штаб переделать, а потом понял, что она не пуста. Даже хотел сюда вначале какую-то еду приносить, только не хотел, чтобы видели, Ленка бы точно поняла, она глазастая, внимательная. Странно быть глазастой в санатории, но я-то сразу понял, что в ней все не так, все.

Я бы носил печенье, оставлял на окне, то есть подарок за Пресного, за все; за то, что все вышло, как хотел.

До свидания.

Неловко киваю, занавески на окне раскачиваются-тревожатся.

• •

Иду в свою комнату, а музыка не утихает в голове.

• •

В холле второго этаже на диване перед выключенным телевизором отчего-то не спит Юбка.

Юбка.

А ведь он давно просил – пожалуйста, Ник, а можно меня в порядке исключения так не звать? Это же не ребята придумали, а воспиталка, значит, вроде как и не считается. Но я сказал – нельзя, потому что иначе что начнется? Никому нельзя менять имена. Я даже Кнопке сказал – выбери уже что-то одно и оставайся, а она сказала, что на самом деле никогда не звали ни Коноплей, ни Конопатой.

– Ты чего здесь?

– А ты? – почти агрессивно, непривычно.

Скрещиваю руки на груди, улыбаюсь, щурю глаза, присыпанные песком сегодняшней бессонницы.

– У меня дела. Странно, что у тебя нет.

– У меня… дела-то. Есть дела. Я вот подумал – вдруг телевизор включился? И скажут что-нибудь… ну, про них, про Солдата с ребятами. Должны быть эти, новости. Пойти новости.

– А раньше, значит, нечего было рассказывать, поэтому не включали – так, по-твоему?

Юбка сегодня заикается.

– Вдруг именно сегодня. Раньше из наших никто не шел через этот дебильный мост.

– А, вот что ты не спишь – волнуешься.

– И ты тоже.

Если кивну, выйдет, что мы одинаковые с ним, думаем одно, не спим, дурью маемся. Не спал, потому что выписывал особый пропуск, спускался к Сухоне, разговаривал с двумя мертвыми женщинами.

– Я вообще-то шел в душ, – холодно говорю, – очень полезно. Я бы на твоем месте тоже сходил.

Но боюсь, что пойдет за мной. И я беру из комнаты новую футболку, зубную пасту и щетку с распушившейся щетиной, иду демонстративно опять через холл, хотя не собирался, вообще ничего такого делать и говорить не хотел, а хотел спать.

Юбка все возится с антенной, проводами, трогает рычажки, на меня глаз не поднимает.

Хочу сказать снова, указать на бессмысленность, а потом думаю: а вдруг, вдруг и на самом деле – починит? Сам не разбираюсь в технике, ни в какой, из-за чего мог бы стать каким-нибудь изгоем, дурачком. Но еще классе в третьем, кажется, понял – вообще не важно, что ты умеешь, а ты просто должен быть больше себя. Не знаю, как объяснить. Ну вот Крот захотел пырнуть Муху ножом, прыгнул и дотянулся.

А до меня бы не дотянулся. И не потому, что умею хорошо уворачиваться или давать сдачи, а просто.

И так всегда, если спрашивают, лезут с советами, даже к доске вызывают.

Это понял сразу, но только ничего во мне не было такого, что могло бы создать это пространство, защитить, возвысить. Крот бы, наверное, начал читать книжки. Он и начал – я даже тайком ему из жалости притащил из библиотеки несколько, оставил в душевой, в камере.

Потом смотрю, а книги все в черной плесени, страшные, размокшие.

Не поэтому ли Сеня так пристально смотрел на книжный шкаф за моей спиной? (Тогда еще сидел в той комнате, за что до сих пор чувствую себя виноватым.) Может, они тогда и поросли плесенью, три недели назад.

Я принес Кроту:

рассказы А. П. Чехова

«Убить пересмешника»

Книгу с оторванной обложкой, а по первым строчкам я не понял. Книги пришлось унести на помойку, где-то слышал, что от черной плесени может начаться кашель, туберкулез. Может, потому Хавроновна так странно разговаривала, будто бы через силу, – она давно вдохнула черную плесень, пока мы не замечали.

Крот бы, наверное, расстроился, что я выкинул книги, – этого же нельзя делать, нужно оттирать, лечить, читать, умирать.

(Не туберкулез, конечно, это я хватил. Туберкулез так не передается. Помню, как еще давно перед лагерем нужно было взять справку в тубдиспансере, что не болеешь, тогда почему-то напрягся, не хотел там ничего касаться. А там какой-то мужик, не знаю кто, не врач, сидел в коридоре просто так, вдруг и говорит: ты не парься, пацан, тут плюсовики не ходят. Сначала не понял, а потом дошло.)

Включаю горячую воду, чувствую спиной чей-то взгляд.

А там крыса, небольшая серая крыса.

И что же, Крот жил с ней?

И не жаловался?

Взял бы уж с собой, если на то пошло. Почему-то думал: что взял – или это не та, а у нас крысы развелись?

Да, кажется, что не та, – эта меня боится, а должна бы привыкнуть к людям. Мне почему-то радостно, что Крот забрал свою крысу с собой.

Пошла прочь, говорю, пошла. Я голый стою, как тогда, когда Кнопка вбежала.

Вообще-то я ее из-за этого в Город отправил.

Не хотел, чтобы видели меня, поэтому всегда хожу в душ один, ночью или ранним утром, когда все спят.

Вот и крыса пускай не видит.

Пошла прочь.

• •

Я думаю, что Кнопка смотрела на мои ноги, а на ноги нечего смотреть.

• •

Когда возвращаюсь назад, Юбка все еще сидит у телевизора, но что-то поменялось.

– Эй, ты что же, на самом деле его починил?

Замираю с мокрой головой, с грязной сложенной футболкой в руках. В телевизоре какая-то картинка, белесая, смутная.

Юбка качает головой.

– Но он же показывает, видишь? Только не могу понять что…

– Так уже час, больше никуда, хоть ты тресни. Ни одного канала.

– Но слушай, это ведь уже хорошо. Значит, они там скоро возобновят вещание, значит, у нас все в порядке. Я ребят позову, скажу.

– Позови.

Юбка странный сегодня.

• •

А когда мы отворачиваемся, телевизор кто-то выключает. Просто нажимает на кнопку – и нет ничего, снова черный экран. Так мама выключала фильм, когда я засыпал – и хотел бы досмотреть, но не мог разжать отяжелевших век. Так и входил в сон под этот звук – мама выключает телевизор, все хорошо.

• •

На следующий день к нам никто не пришел, не приплыл.

И через неделю тоже.

Кончилось сухое печенье, найденное в ларьке.

И тогда я построил всех на улице возле лестницы и сказал – день, я даю нам еще один день. Если нет, тогда мы все пойдем через мост.

– А Малыш, – спрашивает Сивая, – он тоже пойдет через мост?

– Да, и Малыш.

Я бы даже крысу забрал, если смогу поймать, чтобы не оставить в этом доме никого, никого, – только ведь не смогу найти. И терзает смутное ощущение, что крысу-то как раз с собой Крот прихватил – в конце концов, только он и может узнать ее среди прочих.

И как бы сказать Алевтине Петровне и Хавроновне, что не дождемся зимы? Кто скажет? Только я, потому что, кажется, в них больше никто не верит.

– Как ты сделаешь так, чтобы Малыш пошел через мост? – вдруг зло говорит Белка. Она никогда не говорила зло, не повышала голос на меня, даже, кажется, улыбаться больше стала, когда Ленка ушла.

– А что нужно делать? Пойдет, и все.

– Если пойдет, почему не отправил раньше? Он уже несколько дней ест только сухари.

Хотел ответить сразу, сказать что-то резкое, но обвел всех взглядом – и возражения застряли в горле, как слишком большая, плохо проглоченная таблетка, которую не запил водой.

Застряла.

Царапает низко, где-то в гортани.

Ни проглотить, ни выплюнуть.

Ребята, вы чего? Это же я. Я.

Это я собрал вас возле лестницы, чтобы сказать важное, чтобы решить, потому что только я могу решить.

– Он же, сука, собака, – мрачно говорит Муха, – он тихо идти не умеет.

– Я его понесу, – говорит Юбка, и все оборачиваются, даже, кажется, я вижу бледное и размытое лицо Хавроновны в окне второго этажа, то есть как это – понесешь?

Юбка подходит к Малышу, протягивает ему правую руку – тот машет хвостом в пыли, встает – и только тут замечаю, что встает с трудом, не такой радостный, как был. И ребра стали видны, не так чтобы прямо слишком, но похудел заметно.

Мы тоже похудели.

Девочки от нечего делать взвешивались на больших медицинских весах в медкабинете, потом всем рассказали: я, мол, тридцать восемь, а я – сорок. А многие перед началом смены довольно полненькие были, с круглыми коленками.

Юбка поднимает Малыша на плечи, устраивает – словно смешной лисий воротник, Малыш и сам бело-рыжеватый, похож.

Юбка делает несколько шагов с Малышом на плечах, взбирается по лестнице, потом вниз.

– А теперь отпусти его, – говорю.

Он, немного растерявшись, отпускает собаку.

– Тихо. Слышите?

– Нет. Что?

– Юбка дышит громко. Запыхался. Он выдаст нас всех.

Они стоят, некоторое время прислушиваются, наконец Муха роняет:

– Ладно, не неси херню, Ник. Даже я слышу, что этот придурок нормально дышит.

И они расходятся, и они расходятся кто куда – кто вверх по лестнице, обратно в комнаты или в столовую, кто просто по территории, даже за забор. Проходят к реке, смеются.

Остается Юбка.

• •

Он садится на корточки, гладит Малыша.

– Ну, как там телик? Заработал?

– Да.

– И что, прямо новости показывают?

– Да.

– И что говорят?

(И спрашиваю себя – бог ты мой, Ник, неужели ты сам не можешь включить и посмотреть, зачем спрашивать этого? Он же тебя перед всеми опозорил, может, теперь не ты их поведешь по мосту, а побегут сами, бессмысленно и опасно, упадут, покалечатся, а виноват будешь ты.)

– Про ребят ничего, – уклончиво говорит Юбка.

– Значит, дошли.

– Да.

– А про тех?

– Не говорят.

Наверное, больше не стреляют. По крайней мере, мы больше ничего не слышим.

– Так что я даю вам день, – повторяю упрямо, – надо прибраться здесь, надеть легкую и бесшумную обувь, такую, чтобы не скользила.

– Это кеды, что ли?

– Что хочешь, я же не знаю, какая есть. Оденьтесь тоже удобно, понятное дело. Собаку будем тащить по очереди.

– Лучше не надо, – Юбка отводит глаза.

– Почему это? Думаешь, что такой сильный?

– Не в том дело. Но только если будем Малыша передавать друг другу на мосту, то это будет неудобно. Ну, можно равновесие потерять, упасть. А там же костей не соберешь, там же…

Река неглубокая, под мостом лежат бетонные плиты, ржавые шипы, мусор.

Да и раньше не стоило падать, даже если умеешь прыгать в бассейн, – не та высота, не рассчитаешь, не сгруппируешься, выйдет синяк на все тело. Раньше повторяли в новостях, что в нашем Городе какой-то чудовищно высокий мост, необычный, даже знаменитый. Показывали так: камера с высоты птичьего полета снимала сначала наш безлюдный берег, потом медленно летела над мостом; мы видели его серебристые ванты, красно-белый пилон (краска уже облупилась, но совсем недавно поверхности покрыли новой – неестественной и слишком яркой, похожей на кровь в фильмах Годара), потом спускалась к маленькому идущему человеку, женщине в смешной меховой шапке. Глупо, но я все радовался раньше, что женщина совсем не похожа на маму. А ролик часто по новостям крутили – день Города, день Сталевара, день Химика, и мост был в их честь.

IX

Ник сказал, что мы не упадем.

Потому что надели тапочки с нескользящими резиновыми хорошими подошвами только я не нашел такие а мне сам Ник дал. Жмут немного в большом пальце, он у меня длинный большой, сами ноги тоже длинные, не такие как у Степашки конечно но больше чем у самого Ника.

У меня кажется сорок второй размер.

Как у взрослого как у мужчины чем всегда гордился.

И другим еще.

И еще тем что в отличие от Мухи и от самого Ника и от Крота и конечно же Блютуза сам не знаю почему про него вспомнил у меня была девушка, самая настоящая девчонка с которой было

Ну не то чтобы по-настоящему было но лежали вдвоем обнимались и я чувствовал что у нее

Вообще ничего такого но и она ощущала меня и мне не было стыдно как обычно парням

Вот Нику точно стыдно

Почему так говорю, потому что во-первых, когда вся эта история с Мухой и Кнопкой получилась, ему было неприятно слышать, он часто моргал, отворачивался, стыдился подробностей, хотя никаких особенных подробней и не было, их никто не придумал

Муха подошел, порвал ей кофту, а мы смотрели, ну, он сказал, что можно будет ее лифчик увидеть, вот ржака будет. Дальше мы не хотели, и я не хотел, может быть, Муха и собирался, но не я. И это не потому, что хочу как-то обелить себя, рассчитываю на снисхождение на суде – уже ведь ясно, что никакого суда над нами не будет, а просто чтобы самому понимать.

Даже лифчика не увидели, потому что Муха распахнул ей кофту несильно, хотя мог, просто не рассчитал или не захотел

И вот тогда Степашка заржал

Когда я стал беспокойно оглядываться потому что понял – что-то не то, не так

Когда Кнопка заплакала так громко, будто ее резали, будто на самом деле сделали больно

Я понял, я сказал, что лучше бы нам уйти, уйти прямо сейчас, пока не случилось плохое. Что плохое – даже не знаю, но так жалко ее стало, а от себя мерзко.

И когда в глаза ей посмотрел понял из-за чего плакала

что это не разборки во дворе когда девки против девок а пацаны – против пацанов

что это другое

а что не понял и не понимаю до сих пор

Так вот когда Ник спросил, еще до суда над Кротом, как оно было, как оно случилось на самом деле, я стал рассказывать все точно, но когда дошел до лифчика – Ник поморщился и велел не произносить этого слова.

Лифчик

Лифчик

Девки говорят еще – лифах или лифак, никогда не разбирал лифак кажется да

Девки-то говорят, не стесняются, а Ник покраснел.

И вот еще что.

Он никогда с нами не мылся, я давно заметил. Даже когда мы в какой-нибудь пионербол играли, а потом шли по коридору потные, спускались в душевую – даже и тогда он не шел с нами, находил предлог зайти вначале в комнату, что-то взять.

И спускался, когда мы выходили, так что никто его голым не видел. Мне-то что, мне неинтересно, какие у него там яйца, но странно.

Как он с Ленкой-то обжимался – тоже краснел?

Ник сказал, что мы не упадем.

Ник таинственно ушел куда-то, но мы знаем и все знают – он верит в Алевтину Петровну и Хавроновну, верит, что они до сих пор где-то.

Вот я не верю, хотя немного боюсь, а ну как они выскочат из зеркала? Ну то есть я не дурачок, но все-таки страшно. Помню, как в первую неделю девки визжали, выбегали из комнат, вызывали пиковую даму или еще кого-то, так вот они ее называли Акулиной, но, может быть, на самом деле ее звали Алевтиной? Уже не помню, хрен там что понятно будет, в визге этом девчачьем пронзительном.

• •

В корпусе тухляк. Все собирают шмотки. Ник сказал – ничего такого брать нельзя, только необходимое, зато надо прибраться. Ну и прибираются. Только Муха сидит в холле перед теликом, я вчера MTV настроил, кто-то крутится в клипе, танцует. Звук убавлен в ноль, Муха пялится только, сидит, ноги разбросав.

В черных спортивных штанах, без майки.

– Ты чего не одеваешься?

Он взлохмачивает волосы, поднимает взгляд.

– А тебе что?

Раньше бы прибавил – ушлепок, теперь поскучнел, не ругается. Он и раньше орал, когда я с ним был, его шестеркой. Шестеркой. Как впервые сказали слово, так и понял. Тогда, после того как Кнопка странно медленно ушла от нас по коридору к своей комнате, я ушел тоже. Степашка стоял растерянно, хлопал глазами. Муха на пол плюнул.

– Ничего. Но мы же уходим. Все собираются.

– Ну вот все собираются, а мне не нужно.

– Это почему? Ник сказал – прибраться в комнатах, постели заправить, даже сам пошел в душевых убираться, хотя никогда…

– Слушай, ты заткнешься сегодня?

Не теряюсь, обхожу диван, встаю – как Ник надо мной, только я; только я – не такой высокий, не такой классный. Просил, чтобы не называли больше Юбкой – так хрен тебе, Ник сказал, только вежливо, как умеет.

А сейчас думаю – и хорошо, что остался Юбкой, а то бы еще что похуже выдумали. А если подумать, и Муха – хреновое прозвище, но он ничего, никогда не орал, не возмущался.

– Не, серьезно – Ник сказал…

– Да в жопу твоего Ника! Достал.

Он встает, пытается выключить телевизор, но только я знаю как. Подхожу, нажимаю кнопку.

– Вот ты навертел тут…

– Уж как сумел.

– Ага…

Помолчал.

– Я не иду, короче.

– Это с чего?

– Не иду, все. Вопрос решенный.

– Тут же нельзя оставаться, жратвы нет…

– Мне хватит.

– Это тебе Ник велел остаться?

– Еще чего. Я сам решил.

– Но я не понимаю…

– Да ты ни хрена не понимаешь, никогда не понимал – тогда, может быть, свалишь? Трусы будешь паковать? Или что вы там еще делаете? Готовитесь к походу?

– Мы не готовимся, но все-таки странно…

– Ладно, скажу, но только с условием, что ты заткнешься и свалишь. Вообще странно, что в твою башку – и в башку твоего Ника придурочного – это не пришло. Вот мы упехаем все, да. Вот перейдем мост. Может быть, даже не гробанемся с него и не попадем в лапы к ним. А они, кстати сказать, что с детьми делают, даже с мальчиками? Сказать? Мне-то пофиг, я взрослый почти, меня они только заставить воевать против наших могут попробовать, но увидят, что я отвечу. Куда пошлю. И Ник взрослый. А вот вы…

Мотаю головой – не надо, не надо.

Ведь их больше нет в Городе, это известно.

И в новостях сказали.

– Ты ни хрена не понимаешь, – повторяет он, – ни хрена. Короче, там еще непонятно, что будет, может, никакого Города и нет.

– Как так…

Оторопел, испугался.

– У тебя крыша поехала?

А как тогда там, какие дома можно увидеть, если выйти на берег Сухоны, куда они, в конце концов, идут? С катушек слетел Муха, да.

– Ты базар-то фильтруй, гляди, с кем… – хочет плюнуть на пол, не плюет, – а, пофиг. Что ты вообще знаешь про них? Ну, что лица белые и обожженные. Это все знают. Вот как они говорят?

– Ну как, блин, словами они говорят…

– Не-ет, никакими не словами, то есть словами, но не совсем нашими. То есть как будто слушаешь, понимаешь и не понимаешь. Думаешь, что понимаешь, а они совсем противоположное значат.

– Такого не бывает.

– Заткнись. Ну, короче. Только ради того, чтобы ты свалил. Я остаюсь в этом дебильном санатории, чтобы в него не пришли какие-то еще чуваки и не заняли, не взяли наши вещи, не сожрали картошку. На случай, если вы все вернетесь, ничего в Городе не найдя. Это ясно? Все, вали.

– Это тебе… такое задание дали? Типа… сторожить?

– Да никто не давал никаких кретинских заданий, вы вот никак понять не можете, что можно и без заданий, понимаешь, без заданий, достаточно иметь мозги! Из всех только Крот и имел хоть какие-то, он хотя бы пошел разбираться, хоть и по-дурацки, достаточно было просто спросить, а не тыкать своей зубочисткой. Выбесил, сука.

Мне-то что мне всегда жалко Крота было в этих его очках. И все-таки странно, что Муха его после не тронул, хотя Степашка иногда лыбился нехорошо и рассказывал, что:

– Ну это я в фильме увидел, что, – Муха поднимается, видимо, все-таки думая меня прогнать, – типа, это унизительно. Увидел, что так в фильме делают. Понял теперь? Иди манатки собирай, а то папочка заругает.

Хочу спросить, а что ты будешь есть, у нас ведь почти все закончилось.

Не спрашиваю.

Но я думаю, что Ник больше никого не заругает, что-то случилось такое.

Что ты увидел в фильме? Неужели то, о чем говорил Степашка? Но тогда мерзко это, противно, и жалею, что я…

Иду собирать вещи. В моей комнате раньше жил Блютуз, а еще Кокс живет, но мы с ним не очень-то, он больше с девочками тусит, в последний раз даже дежурить в столовке вызвался, и хрен бы с ним, не отсвечивает.

Из барахла что возьму – свисток, да, свисток.

Это брательник младший подогнал: не знал, что мне такого хорошего с собой в санаторий дать, вот и дал. Красный, пластиковый, черт знает, на что нужен такой.

• •

И мы свалили, мы пошли по мосту. Он в травах весь, в асфальтовых крошках.

Ник сказал, что мы не упадем. Я сажаю Малыша на плечи еще на берегу, чтобы точно, ровно зайти на мост, я тренировался всю ночь.

Не Малыша таскать, конечно, я же не дурак, это только уставать зря. А просто думал. Представлял, как пойду. Как буду дышать. Отчим учил нас с брательником, если что-то тяжелое прете, ну или просто устали как сволочи, надо на ноги смотреть, надо просто смотреть на ступни, на кроссовки, на кеды, в чем вы там ходите. И вот просто ставить ступню к ступне, все время одинаково ставить.

И вниз смотреть. Дышать. Все.

Больше ничего не нужно.

Так всю ночь представлял, как буду дышать.

– Ник, – останавливаюсь перед мостом, а все остальные толпятся следом, потому как я – я – иду первым, а Ник замыкает, – а ты ведь знаешь, что Муха…

– Знаю, иди давай, – перебивает, тревожно оглядываясь, – и тише.

Но ребята особо не торопятся, смотрят на воду. Кто-то даже спустился по крутому берегу, тронул грязь, смешанную с песком, хотя Ник и не велел разбредаться.

– А что это – секрет?

– Да.

– Так все же заметят, – но поддаюсь ему, перехожу на шепот, – в смысле, если его не будет… Когда. Когда его не будет.

– Всем пофиг. Пойдем, пожалуйста. Рассветет скоро.

Он всех поднял в четыре тридцать, и собрались с усталыми лицами в столовке, а за окном – легкий такой свет, только без солнца. Никогда не мог понять: если солнце еще не взошло, откуда свет? Неправильный такой, неяркий, но можно разглядеть все-все – крошки на столе, увядающие цветы.

Из-за него неприятно жжет под веками.

Замечаю, как Ник смотрит, улыбается даже.

Ну смотри, хорошо.

Смотри.

Да, я надел те рэперские широкие дурацкие штаны, что не надевал все время, после того, как Алевтина впервые заорала.

Я не хотел быть настоящей юбкой, поэтому скомкал их, бросил на нижнюю полку шкафа, туда, где ботинки, чтобы не видеть. Но когда Ник сказал – удобная, по-настоящему удобная одежда, я понял, что не думаю ни о чем другом, и только они мне нравятся, и отчим нам с брательником купил одинаковые на рынке, ему меньше размером, понятно, но скоро вымахает, мои будет просить погонять, потому что свои первым истреплет. Я даже чуть-чуть аккуратнее их старался носить поэтому, до санатория, понятно.

Достал, грязь стряхнул – мятые, но надел.

Смотри дальше.

Ник не смеется, и никто не смеется.

– Ник, – шепотом, – почему он остался? Мы же сюда не вернемся, на фиг кому-то это здание сдалось…

– Эй, – вдруг резко и громко говорит Белка, – может, пойдем уже? Вон солнце встает.

Но никакого солнца, Ник все рассчитал, но и болтать нельзя. Малыш не лает, стоит на траве.

Я первым иду, потому что с собакой, потому что Малыш к девчонкам привык, может голос подать, если увидит кого-то впереди.

Малыш ты, Малыш, говорю, подставляю руки, забирайся.

И он забирается, как тогда, возле лестницы, но только сейчас ни для кого это не удивительно, каждый про себя думает.

Сначала не тяжело.

От Малыша пахнет псиной, мокрой речной шерстью, как будто искупался в Сухоне, вымазался в тине.

Шагов через двадцать он начинает дергаться, елозить.

Начинается.

– Ты чего?

Стараюсь не двигать плечами, чтобы не залаял, только бы не залаял.

Мне кажется, что Ник может приказать его в реку выкинуть, запросто. Иначе выдаст всех, иначе станет опасно. Поэтому лаять нельзя, никак. Даже придумал уже, что сделаю, если вдруг – сам заору, скажу, не знаю, что опасность увидел, что нельзя вперед.

Придумаю.

Не шевелись, Малыш. Пожалуйста.

По сторонам почти не смотрю, только под ноги, но что-то заставило. Там что-то черное, маленькое, смутно поблескивающее, в темной дыре, которую еще перепрыгнуть придется.

За спиной ребята тормозят, поэтому сгибаю колени – ох и тяжело подняться будет – и достаю это маленькое, молясь про себя, чтобы не свалиться на хрен вместе с Малышом.

Осторожно высвобождаю одну руку, чтобы взять.

А это телефон, маленький телефон Ленки.

Точно помню, что ее, мы еще слушали разное, когда телевизор сломался и Блютуз ей перекидывал песни, которые нам, пацанам, нравились больше, например, включали громко песню группы «Фактор-2», там про войну, что она – бесконечная стрельба над головой, а сейчас бы прибавил разное.

Зачем она тут телефон бросила?

Дурочка, растеряша.

Вот Ник будет ржать.

– Эй, ну ты там заснул? – Это кто-то за спиной, Белка, наверное, не успокоится никак.

Качаю головой и понимаю – это нельзя здесь оставлять, ни в коем случае нельзя оставлять.

Потому что Ник пойдет последним, Ник увидит.

То есть это ничего особенного, нет ничего такого в том, что Ленка уронила телефон, дорогой и хороший телефон, который так любила. Потому что когда идешь в темноте, выронить можно все что угодно, я так однажды ключи в подъезде посеял, так отчим орал, даже по морде врезал, но не очень больно. Так, отекла немного.

Сейчас, Малыш.

Сейчас мы придумаем.

И я, изогнувшись над ямой, придерживаю поскуливающего Малыша одной рукой – засовываю телефон в карман штанов.

Надеюсь, Ленка не подумает ничего такого, а я верну.

– Ну, Юбка, ты что, нас угробить хочешь? И Малыша.

И вот из-за этого, из-за Малыша, я киваю и сразу же иду дальше, о телефоне забываю – глубокие карманы, ничего. Сейчас все встретимся, а Ник расскажет Сене о том, что будет, если ночью прийти в пустую комнату воспитателей, и про кукурузные лепешки для Пресного расскажет.

Потому что когда Сеня над холмиком с искусственной дешевой розой плакал, так плакал, что я чуть было ему не сказал, но потом подумал, что нельзя, никак – я ведь не верю в Алевтину Петровну; это Ник должен.

• •

Через десять минут я снимаю Малыша с шеи, но он не торопится бежать к домам. Дома все еще далеко, но гораздо ближе, чем раньше, – мы теперь на стороне Города, и видно, что в домах никого, только обожженные черные окна и балконы. Через речку мы бы даже с нормальным зрением ничего такого не разглядели.

Ребята по одному за спиной сходят с моста, последним Ник – он спокоен, он не видел, что я поднял телефон.

Толпимся, не двигаемся, не знаем куда.

– Нужно в дом войти, – говорю.

– Ты думаешь? – резко, зло говорит Ник, кивает на обожженные, оплавленные пластиковые окна. – Может, не стоит?

– Надо обязательно, – упрямо говорю, – может, там люди есть.

– Ты фильмов пересмотрел.

– Ник, я пить хочу, – вдруг говорит Белка, противная, назойливая Белочка, – давай зайдем, он прав.

– Вам что, в реке воды было мало. – Он огрызается, но сдается.

По лицу видно, что он сдался, давно.

– Мы с Юбкой зайдем, разведаем, что там.

– Пусть Белка со мной пойдет, – говорю, – Белка, не ты.

Ник вмерзает в землю, замораживается, потому что не от Мухи, не от ровесника, а от меня, жалкого, тихого, который только и мог рядом с кем-то быть, шестеркой, услышал.

– Ну потому что, – объясняю, – ты высокий, на солдата похож. Ну и я не очень мелкий, вон ноги какие, лыжи просто… Вот что они сделают, если двух почти что мужиков увидят, похожих на солдат? А если девчонку? Хотя бы сразу не убьют.

Думал, Белка откажется, завопит, но она согласилась, сразу же.

У нее светлые тонкие волосы, не как у Ленки, а еще словно бы детские, как пушок. У брательника в годик были такие, помню.

Дом обычный, частный, во дворе тишина, только возле крыльца лежит мертвая кошка. Белка замирает. Вот сейчас заревет, думаю, все-таки не надо было, не надо было брать девчонку, как же это я не рассчитал, но она молчит. Долго молчит за спиной.

Мне тоже неприятно идти, но стараюсь не смотреть, а еще говорю Белке, неслышно, шепотом – ладно, ну, хватит тебе, ты что, не видела никогда, вон раньше по весне они под каждым сугробом валялись – и кошки, и собаки. А голубей дохлых так и вовсе не сосчитать.

Потом оборачиваюсь, а она ничего, не смотрит на кошку даже.

Но самому не по себе. Вот сейчас войдем в дом, а вдруг там что пострашнее? Что тогда делать будем?

Что с собой взял, что в карманах – вот телефон Ленки, он не работает, ерунда, а вот…

Свисток красный, на веревочке.

Всегда жалею, что в кошмарах-то приходится орать беззвучным, охрипшим горлом, когда ни черта произнести не можешь, а вот если бы свисток!.. Но он со мной только сейчас, наяву. И я прижимаю к губам свисток, заходя в дом, на случай, если от ужаса не сможем закричать.

И мы заходим

дверь открыта и мы уже могли бы догадаться

и мы заходимзаходимзаходим

и я иду первым а Белка не закрывает дверь

потому что внутри тяжело и никого

и внутри пахнет сладко-гнилым

как тогда когда мы с брательником залезли в подвал нашего дома

ради прикола залезли

а там упился спирта «Рояль» уснул и не проснулся какой-то бомж

помню черно-грязную шапку полную выпавших седых волос

и этот запах

как будто магазинный мед испортился

мы сказали отчиму он изменился в лице запер подвал и велел никому не говорить

и мы долго терпели запах который в подъезде тоже скоро почувствовали и соседи позвонили в милицию

я думаю что это не отчим нет не отчим убил того бомжа а потом спрятал в подвал

но только ему хотелось чтобы не мы его нашли

кто угодно только не мы

мы во дворе тусовались когда выносили тело

в мешке понятное дело

так больше не увидели ничего такого

скоро и запах пропал

или так еще пахнет из ведра в котором была вода из пруда для полива с ряской и головастиками и вот когда забываешь ее на жаре а отчим орет

опять сука ведро оставил оно же провонялось а ну иди убирай

и ты бежишь от дачного домика к теплице где оставил ведро чтобы вылить остатки воды в компостную яму

Назад, говорю Белке, быстро назад.

И мы бежим.

Ник, мы бежим, там никого, там хозяева дома, там трупы, там они лежат.

• •

– Ну, – неловко говорит Ник, поднимает руки, останавливает нас, потому что готовы были бежать по мосту обратно, спрятаться, спрятаться, укрыться, – а вода, вода там есть? Вы же пить хотели.

И спокойный стоит.

Тут я только понял, почему это Ник с нами пошел, а Муха остался.

– Блин, какая вода, там же… Ты слышишь?

Ник стряхивает с себя мои слова, переступает через них.

– Ты не оставил там ничего? Никого?

– При чем тут… А, да. Никого. Только Малыш, он за нами бежал, я не мог велеть ему – боялся, что те услышат. А где он?

– Откуда я знаю? Он же был с вами.

– Я думал, что ты… серьезно, Ник. Где собака?

– Значит, больше собаки нет.

Ник спокоен. Вот поэтому, поэтому он, а не Муха. Даже в Мухе жалости было больше.

– Он в доме, да, в доме остался?

– А вы дверь захлопнули, когда уходили?

– Да.

Он отворачивается, показывая, что не интересуется больше, что не будет продолжать расспрашивать.

– Это же собака, дурной ты, Юбка. Собака проживет. Все, хватит мусолить, надо идти.

– Я не уйду, пока не найду Малыша, – не хочу говорить, не хотел, не знаю, как вырвалось.

Он хочет посмотреть презрительно, но я объясняю, когда так пахнет, это значит вот что: что те давно ушли, давно-давно. Может быть, три дня назад.

– Это ты где начинался такого?

– Да я нигде… Это Крот. Он любит всякую милицейскую хронику, рассказы… Ну, о трупах.

– Когда Крот проходил здесь, еще не было никаких трупов.

– Да кто его знает…

Вдруг Ник резко поднимает руку вверх – тсс, тихо.

Мы понимаем. Что-то шуршит в темноте, ближе, ближе. Может быть, это возвращается Малыш? Только он бы давно уже залился лаем, побежал к нам, не стал бы таиться там… А потом звуки меняются, и я не думаю больше о Малыше.

Шуршит гравием, потом шорох становится громче, тяжелее, словно бы едет машина, только не обычная машина, а…

Видим теперь.

По проселку движется БТР.

Я сразу узнал, у нас с брательником был в коллекции такой, упрашивали маму покупать журнал «Наука и техника» только ради пластмассовых моделей, уже готовых, ничего клеить не надо, хотя отчим все время бурчал, что в его время ходили на авиамоделирование, сами делали, а мы только готовенькое и можем.

И мы бросаемся все.

Мы бежим к бронетранспортеру.

Ник не успевает ничего сделать, не успевает крикнуть.

Мы точно уверены, что там не они, потому что их бронетранспортер никак не мог быть в нашем журнале.

Может, даже Сеня с ними.

Так мы подумали. Сеня с ними, и тот мальчик, Павлик, вернее, не мальчик, а другой солдат, но только мы уже не может дать ему прозвище Солдат, они про нас знают, они ждали нас. Они дадут нам мыло, чистое белье, картошку с тушенкой, они разрешат позвонить родителям.

Бронетранспортер останавливается, и мы перед ним.

– Поднимите руки, – успевает шепнуть Ник одними губами, но мы слышим, все слышим, – поднимите ру…

Где-то сзади Малыш лает, а я сразу по голосу узнаю, но только нужна тишина, потому что Ник просил, чтобы было тихо, вот и стало тихо.

X

Хотел выманить крысу, как-то с ней разобраться.

Написал записку, приклеил старой изжеванной жвачкой к стене душевой – мол, выходи, не трону, ничего не сделаю; но только врал, я хотел ее убить. Крот дурной говорил, что когда-то люди ели крыс, ну, когда совершенно ничего, совершенно ничего другого не могли достать, а только думаю, что набрехал.

В кладовой мышь повесилась, то есть повесилась Хавроновна, а мышь к слову пришлась, я не знал, что она повесится, но вообще пофиг на нее. Старая была, тормозная грымза, еще и больная чем-то. Как поднималась по лестнице, как говорила – смех разбирал.

Крыса не прочитала записки.

Крыса не вышла.

У меня вышли рожки в пластиковом пакете, вышла картошка, ничего, еще много осталось, только есть нельзя; а я скажу, откуда, скажу, скажу.

Когда с Ником прощался, он сказал – ты же понимаешь, что мы не вернемся, что никто больше не придет?

Я понимаю, я не дебил, я не Степашка, не малолетка, я, я, я – я все понимаю.

Вы же не идиоты, чтобы возвращаться по этому дурацкому мосту, с которого теперь при каждом порыве ветра что-то осыпается, никто не пойдет снова. И из-за одного никто не будет спасательную экспедицию снаряжать, это нерационально.

(Крыса, ты выйдешь сегодня или нет?

Голова кружится.

Я сижу на крыльце, прямо на бетоне, где еще виден грязноватый след от валявшегося вечно Малыша, – встану, так джинсы в шерсти будут, плевать. Мне и нравится, что осталась шерсть, хоть какой-то след.

А крыса на свет не выйдет, боится.

И другая крыса.

Она расплодилась, их столько теперь – не сосчитать, а надо только воевать, отмахиваться. Я скажу почему.)

Я и сплю на крыльце.

Серьезно, сплю на голом бетонном крыльце, притащил только матрас, потому что на улицу они не выходят, а в палату любую могут зайти, не уследить за норами, ходами.

Так вот я сказал Нику, когда мы прощались: это я сделал, я.

Что сделал?

Но Ник все понял, он тоже не дурачок и не малолетка, наверняка догадался, что такого просто не может быть, – были запасы, взрослые готовились тут надолго задержаться, в морозилке была рыба, замороженные овощи, на полках – крупы, «Геркулес». И Хавроновна следила, чтобы все четко по норме готовили, белки-жиры-углеводы, вся фигня. И вдруг кончилось, все кончилось.

А я что сделал – я все забрал, я. Спрятал в каморку за мужской душевой, какое-то техническое помещение, там швабры вонючие стояли, тряпки валялись. Приготовился ждать. Думал, что Ник не справится, растеряется, что придет момент, когда скажу – народ, хватит слушать этого придурка, который вам даже жратвы достать не может, а вот смотрите, что у меня есть.

Тогда бы все полюбили, стали бы слушать меня, а не Ника. Все бы говорили – мол, это Муха шарит, а не всякие там.

В тот день, когда хотел сказать, когда увидел крысу в душевой, она под лавочкой сидела. Ох и ржал над Кротом – ты что, подружку себе завел? А потом подумал – и откуда она взялась, интересно. Посмотрел в мою каморку, а там всё, пакеты изгрызенные, дырявые, все в крысиных испражнениях. Крысы метнулись в темноту, скрылись. Думаю, что их привела Акулина, потому что иначе откуда бы взялись? Всю смену, когда просто так жили, не было ничего подобного, все как-то жили. Только Кнопка за каким-то хреном решила вызвать Пиковую даму, видите ли, в детстве не наигралась, за это ей наказание полагалось.

Только я знал.

Кнопка болтала, а все ржали. Картофель черный, страшный, обглоданный.

И так с каждым, каждым пакетом. Поднял кочан капусты, повертел в руках, бросил.

Это мне за Кнопку.

Вот она дура, да.

Дурочка.

Но как хочу, чтобы она была здесь.

Хотя бы она, но лучше, конечно, Ленка или Белка. Белка прикольная, от нее пахнет стиральным порошком, а тут сроду никто стиральной машинкой не пользовался. Подумал, что будь тут хотя бы одна девчонка, то я бы еще покопался в испорченных продуктах, нашел бы съедобное. И разговоры. Идиотские разговорчики о киношках там, о лаке для ногтей. Я бы послушал эти разговорчики.

Когда все уходили, подумал – хорошо, что-то же выберу такое из оставшегося, что крысы не успели испортить. Нашел несколько картофелин, почистил. А дальше, подумал, совсем есть не буду, в детстве-то мог, даже и не хотелось, когда во дворе целый день. Забывал.

Крысы не выходят на крыльцо, но через несколько дней станет холодно – придется идти в здание, чтобы не замерзнуть, и тогда Акулина скажет, где меня найти, а они набегут, они не оставят ни глаз, ни крыльев.

• •

– Привет, – говорит она.

На ней простое черное платье, она девочка.

Такая странная девочка, не как Кнопка, а будто из дурацкого старого фильма, ну, дебильного такого фильма для старперов, где еще все ходят в какую-нибудь хреновую гимназию или школу при монастыре, где девки не как люди, а в одинаковых черных платьях, передниках, не знаю, как назвать. Когда ни ног не видно, ни коленок, а прям как монашки. Ни косметики, ни сережек – вообще-то даже такое прикольно, потому что наши дылды вечно чем-нибудь мажутся, но только она не понравилась сразу.

– Чего ты тут делаешь? Все ушли.

– Я к тебе.

– На хрен ты мне сдалась?

– Иди на тот берег, – говорит, – я постерегу.

– Я что, дурной? Не знаю, кто ты, вообще валила бы, пока я…

– Иди к мосту, – повторяет.

И знаю, что пойду.

Только услышал так, что она говорит – не к мосту, а к мосткам, тем самым, где Ник-зануда хотел настоящий причал сделать, думал, что за нами на корабле приплывут, ха. На корабле. Бля, на корабле. Так и приплыли, конечно, на ледоколе. Сухона – глубокая река, но за все время ни одного корабля не показалось, даже какого-нибудь дурацкого «Метеора», а раньше они все время носились, помои свои в воду выливали. Один раз нарочно гадость спустили, гадость прибило к берегу. И потом даже по песку ходили осторожно, перешагивали. Сволочи. Сволочи же, ну.

Встал на мостки, а там какая-то бумажка скомканная белая лежит:

ОСОБЫЙ ПРОПУСК

Выдан Нику

Цель: исследовать берег, найти подходящее место для пристани

Действителен до –

а дальше размазалось, не читается. Сам себе выписал, сразу видно. Он и остальное писал, всякую ерунду – чей наряд по кухне, чья очередь мусор выносить. Ежу понятно, что моя очередь – никогда, пусть мелочь возится.

– Что же ты? – говорит девочка за спиной.

– Ничего, – огрызаюсь.

Не удивился, как она прошла бесшумно по траве следом. Не спрашиваю ее имени, потому что знаю, что зовут Акулиной. У нее глаза, полные живых мух, и кладбищенская грязь под ногтями. Ручаюсь, что она разрыла могилы Алевтины и Хавроновны, чтобы – не знаю, что с ними сделать, снять какие-нибудь клипсы, побрякушки с волос, кольца. Уж не помню, в кольцах ли хоронили, а я как думаю – ведь распухнет рука, надо было снять заранее. И на фиг побрякушки в могилах, лучше бы с собой прихватили, а то ведь даже денег ни у кого нет. Спросил Ника – а как собираешься вообще всех по домам разводить, развозить? Автобусы-то не ходят, нужно будет машину ловить. Так бы хоть кольцо водителю оставили, что ли. А Ник посмотрел своими тупыми серыми глазами, от которых девки млеют, и сказал – ты что, думаешь, что никто не поможет детям? Не отвезет просто так? Каким детям, ну? Из всех еще Гошка более-менее на ребенка похож, девчонки. Но только их тела давно где-нибудь в роще лежат, помяните мое слово. Видно было, что не дойдут. Что солдатик этот и сам дойти не в состоянии.

Я не дурак, нет.

Я бы украшения припрятал. Набил бы полные карманы, чтобы пригодилось потом. Потому что вот остановлю я машину, спросят – а бабки-то есть, а я такой: колечко вот с таким камешком подойдет? И повезут куда скажу. Не решил еще, но точно не домой. Что дома делать? Нужно одному держаться, тогда и делиться не придется.

– Почему ты не идешь на тот берег?

– Как мне пойти? Вчера дождь такой был – всю дорогу размыло, я даже к мосту не подойду.

– А ты – так.

– Как?

– Так, – она показывает вперед, – по воде.

– Я что, этот, как его, праведник?

Хохочу. Она подбирает подол платьишка, отходит.

– А почему нет – попробуй, вот и разберемся.

Тошнит, кружится голова – сильнее, сильнее, а я-то думал, что на воздухе не так. После того, как вышли рожки, я все-таки стал потихоньку есть тронутую плесенью картошку, срезая много, понятно, но все срезать не удалось. В самом деле, ведь ничего страшного, я и чипсы когда-то с такими черными и зелеными следами ел. И ничего. Правда, там-то не столько зелени было.

– Валера, – вдруг ласково говорит Акулина, – а скажи мне все-таки: для чего это тебе было? А? Ну правда? Что теперь тут делать одному? И ведь все равно еда испортилась, никому не досталась, ее нельзя было есть, Валера, понимаешь? Если есть такую еду, можно умереть. Если съесть такую еду, непременно увидишь меня.

А я –

ну что же я –

меня все еще рвет, сильно –

из меня что-то выходит, становится черной лужей у ног, стыдно, омерзительно, она же смотрит.

Ты, хочу сказать, почему ты не сделаешь что-нибудь, вызови врача, позвони в скорую, не знаю, если где-то остались врачи, скажи, что мне делать, – я выпил оставшийся активированный уголь, и, по всему, он должен помочь, так отчего?

Зря не разговариваешь, – голос ее становится приглушенным, странно далеким, – что уж теперь не разговаривать? Как маленький, ну правда.

Как вызвать скорую помощь, какой номер?

В голове непослушными пальцами набираю, промахиваюсь. Почему-то это дисковый телефон, точь-в-точь такой у Алевтины в комнате воспитателей стоял. Ржал, что хрень, что могли бы и посовременнее поставить.

Ноль ноль

Ноль ноль ноль где

Ноль где чертова тройка

Не могу ее нашарить, нащупать на циферблате

– Иди, – говорит Акулина, – иди, что уж теперь.

Хорошо, я пойду по воде, пойду, только отстань, замолчи, заткнись. У тебя в косичках оторванные беличьи хвосты – только сейчас разглядел. Они кровят, хвосты, словно недавно оторвали. Под мостками много теплой воды, состоящей из тины, гниющих водорослей, месиво водомерок, а еще показалось, что в воде много мух, они все заполонили, не дали вдохнуть. А я-то думал – крысы, они такими нестрашными теперь кажутся. И я плыву, мухи не боятся, долго и тяжело выплывают из-под рук. А я не очень хорошо плаваю – всегда бесило это, ну когда ты должен сидеть в грязной и холодной воде, делая вид, что это чертовски весело, а потом вылезаешь, ноги в дерьме, а через пару дней начинает болеть ухо. И мать, или еще кто, начинает выяснять – ты что, нырял? Нельзя нырять в наших водоемах, ты что, совсем с башкой не дружишь? И ты валяешься две недели с гнойным отитом, потом встаешь, до фига всего пропустил в школе, учителя вначале вроде как жалеют, потом начинают гнать, что ты, типа, до фига ленивый, вызывают мать, а она говорит – да на хрена я туда пойду, соври что-нибудь, скажи, что смены так выпадают. Но вот мне еще про материны смены болтать не хватало, еще услышит из пацанов кто.

Везде вода и мухи.

– Эй, почему так медленно? Ты же хвастался, что можешь быстрее! – кричит с берега Акулина.

Акулина смеется, чувствую, как она бросает в мою сторону сорванную траву прямо с землей – ничего не долетает, но трава падает в воду, оставляя круги. Земля подпрыгивает лягушкой – и точно может подобраться ко мне, поэтому стараюсь шевелить ногами лучше, делать шире гребки.

Только бы земля не коснулась.

Коснется – умрешь.

Трогаю дно ногой – нет дна; ну ничего, я как-нибудь доплыву, только подальше от Акулины, земли, – что же она домоталась, что я такого сделал? Чувствую, как вода стала плотной от земли, растений, мух, что никуда не исчезли.

Нет дна.

Чувствую, что нужно остановиться, отдышаться. Еще пару гребков – и выдохну, она не докричится.

А когда добираюсь до глубины, золотые кольца и браслеты, которыми набиты мои карманы, неожиданно становятся тяжелыми – и вот ведь хрень какая, не могу выбросить, ничего сделать не могу.

Акулина смеется на берегу, хотя уже вряд ли могу слышать. Смеется, в ладоши хлопает – ай молодец, хороший мальчик, как хорошо плывешь. Плыви дальше.

Меня зовут Валера, хочу ответить, ты уже называла по имени, так почему теперь, – но совсем зря рот открыл, нужно было молчать, терпеть ее идиотские насмешки. А поверил уже, что могу доплыть. Мухи набиваются в рот, становится тяжело дышать, и я выплевываю их, выплевываю, а они берутся словно бы ниоткуда, из меня лезут, изнутри.

XI

Я ждал Сеню три месяца.

Думал, что вернется. В первый день отозвался за него на перекличке.

Мне сказали – ты что, дебил?

Меня спросили, где Сеня.

Я ничего не сказал, тогда спрашивали других.

Он дезертировал, нам объяснили, за дезертирство полагается соответствующее наказание.

Поэтому пусть только вернется, тогда –

тогда.

Дезертировал.

Это так называется.

Я сказал, что нечестно так говорить, потому что у него пропала мама; может быть, умерла.

Старшина сказал, какая на хрен разница, сейчас все умерли, нечего матерью прикрываться.

Больше ничего не сделали.

Я ждал Сеню три месяца.

Лето кончилось, но он не вернулся. Только один из наших, Цыпа, притащил в часть кудлатую собачку, похожую на маленького барашка, – только шерсть свалялась в сосульки, ребра торчат, а глаза гноящиеся, испуганные. Он ел две недели подряд – все, все, что предлагали, даже консервированные овощи из банки. Цыпа не говорил, где нашел, – так, мол, и так, прибился. Все правильно, что не говорил, потому что собака – сразу видно – была нормальная, хозяйская, а где теперь хозяева? Даже думать не хочется. Только это не просто собака уже, дали какое-то имя, но забыл; не держится в памяти, все вылетает. Что с хозяевами-то случилось, говорю, а Цыпа мне – брось выть, без тебя тошно, ну что могло произойти с хозяевами? Ясное дело.

Недавно еще нашли страшное – лежит девчонка, ну прямо как живая, в футболке и коротких джинсовых шортах. Шорты расстегнуты, спущены вниз.

Тьфу ты, черт.

И думать не хочу, а ведь это только говорили, доносились слухи, а там кто его знает – правда или нет, а сам не стал смотреть, потому что вроде как мерзкое любопытство такое получается. У девочки в животе несколько сквозных пулевых отверстий, там все раскурочено, все. Наши медики посмотрели, сказали, что –

– и вот от того, что сказали, выть захотелось самому, потому что и у меня в классе была такая девочка, и у каждого. Им-то всегда говорили, девочкам, чтобы не шлялись, не забредали в цыганский поселок, тот самый, возле которого быки и коровы пасутся (где теперь те быки?), не садились в машины к незнакомцам, не разговаривали с парнями, с цыганами, беженцами (все время спрашивал отца – откуда у нас взялись беженцы, ведь кругом никто не воюет?). А мальчикам ничего такого не говорили, как будто мы всегда будем в безопасности, как будто с нами не может ничего плохого произойти. Получается, что не зря предупреждали, но только с тем, что с нами ничего не может быть, ошиблись. Нам бы тоже сказали – не шляйтесь, не бегайте, а то пропадете. Но только получилось так, что кто бегал и кто не бегал – одинаково попались. Сеня говорил, что он не сказал матери, что повестка пришла, так радовался, ну будто бы конфету из буфета стянул до обеда. Ох, Сеня.

Я бы маме девочки той тоже ничего не сказал.

Я так и продолжал за Сеню на перекличках отзываться, даже когда все выяснилось. Просто добавлял вслух его фамилию, когда заканчивали, еле слышно. Вначале ржали, потом велели заткнуться, потому поняли – это я пока что за него, а потом он придет, не может не. И если перестану, выйдет как будто предательство, будто бы я его оставил, короче, продолжал, пока просто не подошли и не сказали: ладно, Павло, завязывай. По-другому сказали. И я завязал, но только про себя все еще повторяю.

Три месяца.

Короче, собака пришла, а Сеня – нет. Собаке Цыпа даже какой-то хренью в глаза капал, кажется, человеческие глазные капли с антибиотиком нашел, которых и нам не хватало, еще какие-то витамины: сам видел, как толок их рукояткой ножа, чтобы псу потом в кашу подмешать. Вот он какой, пес-то, – кожа да кости, а просто так жрать витамины не станет, прямо как мы в детстве: температура, лоб горит, тошнит жутко, а все равно будешь нос воротить от маминой ладони, на которой лежат анальгин и аспирин, по половинке таблетки. А потом еще желтая аскорбинка, но только если хорошим был и жаропонижающее съел. А потом другая ладонь, то есть та же, мамина, но уже приятная, прохладная – на пылающем лбу.

На следующее утро просыпаешься, возвращаешься – и только легчайшая боль в горло остается, першение, слабость, а плечи и все внутри – легкое-легкое, есть хочется, и ты идешь на кухню, открываешь холодильник, намазываешь черносмородиновое варенье на черный хлеб, а папа говорит: сейчас еще яичницу пожарю, с колбасой, хочешь? Подожди. И ты так хочешь эту яичницу, ждешь и больше не ложишься в постель, оказываешься новым, здоровым и думаешь, что теперь-то все, что можно каждый день есть черный хлеб с вареньем и ждать, когда белок на сковородке схватится и побелеет.

Папа сказал, что меня непременно убьют.

Он плакал.

Папа всегда думал, что я дурачок. То есть не такой дурачок, что в школе плохо учится, а как в книжках – блаженный, но папа не видел Сеню: вот кто настоящий. Я один раз случайно заглянул в его блокнот, где он всякое о войне и о нас писал: господи, да у него ошибок столько в самых простых словах, даже смешно. Мне кажется, что я даже в первом классе писал лучше и грамотнее.

Я ПАЙДУ ВСЕ ВЫИСНЮ ПРО МАМУ, да, как-то так было написано. Но только мне отчего-то не сделалось смешно, хотя должно, не сделал ему замечание, не сказал, как правильно написать, а потом и стыдно стало, что вообще посмотрел. Ну выиснил и выиснил, мне-то какое дело? Потому что Сеня, в отличие от меня, на самом деле пошел выяснять, не испугался. У меня бы воли не хватило.

(Так я вначале думал, а сейчас иногда среди ночи просыпаюсь, когда отпускает слишком глубокий и черный сон, – выяснил он или нет? И рассказал ли, что творится в Городе, что сделали с нашими широкими и красивыми улицами?

Я бы и тут ничего не рассказывал. Молчал как на допросе, все. Мамочка, ты только не волнуйся, им до Города еще далеко.)

Я теперь и сам не хочу, чтобы Сеня возвращался.

Лучше потеряться на той стороне, умереть в реке, уплыть.

В семь часов играют Подъем, и кто-то, когда иду между койками, ставит подножку и ржет, когда сильно наклоняюсь вперед и смешно машу руками, – ну, Павлик, тебя так первого убьют, если будешь ворон считать; и я подумал, что хоть бы прилетели вороны, а я бы считал раз-два-три, раз-два-три, раз, сбивался и начинал снова, но только ворон хотя бы видеть приятно, птицы, живые, с маленькими блестящими глазами, но не те, кого так боюсь, страшно боюсь, до боли в сжатых кулаках. Почему боли? А это память такая, я ведь раньше кольца носил.

Только Сене и рассказывал, никто бы не понял больше, никто, ни один пацан из части, но не потому, что я не такой, ну, вы понимаете, какой. Просто мне нравились кольца, сам покупал, а один раз даже сам переделал женское серебряное – растянул под размер пальца. О женском кольце даже Сеня не знал, все-таки слишком.

• •

А Цыпа с огромными дикими глазами прибегает – хей, пацаны, там они. Ну точно такие, как представляли, – огромные, с изуродованными мордами, будто раскрашенными белым, с такими, как у Фредди Крюгера, помните такого? Сука, ну прямо Крюгер. Выходим, все, выходим, бежим, сейчас они здесь будут!

– Ладно, не гони, Цыпа, ты что, у мамки по видику ужастиков насмотрелся? Крюгер, бля. Раз, два – Фредди заберет тебя? Да?

– Заткнись, какой Фредди? Я серьезно, я… я… я… – и он захлебывается, не может замереть, мечется.

Но Цыпа, несмотря на всю его панику, на вопли, нам все-таки никто. Он такой же, как мы, поэтому все переглядываются, конечно, но не несутся, особо не вскакивают.

Цыпа, ха. Он и раньше такое орал, выходили, смотрели, но нам не приказывали строиться, пе-ре-дис-ло-ци-ро-вать-ся (вот как бы Сеня слово написал?), поэтому возвращались в казарму, а уже подмораживает – матерились на Цыпу: холода напустили, задницы отморозим.

Но сегодня иначе.

Наш командир отделения с нижней шконки встает, зашнуровывает берцы. Вообще-то нельзя днем лежать, но он иногда сквозь пальцы смотрит, потому что сам читает, думает, что и мы. У него «Антология символизма» в руках, в ней закладки, закладки, а страницы, если приглядеться, все в карандашных пометках. И что там можно помечать такое интересное-преинтересное, когда просто слова, красивые обычные строчки про весну, всякую такую природу дебильную, разводы в лужах, листики.

Летит на пол «Антология символизма», закладка выпадает, будет лежать в грязи, значит, пока мы не вернемся.

Не вернемся?

Все летит. Кто-то заглядывает в помещение казармы, вижу лицо – знакомое, раскрасневшееся.

Прапор прилетел – ага, серьезное дело.

Надо вставать.

Отчего-то ноги далекие-далекие, слабые.

– Тревога, – орет прапорщик, – ну! Не тупи, Серый!

Наш командир отделения что-то говорит, продолжая зашнуровывать берцы, мы не слышим, я не слышу. Цыпа заводит и привязывает рыжую кудлатую собачку. Увяжется, отвечает на мой быстрый удивленный взгляд, надо, чтобы не с нами.

– К выходу по боевой тревоге готовы, – беззвучно говорит Серый, но потому только, что я знаю, что он должен сказать.

Все еще не слышу.

Мы выбегаем.

В ногах теперь сила.

Сейчас нам объявляют район сосредоточения, да, кажется, должно быть так. Сейчас дадут оружие. Мы тренировались, мы знаем как.

Выходим и строимся на маленькой площадке перед казармами, нас слишком много, кто-то не рассчитал, но так вышло, что только эти помещения остались, а кто-то, говорят, разместился в кинотеатрах, школах, крытых торговых центрах. Так и представляю себе – кругом манекены, сумочки эти, ну с перьями и золотыми замочками, а тут ты идешь мыться, за едой, не знаю, в туалет. Стекла еще, в которых отражаешься, наверное, они бы выбили почти сразу, чтобы не отражаться.

(Отражаются ли? Смешно, глупо.)

Мы успеваем выйти на Первомайский проспект, а там начинается – и я отчего-то глупо боюсь, что ранят в живот: читал, что такие раны хуже всего. Да что ты читал, дурной, звучит в голове, это санинструктор говорил, описывал, как будут лечить, вернее – как не будут. Нет такого хирурга больше, чтобы зашить живот: так и оставят, лежащего, истекающего – совершенно, ну, совершенно без нутра.

Вот и подвело нутро, все внутри заболело. И не скажешь – погодите, я в сортир сбегаю. Никуда ты уже не сбегаешь, стой, беги, терпи. Я терплю, потом даже и отпустило, когда побежал, точно тело забыло себя.

И только на Первомайском проспекте, до которого добежали, который навсегда привычный облик утратил, а ведь я хорошо помнил его высокие пыльные липы, его растрескавшийся асфальт, огромные бесформенные тени, ложащиеся на клумбы в послеполуденный час, – мы впервые видим их.

Февраль – июнь 2022 года

Рекомендуем книги по теме

Сато

Рагим Джафаров

Холодные глаза

Ислам Ханипаев

Отец смотрит на запад

Екатерина Манойло

Полка: О главных книгах русской литературы (тома I, II)

Коллектив авторов

Content

Александра Шалашова
Салюты на той стороне

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Рекомендуем книги по теме