Шалашова Александра

В Баграме всё спокойно

А привезли они чёрный полиэтиленовый пакет. Показалось – маленький, точно внутри что-то совсем нестрашное. Они положили его на землю у входа в санчасть – ждали машину, чтобы отвезти на аэродром, к грузовому самолету. Стояли и бросали окурки.

Иногда пакет начинал плавиться, и тогда кто-нибудь вполголоса матерился, и пахло нагретой пластмассой. Так пахнут колеса автобуса летом на остановке. Так пахнет лампа в читальном зале. Наверное, должен быть цинковый гроб, но почему-то положили в обычный, деревянный. Будто Женька просто утонул или попал под машину.

А я стоял и смотрел, потому что сломал сигареты, потому что в чёрном мешке – первый курс истфака, бледная лампочка читального зала, худенькая, худенькая Света с волосами на прямой пробор, которая собиралась за него замуж и умела играть на гитаре.

Я и потом смогу вспомнить его лицо, каким оно было вчера – мешок непрозрачный, но незачем смотреть; сегодня – день американской М-16, или АК китайской сборки, или топора – на что ты набрёл в горах?

Книжки забываются.

Книжки. Раньше их было больше. Можно было знать одно название, а теперь помнишь каждую черточку: год издания, издательство: издательство «Молодая гвардия», бумажная обложка, цифры; дочитать ту, которую привез собой, а больше было нельзя; а еще девочка с белыми волосами. Она рядом, она с нами – она сидит с лейтенантом Трошиным. Она: она тоже может умереть, здесь никто-никто не скажет – вот поезжай и вернешься, а потом назад в Союз – деньги тратить, институт бросить к чертям. Не хочу. Два года здесь, четыре – там. У Жени теперь нет четырех. Они его фотографию в музее повесят.

***

Здесь нецветущий подорожник всюду, металлические ворота с облупившейся голубой, острой краской под пальцами – если провести. Решеткой написаны и буквы. ЧМЗ, по-другому никто не называет. Это сокращенно. Полностью – Череповецкий металлургический завод. Все знают.

А ну погоди, Васька, трамвая чего-то не видно, а я и вымыться не успел. Из душевой вот прямо мыльный вылез. Как на первой смене? Пообтерся к народу, к работе, привык? А и верно. Чего не привыкнуть – берешь рукавицы, лист в руку – да под пресс, да под пресс. А вообще в сталепрокатном работать – тебе не семечки грызть. А ты правильно в техникуме по нашей пошел, по черной металлургии. Отец заставил? Молодец он тебя. Как знал, что после учёбы пристроят к делу хорошему. Теперь тебе только выспаться, а там уж…

Васька, первая ночная смена – это как девку в первый раз целовать. И рожу не криви.

Вот помню до сих пор, как в школе мы книжку проходили, где детишки, ну – ребятня бедная, в первый раз ночью коней пошли пасти. Это у них в тогдашние времена называлось «в ночное». Но не в конях дело, понимаешь? А вот ночью как – вздохнешь громко, и самому как-то не по себе делается. Если рядом народ – дыши, не дыши – не слышно. И бояться нечего. Вот я так даже люблю ночные смены. Когда в отпуске – не поверишь, с тоски выть охота. Ночью в кухню выйдешь, водички попьешь – а то и настойки, пока Галька не видит, у нее сон-то крепкий. И знаешь – так страшно делается, что стареешься дышать потише. Другие вон отпуск на даче, а я не могу. Мне бы с утра да к проходной; ладно, чего там толковать. «Восьмерка» – вон она где, родимая.

Так двадцать лет стояли и ждали трамвая к проходной ЧМЗ.

Потом смолкло – подорожники выросли, у «восьмерки» другая колея.

Тот, что стоял рядом с Васей, хочет включить радио, но вспоминает, что его в декабре отключили за неуплату.

После остановки бывшего завода выхожу. Зареченский рынок. Двери закрываются.

На площади у рынка играют.

Ноги у него нет, закатана штанина камуфляжа. Рядом двое, но микрофон примотан скотчем к его груди. Лицо – такое бывает, когда стоишь у входа на рынок в воскресенье за плечом друга, что плохо и как-то механически играет на гитаре, а все идут мимо и слушают. Или даже не слушают, а смотрят, точно вас нет, не должно быть, понимая прекрасно, что – ваша бутафория, ваша военная форма и тени под глазами – трюк; и все неправда. Потому что вы словно бы вернулись с войны вчера, хотя прошло тридцать лет, а в вас уже ничего не осталось – ни тёмной кожи, ни песка под ногтями.

А ногу ты потерял – когда зимой шёл пьяным от приятеля, и ни на грош в тебе не было войны.

Я останавливаюсь, потому что песню слышала тысячу раз – там даже слова все время одни и те же: приказ, братцы, солнце, кровь, песок. Самолеты. Всё разбивается о микрофон, примотанный скотчем к груди пятидесятилетнего человека без ноги. Самолеты разбиваются о микрофон. Я знаю, как самолеты разбиваются.

Он должен бы видеть меня – женщину с белыми волосами, ручками пластикового пакета между пальцев, в которые впиваются кольца с дешевыми камешками – я несу домой картошку, и еще замороженное мясо, и не вспомнить всего. Иногда ученики с родителями идут мимо, здороваются – странно встречаться с ними на рынке, будто я уже и не учитель вовсе, а просто женщина в некрасивых туфлях на низком каблуке. На моих волосах химия тридцать лет, а на звонке мобильного еще недавно стояла та песня, которую поет одноногий человек.

Песня про голубые небеса и горный край. Или не так – песня, в которую не вслушиваются. Стыдно.

Они смотрят на тех, кто с рынка домой, у кого в белые пакеты с торчащими головами рыб. Они здесь каждую субботу, потому что людей больше и женщин, которые и спрятали бы сдачу в кошелек, но от жары становятся жалостливыми и звенят десятикопеечными монетками в мятую перевернутую кепку.

Мужчина с аккордеоном – рукава закатаны до предплечий, а тельняшка от пота расползается по груди синими полосками дешевой краски, потому что куплена на этом же рынке, только через ряд. Человек без ноги кашляет в микрофон, выдыхает про стервятников, кружащихся над соломенными крышами и еще про чертову кучу вещей.

А в ногах у них валяется серая картонка – написано ярким фломастерам.

Подайте ветеранам Афгана.

Подайте ветеранам Афгана.

Подайте…

И тогда я подхожу ближе. Смотрю.

– Чего, девушка? Помогите рубликом, – мужчина с аккордеоном оборачивается. Он не мне – а черненькой девчонке, что торгует апельсинами. Не мне. Всё верно – тридцать лет прошло, и точно родилась с волосами цвета перекиси.

– Где служили?

Он смотрит так, будто это нерусская девчонка заговорила, но мне неинтересно, что он ответит, или пошлет, или скажет что-то такое, чего не ожидаю.

– Пошла отсюда, стерва старая, – шепчет одноногий в микрофон. Получается громко, и маленькая девочка в сиреневом платье, что только что разглядывала пони, оборачивается и смотрит.

Под ногами асфальт в растоптанных желтых сливах. Господи, как же это мерзко всё.

***

Только вернулся, а приходится отвечать. Потому что обещал. Сам же написал, что завтра. Что б меня черти. У меня кнопки из-под рук выворачиваются. Она писала, что только если несложно. А я бы лучше встретился, потому что клавиши. Из-под пальцев. Она пишет:

Здравствуйте, готовы ли вы поговорить?

А я:

да я же говорил уже. готов. работал допоздна, прости. спрашивай, о чем хочешь.

Вы ведь знаете, что я пишу про наш реабилитационный центр? Вам должно быть известно, что он уже двадцать лет помогает адаптироваться ветеранам боевых действий в Афганистане. Наш центр находится на проспекте Строителей. Скажите, как вы могли бы описать его работу?

Да я не знаю. Работа как работа. Я там ни разу не был.

Как не были – о чем же тогда теперь. То есть я думала – вы про культурно-развлекательную деятельность и про помощь расскажете. Разве вам на годовщину вывода войск подарок от центра не приносят?

Приносят. Наверное. Я не открываю.

тогда простите, если не знаете, нам лучше не продолжать.

это для газеты ты хотела интервью. да?

руководство центра попросило. простите. я

вы не знаете какого-нибудь своего сослуживца, который мог бы поговорить со мной?

не знаю

проходит четырнадцать минут, но я не закрываю окно. не нужно, чтобы обижалась. может быть, еще ответит.

вам не нужна какая-нибудь помощь? или вы не один?

я один, а засов плотно на двери. дом скрипит, крыша с каждым днем на доли миллиметра вниз. скоро я не смогу встать в полный рост. а зимой я всегда один. за окном забор и ожидание снега, и тихо. Мой дом деревянный и рамы в голубой краске. В деревне рано ложатся спать.

еще раз извините. я не думала, что так всё получится. если что, мой номер телефона.

она написала номер.

так вам точно не нужна никакая помощь?

у меня кофе кончился. Так, на дне чайная ложечка осталась.

Я складываю ноутбук не выключая. Просто чтобы не видеть голубой мигающий огонек. Да, и она еще, конечно же, напишет вдогонку – Александр Васильевич, спасибо вам за то, что уделили мне время, мы будет своевременно уведомлять вас, если. Она, кажется, забыла представиться.

Она написала вчера. Что хочет написать статью о ветеранах Афганистана, и что никто, ну никто больше не отвечает, только я, если буду так добр. А я ответил, что вот прямо сейчас (а у меня картошка на электроплитке стоит, и вот-вот начнет закипать, а ноутбук далеко от розетки не унести) ничего не выйдет, но завтра – да.

Я думал, что расскажу пару историй, таких – знаете, не смешных и не страшных, а чтобы не выгнали девочку из газетёнки с редакцией на окраине Вологды.

Я не сказал правды. Ко мне никто не приходит. Я живу за шестьдесят километров от города – никто-никто не поедет на электричке, и от станции не пойдёт опушкой. Поэтому соврал, что не открываю,

Потому что вдруг мучительно захотелось, чтобы принесли банку растворимого кофе и распечатанное на струйном цветном принтере расписание концертов в реабилитационном центре. В маленьком актовом зале с пятнадцатью стульями, потёртой бархатной обивкой.

Но если кто-нибудь придёт – я открою.

***

Хотя ехать нужно только через неделю, хочется собирать вещи – встать перед шкафом и вытащить платья, и юбки, и красный плащ, всего месяц назад принесённый из ателье. Мама стоит над душой.

– И чего тебя куда-то вечно несет, – говорит она. А сама думает, что нужно купить льняных полотенец и салфеток – дарить будущим коллегам. Я не догадаюсь. Никогда.

– Ждёт не дождется кто-то в Чехословакии твоей. Что ты там делать будешь?

– Детей русскому языку читать. Я говорила уже. Мам, можно твой чемодан взять?

– Так ведь у тебя свой есть? Коричневый, помнишь?

Не хочу коричневый, с ним папа в аспирантуру поступать ездил. Теперь протёртый в уголках, и замочки не блестят.

– Ну мам, я не хочу со старым ехать…смешно же…ну дай. Или у тети Люды спрошу.

– Не выдумывай, – она молчит несколько секунд. – Бери.

Она просит папу достать с антресолей свой новенький – такой, что пальцы прилипают к дерматину.

– Возьми платье твое зеленое с пояском – помнишь?

Мама садится на диван и смотрит на меня и открытый шкаф. Почему платье и поясок – я ведь и надевала его в последний раз на защиту диплома.

– Зачем?

– Там же коллектив будет приличный. Надо.

– Мам, ты что, думаешь – я там замуж выйду?

Она так не думает, я знаю – вон, поднимает голову и руку отрывает от подлокотника дивана и обиженно:

– Валька, вот чего ты сразу. А я бы хотела, да, но только не в платье дело.

Соберусь по-настоящему, когда она уйдет. Когда обидится и уйдет.

Я ведь даже и не знаю, что в таких случаях берут с собой. Сразу же складываю на дно маминого чемодана зеленое платье с пояском – всё равно никогда не достану, но мама может месяцев через шесть войти в комнату и открыть шкаф, и увидеть, что я забыла платье. Плакать будет. Знаю.

Потому что будет её дочка как замарашка какая из глубинки.

Мама, я не буду.

А пальто у меня единственное – в крупную темно-красную клетку, так что поеду в нем – пройду по листьям, по которым всегда легко идти.

На проигрывателе безостановочно крутится Высоцкий, кот под диваном вылезает весь в пыли трехлетней давности конфетных фантиков. И литавры. И литавры. Как обухом по голове.

Высоцкий крутится.

Тихо-тихо кладу в боковой кармашек чемодана зелёнку, бинт и два кусочка лейкопластыря.

Потому что я еду на войну.

***

Она стоит на взлётно-посадочной – кудряшки белые-белые, выцветшие, бесцветные, под цвет неба. Чемодан обтянут блестящим новеньким дерматином, металлические уголки – ручку из рук не выпускает, по сторонам не смотрит. Ждёт.

– Здравствуйте, – говорю, а сам за чемоданом руку не протягиваю. У неё в руках клетчатое пальто, и я вспоминаю, что в Союзе сейчас зима. А там, откуда она приехала – мог даже идти снег – белый, как её кудряшки от химии, – в санчасть? Сестрой?

– Нет. Сказали – заведующей библиотекой, – она устала, она забыла про чемодан, на меня не смотрит, только на горы, наполовину скрытые туманом. А я и не знаю про библиотеку. Совсем. Какая еще библиотека – обманул тебя кто-то.

– Зовут вас как?

– Валя.

Валечка, ты когда-нибудь слышала, как лают собаки?

Ничего, услышишь. Что тебе пообещали в военкомате? Библиотека. Чушь.

– Вам к командиру части нужно, – киваю вправо, чтобы уже ясно – и чемодан ей теперь придется носить самой, и – может ли быть еще такое, что за шесть часов на деревянной скамеечке грузового самолета не успели растаять снежинки на ярких клеточках ее пальто.

– Спасибо, – она улыбается неловко, разглядывает ребят из национальной армии Афганистана – они всегда неподалеку. Страшные, чёрные – вылитые душманы. Ничего. Привыкнет. Привыкнет отличать – и даже радоваться этим ребятам. Раз с нами – и мы земле не совсем чужие.

Иди теперь, там найдут, куда тебя поселить, а Трошин даже пару книжек найдет, чтобы ты по библиотеке не скучала – только я свою не отдам, потому что она уже полгода лежит под подушкой – точно конфета, а вокруг пионерлагерь; и только не понимаю, зачем ты сюда приехала.

***

А у нас в сентябре снег не идёт, обманул тебя кто-то, поэтому и нет ничего – ни снежинок, ни капелек на моем пальто. Стою на взлётно-посадочной, чемодан в руке нелепый, кудряшки белые – была в парикмахерской перед отъездом. А лучше быть похожей на тебя – ты в зеленовато-желтой полевой куртке, с веснушками на покрасневшем носу, потому что слишком жарко с непривычки и ничего не сделаешь. Сказать, чтобы простоквашей помазал – так ему бы наверняка посоветовала его мама, да и откуда в Баграме простокваша. На мальчике кирзовые ботинки – с «укороченным берцем» – так говорят, я слышала. Мне жалко его.

– Зовут вас как? – он мрачно смотрит в сторону, стараясь не замечать ни меня, ни чемодана, который не хочется ставить на горячие бетонные плиты аэродрома, как будто они могут расплавить коричневый дерматин.

– Валя.

Парень с веснушками не улыбается, вместе со мной разглядывает гладко выбритых солдат национальной армии, что заправляют в самолет кислород. Машинка, сравнявшая их волосы, похожие на спутанные черные шерстяные нитки, словно бы коснулась едва-едва, хотя на вид по уставу – кажется только, что чуть отвернешься, как они снова станут бородатыми.

– А тебя как?

Мальчик – сколько ему, восемнадцать? Моим десятиклассникам на год меньше. Или на полгода. И веснушки на носу совсем как у Миши Тараканчика, только роста высокого – выше всех кислородчиков, выше меня, хотя на мне сапожки на пластмассовом каблучке.

Мама в «Детском мире» купила – хотела, чтобы в Чехословакию в них поехала, а в день отъезда не хотелось спорить – тем более, что идти до вокзала почти сорок минут, а по дороге – ворох тополиных листьев. Которые с детства никогда не казались красивыми и не лежали между страницами книг для гербария – зато были со мной во всех лужах, под пластмассовыми каблучками сорока минут пути на московский поезд.

А так хотелось сесть в самолет прямо в Череповце, чтобы мама с папой увидели – большой и красивый Ан-34. И я сижу на привинченной к полу узенькой скамейке и машу рукой в иллюминатор. А настоящие самолеты были только из Ташкента, и улетали мы совсем некрасиво, в моросящую ночь.

– Меня Саша зовут.

– А откуда ты? – потому что хочется знать – пришлось ли ему вылететь с того аэродрома, где от дождя – узенький бетонный козырёк, с которого вода капала сильнее, чем с неба. И нас, гражданских, согнали туда, пока вылет не разрешили. А солдатики стояли под дождем и боялись, что табак в вещмешках промокнет. Под козырёк им было нельзя. Тогда я тихо сказала одному, что могу поберечь его «Приму», и так и стояла с дюжиной красных пачек в руках, пока не сказали, что пора.

– Из Вологды.

Земляки. Почти что. Саша не спрашивает.

Какой же ты дождь помнишь последним?

Но слышишь – мне нужна библиотека, я буду там работать, формуляры заполнять, книги расставлять на полках, чтобы даже не алфавиту или каталогу, а чтобы обложки красиво смотрелись рядом – впрочем, и бывают они только зелёными или красными, или моими любимыми – белыми с желтыми буквами на переплёте. Такие я буду выдавать часто, а вы будете читать перед отбоем. Книги буду. Я даже парочку с папиной полки прихватила – заметит или нет?

Саша, где здесь библиотека? Отведи меня в библиотеку.

– Вам к командиру части нужно тогда.

Ручка чемодана оставляет на ладони две глубокие красные полосы.

Я сделаю.

Это будет просторная высокая палатка, с уголком самоподготовки, с большой, купленной в киоске Союзпечати, фотографией Ленина

А Сашка пускай остается на взлетно-посадочной, пока нос не обгорит – и зачем он там нужен, ну? Из раскалённого воздуха не выйдет никто, гранату в самолёт не бросит – разойтись бы мирно, заснуть в тепле, застелить деревянные столы газетами.

В Баграме всё спокойно.

***

Женька считает самолеты. Мы летим на двадцать втором, но из-за дождя трудно что-то знать наверняка. Полеты не должны были разрешать, но почему-то разрешили. Женька сбивается два раза, на третьем и восемнадцатом – начинает считать заново, поэтому самолет получается не двадцать вторым, а черт знает каким. Хочется курить, но рядом со взлетно-посадочной нельзя. Женька сжимает губы и загибает пальцы, и щурится всякий раз, как из-под крыльев летят мелкие камешки. Ломаю в кармане две сигареты. Теперь курить будет нечего, даже когда прилетим – потому что в вещмешке целый блок, но доставать его нельзя.

Доставать его нельзя – отберут, а отец ездил на велосипеде в райцентр, потому что блоками больше нигде не продавали. Отец достал в тот день россыпь красной бумажной «Примы». Она лежала в его рюкзаке вперемешку с сухарями, потом завернул в газету и молча оставил на столе. Он был пьяным, и хорошо, что вернулся вообще, доехал. Он впервые купил мне сигареты, отмахнулся от матери и пошел на комплекс. Пить со мной и ребятами не стал, положил только две буханки хлеба на стол, прямо к сигаретам – и ушел…

Ломаю в кармане третью сигарету, чувствую под пальцами мелкую табачную крошку, разрезанные и ссохшиеся зеленые листья.

– Думаешь, долго еще? – слышу, как шуршит в кармане пыль, шум двигателей приближается, хотя стоим – пока еще под деревьями, потому что кто-то обещал, что там деревьев не будет, хотя и не верю. Там – то есть должно быть везде, но обязательно должна быть тень, под которой кто-то прячется. Мы прятаться не будем. Завтра каждому дадут АК-17, и его можно будет никуда не сдавать – то есть на самом-то деле я не знаю, почему завтра, почему эти самолеты и зачем мы летим – а деревья будут обязательно. И абрикосы. Они будут низко-низко на ветках, не нужно будет даже на цыпочки приподниматься. Они будут незрелыми, в это время года, хотя все же юг, и кто знает. Я вынимаю руку из кармана, потому что сигареты закончились. Хэбэ немного жмет, подворотничок врезается в шею – я выше Женьки почти на полголовы и те, из хозчасти, просто выслушали и засмеялись. Они сказали, что там будет все равно, есть ли между загорелой кожей кисти и манжетой несколько сантиметров кожи. Я немного сутулюсь, когда не в строю, и никто не видит, и прижимаю палец к переносице – были очки когда-то, вот и привык.

Женька хмурится, потому что уже двадцатый самолет, а нас все еще не погнали на построение. Когда я в детстве рисовал самолеты, то постоянно начинал со звездочки, потому что звезда и бумага – и готов самолет, даже если раньше никогда не видел.

–

Будет так же, как с Головчаниным, – он все смотрит на струи дождя, отскакивающие от бетонного навеса. Все будет, как с капитаном Владимиром Головчаниным. Нам рассказали уже в учебке. Они летели в чертов Кабул 25 декабря, но не долетели, потому что прямо на их пути была гора, даже не такая уж и высокая, только нужно было внимательнее, а еще возможно, что в горах был очередной дурацкий снегопад, и ветер наверняка свивал из белых хлопьев в воздухе безумные птичьи гнезда. Было 7.33, мне почему-то иногда помнятся такие вещи, когда они не долетели. Я просто думаю, что жена этого Головчанинова – маленькая русоволосая из какой-нибудь Коломны, я знаю только, что это не очень далеко, она думала: уехал и не предупредил, что умрет, так и не долетев, не попробовал абрикосы и не черкнул пару строчек. Она знала: многие писали – и потом, и еще много лет спустя. Думаю, это женщина просто не поняла, почему вдруг все могло выйти так. Пускай её зовут Мария Головчанинова. Ничего такого она не думала, ей сразу могли и не сказать.

–

Никто не виноват, что идет дождь, – мне почему-то не хотелось молчать, хотя Женька иногда говорил так, будто бы знал этого Головчанинова, всех его троих ребятишек и пил с ним вместе подкрашенную чаем водку, чтобы было похоже на коньяк. А сам дальше Вологды и не ездил никогда. Серьезно, он вполне бы мог так сказать, а сам еще и смотреть мрачно на дождь, как будто бы тогда, когда Ан-34 этого Головчанинова треснулся об гору, а там дальше и до винтика вниз, тоже лил дождь, хотя на самом деле никакого дождя не было – думаю, даже там зимою дождя не бывает. Интересно, а остальные, которые долетели потом, или афганская армия, допустим – они собрали все, обломки фюзеляжа, кусочки от обшивки, и похоронили все, как это все обычно? А каково ему будет лежать там – куда не долетел, куда Мария Головчанинова к нему не приедет?

Сзади, за бетонной серой стеной, вообще за нами, дождь заканчивается, хотя уже думается, что из дождя выведутся мокрые зеленые игуаны с зародышами крылышек около шестого позвонка, но дождь заканчивается, и чей-то голос орет на построение.

***

Но у них нет никакой библиотеки. Он сразу говорит об этом, наклонив голову и сдвинув брови, словно собирается на кого-то броситься. На погонах две звездочки, но виднеется след от третьей, и голову он наклоняет для того, чтобы след всегда был в тени. Но вижу – не знаю точно, отчего, но мне кажется отчего-то неправильным, чуть ли не постыдным, хотя и не знаю почему. У лейтенанта Трошина темные шершавые руки – точно в мокром жёлтом песке. Неприятные.

– Асадулла тебе чемодан тащил?

– Наверное. Парень смуглый. Но по-русски говорит хорошо.

– Да кто б ему тут дал нехорошо-то говорить. Туркмен нет – так что ходи себе. Ну да там с нашими девками познакомишься, привыкнешь сама. А Асадулла – неплохой парень, хоть и местный. Таких-то как раз много, но ты не бойся.

– А чего бояться-то?

– Да кто ж тебя знает, вылезешь ночью – а тут рожа эта коричневая, и зубы светятся. Заикой стать недолго. – Лейтенант смотрит какими-то слишком светлыми и неправильными для этой земли и ветра глазами – ресницы белёсые, коротенькие, а глаза в красных прожилках, будто и в них тоже песок попал.

– Но у меня из военкомата предписание – сказано: заведующей библиотекой. А библиотеки нет. Что теперь делать –и назад?

– Чего ж назад-то сразу… Организуем тебе библиотеку. Ленин есть; да у меня где-то «Остров сокровищ» завалялся – маманя с собой дала, вроде как я книженцию в детстве любил. А так – в агитбригаду пойдешь, будешь песни на пару с Ленкой распевать, да «Памятку интернационалисту» ребятам читать. А то сами уж они в руки не возьмут, знаю я их. Ну что?

– Да я петь не умею… И памятку вашу сама только один раз и прочитала, на стенде в военкомате.

– В школе по пению какая оценка была?

– Пятерка.

– Ну так что ж тогда разговоры разговаривать. В комсомоле?

– Да… со следующего года в партию…

– Тогда бери пальтишко и дуй в модуль пять. Там как раз бабы наши и живут.

В пятом модуле три двухъярусные койки и узкий стол на неровных, в пятнах расползающейся краски, ножках. На столе лежит пластмассовая солдатская фляжка в чехле из мешковины, и стоит «Рекорд-6» – я сразу узнала его, но думала, что таких уже и нет нигде. От него звук слабый и фигуры движутся почти на грани контрастности, будто парень из «Утренней почты» покрыт пылью, осевшей на кинескоп. Стены – шершавое дерево, наскоро промазанное морилкой, и если провести ладонью, будешь потом иголкой над сизой короной спиртовой горелки искать занозы – будет больно, зато поймешь, что строил модуль неизвестно кто, какой-то стройотрядовец с пятнами на хэбэ и с прыщами на шее от жуткой грязищи, ладонями, заскорузлыми от лопаты и ржавой железной воды, которая даже с серым щелочным мылом ничего не смывает, и наплевать ему было, кто сюда потом приедет и займет нижнюю койку на ржавой панцирной сетке.

А с табуретки оборачивается женщина в платье василькового цвета, но васильковое за неделю здесь становится вовсе не васильковым, а в цвет выцветшего неба над колоннами пыльных «Уралов» – женщина улыбается, у женщины кипятильник давно в кружке, и вообще ей сегодня скучно одной, потому что Анечка побежала в санчасть, там кого-то тяжелого с боевого рейда привезли. Женщина говорит, что Анечка потом за сигаретами возвращалась два раза, и глаза у нее были совсем темные и будто бы у ампул с кетамином вышел срок годности, а другие затребовать не успели, и неизвестно, что делать теперь – а врач только матерится страшно – да так, что как бы кто не услышал невзначай. Солдатики, говорит, сейчас всякие бывают. Женщина говорит, что ее зовут Леной, и что вообще-то она с Анечкой не слишком-то дружит – та и ни укола нормального сделать не может, ни перевязки – какая ж медсестра после этого, а ведь когда в Союз вернется, то, почитай, в полтора раза больше получит. Квартиру купит.

***

Я хочу рассказать про одну свадьбу.

Там водку разливают под столом, а ты – тебе вроде и нельзя, если только потом, будет время, когда вечером и только с нами. Теперь, во второй день, на Нине не то белое, взятое напрокат, платье – его серый костюм тоже на самом деле чужой, из того крыльца с надписью «Прокат свадебный и вечерний» – на ней теперь другое платье, бежевое что ли – не знаю, как лучше сказать. Поэтому мы сидим в кафетерии «Ключи», потому что я два дня подряд с последних пар уходил, чтобы договорится – чтобы цветы хотя бы везде поставили, а иначе сразу видно, что никакой не ресторан. Толстая женщина в блузке из блестящих ниток сказала, что тогда двадцать рублей за весь день с трех, и что газеты с плафонов они снимут. А я сразу на центральный телеграф, чтобы никто не волновался, потому что их очередь на роспись уже третьего ноября, а я совершенно не успеваю, даже если совсем бегом – не успеваю.

А Коля хотел, чтобы свадьба городская совсем была, и не звали в дом соседей, а только ребят бывших из училища да его бригаду с «Вологдаэнерго» – а ведь мама, наверное, чуть ли не до сентября думала, что придется пригласить баб с комплекса, и бригадиров, и еще Нюру, от которой вечно прелой соломой и ацетоном из-за болезни пахнет, ведь так принято. Они с отцом еще и стол большой у соседей просили, чтобы все поместились. А Колька и ругался, а она плакала, но все равно теперь-то уж ей придется садиться на автобус и ехать в Вологду, а домой теперь никого звать не принято. Так он сказал.

Ну и поэтому Нина две недели у нас дома и звенела на машинке свое серое платье.

Мама сидит рядом с Ниной, потому что из ее родственников никого, только женщины из бухгалтерии, которых позвали наверняка случайно, просто потому что Коля подумал – а чего же этих-то, вроде и словом за столько лет не перемолвились – но если Нина во всей Вологде только этих кумушек и знает – то ладно, пусть.

У Нины еще недавно черные косы, а вот теперь самой свадьбой отрезала по плечи, и мне часто этого жаль. И я не знаю, почему с ней никого, почему даже мама села рядом, хотя обычно всегда с отцом вне дома, чуть ли не за локоть его держит. Ведь это он придумал – и водку из чайников под столом разливать, да еще то, чтобы никто моложе тридцати и не совался, потому что, дескать – не вам, захребетники, а тем, кто за неделю наработаться успел до дрожащих пальцев, до свистящего сквозь зубы. Коле двадцать девять, и девять из них он электрик на заводе, но сидит с чашкой лимонада, на Нину смотрит и улыбается. А отец уже совсем пьяный.

Какая-то женщина с лицом карлицы – такое вроде и обычное, но словно бы неправильное – я знаю, но чувствую в себе – она не должна быть здесь: вдруг оказывается рядом, на соседнем стуле.

– Что, жить-то теперь все там, в Куприянове у вас будете?

– Коля давно уже здесь, ему же комнату в общежитии дали, вы не знаете разве? – то ли тетка какая-нибудь, а если знакомая, то почему про Колю не знает?

– Знаю-знаю, да Нинка вроде как боится – дадут ли комнатку побольше, а то им как быть – ребёночки пойдут, как оно еще обернется, – женщина крошит хлеб на скатерть, – вот вчера сидим на работе, так она и возьми скажи: не хочу в их деревянном доме жить, хоть убей. Ночевала пока с матерью его, пока платье к свадьбе шила – со страху чуть не умерла, как шуршит все, половицы скрипят. Жалко девочку.

– Так сказала бы, что страшно. Я бы ее бы ее лучше тогда к тетке отвез, у нее тоже машинка есть. Так вы из ее отдела, получается?

– Да вот она и жаловалась, что кому там скажешь – во всем доме только мать их осталась да отец, которые на комплексе или еще где весь день, и мальчик-первокурсник, который наездами в выходные только.

А я больше никогда не буду разговаривать с ней. Никогда-никогда. А ведь даже как-то раз в субботу ей лимонад привез, две бутылки. Мог бы не привозить. Мальчик, значит.

– Да ты не обижайся. Она ж тебя взаправду старше.

Я не обижаюсь, только уйти хочется, и ушел бы, если бы мама не сидела с Ниной и не теребила постоянно непривычных прядок парикмахерской химической завивки. И если бы лампочка в потолке не горела розовой гофрированной бумагой, хотя пять лет до того была мятая газета, и не менял ее никто, потому что на потолок не глядели. И вроде бы в этой розовой лампочке есть и моя вина.

Тем более, что Нина одна, потому что сама откуда-то совсем с севера, из Архангельска, кажется, да и оттуда бы родители должны были на свадьбу к дочке приехать, если бы только были у нее родители. Мама ведь сразу Кольку спросила – почти сразу после того, как он сказал, что и красивая, и работает, и любит его. А мама спросила – родители ее кто, можно ли поскорее познакомиться. Тогда-то Коля и сказал, что не осталось никого – по крайней мере, Нина никого особо не знает, потому что в три года у отца-алкоголика забрало государство и вырастило. А отец даже до сих пор жив, но она с ним не знается, не хочет, да и все равно уже.

Это мне все родственники у человека – все равно, из какой семьи. Я вот когда найду себе невесту – ни за что не спрошу, из какого она города и пьет ли ее отец, и не бросил ли вообще, когда была маленькой. А просто скажу. Я не знаю, что скажу. Но точно знаю, что никогда не позову праздновать свадьбу сюда, и водку под столом не разрешу разливать, а мама грустная сидеть не будет.

Коль, я пойду уже, а то завтра…

Иди-иди, заучился весь, пальцы уже от чернил не отмываются. Да поезжай, шучу. А, вот еще Нина сумку просила тебе отдать. Держи.

Меня по ноябрю тащит следом за троллейбусом номер восемь.

По дороге я вспоминаю, что иду со свадьбы, и ничего не несу с собой ребятам. Ни Женя, ни Света, конечно, ничего не скажут, но пятьдесят копеек последние мы извели позавчера на струны, хотя на самом деле заменить нужно было только верхнюю, но ведь отдельно-то не продаются. И поэтому теперь в комнате оставались сухари, то есть хлеб из диетической столовки на углу проспекта, который мы всегда таскаем и кладем на батарею.

Хотя в руках у меня все еще цветастая болоньевая сумка, которую Коля сунул мне в руке у дверей в кафетерий, и кто знает. Останавливаюсь, а в сумке бутерброды, завернутые в белую бумагу – наверное – и вправду Нина собрала, потому что Колька сложил бы так – ну, газету бы положил самое большее.

Бутерброды с докторской колбасой – штук десять, честное слово. Я чуть не расплакался.

В общаге в воскресенье почти никого, по коридорам осыпающаяся с каждым шагом штукатурка похожа на маленькие звездочки.

На двери написано мелом – «Обитель мудрости» – раз в неделю Женьке приходится писать заново, потому что дежурные по этажу стирают, да и сам мел осыпается на порог, отчего дверь становится похожей на коричневую классную доску, а у нас до сих пор кто-то школу даже вспоминать ненавидит. Хотя полгода прошло.

«Обитель мудрости» кажется всем очень остроумной придумкой. Мне тоже. Я бы только сразу краской написал.

– Древнерусскую читаешь? – я дверью никогда не хлопаю, но Женька все равно с подоконника почти падает, обжигается сигаретой и мы еще несколько секунд смотрим, как она задевает карниз и летит с пятого этажа на клумбу с засыпанными серой листвой голубыми цветами.

– Черт, последняя же была. Пойду поищу, – он берет мой плащ и заворачивается как в одеяло – На Женьке с его ростом любой плащ как на пугале, потому что из-под серой непромокаемой ткани торчат еще, кажется, на километр, клетчатые ноги . Он совсем двухметровый. Говорит, в школе смеялись.

– Что искать- то – я и отсюда вижу. Прямо у бортика клумбы валяется, беги, пока никто не нашел, – хотя ведь вряд ли кто-то непременно заметит мелькнувший окурок «Примы».

Он как был – словно в сером нелепом одеяле – срывается в дверь. Белая меловая крошка летит на порог. Я оглядываюсь – с пятницы ничего не изменилось, разве что Света наверняка постирала тюль на окне, потому что в комнате светлее и видны бежевые кирпичи второго корпуса. Наше окно уже полгода на них смотрит. И до нас сколько лет смотрело, и кому от этого плохо было. Никто не обижался, так что нечего.

Со стола сдвигаю на подоконник блокнот, «Повесть о разорении Рязани Батыем» издательства «Детская литература» – и где нашел только – и резаную миллиметровку. У Светы мать швея, поэтому ее у нас полно – я даже пробовал на ней писать, но чернила расплываются – черничные пятна на столе так и не отмылись до конца. А в цветастой болоньевой сумке еще и две пачки сигарет – и бегать к поникшей осенней клумбе не нужно было.

– О, бутерброды со свадьбы стащил?

– Нина дала. И сигареты. Вот, – а мы отродясь такого не курили, а Коля словно бы показать хочет, что, вообще-то говоря, работает уже целую вечность, поэтому и сигареты подороже, и свадьба не где-нибудь, а в «Ключах». И пускай там сливовый сок покупают в трехлитровых банках на рынке, а потом разбавляют чуть ли не в половину, зато на «Смене» у фотографа розовая лампочка останется, и Нина в сером платье, и много чего.

– Какие новости? – киваю на пыль радиоприемника. Света, когда приходит, постоянно забывает пройтись по белому проводу и пластмассовой решетке, а мы сами…поэтому пыль на радио не значит, что Света не приходила. Я бы может и на свадьбу тогда не пошел.

– А никаких. Холодно, говорят, в понедельник будет. Так что я бы свитер поискал. А «Батыя» ты бы тоже почитал – глядишь, и на семинаре что-нибудь скажем, не все же как пень сидеть и на усы Борисыча пялиться. А потом политэкономия. Я так и не понял, что…

– Ты что, со Светкой опять поругался?

– Ни с кем я не ругался, просто ветер такой во дворе, земля в клумбе холодная… Кстати, еще по радио сказали, что наш «бровеносец в потемках» наконец-то сыграл в ящик. То есть вся страна скорбит и так далее. Черт знает что такое.

– А Света что, так и не приходила? И сегодня даже? – двигаю газету с бутербродами ближе к Женьке, потому что он все вертит грязную погасшую сигарету, только плащ обратно в угол кинул.

– Нет, мы гуляли, только холодно ужасно. К ней нельзя – ты же помнишь про ее мать. А здесь всякую ерунду по радио рассказывают, и ничего нет, кроме сухарей. И придурок не уехал к себе, откуда он там взялся…

– Из Шексны.

– Вот-вот. Не уехал. Торчал тут с паяльником и на нас смотрел. Пришлось пойти на подоконник в коридоре, а Светка… А я маме обещал, что на первом курсе не пойду работать. Что ж, дескать, неужели она не в состоянии сына первый год хотя бы выучить, а там уж как знаешь…Но, Саш, никто не виноват, что у нее уже пенсия, и мне бы уже давно работать, чтобы и ей хватало помочь, и со Светкой не в коридоре сидеть, а хоть в тех же «Ключах». Да если бы хоть снег убирать – перед первой парой?

– Снега же еще нет.

– Скоро будет.

***

С крыльца снег скидывают лопатами дежурные, сами в снегу, без курток – в синих форменках только. Здрасьте, Валентина Сергеевна, а я на «здрасьте» не отвечаю, и пока говорить правильно не научитесь, вообще разговаривать не буду. А им и весело. Им бы помолчать на уроке лучше всего. А я могу про Островского сколько угодно.

Три года назад смеялись, оглядывались, а я думала, что смотрят на моё пальто – ещё школьное, выцветшее, темно-коричневое, нелепое. Решила, что с первой зарплаты куплю новое – но прошло три года, и ничего не изменилось. Смеялись не поэтому.

Сегодня я читала вслух, а потом они все по очереди. И вот когда я договорила – о, это была прекрасная барыня, она подарила мне пятак серебром – Леша вдруг с места, хотя обычно он никогда, разве что злился сильно, а я чувствую себя и не причем:

– А зачем он это написал?

– Сам как думаешь? – я могу рассказать, почему он написал «Станционного смотрителя». Это я еще помню.

– Что он просто видел; и еще это грустно. Подглядел историю, и это вроде как получилось о том, что так нельзя поступать.

– А почему нельзя? Ему понравилась девушка – он сделал ее женой. Отцу ее дал ассигнации – так, как он справедливость понимает.

– Да я не про гусара – он же просто богатей, вон и немца-врача подкупил, чтобы в доме остаться. Что он кроме денег своих понимает.

– Про Дуню? Но она влюбилась, девушки всегда влюбляются, – а я смотрю на часы, ведь несколько минут осталось, а он все стоит.

– Нет. А дедуля этот, Самсон, должен был ее хоть за волосы домой тащить, если так сильно надо было. И гусара этого застрелить, чтобы знал, как купюры за рукав совать.

– Тогда ты не понял авторской задумки. Пушкин совсем другое хотел сказать, – а звонок скоро, скоро, так скоро, что мне не нужно ничего рассказывать.

На Леше криво сидит форма, и обычно я чуть ли каждый день прошу его поправить воротничок. И сегодня все неаккуратно, но я молчу, и он молчит.

А я думаю, что он прав. Только никогда вслух не скажу. И я проговорила все-все-все, что услышала два года назад в моем пединституте от светловолосой женщины с голубыми веками, но когда собиралась тетрадки в портфель, а потом еще наматывала шарф три раза, и шла по ледяной лестнице, все думала, что он прав.

Я домой шла. Я выросла на бесконечной городской стройке, потому что вокруг нашего нового дома на проспекте, куда нас из деревянного дома под снос переселили, когда мне было четыре, вечно были какие-то котлованы, наполовину заполненные мутной желтой водой. Зимой вода становилась желтым непрозрачным льдом, а еще в глубине пена от грязи была похожа на белых рыбок, как я всегда представляла такое – что море замерзает как котлован и рыбы останавливаются стайками. Склоны котлована тоже делались скользкими, и за траву на краю хвататься смысла не было, потому что от мороза ломкая и рвется в руках. Мы скользили и надеялись на траву.

А на дне – крепкий тусклый лед и белые рыбки. Один такой котлован стоял три зимы, пока не стал осыпаться по краям, и папа заговорил, что вроде бы нулевой цикл после двух лет простоя возобновлять нельзя из-за эрозии, но дом все-таки достроили, и вот сейчас можно идти асфальтом мимо белой пятиэтажки. А белая – как те рыбки во льду, словно нарочно. Папе не нравилось, как на дне заострялись сваи, торчали из воды, ржавели – словно морское чудище завелось.

Когда мне исполнилось девять, вместо котлованов появились огромные бетонные квадраты в земле – как если бы я стала делать домик из конструктора. Квадраты внутри были на несколько метров пропастью вниз, которая снова становилась котлованом или мыслью о котловане, вот только рыбок было уже не разглядеть. А новая игра – пробежать как можно быстрее по узкой бетонной плите и ни за что не сходить за пределы квадрата – почему-то никто не думал, что упасть можно не только в вытоптанную землю стройплощадки, но и вниз, где все еще щетинилось арматурой морское чудовище. Валька, нечестно – медленно, и под ноги не смотри. А надо на ребят смотреть, на царапину на носу, на пыльную рябину – только не под ноги, иначе можно споткнуться. Если задумаешься – всенепременно упадешь.

Я иду по холодному краешку бетонной плиты, порванные ремешки сандалий цепляются на выступающие коричневые «петли», торчащие прямо из бетона – я так думаю, что петельки нужно для того, чтобы плиты мог подцепить узкий носик строительного крана и унести куда-нибудь.

Медленно – нечестно.

Надо быстрее.

Я два раза обегаю плиту по краю, стараясь не смотреть на много метров вниз. За мной Машка, побритая в прошлом году от вшей, но теперь волосы немного отросли, и всем надоело ее дразнить. А кто ж не знает, что хватило бы и керосином помазать – брить-то зачем. Но ее бабка воспитывает, вот и ходит как чучело.

Машка бежит босиком – получается быстрее. Но я еще точно не знаю. Кто выиграл – это решает Люся, она старшая. Она в шестом классе

Когда мне исполнилось двадцать, город почти построили. Оставался еще пруд, заросший мокрой зеленой ряской, с резкими серыми песчаными склонами – и обходить-то его было противно, от воды слышался запах азотных удобрений, белых крупинок, которые папа тележкой на даче разбрасывает, чтобы лучше кабачки росли. На воде всегда желтая пленка, и блестящие фольгой крышки от кефира на ней лежат, не тонут. Я старалась не смотреть на эту воду. Но вот случилось так, что лет пять назад пруд чем-то засыпали, навезли машинами груды красного кирпича, непрозрачных стекол, и построили дворец культуры того завода, от которого и пахло всегда азотными удобрениями – белыми крупинками – красный и странный: в середине четыре этажа, а по бокам – по одному. На второй паре Виталий Григорьевич сразу сказал, что главный инженер их, наверное, открыл энциклопедический словарь и прочитал статью под названием «романский стиль» – оттуда и окна такие нелепые, и красный кирпич, и приземистость. А может, и давно знал. Учился же все-таки.

И вот теперь идешь из школы – ничего. Дома только – пятиэтажки, а выше в нашем городе пока ничего не построили.

А дома – никого почти, только папа на стол грудью склонился. В ночь сегодня. Отдыхает, лимонные корки на блюдце.

– Видела уже, – оглядывается на толстый зеленый экран «Рубина». «Рубин» цветной, в подъезде, кажется, еще ни у кого нет такого, а папа иногда даже зовет соседей, чтобы посмотрели – на ведущей костюм из темно-голубого крепдешина, а не из черного. Папа включает «Музыкальный киоск», и все сидят на диване, слушают; или еще не привыкли к цветному.

– Что видела?

– К Филимоновым в тридцать седьмую постучался – видно, на смене, Катенька их сказала, что не пришли еще. А Катьке, видно, хотя и шестнадцать стукнуло, но странная какая-то, не стал и говорить, ну ее. К Толику постучался – молчит. Вчера в баню ходил, потом во двор, на скамеечку. А у Толика как скамеечка – так по двести грамм, вот и спит теперь, даже радио не включит, балда

А в нашем старом деревянном доме ему лучше было. И если бы постучался – все равно куда, в любую комнату – двери не закрывались, а телевизор вообще был в кухне один на три семьи, и никому бы не пришлось новости пересказывать. Хотя пил больше, потому что на выходной, допустим, у двоих смена, а у одного – отсыпной. Так он может и не спать, а все на кухне сидеть. Я удивлялась все, как просыпается с утра, как идет в цех. А потом нам дали в нашем же Заречье двухкомнатную. Двухкомнатную – не из-за меня, из-за стажа большого на производстве – что у него, что у мамы. Зато теперь можно и стучать долго, стоя на площадке, но все равно никто не откроет.

– Что случилось?

– Да Леонид Ильич умер. Два дня молчали непонятно почему, теперь заговорили, ослы. Плачут. И все, кто только что не сами бы гроб заколотили, плачут.

– Ну и что? Ты же сам его не любил. Ругался же все – «ну когда это развалина скрипеть прекратит», плевался в телевизор, даже чай прямо в подстаканнике бросил. Крику было…а теперь к соседям стучишься, подождать не можешь.

– Ну и хрен с этим. Что с того? Я бы и теперь чай прямо ему в рожу кинул, не посмотрел, что умер. А все же когда я в армии ямы копал, то Брежнев уже на своем месте сидел. И когда с твоей маманей познакомился. И когда с аппендицитом в первой городской больнице две недели провалялся, потом еще шов разошелся, рана загнила, думал уж – на сталепрокатный не вернусь никогда, будете с мамой раз в полгода на могилку с леденцами приходить. А потом, когда отпустило маленько, пришли ко мне мужики наши, шоколадных плиток принесли – и хотя все равно нельзя шоколад было, но вот когда они сетку на тумбочку положили, обступили – мол, выздоравливай, Семеныч, без тебя и работа не в радость, и водка в горесть, так даже заплакать захотелось. А в коридорчике, недалеко от сестринского поста, телевизор стоял, выключенный обычно, то ли сломанный, то ли что. А вот если бы я включил вечернюю телепередачу, то наверняка бы услышал какую-нибудь его речь – а он тогда нормальный мужик был, понятно говорил и не кряхтел, ничего такого. А ты говоришь, «сам не любил»… А он со мною восемнадцать лет был.

– Хорошо, хорошо. Ты не пей только, – надеваю халат прямо на юбку и стою над раковиной – там почти полная тарелка морской капусты, которую он ненавидит, но мама все время покупает, ставит банки на балконе – полезно, говорит, и «не все равно, что под водку твою проклятую жрать». – Что такое?

– Да она вечно насыплет дряни этой серой, нет бы сварить чего. Пускай сама давится. Не в том дело. Так плакали, сволочи, вот будто брат родной умер, не иначе. А к Толику постучался – молчит. Вот так же умру, и дверь не откроет никто, не почешется.

От папы пахнет кисло «Рябиной на коньяке» и морской капустой из жестяной банки.

Папа не пил с отпуска, с июля. Вернее, пил, но с друзьями, незаметно как-то, и как считается всегда в порядке вещей. И мама часто садилась с ними, ненадолго, пока дядя Леша ей улыбался и хвалил суп из плавленых сырков и замоченной с вечера перловки. Этот суп маму научила делать бабка Катя из старого дома – увидела раз, как мама достает из морозилки чуть ли не половину супового набора, заохала. Запричитала. И достала со своей полки два синеньких сырка «Орбита», сказала – в суп как заправку вместо мяса положить. Папа сперва ругался, даже вылить хотел, потом притих. Зато на первое мая был настоящий мясной суп, и вкус плавленых сырков можно было ненадолго забыть.

Зато теперь красно-янтарная бутылка настойки – стоит возле ножки стола, так что с порога и заметить сложно, различимы только лимонные корочки на белом блюдце, мутноватые грани стакана около локтя, густые каштановые волосы, еще почти без седых волосков.

– Я к себе, еще к урокам готовиться.

А он прислонил бутылку с настойкой к табуретке, раскачивается, головой трясет. Почти слышно, как перекатываются на полках желтые шарики из белого хлеба – их мама положила от тараканов, хотя и яд получается рядом с крупой в белых, сшитых чуть ли в шестом классе на уроках труда, мешочках, со стаканами, со всем.

– Пап, Славка скоро придет.

– Так у него ж, поди, уроки еще не кончились, – зеркальце янтарной рябины в бутылке переворачивает, по кухне ползет сладковатый запах, – чего ж не подождала?

– Пап, мы же не можем вместе идти, одноклассники засмеют.

– Ерунда, – держит около губ стакан, – парень в четвертом классе, что ли, а как маленькие. Сложно ей брата дождаться. Сама, небось, не хочешь, чтобы с мелким видели – скажут, ребеночка прижила, ведь пора бы давно уже было…

И, пока он опрокидывает янтарное зеркальце в заляпанных гранях, я ухожу в свою комнату, как делала с шести лет, с тех пор, как в первый раз увидела его, облокотившегося в кухне на стол. Я готова всегда уходить, потому что моя комната давно уже только моя, Славка ночует у бабушки. А мне двадцать пять только, но папа думает, что я никогда не выйду замуж, и заранее за это ненавидит. И даже когда тетя Зоя Филимонова шепчет ему и маме, что боится за Катеньку, что ох уж эти ее кавалеры, что как бы в подоле не принесла и все такое, то мне всегда кажется – ему бы хотелось, чтобы и я была скорее похожа на эту Катеньку

***

Не страшно почти, потому что третий этаж всего – и хотя чуть выше, вот на столечко, и, наверное, не стал бы. А так – для меня отрыли замок на чердаке, Эмма Леонидовна вдохновенно, напоследок – ну удачи, Сашенька, мы уж там внизу присмотрим, чтобы не на прохожих не попало. А у Эммы Леонидовны седая косичка на затылке – и как же она встанет сейчас внизу, в своих потрескавшихся лаковых туфельках и будет шептать проходящим мимо музея – ну вы уж поосторожнее там проходите, пожалуйста. И будет вытертую шубку вокруг на плечах держать. Эмма – старший музейный смотритель и меня взяли только потому, наверное, что уж ей-то точно никак не вылезти на крышу с деревянной широкой лопатой.

А вверху и вправду всего только третий этаж.

Меня взяли на прошлой неделе младшим смотрителем – то есть на самом деле тем, кто будет разбираться в подсобках, подменит заболевшего старшего смотрителя и уж точно полезет на крышу чистить снег, потому что одна сосулька, видите ли, уже упала, и никому не хочется дожидаться второй.

И вот когда в четвертый или пятый раз размашисто скидываю на замерзший асфальт снег, такой спрессованный и с этими черными палочками от тополей, понимаю, что под валенками крыша должна быть нескользкой, потому что черная липкая штука, которой покрываюсь крыши, не должна замерзать и трескаться, потому что, черт возьми, это же самое надежное в мире – еще когда его греют в котлах над костром во дворе, и пахнет так приятно, апрелем.

Когда я хочу взмахнуть лопатой в шестой раз, под ногами происходит странное, потому что черный гудрон вдруг становится льдом, а я хватаюсь за лопату, как будто она растет из крыши.

Потом крыша катится вниз, потому что моих четырех или пяти раз хватило, чтобы сделать широкую ледяную дорожку по восточному скату, где не стоит Эмма Леонидовна, потому что там не пешеходная дорожка, а запущенный палисад с кривыми яблонями.

Потом крыша поднимается и бьет по плечам острым дождевым желобом.

Они подбегают сразу, хотя нужно обогнуть забор, и у Эммы Леонидовны смешно дрожит седая косичка.

Минуту они почти плачут, а потом я держусь за снег и встаю, а вокруг все неяркое, как выцветший ситец, а прямо перед глазами расплывающееся и белое.

– И полежи пару деньков, так оно вернее пройдет, – пишет низко перед очками худой фельдшер в травматологии. У меня нет ничего, то есть я имею в виду – ничего не сломано, не нужно ждать, пока в тазике размокнет гипс, пока женщина с красными руками будет долго и больно прижимать к коже; ничего, кроме сотрясения, от которого, как я читал, помогает только молоко. Ну и лежать тоже побольше, да. – У тебя хоть есть кто-нибудь, чтобы побыл с тобой пока? Мама?

– Мама есть, – встаю, мне не хочется дышать дальше кварцевыми лампами, а до меня девчонка с окровавленными руками в очереди сидела – окна разбила; и пахнет хлоркой с пола.

На телеграфной станции стоят даже на крыльце, но я просто прохожу тропинкой, потому что на телеграмму уж точно нет денег, да и что я напишу – упал с крыши, все хорошо, в выходные не приеду. А ей работать через – а уже совсем вечер, потому что и упал наверняка просто оттого, что на крыше было слишком темно – меньше, чем через полдня, а почтальонша не пойдет на комплекс разыскивать. Поэтому пятнадцать минут жду на остановке пятый троллейбус, пока ветер больно дует по ногам, а мне все еще непривычно идти зимой без валенок. Валенки остались дома, только тихо, чтобы мама не заметила. Засмеют.

Снег выпал давно. Следов на тропинках к общежитию не видно – а к обочине все сгребали деревянные лопаты с широким жестяным ободком. А ту лопату я оставил на крыше – завтра нужно подняться и забрать, а то Эмма скажет – потерял. Продал. И дело даже не в том, что никто не поехал со мной в больницу. Никто не должен был. Но это была женщина с седыми волосами – такие скоро станут у мамы, или уже есть, когда она снимет платок – и поэтому мне казалось, что Эмма, подходя ко мне, просто удивилась: почему это я лежу на снегу.

Я сразу улыбаюсь, представляя, как Элла ищет лопату по всему музею, потом приходит ко мне в больницу – а я весь в гипсе, и голова забинтована, говорит – Александр, просто имейте мужество признать, что вы продали лопату. В конце концов, с каждым случается такое, и я обещаюсь молчать, когда вас будут в партию принимать, если вам сейчас стыдно хоть немного. Это я раньше у нее был Сашенька, славный юноша, а теперь «вы» – и записочка комсоргу, несмотря ни на что. А то и просто в милицию.

Ну вот, теперь белого и пестрого перед глазами больше, зато желтые корпус общежития тоже рядом.

Только бы не говорить ни с кем. Я на части скоро. Хочется спать.

Привет, привет, Костик, да, отлично, дверь перед глазами выпачкана мелом, надпись стерта, не прочитать, а вроде как словно бы дверь наша и не наша, а надписи пошла вторая неделя, неудивительно, что не прочитать; нужно больше лежать, и молоко послать кого-нибудь купить; кого, здесь только Женя, и он пойдет, конечно, но тогда нужно рассказывать; а я не хочу; не могу; даже звука не выходит, только дыхание громкое. Или Светка точно расплачется, бросится убирать все с кровати, укладывать. Я не хочу, чтобы меня укладывали.

Надпись. Обитель. Наша обитель. Мы здесь живем. Я, Женя и Светка. То есть Светка не живет, у нее свой дом есть, своя квартира, не своя, своя и мамина, ее мамы то есть, но все равно вологодская, не откуда-нибудь. А Женя черт его знает откуда. Отсюда, наверное. Никогда не спрашивал, почему живет в общаге, хотя мать в городе, и кто вообще так придумал, когда не разрешают. Не знаю, что бы я делал, если б и мне не дали. Наверное, сушил бы валенки над печкой, просыпался в пять, а выходил в шесть. И шел четыре часа пешком до города, все равно опаздывая на первую пару. Зато были бы валенки, и мама не волновалась.

Обитель. Мел стершийся. Мы тут живем. Я тут живу. Теперь. А дом в Куприянове в снегу стоит. Отец – не знаю, убирает ли, если ли у него широкая деревянная лопата. Может, и нет. Может, он пьет, как это бывает зимой.

Женя и Света разбирают на столе кляссеры с марками. У Жени к маркам прямо страсть. А я еще три недели назад подарил ему те, что собирал в школе. Там были и очень красивые, с музеями и с ленинскими местами. Как-то перегорел.

А я – пальто в снегу, пальто разорвалось по рукаву, нитки торчат. Еще когда на крыльце травматологии упал, поэтому еще и грязь везде, песок.

– Ой, что такое с тобой? – Света еще раньше рядом, помогает снять пальто, – Саш, у тебя же шишка на лбу огромная! И на губе кровь. Ты что, поскользнулся? Говорила – надевай нейлоновый носок на ботинки, кто видит, зато хоть не упадешь…

– Все в порядке, я с крыши упал.

– Как – с крыши? – Света что-то прикладывает к моему лбу. Холодно.

– А, это в музее, что ли? Нормально ты? Там невысоко, – это он догадался, потому что снег чистить тоже раз приходил, когда я к маме ездил. Но тогда было все хорошо. Кажется, даже снега столько не было.

– Вот ведь, на крышу эту на Мира вообще вылезать нельзя – она как деревенский дом. Там трубу почистить – это одно, а снег сам должен вниз скатываться, на то и крыша, – Женька встает у окна, вниз смотрит. Пятый у нас.

– Нормальная крыша. Под углом слегка. Я сам виноват. Еще и лопату бросил, завтра придется снова лезть, – лежу, а перед глазами снова белое, – Я посплю, ладно?

Света кладет ко мне на подушку холодную эмалированную кружку.

Они долго шелестят марками и почти не разговаривают.

***

– Вон окошко светится. Как помню, сейчас прямо вдоль изгороди, там около деревьев. Да, так и есть. Когда гор не видно, не так. Будто на дачу к себе через соседские участки пробираешься.

Ленка держит меня за руку, потому что у меня минус четыре и падала бы постоянно – не люблю ходить в темноте, потому что минус четырех как раз хватает на то, чтобы на расстоянии вытянутой руки за что-то ухватиться. За ствол дерева, если это вдруг оказывается лес, или за стенку дома – и вправду теперь похоже просто на дачные домики, на каких-то малознакомых родственников, которые позвали к себе, а тебе ночью захотелось сходить на речку, и ты постоянно боишься забыть, где они живут, в каком из одинаковых деревянных домиков. Наши шесть соток посреди других соток, если берег разделить на всех. Не совсем берег. Сталепрокатный давал дачи дальше, на тонкой болотистой земле с корягами, на которой ничего не растет все равно кроме репчатого лука.

Вот только на даче ночью не пахнет горячей землей, незнакомыми резко-пряными травами, острой пылью и хлевом. И ты не идешь – сжимая запястье Ленки так, будто без нее в тебя сразу же попадет засевший в горах. Про того, кто засел в горах, ребята повторяют несколько раз, едва только мы из кабины «Урала» вылезли. Я каждый раз говорю, что не смешно, и что перестаньте, накликаете только, но Юрка Семенов и незнакомый, длинный и рыжеватый даже в темноте, только смеются.

Ночью мы не должны отлучаться из части, мы – агитбригада и девчонки из санбата. Сегодня пришлось, и это даже еще не совсем ночь, так – темнеет рано. Горы почернели и съежились, будто испортились. И пахнет протухшими горами противно и сладковато, чтобы не сразу закрыть глаза и уши, а вдыхать и думать, что нравится, а потом понять. Как дегтем от скамеек пахнет весной. Не от гор, конечно, запах на самом деле, из-под приоткрытой двери, тюль грязный развивается.

Запаха знакомый, только слово не вспоминается. Кашель. Кто-то кашляет от запаха. Или это запах был вначале. Но кашель был, я его точно слышу из-за приоткрытой двери.

И кто – ждал нас, говорил про гостей и плов, если только второй раз придем. Мне-то тот старик не понравился – брови седые срослись на переносице, пальцы длинные, от халата нитки в стороны. А лейтенант Трошин слышал, улыбался все, достал из голенища литых «облегченных» мятый листок «наиболее обиходных слов и выражений» и без конца повторяет «салам алейкум, рафик. хуб кастид». Хотя старик никакой не товарищ и никогда им не будет.

У старика тогда сыновья и невестки были где-то в гостях, и он просил, чуть ли не плача, Трошина, чтобы – вот пожалуйста, прийти еще, спойте, так хорошо поете, что сил нет. Трошин вначале хмурился – не положено, кого застали, с тем и беседу провели. Как, дед, знаешь теперь, что мы помочь пришли, интернациональный долг, слово такое, знаешь? А дед ему – все было хорошо, но вот спели бы вы еще раз. Как раз сыновья придут, закат еще опуститься не успеет.

Трошин – ладно, смотайтесь на скорую руку. А пока ехали, стало совсем темно.

В доме свет от керосинки, но на нас никто не смотрит. Человек пять, только мужчины, но я привыкла уже. Один – темным непроглядным взглядом на дверь, а там я, но он снова не замечает, даже не моргает. Пахнет чем-то сладковато-приторным, будто карамель кто-то делал на огне.

Юрка хлопает ладонью о ладонь над головой лежащего на земляном полу мальчика. Тот смотрит, медленно взгляд переводит со стены на лицо Юрки. В лицо взглядом не попадает, стонет. В углу кто-то кашляет.

– Понятно, – Юрка поднимается, – накурились, суки.

– Юр, ну ты не при девчонках же, – рыжий хмурится, не смотрит ни на кого. Я вспоминаю – Женя его зовут. У нас Жень много. В моем одиннадцатом тоже два Жени, одни маленький, косоглазый и улыбчивый, а второй обычный. Я не любила его.

– Да что ж теперь, они и не такое слышали. Верно, Валь?

– Что с ними такое? Мы вообще туда пришли?

– Говорю же, накурились. Запах чувствуешь? Тут этого дерьма как грязи. Вот они и курят все, шкеты даже такие. Может, нам загнать хотели, да не дождались. Кто ж знал.

Юрка плюет на пол.

– Скажем лейтёхе, какое тут творилось. Давайте, двигаем отсюда. А то еще заявится кто.

– Но ведь надо помочь, наверное…сказать, – я не договариваю, потому что Лена тоже молчит и хочет подать мне руку, чтобы идти обратно к грузовику. Мне душно от запаха, от зеленой тусклой керосинки. Обычно ищут оружие. По кладовкам, по сундукам их с пестрой нарядной одеждой, с тяжелым постельным бельем. Мы ничего не искали.

В доме пахло лакрицей.

***

– Боец.

Плохо. Без фамилии, безо всего. Сигарету комкает.

– Где твой шанцевый инструмент? – повторяет Трошин тихо и словно бы ласково, не глядит на меня. Знает – сам посмотрю и испугаюсь – какой еще шанцевый инструмент, не стройбат ведь. А спрашивает, глаза щурит. А спросишь, какой – ударит ведь. Вон руки у него черные, воды сегодня почти нет, ребята говорит – истощился горький источник, пару дней подождать только, или другой искать. Но никто не знает, как искать. Настоящий колодец только в самом Баграме, а трубопровод то ли взорвали, то ли сам высох и потрескался, не в силах удержать это соленое. И моря никого нет, а все равно белая корка на руках постоянно. Девочки смеются, говорят, детским кремом мажь.

– Какой инструмент, товарищ лейтенант?

– Лопата твоя, носимый шанцевый инструмент, твою так, где, спрашиваю! – орет он. Я вспоминаю, что дали лопату вместе с «разгрузкой», но если ее всегда на тельник или на безо всего сразу, то лопата вроде бы никогда не нужна, ведь окапываться никто не велел. Поэтому я, конечно, не знаю, где лопата.

– А это государственное имущество. Ты его разбазариваешь. Знаешь, что за такое бывает?

Я знаю.

Отцу дали семь лет. Поселения, конечно, под Шексной – оказалось близко; думал всегда в детстве, что маме будет так легче. Мне было девять, поэтому я до сих пор словно плохо помню, хотя он давно вернулся, Тоню замуж выдал, перестал пить чай с молочными карамельками. Я думаю, что эти карамельки за семь лет надоели ему, ведь мама клала их в каждую посылку, разворачивала и разглаживала каждый фантик, ссыпала вначале в белую бумагу, потом оборачивала пожелтевшей «Правдой». Но я-то семь лет ждал его возвращения, и поэтому тот, кто не пил по три стакана чая с карамельками вприкуску, уже был не совсем моим отцом.

– Ну чего молчишь?

– Лопата, наверное, где-то около бэтээра осталось, я…

– Ты мне тут повякай еще. На кого потом повесят? На командира части, ясно. Спросят, где лопаты. У тебя лопата всегда на сбруе должна висеть. Наплечные ремни где? Тоже под койкой, или еще в какой заднице?

– Разрешите пойти и привести к уставному виду, товарищ лейтенант.

– Ты «товарищами» не отделаешься. Я давно заприметил, что у вас, у сволочи, половина обмундирования постоянно куда- то пропадает. А как начальник части пишу на бланках – то списано, это…Быстрей бы духи «бэтээр» бы какой подорвали. На это и лопаты спишем, а? А? Как ты думаешь, боец?

Не отвечаю. Ему ничего не нужно. Меня вообще здесь нет.

– Не слышу.

– А я не знаю, что ответить.

Я думал, что он меня ударит. Ребром ладони, по переносице. Я однажды видел, как он так делал.

– Ерунду порешь.

Он пошел к офицерским палаткам. У него в руке четвертинка черного хлеба.

Асадулла потом подходит ко мне, встречаемся взглядами. Он льет на руки из кружки, ругается на своем языке – не иначе материт проклятую белую корку.

– Мы лопаты свой людям меняем, понял? И твой лопат тоже поменял.

– Что? Как меняете? У кого?

Асадулла из местных. Он пуштун. Вон какие зубы белые. Улыбается.

– Как менять – обыкновенно. Люди спрашивали, мы подходили, говорили – мир, нам только зерно, лепешку найти. А люди – нечестно это, за просто так взять хотите. Муку забираете. Скотину забираете. А мы забирать, а оставлять что? Доллар не оставлять, доллар самим нужен. Тогда лопаты – лопаты никому не нужно, лейтенанту даже не нужно…

– Стой, Асадулла – кто здесь может подойти и спросить? Какие люди?

– Люди из кишлака, понимаешь? Им очень лопаты нужны, у них металл такой нет. А нам зачем, где прок? Зато у тех из кишлака мясо вяленое. Козье мясо. Такое мясо, и изюм. А от этой жилы тушеной, из тушеной банки, у тебя зубы выпадут. Будешь беззубый ходить, как дед.

Я тоже беру свою кружку, опускаю в ведро. Вода теплая, нагрелась за день и пахнет еще землей, а не обеззараживающими таблетками. Теперь понимаю.

– А лейтенант каждый месяц спрашивает, ищет – где шанцы? Нет шанцев. Лопаты у хороших людей, ищи, – подмигивает мне – не проболтайся, дескать. А зубы такие белые, щетина чернеет, хотя он как я – каждые два дня вспенивает мыло в стаканчике для бритья, водит тупым «Спутником» с потеками ржавчины по шее, только все без толку. Но если такого с бородой представить – нельзя, нельзя. Девчонок только пугать.

– Неделя, две пройти – были с агитбригадой, смотрели, чтобы не обидел никто. Девочки пели, хорошо пели, заслушаешься.

И что – были. Меня не было. Им в сопровождение половины отделения хватает. Смотрю в глаза, на грязный раскрасневшийся подбородок с черной щетиной. Потом понимаю.

– Я не дятел тебе.

Он щурится.

– Не стучу, ясно? Хоть «калаши» продавайте.

Ночью в изголовье койки лежит в скомканном тетрадном листе горсть изюма, смешанного с песком.

А потом смотрю полночи в палаточный брезент над собой: у нас такого не бывает, у нас никто не лежит по полночи без сна, как дома.. Отдышаться бы. А все равно стучит: ну вот как можно, а. Мне рассказывает, зубы свои белые скалит. А духи Сережке Макарову голову отрубили. И быстро так, мы даже не успели понять, что. А Трошин делает вид, что не знает, что просто распекает очередного салагу за дурость. Я представляю, как они оставили лопаты – Асадулла наверняка долго говорил с декханами из кишлака на своей тарабарщине – только успевай слушать, как щелкает и выдыхает резкое. Они стояли и смеялись с ним, а над чем смеются – кто их разберет, даже наши таджики плечами пожимают. Пушту, понимаешь. Откуда им знать.

Женька теперь перестал отвечать, поэтому я засыпаю.

***

Однажды отец пришел с работы в забрызганной кровью спецовке. Быстро снял и оставил в терраске, но я все равно заметил.

– Шура, полено от печки отыми, прогрелось уже, – тихо. Он редко кричит – голос срывается; горло в детстве от заразной болезни разрезали и зашили. От того, что нельзя кричать, он злится и может даже ударить. А иногда кашляет. Долго.

Мама убирает от печки подсохшее полено. Мне девять.

Я выхожу в сени, а в доме гулко, все слышно. Я обычно не подслушиваю. Просто у папы сегодня руки дрожат, хотя не пил, и с работы вернулся на три часа раньше обычного. А ему нельзя раньше, у него стадо.

В школе грозят – мол, не будешь учиться, останешься глупым, пойдешь в пастухи. Папа пастух, но он умнее всех учителей.

– Вась, случилось чего? Смурной сидишь, зарплату задержат? – мама все равно собирает на стол, все как он любит – чай и батон, целый, не какие-нибудь там кусочки. Щипцы для сахара, хотя сам сахар давно уже кусковый. Молочные карамельки в белых фантиках.

– Не задержат, отстань. С чего.

Сидит, смотрит в чай. Вдруг выплевывает карамельку на блюдце, бормочет в сторону, будто не нам.

– Молния это все.

– Кто ж виноват, что гроза началась. Я в доме шторы завесила, я…– это мама.

– При чем шторы, соображать надо. Шторы можно в яму выбросить, забыть о них, и баста! А о Мрачной ты как забудешь? Валяется на клевере, воняет паленым волосом, а псина проклятая заливается, как на похоронах.

Мрачной он одну из своих коров называл. Они не его, конечно, а колхозные, но отец вставал в четыре утра, потому что в пять их нужно было уже выпасать, а там уж гляди в оба. Я видел эту корову много раз – когда таскал ему на выгон завтрак, отец всегда брал меня за плечи, поворачивал против солнца – мол, погляди на них только. А коровы не разбредаются по всему пастбищу, все под его взглядами. Вон смотри, Мрачная моя, говорил отец. Темная самая, почти без пятнышек. Она не мрачная на самом деле, добрая, удои большие, мать говорит. А вот на тучу похожа – темная. Мрачная.

Я просил поближе посмотреть, и тогда папа сажал меня на лошадь впереди себя, и мы ехали прямо к Мрачной. Я вначале боялся подходить, потом перестал. Я не должен был любить Мрачную – она была общая, не только для меня. Но мне хотелось любить то, что любит отец, это отделяло нас от Коли с его радиотехникой, от девочек, от мамы.

На стуле лежит отцовская спецовка, измазанная кровью. Я останавливаюсь, стою, даже трогаю, размазываю пальцем по ладони, по карману – как же так, буроватая, запекшаяся, но все еще кровь. Порезался? Руки в вечном, несмывающемся загаре по запястья, но чистые, вон подстаканник сжимает. Я бы не решился, но если потом придти, он не скажет. А маме сейчас наверняка кричит, выговаривает про свое. Поэтому неслышно подхожу со стороны печки, так меня и не видно, и словно бы в другой комнате, опускаю голову на побелку и слышу…

– А я виноват, что гроза началась. Когда я должен был успеть. И Севка боится, его хворостиной бей – не бей, все равно не пойдет, если испугается. И сараи проклятые далеко. Что мне…

– Ты потише давай, Вась. Чего кричать-то. Чай, не оглохла еще. Дальше-то что было? Или резать сразу пошел?

– Погоди ты, резать. Как громыхнула, гляжу – лежат обе. И Мрачная, и та, с белыми пятнами, как бишь ее…неважно. А я понимаю, как гром был – значит, электричество ударило, тут тебе не шуточки. Думаю, отгоню-ка я вначале остальных – не ровен час, еще молнии станут бить. Но и Севку никак не могу заставить идти спокойно, все мордой крутит, фыркает, и поблазнилось, что навроде как дышит Мрачная, бок поднимается. Ну, думаю, что с остальными за секундочку сделается, если взгляну? Сама знаешь, колхозу такую корову терять не с руки.

– Да ведь все равно зарезать бы пришлась, чего там разглядывать.

– А ты не встревай, ежели не понимаешь ничего! – я вздрогнул и чуть было не сделал шаг назад, – она, Мрачная, на бок опрокинулась. Дышит мелко-мелко, как человек, которого в реку головой макнули, подержали, попугали, а после вытащили.

–А ты что?

– Жилу ей на горле ножом перехватил.

Помолчали. Слышно, как тихонько звенит в стакане чайная ложечка.

– Чего тебе теперь делать-то?

– Не знаю я. Плевать. Не гоношись зря.

– Придут, обязательно придут. Ты документики мои пока бы поискала, что ли.

– Вась, я…

– Документы поищи, говорю. Не смей причитать. Пацанов мне только испугаешь. Чего ревешь? Дел нет?

– Я пироги хотела поставить.

– Так ставь. Не мельтеши.

Мне жалко маму. Тесто с вечера стоит, так к рукам прилипало, дрожжами пахло сладко и кисло. Принесла от соседей свежих яиц, хотела делать начинку, чтобы папа даже от калитки почувствовал запах – вкусного, белого, горячего. Теперь тихо, и я думаю, что мама и вправду начала раскатывать на столе тесто – вечер близится, пора давно. Выглянул незаметно – так и есть. А отец чай допивает, у лампочки мухи вьются.

Утром приходит милиционер с большой некрасивой родинкой на щеке.

Отец за домом, не замечает вначале, а милиционер остановился у окна терраски, за занавески заглядывает.

– Мам, – она с утра по дому с тряпками, скатерти стирала. Суббота – и я бы ждал Костика у дороги, но у него то ли ангина, то ли еще что – из дома не выпустят. – Там пришли.

Она сразу занавеску отдернула, передник закинула на печку, чтобы не мешался. Поправила невидимку в волосах, когда проходила мимо зеркала. От уборки волосы растрепались.

Вела его в комнату сразу, а милиционер все говорил и говорил – громко, только мне-то все равно за шумом кипятильника не слышу. Зашел в комнату – сидит. На папиной любимой кресле, на краешке. Мама рядом, отец голову опустил, хотя ему никогда и ни за что не бывало стыдно – и когда только войти успел, словно почувствовал что.

У милиционера в руках папин военный билет, синенький.

Папа достает из желтого платяного шкафа черную торбу.

Милиционер кивает, улыбается, что-то говорит.

Я не слышу, я вместе с мамой не слышу.

Папа зачем-то сворачивает трубкой несколько старых газет, сует в торбу.

Участковый вроде бы предлагает папиросы. Кажется. Я не знаю.

Потом они уходят, а от кипятильника уже пар идет, и вода закончилась.

***

Его утренняя смена начиналась с шепота мамы: давай гуляш разогрею, что ж ты. Он что-то неразборчиво в ответ из-за двери, потом мама снова: может, в духовке? Потом совсем не понимаю, только скрипит дверца духовки: мама готовит завтрак. От ужина остался гуляш и белые слипшиеся макароны. Папа не любит такое на завтрак, ругает макароны и маму, но еще сорок пять минут ехать до завода, а там перерыв в одиннадцать. Или в одиннадцать тридцать. Поэтому он терпит запах гуляша от плиты, от которого мне хочется закрыться одеялом, пустить холодную воду, как делают всегда, чтобы сигареты не пахли, если скрываешься от мамы.

Белые макароны лежат посередине тарелки с золотистой каймой. Он держит над ними ложку. В чайнике слишком много воды, закипит нескоро – это второй звук его утренней смены, а я жду третьего.

Третий звук – это пять утра. Срабатывает будильник, который он забывает переводить, и теперь постоянно дома время какого-то давно прошедшего февраля.

Четвертый звук наступает через полчаса: звенит металлическими проводами и колесами трамвай. Трамвайный парк у него через остановку, и там же заканчивается город. Я там никогда не была. «Восьмерка» не может опаздывать; иногда мне даже кажется, что ничего на свете нет надежнее «восьмерки», с ее скрипучей красной дверью и усталыми припухшими глазами вагоновожатой. Вагоновожатой приходится вставать еще раньше; может быть, они в парке договариваются, и проснувшийся первым везёт на трамвае остальных – нужно как-то добираться, а трамваи еще не ходят.

«Восьмерка» идет сложно; обычный трамвай, какой-нибудь четвертый номер, просто едет по проспекту Победы, мимо детской больницы, рынка, памятника Дзержинскому, пока проспект не становится узкой улицей; тогда четверке приходится разворачиваться в депо и ехать обратно в трамвайный парк той же дорогой, забирая тех, кто уже успел сходить на рынок. «Четверка» едет назад той же дорогой, как будто это не скучно.

«Восьмерка» же вдруг на середине проспекта вдруг резко сворачивает вправо, а внизу много-много перекрещивающихся рельсов – я в детстве всегда удивлялась, как это трамвай выбирает именно те, которые нужны ему, которые поворачивают вправо, и не сбивается. Там она едет полукруг, а потом выпрямляется и там уже до самого конца только прямо, а едет она к четвертой домне.

Поэтому папе нужно съесть макароны до пяти утра, иначе первый трамвай из парка поедет без него.

Когда-нибудь я напишу про нашу четвертую домну, потому что некому больше.

***

В коридоре Светка, хотя знала, что у нас сегодня четыре пары и чертовски долго. Женя остался в библиотеке, ему в последнее время почему-то хочется учиться. Так в нашей комнате появляется несколько тонн разных книжек, ведь у него и учебники, и дополнительный список. Мне, получается, ничего делать не надо – знай читай все, что лежит с его стороны стола. Но мне отчего-то кажется, что если не я нашел книжку, если не просидел с ней на коленях – будто нечестно, будто обманываю кого-то. Поэтому я могу взять второй экземпляр в библиотеке, хотя часто ругаются – мол, зачем вам второй на комнату. Я всегда в ответ, что читаю дома и вообще уезжаю на выходные, что в этой общаге сутками делать. Тетка-библиотекарь всегда жалеет, будто «в общаге» значит – сирота.

– Ты чего здесь? Взяла бы ключ у вахтерши, она ж знает тебя…

– Хотела спросить, где у вас сковородки лежат, выскочила.

Ах да, дверь приоткрыта. Меловая крошка. Надо будет сказать Женьке – пускай снова напишет.

У Светы в руках эмалированный тазик с отколотыми черными краями – мы в нем чашки моем и одежду стираем, по очереди, чтобы все по-честному было. Это мы дома так делали, а я здесь им рассказал. Теперь дежурный по комнате в очередь бросает тарелки в тазик, спускается в подвал к душевым, заливает горячей водой. Я делаю на терке стружку хозяйственного мыла, потом кидаю в воду, оставляю постоять, потом выливаю. И посуда становится чистая. А Женька как увидел, сказал, что нужно бы еще щеткой потереть, и что его мать бы такого не выдержала никогда, и что никакая это не гигиена, а лучше бы не делал ничего. А я сказал, что в свой черед он может делать что угодно – хоть щеткой скоблить, хоть в щелоке вымачивать, если так грязно. И что, если у нас в Куприянове так все делают, значит, верное и самое правильное. Женя ответил: мол, что-то поздно ты начал гордиться, что из деревни, раньше и сказать стеснялся, и мне тогда впервые захотелось его ударить. Мы потом не разговаривали. И вот когда закончилась та неделя, и я дежурил, открывал ржавый кран, старался, чтобы струя посильнее била в тарелки. И вдруг в подвал спустился Женька с теркой и молча стал тереть в тазик желтоватый кусочек хозяйственного мыла.

– Саш, ну не спи, пожалуйста! Где у вас сковородки? Я посмотрела в шкафу с тарелками, но ничего.

– Нет у нас никаких сковородок. Чего нам жарить-то?

– А вот, – и поднимает тазик повыше, к свету. Там лежит целая тушка курицы. Розово-синеватая, даже без опаленных перьев. Сама что ли выщипывала, пинцетом. Я смотрю еще и понимаю, что рано все-таки мать перестала держать во дворе всякую живность, потому что вот я вырос в деревне и не понял с первого взгляда, что никакая это не курица без перьев, а самый настоящий кролик. Маленький такой.

– Ничего себе. Откуда?

– Маме кто-то на работе подарил, из Пирогово, что ли. Ты серьезно про сковородки? А как же я его приготовлю?

– Может, у ребят из двести пятнадцатой спросить? О, – мы заходим в комнату, а я все не могу оторвать глаз от тазика. Он так пахнуть будет, пожаренный. Люблю Свету. А то без нее у нас опять сегодня украденный из столовки хлеб на ужин. – А если его прямо в тазике? Тазик почти что кастрюля, а широкий как сковородка. Получится варено-жареный кролик.

Мама всегда уходила из дому, когда отец резал кроликов, но есть не любил, говорил – баловство одно. И либо в колхоз, либо просто по соседям за мед какой, за молоко. Когда отца посадили, мама четыре года терпела, потом кролики от какой-то заразы умерли, а новых она заводить не стала.

– Тазик же грязный. Кто после него мясо есть будет, – но Света все-таки не идет в двести пятнадцатую, гладит пальцами светло-зеленую эмаль.

– Чистый он, вчера остатками стружки сполоснул. Ну давай, идем на пищеблок, иначе Женька скоро явится.

На пищеблоке, на самом деле – просто в кухне, четыре газовых плиты, отчего вахтерша чуть ли не каждый час заходит и чуть ли не каждый час вентиль смотрит – закрыли ли газ. У первой плиты сидит Маша, облокотилась на приоткрытую духовку, на огонь не смотрит – под подбородком книжка в бумажной красной обложке, и я знаю, что это Вальтер Скотт, я такого в библиотеке брал. Давно, еще в первом семестре.

– Челку не подпали, Машенька. И «Айвенго» тоже.

Маша виновато улыбается – вроде не принято усаживаться на кухне, ведь четыре плиты на три этажа, хорошо еще, график не составляем. Но сейчас рано, поэтому только она.

– Вот, с завтрака грею…Боюсь, подгорит, а дочитать хочется…

– У тебя нет сковородки?

– Нет. Кастрюлька только, маленькая. Сейчас подогреется, хотите, дам?

– Да нет, нам бы чего побольше. Вон, его пожарить хотим. Пожарим – приходи к нам в комнату, если зайчатиной не брезгуешь.

– У меня рисовая сейчас будет. Спасибо, – Маша отворачивается, как будто не интересно. Я не думаю, но возможно, ее пугают крохотные лапки в кровавом тазике.

Ставлю тазик на огонь, доливаю воды из-под крана.

Берем со Светкой один стул над двоих и ждем над плитой. Через пять минут вода выкипает, мне приходится лить еще, я просто столько в тазик налил, что хватило бы взаправду белье постирать, но кролик все не пахнет вкусным мясом, а как-то посерел неприятно. Машка быстро уходит с подогретой рисовой кашей.

Женька, наверное, искал нас в комнате, поэтому пришел сюда. Стоит – рубашка белая, брюки в «елочку» – всю зиму протаскал и затрепал, хотя даже мне жалко было, потом и Светка твердила – надень ты лыжные штаны, кто увидит под пальто. А для него лыжные штаны что-то совсем странное.

– Это кто у вас? – подходит к плите. – Здорово. Только сгорит так. Я думал, вы белье кипятите. Сейчас, погодите, – снова в дверь, шаги в коридоре. Я бы не удивился, притащи он откуда-нибудь узбекские специи и даже сковородку, которая – вполне может статься – все это время была в тайнике за книжной полкой. Но он возвращается с половиной пачки домашнего маргарина, счищает ножом с пергамента в тазик все до кусочка. Маргарин сразу же стал расплываться от огня, а кролик запах вкуснее.

– Что бы вы без меня делали. А как же ты с деревенскими способами? У вас все на воде жарят?

Я не обижаюсь.

– Меня к коменданту звали. Там у него радость для нас, Сашка, – он пьет из чайника сырую воду, – повестки прислали.

– Повестки? Вот теперь?

– Специальный набор, июньский.

– А у нас сессия в июне, как же?

– Вернемся и сдадим. Чего ты? Хотели ведь.

Не хочется кричать, ведь – действительно экзамены на носу, а за два года мы всё перезабудем. Вернемся – и можно будет прямо в музей возвращаться и опять снег с крыши скидывать, и никуда не пригодимся больше. Но Женька говорит, что уже договорился с библиотекаршей – она за нами запишет книги, чтобы можно было все с собой взять.

– А мы с тобой будем каждый день по книге читать, а на следующий день меняться. Только каждый вечер, после отбоя, я даже по фонарику нам с тобой нашел – смотри, налобные, обе руки свободны, удобно книгу держать! Только, чур, вечера не пропускать, договорились?

Договорились.

Сладким маргарином пахнет.

***

Я стою под насыпной оградой, за плечом у баяниста – жду, когда Ленка слишком громко и словно не к месту запоет Анну Герман, которую здесь никто кроме нас и, может быть, даже ребят из национальной армии Афганистана, никто не знает – ведь голос из радиоприемника утром в субботу, среди кухни и вечнозеленых листьев на подоконнике – ни у кого не было этого.

Я за плечом у баяниста, мне боятся нечего. Вокруг четырнадцать человек – я знаю, я считала. У первого, на ком взгляд останавливается, кожа темная из-за морщин, когда темнота забирается глубоко, нестриженая борода, цветастая накидка, широкие штаны и пиджак с плечами не по размеру – всегда взгляд цепляется за это нужное для него, прошлогоднее, когда здесь впервые появился кто-то и спел под насыпью перед грузовиком о цветущих садах. У первого лицо со злыми глазами рисунка с плаката, который в нашем модуле на пологе висит – два интернационалиста разговаривают, но сквозь оборванный край проступает карикатура – душман, весь замотанный в цветастое тряпье, На плакате он со своими карикатурными глазами подслушивает, а сегодня просто слушает – потому что мы, если не поем и не рассказываем про школы, которые скоро-скоро будут, про Кабульский институт, говорим таким шепотом, что приходится наклоняться, будто всех уже оглушило СВУ, спрятанное в сухой траве. А какие тайны у нас – вон лагерь, аэродром, и вы легко туда добредете по нашим следам.

Звучат цветущие сады. Ленка очень громко, а себя я почти не слышу, потому что не хочу, чтобы слышали. Просто иногда из-за меня песня становится звонче, вот и все.

Маленький мальчик на руках у старухи – а больше ни одной женщины, ни одного платка ярким пятном в глаза – смотрит, словно ему отчего-то страшно. Мы стоим между мужчин – страшными, бородатыми, знакомыми – в каждом кишлаке, мы стараемся смотреть на их детей, чтобы не смотреть в глаза, и поем про человека-чудака, который идет по свету, про желтую Африку, хотя раскаленные облака над их заборами наверняка бывают еще желтее. У мальчика на руках старухи серые губы и лицо.

Поэтому, пока Ленка молчит, листает свой песенник, который ей еще в школе подружки изрисовали красиво цветными карандашами, наклеили вырезанные из газет лица, я подхожу к старухе и спрашиваю, не нужно ли чего, не отвезти ли в санчасть.

– Эй, женщина, что тебе? – сразу же появляется рядом: не старый еще, с быстрыми темными глазами, хотя здесь и не редкость такие. Мальчик на руках у старухи на крик не вздрагивает, но от того, что подошла так близко, чувствую слабый запах чего-то жженого, еще бы немного – и стало бы похоже на карамель. Карамель – это всегда страшно, потому что так получилось – я никогда не жгла в чайной ложке над газовой плиток песок из сахарницы, не остужала в кружке с ледяной водой – чтобы получилась невкусная, но какая-то удивительная прозрачно-коричневая конфета. Карамель – это страшно, потому что папа, когда будет уже не пятая рюмка перцовки, а седьмая или восьмая, всегда рассказывает одну и ту же историю.

Когда он был маленький, четырехлетним, хотя и не представится такое никогда, в архангельском порту, недалеко от деревянного двухэтажного дома, в котором он жил с родителями, стояли баржи с грузом – и всякий раз в его рассказе этот груз был английским сахаром – там мешки и мешки лежали в трюмах, а осенью в один из кораблей попала немецкая бомба. Здесь папа всегда останавливается – перцовка, или просто прозрачный разбавленный спирт в его рюмке горький, а он представляет себе сладкую воду вокруг обломков баржи.

В городе пахло карамелью. По всем улицам и подвалам пахло карамелью, а дети ходили по набережной и спускались к воде, и взятыми из дома ведрами черпали эту сладкую английскую воду, и потом несколько дней весь город пил чай на этой воде, а настоящий сахар тогда берегли.

– Шурави, что нужно тебе? – старуха теперь: ей ведь можно говорить.

– Я говорю, ребенку вашему врач нужен, плохо ему совсем. Смотрите, губы какие белые. Отравляйте его с нами, в медсанчасть отвезем. Мать его где?

– Матери его нет здесь; а губы белые – вчера с юга ветер злой был, вот и побелели. А твои нам лекарства давали, и белые таблетки, и черные – всякие. Губы белые – хорошо; значит, крови в нем мало – как ранят, вся не вытечет. Ас-пи-рином лечить будем. – Старуха накрывает мальчика краем своего платка, будто спрятать хочет – это потому, что я подошла, я знаю. Все четырнадцать, кого сосчитала – ведь всех не видно, дети не видны за насыпью, молодые парни на склонах пасут овец с глазами больного мальчика, а ведь никто не знает на самом деле, где они – и может, мы совсем зря пришли, загородили вид на левый склон серо-песочным брезентом грузовика, попросили принести для баяниста табуретку, но никто не принес. Тогда он – Юрка Федоров, Юрочка, всегда улыбающийся, всегда вместо привет спрашивающий сигарету или даже махорки щепотку – газет тут нет, но он из библиотечной книжки вырвет листочек, на котором ничего важного, а только – Москва, Детская литература, а мне потом придется столярным клеем приклеить обычный листок желтоватой бумаги и написать чернильной самопиской «Остров сокровищ». И даже лейтенанту Трошину не пожалуюсь, потому что Юрка сидит на грязном камне в кишлаке, до которого мы ехали три с половиной часа – сидит спиной к горам, до которых мы, может быть, и доедем когда-нибудь, но там к этому времени не будет никого – ни мальчиков-пастухов, ни мамы ребенка с серыми губами. Юрка сидит спиной к горам, он всякий раз так садится, говорит – на закате солнце выглядывает из-за гор и слепит глаза как отполированная песком большая латунная кастрюля, оно помешает ему играть. Но я думаю, что наверняка записано в каком-нибудь положении о технике безопасности, о котором я не знаю.

– Температура у него, – говорю, уже и сама знаю – укроют, спрячут, а если и парни подойдут – самопалы достанут. Мальчик не двигается под черным платком, кажется, что даже не дышит. Губы у него серые, а сам дрожит – мелко, и руки у старухи трясутся, но я вижу все равно. Это может быть тиф, дизентерия, столбняк, или что-то совсем простое, детское, от чего прививки у нас в Череповце уже лет двадцать делают. Ничего не лечится аспирином, который мы раздаем им каждый раз – держи, бабушка, если вдруг чего, если голова заболит, или один из твоих сыновей наступит на ржавый гвоздь, или кто-то из наших выстрелит по тому подозрительному лохматому пареньку, что все крутится и крутится вблизи КПП – прими аспирин и все станет хорошо. Так они теперь думают, потому что это мы им сказали.

Губы серые, дрожит, а не потому ли старуха хочет так быстро унести – хотя концерт не кончился, Юрка все еще на камне спиной к горам, а Лена каждые две минуты поправляет нелепую красивую жемчужную брошку на вытянутой футболке – а бабка уносит потому, что что-то серьезное, чему не поможет ни желтое латунное солнце, ни бледная тонкая тень от ракитника – и мальчик не только дрожит, у него судороги, и тонкие слабые руки.

Дизентерия под Баграмом, дизентерия под Кабулом, под Гератом, под Джелалабадом – лица с восковым налетом, вырытые за кишлаком ямы. Я была не везде, да что там – меня нигде и не будет больше, кроме десятка поселков вокруг, а про Джелалабад знаю только, что соваться нельзя, иначе получишь пулю. Если хочешь пулю в зад – поезжай в Джелалабад. Мальчики шутят. А мы туда не поедем, не отправят. Это далеко. Я не знаю никакого города, но дизентерия всегда там, куда мы еще не успели добраться, и там, куда добрались, но привезли с собой только аспирин, баян и Анну Герман – ее тень в высоком голосе Ленки, которая окончила музыкальную школу по классу фортепиано и почему-то считается – что теперь самая – на нее будет смотреть бородатые лица в цветастом тряпье, старухи и больные дети.

Глаза лейтенанта Трошина – ну ты с ума сошла, Семёнова, да ты знаешь хоть, кого в санчасть притащила? Хочешь, чтобы ребята эту чертову хворь подхватили? Кто мне личный состав другой даст – ты родишь, что ли? Дура. Лучше книжки иди читай.

А глаза у Трошина косые – в них не хочется отражаться.

– Таблетки ему дайте, те, белые, – шепчу вслед старухе, чтобы никто-никто – и наши мальчики, что всегда стоят рядом с грузовиком и концерт не слушают, чтобы мы могли повернуться спиной к горам – не поняли, что случилось что-то страшное. Я вообще не врач, я никто, библиотекарша, у меня книг-то всего – Пушкин издания шестьдесят второго года и Стивенсон – стершаяся краска бумажных переплетов, оторванный уголки страниц – и каждый раз новый уголок, чуть только кто-нибудь возьмет почитать. И «Ленинский сборник» четвертого издания с черным профилем на обложке – новый, словно лакированный, такой красивый, что хочется завернуть в белую бумагу и хранить под подушкой, хотя и не положено это. Я потом открою. Я даже не знаю, какие там статьи.

– Нет, ничего, просто жарко очень, – Ленка смотрит на меня, солнечный зайчик от полированной застежки ее жемчужной брошки садиться на мою руку. Мне хочется отогнать его.

***

После двенадцати часов на броне – вместо лица глиняная маска с разбегающимися от губ трещинами, хочется найти какую-нибудь колонку, колодец, заржавевший кран на дырявой раковине, постирать хэбэ и съесть целую банку кильки в томате. Еще бревно, которое парни так привязывали к бэтээру, потому что в пустыне топлива не найдешь, а черт его знает, вернемся ли засветло к лагерю – слетело, потому что никто узлы не проверял, и пришлось останавливать колонну, и пинками гнать каких-то салаг вниз смотреть, как веревка, и не пригодиться ли тонкий туристический трос, смотанный на лямку моего иранского производства нагрудника, а потом двигать казаны, которые из-за чертова бревна свесились до самой земли…

Духи не стреляли, думаю, потому, что смешно им было на нас смотреть – руки дрожали. Мы похожи на цыганский табор – Асадулла так и вовсе вылитый цыган, стрижка только короткая. Все его дразнят, что в Аллаха верит, а я думаю – ни в кого он не верит, как и мы, потому что тогда он не стал бы стрелять в того парня, который вдруг из-за дерева вышел, ну кто его выходить просил, ведь мы же ничего, ну совершенно ничего про тот кишлак не знали, есть там кто, или нет, а то и вообще духи с самопалами засели.

Сейчас пару дней никуда перебрасывать не станут, даже можно будет почитать – у меня целый список, у меня Карамзин, у меня «Новое в исторической науке», а остальное лежит под койкой, и еще не смотрел – брат прямо из вологодской исторической библиотеки на вокзал с троллейбуса – а ведь оставалось пять минут до отправления, я все смотрел на ужасно маленькие деревья перед горизонтом и старался разглядеть его шапку. Коля сунул мне в руку сумку с книгами, а еще записку от мамы, которую сам под ее диктовку написал – и лосьон «Огуречный», не знаю зачем. У меня-то был заранее приготовлен зеленый едкий «Шипр», и вообще непонятно, как он помнит о такой ерунде, но спасибо, боюсь только, что прольется в рюкзаке, и что я тогда делать стану. Но ничего не пролилось, не сломалось, даже тетрадь не помялась, куда я решил записывать все, что услышу или прочитаю. Но не записал ни слова, потому что никто не даст увезти тетрадку с собой. Лучше уж письма писать – я их не увижу больше, словно ничего и не было.

У пятого модуля стоит та с белыми кудряшками – уже в каком-то нелепом зеленом платье с лаковым пояском. Хотя они здесь все по вечерам так одеваются, будто на танцы. Будто все еще можно пойти на танцы.

– Привет, Саш. Ну что там, в порядке? – она улыбается, пальцы – за поясок, будто руки мешают ей, будто страшно думать, что кроме нее у нее есть какие-то руки, и они бессмысленны, когда не держат ложку или не гладят щенка.

– Нормально, только достало всех верхом на броне ползти – хотя привыкнуть можно. Вот засветло вернулись, и то неплохо. На пищеблоке сегодня концентрат шиповника в чай добавили, здорово получилось. Была уже?

Эта Валечка отчего-то смеется. Она вообще-то не очень хорошо смеется, неестественно, я бы ни за что не поверил, что ей на самом деле весело. Мне хочется сказать ей, что Женька погиб и совершенно нечего тут смеяться, что она глупая библиотекарш, у которой даже книг нет, и что приехала она сюда, чтобы с офицером познакомиться, и лаковый поясок поэтому. И что когда Женю привезли в часть в черном мешке, она крепила комсомольский значок на зеленые рюши своего платья из дорогой прибалтийской шерсти.

Он так окает, будто и не из Вологды самой даже, а из поселка какого-нибудь километров за пятьдесят, будто привык когда-то и себя не слышит, а разучиться уже не выйдет. А смеюсь не над тем, потому что слышала всякое, особенно если папа друзей из заводской бригады в гости приводит. Эти мужики с работы всегда засиживаются на кухне за полночь, потому что жены у всех в ночную смену, или просто с ночи и ничего не заметят этими глазами в потеках осыпающихся перламутровых теней. Тени синие и зеленые всегда – других и вообще нет, и не понравились бы этим женщинам никогда. Женщины с ночи отсыпаются день, потом идут выбирать стол в комиссионку, чтобы не поцарапанный был, и с ящиком большим под ложки. А мужья их всегда у нас на кухне, папа ставит им «Жигулевское», потом они ругаются, а мы закрываемся с мамой в моей комнате и читаем под настольной лампой одну книжку на двоих.

– Нет, не люблю с концентратом… Чай только портить.

– Это они чтобы цинги не было.

– Да тут что цинга, что другое – все равно не узнаешь, отчего спасаться нужно.

– Тебе-то отчего спасаться – от Трошина, что ли? Так ведь не спасешься. – Неожиданно зло, будто виновата я в чем-то. А в чем, что ты происходит, мальчик из Вологды, что ты про лейтенанта – не шепотом, а Ленка наверное услышит и посмеется, потому что она-то уже не спаслась – в первый же вечер шепотом за чаем, в который она из фляжки без конца наливала портвейн, о том что замуж взять обещал, что уже двадцать девять и непонятно, что дальше, и что черт бы побрал концерты дурацкие и «приходит время, с юга птицы прилетают». И что вежливый такой, и опять же офицер – ждать ничего не надо, квартира своя. За магнитофоном в дукан съездить обещал и за чулками нейлоновыми. А что ты, Валька, все замарашкой в какой-то рубашечке папиной клетчатой ходишь – оделась бы как следует – глядишь, и сама бы какого-нибудь прапорщика себе отхватила. И вот я достаю зеленое шерстяное платье с ремешком – мама его из Прибалтики на мой диплом в пединституте привезла, а все равно кажется, что взяла у какой-то чужой красивой женщины на время, и нужно будет возвращать.

– Из области-то ты один, или еще кого встретил? – чтобы не молчать. Знаю, им – не все равно, откуда, потому и Асадулла один и колотили его не раз, а вологодские друг за друга держаться, хотя в рейды все равно вразбивку отправляют.

– Тут из Красноярска в основном да из Москвы. Из Туркмении еще, понятно. Со мною один вологодский был парень, однокурсник – три недели назад с рейда в мешке привезли.

У Анечки глаза были темные и желтые пятна на кончиках пальцев, хотя раньше не было и водкой не пахло – так, коньячок втихую иногда, но чтобы так – сидела, в модуль не заходила, дверь кулаком била. Потом сказали, что песка наметет и задохнемся ночью, и чтобы не валяла дурака, а шла бы со всеми хлеб с маргарином есть, маргарин свежий, в хрустящей бумажке, сливочным маслом пахнет. Тогда Анечка встала и вошла к нам, и все девчонки утешать стали, что насчет кетамина она не виновата, а парня все равно что мертвого привезли – что уж делать было, если видела, если глаза не смогла закрыть. От Анечки с того дня часто пахнет водкой, но делаем вид, что ничего такого и неважно совсем. И если его привезли в мешке, и Анечка-то была не нужна совсем.

– Книжку-то дашь какую-нибудь? А то мои все институтские по предмету – не могу сейчас их, не запоминается, а потом Василий Иванович спросит, он же список давал…а я ничего.

– Ты в вологодском пединституте? После первого курса здесь?

–Ага, на историческом. Думал, здесь все и прочитаю – а видишь вот.

Ты же здесь. Ты же в пяти километрах от Баграма. Никто и не спросит, почему ты не читаешь.

***

– Держи, – Женька достает из вещмешка кроссовки. – Трошин расщедрился, вот и забежали с ребятами в дукан. Пятнадцать долларов – ну как, нравятся?

А я никогда не видел таких. Вовка однажды пришил толстой иглой кожаные аппликации на валенки, и целый декабрь так ходил в школу, потом надоело, и валенки стали валяться по углам, пока я не нашел и не надел в первый раз. И вот только тогда, когда в протопленном классе, где кроме меня сидело еще пять девчонок, а больше никого и не было никогда с самого первого года, когда с валенок стала растекаться лужа мягкого растаявшего снега, я подумал, что теперь самый клёвый, и никто во всей школе больше не смел делать себе такие валенки, без того, чтобы не вспомнить меня и Вовку, который закончил ту же сельскую школу на четыре года раньше. Коля закончил еще раньше, а сестры…они-то старалась всюду модными ходить. Это было – потому что не знаю, точно ли надену кроссовки, чтобы какой-нибудь весной пойти в институт, или они так и проваляются здесь, под койкой, год, или два года, или двадцать лет.

Кроссовки белые, две синие полоски – настоящий «Адидас», и вправду – не видел еще ни у кого. Только у одной девчонки из соседней комнаты, но про нее все знали, что отец за каким-то чертом потерял в Канаде и привез ей кучу шмоток. И белые кроссовки. Но у нее вроде совсем девчоночьи были.

– Нравятся. Вернемся – я деньги отдам…

– Брось, – Женька не смотрит на меня, аккуратно ставит кроссовки под койку, – что мне эти доллары потом, когда вернемся. Денег будет – завались, всего-то через полтора года. Сейчас главное – с Трошиным не собачиться и на самопалы духов не лезть.

– А ты-то откуда знаешь, – мне как-то сразу становится грустно, и сразу же решаю непременно отдать ему деньги, как только вернемся в Вологду, вот сразу и отдам – как только вернемся, потому вполне может статься, что так Женька только сейчас говорит, а потом – кто знает.

– Вы в сам Баграм ездили? И как это Трошин вдруг собрался? Говорил же – мы не за шмотками сюда, а чулки своим бабам и в Союзе купите, а сам…

– Он своей магнитофон обещал, а один же не поедет…Нас для солидности прихватил. Ну и мы – не стоять же рядом с грузовиком, в самом деле…Вокруг духи, страшные как лешие, бородатые…Чуть ли не под нос всякий импорт суют, знай отмахивайся. Захожу в дукан – там целый склад всего в пакетах лежит – одежда, термосы разноцветные, часы – они на ладонь к себе браслеты выкладывают и спрашивают – шурави, какой часы хочешь? Какой часы, как тебе, а? Ты в Союзе такого не увидишь. Ну, на магнитофон мы с тобой точно еще не заработали. – Женька улыбается. – Вот я и жить бы остался.

– А родители как же, а институт? Света, она ведь…

Он уже не улыбается, даже горбится весь как-то, проводит рукой по полоскам на тельняшке:

– Да ну тебя, я же не всерьез. Что мне с этими бородатыми тут делать – не овец же пасти.

– Они не пасут, Жень, они просто берут их в горы, чтобы мы не спрашивали и не стреляли, а на самом деле черт их знает, что на деле выходит.

– Я знаю. Ты думаешь, я не знаю?

А утром снова «Урал», резь в глазах и петляющая дорожка к горному кишлаку, из-под колес летит щебень – едем, а сзади девочки из агитбригады, Валя с белыми кудряшками; если мы не стреляем, они разговаривают, аспирин и спички раздают. Едем, едем; долго еще.

***

Ленка прижимает к себе аккуратно свернутые джинсы, а грузовик едем мимо свисающих с ветвей оранжево-красных абрикосов. Трошин, свесившись через бортик, срывает абрикос, пачкает грязные пальцы соком из-под треснувшей кожуры и дает Ленке. Мне тоже хочется абрикос, но сорвать некому, а самой слишком страшно упасть. Ленка ест абрикос и все смотрит на меня сквозь слишком густые, растекшиеся по жаре ресницы – вот смотри, какой он. Смотрю. А у него по всему лицу и шеи раздражение от бритья, и хотя у многих такое видела, вон даже у Сашки с веснушками, а все равно хочется отвернуться.

***

– Да точно тебе говорю – из медицинской палатки всех с чирьями да с печёнкой выгнали, потому как заразная штука очень. Вот возьмёт она, к примеру, твою ложку…

– Ложку каждый свою с собой таскает, из поддона в столовке никто не берет – вон Вадик говорил, как у них в учебке в Ташкенте двое от поноса умерло. И ты, если не дурак, ложку чужую брать не будешь.

– И велели все у них там прокипятить и хлоркой присыпать, даже хлорку в банку ихнюю велел отсыпать и беленькой библиотекарше отнести. Ну, я отнес, а она сказала, что не знает, что ей с этим порошочком делать. А я такой, что вроде бы полы присыпать и все.

– Так делают, будто уже умер кто…

– Да навроде и умерла уже, давно уж лежит. По людям пойти может, Анька мне вчера шепнула, чтобы воду подольше кипятили. Хотя эта-то с Трошиным небось не чаи целый день гоняла…

– А тебе-то что?

Глаза его круглые, остановившиеся. Ему – как что. Ему до всего дело. Но это он стоял и курил над черным пластиковым мешком, поэтому вроде бы можно уже не злиться, отпустить. Юрка все знает, а если нет, то непременно кто-то шепотом, по секрету, или одним глазком в окошко, про воду или часы, которые Трошин в дукане отхватил, или даже через приоткрытую дверь – как Лена лежит с восковым налетом на губах, как Валя сыплет хлорку на пол, на черную линзу телевизора, на стол, чтобы все кружки и тарелки с засохшим баночным пюре стали словно в снежинках, и подумать только, что где-то идет настоящий снег, о который можно обжечься, снег без запаха хлорки, снег, которого наметет полный капюшон за каких-нибудь полчаса от общаги до института.

***

Она думает, что это мальчик с белыми губами из кишлака, где она впервые не сфальшивила о том, как идет по свету человек-чудак, и как с юга прилетают птицы. Она думает, что он выдохнул или посмотрел, а может и я к тем зря подошла, потому что это – «несанкционированное знакомство, которое затевать не следует» – так написано в «Памятке воину-интернационалисту», которую я несколько вечером в ленинской комнате читала наизусть.

Мальчик с белыми губами.

Все потому, что в санчасти не было кетамина, зато есть тетрациклин, поэтому Лена будет злиться, что на ее лучшую юбку попала хлорка и выжгла белое пятно.

Она вернулась в наш жилой модуль обычная: только волосы кто-то ей там под машинку состриг. От этого синева на губах и желтые тени под глазами стали заметными, наметились, вытянулись и расплылись по лицу.

Ленка садится, не глядя, на голую панцирную сетку, потому что все матрасы я стирала желтым хозяйственным, а теперь сушить негде, нигде не разрешается, ведь что же иначе получится – не часть, а прачечная. Поэтому всё, все вещи, и матрасы тоже, я сложила в углу, даже не расправила, отчего вата собралась комками. Не знаю, будет ли кто-нибудь на них спать.

– Ты теперь всё, да? Домой?

Лена: вроде всегда говорит, что теперь надолго, потому что – чтобы заработать, нужно пробыть до конца своего года, но теперь-то и тени под глазами, и волосы – кто захочет с такими волосами, если вдуматься.

– Трошин и не пришел ни разу. И не придет больше.

– Так ведь карантин, Лен, кто его пустит. И не дурак – заразу разносить, вот сегодня приедут с рейда – придет.

Ленка улыбается как-то непривычно, не как раньше – краешком рта копируя улыбку какую-нибудь девчонку из телевизора – а будто через силу.

– Он же командир части, попробуй только не пусти. И не было при нас никого – Анька покрутилась первое время, а потом только так – таблетки раздать.

– Да они же на три дня в рейде, потом вернулись – грязные все, духи на перевале потрепали, прострелили бак с водой на бэтээре – и обратно пришлось добираться с тем, что во флягах, а туда почти никто лимонной кислоты не добавил – прокисла по жаре. Я знаю, мне Сашка рассказал.

– Кто такой?

– Земляк. Из соседнего города.

– А ты сама-то откуда?

Смешно. Никогда не спрашивала, разве что есть ли «Детский мир», и есть ли там то самое пальто в лиловую «елочку» – а теперь, откуда смотрите-ка.

Я сказала. Ну не смейся, что же ты.

– Смешное. Смешное слово. Даже страшное немного, череп – это же смерть, то, что от человека остается. Как вы там живете.

Ленка долго смеется, хотя и не смешно совсем, просто телевизор выключен и тихо, и Трошин вернулся, но не придет.

Вдруг Ленка не смеется:

– А я думала – замуж возьмет. Вот вернемся и возьмет. Обещал даже. Как думаешь?

Я не знаю.

***

Мама, то есть я все равно понимаю, что ты испугаешься только, когда получишь письмо и что уж можно как-то потерпеть годик, чтобы не писать, но сегодня небо очень похоже на фугасный дым, и от него хочется говорить, а говорить не с кем – Лена вначале плакала, отвернувшись к стенке, а потом заснула. А Аня пьет водку с кем-то, и вообще уже давно перестала заходить в наш модуль.

Я знаю, что фугасный – потому что черный, потому что я отличаю его от другого дыма – если духи жгут траву, жгут по кругу, то ли просто так, то ли чтобы нас путать, водить в пустыне, которую я еще и не видела толком, а только песок. Но песок у меня теперь в глазах, и я очень боюсь, что не сумею их перед отъездом как следует промыть и унесу пустыню в нашу пятиэтажку.

Я в любом городе, который ты найдешь на карте Чехословакии. И если ты только покажешь папе название, обведешь карандашом – сразу напишу тебе, что детишки добрые, улыбаются в коридорах, конфеты приносят. Белые челки, светлые глаза. Как у меня. Я в зеленоватом пустом кинескопе «Рекорда» отражаюсь совсем такой, как была в нашей череповецкой квартире, окнами выходящей на маленький проспект с трамвайными рельсами. Ты же помнишь, как звенят трамваи по утрам? Они выходят из депо в пять утра и идут к проходной сталепрокатного – и папа там раз в три дня, когда в утреннюю смену – а я всегда просыпалась от звона, каждое утро, всегда-всегда. А здесь нет трамваев, мне не от чего просыпаться, но я все равно просыпаюсь, потому что ничего не слышу.

***

…По утрам к части подходят собаки. Чаще молчат, а иногда начинают выть как по покойнику – вначале смеялись, повторяли шутку, потом надоело, потому что оказывается всерьез. У нас Барон всегда смирно сидел, а грозы боялся – тогда отец подходил к будке и отвязывал веревку от ошейника – в дом, конечно, не вел, оставлял в терраске – но и сам сидел на скамеечке, курил, щурился. И Барон с ним успокаивался, умолкал. Иногда отец даже гладил его легонько по холке, хотя на вид словно бы не любил и считал собаку даже не за глупую скотину, а за самого бесполезного и бестолкового младшего сына – вроде такого из сказки, который Конька-горбунка ни за что не поймает.

Так мне иногда хочется подойти к этим собакам, отвязать веревку и завести в терраску, и чтобы курить рядом, и чтобы Трошина в доме не было, а Юрка пусть – пусть сидит себе на лесенке, лук перебирает; и чтобы Валя тоже сидела в грозу под крышей, и чтобы вообще все смогли пересидеть эту грозу в моем доме – а интересно, знает ли она вообще, что я из деревни в восемь дворов, что от Вологды мне еще полтора часа электричкой. Мой дом деревянный, а рамы в голубой краске. Еще только месяц назад мне снились эти синие окна, а теперь ничего – я ничего не вижу, но очень хочется не слышать, потому что пластиковый пакет шуршит в темноте, не переставая, и мне страшно от того, что этот звук никогда не исчезнет.

Позавчера пришло письма от мамы. Не знаю, что ответить.

***

–Товарищ лейтенант, можно рапорт подать? Я бы уехала.

– Совсем сбрендила, Семёнова.

– А разве нельзя?

– Тебе эти олухи из военкомата что сказали – на год? А ты сколько уже?

– На год. Не могу. Товарищ лейтенант.

– Ты тут херню не неси. Думаешь – «товарищ лейтенант» скажешь, так я тебя сразу по головке поглажу и скажу – ступай, старшая агитгруппы взвода Валентина Семенова, на все четыре стороны? Разбежалась. Вас, гражданскую сволочь, никто насильно не тащил, сами за чеками прилетели, а теперь жалуетесь.

– Я не жалуюсь, просто не могу.

– Свободна, Семёнова. Никто тебя сейчас в Союз не повезет. Все вы – чуть что не так, так сразу к мамочке. У меня половина взвода таких мамочников. Только душмана увидали – всё. Не хочу, не могу больше, посадите меня на самолетик. А туда же хорохорились – Кармалю помогать будем, ДРА к свету вытащим, в идейности – сила войны. Засранцы трусливые. А девки – чекистки и проститутки. Не знаю, что хуже.

Я понимаю: это Ленка, а я вообще ни при чём, просто не нужно было идти к нему вечером, когда в колонке снова закончилась вода, и они все пахнут потом и пустыней. Трошин небритый, а Ленка два часа той ночи плакала, а я не знала, что еще могу ей сказать.

А мне полгода осталось.

***

Мне остался год и семь месяцев. Я выдержу. Выдержу.

***

– …А вот еще такой случай был – ждали мы как-то раз, когда хлеб привезут. В восемьдесят первом-то не такая расслабуха как теперь – сидишь себе и в ус не дуешь. Сейчас-то и колодцы свои глубокие вырыли, а так были какие-то ямы, или из речки приходилось брать – кипятили в огромном чугуне, таблетку обеззараживающую кинешь – и хорошо. А санинструктор ругается – мол, таблеток на бак двадцатилитровый чуть ли не в десять раз больше надо, концентрация, дескать, не та. А нам хоть бы хны – прокипятишь минут десять, что там останется от заразы. Правда, горькая она была, словно бы даже соленая – не знаю, не то от таблеток, а может статься, что и сама по себе.

– Михаил Степанович, так вы про хлеб начинали.

– Да, хлеб. Так вот ждали мы, три дня уж прошло – а хлеб все не подвозят. Обвал на дороге случился, что ли…Ну почесали мы репу – думаем, жрать-то охота. А в ауле у пуштунов как раз недавним временем мешок муки на нужды ОКСВ реквизировали. Соорудили мы из муки ихней и воды соленой лепешки, а печь-то, зараза, не на чем – жир из сухпайков еще раньше перевели. А один умник сказал, что вроде как и на моторном масле можно, ничего не сделается. Испекли мы, чуточку только намазали, чтобы не подгорело. А пахли наши лепешечки так, что впору бы свиньям каким бросить, а ведь не отказался никто. Вот так-то.

Трошин достал коньяк и теперь говорит, прошедшие его четыре года вспоминает. С ним: политрук Береза, младший лейтенант с винным пятном в половину лица, Аня. И я.

–…А еще как-то раз пацану одному его – Людка, что ли, какая – взяла и написала после двухсот с гаком дней, что – так, мол, и так, извини, погуляли по глупости и будет, а тут один инженер жениться предлагает, да солидный, не то, что ты – егоза сопливая, с институтской скамьи. Пацан чуть не плачет, ходит как в воду опущенный, а ему завтра выезжать по кишлакам духов мочить. Так мы взяли с ребятами, вырвали листочек тетрадный и написали этой сучке рыжей письмо от всех – и вежливо так: что, дескать, дура она совсем, и на кой черт написала – просил ее кто, что ли. Ты пиши знай – все хорошо, жду не дождусь тебя, а погода который день солнечная стоит. Тебе, дуре, все равно – ты совестливая, обманывать парня, который вроде как на войне, западло. А он после твоего письмеца поганого в петлю полезет.

***

От командирской палатки – крики. Слышно так, словно мы в пустыне –на километры никого. А мы и вправду в пустыне, только если ходить только между палаток, можно подумать, что все по-прежнему, и дома до самого горизонта.

Все гражданские стоят, с ноги на ногу переминаются. Это девчонки и мрачный Асадулла, у которого что-то со щитовидкой – отправляют, кажется, в ташкентский госпиталь, потому что здесь ничего не сделаешь. А щитовидке – отчего бы быть ей в порядке – фрукты нам здешние есть запретили после вспышки дизентерии. Хотя и не думаю, что духи их отравили, не так-то просто это. И отчего бы поэтому щитовидке не болеть.

Все гражданские – те, у которых истекли контракты – ждут. Скоро кто-нибудь подкинет до аэродрома, и тогда они уедут, а мы останемся. Ленка стоит довольная, и чемодан в руке больше гораздо того, с которым приехала. Аня стоит в стороне, она никуда не едет. Аня курит, и пепел падает на землю часто-часто и поэтому очень похоже на то, как падал несколько месяцев назад. Девочки стоят полукругом, будто в ногах у них полиэтиленовый черный мешок.

Никакого мешка нет, но все же ни одна из них не улыбнется.

Через десять минут грузовик рядок, Асадулла поднимает все вещи, стараясь держать голову прямо, потому что шея некрасиво распухла и, наверное, чертовски болит. А ведь он давно говорил, что – да, вот слабость такая нахлынула, ни руки, ни ноги поднять не могу, да. И шея – вон какая. Куда идти, что делать – не понимаю. Может, йодом помазать, а? Мы не дружили. Я сказал, чтобы к Ане шел. А он отмахнулся – мол, кто же с такой ерундой в санчасть ходит, курам только на смех. Я и сам так думал.

Когда грузовик начинает медленно, как по инструкции положено, ехать в сторону аэродрома, они начинают громко петь какую-то песню, но я не могу разобрать слов, потому что все равно машина сразу же оказывается слишком далеко. Поют девочки, поэтому я почти уверен, что это Анна Герман.

Другая Аня, наша маленькая Аня из санчасти, бросает окурок на землю.

Вале до Череповца далеко. Грузовик, самолет, поезд, трамвай. Красный.

***

Вначале мне кажется, что в городе все спят.

На вокзале я сажусь на трамвай, на красную «восьмерку». Он звенит и везет меня на мою улицу, маленькую улицу, параллельную проспекту. Вообще-то восьмерка идет до четвертой домны – я знаю, потому что папа каждый день ездит на ней на завод, и она под кленами нашей улицы ровно в пять утра. Всегда. Всегда в кабине белокурая женщина в синей форме. Но четвертая домна уже была, и рынок был, и вокзал, а следующая остановка – училище, а потом…

За белый поручень держится, будто на ногах стоять тяжело – дядя Лёша, я видела его много раз на нашей кухне, он тоже работает с папой на заводе.

– Здравствуйте, дядь Леша. Отсыпной у вас?

Это странно, потому что я считала – сегодня и у папы, у него, потому что одна бригада, должна быть утренняя смена, и давно бы они должны были проехать на этом трамвае, и никак бы со мною не встретиться.

– Ага, отсыпной. Хрена теперь лысого отсыпной. – Бормочет, руки все в ранках от горячей металлической стружки, а пахнет чесноком и портвейном. А я его только теперь заметила, чуть ли не через две остановки, на запах от одежды – давно уже. И не поняла, почему отодвинулась к двери молодая женщина.

– Дядя Леша, меня же давно не было в городе…случилось у вас чего?

И почему не пошел к папе. Или можно только сидеть на кухне после получки, а на самом деле – всегда одному ездить в трамвае, и терпеть, когда от тебя отсаживаются.

– Да, батя твой говорил, что ты не то в Чехословакии, не то еще где…Лучше бы там и оставалась. Там, говорят, порядок теперь будет.

– Почему вы не работе?

– Нету работы. Три месяца уже нет.

– Уволили? Но профсоюз…

– Не поможет профсоюз. Всех вышвырнули на улицу, целыми бригадами отправили к черту. Мы с отцом твоим покумекали, думаем – ежели посчитать, так несколько тысяч рабочих на улице остались. Встала четвертая домна. Аминь ей, как попы говорят…

– А папа? Папу – тоже?

– А как же. Иначе никак нельзя. Вот мы и сегодня домну помянуть собирались, у меня «Рябина на коньяке» припасена. Ты как, с нами? Возвращение-то обмыть полагается. Хотя и в город этот дерьмовый. Все по улицам шатаются, как пыльным мешком пришибленные.

На улицах почти никого, но раньше бы я и внимания не обратила – все равно все должны уже быть на заводе. А теперь все куда-то подевались, и никого в городе нет, ни одного человека. И тихо так.

– Валила бы ты лучше обратно, откуда приехала. Сейчас пересидеть нужно, переждать, а не пузом переть, вещичками среди подружек форсить. Подумай как следует, Валька.

«Восьмерка» останавливается около моего дома, поэтому сейчас я пойду с дядей Лешей к папе, и впервые не уйду в свою комнату, чтобы не видеть их – на столе маринованные позапрошлой осенью грибы в чайном блюдце, окурки желтых фильтров, крошки черного хлеба.

– И вообще черт знает что в городе творится.. – дядя Леша вдруг отпускает поручень, но не падает, потому что трамвай стоит на перекрестке. – Выйдешь спозаранку куда, хоть вон до завода просто так доехать, чтобы не так хреново было – одна картинка. Мужики пьют, бабы рыдают. Будто война.

– Папа сильно пьет?

– Сильно. Людка, мамаша твоя, значит, вначале, как первые недели прошли, все пилила его – мол, ладно, давай другую работу ищу, живут же люди на сталепрокатном, а просто так. А как месяц прошел, сама замолчала. Я-то с утра сразу к твоему папане иду, вижу, как она на работу в свой детский сад собирается. Замотается в пальто, и молчком в дверь. Бутерброды с маслом стала из садика своего таскать – говорит, нянечка жалеет, делится, а то она гордая – без нянечки сама бы не взяла. А правильно, жрать-то нечего у вас в доме стало.

Мне вдруг так хочется бутерброд с маслом, с настоящим сливочным, которое не пахнет керосином и пылью, что даже становится все равно, что дядя Леша сейчас пойдет вместе со мной к нам домой, сядет с папой и начнет рассказывать. Как бригадир его похвалил, а раз горячая стружка отскочила чуть не в глаз; а в холодильнике будут вчерашние детские бутерброды на белом хлебе.

А у нас целый год был только черный.

***

Мама не плачет. Я думал, она и не увидит меня через забор, ведь не просто шел, а – тихо-тихо, боясь разбудить дом. Они покрасили рамы – еще даже запах смешивается со всей огородной травой, а мама в праздничном цветастом платье обнимает меня за плечи и не плачет.

– Дома кто? – не вижу, честное слово, хотел бы не видеть, потому что она и раньше носила платок, но никогда так – чтобы на самом деле закрыть волосы, закрыть седые виски, закрыть постаревшие глаза.

– Коля приедет вечером, ему с работы не отпроситься так запросто, ты же знаешь; а Ниночка здесь, в огород пошла, – она как-то необычно суетливо бросается накрывать на стол, достает сахар и любимые отцовские карамельки – сливочные, желтые фантики, ими пахнет кухонный шкаф, потому что отец покупал сразу несколько килограммов, и вот они лежали, пока не становились жесткими, но все равно вкусными – иногда они пахли желтыми «лимончиками», если вдруг оказывались рядом, или содой, которой мама чистила самовар. И отец вместо сахара клал их на блюдечко рядом с чашкой, и они выглядели плоскими и белыми по сравнению с его загорелыми руками. Этот его загар был – как маска и перчатки до запястий – целый день на солнце, потому что еще в молодости пас колхозных коров. Иногда мне казалось, что мать отстирывает его спецовку именно от белого сладкого запаха этих карамелек.

И вот теперь мама бросается к самовару, словно не зная, как поставить лучше, или начинать месить тесто на пироги, пока я не ловлю ее за локоть и тихо:

– Мама, хватит, пожалуйста, просто посиди со мной. Я не хочу чаю.

– Как не хочешь – ты же с дороги. Сашенька, надо выпить… – но садится, ставит передо мной блюдце с карамельками.

– Мама, ты…– мама, ты ведь тоже помнишь, да? Ты не просто помнишь – ты даже знаешь и видела, а теперь вот – сладкий сливочный запах по кухне.

– Да-да, – она снова зачем-то встает, ставит конфеты обратно в полку, – они просто почему-то всегда остаются, – я уже ко всем соседям ходила, раздавала, Ниночке Колиной в Вологду отвезла, а они все не кончаются…

– Эти можешь выбросить.

– Как – выбросить. Это же отцовские.

Я – мне холодно: – Ты это специально, да? Уже полгода, и ты…Почему ты не на работе?

– Так телеграмма же пришла.

Я в Вологде на телефонную станцию зашел и отправил. Чтобы телеграмма опередила мою электричку, которая полтора часа с остановками в каждом поселке. Ее привезла на велосипеде толстая почтальонша. А теперь самовар горячий, потому что телеграмма опередила – а может, и брат поэтому приехал. Теперь все приедут – Коля с женой, Вовка и сестры.

– Прости, я просто устал. Я тебе не привез ничего, прости…

– Что ж ты дичь-то всякую несешь – не привез. Себя привез, с руками-ногами… – в уголках глаз загорелись капли.

– Я просто – ну, может, ты слышала или соседи говорят, что народ из Афганистана чуть ли не джинсы привозит, электронику разную, ну вот и я подумал…

– Джинсы… – мама улыбается отрешенно, взгляд – ищет свое отражение в окне, – джинсы-то мне зачем. Ты приляг, отдохни. Я тебе в горенке постелила.

– Мам, подожди, – потому что она снова встает, хочет открыть дверь, будто я все-таки вернулся без рук, хочет отодвинуть стоящий на дороге рюкзак, и тогда я поворачиваюсь. Я скажу сейчас:

– Не ходи сегодня на работу, устала ведь…

Или нет, лучше просто – повернуться, отодвинуть табуретку от клеенки стола и:

– Ну чего ты, успокойся, ведь нет же никого.

А и вправду никого – Коля на заводе, сестры на заводе, отец запутался в корнях трав через сто шагов от автобусной остановки, только не найти ведь одному, поэтому еще:

– Мама, а где похоронили папу?

Сто шагов от остановки, а пешком – как до моей старой школы, ничего не меняется.

И всё. Отвернуться и не плакать, ведь я все выдержу, я – металлический, я цинковый, я не разобьюсь. Только некрасивый – может, мама и не видит щетину на подбородке, но та продавщица в магазинчике наверняка заметила – смотрела и руки красные под прилавок прятала. А в кухне всё еще полочка над умывальником, белое мыло в картонке и серебристая безопасная бритва – папина или Кольки, или почти двухлетней давности моя – не знаю. У нас всегда всё было одинаковое.

***

Сегодня будильник пораньше, чтобы ни в коем случае не проспать.

Мне семнадцать, и нужно ехать сдавать первый экзамен в вологодский пединститут. Мать с четырех утра на комплексе, она ведь телятница – как и, наверное, теперь, если в доярки не назначили. От дома до колхоза вдоль железной дороги: пыль и такой знакомый запах груженых силосом грузовиков – мне ведь и здесь однажды он казался – мерзкий, но словно из дома и привычный, хотя у духов силосу неоткуда взяться.

Я иду по обочине, а мимо Гошка на тракторе – мы после восьмилетки трактор вместе сдавали, а я после и в кабину не залезал ни разу. Куда прешь?!

Гошке весело, у Гошки машина урчит, не хочет останавливаться – греется движок под кожухом, пахнет пылью и раскаленным дизелем. «К матери», говорю, а слева уже съезд на комплекс, низкие длинные здания, зоотехники курят на углу. Скотник тянется к лесу, даже глаз не хватает, но я все равно знаю, что мама почти в самом конце кирпичной развалюхи у леса, где телята её.

Я захожу, привет, говорю, Нюра, мамы не видела? А вот же она, у корыт. Мама голову поднимает, прядку из-под платка русую выбившуюся поправляет – руки ее без перчаток и красные от травы, от деревянной ручки черпака, которым она телятам пойло замешивает. В ведре прозрачный обрат, похожий на дешевое, разбавленное водой молоко. Черпак ее разбивает взвесь, поднимает ворох крупинок телячьей «посыпки» – кукурузной каши с примесью клевера и еще каких-то сорняков.

Ты чего так рано, спрашивает она.

Да я десятичасовым автобусом лучше поеду, чтобы точно уж успеть.

Смотри, я там тебе с собой на дорожку кое-чего собрала, взял?

Ага, забрал. Ты тогда вечером меня к ужину не жди.

Ну пока, что ли? Да погоди ты, дай хоть поцелую.

Прикосновение сухих губ к щеке, полная тяжелая рука на плече, русая прядка и запах травы, сена, всего, что окружает колхоз, молока и опять силоса, как несколько минут назад на дороге. С богом, иди, и чего заходил-то – вечером же и вернешься. Ну давай, на пятерку все чтобы.

И я жду автобус сорок пять минут, потому что где-то по дороге из Грязовца в нем что-то ломается и народ бредет по обочине, а кто-то курит и бросает бычки под большие грязные колеса. На мне чистые школьные брюки и белая рубашка.

В Вологде дождь.

Во дворе института смеются, держат куртки над головой, отворачиваются от дождя.

– Не знаешь, где здесь тридцатая аудитория? – говорит незнакомый парень в длинной куртке, брюки в елочку – высокий. Выше меня.

– А что там? У меня сочинение.

– У всех сочинение. Ладно – пойдём вместе искать. Что тут торчать – льет с неба, видишь же, – а у самого ботинки новенькие, чуть ли не сверкают – понятно, отчего боится дождя. – Меня Евгений зовут. Куда поступаешь? На филфак?

– Нет, на исторический, – я тихо, потому что – что бы мне делать на филфаке, там же одни девчонки. Евгений, надо же. Какой из него Евгений, когда длинный такой.

– Я тоже. Здорово будет.

– Если поступим. Говорят, сочинение сложно хорошо написать. Придираются. А я только что вспомнил, что Горького не читал.

– И я не читал. Да он, может, и не попадётся. Вот она, тридцатая. Ну что, пойдем?

Content

Шалашова Александра В Баграме всё спокойно