Геннадий Смолин

Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Выражаю огромную благодарность супруге Михаила Афанасьевича – Любови Евгеньевне Белозерской, её подруге Ирине, учёному-исследователю, энциклопедисту, писателю и философу Вячеславу Сахарову, профессору, доктору медицинских наук Леониду Ивановичу Дворецкому, полковнику МВД Э.А. Хлысталову, переводчику русской советской литературы Г. Люстернику в том, что эта книга состоялась, приоткрыв нам новое в том, неизвестном Михаиле Булгакове, которого мы не знали.

Вместо пролога

Тайные обстоятельства раннего ухода из жизни великого писателя и драматурга Михаила Афанасьевича Булгакова и сегодня, по прошествии семидесяти пяти лет, побуждают исследователей возвращаться к документам, фактам и преданиям тех стародавних лет в надежде, хотя и призрачной, чтобы докопаться до истины. Тем более, что жизнь и смерть великого писателя перекликалась с судьбой другого русского гения – командора Ордена Тамплиеров А.С. Пушкиным.

Автором собран и обработан ценнейший, в том числе и архивный материал, заново открывший и существенно скорректирующий важные вехи трагической биографии Булгакова. Тут и тайные протоколы заседаний Политбюро ЦК ВКП(б) и секретная переписка его членов, отрывки из конфискованного дневника Булгакова и донесения о нём агентов ОГПУ, письма Булгакова, Фадеева. Представляет интерес новое прочтение великого романа «Мастер и Маргарита». Уникальна впервые поднятая (в связи с именем Булгаковым) тема Ордена Тамплиеров в России, без которой невозможно понять и принять фантастическую фигуру Булгакова и его закатного романа «Мастер и Маргарита».

В книге представлены приложения с архивными документами– автобиографическими рассказами современников, мемуарами, дневниками, письмами, доносами, докладными записками агентов ОГПУ-НКВД, МТБ, КГБ, ФСБ и другие неизвестные прежде эксклюзивные материалы, позволяющие нам по-новому взглянуть на жизнь и творчество Михаила Афанасьевича Булгакова.

Некоторые скептики уже выражали свои сомнения относительно правдоподобности выбранного преступником или преступной группой способа убийства М.А. Булгакова – поджаривать его на медленном огне в течение полугода. А.М. Портнов так прокомментировал действия авторов и исполнителей убийственного арсенала «средневековой аптеки»: «Зачем преступнику или преступникам было рисковать, оттягивая развязку? Надо было заставить добропорядочных граждан поверить в естественную смерть, хотя бы от «наследственной» фамильной болезни Булгакова-отца, который скончался от гипертонического нефросклероза в 49 лет. Вот откуда проистекали все выгоды постепенного отравления организма ядом, включая и то, что частые недомогания Булгакова должны были бы сводить к «нулю» его бешеную работоспособность».

Чего в действительности опасались те, кто устранял Булгакова? Одно из своих последних произведений, пьесу «Батум», писатель посвятил Сталину и показал его романтическим героем. Почему это произведение никогда не было опубликовано и встретило такое сопротивление, в том числе со стороны Сталина? Если бы Булгаков написал то, что нужно Сталину – это было бы издано и поставлено, и он бы был осыпан почестями. Смысл этой пьесы и отторжение её Сталиным в том, что Булгаков понял Сталина. А Сталину это не понравилось. Он хотел, чтобы о нем сказали иначе. Булгаков показал, что страной и властью овладел человек с фантастически сильным, железным характером. Он свысока смотрит на людей, считая их слабее себя. И эту колоссальную деспотичность показывает Булгаков в молодом Сталине. И сразу становится понятным характер этого человека. А как только понимаешь характер – тут же выстраивается вся его судьба.

Но Булгаков перестал бы быть Булгаковым, утратил бы свою независимость и право закончить «Мастера и Маргариту». Для мастера не имело никакого значения, понравилось бы это произведение вождю или нет. Дело в другом. Создав «Мастера и Маргариту», Булгаков ясно дал властям предержащим понять, что «перестраиваться», скажем, как Алексей Николаевич Толстой, который тонко чувствовал конъюнктуру момента, или же, как Илья Эренбург, Михаил Афанасьевич не собирался и не собирается.

Агентура ОГПУ работала тогда мобильно, масштабно и на высоком уровне.

Тот же «коллективный Сальери», видимо, очень рано был информирован о каждом произведении Мастера в общем, и о романе «Мастере и Маргарите», в частности. Булгаков однозначно встал у них на пути.

Итак, «коллективный Сальери» жил-был и здравствовал в СССР. Нашлось достаточное число высокопоставленных лиц, разглядевших в «Мастере и Маргарите» контрреволюционное, безусловно, опасное выступление. Если уж мнение друзей создавало у них впечатление чего-то истинно неповторимого и единственного в своём роде (а Булгаков был убежден в этом), то можно себе представить мнение иерархов Кремля и мощного аппарата дозора (ОГПУ-НКВД).

Для очень верующего в коммунистические догмы, очень патриотичного, но в творческом плане чудовищно эгоцентричного «коллективного Сальери» в созидательной работе над «Мастером и Маргаритой» возрождался тот противник, имя которого прежде едва ли было достойно серьезного упоминания в их окружении. Булгаков однозначно встал у них на пути! Такое видение ситуации могло объединить «коллективного Сальери», и большинство кремлёвского руководства. Они испугались, что выход на арену такого единственного в своём роде великого писателя и драматурга, как Булгаков, отодвинет их в тень, и поэтому они всячески препятствовали его продвижению.

Эта борьба развертывалась на конкретном политическом фоне, который не могли не учитывать ни «коллективный Сальери», ни идеологическая инквизиция высших иерархов партии.

Борьба за власть на всех фронтах в то время была на повестке дня. И в связи с этим, нельзя не обратить внимание на то, что руководители ОГПУ, впрямую занимаясь такими эзотерическими организациями, как тамплиеры и антропософы в кругах творческой интеллигенции, были одними из первых, кто, преследуя широким фронтом инакомыслие, увидели в «Мастере и Маргарите» не только острую сатиру на существующий режим, но и прославление Ордена Тамплиеров.

…Так, кто ж ты, наконец?

(«…Ein Teil von jenerKraft

Die stets das Boese will and stets das

Guteschafft…»).

«…так, кто ж ты, наконец?

– Я – часть той силы, что

вечно хочет зла и вечно совершает

благо…».

Гёте, «Фауст»

Перед вами, искушённый читатель, невыдуманная история жизни и смерти великого русского писателя Михаила Афанасьевича Булгакова. Многочисленные документы и рукописи оказались в моих руках не случайно – теперь я прекрасно понимаю это! – достались в качестве презента, если, конечно, это можно назвать презентом. Передал мне всё это богатство от Эдуарда Александровича Хлысталова, полковника МВД, следователя с легендарной Петровки 38. Он оказался человеком, чья отвага и решительность потрясли меня. Помочь ему я не смог, смог лишь полюбить как человека и профессионала.

Как духовного отца, как личность, не способную поступиться своими принципами. Но по порядку….

Приступая к чтению рукописи, я слыхом не слыхивал о городе Ершалаиме, прокураторе Понтии Пилате, Киафе, Иешуа Га-Ноцри, Воланде, о рыцарях Ордена Тамплиеров, масонах и иллюминатах [1]. А если и знал о тайных обществах, об эзотерических обрядах посвящения профанов в более высокие градусы масонских табелей, то, разумеется, нечто поверхностно-расхожее, второстепенное.

Нынче я осведомлен обо всём этом гораздо больше. И как я понял, тех, кто осмеливался жить собственной правдой, слишком часто подстерегала смерть. Но стоит ли жить иначе, как простейшие микроорганизмы, как растения?

За почти что столетнюю историю, которую поведали мне пожелтевшие странички этих документов, писем или манускриптов они были опалены огнем души множества людей. Огненный смерч вовлек этих смельчаков в бешеный вихрь, которому не было сил противиться.

По наитию я зримо чувствовал: пришел мой черед. Я последний из той когорты людей, кого бушующее пламя подхватило и закружило в неудержимом сатанинском танце, чтобы затем увлечь в бездну.

Вывод напрашивался сам собой. Я обязан предать гласности то немногое, что мы знаем или нам кажется, что знаем о Булгакове. Ради чего? Ответ прост. Я надеюсь, что сумею – пусть даже на мгновение – прервать безумную пляску огненного смерча, затеянную Воландом и его свитой, и тем самым лишить его миссию злой колдовской силы, чтобы испепеляющий огонь не успел поглотить и меня тоже. Задача не из лёгких, если учесть, что у тебя на глазах колдовские силы Ангелов тьмы обольщают агнцев божьих и дразнят смерть, кружа её в мучительном сладостном ритме своего сатанинского обольщения.

Преуспею ли я в своих расчётах, не знаю.

Есть одна вещь, которую я хотел бы прояснить, прежде чем вы перевернёте страницу: я вовсе не рвался пуститься в пляс и не по своей воле оказался причастным к этой истории. Моя недавняя знакомая Ирина, подруга Любови Булгаковой-Белозерской, второй жены Михаила Булгакова, как-то спросила меня:

– Вы знаете Булгакова?

Тогда я не понял вопроса, который не был однозначен, как показалось бы вначале. Только теперь мне приоткрылся тайный смысл фразы и возможно я буду тем избранником судьбы, которому суждено понять тайный смысл предметов и людей, окружавших Булгакова и узнать мастера лучше, чем кому бы то ни было.

Или же другой персонаж булгаковской истории – переводчик русской советской литературы на французский язык и масон, награждённый «Орденом почётного легиона» Гаральд Люстерник. Наконец, профессор доктор медицинских наук Леонид Иванович Дворецкий. И всех тех – причастных и непричастных, кого заманила в свои колдовские чертоги великая проза и драматургия Михаила Афанасьевича. Похоже, во всём виноват Булгаков с дивной музыкой его литературных шедевров.

Часть первая

Золотая лестница космосов

Зарница счастья

«Когда сто лет назад командора нашего русского ордена писателей пристрелили, на теле его нашли тяжёлую пистолетную рану. Когда через сто лет будут раздевать одного из потомков перед отправкой в дальний путь, найдут несколько шрамов от финских ножей. И всё на спине. Меняется оружие!»

М.А. Булгаков, письма

Люблю Москву! До детского восторга, до страстной влюблённости юноши, идущего на своё первое свидание. Москва, Первопрестольная…Это насквозь русский город, как бы его не старались переделать революционеры-большевики семнадцатого года или толстосумы эпохи 90-х. Российская столица всегда возрождалась из пепла социальных перестроек, поблёскивая гранями русскости как загадочный град Китеж.

В тот год я познакомился с подругой второй жены М.А. Булгакова. Это произошло ранним летом, в июне, но по порядку…

А началось всё в редакции молодёжного журнала, в высотном здание которое взметнулось у Бутырской. Стояло лето – июнь или июль конца 80-х годов. Я зашёл в отдел прозы и увидел блондинку лет 18–20. О чём-то мы разговорились – не помню, но в какой-то момент девушка вдруг сказала:

– Я дружу с Любовью Евгеньевной Белозерской – второй женой Михаила Афанасьевича Булгакова. Женщина она необыкновенная, в чём-то фантастичная… – И далее поведала невероятное: – Михаил Афанасьевич умер не своей смертью, его погубила средневековая аптека, а проще говоря, метко названный народной молвой ещё двести лет назад «наследственный порошок». То ли это была аква-тоффана (мышьяк), то ли – сулема…

Ира познакомила меня с Любовью Евгеньевной Белозерской, а та передала мне на память локон волос Булгакова, а я договорился с физиками-ядерщиками из государственного научного центра (ГНЦ) о проведении тест-исследований с помощью нейтронно-активационного метода. Снятие характеристик, их анализ, совместно с хронологией течения болезни Булгакова – всё это дало бы чёткий ответ: был ли отравлен великий русский писатель, а слухи или недомолвки оказались бы просто досужими вымыслами. Иными словами, удалось бы фактически доказать преступление века, когда в сентябрьский приезд в Ленинград в 1939 году писателя и драматурга Булгакова настигли препараты из средневековой аптеки в том самом полюбившимся Булгакову «чудесном номере 430» (мансардная комната) гостиницы «Астория». Отсюда есть-пошла болезнь великого русского писателя, которая и завершилась через полгода смертью.

Далее, занимаясь расследованием тайны смерти писателя, я наткнулся на исследование профессора медицины Леонида Ивановича Дворецкого. Судя по обширному эпикризу Михаилу Афанасьевичу Булгакову, с едой и питьем ему дозировано вводились лекарственные препараты, приведшие к хронической почечной недостаточности (ХИН) и, наконец, к уремии – отравлению организма и смерти. Причём, тот круг потенциальных вельможных персон, кто выдал «ордер на убийство» и ритуально уничтожал писателя, не ограничился одним человеком. Сразу скажем: Сталин тут ни при чём. Здесь наверняка сработала система в лице коллективного «Сальери», который и оплодотворил её величество власть предержащую в одном и главном: Булгаков матёрый враг советской власти, а с такими разговор короток: их уничтожают…

Не лежит у меня душа к семейной идиллии, наверное, я вечный странник или нечаевский полуволк-полусобака («Баллада о полу-волке» – повесть В. Нечаева). Не так давно с моей немецкой женой Соней Шерманн я побывал на Телецком озере в Алтайском крае. Не буду рассказывать о том, что это было нечто невообразимое, о чём просто ни словом сказать, ни пером описать – всё в умолчании. Ну, а по возвращению из Сибири моя супруга откочевала к себе в Германию, в Берлин, а я остался в Москве. Мы разъединились с оговоркой, что скоро встретимся вновь и выберем, наконец-то, где будем жить: в России или Германии; а может и там, и здесь.

Короче говоря, я вынужден был признаться самому себе, что всего дороже мне личная свобода и одиночество. Заставьте меня выбирать между семейными узами – несвободой и вольницей хиппи – и я, не раздумывая, шагну за дверь, чтобы жизнь по-цыгански; выражение «нон-стоп!» стало моим кредом. Особенно, если перед этим вы принудите меня выслушать массу чепухи о том, как мне следует поступать «для моей же пользы».

Женщины, любят забивать себе голову всяким вздором, выуживая его из разнообразных дамских гламурных журналов. Да, в этом я крепко убежден. Проверено лично мной. Я и сам строчил для таких же подобные статейки. Хотя, надо сказать, этой чепухой я баловался так, между делом. Я ведь довольно долго сочинял научно-популярные статьи по медицине – про стрессы, влияние запахов и то, что любовь приходит к нам…через нос, благодаря обонянию, а также о загадках геопатогенных зон, шаровых молниях и НЛО, загадках Бермудского треугольника, тайнах «Чернобыля» для популярного московского журнала «Чудеса вокруг света». Я переключился на этот спектр безобидных тем с того момента, когда осознал, что не может журналист заниматься политикой и выдавать при этом честные, откровенные материалы. Потому что в политике ангажированность стопроцентная. Зато как репортер, специализирующийся на тайнах, загадках и мистификациях, я получал возможность колесить не только от Москвы до Санкт-Петербурга, но и совершать вояжи в ближнее и дальнее зарубежье.

В Питер я отправился по личной просьбе моего шефа. Целью командировки было осветить работу научной конференции по проблемам стресса. Как-то утром шеф пригласил меня к себе в кабинет и заявил, что «с тех пор, как нашими читателями стали депутаты ГосДумы и Федерального собрания, мы обязаны прилагать все усилия для того, чтобы помочь нашему журналу «удержаться на плаву в бурном море коммерции». Страсть главного редактора к взаимоисключающим метафорам могла соперничать лишь с его любимыми разглагольствованиями на тему: «Что требуется подать вкусненького нашим читателям». Я, впрочем, знал подоплеку разговора. Шеф, посылая меня в Питер проветриться, втайне надеялся, что я там раздобуду кое-какую сенсационную информацию по интересующей не только его, но и большинство наших читателей теме, что естественно подхлестнёт рейтинг журнала и облегчит ему жизнь. Дело именно так и обстояло, иначе он никогда бы не раскошелился на авиабилет в Питер для своего подчиненного. Наш главный не отличался щедростью, был скуп на дела и слова благодарности…

Я пришел в журналистику после того, как уволился из «конторы», а проще говоря, с работы правительственного агента в европейских странах. Служил под прикрытием посольств. За годы службы я принял участие в разных спецпроектах и операциях – в Германии, Австрии, Франции и даже в Мексике, вернее – Месоамерике. Так что теперь, пожалуй, как никто другой, знаю, какой смысл закладывался в выражение «цель оправдывает средства». На протяжении долгих двадцати лет я был и спецагентом, и советником, и военным атташе под «зонтиком» дипмиссии посольства. Я верил, что отстаиваю интересы СССР, затем России, борясь против ее врагов. За годы службы был много раз отмечен благодарностями в приказах, денежными и иными подарками. Если бы об этом узнали мои коллеги, то я был бы в их глазах настоящим героем. Но я-то знаю истинную себе цену…

Что касается журналистских опусов, я занялся ими около пяти лет назад, когда оставил службу в «конторе». На то были причины. Будучи в Германии, я более всего опасался своих нежели традиционных наших врагов из СИС(Англия), ЦРУ(США), БНД(ФРГ) и других спецслужб. В какой-то период мне пришлось даже залечь на дно и прожить в Германии более семи лет. Я женился на добропорядочной фроляйн из Дойче банка, стал преуспевающим бюргером и по сути сохранил себе жизнь. А когда на родине всё пришло в норму и в соответствие с его величеством законом, то вернулся в новую Россию, осенённую трёхцветным российским флагом.

В России я устроился в научно-популярный журнал и ушёл с головой в написание статей, редактирование опусов авторов, где излагались различные туманные методики, связанные с веществом, оставшимся после посадки и взлёта НЛО, которое излечивало от безнадёжных болезней: от злокачественных новообразований до психических недугов. Я поклялся сидеть в своём гнёздышке – однокомнатной квартире на ВДНХ тихо, как мышка, и не высовываться, и скоро наловчился стряпать собственные фирменные журналистские блюда, украшая каждый шедевр завлекательным названьицем типа «СПИД: болезнь или надувательство и как не стать его жертвой?», «Чем пахнет стресс», «Любовь приходит через…нос» и обильно приправляя тексты цветными иллюстрациями, которым позавидовали бы немецкие журналы «Фокус», «Штерн» или «Бильд».

Я взял себя в руки, памятуя о том, что был и остаюсь крепким мужчиной; и по старой профессиональной привычке приказал себе не вешать нос ни при каких обстоятельствах. Но некое дурное предчувствие точно червь точило не только мою душу, но и моё реальное нутро с жарко бьющимся сердцем.

Итак, когда я занялся научно-популярной тематикой, былые тучи над моей головой потихоньку рассеялись. Главное, что обо мне просто забыли, а моя лихая жизнь под знаком СВР (служба внешней разведки) покрылась пылью забвения.

Но надо признать, что и такое, на первый взгляд, безобидное дело, как сочинение научно-популярных статеек по медицине, имеет, так сказать, оборотную сторону медали. Любой ваш собеседник норовил выжать из вас наиновейшую информацию, еще не ставшую достоянием широкой публики. Как, например, избавиться от хандры или поскорее залечить ушибленный на корте локоть? Как остановить старение или понизить уровень холестерина в крови? И так далее, и тому подобное.

Мой главный редактор не был исключением, также как и читающая журнал публика: он был взят в плен остросюжетной тематикой своего издания. А тут в Санкт-Петербурге должен был состояться международный симпозиум, на который предполагали съехаться медицинские светила и специалисты. Какова была тема конференции? Стресс. А это формат нашего журнала, как любил говорить главный редактор. Значит, и весь остальной мир жаждал ознакомиться с материалами конференции. И мне была оказана великая честь – поведать миру о методах лечения, снимающих стресс.

И вот я в Санкт-Петербурге, городе моей юности, Альма Матер и всё такое…Питер, как мы его называли а вернее его исторический центр, оставался точно таким же, каким я его запомнил до переворота 1991-го, когда рухнул СССР. Той весной на каждом углу рекламировалось и продавалось американское мороженое «Баскин Роббинс», а сеть магазинов фирмы «Бенетон» гостеприимно распахнули свои двери. И заокеанское мороженое, и «Бенетон» прекрасно вписывались в неизменяемую веками фактуру Питера, города, в котором, как казалось мне, не было ничего уникального, ничего особенного, выбивающегося из привычного ряда и способного бросить вызов тому шаблону, который принят у среднего сословия и который стал пробирным клеймом для всякого столичного парадиза. В Москве вы чувствуете себя в полном порядке до тех пор, пока у вас на ногах неизношенная пара добротных и дорогих туфель от «Гуччи». И ещё. Куда бы вы ни направлялись, рано или поздно оказывались у лотка с заокеанским лакомством от «Баскин-Роббинс». Хотя, мне всегда нравилось наше ленинградское мороженое, которое на протяжении многих десятилетий традиционно держало свою марку.

Поселился я в гостинице «Англетер» недалеко от Исакиевского собора.

О конференции. Она проходила с оттенком сенсационности, называясь не иначе, как «Волшебный мир запахов». Тогда не только научная, но и далёкая от мира исследователей общественность только и судачила о феромонах и тестостеронах. Так что открывающийся форум в северной столице, как будто хотел зацепить каждого из присутствующих новыми открытиями учёных и практическими результатами парфюмеров.

Устроители форума постарались на славу! Начиная с открытия в Таврическом дворце, когда на сцену вышел известный актёр из БДТ и, поправив бабочку, заговорил приятным баритоном, вещая аудитории словно гипнотизёр:

– С ветхозаветных времен было известно, что запахи оказывают сильное физиологическое воздействие не только на человека, но и на все живое на нашей планете. В Древнем Египте, Ассирии, Римской империи и Элладе храмы, дворцы и дома окуривались благовониями и орошались ароматическими водами. Подобные традиции просматриваются и в храмах и в современных религиозных конфессиях.

Такие душистые вещества, как мятные, розовые, бергамотные либо лимонные благовонные масла могли изменить пульс сердца, ритм дыхания, повлиять на зрение, слух и в итоге на самочувствие человека.

Если приятные ароматы действовали успокаивающе, то неприятные, отталкивающие запахи повышают кровяное давление, учащают пульс.

Человек способен воспринять более 10 тысяч запахов. В восприятии ароматов есть и свои «бездарности», которым «медведь на нос наступил» и даже «гении». Большое внимание любителей беллетристики всё еще привлекал нашумевший роман «Парфюмер. История одного убийцы» Патрика Зюскинда. Хотя, речь в нем идет не о современности, а о средневековой Европе. И не о парфюме, как таковом, а о человеке, почему-то родившемся без запаха, присущего людским детенышам. Такая особенность героя как бы компенсируется чрезвычайной способностью героя улавливать, различать ароматы и в результате комбинировать удивительные составы… На любого человека действуют свои аттрактанты (привлекающие вещества) и репелленты (отталкивающие вещества). Одни действовали строго индивидуально, на конкретного человека, другие же обладали многовекторным, или общим началом. С помощью феромонов, которые продуцировали живыми существами летучие вещества, определенным образом влияющие на другие, можно сделать очень многое: в плане воздействия на человека или животных. Например, в сельском хозяйстве феромоны использовали в борьбе с вредными насекомыми, а аттрактанты – при искусственном оплодотворении.

Многие ученые, занимаясь исследованием феромонных каналов связи, а в особенности механизмом воздействия запахов на человека, пришли к выводу: оказывается, можно создавать такие вещества, которые заставляли бы нас больше трудиться, покупать то, что нам не нужно, а по тем или иным «ароматам» человека следить за его здоровьем и выявлять недуги. И – надо отдать должное – вплотную подступили к тайне из тайн, глобальной проблеме, из глубины седых веков волнующих человечество – необъяснимому феномену любви. Дело в том, что изучение этой чрезвычайно важной сферы знаний объяснялось трудностями объективизации наблюдений. Тем более, у тех же животных запахи – чуть ли не главный язык общения, поведения и жизнедеятельности.

На первый взгляд технологическая цепочка в процессе обоняния до удивления проста. Одорант попадал в носовую полость, отсюда от анализатора обоняния сигнал поступал в лимбическую зону головного мозга, в так называемый эмоциональный мозг или древний мозг – мозг риптилий…

Конференция оказалась довольно интересной. Антураж, конечно, соответствовал программе, но за ним легко угадывалась попытка организаторов навязать прибывшим на конференцию медикам – публике, в общем-то достаточно беспринципной – новые лечебные крема со своими аттрактантами (привлекающими веществами) и репеллентами (отталкивающими веществами) из чисто коммерческих соображений. Едва ли каждого делегата в первую очередь волновало, как он выглядел в глазах коллег, какое впечатление производил. При таком подходе к делу форма стекол очков был куда более значима, нежели вопросы природы и лечение стресса. Не говоря уже о других научных проблемах. Впрочем, допускаю, что в оценке конференции и её участников я высказал «недоброжелательность», как говорили интеллигентные люди. Я знаю, что частенько бываю недоброжелателен к согражданам, но до какой степени, выяснилось через пару дней.

Первые трое суток я старательно изображал из себя приличного человека. Днём слушал доклады, то есть дремал под монотонные разглагольствования докладчиков. По вечерам валялся в гостиничном номере, смотрел в огромных количествах фильмы. И пачками поглощал картошку фри, хотя как заметило одно из светил медицинских наук: этот продукт со временем вредил детородным функциям мужчин и женщин, делая их бесплодными…

В этот вечер я повёл себя так, как будто готовился пойти в театр. Принял душ, побрился второй раз и обильно полил распаренную кожу крепким одеколоном. И подошёл к зеркалу. То, что я увидел в зеркале ванной комнаты, расстроило меня. Располневшее лицо, брыли, дряблые мышцы рук и ног, теряющие на глазах эластичность…Я дал себе слово, что по возвращению в Москву сразу же начну работать с гантелями в спортзале.

Надев свежую рубашку, я спустился в ресторан отеля.

Публики было немного. В дальнем углу за маленьким столом сидел и ужинал в одиночестве мужчина, чьё лицо было мне знакомо. Я встречал его в конференц-зале и даже однажды слышал случайно, как он в перерыве между докладами на очередном кофе-брейке (перерыв за чашкой кофе), что-то с азартом доказывал одному из делегатов. Я внимательно присмотрелся к нему. Это был мужчина выше среднего роста, плотный с животиком; в его походке, жестах и интонациях угадывался человек военный. У него был резковатый, как у военного голос.

– Эдуард Александрович Хлысталов, – представился он. – Отдел по связям с общественностью или ЦОС, а тружусь в той самой корпорации, которая являлась спонсором конференции.

Когда я вошел в зал, он поднял голову и встретил меня вежливой улыбкой пресс-секретаря. Выпитая в номере водка, этот чёртов червь, оживший после пары рюмок не то у меня в душе, не то где-то под ложечкой, и грустная перспектива провести очередной бежевый вечерок в одиночестве буквально погнали меня к тому столику в дальнем углу. Все остальное было просто делом техники.

Я представился и поинтересовался, какого мнения он от питерской кухни, и осведомился, не будет ли он против, если я присяду за его столик. Он отложил в сторону книжку в мягкой дешевой обложке, и, одарив меня благосклонной улыбкой, сделал приглашающий жест. Я заказал бутылку «Хванчкары», мы растянули её на пару часов и отправили официанта за следующей. Эдуард огорошил меня тем, чего я не знал в достаточной степени, а именно: про загадочную смерть Сергея Есенина именно здесь в «Англетере».

– Всем хорошо известна беломраморная доска на стене гостиницы, менявшей не раз свое название. Она гласит о том, что здесь 28 декабря 1925 года трагически оборвалась жизнь поэта, – рассказал он. – Все верно, кроме одного – здесь был убит Есенин, а не покончил с собой, как повествовала официальная версия.

Он пытливо посмотрел мне в глаза и добавил:

– Я работал следователем на Петровке, 38. Полковник МВД СССР. И решил сам провести дознание этого дела.

– И какие же выводы?

– Выводы самые трагические: Есенин был убит. Кстати, мы можем посетить тот самый гостиничный номер № 5, где это произошло. Тем более, что вы остановились в «Англетере».

Мы прошли к парадному входу в гостиницу, раскланялись с дежурной и поднялись на второй этаж.

– Вот и нужный нам номер.

Мы постучали. Нам открыл дверь молодой мужчина, одетый в майку, тренировочные штаны и кроссовки. Мы объяснили цель визита. И Эдуард продолжил рассказ:

– Здесь был двухкомнатный номер. Сейчас – две комнаты на четыре места. На этом стояке центрального отопления Есенина и обнаружили утром 28 декабря, а вселился поэт сюда четыре дня назад, как приехал из Москвы.

Затем мы переместились в бар (шесть порций шотландского виски не показались перебором), а затем попрощались и я вернулся в свой номер.

Рассказанное потрясло меня. Я долго лежал с открытыми глазами и смотрел в окно. Время от времени темную комнату озаряли вспышки красного и голубого света, проникавшего через окно. Заснуть я не мог. Я должен был куда-нибудь уйти. Захватив с собой ключ от номера, чуть ли не бегом пересек холл и, не дожидаясь лифта, бросился вниз по лестнице. Я почти летел, перепрыгивая через три ступеньки. Выскочил на улицу.

Я бродил по городу без устали, бродил, не осознавая, где нахожусь и куда направляюсь. Через несколько часов небо на востоке начало светлеть. На тротуарах появились первые прохожие – рабочий люд в серых безликих одеждах, потом молодые люди – парни и девушки и наконец, заспешили на службу важные клерки в рубашках и галстуках.

Я поймал такси и отправился назад в отель, раздумывая об увиденном калейдоскопе дня и ночи, чётко припоминая услышанное – слова и фразы.

Я отпер дверь гостиничного номера, постель была убрана с той тщательностью, с какой добросовестные секретарши вылизывают своё рабочее место. Я взялся было за телефонную трубку, но тут же опустил ее. Уселся в кресло, уставился в окно и просидел так, наверное, с полчаса. Затем позвонил вниз и заказал крепкий кофе. Когда мне принесли его, я выпил целый кофейник. И вновь принял душ. Несмотря на похмельный синдром и бессонную ночь, желания заснуть не было, что называется, ни в одном глазу.

О том, чтобы идти на конференцию, и речи быть не могло.

Я созвонился с Эдуардом Хлысталовым, он сказал, что у него есть для меня сюрприз: есть возможность посетить гостиницу «Астория, где с 1934 года писатель Михаил Афанасьевич Булгаков не раз останавливался в № 430.

С фешенебельной, в известном смысле «номеклатурной» гостиницей «Астория» был связан целый «сюжет» булгаковской биографии. Но в истории этой чего-то не доставало, как говорит булгаковед Всеволод Сахаров. Мы имели явно ироническое описание роскошного номера «люкс» в «Мастере и Маргарите», но мало что знали о будничной жизни писателя Булгакова в гораздо скромной мансардной комнате «Астория».

Посвящение в литературу

«Кто ты, зельями ночными

Опоившая меня?

Кто ты, Женственное Имя

В нимбе красного огня?»

А.Блок

Пару дней спустя на Ладожском вокзале я вошёл в салон ослепительно-белого «Сапсана», как будто поднялся на борт самолета, и отправился из Питера в Москву. Меня мучила мигрень; прежде я не подозревал, что боль может достигать такой силы. А всё из-за санкт-петербургского кофе (я его выпил чересчур много) и не дававшего мне заснуть рассказа полковника с Петровки 38 – Эдуарда Хлысталова, который взбудоражил меня. Ничего подобного о гибели поэта Сергея Есенина я не знал, а уж про неожиданную смерть великого писателя Михаила Булгакова на 49-ом году жизни и подумать не мог.

Всю дорогу до Москвы я только и размышлял о том, что рассказал мне полковник. Когда мы прощались, то обменялись визитками и договорились встретиться в Москве.

Но самое поразительное было в том, что Хлысталов всучил мне после закрытия конференции два пакета с документами, письмами и бумагами, назвав их «булгаковскими». Я так и не открывал бандероль с неведомыми мне артефактами. Сверток был для меня чем-то вроде амулета на счастье. Я не выпускал его из рук и, следуя наставлениям Хлысталова, никому не обмолвился о нем ни словечком. Мало-помалу у меня стало складываться впечатление, что этот манускрипт будет оберегать меня от напастей – правда, каких, неизвестно – до той поры, пока я держу его при себе и не открываю.

Именно тогда я впервые подметил за собой склонность к мистико-эзотерическому мышлению – это было новоприобретенное свойство моей натуры (всю жизнь я полагал, что подобные вещи чужды, и даже противны мне). С тех пор я начал анализировать свои эмоции и поступки, наблюдая за собой как бы отстранённо. Однако я отдавал себе отчет в том, что другое моё «я» ищет утешения, своеобразной тихой пристани, блуждая в виртуальных лабиринтах моего сознания.

Путешествие назад в Москву было крайне бедно на события. Отмечу лишь два не связанных между собой происшествия.

В экспрессе я решил послушать музыку в надежде, что это хоть немного уменьшит головную боль. Надел наушники и принялся искать подходящую программу. Сначала попал на передачу для детей, а оттуда на классическую музыку, где голос ведущего (английский язык с французским акцентом) предложил слушателям попурри из произведений Чайковского.

Я прикрыл глаза. Волны музыки затопили мозг. Вместо того чтобы следовать, как положено, одна за другой, темы и мелодии устроили настоящую битву, сражаясь за место в моей голове. Едва начинала звучать очередная, как предыдущая возвращалась и с яростью набрасывалась на соперницу, пытаясь столкнуть ее с тропы. И тут же возникала новая тема, оттесняя две другие. Мои мысли, точно дети соперничают между собой, завоевывая внимание к себе. Действо имело и изобразительный ряд – перед моим мысленным взором представали скульптуры, изваянные из камня и отлитые в бронзе. Я видел изображения олимпийских богов, бюсты неизвестных мне мужчин, статуи женщин. Там были скорбные лики мучеников и пышущие весельем физиономии эпикурейцев, лица погруженных в раздумья философов и лица разъяренных битвой воинов. Все они попадали в поле моего зрения, проносились сквозь него, падали и взлетали под разными углами, порождая хаос, в то время как сражающиеся звуки сплетались в моем мозгу в некую фантасмагорическую иллюстрацию этого хаоса.

Второе событие произошло в помещениях Ленинградского вокзала.

И тут я разглядел его. Он был с длинным «лошадиным» лицом, бледен, с рыхлой кожей человека неопределенного возраста. И еще я отметил, что он как-то странно одет – слишком много всего на него было напялено. Конечно, каждый волен носить, что ему заблагорассудится, но есть же понятие здравого смысла.

Проведя значительную часть жизни в переполненных аэропортах или железнодорожных вокзалах и отстояв свое в очередях, я научился не обращать внимания на окружающих, даже если они дышат прямо в затылок. Но здесь был другой случай. Его присутствие выводило меня из себя, как, наверное, выводит вас из себя – даже если вы не являетесь закоренелым кошконенавистником – кошка вашего друга, которая во что бы то ни стало хочет потереть спинку именно о ваш стул. Во-первых, мне бросилось в глаза, что человек в чёрном не был обременен никакой кладью, тогда как у любого из нас в руках был чемодан, сумка или хотя бы портфель. Во-вторых, несмотря на жару и давку, он не выказывал никаких признаков беспокойства. Он был олимпийски спокоен и невозмутим.

Словно из ниоткуда появился этот странный субъект. Неожиданно я очутился лицом к лицу с человеком в чёрном. Наши взгляды встретились. Мои глаза налились кровью. А у него глаза были узкие-узкие, я таких в жизни не видел. Ну прямо щелочки. Вдобавок к этому – очки с такими толстыми стеклами, что, если только не смотреть на него в упор, кажется, будто у него отсутствует кусок щеки. Он улыбнулся мне холодно, но не без фамильярности. В данной ситуации эта улыбка была совершенно неуместна. Затем, указав на сверток, который я крепко прижимал под мышкой, он произнес с сильным акцентом, выдававшим его прибалтийское происхождение:

– Артефакты?

– Эпистолярный жанр. Переписка моей бабушки с другой бабушкой, – с тихой ненавистью ответил я.

– Прибыли издалека?

– Из Северной Пальмиры, – бросил я.

– Вот и я тоже, – кивнул он и, кажется, сыронизировал: – А я из Пальмиры, из Сирии.

Минуты две тот молчал, а потом вновь заговорил:

– Мы знаем, что документы у вас.

Я сделал вид, что не расслышал его слов. Он продолжал:

– Я собираю книги. Книги иллюминатов и разные эзотерические пассажи.

– Ну-ну, – буркнул я.

– Быть может, вам попадались такие? – спросил он.

– Нет, – сказал я.

– Вы вообще читаете что-нибудь?

– Нет. Ничего, кроме триллеров, – отрезал я.

– Да-да, конечно, – кивнул он. – Все правильно. Я тоже предпочитаю иметь дело только со знакомыми источниками.

Общение с узкоглазым очкариком взбесило меня в буквальном смысле слова. Таскать под мышкой насквозь пропыленную рухлядь – и то приятнее. Я одарил очкарика одним из своих самых убойных взглядов. Но он не дрогнул.

– Вы случайно не знакомы с Булгаковом? – не унимался тот.

Медленно, боясь всколыхнуть ярость, я повернулся к очкарику спиной.

Когда я позволил себе обернуться, бросить, так сказать, прощальный взгляд на своего недавнего собеседника, которого едва не убил в запале. Но его и след простыл. Я внимательно всмотрелся в цепочку сердитых пассажиров, но так и не обнаружил своего очкарика. Это меня настолько удивило, что я тут же обратился к шедшему за мной толстому парнише, выряженному в дурацкие шорты:

– Куда, черт побери, подевался тот тип в черном пальто?

– В черном пальто? – переспросил парниша, он обошёл меня и устремился к свободному в тот момент проходу – Пропал куда-то…

Домой, в свой полуподвал на ВДНХ, я добрался только к полуночи и обнаружил, что стены ванной покрылись каким-то новым, неизвестным мне видом грибка. Обычно тлетворный запах плесени вызывает у меня отвращение, но сейчас получилось наоборот. Он почти успокоил мои взвинченные нервы. Я снова был в привычной обстановке и сразу почувствовал себя в безопасности. Возникло ощущение, что, в сущности, ничего не изменилось и не должно измениться: как бы ни была несовершенна моя жизнь, ей и дальше течь в том же русле. Я распаковал вещи, зашвырнул свою многострадальную черную дорожную сумку в шкаф и решил взглянуть на подарок Хлысталова: что, если он улетучился или еще что-нибудь в этом роде? Нет, раздражающе яркий темно-красный сверток лежал именно там, куда я его бросил. Будучи в ясном уме, полностью отдавая себе отчет в своих действиях, я выдвинул нижний ящик моего старого, потрескавшегося письменного стола, сунул туда увесистый свёрток, задвинул ящик и запер на ключ. Затем стал просматривать почту. Несколько просроченных счетов; письмо, похожее на бандероль; изящное, роскошно оформленное, украшенное гравировкой приглашение одного тщеславного предпринимателя посетить его завод, начинающий производить новый тип ортопедической обуви, причём процедура сканирования ступни занимала 30 секунд, как было заявлено в листе пресс-релиза, где утверждалось, что запуск этой технологии является «прорывом в ортопедии будущего»; письмо из небольшого городка под Москвой, в котором моя экс-жена весьма доходчиво, хотя и в совершенно немыслимых выражениях, объясняла, что ей требуются дополнительные средства на оплату коммунальных платежей и обучения детей. И я проклял себя, наверное, в сотый раз за то, что однажды решил, что смогу поддерживать материально своих живущих в Подмосковье двоих детей и бывшую жену на те жалкие гроши, что получаю в Москве, и всерьез задумался: а не вернуться ли мне на малую родину– Германию, в край изобилия? К своей немецкой жене Соне Шерманн, которая словно Пенелопа ждёт меня уже второй год… Немного поразмышляв над этим, решил отложить решение вопроса на потом, скинул почту и прочий мусор на пол, между стеной и пылесосом, и завалился спать.

Спал я очень беспокойно. В три часа ночи проснулся и вспомнил только что виденный сон: мраморные бюсты и статуи – изумительные по красоте произведения искусства – и аккорды волшебной музыки. Сон удивил меня. Во-первых, потому что я, вообще-то, крайне редко вижу сны. Во-вторых, потому что видения в точности повторяли калейдоскоп картин, пригрезившихся мне в сверхскоростном «Сапсане». И в-третьих, потому что это был один из тех снов, что перемешаны с действительностью. Моя комната, с пропитавшим ее запахом гнили и сырости, предстала передо мной в качестве мавзолея, где все эти ирреальные, закованные в бронзу создания (которые, впрочем, возможно, когда-то существовали в действительности), находили свое отражение в полифонии звуков.

Спать мне больше не хотелось. В голову лезли всякие бредовые мысли. Например, такая: немедленно встать и отправиться бродить по улицам Москвы… Попытался читать, но вскоре бросил это занятие. В полшестого, после двухчасового спора с самим собой – спать или не спать, а если спать, то как уснуть? – я поднялся, пошел на кухню и, словно себе назло (мигрень понемногу начинала терзать мою голову), приготовил огромную чашку крепчайшего кофе.

И вот я будто сомнамбула в семь тридцать утра появился на работе. Кроме меня в этот час здесь находилась только уборщица. Воздух в редакции был пропитан запахом её сигарет, кажется «Кисс» с клубничным ароматом. Не особенно вникая в суть, я принялся разбирать бумаги, скопившиеся за неделю моего отсутствия. Мне было приятно снова очутиться здесь в таком привычном для меня мире «застеколья» с выгородками для столов и телефонов и компьютеров. Этот мир был моим на протяжении почти двух лет. Однако после моего возвращения из Питера он показался мне плоским, декартовым, – состоящим из двух координат, как застывшая на экране картинка. Его можно было разглядывать, изучать, в нём можно было даже существовать какое-то время, но не жить. Начинала мучить клаустрофобия, хотелось бежать куда глаза глядят. Не было в этом мирке ни привлекательности, ни внутренней энергетики. Теперь это пространство разваливалось на составляющие фрагменты, а моя жизнь обесцветилась и стала пустой.

Я взялся за телефон, набрал пару цифр, но тут сообразил, что никто из моих знакомых не просыпается в такую рань. Положил трубку и принялся за сочинение статьи. Предстояло выдумать забойный материал о поездке на конференцию. И меня осенило «Чем пахнет стресс» – лучше и не придумать!..

Работалось легко, словно я переписывал уже готовый материал. И тон был взят верный – убедительный, авторитетный. Именно так нужно разговаривать с читателями. Если заместитель редактора подберет к моему журнальному опусу удачную иллюстрацию, журнал пойдет нарасхват. Вот что удивительно: ожидал, что буду каждое слово рожать в муках, а тут на тебе, идет как по маслу. Как будто кто-то диктует мне фразы – только успевай записывать! Тем временем мои мысли были заняты статуями из недавнего сна, а в левом ухе что-то жужжало. Я счел это жужжание последствием мигрени.

В три часа дня я вышел из редакции и двинулся по Тверскому бульвару по направлению к консерватории. Город кишел туристами: тут были японцы, увешанные фото– и киноаппаратурой– все в очках и с улыбкой во весь рот), громкие американцы, аккуратные немцы, говорившие на чудесном немецком языке. Вынырнув из толпы, я свернул на узкую улочку старомосковских домов. Вскоре она привела меня на крошечную площадь, посреди которой три вороны шумно расправлялось с поживкой – погибшим голубем или куском требухи из контейнера с отходами. Странно, но в такой час площадь была пуста – ни людей, ни машин. И тишина. Только возня пирующего воронья. Я стоял на площади и смотрел на птиц так же отрешенно, как воспринимал образы, возникшие в моем сне, с которыми вроде бы и не входил в непосредственный контакт, но которые, без сомнения, излучали свет некой «другой» реальности.

Мне вдруг стало не по себе. Тот мир, с которым я столкнулся сейчас, был для меня страшнее всех других, ибо я не знал его законов и чувствовал себя в нем совершенно беспомощным.

И я заторопился. Через «Манежку» я прошел к Храму Христа Спасителя, оттуда – на другую сторону Москва-реки. После встречи с вороньем мое сознание находилось в каком-то заторможенном состоянии. Я почти ничего не замечал на пути. Спустился по лестнице в свой полуподвал и поймал себя на мысли, что добрался домой не совсем по своей воле. Вошел в квартиру и, открыв холодильник, нашел там только банку испорченных бычков в томате и заплесневевший батон, остававшиеся еще со времени моего отъезда в Санкт-Петербург. Я выбросил испорченные продукты и пожалел, что по дороге не прихватил хоть какой-нибудь еды. Сварил себе чашку кофе, принес ее в гостиную и включил телевизор.

Шла программа новостей. Жизнерадостная тележурналистка поведала нам о том, что Греция заявила об отказе платить проценты по долгам. В связи с этим в Страсбурге собрались на специальное совещание аналитики. Их задача – решить принеприятнейшую греческую проблему.

Я выключил телевизор и принялся мерить шагами комнату.

Затем уселся за стол, намереваясь разобраться с пачкой счетов, что накопилась за неделю. Но не сумел заставить себя заниматься домашней бухгалтерией. Вместо этого совершенно бессознательно выдвинул ящик стола и достал книгу: «М.Булгаков. Письма».

И в эту ночь я спал мало. Зато выпил много кофе. Кстати, сделал открытие: кофе куда вкуснее, если добавить немного коньяку, желательно «Хенесси». Поднялся я рано, но чувствовал себя молодцом. И опять оказался в офисе ни свет ни заря. А ведь любой мало-мальски уважающий себя журналист скорее застрелится, нежели признается приятелям, гуляющим, к примеру, в ресторане «Сандал» на Чистых прудах, в том, что является на работу в несусветную рань.

Днем на моем рабочем столе зазвонил телефон. Секретарша шефа спросила, не могу ли я зайти к нему. Я решил, что шеф собирался перекинуться парой слов о моей командировке в Питер.

Когда я переступил порог его кабинета, главный редактор стоял возле своего роскошного дубового стола. У него был вид стервятника, которому очень долго не перепадал вожделенный кусочек падали, отчего у хищника сдали нервы.

– Садитесь, – сказал шеф.

Я сел.

– Как съездили в Питер?

– Нормально, – ответил я. – Вы читали мой материал?

– Да. Прекрасная статья. Правда, превосходная, – сказал шеф-редактор. И добавил: – У нас с вами всегда были добрые отношения.

Я кивнул.

– И я всегда относился к вам справедливо. Согласны?

– Согласен, – подтвердил я.

– Вам известно, что мы всегда высоко ценили вас никкак работника.

– Да, – подтвердил я. – Наверное, потому я до сих пор и нахожусь здесь.

– Правильно.

Он выдержал паузу, повернувшись ко мне спиной и что-то разглядывая за окном. Потом вновь посмотрел на меня.

– Вы знаете, выпускать научно-популярный журнал плюс хорошо иллюстрированный – дело тонкое, – произнес шеф, перекладывая кипу газет с одного угла стола на другой. – Я прагматик и полагаю так: или ты умудряешься вести дело, несмотря на то, что на тебя жмут со всех сторон, в противном случае ты сходишь со сцены и отправляешься выращивать картошку куда-нибудь в Брянск.

Я промолчал.

– Я держусь, как непотопляемая АПЛ (атомная подводная лодка), – сказал редактор и вновь сделал паузу. – Проблема в том, что приходится угождать всем. Чтобы сохранить наш корабль на плаву, надо два условия: публике было бы интересно читать, а сам журнал – коммерчески выгоден. И чтобы у хозяев не вызвать раздражение, – ведь они оплачивают все счета и дают вам гарантию не вылететь назавтра на улицу без штанов.

– Понимаю, шеф, – кивнул я. – Ну и адова у вас работёнка.

– Знаете, Рудольф, – сказал редактор, – иногда случается, что на одной чаше весов – интересы читающего народа, а на другой – интересы хозяев.

Тогда приходится идти на компромиссы. Иначе всё пойдём на дно. Не сочтите меня любителем компромиссов. Ну, вы понимаете… Но я реалист. А хочешь жить – умей вертеться.

Я никак не мог сообразить, к чему он клонит. И, по мере того как он развивал свою мысль, я все больше и больше убеждался в том, что мне глубоко безразлично, какой оборот примет наша беседа.

– Да, – поддакнул я начальнику.

– Ну так вот, – продолжал редактор, – позвольте мне высказаться начистоту. Не знаю, во что вы там впутались, да и знать не желаю. Ваша политическая деятельность – ваше личное дело, Рудольф. С кем вы сейчас: с левыми, с правыми или с либерал-демократами – мне всё равно. Хотя я полагал, что с политикой вы давно покончили. Повторяю, однако, я не лезу в вашу личную жизнь. Я рад, когда ваши публикации, как и материалы других наших постоянных авторов, попадают в яблочко, становятся явлением общественности. Но я не желаю выслушивать по телефону угрозы в свой адрес. А в том разговоре, Рудольф, упоминалось ваше имя. Угрозы! Они выводят меня из равновесия. А я терпеть не могу, когда меня что-либо выводит из равновесия. Ясно?

– Какие угрозы? – спросил я, стиснул зубы и приготовился слушать редактора самым внимательным образом.

– Неприкрытые, Рудольф, – сказал шеф. – Звонили мне домой. А ведь лишь немногие знают мой домашний номер. Судя по акценту, говорил американец. Он растягивал слова как истовый янки. «Привет от тех, кого вы знаете», – таким было начало. Я поинтересовался, с кем говорю. Мне ответили: «Это Меркурий. Конечно, такой образованный человек, как вы, помнит, что Меркурий – посланец богов, так?» – «Чего вы хотите? И откуда вам известен номер моего телефона?» – спросил я. «Мы хотим, чтобы ваш журналист из медицинской колонки держал свой нос подальше от людей и мест, к которым он не имеет отношения, – Мне ответили. – Иначе однажды поутру он проснется и обнаружит, что носа у него больше нет. Ах да! Забыл добавить. А вы, сэр, останетесь без работы и без журнала».

Шеф замолчал и бросил на меня испытующий взгляд, очевидно, ожидая разъяснений. Я их не дал.

– Объясните же, Рудольф, что происходит? – спросил редактор чуть ли не умоляющим тоном. Я вновь не произнес ни слова.

– Хорошо, ничего не объясняйте. Забудьте о нашем разговоре. Ничего не желаю об этом знать. Но запомните: если собираетесь и дальше работать у нас – а это, безусловно, и мое желание, – извольте действовать, не держа камня за пазухой и выверяя каждый свой шаг.

Боль обожгла затылок, как будто мне плеснули кипятку за воротник.

– Не пойму, что все это значит, – выдавил я. – Какая-то чушь собачья!

– Ладненько. Пусть будет по-вашему, – напрягся редактор. Теперь он избегал смотреть мне прямо в глаза. – Я свое слово сказал.

Я не мог взять в толк, что он имеет в виду, но все это мне кое-что напомнило. Мне уже доводилось слушать подобные намеки, запугивания, почти неприкрытые угрозы. Снизу, прямо из живота, тошнота подкатила к горлу и застряла там комом. Я знал одно: если задержусь в кабинете и мы с шефом продолжим выяснение отношений, то пожалеем об этом оба. Я устал.

Прошло пять лет с тех пор, как я написал свою последнюю статью в немецкую газету «Цайт», и десять – с тех пор, как я развязался с «конторой», которая курировала нелегальные операции в Германии. И все эти годы старался держать язык за зубами. Неужели шеф не догадывался или до него не доходило, отчего я пишу в газете всякую чушь об очередном чудодейственном средстве от рака, который предлагал известный уфолог. И это вместо того чтобы выдать сенсационную статью о том, кто в действительности защищал Белый Дом в Москве в августе 1991 года и для чего этот спектакль нужен был властям. Я задавал себе вопрос: мой шеф – он что, чокнутый или непроходимый тупица? И вдруг я почувствовал, что мои ладони стали холодны как лед, а лоб покрылся испариной.

Редактор взял со стола гранки, поднес к глазам, поглядел на текст, словно видел его впервые, потом положил листы на место и обратил лицо ко мне. Сейчас мы смотрели друг другу в глаза. Затем он резко встал, и подошёл к окну.

Когда мы прощались, редактор дружески похлопал меня по плечу и неожиданно сказал:

– Я думаю, Рудольф, всё будет отлично. Только не ввязывайте меня в эти инсинуации. Всё это чревато неприятностями. Для меня и для вас.

Я пожал плечами и вышел из кабинета. Вот так закончилась наша странная беседа с редактором. Конструктивное было, пожалуй, одно: шеф неожиданно предложил мне: «Возьмите отпуск – пару недель, отдохните на полную катушку». И я решил: возьму две недели отпуска и разберусь с новыми реалиями, которые привнесла командировка в Питер.

Оказавшись в своей квартире, я неожиданно осознал, что против своей воли очутился в мире своих ночных кошмаров.

Метроном

«Новый на кобыле Едет к миру Спас.

Наша вера – в силе.

Наша правда – в нас!»

С.Есенин

У меня превосходная память. Я могу запоминать по десять книжных страниц. Пять секунд – и в моей памяти запечатлелись сразу две страницы текста.

Тем не менее, о событиях последних дней моя память сохранила скудную информацию. Я оплачивал счета, сочинял ответы родственникам, бывшей жене, покупал еду, необходимые вещи, мыл полы, посуду – но всё это делалось механически. День сменяла ночь, затем приходил новый день, а меня не оставляло странное ощущение ирреальности окружающего мира, которое родилось у меня в первый день по возвращению из Питера, когда я зашёл в редакцию и беседовал с шефом в его кабинете. Казалось, как это бывало со смещением восприятия запахов, у меня в мозгу тоже всё сместилось. Фантазии стали доминировать над действительностью. И я запутался в ощущениях реального и мнимого времени. Очень часто у меня болела голова, причем мигрень мог спровоцировать всякий пустяк: громкий разговор на улице, бой настенных часов, запах сбежавшего кофе в турке.

Я часто смотрел телевизор, но не понимал сюжета: движущиеся картинки и бессмысленные диалоги людей.

Меня колотил озноб, в голове звенел нескончаемый зуммер.

Я выключил телевизор. Мне срочно требовалось выпить. На этот раз я предпочел водку. Попробовал читать газету, но тут же отложил. Что-то преследовало меня, не давало покоя. Ну просто смешно так дергаться, убеждал я себя. Что, собственно, произошло? Ничего. Почти ничего. Ну, повздорили с боссом (правда, я так и не понял из-за чего). Кончилось тем, что я взял отпуск и через несколько недель должен был вернуться на работу. Вот и все, черт побери!

Я походил по комнате, потом плеснул в стакан водки и залпом осушил. О, какое наслаждение, когда в глотке у тебя дивный сухой огонь! Затем собрался было поесть, но, немного поразмыслив, решил: водка настолько классная штука, что не стоит портить впечатление от алкаголя едой. Лучше завалиться на диван и как следует выспаться. У меня были все основания полагать, что хорошая доза водки поможет быстро уснуть.

С тех пор как я вернулся в Москву, я спал очень мало. Ив эту ночь, повидимому, отключился сразу, но через час или два проснулся. Взглянул на часы: было около двух ночи. Последнее время что-то постоянно давило мне на плечи и грудь и тошнило от всего, что бы я не съел или выпил, за исключением водки. Посему я налил себе еще порцию, перебрался в спальню, лег, так и не раздевшись, в разобранную еще со вчерашней ночи постель и впервые за несколько последних дней тотчас забылся глубоким сном.

Бунт Сатанаила

«Скажите нам, доктора философии,

что нужно человеку?

По крайней мере, ему требуются четыре вещи…

Уверенность в себе, еда, тепло и любовь».

Джон Дос Пассос[2]. Большие деньги.

Меня пригласили в писательский городок Переделкино. За мной заехали ровно в полдень на чёрном «Мерседесе». До полудня я успел поспать три часа, затем кое-куда позвонить и отменить две деловые встречи, назначенные на следующую неделю, уложить в сумку бритвенный прибор и нижнее белье, а главное – собрать, склеить развалившееся по частям моё нутро, употребив на то всю свою изобретательность. Пришлось пустить в ход всяческие приспособления и ухищрения – от булавок до жвачки и цементирующей душу смеси коньяка с кофе. В результате появилась надежда, что теперь-то я хоть внешне похож на человека. Подготовившись таким образом, я поставил сумку у порога и, едва раздался звонок, открыл дверь и шагнул навстречу Владу Орлову – помощнику одного состоятельного человека, занимавшего видное место в масонской иерархии и пригласившего меня к себе в переделкинскую резиденцию. Имя его мне ничего не говорило: Гаральд Люстерник[3]

Я захлопнул за собой дверь и зашагал с моим напарником вниз по лестнице, стараясь дознаться до неминуемого вопроса: для чего меня пригласили на аудиенцию, что стоит за таинственным рандеву?

Но мне так и не удалось узнать цели визита. За все время пути по, казалось бы, нескончаемому центру Москвы – самому беспокойному, но импозантному на свете району, с неизменными рекламами обувных магазинов и аптек по всей трассе, где один квартал не походил на другой, – Влад лишь полюбопытствовал, что я, кажется, немного не в духе, и поинтересовалась, хорошо ли я спал этой ночью. Я отмалчивался.

Влад Орлов без умолку говорил об архитектуре, вспоминая «дачу Сталина» и похожие на неё «дачи» Берии и других кремлёвских руководителей того времени.

Из обрывков беседы я понял одно: моею персоной, кажется, заинтересовались всерьёз и ставки (другой стороной) сделаны немалые. Поездка, которой я ожидал и боялся, похоже, оборачивалась удачей и обещала принести мне неожиданные перспективы в моём проекте «Булгаков». Временами я испытывал искреннюю благодарность по отношению к Владу.

Своей лёгкой беседой он избавлял меня от раздумий над природой и симптомами моей проклятой болезни, а также от мыслей о манускрипте, что лежал на дне запертого ящика моего письменного стола.

Через полтора часа мы свернули с трассы на узкую, поросшую травой дорогу, что вела к каменному забору, опоясывающего роскошный сосновый бор, в котором светлели крыши писательских особняков и подсобных строений. Мы подъехали к воротам и выстроенному в довоенном стиле дому, стены которого уже давно тосковали по малярной кисти.

Мы увидели вальяжного, импозантного мужчину с ярко-голубыми глазами, тонкой, как пергамент, кожей лица и небольшим ртом. Тот появился на крыльце как будто призрак, прежде чем мы успели нажать кнопку звонка или постучать в металлическую калитку… Он был в сопровождении огромного курцхара. Его свирепости мог бы позавидовать разве что ротвеллер.

Это был хозяин особняка Гаральд Люстерник. Он бросил собаке:

– Пирей, свои! – и курцхаар дружелюбно обнюхал нас с Владом и доверительно махнул обрубком хвоста.

На крыльцо вышел ещё один мужчина. Он был высок – ростом под два метра, седовлас и с обаятельной улыбкой на лице. Это был Георгий Волков, охотник, журналист и великолепный собеседник. Среди своих его звали Джордж.

Влад представил меня, мы троекратно обнялись, поцеловались.

Гаральд Люстерник спросил меня, не желаю ли я выпить с дороги кофе или чашку чая. И все это – на одном дыхании. К тому моменту, когда он сделал следующий вдох, мы уже оказались на втором этаже, и Гаральд Люстерник показал нам с Владом наши комнаты. Комнаты были не смежными, но располагались рядом. Мне досталась большая, с занавесками из вощеного ситца и паркетным дощатым полом. Под огромным окном громоздилась нелепая складная лестница. Гаральд Люстерник перехватил мой недоуменный взгляд и пояснил, что лестница находится здесь на случай пожара.

Гаральд Люстерник оставил нас одних – распаковывать вещи. Я прилег на кровать. Влад принялся журить меня за то, что я завалился на постель прямо в обуви.

Я ощутил свое бессилие, снова очутившись между тем и этим светом. Этот синдром стал преследовать меня с тех пор, как Эдуард Хлысталов всучил мне сверток с двумя бандеролями. Я страстно желал поведать людям – ив первую очередь Владу Орлову – жуткую историю, которая со мной приключилась. Но четко осознавал: скажи я об этом хоть слово – и можно распрощаться с жизнью.

– С тобой что-то случилось, Рудольф? – не отставал Орлов.

– Ровным счетом ничего.

– Рудольф, у тебя неприятности?

– Никаких, – отрезал я.

– Рудольф! – В голосе Влада зазвучало отчаяние. – Послушай, если ты нуждаешься в помощи, доверься мне. Что-то произошло с тобой? Тебе пришлось драться?

Я почувствовал тяжесть в затылке и заявил:

– Влад, я не намерен далее обсуждать эту тему.

– Ты не намерен обсуждать!.. Боже, Рудольф! – воскликнул Влад. – Ты никогда ничего не намерен обсуждать. У тебя вечно какие-то тайны, до которых ты никого не допускаешь!

– Я совершенно не хочу с тобой ссориться, выяснять отношения. По крайней мере, сейчас… Но что мы скажем Люстернику и Джорджу?

– Говори, что хочешь, Влад. Мне плевать, – проворчал я.

Орлов выбежалаиз комнаты. Я лежал на кровати. Вот так же валяется на голой земле бессловесная тварь, забредшая слишком далеко от родных мест, от естественной среды обитания, потерянная и несчастная. На лапах ее засохла грязь, и нет никакой возможности избавиться от этой мерзости.

Влад вернулся.

– Я так хочу, чтобы ты им понравился! А они наверняка понравятся тебе. Ты только дай им хоть какой-то шанс… хоть крошечную возможность угодить тебе.

Я дружески хлопнул Влада по плечу. Тот хмыкнул, стал притворно улыбаться. Я не поддержал эту игру. Орлов обиделся, но виду не подал.

– Пойдем вниз, – предложил он. – Гаральд заварит чай. А потом погуляем. Ты не против?

Не проронив ни слова, мы выпили по чашке чаю и отправились на прогулку.

Мы побрели по грунтовой дороге, огибающей старый заброшенный сад. Он был обнесен высоченной каменной стеной, похожей на крепостную. «Ветра тут нередко достигают ураганной силы», – пояснил Орлов. Затем мы углубились в лес. Здесь пахло прелыми листьями. Мы дошли до берега заболоченного озера. В моем желудке усиливалась боль. Заглушить ее беседа с Влад Орлов была не в состоянии.

Нам встретился местный фермер, добрый знакомый Влада. Он попросил у меня разрешения на минутку заглянуть к нему, чтобы прикупить чего-нибудь к ужину. Я разрешил, втайне радуясь, что смогу немного побыть один.

День был прохладным, яркое весеннее солнце заливало округу хрустальным светом. В такую картину, в лирический пейзаж сельского Подмосковья очень плохо вписываются громоздкие, массивные существа вроде меня. В кишках у меня разбушевалась боль. В ухе зазвенело, и трудно было определить, что больше напоминал этот звук – сирену вышедшего из строя суперсовременного компьютера или набатный колокол, гудящий на пожарной каланче прошлого века. Я спустился к воде. На ее маслянисто-зеленой поверхности колыхались тысячи лилий. Я нагнулся, сорвал одну из них – и тотчас почувствовал угрызение совести: зачем сорвал? Я оглядел озеро. На нем повсюду вспыхивали солнечные блики.

Разве я жажду чего-нибудь сверхъестественного? Да нет же – самой простой вещи: пусть уйдет, пусть сгинет наваждение, исчезнет паутина, которая за последние дни затянула мои душу и мозг, словно ряска озеро. Я закрыл глаза и глубоко вдохнул в себя воздух. В сознании промелькнул образ: черные птицы, пожирающие падаль на площади возле входа на Ваганьковском кладбище. Я воочию услышал голос Эдуарда Хлысталова, увидел его пронзительные глаза: «Вы должны это взять…»

Как только мы с Владом вернулись в дом, перед нами предстал сам хозяин Гаральд Люстерник в сопровождении огромного курцхара. В руках у него был голубь с пораненной лапкой. Пока мы знакомились, Гаральд шептал что-то птице, жалея бедняжку, затем унёс голубя в кухню, чтобы подлечить. Влад сбегал в машину за своей потрясающей аптечкой.

Мы с Джорджем (я стал его так называть) остались одни и могли перекинуться словцом «как мужчина с мужчиной».

Мы прошли в кабинет, стены которого были обшиты темным деревом.

Здесь стоял крепкий запах кожи и табака. После первых пяти минут разговора для нас обоих стало совершенно очевидно, что единственный предмет, на котором сходятся наши интересы, – это выпивка. Мы выпили. Повторили и налили по третьему разу. Когда расправились и с этой дозой, уже были добрыми приятелями. Гаральд поступил очень мудро, оставив нас одних. Боль в желудке стала ослабевать. Руку и ту прекратило дергать.

И чего только Джордж не рассказал мне о своих голубях и о том, как они участвуют в состязаниях! С каждым новым глотком водки хобби Джорджа казалось мне все более увлекательным занятием. И как это часто со мной бывает после нескольких порций спиртного, я мысленно похвалил себя за то, что принял верное решение – прервал прогулку и вернулся в дом. Как раз тогда, когда Джордж собирался растолковать мне, как несправедливо велики преимущества голубятников, живущих в нескольких километрах от контрольных пунктов, по сравнению с теми, чьи голубятни расположены рядом со станциями, нас пригласили на ужин. Джордж заговорщически подмигнул мне и, прежде чем мы покинули кабинет, вновь наполнил наши стаканы.

Ситуация явно изменилась к лучшему. Собственно, не столько ситуация, сколько люди. Особенно Влад.

Он вышел к столу в рубашке. Я взглянул на Орлова и тотчас признал абсолютно необоснованными все обвинения, которые прежде выдвигал в его адрес.

Мы сели ужинать в небольшой комнате, окна которой выходили в сад. Я быстро сообразил, что в доме Люстерника эта комната никак не могла служить столовой. Но это было идеальное место для теплой беседы, для задушевного общения близких людей. Мы, все четверо, стали проникаться друг к другу все большей симпатией.

К сёмге было подано роскошное красное французское «Бордо». Я благосклонно отнесся к этому смелому сочетанию, найдя его весьма изысканным, и, поднимая тост за хозяина, отметил его тонкий вкус. Глаза Влада заблестели. Беседа заметно оживилась. Мы коснулись тех тем, которые обычно обсуждают во время застолья современные культурные люди. Впрочем, круг их интересов, как правило, формировали кино и театральные новости Москвы.

Примерно в тот момент, когда мы приготовились отведать фруктового ассорти (а мне, жаждущему, представился шанс дорваться до бутылки «Бордо»), все полетело к черту.

Закат окрашивал сад в золотисто-розовые тона. Джордж рассказывал очередную историю на тему «охоты на вальдшнепов», а Гаральд одергивал его, напоминая, что эту историю уже слышал дважды. Орлов до того разошёлся, что позволил себе чашку крепкого кофе. Моё же московское компанейство постепенно начало улетучиваться. У меня вдруг возникло чувство несвободы, даже одежда стала казаться тесной и неудобной. Захотелось немного размяться.

Я нашел возможность выйти из-за стола, не обижая хозяев. Выразив свое восхищение домом и садом, заявил, что отсюда открывается бесподобный вид и я хотел бы им полюбоваться, и, осторожно ступая (что должно было, по моему разумению, свидетельствовать о моей благовоспитанности и весьма умеренном количестве потребляемого алкоголя), приблизился к окну.

И тут увидел его. Того самого типа в чёрном, что стоял за мной в очереди в аэропорту Шереметьево. Или его двойника…

Я держал его в поле зрения несколько секунд. За это время он пересек проселок и приблизился к каменной ограде. Совсем недавно мы там гуляли с Владом… Странный субъект был одет в длинное, плохо пригнанное по фигуре черное пальто, совсем не подходящее для такой теплой погоды. От неестественной легкости его движений меня передернуло. Он поднялся по ступенькам наверх ограды и, прежде чем исчезнуть в лесу, обернулся, пристально посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Правда, это была не улыбка, а гримаса.

И раздался звук – как будто удар гонга. Ярость и страх, эти вечные антиподы, словно борцы, услышавшие сигнал, из противоположных углов устремились к центру ринга, а этот ринг был у меня в голове. Они сцепились, готовые разорвать друг друга в клочья. Мой мозг пылал. Но при этой схватке как бы присутствовал и посторонний наблюдатель. Он-то и уловил, сильно тому удивившись, в маленькой гостиной переделкинского особняка запах джунглей полуострова Юкатан в Мексике, где мне приходилось бывать десять лет назад. Мой внутренний голос отметил: да, приятель, ты снова оказался втянут в ужасную игру. Втянут незаметно, против собственной воли.

Нечто подобное со мной уже было, когда высокопоставленные ублюдки делали из меня убийцу. Ловко это у них получалось: зашвырнут тебя в водоворот – и выбирайся, как хочешь. А чтобы выбраться, нужно только проливая чью-то кровь, а им на это наплевать. Это твои проблемы. Хочешь выкарабкаться из этой каши – выбирайся, но самостоятельно. Потом, правда, в твоем сознании будут прокручиваться одни и те же картины: убийство, разрушение, ещё раз убийство. И так до тех пор, пока будешь вышагивать по этой земле. Впрочем, не обязательно идти. Можешь просто стоять, будто статуя, непредсказуемая для окружающих, как мина с часовым механизмом. Допустим, в каком-нибудь особняке в стиле ампир, когда смеркается, а у тебя за спиной кто-то разливает по чашкам кофе…

– Не пойти ли нам в зал? – раздался высокий мужской голос.

Фраза Гаральда, казалось, прозвучал откуда-то издалека. Вот он, еще не сожженный мост, по которому можно вернуться. Мои глаза остекленели, в них застыло недоумение. Я отступил от окна, повернулся. Стол находился на прежнем месте и был покрыт все той же льняной скатертью. Я увидел салфетки, скрученные конусом, ломти французского батона и бокалы, наполовину наполненные вином. Мелькнула мысль: ничего прекраснее не может быть на свете… Я попытался изобразить улыбку и приблизился к столу, чтобы коснуться скатерти, ощутить под пальцами ее крахмальную упругость и убедиться, что пятнышко от пролитого вина по-прежнему алеет на белоснежной ткани. Это крошечное пятнышко олицетворяло для меня несовершенство, которое-то и делает жизнь возможной.

Джордж истолковал этот мой жест как просьбу наполнить бокал до краев и взялся за бутылку. Пальцы плохо слушались его (стараясь поддержать компанию, он выпил больше, чем следовало), но с задачей он все же справился. Глядя на этого импозантного гиганта, гостеприимного и простодушного, я растрогался до слез. Вытирая глаза, я врал, что, мол, так всегда случается, когда я попадаю на природу: чистый воздух вызывает-де у меня аллергию. В комнату вошёл сияющий Влад.

– Кофе подан. Настоящий итальянский кофе! – воскликнул он. – Пойдем, Рудольф!

Я поставил бокал на стол, так и не сделав ни глотка. Влад взял меня за руку, как строгая няня расшалившегося малыша, и провел в длинный, узкий зал, где витал аромат кофе, смешанный с запахом пыли.

Сумерки уже сгустились. Мрачное помещение залы освещалось лишь огнем камина, возле которого стояли два низких диванчика. Только на них и можно было сидеть, так как кресла были под чехлами. Отблески огня падали на черное дерево столов, отполированных несколькими поколениями обитателей дома, – сюда клали книги, ставили чашки чая, локти и подсвечники. У зала был свой, особый колорит.

Гаральд разлил кофе по чашкам:

– Надеюсь, вы нас простите, Рудольф, за то, что мы содержим зал в таком состоянии. Мы почти не заходим сюда, когда бываем в доме одни. Он слишком велик для нас двоих. Но мы сочли, что вам будет любопытно взглянуть на него.

– Потрясающе! – сказал я. – Это какой-то рай на земле.

– Гардины настоящие, парчовые, старинные, – продолжал Люстерник. – В прошлом году мы собирались их заменить и произвели оценку. Полмиллиона рублей! Вопрос отпал сам собой. Решили сохранить – пусть висят, как висели. Одна беда – в них въелась вековая пыль. А чистить нельзя. Тронешь – только пыль и останется.

– Гаральд Яковлевич, они великолепны именно уже тем, какие есть, – заверил я. – Ваш зал – один из самых прекрасных, в которых мне довелось побывать. И не вздумайте чистить эти гардины!

– Как приятно это слышать от вас, Рудольф, – обрадовался Люстерник.

Джордж сидел возле самого огня напротив нас, подложив под спину большую подушку, закрыв глаза и тихонько посапывая. Гаральд Люстерник немного понаблюдал за Джорджем, затем пожал плечами, поставил перед ним блюдце и чашку и поднялся с диванчика.

– Вы любите музыку? – спросил он меня.

– Погоди, я полагаю, что… – Влад попытался переубедить Тара льда.

– Ведь музыка – это божественно, – пропел Люстерник, не обращая внимания на вмешательство Орлова. – Какое блаженство – читать книгу и одновременно слушать Баха! Вы согласны со мной?

Гаральд ушёл в самый дальний конец зала, достал какие-то лазерные диски и поднес к глазам, очевидно с трудом разбирая в полумраке название. Похоже, это оказалось не то, что он хотел, и Люстерник положил диски на место.

– А знаете, я и сам когда-то играл, – вздохнул он. – И меня считали отличным пианистом.

Собственный храп разбудил Джорджа, он вздрогнул и открыл глаза. Какой-то миг тот осоловело таращился в темноту. Точь-в-точь как гусь Дак из деснеевского фильма. Потом его глаза опять закрылись, подбородок уперся в грудь, и Джордж снова захрапел. Мерное похрапывание Джорджа подействовало на Гаральда, как красная тряпка на быка. В голосе прорезались металлические нотки.

– У каждого композитора свой шарм, вы не находите? – обратился Гаральд ко мне. – Влад, к примеру, в восторге от Шопена, да, дорогой Джордж? – По-видимому, Орлов намеревался что-то ответить, но Гаральд не дал ему и словечка произнести. – Лично я предпочитаю Генделя. Он такой ясный и более организованный, что ли. Вот, смотрите.

Люстерник открыл шкафчик и принялся там суетливо копаться. Так добросовестный хозяин ищет тряпку, чтобы подтереть каплю воды на полу в кухне, сверкающей чистотой.

– Романтики такие скучные! – донеслось до меня. – Вечно ноют по поводу и без повода. Да так напыщенно! Гаральд извлек из шкафчика затрепанный альбом, вынул из него лазерный диск и поместил его в порт музыкального центра.

– Черт! – выругался он.

– Да, Гаральд Яковлевич…

– Джордж, подойди и сделай что-нибудь! Вечно у меня нелады с этой твоей техникой! – простонал Люстерник. – Я уже вне себя, вне себя…

Джордж встал. Его сухое тело выросло к потолку, как будто кто-то снял с полки свитер и развернул его. Гаральд уступил Джорджу право щелкать клавишами центра, а сам вернулся к столу и подлил мне кофе.

Через мгновение из усилителей хлынули потоки бетховенской музыки. Ее волны покатились по залу. Кажется, седьмая симфония?..

Гаральд подскочил на диване. Вероятно, он не заметил, что, возясь с проигрывателем, повернул регулятор громкости до упора.

– Джордж! – взорвался он. – Убавь громкость. – Затем повернулся ко мне: – Седьмая симфония Бетховена. Пожалуй, это единственная его вещь, которую я способен выносить. Ну, еще «Крейцерова соната»… А все остальные чересчур помпезны. Вы не находите?

Джордж послушно повернул регулятор, но возвращаться к столу не стал, а застыл возле колонки, очевидно чтобы ему было лучше слышно.

Я не ответил на вопрос Люстерника. В течение нескольких минут мы, все четверо, молча слушали первую часть произведения. Стоило музыке зазвучать, как блаженно-хмельное состояние, в котором я пребывал, начало меня покидать. Очарование прекрасного зала померкло. Ощущение легкости пропало, и я почувствовал, как что-то давит на меня. Поначалу я никак не мог определить, что именно и откуда оно взялось. Как будто грозовое облако окутало меня и гроза впитывалась в мою кожу. Казалось, все мои восприятия проходили через фильтр незнакомой мне реальности – иной эпохи и места, иного, не моего, генетического кода. Облако вокруг меня становилось все гуще и гуще, пока в конце концов я уже не способен был разобрать, что за музыка звучит в зале. Казалось, пространство заполнено не воздухом, а каким-то куда более плотным, густым, вязким газом – никто из нас не мог и рта раскрыть. Влад коснулся моего плеча и робко улыбнулся словно ребенок, ищущий ободрения. Он находился на расстоянии не более полутора метров от меня, но я увидел его словно через мощный телескоп, но из дальней дали. Один обман, сплошной обман кругом, подумал я. Все ложь – и то, что происходило сегодня днем, и то, что происходит вечером. Разместившись в гостях на «их» софе и попивая «их» кофе, я принимал, как мне казалось, участие в постыдном действе.

Гаральд Люстерник достал набор лазерных дисков и подошёл к музыкальному центру. Включил музыку. Первая часть симфонии завершилась. После кратковременной паузы началась вторая часть. Вырвавшиеся из заточения звуки понеслись мне навстречу из противоположного конца старинного зала, соединяясь в некую музыкальную ткань, в основу которой – всепоглощающую радость – постепенно вплетались звуки невыразимой скорби.

Все еще стоявший в отдалении от нас в углу зала Джордж, увлеченный симфонией, подался вперед и стал потихоньку усиливать громкость звука. Точно так малыш-сладкоежка исподтишка – чтобы не заметила мама! – всё накладывает и накладывает в мороженое варенье. Люстерник, поглощенный гостями, похоже, не заметил самовольства Джорджа.

Музыка звучала все громче. То ли Джордж, потакая собственной слабости, переусердствовал, то ли у меня не на шутку разыгралось воображение… теперь уже не определить. Несомненно одно – от покоя, от умиротворенности, которую подарили мне алкоголь и уют дома Джорджа, не осталось и следа. Музыка пронизывала мою плоть. Казалось, мелодия, словно ветер, распахнула дверь в другую вселенную, в тот мир, что не имел ничего общего ни с красотой старинного зала, ни с сидящем у музыкального центра Гаральда Люстерника, ни с Джорджем, втайне от него крутившего ручку регулятора, ни с Владом Орловым, глаза которого сияли от счастья. Музыка пробрала меня до кончиков ногтей и не в каком-то переносном, а в самом прямом смысле слова, буквально вывернув наизнанку, вытащив мышцы наружу, выпустив кишки и наполнив каждую мою клеточку равно как ужасом, так и восторгом. По-моему, звук продолжал нарастать…

И вновь я уловил знакомый тяжелый запах испарений кавказских лесных джунглей, где все пышно разрасталось и плодилось. Чащобы «зелёнки» наступали на меня, обволакивая, готовые поглотить всего меня без остатка. Я словно увязал в густых кавказских лесах и становился их частью, где, растворившись, уже невозможно отделить себя от этого мира, от этих дебрей, невозможно понять, кто ты есть и каково твое предназначение. Этого-то им и надо руководителям военной компании, кто делает из тебя убийцу. Пусть все вокруг превратится в нечто бесформенное и неопределенное, и нельзя будет понять, что за предмет перед тобой, и не за что будет ухватиться – вот что им нужно. И тогда появятся они, тамошние бандиты и террористы. И укажут тебе путь – ту самую дорогу к победе, чтобы выполнить очередную спецоперацию по ликвидации наёмников-убийц. Мне припомнились подробности этого триллера из собственной жизни, а не из голливудской ленты, получившего Оскара…

Бетховенская музыка продолжала нарастать. Старинный зал стал оживать (именно зал, его фактура). Ворсинки ковра, лежавшего у меня под ногами, резко вытянулись – выросли в настоящий лес. И я, как Гулливер в стране лилипутов, поигрывал кронами этого леса, шевеля их носком башмака.

Чуть погодя, я отхлебнул из чашки немного кофе в надежде, что он прочистит мне мозги. Кофе был потрясающий: черный и крепкий, вкусный до невозможности. Я поставил чашку на место и потер пальцами ткань, драпировавшую подлокотник дивана. К своему ужасу, я вдруг ощутил, что способен различить каждую ниточку этой ткани, имитирующую гобелен. Я будто приподнял покров над чем-то невидимым. Я быстро отдернул руку от подлокотника, но это уже мало что меняло. Все, буквально все в зале ожило, пришло в движение, задышало. Музыкальная ткань, казалось, проникала в мою плоть, вживлялась в мою суть. Сплетение звуков пробудило во мне какие-то доселе дремавшие силы. Я и не подозревал о существовании этих сил, мощных, непредсказуемых и неподвластных человеку. С каждой новой музыкальной фразой они нарастали во мне и рвались наружу. Что это была за мощь, каково ее предназначение, я не знал, но совершенно отчетливо чувствовал ее нарастающее давление. Возникла острая потребность в движении. Находиться в этом зале более было невозможно. Я резко поднялся, опрокинув столик и окатив Гаральда горячей черной жидкостью.

Он пронзительно закричал и вскочил в дивана. Я схватил его за плечи и встряхнул.

– Заткнись! – прорычал я. – Сейчас же заткнись!

Его голос был для меня непереносим. Я готов был на всё, чтобы заставить его замолчать.

– Рудольф! – завизжал Влад.

Я толкнул Гаральда в грудь. Он рухнул на диван и умолк. А я бросился в тот угол, где стоял Джордж, рванул усилитель на себя, затем вознес его над головой и грохнул об пол. За ударом последовал странный звук – что-то пискнуло. И наступила тишина.

– Боже, Рудольф, что ты делаешь?! – Орлов кинулся ко мне.

– Прочь с дороги, Влад! – проорал я, но он не обратил внимания на предупреждение. – Прочь с дороги, ну! – повторил я. – Прочь сейчас же!

Влад замер. Тело его обмякло, руки безвольно опустились. Я направился к двери. На пороге оглянулся. Так погромщик бросает последний взгляд на дело рук своих, наслаждаясь картиной разрушения.

В зале воцарилась тишина. Все застыло, словно стоп-кадр. Волшебная ткань дивана вновь сделалась обыкновенной, мебель перестала дышать, из ворсинок ковра уже не вырастали леса, а люди были ни живы ни мертвы, молча застыли на месте.

– Да простит меня Бог, – пробормотал я, распахнул дверь, взбежал по лестнице на второй этаж в отведенную мне комнату и упал на диван. И внезапно уснул, как будто провалился в глубокий колодец-пропасть…

Вдруг раздалось лёгкое постукивание в дверь. Я взглянул на часы – было пять минут первого ночи. Чрезвычайно удивившись, я вспомнил, что в гостях и решил открыть. Встал и шагнул к двери, в полутьме споткнулся и, больно ударившись бедром о шкаф, взвыл от боли. Включил свет. Собака, вероятно курцхаар Пирей, обычно лаем бурно реагирующая на все посторонние звуки, странно поскуливала в коридоре, забившись в какой-то угол.

Я приоткрыл дверь – на площадке в длинной шубе стояла Елена Сергеевна Булгакова и улыбалась. Совершенно обалдев, я распахнул дверь. Елена Сергеевна сказала своим грудным голосом:

– Рудольф, извините за такой поздний визит, но просто дело очень серьезное. Входить не буду: внизу в машине меня ждет Михаил Афанасьевич. Зная, какое у вас сейчас настроение, я пришла вас успокоить: у вас всё наладится, переживать не надо. Одевайтесь, вас ожидает «Мерседес» – едем в дом Мака, – ой, прошу прощения! – в дом Булгакова с его «нехорошей квартиркой».

Елена Сергеевна кивнула и притворила дверь. Из коридора послышался перестук её туфель, – она спускалась вниз.

Я налил в бокал «Бордо», сделал глоток, поморщился. Но умиротворение не наступало: сердце бешено колотилось, и унять его было невозможно. Я распахнул окно, взглянул в черноту ночи, затем прилёг на кушетку. Вино разлилось внутри меня успокаивающим огнём, и это немного утешило меня, и вдруг я полетел куда-то в кромешную тьму. Уснул? Нет, это не было обычным забытьём спящего человека, а некие реальные перемещения в пространстве жуткого сумрака сначала над Подмосковьем, а затем – над залитой огнями ночной столицей, а вернее сказать – над совершенно незнакомой мне Москвой.

В эту ночь я был неведомым образом перенесен к порогу «Дома Булгакова». Воздух был недвижим. Над моим ухом зазвенел комар, прилетевший из предместий Первопрестольной. Окружающий пейзаж казался необычным: Садовая зияла пустотой – ни привычной череды машин, ни людей на тротуарах; лишь фигура краснолицего бомжа в лохмотьях съёжилась в проёме приоткрытых ворот.

Неожиданно раздался шорох шин – это бесшумно подкрался чёрного цвета «Мерседес». Лимузин резко затормозил и остановился подле меня. Дверцы открылись, из салона выбрался худой человек в строго чёрном костюме. Такого измождённого лица, как у него, я никогда прежде не видел. Водянистые, глубоко запавшие глаза смотрели оценивающе и высокомерно. На тонких губах змеилась презрительная усмешка.

Незнакомец приказал мне следовать за ним. Голос его был сухим и властным. Странно, но волю мою и тело парализовал беспричинный страх. Я подчинился.

Мы беспрепятственно нырнули в арку Дома Булгакова, прошли мимо бронзовых фигур Коровьева и Бегемота и оказались возле дверей в подвал. Незнакомец дотронулся до невидимой кнопки и кованые створки бесшумно отворились. Мы спустились вниз, прошли по коридору и свернули в сумрачную боковую комнатку. Мой спутник толкнул неприметную дверь, – та тихо скрипнула, и перед нами открылся низкий сводчатый коридор, ведущий куда-то вниз. Мы бесшумно двигались по ковровой дорожки, ведущей по спирали в подземелье; канделябры на боковых стенах освещали нам путь ярко горящими свечами.

Пока шли вниз, спутник не произнес ни слова.

Мы остановились перед тяжелыми коваными дверьми. На мои глаза надели повязку. Раздался лязг отпираемых запоров, мы вошли внутрь какого-то помещения.

Повязку сняли.

Я оглянулся и оторопел от увиденного: мы оказались в мрачном вестибюле с низкими сводчатыми потолками, в которые упирались колонны; в металлических светильниках-лампадах потрескивал огонь. У входа стояли три скелета, на полках в беспорядке покоились черепа или адамовы головы со скрещёнными костями. На тумбочке, покрытой красным бархатом, воцарились кинжал, пистолет, стакан с ядом и таблица со знаковым изречением «Кинжал, пистолет и яд в руке посвященного – это последнее лекарство для души и тела». На стене картина и распятый Христос; внизу подписано: «Одним «Утешённым» доступен свет Истины, которого не ведают ни прелаты, ни князья, ни учёные, ни сыны «нового Вавилона».

Мой провожатый негромко, но довольно жестко сказал:

– Друг мой, не надо слов, только слушайте и подчиняйтесь. Вы удостоились чести быть принятым в наше братство. Вопросов не задавать, прошу делать то, что скажут.

Со скрипом передо мной распахнулись окованные железном двери, и мы оказались в просторном зале некоего громадного замка. Стены помещения, выложенные красным кирпичом, представляли правильные прямоугольники; в огромную залу вело шесть дубовых дверей. Пилястры и потолок радовали глаз зеленовато-голубыми тонами. С потолка свисал трос, держащий бронзовый равносторонний треугольник – своеобразный светильник; под ним стояли громадные витые канделябры с толстенными свечами. На шести венских стульях сидели в камзолах и париках какие-то сановники и непринуждённо переговаривались между собой. Спиной к нише, обрамлённой полудрагоценным опалом, в кресле, за столом-конторкой под тяжелым чёрным бархатом балдахина сидел Великий Командор Гаральд Люстерник. Над ним царил венчанный золотою короною двуглавый орёл с рапростёртыми крыльями; в его сжатых когтях был меч…

Гаральда Люстерника я узнал тотчас же. По правую его руку возвышался светильник из трёх свечей, а перед ним была раскрыта толстая книга, страницы которой были испещрены вязью то ли на иврите, то ли на арабском.

Пронзительно посмотрев мне прямо в глаза, он отдал кому-то распоряжение:

– Все уже в сборе. Приступайте к делу, первая молитва – Моисеева.

Шестым чувством я понял, что сейчас будет проведен обряд посвящения в масонскую ложу. Я безропотно и легко подчинился ритуалу, и соглашался со всем, что мне говорили.

Как посвящаемый в капитул «Утешённых», я поначалу вступил на начертанные знаки на ковре, совершенно не понимая ещё масонского значения символических фигур: тайна символов будет мне оглашена только после клятвы сохранения тайны и соблюдения орденских знаков. Положив руку на Библию и лежащий подле обнаженный меч, я стал читать текст клятвы, поданный мне спутником в сером одеянии.

– Клянусь, во имя Верховного Строителя всех миров, никогда и никому не открывать без приказания от ордена тайны знаков, прикосновений, слов доктрины и обычаев франкмасонства и хранить о них вечное молчание. Я обещаю и клянусь ни в чём не изменять ему ни пером, ни знаком, ни словом, ни телодвижением, а также никому не передавать о нём – ни для рассказа, ни для письма, ни для печати или всякого другого изображения и никогда не разглашать того, что мне теперь уже известно и что может быть вверено впоследствии. Если я не сдержу этой клятвы, то обязываюсь подвергнуться следующему наказанию: да сожгут и испепелят мне уста раскаленным железом, да отсекут мне руку, да вырвут у меня изо рта язык, да перережут мне горло, да будет повешен мой труп посреди ложи при посвящении нового брата как предмет проклятия и ужаса, да сожгут потом и да рассеют пепел по воздуху, чтобы на земле не осталось ни следа, ни памяти изменника.

Приёмщик подошёл ко мне и отрезал у меня часть волос на голове и ноготь на указательном пальце правой руки.

– Служи Богу, обрезывайся больше сердцем, чем телесно, в знак вечного союза между Богом и духом людей!

Далее последовала вторая молитва – Иисусова, по окончанию которой Приёмщик сказал:

– И был голос с неба: сей сын есть сын мой возлюбенный, о нём же благоволих. – И Вводитель надел на указательный палец моей правой руки кольцо со словами. – Сын Божий, прими это кольцо в знак и залог твоего вечного единения с Богом, истиною и нами! Аминь!

И наконец прозвучала третья молитва – Бафометова, представляющая пересказ начальных стихов Корана. Приёмщик огласил в конце такое резюме:

– Один Господь, один алтарь, одна вера, одно крещение, один Бог и Отец всех, и каждый, кто призовёт имя Господа, спасён будет.

Вводитель поднял меня с колена, помазал веки миром и проговорил:

– Помазую тебя, друже Божий, елеем благодати, чтобы ты увидел Свет нашего утешения, озаряющий тебя и нам всем путь к истине и вечной жизни. Аминь.

После совершения мной всех этих молитв и обрядов Приёмщик вынул из ящика идол Бафомета и, подняв его на руки, показывал всем и произносил:

– Народ ходивший во тьме, увидел великий свет, который воблистал и для сидящих в стране и сени смертной. Трое суть, которые возвестили миру о Боге, и эти трое – суть одно.

– JaAllah (слава Божия!)! – послышалось отовсюду.

Все, кто был поблизости подходили к Приёмщику, целовали идола и прикасались к нему своим поясом. Тоже повторил и я.

Приёмщик взял меня за обе руки и проговорил:

– Ныне прославился сын человеческий, и Бог прославился в нём. Вот братья, новый друг Божий, который может говорить с Господом, когда пожелает; воздайте Ему благодарность за то, что он привёл вас туда, куда вы пожелали, и ваше желание исполнилось. Слава Господа да прибудет в духе и сердце всех нас. Аминь!

Мне показали готовый диплом своего причисления к ордену, и этим вся церемония принятия в первую степень ученика закончилась. Великий Командор Гаральд Люстерник или Председатель ложи резюмировал:

– Теперь Вы, брат, должны в качестве ученика, принятого в ложу, работать над собою, совершенствоваться в добродетелях, усваивать «царственную науку вольных каменщиков» и подготовиться к прохождению других, более высоких степеней.

Мне был вручён белый кожаный фартук, как знак, что я, будучи профаном, теперь вступил в братство каменщиков, созидающих Великий Храм человечества. Дали лопаточку – неполированную, серебряную; «ибо отполирует её употребление при охранении сердец от нападения от расщепляющей силы», пару белых мужских рукавиц – в напоминание того, что лишь чистыми помыслами, непорочною жизнью можно надеяться возвести Храм Премудрости.

Я облачился в круглую шляпу – символ вольности, повесил кинжал на черной ленте с вышитым серебром девизом: «Победи или умри!»

– А сейчас Приёмщик познакомит тебя с нашими сокровищами, – сказал Председатель собрания.

Им оказался мой спутник, который тут же кивнул мне: идём дальше.

Повсюду стояли странные приспособления из дерева – стеллажи с черепами, человеческими костями, высушенные звериные шкуры, перетянутые веревками и ремнями.

Я безропотно следовал за таинственным проводником, не в силах и помыслить о протестах или своём недовольстве. Создавалось впечатление, что мы шли по лабиринту из сводчатых полутёмных коридоров, гигантских залитых золотисто-серебряным светом зал с вернисажами и экспозициями реликвий, артефактов, гобеленов и полотен.

Анфилада из комнат закончилась, и мы продолжили шествие. Тьма окружала нас; лишь канделябры-светильники выхватывали те или иные предметы вокруг, и тогда я видел ни то людей, ни то призраков в длинных сутанах с капюшонами – так, что их лица нельзя было разглядеть. Все эти пилигримы неспешно брели в ту сторону, куда направлялись и мы.

Мы расстались с этим подземным мраком так же незаметно, как вошли в него, и оказались в огромной сокровищнице, полной золота и драгоценных камней. Там было светло, как бывает за городом – в ослепительно-солнечный июньский день; однако я нигде не увидел окон. Залу освещали все те же трёхсвечные канделябры, а с потолка свисал трос с гигантским треугольником, нашпигованным светильниками.

На стенах висели полотна с масонской символикой, о которой я прежде только слышал. В центре этих панно с ориентацией на север-юг, запад-восток красовались пятиконечные пламенеющие звезды. Линейка и отвес символизировали равенство сословий. Угломер – символ справедливости. Циркуль служил знаком общественности, а наугольник, по другим объяснениям, означал совесть. Дикий камень – это грубая нравственность, хаос; кубический камень – нравственность, но уже «обработанная». Молоток, как непременный атрибут мастера, служил символом власти. Являясь орудием для обработки дикого камня, он таил в себе знак молчания, повиновения и совести; а по другим объяснениям молоток нес в себе символ веры. Лопаточка – снисхождение к слабости человечества и строгости к себе. Ветвь акации – бессмертие; гроб, череп и кости – презрение к смерти и печаль об исчезновении истины.

В симбиозе своём из каждого кусочка или предмета из одеяния масонов складывается облик Добродетели. Круглая шляпа – символ вольности… Обнаженный меч – карающий закон; это знак борьбы за идею, предназначенный для казни злодеев и защиты невинности. Кинжал – это символ предпочтения смерти поражению, борьбы за жизнь и смерть…

Потолок располагался слишком высоко, а сама комната была громадной и поражала немыслимой роскошью. В нишах стояли, изваянные из камня две полуобнаженные фигуры Гермеса-Меркурия с повязкой на глазах: одна с жезлом в руках, другая – в привычной позе бегущего посланца. Особенно потрясала картина «Обезглавливание», где на облачном фоне воин в стилизованных римских доспехах и пурпурной накидке держал в правой руке окровавленный меч, а в левой – отрубленную голову. Второй план являл собой пасторальную идиллию: мирно беседующие обнаженные люди, а также отдыхающие животные – львы, собаки; а в стороне – закрывшейся щитом ангел. Всё это только усиливало воздействие непритязательного сюжета; и настолько сильно, что я, находясь рядом, чувствовал себя дискомфортно – странно и неуверенно.

Ну, а Приёмщик в сером одеянии снова обратился ко мне. Он сказал жёстким, не терпящим возражения голосом, что всё, что я вижу перед собой, откроет мне многие тайны и, если нужно, станет моим, если я опущусь на колени перед панно и помолюсь обычной молитвой во славу Господа.

Я посмотрел на старинный гобелен, испещрённый геометрическими символами: равносторонними треугольниками, могендовидами, концентрическими кругами, прямоугольниками. В центре был выписан гроб, в котором, как было обозначено, покоится тело убитого архитектора Хирама (Адонирама), возводившего храм Соломона.

Я почувствовал, как сами собой сгибаются колени, а я опускаюсь на пол.

– Да святится имя Твое, да…. – прошептали сами собой губы, но тут же мой рот сковала немота.

Вдруг я услышал божественную музыку. То было, несомненно, творение великого Моцарта, и музыка была так восхитительна, ярка и неповторима, что слезы непроизвольно потекли из глаз.

Райские аккорды маэстро гремели все громче и желаннее, кольцами обвивалась вокруг меня, и даже приподнимали моё тело над полом из красного с черными точками мрамора…

И вдруг прямо передо мной повисла посмертная маска Булгакова: небольшая голова, зачёсанные на пробор волосы и умиротворённое лицо с закрытыми глазами.

Слёзы хлынули у меня из глаз столь бурно, что я не мог различить черт моего спутника в чёрных одеждах. Чары рассеялись. Против моей воли губы мои зашевелились, повторяя слова заупокойной молитвы, смысл которых я давно позабыл:

– Libera me, Domine, de Morte Aeterna (Заупокойная молитва – лат.).

Мой спутник был уже далеко впереди, он толкнул рукой в стену, покрытую гобеленом, и та легко отворилась. Я побежал следом, чтобы не отстать.

Проследовав дальше, мы оказались в помещении, задрапированном черными тканями. На стенах – черепа и перекрещенные кости с надписью «Мементо мори», на полу – черный ковер с нашитыми золотыми словами, и посреди ковра открытый гроб, покрытый красною, будто окровавленной, тканью. Я смотрел, как завороженный: ведь в гробу лежало чье-то тело; слева, где сердце, покоился золотой треугольник с именем «Иегова» с золотой ветвью акации; в головах и ногах усопшего были циркуль и треугольник. Гроб окружали три светильника-канделябра, поддерживаемые тремя человеческими скелетами. По правую сторону от жертвенника, на искусственном земляном холме, сверкала золотом ветвь акации. Все здесь символизировало глубокую скорбь: это было горе по убиенному архитектору храма Соломона – Адонираму.

Раздались три удара молоточком.

Мой спутник пояснил:

– Теперь ты должен пройти последнюю степень масонской лестницы ступеней, но в старом принятом шотландском обряде «Рыцарь белого и черного орла, Великий Избранник Кадош». Но мы должны быть уверены в твоем бесстрастии и преданности Ордену. Поэтому ты опустишь руку в расплавленный свинец и совершишь убийство человека.

– Как это?! – вскричал я. – Не могу-у.

– Сможешь, – жёстко отозвался Приёмщик. – Во-первых, это будет не свинец, ртуть. Ну а вместо живого человека перед тобой его фантом, состоящий из туловища с приставленной головой. Мы приказываем тебе: порази «убийцу Адонирама», отомсти за его смерть!..

Когда я выполнил всё, что от меня требовалось, мой спутник подвел меня к гробу и проговорил, что теперь я могу узнать заветное слово, без которого нельзя было закончить построение иудейского храма.

Я взглянул на покойника и ахнул: в гробу лежало тело Михаила Афанасьевича Булгакова. Но что-то было тут не вполне так, но что? Я напряженно думал, и никак не мог понять. Ах, да! Его лицо не было отчужденным ликом покойника.

«Да он ведь живой!» – успел подумать я.

Но тут над моей головой раздался оглушительный разряд грома, и свет ослепил меня. Пропало всё: комната-мавзолей Булгакова, мой спутник в сером плаще.

А я оказался в переделкинском особняке, в своей комнате.

И тут у меня в ушах прозвучал голос великого писателя:

– Все, что произошло с тобой, – великая тайна. Никому ни слова. Но важные моменты поверь бумаге. Торопись, времени в обрез.

– Какие моменты, о чём писать? – в недоумении поинтересовался я.

Ответом было молчание.

Немая печаль сковала меня по рукам и ногам. Вечный мир Воланда, куда провидение перенесло меня, и где совершился со мной какой-то ветхозаветный языческий ритуал, – вот та новая планида, где мне нужно теперь жить-существовать. С прежней жизнью, казалось, теперь покончено навсегда. Нужно забыть законы здравого смысла людей, былую уверенность в идеалах сегодняшнего христианского мира. С этого момента ни душевного покоя, ни трезвости и ясности рассудка, ни женской любви – никаких человеческих радостей, а только потусторонние игры всерьез, где я, скованный навеки страшной клятвой, должен быть и жить с иными ценностями и по иным законам, если таковые там существуют…

С другой стороны, будет время придти в себя после того кошмарного сна, когда я оказался в подземных залах масонского братства и был посвящен в высшие степени Ордена и дал клятву и обет молчания. Но чисто человеческое любопытство не давало мне покоя. И я попробовал отыскать те входы в подземелье с коридорами, залами и помещениями, которые, как мне показалось, существовали на самом деле, а не привиделись во сне.

Уже много позже я две или три ночи я блуждал в окрестностях Дома Булгакова в поисках входа в те самые катакомбы, где и должен был быть подземный замок. Но входа я так и не нашел. Работники Дома Булгакова, откровенно говоря, не понимали, о чем я их спрашиваю.

Хотя я повстречал похожего бомжа с испитым бордовым лицом, который прислонился к решёткеарки Дома Булгакова. Это произошло в последнюю ночь, под самое утро.

Я остановился рядом с бомжом, протянул ему деньги и спросил:

– Помнишь, как ночью приехал чёрный «Мерседес», и я с мужчиной в чёрном прошли мимо тебя…

Он повернул ко мне ужасное иссиня-красное лицо и произнёс жарким и сиплым голосом:

– Человек в чёрном ждёт тебя. Разве ты не знаешь? – и захохотал диким смехом сумасшедшего.

Разумеется, клятва, данная мною, запрещала расспрашивать или говорить обо всем этом, тем более – упоминать о моих встречах с Булгаковым. Хотя глаза мои остаются слепыми, а рот – немым, но я не мог противоречить себе и пытался смотреть на всё происходящее незамутнённым взглядом ученого человека. Нужно было разобраться: в чем причина моих ночных кошмаров, всего этого умопомрачения? Неужели это нервный срыв, связанный со смертью Булгакова? Или какая-то дрянная пища, попадая в мой желудок, отравляла мозг? А может, причина – в моей совести, которая мечется между правдой и кривдой и не может найти тихую пристань? Или это вина неисполненного долга – клятва, данная умершему Булгакову? И от этого мечется моя душа и помрачился рассудок? Не знаю. Загадка какая-то, тайна… Может, сходить в храм, покаяться во всех грехах, вольных или невольных?..

Попытки примирить мою душу с телом закончились у меня ничем.

Я решил изменить свою жизнь по принципу: меняйся – или умрешь… Вернувшись в дом, я почувствовал страшную слабость. Нестерпимо болело бедро правой ноги, которым я сильно ударился, открывая ночью дверь Елене Сергеевне Булгаковой; – каждый шаг вызывал неприятную боль, руки мелко подрагивали. Я приготовил себе чёрный кофе, а сам поднялся в кабинет, достал дневник из дальнего ящика письменного стола и занялся бумагами Булгакова и все тем, что было с ним связано.

Абберация

«Есть два мира, тот, иной, и наш…

В принципе, это одно и то же.

Царство богов есть забытое нами и

змерение мира, в котором мы существуем».

Джозеф Кемпбелл, «Герой с тысячью лиц»

Утром мы, плотно позавтракав, уехали с Владом Орловым в Москву. С Люстерником и Волковым попрощались как с давнишными друзьями. Про свой то ли сон, то ли явь я не проронил ни слова…

Когда мы подъезжали к метро «Проспект Мира», я распрощался с Владом и пошел пешком. Дорога заняла около часа. К одиннадцати часам я добрёл до своей квартиры на Кошёнкином лугу.

Я приступил к делу через пару минут после того, как ввалился в свою квартиру на первом этаже. Дрожащей рукой повернул ключ в замке ящика и осторожно извлек оба свёртка, переданных мне Эдуардом Хлысталовым. Начало светать. Тишина оглушала. Чувства были напряжены до предела, обострилось даже обоняние. В таком состоянии я принялся развязывать обтрепанную бечевку, разворачивать выцветшую красную тряпицу, под которой, казалось, таилось нечто живое, да и сама она, ткань, как мне мерещилось, была живой и дышала.

Под тряпицей я обнаружил две пожелтевшие от времени рукописи – скорее всего это были письма, выполненные изящным почерком. Между строк убористого текста кто-то старательно вписал английский перевод мелкими аккуратными буковками. Почерк был аристократический. Вторая рукопись содержала только текст, написанный неровно – видимо, автор манускрипта во время работы болел или пребывал в великом смятении. Чтение текста представляло серьезную трудность для того, у кого не было опыта расшифровки рукописей девятнадцатого-двадцатого веков. Я попробовал и пришел к выводу, что сначала лучше прочитать эпистолярий, поскольку было легче понять смысл написанного полстолетия назад.

Я отложил вторую рукопись и, устроившись за столом поудобнее, принялся за чтение первой. Это были письма, сочиненные лет пятьдесят назад.

Сверху на странице стояло всего одно красиво начертанное слово «Булгаков». Чуть ниже той же аристократической рукой, но мелкими буквами был выведено: «Доктор Н.А. Захаров, который вёл своего великого пациента М.А. Булгакова до последних дней». Вот так. Строки аккуратного почерка, казалось, мерцали, становясь то ярче, то покрывались туманным флёром, когда я всматривался в страницу, и притягивали меня к себе, словно страшная тайна, которую так хочется расшифровать.

Ирина как-то спросила меня:

– Вы знаете Булгакова?

Тогда я не понял вопроса, который не был однозначен, как показалось бы вначале. Только теперь мне приоткрылся тайный смысл фразы и возможно я буду тем избранником судьбы, которому суждено понять тайный смысл предметов и людей, окружавших Булгакова и узнать мастера лучше, чем кому бы то ни было.

Я начал читать, и у меня появилось ощущение, что я прорвал какую-то тонкую перегородку, отделявшую один мир от другого. До сих пор я жил в двух мирах – прошлом и настоящем, но теперь знал, что вырвусь наконец из реалий повседневности, шагну в третий мир – своеобразное Зазеркалье; в тот загадочный перевернутый мир, простирающийся где-то рядом, за каждой зеркальной поверхностью.

Только в одном я был уверен: пути назад нет.

Я распаковал один из свёртков, которые мне достались от полковника Э.Хлысталова. В нём оказалась переписка доктора Н.А. Захарова, лечещего врача Булгакова, и филолога, булгаковеда Всеволода Ивановича Сахарова.

Я бегло ознакомился с драгоценным эпистолярием.

Москва, 19 мая 1967 года

доктору НА. Захарову

Уважаемый Николай Александрович!

Недавно получил Ваше письмо. Оно растревожило мою душу. Что ж, придется идти до конца. Письмо заставило меня усомниться в верности некоторых моих взглядов, вновь задуматься над вопросом о сущности человеческой природы. Что отделяет каждого из нас как особь от окружающего мира? Разве не плоть? Или на протяжении долгих лет я как врач просто-напросто тешил себя иллюзией, что это так?

Я мало знаю Вас, уважаемый доктор. Любовь Евгеньевна Белозерская писала мне о Вас и Вашем методе лечения, когда Вы двадцать восемь лет назад, еще до смерти Булгакова, лечили Михаила Афанасьевича, особо отмечая заботу, которой вы окружили нашего дорогого друга в последние шесть месяцев его жизни. Спасибо Вам за информацию, о которой я настойчиво взывал к Вам. Я, наконец-то, получил от Вас эксклюзивные сведения о последних месяцах жизни и смертельной болезни Булгакова. Должен принести Вам свои извинения за то, что не ответил тотчас. Вы интересовались, как я понял, не только фактами жизни Булгакова, с которыми я в достаточной степени знаком и которые теперь доступны каждому, благодаря тому, что были изложены в кратком опусе его друга и единомышленника П.С. Попова в «Биографии М.А. Булгакова». И, конечно же, мной, спустя двадцать семь лет после смерти Булгакова, поскольку ярки были мои личными впечатления о Вашем знаменитом пациенте и другие подробности…

Вы спрашивали, что мне известно о сновидениях Булгакова, о его пристрастиях, а также о дневниках, которые Булгаков вёл. Такой информацией я располагаю, но в очень ограниченных масштабах. Строго конфиденциально она была доверена мне госпожой Белозерской почти что треть века спустя после его ухода. Однако до сих пор я считал, что не имею права делиться ею с кем бы то ни было. Даже несравненная супруга Елена Сергеевна, сестра Бокшанской, мало во что была посвящена. Елена Сергеевна знала лишь о том, чему сама была свидетельницей. И уж, конечно, она никогда не была посвящена в доподлинности смертельной болезни Булгакова.

С низким поклоном,

Профессор Всеволод Иванович Сахаров

Москва, 27 мая 1967 год

В.И. Сахарову

Уважаемый Всеволод Иванович!

Возможно, причины моей сдержанности будут Вам, товарищ Сахаров, более понятны, если скажу, что я человек самый заурядный, умеренных способностей, а по мнению окружающих, несколько старомодных взглядов на жизнь. Мои годы говорят сами за себя. Уважаю закон и порядок и считаю, что меня можно отнести к людям с уравновешенным характером и устойчивыми нравственными принципами. Всегда старался быть хорошим мужем для своей жены – чудесной женщине редкой доброты и благородного происхождения. Тешу себя надеждой, что соответствовал званию врача и внес достойный вклад в медицину. И мне вовсе не хотелось бы, чтобы размеренный ход моей жизни, которого я неукоснительно придерживался, мог быть нарушен некой иррациональной силой. Той силой, природа которой нам не вполне ясна.

Кстати, после кончины Мастера, спешного вскрытия и немедленной кремации его тела я засомневался в реальности поставленного диагноза Михаилу Булгакову. Получался парадокс, выводивший из себя тем, что мы, аллопаты, не в состоянии вылечить своего пациента. Принимая во внимание страдания, которые Булгаков испытывал в последние месяцы жизни, и несомненное помрачение рассудка – то есть симптоматику, которую Вы так подробно изложили в своем недавнем письме ко мне, неудивительно, что Мак (я привык называть Булгакова этим домашним именем) столь желчно отзывался о тамошних врачах и выбранном курсе лечения. Быть может, Вам послужит утешением то, что Мак ненавидел врачей вообще (за их неспособность исцелять), за исключением моей персоны. Вероятно, я оставался другом Булгакова только потому, что мне никогда не доводилось лечить его. Честно говоря, я только присутствовал для некоего медицинского консилиума, а пользовали его другие эскулапы и посланцы от медицинской науки.

Вы просите поделиться с Вами сведениями о неизвестных периодах жизни моего друга, а также сообщаете о необычных явлениях, связанных с вторжением Булгакова в Вашу судьбу – как при жизни Булгакова, так и после его смерти. Получи я подобное письмо еще полгода назад, я счел бы его плодом расстроенного ума – настолько фантастично выглядели события, которые Вы до меня довели. Теперь же я так не считаю. И вот почему – последние месяцы со мной происходило нечто подобное. Без какой-либо видимой причины у меня появились те же признаки нефросклероза почек, что и у Мастера. Сей факт (особенно после того, как я ознакомился с симптомами болезни, описанной в Вашем послании) до основания поколебал мою уверенность в том, что мои представления о природе мира, об окружающей нас реальности соответствуют истине. Еще более поразительно то, что и мне нанёс визит человек, одетый в чёрные одежды. Его сходство с личностью, описываемой Вами, несомненно.

Это случилось за три месяца до кончины Булгакова, в среду вечером. Помню точно, потому что был именно этот день недели, а по средам я всегда возвращаюсь домой значительно позже обычного. Вскоре после того, как последний студент покинул прозекторскую, я принялся набрасывать тезисы лекции, которую намеревался прочитать студентам на следующий день. В какой-то момент я оторвал взгляд от стола и увидел перед собой невысокого господина. У него были узкие глаза и вытянутое лицо. Гость произнес загадочную фразу. Всякий раз, когда вспоминаю ее, кровь стынет у меня в жилах.

– Лучший гарант безопасности – молчание, – сказал он. – Что было, то прошло. Ваш коллега и друг одарил вас тайными знаниями. Это знание следует забыть, как только испытания огнём и водой свершится.

– Прошу прощения, – прервал я гостя, сочтя, что он заблудился в поликлинике, разыскивая кого-то из моих коллег, и случайно попал ко мне. – Полагаю, вы ошиблись кабинетом. Назовите специалиста, которого вы ищете?

– О каких ошибках вы говорите? – усмехнулся гость. – Их нет и быть не может. Разумеется, за исключением тех, что способны совершить лично вы, доктор, если будете вмешиваться в процесс лечения Булгакова со своими консультациями. Как Вы заметили, чтобы не блуждать в потёмках, имеется на это другой врач, который видит то, что у Булгакова творится внутри и гораздо компетентнее, нежели вы.

Лучшие умы медицины борются за исцеление и жизнь писателя Булгакова. И об этом знает товарищ Сталин, оценивший Булгакова как видного драматурга и крупнейшего писателя.

– Даже та-ак? – выдавил с трудом я.

– Даже так, – механически повторил незваный гость. – Знаете, доктор, я не люблю, когда со мной играют в загадки или прятки по детской терминологии. Не выносите мои мозги. Итак, Вы меня прекрасно поняли?

– В общем-то, да, – растерянно произнёс я и зачем-то снял очки и на секунду отвернулся, чтобы взять футляр и спрятать их. А когда поднял голову, гостя в комнате уже не было.

Вскоре после этого визита мне стал сниться Мак. Но это был не тот Михаил Афанасьевич Булгаков, которого я знал. У него был изможденный вид, лицо было мертвенно-бледным, превратившись в совсем нетипичный, «небулгаковский» лик. Вместо чудесной короткой стрижки с пробором – серые, грязные космы, торчащие в разные стороны. Булгаков походил на доживающего свой век старца или немощного пациента, страдающего неизлечимой болезнью.

Примерно в те же дни я заметил, что с моим здоровьем творится что-то неладное, причем симптомы странной болезни были, в основном, похожи на описанные Вами: плохо стало со зрением, замучили почечные колики – давали о себе знать почки, да и со всем остальным возникли проблемы – с кишечником и желудком. В организме начались необратимые, как я догадываюсь, изменения, участились судороги, спазмы, давала о себе знать мигрень. Болезнь рождала болезнь. От беспрестанных болей не было спасения.

За пару недель до ухода Булгакова на меня обрушилась новая напасть: каждую ночь в три часа стал являться призрак и уверять, что именно он и есть настоящий Булгаков. То запугивая, то умоляя, он добивался от меня какой-то святой правды. Пытаясь осмыслить происходящее, я усомнился в себе: я ли это, доктор Захаров, и всё ли нормально с моей психикой. И чувствовал, что о моих сумасшедших ночах не следует говорить никому, даже любимой жене.

Минула еще неделя, и я всерьёз занемог. Начались болевые спазмы в кишечнике – точь-в-точь как у Булгакова (судя по описанию) – всё в полном соответствии с хроническим отравлением мышьяком. Весь мой врачебный опыт оказался бессилен побороть болезнь. Похоже, некая завладевшая мной сила пыталась сломить мое сопротивление, заставить примириться с фактом существования призрака. Честное слово, да я и сам стал бояться, что скоро умру. Еле-еле оправился от анемии, вызванной кровотечением. И только тогда, когда на уровне подсознания я признал реальность всех этих сверхъестественных происшествий, состояние моего здоровья улучшилось. Есть ли смысл в том, что я говорю?

Ваш доктор Н.А. Захаров

Рукопись лежала передо мной, я читаю эти странные слова: «… есть ли смысл?..» Его нет и в том, что происходило со мной вслед за посещением Всеволода Сахарова. Эти сны, описание головы Булгакова, зрительные галлюцинации лечащего врача Николая Захарова… Как все это соотносилось с тем, что стопудовой тяжестью навалилось на меня? Должно же быть какое-то логическое объяснение этому процессу! Нужна ясная голова. И, черт бы их всех побрал, я должен вернуть своей голове ясность.

Москва, 7 июня 1967 год

В.И. Сахарову

Уважаемый Всеволод Иванович!

Я старался разобраться в происходящем, но ни на йоту не приблизился к разгадке. Напротив, я все больше и больше попадал под влияние потусторонних сил, явно угрожавших не только моей научной деятельности, но и жизни. На четвертой неделе испытаний я подал прошение об освобождении от занимаемой в университете должности. Решил заняться исключительно своим здоровьем: восстановить психику и привести в норму физическое состояние, пока деградация не стала необратимой. Отдых пошел на пользу: я обрел душевное равновесие. Так продолжалось до тех пор, пока я не получил во вторник Ваше последнее письмо. А я уж было подумал, что с той чертовщиной навсегда покончено, – просто случился в организме какой-то труднообъяснимый сбой, а потом все само собой наладилось.

Смогу ли я понять, что все это значит? Хочу, Всеволод Иванович, быть с Вами откровенным: я и не желаю выяснять, что всё это значит. Более того, обращаюсь к Вам с настоятельной просьбой: прочитав это мое послание, уничтожьте его. По меньшей мере уничтожьте всё то, что могло бы указывать на происхождение письма и его автора. Я не имею права рисковать безопасностью моей жены, которая, кстати, любила Булгакова точно так же, как и я. Надеюсь, моя просьба не останется без внимания. А если так, попробую вспомнить и связать воедино несколько эпизодов из жизни, а точнее, из детства и юности моего друга (по вполне понятным причинам эти события не упоминаются в нашей биографической книге о Булгакове).

Выполняя Ваше пожелание, я также намерен рассказать Вам, по возможности полно, о контактах, которые Булгаков имел в общественных и политических кругах, во всяком случае, о тех, которые, на мой взгляд, заслуживают Вашего внимания. Расскажу также о ранних заболеваниях Булгакова, но эти сведения получены, увы, из вторых рук.

С уважением, Ваш доктор НА. Захаров

Москва, 17 июня 1967 года

Профессору В.И. Сахарову

Уважаемый Всеволод Иванович!

Поскольку по своей первой профессии я врач, то давайте начнем с болезни. Меня весьма привлекает Ваша гипотеза. Мысль, что наш организм должен обладать совершенной системой, которая призвана защищать его в целом и самое себя как уникальный механизм в частности, кажется мне очень интересной. Вы же в своих рассуждениях о природе человеческого сознания идете несколько дальше. Мне по душе Ваша идея о том, что намерения и помыслы человека влияют на его физическое состояние, либо укрепляя тело, либо разрушая его. Историю болезни Булгакова, которую Вы столь полно представили в своем письме, я нашел весьма необычной. Случай действительно тяжелый. Квалифицировать его я не могу, но налицо раздвоение сознания. Обычно, когда трескается ваза, этому находится объяснение: то ли ее уронили, то ли окунули в расплавленный металл, то ли ударили молотком. Сталкиваясь с подобным явлением, мы выходим, как минимум, на три проблемы. Что послужило причиной явления? Почему, если речь идет об амнезии – своеобразной ране в сознании, она не затягивается со временем? И, вероятно, самое важное, ибо вопрос касается не только феномена Булгакова, но и непосредственно нас с Вами: понимание такого явления, как раздвоение сознания, даст нам ключ к открытию природы сознания других людей?

Именно после того, как Булгаков покинул мир наш, я пришёл к выводу, что писателя по всей видимости убрали с помощью средневековой аптеки. Сначала с едой и питьем шли умеренные дозы яда (скажем, мышьяка), пока не наступала пора, когда преступник прибег к классическим способам убийства. Он уже не травил Булгакова мышьяком, а пускал в ход лекарства, в подобных случаях обычно прописываемые врачом. Эти сами по себе безобидные средства добивали ослабевший организм жертвы и одновременно исключали всякую возможность обнаружить мышьяк при вскрытии тела… во всяком случае, методами, какими врачи располагали в ту эпоху. Именно здесь таилась окончательная разгадка тайны смерти Булгакова и дополнительное доказательство того, что убийцей была существующий тогда режим, система. Это во-первых те, кому творчество Булгакова было как гость в горле: это «коллективный Сальери» и та «каббала святош» властей предержащих, которая правила бал. И разумеется, главным режиссером был не Сталин, как это по делу и без дела заявляется в обывательской среде. Кстати, о власти узурпаторов, тиранов и диктаторов великолепно сказал долго живущий в России дипломат и философ Жозеф де Местр: «Ничем нельзя исправить странную привычку большинства обыкновенных людей судить о могуществе по тому, что они могут делать, тогда как его нужно оценивать по тому, что они не могут делать». Мысль об исторической слепоте и ограниченности любой власти была проработана в «Мастере и Маргарите». Всесильный прокуратор Понтий Пилат не может спасти даже безвестного бродягу, ибо тогда рухнула бы вся пирамида его власти, не верящей в добрых людей.

Другой вопрос. Тревожили ли круг убийц сны-воспоминания о том, когда они стояли у постели Булгакова и наблюдали агонию умирающего великого писателя, ими самими отравленного? На все эти и другие вопросы никогда не суждено будет ответить: время окончательно унесло с собой значительную часть фактов, которые помогли бы воссоздать подлинную историю исполнителей преступления.

Казалось бы, чего проще – стоило бы провести эксгумацию тела Булгакова, но в могиле на Новодевичьем кладбище, к великому сожалению, только останки его третьей жены Елены Сергеевны и капсула с прахом Булгакова. Другой, не лишённый риторики, вопрос – Булгакова ли этот пепел из крематория? И ведь, что знаменательно: никто толком не прояснил – чья же идея была кремировать тело покойного? Ни близкие родственники, ни жена Елена Сергеевна ни словом не задели этот вопрос.

Если бы тело Булгакова предали земле, то время погубило бы его одежду (она истлела), но пощадило бы его останки, которые можно было бы исследовать. Как например, в случае смерти Наполеона и последующей эксгумации тела через двадцать лет для транспортировки императора в Париж участвовавшие в траурной процедуре были ошеломлены: его тело не подверглось тлению. Мы-то знаем объяснение этого чуда…Ведь хорошо известно, что мышьяк является смертельным ядом, но в то же время предохраняет живые ткани от разложения.

Музеи часто используют это свойство мышьяка для консервации экспонатов. Тело человека, подвергшегося регулярной интоксикации мышьяком, разлагается очень медленно. Вот так немое тело Наполеона поведало о том, как он был убит. Еще и сегодня оно способно было бы рассказать об этом. Для этого достаточно было согласиться вскрыть могилу императора в Доме Инвалидов, где покоится прах великого полководца и государственного деятеля. Но – увы и ах! – никто не даст на это согласия!.. Как говорится: нет тела, нет проблемы.

То, что со смертельной болезнью Булгакова многое не ясно, вопросов больше, нежели ответов. И то, что великого писателя отравили, представляется настолько очевидным, что я не понимаю: почему никто до этого не подумал о средневековой аптеке?

С тем же Наполеоном всё стало понятно много позже. Ведь симптомы, вызываемые дозированным использованием мышьяка с едой и питьём, до удивления напоминают симптомы ряда распространенных заболеваний. Врачи ориентируются прежде всего на постановку диагноза болезни; мысль о возможном отравлении приходит к ним в самую последнюю очередь. А для этого нужно видеть всю картину болезни.

Но я наблюдал Булгакова ежедневно, был опытным врачом и не мог не знать о подобном феномене. Смерть от мышьяка была разумеется, редкостью в нашу эпоху. Как случилось, что я не подумал об этом тогда?

Это в самом деле удивительно, но объяснимо. Просто такой вариант никому в голову не пришёл бы. А тут ещё симптомы острого и хронического отравления мышьяком разнятся и очень значительно. Давая малыми дозами мышьяк с едой и питьём, Булгакова как бы поджаривали на медленном огне, и те признаки, которые были следствием постепенного умерщвления организма ядом, сбивали с толку врачей. Синдром хронического отравления был полностью объяснен только в 1930 году в одной немецкой работе. Поэтому меня или доктора Вовси или того же Берга не вправе было упрекать в беспомощности. Да и нынешних историков или ученых-исследователей ничто не наводило на мысль об отравлении.

Хотя обстоятельства болезни и смерти Булгакова настораживали с самого начала. Перед поездкой в Ленинград в сентябре 1939 года Булгаков отличался завидным здоровьем, ему была свойственна высокая жизненная активность в сочетании с умеренностью в привычках. Он воздерживался от употребления часто вредных для организма лекарств, которые рекомендовались врачами. Почему же в то время, когда ему не исполнилось и 50 лет, здоровье его так катастрофически быстро разрушалось? Ни результаты вскрытия перед кремацией, ни подробное изучение его последних лет жизни не давали убедительного ответа на этот вопрос. Ни одна из работ, касавшихся этой темы, не принесла ни Эдуарду Хлысталову или Вам, Всеволод Иванович, полного удовлетворения.

Ваш покорный слуга, Док-р Н.С. Захаров

Постфактум.

Удивительно то, что сам Булгаков, родившийся в семье священника, крещённый, никому не поведал или точнее сказать – не завещал о желании сожжения своих останков после смерти и о гражданской панихиде без отпевания. Согласно результатам исследования истории болезни писателя М.А. Булгакова, с сентября 1939 года по 10 марта 1940 года профессором Л.И.Дворецким «В свидетельстве о смерти М.А. Булгакова, выданном 11.03.1940, в качестве причины смерти указывается: нефросклероз, уремия. Как известно, свидетельства о смерти выдаются на основании медицинской документации: медицинской справки о заболевании или результатах патологоанатомического вскрытия. Мы не располагаем заключением патологоанатомов о причине смерти М. Булгакова, поскольку нет достоверных сведений о том, проводилось ли патологоанатомическое вскрытие писателя. Поэтому, скорее всего свидетельство о смерти было выдано на основании справки из поликлиники».

Москва, 17 июля 1967 года

Профессору В.И.Сахарову

Уважаемый Всеволод Иванович!

Представьте себе, компанию: я, доктор Захаров, лечащий Булгакова, а рядом православный священник из подмосковного прихода отец Никон и при нем – чистейшей воды атеист – писатель Юрий Львович Слёзкин.

М.А. Булгаков был православным и, помимо того масоном, а точнее – тамплиером высокого градуса посвящения. Друг Булгакова – Николай Николаевич Лямин начал опекать писателя, когда тот женился второй раз на Любови Евгеньевне Белозерской. Под водительством командора тамплиеров А.А.Карелина Булгаков прошёл обряд инициации и стал тамплиером. Но, к сожалению, это было проведено настолько скрыто и завуалировано, что ни имени, ни градуса Маки мы до сих пор не знаем. Большая надежда в раскрытии тайны находится только в том, что его имя зашифровано где-то в тексте романа «Мастер и Маргарита». Это, пожалуй, все, что я могу сообщить о положительном влиянии четы Ляминых на моего друга.

Кстати сказать, в том же МХАТе было довольно-таки много кавалеров Ордена тамплиеров. Это и попавший под их влияние антропософов Михаил Чехов, перебравшийся сначала в Германию (1928 году), а потом в США, в Голливуд. Идеи и философия тамплиеров увлекли, а вскоре овладели сознанием Булгакова. Тот же литературовед Павел Сергеевич Попов был членом «Антропософского общества» и Ордена тамплиеров. Он был одним из первых учеников Карелина (командор Ордена). Режиссер Завадский, которого посвятили в рыцари высших степеней, позже был достаточно изобличен показаниями единомышленников, выражаясь сухим языком протоколов ОГПУ-НКВД. Пз деятелей театра в орден входили также Р.Н. Симонов и М.Ф. Астангов. Да и сам С.Эйзенштейн в письме своей матери в 1920-м году сообщал, что был принят в Орден розенкрейцеров.

Павел Сергеевич Попов мне не нравился, несмотря на его общительный характер и бесспорный талант беллетриста. Не очень-то меня интересовали и темы, которые он обсуждал в тесном кругу своих еди-номышленников-тамплиеров. Они строили планы трансформации законных правительств, которые бы подчинялись масонам, боролись за пересмотр основ фундаментальной философии, и были солидарны в том, что атеизм – официальная религия СССР; они его единомышленники в качестве стратегического направления приветствовали раскол человечества на два лагеря с полярными идеологиями.

Вы помните в «Мастере и Маргарите» жуткую сцену убийства барона Майгеля? Воланд расправляется с членом Зрелищной комиссии за то, что тот – «доносчик и шпион». Однако за кадром остаётся очень многое. Если Майгель – член Зрелищной комиссии, на кого он может доносить? На актеров? А обвинение в «шпионаже»? Шпионаж подразумевает внедрение, однако в свиту Воланда Майгелю внедриться не удалось, да он и не пытался. И почему, наконец, чекистским стукачом должен заниматься лично князь Тьмы? И где – самое главное – доказательства шпионской деятельности Майгеля? И почему Майгель – барон? Где вы в 30-х годах Советской власти видели баронов? Что за нонсенс – барон заседает в Зрелищной комиссии, Всё становится на свои места потому, что барон – это минимальный титул, дававший права на звание рыцаря. Барон Майгель – это реально существовавший рыцарь Штейгер.

Он был одним из руководителей ордена тамплиеров в Москве и ближайшим другом Михаила Чехова. Когда начались аресты московских тамплиеров, Штейгер почему-то не был арестован, что и дало повод в среде творческой интеллигенции Москвы подозревать его в сотрудничестве с ЧК-ГПУ.

Помните ключевой эпизод бала Воланда – казнь барона Майгеля! Руками своего персонажа Азазелло Булгаков расправляется с предателем, выстраивая параллель: Мастер – Иешуа, Майгель – Иуда…»

Таинственная фигура барона Майгеля была расшифрована в книге Канадского ученого А. С. Wright. Mikhail Bulgakov. Life and Interpretations: «Образ барона Майгеля основан на реальном двойном агенте бароне Борисе Сергеевиче Штейгере, в чьи обязанности входило подслушивание светских разговоров иностранных дипломатов». Он занимал комнату в коммунальной квартире по адресу Средний Кисловский переулок, дом 1, кв.1. Там же в примечании автор пишет: «Подробности о бароне Майгеле были подтверждены Еленой Сергеевной Булгаковой в разговоре с М. Michel Vassilieff.4 благодарен Dr. N. Е. Andreyev за точное указание имени – Штейгер, а не Штейнгель».

Тут возникло внешне логичное, но по сути фантастическое предположение: если «сатанинский бал» Булгакова происходил в Американском посольстве (Спасо-Хаус), а Штейгер вращался в дипломатических кругах, не помнит ли его кто-нибудь из старых американских дипломатов? Представьте себе удивление, когда в письме господина Кеннана я прочел следующие строки: «Борис Штайгер, советский гражданин швейцарского происхождения, хорошо образованный и воспитанный человек, прекрасно говорящий по-французски, много вращался в дипломатическом обществе. Мы все его знали. Говорили, что он имеет влиятельные связи в высших правительственных кругах; и, очевидно, это так и было. Верно…Я еще могу добавить, – сказал господин Кеннан, – что Штейгер, насколько я помню, был доверенным лицом выдающегося политического деятеля Енукидзе, погибшего во время чисток в 1937 году» (Москва – Принстон, по телефону).

Павел Сергеевич Попов, будучи литератором, публицистом и другом Булгакова, на ту пору разделял взгляды вольных каменщиков и употребил много времени и энергии на то, чтобы претворить идеи франкмасонства в жизнь. Он страстно желал служить человечеству, словом и делом влиять на процесс становления цивилизованного общества, цивилизованной личности. Каждый из посвящённых в это тайное сообщество должен был постоянно самосовершенствоваться и бок о бок с братьями трудиться ради всеобщего блага.

Увы, этого нельзя сказать об иллюминатах. По мнению Карелина, иллюминатизм был создан не великим белым братством – во что истово верили его адепты, а братьями тьмы, проворачивающими свои дела в мрачном Зазеркалье. И целью тайного общества иллюминатов являлся захват власти и распространение влияния масонов по всей Европе и Америке.

А.А. Карелин возглавлял организацию тамплиеров в Москве. Поначалу, пока командор вёл с Булгаковым разговоры о высоких идеалах, о свободе, всеобщем братстве и духовном расцвете, и я сам верил, что наш великий писатель – истинный тамплиер. Позже Попов утвердился в своём мнении. Вот его рассказ:

«Отчетливо помню зиму 1926-го года. Пока я часто разъезжал тогда по командировкам – то в один город, то в другой, исколесил всю европейскую часть СССР. Мы с Булгаковом тогда ещё не познакомились. И вот, наконец, окончилась полоса кочевой жизни командированного. В тот год поползли слухи, что вышел негласный указ, запрещавший тайные общества. Москву лихорадило. Правда, внешне это никак особенно не проявлялось. Всё проходило или тайно или полу тайно.

Как-то вечером после тяжелейшего рабочего дня я зашёл в буфет ЦДЛ – пропустить рюмку-другую коньяку. Хотелось снять напряжение, иначе бессонница была бы обеспечена. Здесь я и Булгаков (после нашего недавнего знакомства) часто коротали долгие зимние вечера, беседуя с приятелями. Я открыл дверь в писательскую таверну и увидел Булгакова, сидящего в компании людей, из которых я знал только двоих: Аполлона Карелина и барона Бориса Штейгера.

Булгаков сидел спиной и так, что не было видно его лица, но отчётливо слышался его легко узнаваемый голос…

Чистопородный барон Штейгер, которого за глаза в узком кругу называли «Хамелеоном», снискал себе известность тем, что бывал в дипломатических и театральных кругах, любил в кого-нибудь переодеться и имитировать голос этого человека. (Позднее, в 1937 году он был арестован и расстрелян заодно со своим шефом Авелем Сафроновичем Енукидзе).

Барон Штейгер был посвящен в рыцари ордена тамплиеров, как и Булгаков, а я познакомился с бароном в доме у друзей Михаила Афанасьевича, куда он захаживал довольно часто…»

Несмотря на то что литератор Павел Попов всегда приходил Булгакову на помощь – подарил ряд ценных книг, а когда Булгаков бедствовал, то оплатил поездку его и жены в Ленинград и ввёл его там в высшие придворные круги, – я его недолюбливал. Средний литератор, он возомнил себя классиком. Правда, когда дело дошло до сочинения либретто некоего балета, он сам не стал этим заниматься, а заказал опус Булгакову, собираясь со временем за свой собственный.

«…Итак, компания, представшая моему взору, расположилась за круглым столом, в центре которого в стеклянном стакане горела одна-единственная свеча. Они сидели плечом к плечу, склонившись к ее пламени, и разговаривали вполголоса, напоминая всем своим видом классических заговорщиков, обсуждающих нечто невероятно тайное. Я обратил внимание на то, как странно был одет Аполлон Карелин. На нем был выходной костюм. Согласитесь, это не самый подходящий наряд для писательской забегаловки. Булгаков никак не отреагировал на моё появление в заведении ЦДЛ. Он был поглощён разговором, и в глазах его я заметил уже знакомый мне нечеловеческий, звездный блеск.

Я не стал навязывать столь серьезной компании свою персону, присмотрел себе пустующий столик неподалеку от занятых беседой друзей, единомышленников и расположился за ним – в двух шагах от пышущей жаром печки-голландки – в надежде быстро отогреть закоченевшие ладони и ступни (помню, что в тот год выдалась суровая зима).

Я стряхнул снег с головы, открыл литературный журнал, который прихватил с собой из университета, и устроился так, чтобы на страницы падало побольше света. Однако содержание беседы, протекавшей у меня за спиной, было столь необычным, что я никак не мог сосредоточиться на рукописном тексте. Смысл прочитанных слов до меня не доходил.

Собеседники, обращаясь друг к другу, употребляя не имена, а псевдонимы, взятые из античной истории: Леонид, Антоний, Нерон, Каллигула… В их разговоре фигурировал некто под именем Цезарь. Судя по всему, он был их вождём или наставником. Позже мне удалось выяснить, что Цезарь – это псевдоним Адама Вейсхаупта, основателя засекреченной ложи иллюминатов, к которой якобы принадлежал Аполлон Карелин. Собравшиеся требовали, чтобы Булгаков выполнил какое-то взятое на себя обязательство. По-моему, они хотели, чтобы он написал пьесу о некоей грандиозной фигуре.

– Это выдающаяся личность, – услышал я голос Карелина, которого, впрочем, в том обществе называли Леонид.

– Поистине так, – сказал Штейгер, носивший странный титул барона. – Кто, как не он дал свет тем же публикациям и постановкам Булгакова! Кто, как не он смотрит на деятельность тамплиеров сквозь пальцы? Деяния его велики. Он достоин титула «Носитель Света». Более того, память о нём должна сохраниться. Ты увековечишь ее. Только ты, ты один способен создать достойную пьесу про него и высветить его истинную роль в новой России, – тут важна фокусировка его деятельной и мощной натуры.

И Булгаков ответил в совершенно несвойственной ему манере:

– Драматургия фигуры такого масштаба – задача не из лёгких. У меня кстати мало информации о нём. Нужно масса документов о его деятельности в молодые годы, чтобы воссоздать на бумаге достойную проекцию его жизни и поворотов судьбы. Пока что я не уверен, что создам сценарий, равновеликий этой фигуре. Разумеется, я польщён тем, что идея исходила от самого Карелина, но, поймите, у меня так мало достоверных данных, а в особенности желания… А что, если моя муза от меня отвернётся?

– Не отвернётся, – заверил Булгакова командор. – Твой талант бесспорная данность. Самое время взяться за решение задачи, которая тебе по плечу. Так пожелал триумвират Ордена, их устами говорит Космос, по сути– это образец прозрения и столь великого, что сия энергия способна управлять самими звездами…

Я оглянулся. Мне показалось, что Булгаков словно стал выше ростом.

Внезапно наступила гнетущая тишина. Затем они вновь заговорили, но так тихо, что я не мог разобрать ни слова. Н всё же я, доктор Захаров, признаюсь, что от одного тембра их голосов меня охватил озноб. И это несмотря на то, что я сидел недалеко от жаркой печки-голландки.

– Музыка в литературе – это солнечный свет, энергия, – отчетливо произнес тот, которого звали Антоний. – Это та сила, которая плела паутину и обволакивала человеческую душу. Сила, спасающая человека от самого себя.

– От самого себя? – спросил Булгаков и тут же согласился: – Да, вы правы.

– Кстати сказать, – изрёк Штейгер с притворной печалью. – Руссо был прав. Простой человек утратил безгрешность и осквернил свою первозданную чистоту. Ему нельзя давать свободу выбора. Хотя, конечно же, он должен быть искренне убежден, что обладает такой свободой.

– Это и есть истоки революции, – вздохнул Карелин. – Вторую революцию народ не выдержит. Довольно того, что мы уже обожглись в горниле социального катаклизма.

– Какой именно революции? – переспросил Булгаков.

– Любой, – проворчал Каллигула, говоривший с лёгким иностранным акцентом. – Стоило вам заикнуться о революции, как она уже началась, идёт и будет длиться столько времени, сколько вы будете рассуждать о ней.

– Это будет до тех пор, пока произведения искусства не перестанут брать в плен человеческие души, – добавил барон Штейгер, – и заставлять людей следовать в том направлении, на которое мы укажем.

– Не понимаю вас, Борис Сергеевич, – занервничал Булгаков. – Зачем морочить людям головы? Даже во имя их же блага!..

– Позвольте, я вам это объясню, – вкрадчиво произнес Каллигула с акцентом. – Те, кто видел насквозь и глубже, им просто на роду написано – вести за собой незрячих профанов. Такова их миссия, данная свыше.

– Руссо[4] изрёк истину, – тихо, но отчетливо произнес Булгаков, – о том, что человек выпал из колыбели изначальной свободы и, осквернив свою первозданную чистоту, стал зависимым… Он живёт в рабстве! В этом и только в этом его грехопадение. Мы обязаны помочь людям вновь обрести свободу.

– Должны, – задумчиво сказал Штейгер и повторил, как будто сомневаясь: – Должны…

Я глянул через плечо и увидел, как Булгаков кивнул в знак согласия.

– Мы должны побудить человека к действиям, которые пошли бы ему же на пользу, – сказал командор. – Высоким словом и волшебной литературой, замешанной на музыке, которая поведет человека к прозрению, к новому видению мира, к братству! Музой, которой являешься ты, Булгаков. Командор Карелин [5] лично выбрал тебя для выполнения столь ответственного задания. Он также распорядился, чтобы в свое время ты прошел курс специальной подготовки, после чего будешь допущен в центр внутреннего круга – в центр, из которого управляют будущим мира:

Булгаков отпил немного вина из стакана и кивнул.

– Я сочиняю художественную литературу, пишу сценарии и пьесы, работаю, как печатающая машинка, – сказал он и добавил с лёгкой улыбкой: – Подарю вам, наконец-то, обещанный роман о Мастере и Маргарите. Там будет всё!..

– Леонид, а какое обучение предстояло пройти, чтобы Мастеру быть допущенным к высшим сферам?

– Об этом попозже, – отмахнулся Карелин.

И тут Каллигула с лёгким акцентом сказал:

– Трагедия революции и гражданской войны заключалась в крушении, практически, всех их иллюзий. Народ, на который молились старые революционеры и ради которого они приносили в жертву не только самих себя, свою жизнь, свое счастье, но часто и своих близких, подвигнутый на революцию, оказался не созидателем «блаженной страны», о которой пелось в их песнях, а всего только взбунтовавшейся белковой массой, чей убийственный порыв был направлен на уничтожение мозга нации и на самоистребление.

Карелин согласился с ним:

– Интеллигенция, продукт тончайшего многовекового отбора общества, у нас, в России, оказалась в стороне от революционного движения именно потому, что сама она была продуктом не революции, а многовековой эволюции. Будучи хранителем культуры, она одна могла стать гарантом дальнейшего развития общества.

Постоянно обновляющаяся, вбирающая в себя все лучшие силы других слоев и классов, она никогда не претендовала на командные высоты, понимая и ценя свою роль «генератора идей», в результате которых только и совершалось продвижение вперед человечества.

Именно эту роль сыграла интеллигенция как во время «великих революций» в Западной Европе, так в ещё большей степени в постреволюционный период реставрации и начала нового восхождения общества.

Каллигула с акцентом кивнул, достал из кармана лист бумаги и стал что-то рисовать на нем карандашом.

– Вот круг, а в нем – другой, и в нем еще круг и так далее, – объяснил Каллигула. – Поднимаясь от одного уровня к другому, вы всё глубже и глубже проникали в тайны мироздания и аккумулировали бы психическую энергию, при помощи которой можно было бы воздействовать на разум и сердца людей…»

Аполлон Андреевич Карелин, увидев, а еще раньше – предугадав неизбежность крушения революционных идеалов общества, он сразу же по приезде из Франции в Москву, принялся за работу, которой пренебрегали тамошние политические партии: за воспитание человека будущего, за перевод революции с пути бунтов и катаклизмов на путь целенаправленного развития индивидуума, в результате чего только и возможна последующая эволюция всего общества.

Почему в России с революцией произошло иначе, нежели во Франции или в Англии? Почему Россия не смогла воспользоваться опытом своих предшественников, заимствуя лишь отрицательные стороны и ничему не научившись положительному? Нам кажется, причина здесь одна: отсутствие в России того самого «просвещения», охватывавшего все общество в целом, на что с такой завистью и уважением смотрел русский человек, попадавший в Европу, и о чем, к слову сказать, у нас совершенно забыли, заменив это емкое понятие техническим термином «обучение». Просвещение предполагало не просто прогресс науки в познании мира и человека, но – главным образом – восприятие и усвоение плодов этого познания в сознании общества и каждого человека в отдельности. С одной стороны, это вызывало потребность во всеобщем образовании народа, а с другой – становилось мощнейшим стимулом тех перемен, которые народ сам вносил в свою жизнь.

«…За столом воцарилась тишина. Ее нарушил Булгаков. Он начал о чём-то расспрашивать своих собеседников, но говорил так тихо, и я не расслышал ничего. В этот момент возле моего столика появилась буфетчица. Она принесла мне коньяк, лимон, сыр и хлеб.

Затем я услышал голос барона Штейгера:

– …Избранные методы подготовки еще раз демонстрировали глубину ума Командора. Он учил нас говорить простым смертным доходчивым языком прямо противоположные, взаимоисключающие вещи. В результате наши истинные цели остались за пределами понимания людей. Так, например, чтобы расположить к себе законопослушных граждан, мы должны донести правду: что осуждаем все виды революции и являемся приверженцами мирного, эволюционного пути развития человечества. В том случае, если имеем дело с носителями других взглядов…

– Обычному человеку, не чувствующему своего величия, – перебил его Аполлон Карелин, – не доставало ни ума, ни воображения, чтобы понять наши цели. Ради достижения нашей благородной задачи мы должны идти и на сознательный обман. Более того, мы высоко ценим братьев, владеющих искусством притворства или конспирации – понимайте, как вам кажется лучше…

Выпала пауза.

– …Мы предпочитаем находиться в тени, окутывать свою деятельность пеленой тайны, скрывать даже сам факт существования ордена, действуя от имени какой-нибудь другой организации, – добавил Леонид. – Например, анархистов.

В разговоре наступила пауза. Потягивая маленькими глотками коньяк, я ждал, чем всё это кончится, и, надо признаться, мне было очень не по себе. Поначалу, переступив порог буфета и заметив Булгакова, я намеревался поприветствовать его. Теперь же, невольно подслушав речи, не предназначенные для моих ушей, я, взволнованный, желал одного – незаметно выскользнуть и остаться незамеченным. Поскольку за такие речи можно было запросто поплатиться жизнью.

Барон Штейгер продолжал просвещать Булгакова:

– Видите ли, Михаил Афанасьевич, действуя на благо человечества, мы прибегаем к тем средствам и методам, которые иные по невежеству используют во зло. Мы привлекаем к своей работе только самых талантливых. Лишь исключительно мужественные и благородные люди могут быть допущены в высшие сферы посвящения. Пм, избранным, одареннейшим из одаренных, обладающим даром предвидения, великой энергией и истинной мудростью, дано вести за собой людское племя и вести до тех пор, пока эти тугодумы не проникнутся духом свободы. Вы – из плеяды творческих лидеров, Булгаков. Как говорит Командор, задача состоит в том, чтобы вы помогли нам… – Штейгер задумался и продолжил: – заронить искры нашего света в души тех, кому недостает ума самим воспользоваться представившимся случаем. Цель высока, мы идем к ней, и тут очень многое зависит от ваших произведений.

– Честь имею! – с жаром произнес Булгаков. – Я рад оправдать доверие высокого собрания.

– Ваша литература и драматургия донесли свет не только до тех, кто познал власть настоящей свободы, но и до тех, кто по сию пору просто-напросто прозябал на земле, – сказал Леонид.

– Мы надеемся, – продолжил Штейгер, – что волны популярности от ваших литературных произведений, – как сценариев, романов и пьес достигли бы ушей и глаз каждого из тех, кто всё ещё исповедовал ложную религию и ставили свободный человеческий дух на службу политике. Словно целебное зелье, волшебный стиль вашего слова будет воздействовать на человеческий разум, и всё это заставило бы всех и каждого, глядеть на мир под выверенным нами углом зрения. Сотни тысяч, а скорее всего – миллионы жителей планеты пробудились бы ото сна и загорелись энтузиазмом… Баше творчество прочистило бы мозги заблудшим и наставило бы их на путь истинный – на тот путь, который привёл бы весь мир к новому порядку.

Я допил коньяк, закусил лимонной долькой и поглядел на хлеб с сыром. Аппетит отшибло напрочь, кусок не лез в горло. Я поднялся и покинул буфет. Булгаков так никогда и не узнал, что я наведывался туда в тот зимний вечер. Помню, я ощущал в желудке какую-то неприятную тяжесть. Хлеб и сыр тут были явно ни при чем. Я с тревогой размышлял о будущем Булгакова…»

В беседах на подобные темы Булгаков провел немало вечеров в компании А.А. Карелина и его приятелей и в писательских буфетах, на посиделках под оранжевым абажуром у московской интеллигенции и в прочих укромных местечках. Однажды я встретил его после одного из таких сборищ. Булгаков себя практически не контролировал. Он был увлечен теорией, выдвинутой командором и его единомышленниками. Другими словами, всякий раз новое учение о свободе человеческой личности использовалось для создания иерархической структуры, подчиняющей эту личность обществу или его надстройке – государственному аппарату.

Соответственно этому возникали и ложные представления о возможности обретения свободы путем сокрушения государственного аппарата и перестройки общества, тогда как противоречие коренилось не вовне, а внутри самого человека, являющегося ареной противоборствующих идей, поставляющих ему ложные ориентиры. Выход был только один: вернуться к истокам заблуждений и попытаться найти соответствие между этическими постулатами христианства, способными сформировать духовную структуру личности, и полученными в результате общих усилий человечества знаниями об окружающем нас мире, которые позволяют определить место человека в природе и задачи, которые он должен решать на своем жизненном пути.

У Командора тамплиеров Аполлона Андреевича Карелина хватило еще сил и мужества, чтобы попытаться заложить основы практической перестройки человеческого сознания для формирования нового человека, способного выбраться из той дьявольской ловушки, в которую угодила не одна только Россия, поддавшись вульгарному материализму. От анархизма им было взято главное – учение о свободе воли творящего себя человека и, тем самым, перестраивающего окружающий его мир. Вместо анархического лозунга всеобщего разрушении.

«…Булгаков выглядел крайне возбужденным. Вот уже два часа прошло после встречи с Карелиным, и строгое лицо Булгакова все еще пылало и глаза лихорадочно блестели. Несколько раз я пытался втолковать Булгакову, что его новые друзья городят ерунду, и советовал освободиться от их влияния. Булгаков игнорировал мои советы. В конце концов я решил, что не имею права лезть к нему в душу и тем самым оскорблять достоинство уже взрослого человека, и прекратил попытки его переубедить».

Если честно, тослухи и сплетни о подозрительных друзьях Булгакова возникали то тут, то там, а я, будучи домашним врачом писателя, всегда боялся того, что его упрямство и простодушие сослужат ему дурную службу.

Вещь, которую читал на сей раз Булгаков, никак нельзя было назвать изысканной безделицей, изящной и мелодичной. В гармонии не было ни ангельского, ни дьявольского начала, но, похоже, ее создавал на наших глазах сам демон.

Мне часто казалось, что Булгаков живет одновременно несколькими жизнями, но в каждый конкретный момент лишь одна или максимум две дают о себе знать, что и отражается на поведении Булгакова. После одного неприятного инцидента – Булгаков был в высшей степени груб с прислугой в лице Насти – её сильно обидело его неуважительное отношение к ней, я же вспомнил библейское выражение: «Его левая рука не знает, что творит правая».

И так всегда: Булгаков провоцировал скандалы или наносил кому-либо оскорбление, а потом страдал, раскаивался, его мучили угрызения совести. Он часто и подолгу рассуждал о неких смягчающих его вину обстоятельствах, которые, как утверждал Булгаков, оказывались сильнее воли человека, и пытался найти оправдание в тезисе: «Когда я пьян, то теряю над собой контроль». Его также преследовала навязчивая идея – идея самосовершенствования. Что правда, то правда, Булгаков не терпел чрезмерного проявления эмоций, кто бы их ни выражал – он сам или кто-либо другой. Существовали, однако, как я заметил, две стандартные ситуации, в которых Булгаков неизменно терял самообладание. Он выходил из себя всякий раз, когда кто-либо из близких ему людей – брат, друг или женщина, которой он увлекался, – подвергались критике или осмеянию. Булгаков тотчас же поднимался на их защиту с яростью, зачастую совершенно неуместной при сложившихся обстоятельствах. И второе – его безраздельно захватывала идея красоты, будь то красота природы, человеческих отношений или созидательной силы человека. Красота во всех ее проявлениях повергала Булгакова в трепет.

Он верил в себя, надеялся, что станет гораздо более умным, даже мудрым, гораздо более добрым к любящим его людям – набраться бы только благоразумия. Сколько раз он клятвенно заверял друзей, что скоро он изменится к лучшему!

– Вот увидишь, мой друг, – мог сказать он приятелю, – приследующей встрече ты меня не узнаешь! Со мной произойдёт метаморфоза.

Но это было совершенно необязательно: те из нас, кто по-настоящему любил Булгакова, хотели, чтобы он оставался самим собой. В конце концов, настроение человека – его личное дело. Мы все принимали его таким, каким он был. И только сам Булгаков таким себя не принимал.

Дорогой Вячеслав Иванович, в какой степени подобная информация, доложенная Вам, ответила на Ваши вопросы? Допускаю, что она нисколько не прояснила природу тех загадочных ночных событий, очевидцем которых я стал очевидцем – я имею в виду последние, предсмертные недели Булгакова. Но об этом мой рассказ попозже.

С почтением, верный Вам доктор НА.Захаров

Слова, подслушанные литератором Павлом Поповым 35 лет назад в мрачном, похожим на каземат, буфете ЦДЛ, звучат удивительно знакомо! Слишком уж похожи они на то, что в разные годы и в самых разных местах мне доводилось и слушать и говорить самому в обстановке строжайшей секретности. Хотелось бы навечно выкинуть из головы эти словосочетания: «СВР, спец-группы… работа под крышей посольства… меморандум, секретная миссия…» Но никуда от них не деться. Как меня инструктировали в конторе: «Понимаешь, Рудольф, тайная подрывная сеть создает предпосылки для успешного мятежа, для селекции «цветных» революций по принципу домино. И не очень-то важно, кто сплёл агентурную сеть и какие политические взгляды исповедует. Поскольку многие из оппозиционеров законной власти были воспитаны на тоталитаризме, мы сконцентрируем свое внимание на уничтожении инфраструктуры, столь ненавистной потенциальным революционерам. Конечно же весьма важно, чтобы каждый оперативник до того, как мы предпримем акции, ознакомился с конкретной революционной ситуацией. Игнорирование местных религиозных обычаев и политического расклада элит чревато лишними проблемами для безопасности контрразведки и приводит к неэффективности наших действий..». У меня теперь избыток информации о работе различных агентурных сетей и о той работе, что велась под лозунгом «цель оправдывает средства». Зачастую она велась так, что даже агенты-исполнители не подозревали об истинных целях операций.

Москва, 10 сентября 1967 года

Профессору В.И.Сахарову

Уважаемый Всеволод Иванович!

Вы спрашиваете об интимных отношениях Булгакова с женщинами. Право же, мне нечего тут сказать. Будучи скрытным вообще, об этом он тем более не любил распространяться.

Знаю, что у него были увлечения и в Москве, и в Ленинграде, но о них мне известно очень мало. Не подлежало сомнению тот факт, что Булгаков часто влюблялся, но он также часто и разочаровывался в любви. Вы должны помнить, что положения в обществе столичной интеллигенции он достиг только благодаря своему литературному таланту, и светские дамы никогда не позволяли ему забыть об этом. Я думаю, что писатель, к сожалению, был для знатных московских красавиц чем-то вроде божка, языческого идола, привезенного в модный салон прямо с раскопок, или становился в своём роде игрушкой, которую так и хотелось потрогать… И только! Но Булгаков был не из тех, кто позволял играть собой – кроме, разумеется, хорошеньких женщин.

Он, конечно же, не мог жить, не влюбляясь. То и дело увлекался, а потом охладевал к избраннице. Его пассии менялись. Рвалась одна любовная связь – Булгаков спешил завести другую. Думается, подобные историидалеко не всегда заканчивались без осложнений. Пишу Вам об этом как медик литератору, стараясь как можно полнее ответить на все Ваши вопросы.

Булгаков испытывал сильное влечение, – как бы поточнее выразиться, – к необыкновенным женщинам. Цвет кожи или национальность тут ни при чем, и я вовсе не имею в виду девушек из низших сословий, которые в те годы в Москве было пруд пруди, – они не вызывали его интерес.

Булгакова, как магнитом, тянуло к нежному женскому телу. Если уж он любил, то любил исступленно. А если ненавидел – то до самозабвения, особенно, если заподозрил измену. Да, он обожал женщин, но вместе с тем страшно боялся их.

Вы спрашивали о философе и литературоведе из МГУ Павле Сергеевиче Попове?[6] Помнится, Булгаков сообщил мне о нём в 1939 году. Хотя, Попов познакомился с Булгаковым много раньше, в 1926 году. Тот сразу же оценив булгаковский талант, выразил пожелание стать биографом писателя. В связи с этим Попов со слов Булгакова зафиксировал ряд фактов его жизни и творчества, которые использовал позднее для создания биографического очерка. В ту пору Булгаков разделял многие его политические взгляды и литературные вкусы; он стал ближайшим другом и помощником Мастера.

Поначалу Булгаков был доволен тем, что остановил свой выбор на Попове, который, как он писал, был в любом деле незаменим: выполнял просьбы и поручения Михаила Афанасьевича, вёл переписку Булгакова, рекомендовал кого взять прислугой и подбирал апартаменты для мастера.

По причинам, которые мне до сих не вполне ясны, товарищ Попов взялся информировать меня о жизни Булгакова. Все началось с небольших примечаний-комментариев, коими секретарь неизменно завершал послания, надиктованные Булгаковом. Со временем тексты

Булгакова становились все короче, а примечания Попова – длиннее и обстоятельнее. В конце концов я стал получать письма, где не было ни одного слова Булгакова, обращенного ко мне, – исключительно информация Попова. Я никогда не встречал подобного человека, но со всей определенностью могу сказать, что Попов был довольно-таки занятным типом. Казалось, он абсолютно не понимал разницы между главным и второстепенным: какое-нибудь письмецо из тех, которым на досуге балуются обыватели, он составлял с той же старательностью и дотошностью, что и важный юридический документ. Без сомнения, он очень любил совать нос в чужие дела. Словно слепой крот, неустанно работающий лапками с необычайно острыми коготками, он повсюду рыл норы, забираясь в них все глубже и глубже, постоянно что-то копал и разнюхивал. Вероятно, в отсутствие Булгакова он с наслаждением обследовал каждый клочок бумаги на рабочем столе мастера.

Письма, отсылаемые для меня а-ля секретарем Булгакова, были полны всевозможных сплетен. Поначалу я проявлял к ним определенный интерес, ибо Булгаков не слишком баловал меня разговорами. Мне часто приходилось довольствоваться слухами о том, как он живет и что делает в Москве. А этот крот Попов по собственной инициативе взялся обеспечивать меня таким количеством сведений, о каком я и не мечтал. Но вскоре эти сообщения стали меня утомлять, так как представляли собой бесконечный, нудный отчет о жизни Булгакова, причем факты были, как мясо в мясорубке, перемолоты в мозгу хитрого грызуна. Что меня особенно раздражало, так это то, что в обмен на свою информацию Попов постоянно пытался выманить у меня сведения о детстве и юности Булгакова, о его участии в белогвардейском движении, а также о предыдущих жёнах мастера да и обо мне самом. Зачем? Это для меня и сейчас остается загадкой. Видимо, Попов – один из тех узколобых интриганов, что влезают в чужую жизнь, собирая все слухи и сплетни в надежде когда-нибудь пустить их в дело и извлечь немалую выгоду. Так длинномордые крысы шарят по углам, запасая на зиму крупу. Допускаю и то, что этот литератор пристроился к Булгакову, рассчитывая погреться в лучах славы великого писателя и, быть может, даже подкормиться за его счет. Тысячи ничтожеств самоутверждаются таким образом. Со временем я обнаружил, что эта жалкая тварь рассматривает Булгакова как некое подобие собственности, на которую он всякий раз пытался претендовать. Я перестал отвечать на депеши Попова. Однако прошло еще немало времени, прежде чем литературовед прекратил информировать меня о Булгакове.

Неожиданно (вскоре – увы, по поводу последнего романа Булгакова) я получил от Булгакова письмо, где он отзывался о своем секретаре со странной смесью недовольства и подозрительности. Вчера я довольно долго искал это послание у себя в архиве, но, к сожалению, так и не смог найти. Придется полагаться на свою память. Надеюсь, мне удастся пересказать его, ничего не исказив. В нем Булгаков, прежде с восторгом отзывавшийся о Попове, заявлял примерно так: «Более хитроумного и затаившегося до поры казачка мне не доводилось встречать на этом свете». Характеризуя своего помощника, Булгаков называл его «мой мнимый друг» и сообщал, что намерен прекратить всякие отношения с Поповым. Правда, незадолго до смерти мастер помирился с этим человеком. Зная, как круто Булгаков может изменить и свое поведение, и свое отношение к людям, я не придал особого значения ни ссоре Булгаковас Поповым, ни их примирению. Я обратил внимание на другое: судя по некоторым фразам, Булгаков испытывал некое дружеское влечение к Попову; появление этого чувства совпало по времени с завершением работы над «Мастером и Маргаритой». Я, увы, не помню тех предложений дословно, но с уверенностью заявляю, что в них сквозил намек на то, что Булгакову грозила вполне конкретная опасность. Впрочем, вот некоторые примеры: «узурпация власти литературы в низменных целях», «промывка мозгов методом шифровки литературных текстов», «мелодика пьес: минорная тональность и эзотерические прерогативы ее использования» и так далее. Для меня это была китайская грамота, ибо я ничего не смыслю в теории литературы. Но я не мог не заметить, что Булгаков чем-то всерьез обеспокоен, и это непосредственно касалось его персоны, угрожая его здоровью, а может, и самой жизни. Булгаков писал, что ему теперь все труднее и труднее дышать. «Временами, – жаловался он, – из-за этого меня охватывает ужас. Кажется, что душа покидает тело». Булгаков спрашивал, что следует делать в таких случаях. Нарастающее чувство беспокойства, депрессии, жуткие головные боли… Душа… Что мог ответить я, ничего не смыслящий в подобного рода вещах. Но я отвечал, давал ему советы: когда начинаешь задыхаться, сядь спокойно в кресло и повторяй, повторяй: «Господи, помоги мне… Господи, спаси…» И так много, много раз, пока приступ не пройдет.

Через несколько лет, как Вам уже известно, профессор Сахаров, Попов после длительного перерыва в отношениях зашёл к Елене Сергеевне. Надеюсь, Вы меня не осудите за резкость стиля, если я скажу: тараканов, грызунов страшно трудно уничтожить. Наверное, они не поддаются полному истреблению. Впрочем, кто бы он ни был, этот

Попов, грызун или нет, именно из его писем я почерпнул основную информацию о «зоологическом» неприятии Еленой Сергеевной этого мнимого друга её мужа…

П.С. Попов, сын суконного фабриканта из Иванова, сам отнюдь не сочувствуя революции и последующим событиям, уже усвоил правила игры и зорко следил за «антиреволюционностью» и «крайней реакционностью» в литературных произведениях Булгакова и Достоевского, стремясь сгладить крайности в оценке новой власти.

Очень скоро осторожность Попова плавно перешла в подлость. В 1944 году он написал донос на своего университетского соученика и друга, философа и филолога Алексея Федоровича Лосева. Как мне свидетельствовала жена Лосева Аза Алибековна Тахо-Годи, тот обвинил ее мужа в идеализме, лишив его возможности занять кафедру логики в МГУ, которую в награду получил сам.

Ну да ладно, хватит о мнимых друзьях и людской подлости…

Именно здесь, в Нащокинском переулке (ул. Фурманова), д.3/5 Булгаков создал свои последние писательские и драматургические шедевры, именно здесь, по-видимому, его болезнь приобрела необратимый характер и стала быстро прогрессировать – последние ее стадии, я как доктор, наблюдал лично.

У компанейского Булгакова были две ярко выраженные черты характера, которые, я совершенно уверен, самым серьезным образом влияли на развитие его болезни.

Во-первых, Булгаков очень неохотно расставался с тем, что входило в круг его интересов или было ему подконтрольно, – будь то отношения с друзьями или образ или уклад жизни Всякое отторжение оказывалось мучительно для него, даже если речь шла о физиологическом отторжении недоброкачественной пищи. Однажды Булгаков признался мне, что всякий раз подавлял рвоту, ибо она внушала ему жуткий страх задохнуться и к тому же изматывала его организм.

Во-вторых, несмотря на то что Булгакова постоянно обуревали разного рода опасения, да и состояние здоровья было неважным, он никогда не распространялся о своих тревогах и недомоганиях и жаловался лишь тогда, когда страдания достигали такой степени, что он не мог обходиться без посторонней помощи. Он напрягал всю свою волю, стараясь скрыть от людей то, что его терзало. Но рано или поздно напряжение достигало предела и все тайное извергалось из кратера души подобно вулканической лаве. Симптомы болезни, душевного расстройства были налицо. Становился очевиден его страх перед депрессией и изматывающая idee fixe [7] о неизвестно откуда взявшейся неизлечимой болезни. Я никогда не сомневался (хотя и не проводил специальных исследований), что недуги Булгакова прогрессировали, в основном, из-за того, что он вечно носил на сердце и утаивал от окружающих все, что порождало в нем беспокойство и причиняло физическую боль. Равно как и по причине того, что он постоянно подавлял нервное напряжение и рвоту. Таковы предпосылки его заболевания.

Когда я пишу эти слова, профессор Сахаров, то полностью отдаю себе отчет, почему по собственной воле не придал должного внимания десяткам писем Булгакова, писем, в которых фактически содержалась история его болезни, и теперь, к своему глубокому сожалению, не могу ознакомить Вас с ней. Причина одна – для того, кто искрен-нелюбил Булгакова, крайне тяжело было погружаться в историю его тревог, его смятений.

Требовались очень крепкие нервы, а я таковыми никогда не обладал. Хотя, признаюсь, имел намерение проанализировать эти послания с медицинской точки зрения. Полагаю, при моей врачебной квалификации я мог бы справиться с этой задачей. Но – увы и ах! – поезд ушёл уже давно…

Устные весточки от Булгакова я получал в течение многих лет. Отвечал я на них конечно же дружески, но обычно, как врач пациенту этих приснопамятных шести месяцев: бесстрастно, ответом на вопрос.

Возможно, некоторые мои советы помогали Булгакову обрести уверенность в своих силах. Честно говоря, не знаю. Знаю только, что виню себя за трусость. За то, что вполуха выслушивал крики о боли другого человека, оберегая себя от излишних треволнений. Конечно, признание не из приятных, даже когда оно делается по прошествии стольких лет. Но, по-видимому, к моему стыду, в свое оправдание к вышесказанному добавить мне нечего.

Если не брать во внимание обычную простуду, которую Булгаков подхватывал в сырую или холодную погоду, первым серьезным недугом Булгакова, насколько мне известно, стала хроническая астма. Ее приступы, как я уже упоминал, появились у него тогда, когда он находился в подавленном состоянии в связи со смертью матери Варвары Михайловны в Киеве 1 февраля 1922 года.

Свою роль тут наверное сыграл и тот факт, что на плечи Булгакова легла ответственность – забота о семье. В то же время он очень боялся, что унаследовал от отца смертельную болезнь нефросклероз. В течение нескольких последующих лет, когда Булгаков все силы тратил на то, чтобы зарабатывать деньги и материально поддерживать семью, он жил под гнетом этой мысли.

А то, что в феврале-апреле 1920 года Булгаков сам перенес тяжелейший тиф на Кавказе и не смог уйти с разбитыми белыми. Я часто задавался вопросом: не этот ли тиф спровоцировал его позднюю болезнь почек? Сам Булгаков, однако, в течение первых полутора-двух лет после тифа не придавал этому значения. Потом Булгаков здорово простудился, у него появился сильный жар. А все из-за того, что он промок под дождем, а едва добравшись до дому, тотчас принялся за работу, вместо того чтобы переодеться. Он приобрел хронический бронхит, а вдобавок насморк, от которого периодически страдал до конца жизни. Если наркозависимость, тиф, бронхит и насморк и не были причинами последующей смертельной болезни Булгакова, зато, несомненно, усугубили течение хронической почечной недостаточности. Кстати, я ничего не знал о его болезнях до тех пор, пока осенью 1939 года не получил от Булгакова письмо из Ленинграда, где он просил меня о двух одолжениях: никому не говорить о его внезапном заболевании, когда они с Еленой Сергеевной остановились в гостинице «Астория». Он предпочёл связаться со мной, со своим лечащим врачом, чтобы узнать, чего ожидать в дальнейшем. Булгаков никогда не верил, что кто-либо из медиков скажет ему правду о состоянии его здоровья.

По поводу своих болячек Булгаков консультировался у разных светил медицинской науки того времени и в Москве, и в Ленинграде и у иных докторов, имена которых были на слуху. Согласно записям Елены Сергеевны Булгаковой, среди них были проф. Андогский, Арендт, Раппопорт, Забугин, Аксенов; проф. Вовси, проф. Страхов. Проф. Бурмин. Проф. Терке. Левин, Бадылкес. Манюкова. Мария Павловна. Проф. Кончаловский. Проф. Авербах, проф. Виноградов. Жадовский, Покровский П.П., Покровский М.М., П, ейтлин, Шапиро М.Л., Блументаль В.Л., Успенский В.П., Струков (фамилия вписана карандашом).

Врачи расходились во мнениях: одни ставили диагноз хроническая почечная недостаточность, другие склонялись к тому, что это фамильное заболевание (его отец скончался в возрасте 49 лет от нефросклероза).

Что правда, то правда, плоть моего друга и пациента была неким полем битвы, где силы жизни беспрестанно вели сражение с силами смерти.

В своих вопросах ко мне Булгаков интересовался о том, что я думаю о гипнозе, не поможет ли он ему в данном случае. Мастер побывал в Лавре, у священника, который якобы творил чудеса, исцеляя страждущих при помощи гипноза. Увы, несмотря на самое доброе расположение к этому священнику и волевой настрой Булгакова, чуда не произошло. Болезнь мучила Булгакова всё больше и больше, и избавления от нее он так и не обрел до конца своих дней.

В течение последних лет, которые Мастер провел в Москве, он пережил несколько приступов лихорадки, катара верхних дыхательных путей, обострения ревматизма, резких желудочных болей, ревматическую лихорадку. Когда Булгакову исполнилось 47 лет, он написал мне, что вынужден был провести несколько недель в постели с диагнозом: воспаление лёгких, чему он был обычно подвержен зимой. Примерно год спустя у Булгакова появились нелады с глазами – он стал слепнуть. В последний год своей жизни он жаловался на мучительные головные боли, изматывающие колики в желудке, воспаление кишечника. В связи со всем этим я, как лечащий врач, запретил Булгакову употреблять вино, крепкие алкогольные напитки, специи и кофе. Булгакову было предписано прочищать желудок слабительным. Болезнь писателя усугублялась бесконечными тревогами и волнениями по поводу будущего его литературных и драматургических произведений.

Я уверен, что женщины тоже немало потрудились, чтобы приблизить кончину Булгакова. Мастер, без сомнения, отдавал себе отчет в том, что сломлен, захлестнут теми черными силами, которые атаковали его отовсюду. Годы, прожитые в борьбе за элементарное существование, годы изнурительной борьбы с чиновниками от искусства отразились на психике и здоровье Булгакова самым трагическим образом. По мере того как шло время, состояние Булгакова неуклонно ухудшалось.

Вы интересовались отношением Булгакова к алкоголю. Могу Вас заверить, что Булгаков (по крайней мере, насколько я его знал) никогда не злоупотреблял спиртным. И от литератора Юрия Львовича Слёзкина я ни разу не слышал ни малейшего намека на то, что во Владикавказе Булгаков пристрастился к выпивке. Был период, когда он попал в страшную зависимость от морфия, и только первая жена смогла вытащить его из наркотического омута. В целом, о Булгакове можно говорить, как о человеке выдержанном. Я не веду речь о тех моментах, когда на Булгакова, что называется, накатывало, тогда конечно же могло произойти всё, что угодно. Что же касается другого Вашего вопроса… Не мне судить, болел ли мой друг сифилисом. Тут ответ, конечно же, однозначен: нет!

Припоминаю случай, описанный в свое время в одном из посланий Булгакова. Возможно, он Вас заинтересует. Я, кстати, хотел отправить Вам оригинал этого письма, но, увы, перевернув весь свой архив, не нашел его. Булгаков сообщал, что в тот период, когда он начал ощущать первые признаки болезни, то его раздражительность крайне возросла. Насколько история, рассказанная Булгаковом, соответствует действительности, я не знаю. Сам он конечно же уверен в ее истинности, однако я во всем этом сомневаюсь, ибо давно заметил, что изложение событий устами впечатлительного Булгакова часто кардинальным образом отличается от того, что было на самом деле. Как врач я имею все основания усомниться в том, что подобный инцидент мог всерьез повлиять на ход болезни.

С почтением, верный Вам доктор НА. Захаров

Москва, 18 октября 1967 год

Профессору В.И.Сахарову

Уважаемый Всеволод Иванович!

Не знаю, насколько полезной для Вашего исследования окажется эта информация, но предоставляю Вам ее в надежде на то, что Вы сумеете понять суть случившегося лучше, чем я. Возможно, она прольет дополнительный свет как на характер заболевания Булгакова, так и на характер самого мастера. Прилагаю к своему письму копию дневника, который Булгаков вел в молодости. Кстати, это единственный дневник Булгакова, в подлинности которого можно быть уверенным. Мастер оставил эти записи мне на хранение в 1939 году, когда я покидал Москву, вероятно, опасаясь утерять тетрадь во время своих бесконечных переездов с квартиры на квартиру. Неугомонный Булгаков редко жил на одном месте более года.

Подтверждаю, как на духу, что, доверяя бумаге воспоминания о наших давних встречах с Булгаковом, я говорил правду и только правду. Повторюсь: я надеюсь, приведенные мною факты окажутся полезными для Вашей работы.

При этом позволю себе высказать две настоятельные просьбы. Во-первых, Вы должны уничтожить моё письмо сразу после того, как изучите его. Обещайте, что ни при каких обстоятельствах Вы не передадите его содержание третьему лицу. Впредь я не желаю иметь дело с таинственными явлениями, с которыми имел несчастье столкнуться и о которых Вам пишу. Преследовал меня с относительно недавнего времени полонез П.И.Чайковского, который думаю, исчезнет из моего сознания так же внезапно, как появился. По крайней мере, последние три-четыре недели они (я имею ввиду людей в чёрном) меня не беспокоили. Да поможет мне Бог – я надеюсь на то, что, когда закончу это письмо, они окончательно оставят меня в покое. Вторая просьба. Полагаю, Вы понимаете, что я делаю и впредь намерен делать все, что в человеческих силах, дабы обеспечить свою личную безопасность и безопасность моей дорогой жены. Поэтому прошу Вас, как глубоко порядочного человека, дать мне слово, что Вы никогда не предпримете попытки вновь связаться со мной. Сдержите слово, ради всего святого! И да будет так и только так, что бы ни случилось.

И еще об одном, Всеволод Иванович. Садясь за свое пространное послание Вам, я не собирался упоминать об этом происшествии со мной. Есть вещи, о которых не хочется вспоминать – по крайней мере, в деталях. Однако в интересах науки, а также испытывая определенное, если так можно выразиться, сострадание к Вам, взвалившему на свои плечи столь тяжелую ношу, опишу и очень коротко этот случай. Как раз в самый разгар таинственной болезни, вдруг поразившей мою плоть (Вы легко отыщете аналогию с Вашим состоянием), мне довелось остановиться на ночь в домике, принадлежавшем родственникам моей жены. После совершенно невероятных событий, случившихся в ту ночь (включая снежную бурю – необычную для того времени года), я оказался в помещении один-одинешенек. Чуть раньше, то есть вечером, помнится, я ощутил в ушах подзванивание, сопровождавшееся той же самой симптоматикой, которую Вы описывали. Испугавшись, что я самым натуральным образом схожу с ума, и отдавая себе полный отчет в том, что человек не может обходиться без сна целую неделю (семь ночей подряд я валялся на кровати, несмыкая глаз, объятый невыразимыми страхами и всевозможными физическими страданиями), я приготовил себе снотворное и выпил его перед тем, как отправиться в постель.

Мне удалось уснуть. Снились какие-то фантастические сны: некий незримый оркестр исполнял музыку из оперы Римского-Корсакова «Сказание о граде Китиже», и я никак не мог разглядеть дирижёра и его руки. Я проснулся задолго до рассвета, мокрый от пота, и, оставив всякую надежду снова задремать, встал, закутался в плотный теплый халат и уселся перед умывальником напротив простенького зеркала и зажженных свечей, вознамерившись побриться. Неожиданно, к своему ужасу, я обнаружил, что лицо, смотрящее на меня из зеркала, мне не принадлежит. Оно чрезвычайно напоминало Булгакова, загримированного под Мольера– правда, такого Булгакова я никогда не знал. Зеркальный двойник был значительно старше, бледный, с измученными глазами, словно перед смертью. В первое мгновение, когда я увидел образ Мольера-Булгакова, у меня подкосились ноги. Но уже через мгновение я вскочил со стула, перевернул туалетный столик с умывальником, отчего зеркало упало и раскололось на три части. Я провалялся на кушетке, пока закатный солнечный диск не озарил стену комнаты. И лишь тогда я встал и заварил крепкого чаю. От сердца отлегло, и я успокоился.

Вот и все, что я могу Вам поведать. Более я не знаю. В заключение повторю, что меня взволновал и продолжает волновать Ваш рассказ о той странной атмосфере, в которой Вы, Всеволод Иванович, оказались, и о тех событиях, что коснулись Вас. По воле рока нечто похожее случилось и со мной и происходит вот уже в течение нескольких месяцев. Молю Бога, чтобы всё это помогло Вам найти объяснение странным явлениям, вторгшимся в Вашу жизнь, но более всего желаю Вам обрести покой.

Желаю успехов в Ваших филологических исследованиях. Надеюсь на то, что Вы, когда справитесь с этой задачей, избавитесь от всех треволнений, что Вас посещают.

Остаюсь Вашим покорным слугой,

доктор Николай Захаров.

О каких событиях идет речь? О том, что литературовед Павел Попов настоятельно добивался у лечащего врача Николая Захарова сообщать любые подробности о самочувствии смертельно больного писателя, а главное – разговоры того с домашними и гостями? Почему Эдуард Хлысталов так настоятельно просил, чтобы я забрал с собой этот ветхий, покрытый пылью манускрипт (наследие 20-х и 30-х годов прошлого столетия Ордена Тамплиеров СССР)? О, как хочется избавиться от всего того, что несёт в себе скрытую угрозу! Чёрт с ними, с вопросами, на которые я пока ещё не нашёл ответа!.. Как бы там ни было, придётся усвоить одно и главное: я вляпался в нечто такое, чему даже не могу подобрать определение. Хотя, отыскалась бы спасительная соломинка, потому я всё читаю, читаю, читаю…

Булгаковский архив

«Когда Он был снят с креста, а сам крест вынут из земли, ученики Его, Машара и Орсен, выкопали из земли камень, который лежал у подножия креста, потому что на этом камне остались капли крови и воды, истекшие из Его раны, в Грааль не попавшие. Они истолкли этот камень, а их ученики разнесли полученный от них песок в разные страны и во время бурь развеяли его, заповедав ветрам разнести его по всей планете. Так что теперь вся наша Земля стала священным для нас Граалем, объединяющим наши души и наши сердца во имя работы, заповеданной нам Эоном Любви».

Легенды русских Тамплиеров, «О Граале»

Кстати сказать, достопамятная гостиница «Англетер» в Ленинграде находилась рядом с гостиницей «Астория». Судя по расследованию Эдуарда Хлысталова если именитый русский поэт С.А. Есенин погиб в «Англетере» (ему тогда было 30 лет), то великий писатель М.А.Булгаков, как оказалось, смертельно занедужил через полгода в «Астории» (сравните: его сёстры и братья прожили долгую жизнь, преодолев рубежи 75–80 лет).

В романе Булгакова «Мастер и Маргарита», где, как известно, нет ничего случайного или лишнего. Вспомним хотя бы о последнем убежище беглого финдиректора театра Варьете: «…Римский обнаружен в номере четыреста двенадцатом гостиницы «Астория», в четвёртом этаже, рядом с номером, где остановился заведующий репертуаром одного из московских театров, гастролировавших в то время в Ленинграде, в том самом номере, где, как известно, серо-голубая мебель с золотом и прекрасное ванное отделение». А в черновой редакции книги даже уточнено: номер этот расположен «рядом с лифтом».

На первый взгляд это описание излишне подробно, мало что дает читателю булгаковского романа. Даже необходимое уточнение в реальном комментарии («заведующий репертуаром» – актер МХАТа и родственник писателя Е. В. Калужский [8]) не разъясняет дела. Но очевидно, что для автора романа ленинградская гостиница «Астория»– место хорошо знакомое, обжитое и чем-то дорогое, запомнившееся навсегда.

Булгаков жил здесь в комнате № 430 летом 1933 и 1934 годов, когда МХАТ приезжал в Ленинград на гастроли и привозил булгаковский спектакль «Дни Турбиных». В «Астории» он работал над романом «Мастер и Маргарита», отсюда отправлялся в гости к А. Н. Толстому, Е. И. Замятину, художнику Н. Л. Радлову, у которого встречался с А.А. Ахматовой. Елена Сергеевна Булгакова вспоминала, что в июне-июле 1934 года они прожили в «Астории» больше месяца. Последний раз они приезжали сюда в роковом сентябре 1939 года, снова поселились в «чудесном номере» (№ 430) и именно здесь Булгакова настигла смертельная болезнь.

Словом, с фешенебельной, в известном смысле «номенклатурной» гостиницей «Астория» связан целый «сюжет» булгаковской биографии. Но в истории этой чего-то не хватает. В романе есть явно ироническое описание роскошного номера «люкс» в «Мастере и Маргарите», но мы мало что знаем о будничной жизни писателя Булгакова в гораздо более скромной мансардной комнате «Астории».

Сохранился интереснейший документ– воспоминания горничной из гостиницы «Астория» Г. Потаниной, знавшей Булгакова и беседовавшей с ним на литературные темы.

«Русская мысль»

22 мая 1969 года, Париж

(Воспоминания горничной гостиницы «Астория» Г. Потаниной)

«Это было в период 1933-35 гг. Работала я тогда горничной в гостинице Интуриста «Астория» в Ленинграде. Михаил Булгаков останавливался, насколько я помню, дважды на нашем 4-м этаже (номер 430). Приезжал он со своей красивой, женственной и милой женой. Мне очень хотелось общения с ним. Хотелось узнать его мнение о моих рассказах. Я написала небольшой рассказ «Ночь в фашистском застенке», где я пыталась изобразить ночь пыток и ужасов ОГПУ-НКВД, и попросила М. Булгакова его прочесть. Это было с моей стороны не совсем тактично. Но по молодости лет я этого не сознавала. Аллегория была шита белыми нитками.

А свирепая сталинская эпоха брала свой разгон. «Дни Турбиных», если они и шли еще во МХАТе, ставились уже совсем по-другому, чем в 20-е годы. «Боже, Царя храни» только начинали и сейчас же прекращали петь вконец пьяные офицеры. Сами братья Турбины были как бы отодвинуты на задний план за счет преувеличенного внимания к Лариосику и офицеру вральману-пройдохе, – «цыпленку, который тоже хочет жить».

Может быть, и моя личность могла вызвать недоверие. Интеллигентная девушка – горничная? А почему она стирает белье как заправская представительница своей профессии и берет недешево. Стирала-то я тем, кто меня интересовал: иностранцам и чете Булгаковым, но на мне этого не было написано. Может, я была – девушкой, желающей выйти замуж за туриста «из-за бугра», а может быть – шпик ЧК– ОГПУ? Ими кишмя кишела тогда роскошная гостиница «Астория»…

Мы с Михаилом Афанасьевичем беседовали, стоя в светлом и относительно просторном номере 430. Было лето, окна открыты на Морскую улицу. В номере много воздуха, цветов, утренний беспорядок.

Поражала равноправность и простота, с которой Булгаков со мной разговаривал.

– Пишите, милая девушка, только о том, что вы знаете, видели. Вот перед вами писатель (или человек– не помню) в белых помятых брюках, светлые волосы взъерошены. Так и описывайте его.

Этот совет– писать о том, что видела и хорошо себе представляю, остался в моей памяти, и я с радостным уважением вспоминаю эту короткую беседу с одним из лучших русских писателей, «человеком в белых помятых брюках».

М.А. БУЛГАКОВ – П.С. ПОПОВУ

10 июля 1934 (Ленинград)

Дорогой Павел!

И от 8-го твое письмо получено. Прежде всего, прости за то, что я не выразил сожаления по поводу смерти твоего отца. Это оттого, что моя измотанная голова еще не совсем хорошо действует.

Спасибо тебе за твои хлопоты.

(…) Если тебе не трудно, позвони Вайсфельду (тел. служ. Арбат 3-59-69 или Арбат 1-84-39, или домашний: Арбат 3-92-66) и спроси: «Вы увезли оба экземпляра сценария?» (Мертвых душ). Пусть срочно телеграфирует ответ.

Дело в том, что я обыскал весь номер, нет второго экземпляра. Значит, увезли оба, вместо одного.

А я сейчас сижу над обдумыванием его переделки.

Люся утверждает, что сценарий вышел замечательный. Я им показал его в черновом виде, и хорошо сделал, что не перебелил. Все, что больше всего мне нравилось, то есть сцена суворовских солдат посреди Ноздревской сцены, отдельная большая баллада о капитане Копейкине, панихида в имении Собакевича и, самое главное, Рим с силуэтом на балконе, – все это подверглось полному разгрому! Удастся сохранить только Копейкина, и то сузив его. Но – Боже! – до чего мне жаль Рима!

Я выслушал все, что мне сказал Вайсфельд и его режиссер, и тотчас сказал, что переделаю, как они желают, так что они даже изумились.

С «Блаженством» здесь произошел случай, выпадающий за грани реального.

Номер Астории. Я читаю. Директор театра, он же и постановщик, слушает, выражает полное и, по-видимому, неподдельное восхищение, собирается ставить, сулит деньги и говорит, что через 40 минут придет ужинать вместе со мной. Приходит через 40 минут, ужинает, о пьесе не говорит ни единого слова, а затем проваливается сквозь землю и более его нет!

Есть предположение, что он ушел в четвертое измерение. Вот какие чудеса происходят на свете!

Анне Ильиничне наш лучший привет.

Целую тебя. Твой Михаил.

М. А. БУЛГАКОВ – А. Г. ГДЕШИНСКОМУ

28 декабря 1939. Москва

До сих пор не мог ответить тебе, милый друг, и поблагодарить за милые сведения. Ну, вот, я и вернулся из санатория. Что же со мною? Если откровенно и по секрету тебе сказать, сосет меня мысль, что вернулся я умирать.

Это меня не устраивает по одной причине: мучительно, канительно и пошло. Как известно, есть один приличный вид смерти – от огнестрельного оружия, но такового у меня, к сожалению, не имеется.

Поточнее говоря о болезни: во мне происходит, ясно мной ощущаемая, борьба признаков жизни и смерти. В частности, на стороне жизни – улучшение зрения.

Но, довольно о болезни!

Могу лишь добавить одно: к концу жизни пришлось пережить еще одно разочарование – во врачах-терапевтах.

Не назову их убийцами, это было бы слишком жестоко, но гастролерами, халтурщиками и бездарностями охотно назову.

Есть исключения, конечно, но как они редки!

Да и что могут помочь эти исключения, если, скажем, от таких недугов, как мой, у аллопатов не только нет никаких средств, но и самого недуга они порою не могут распознать.

Пройдет время, и над нашими терапевтами будут смеяться, как над мольеровскими врачами. Сказанное к хирургам, окулистам, дантистам не относится. К лучшему из врачей Елене Сергеевне также. Но одна она справиться не может, поэтому принял новую веру и перешел к гомеопату. А больше всего да поможет нам всем больным Бог!

Пиши мне, очень прошу! Л. Н. поклон!

От всего сердца желаю тебе здоровья – видеть солнце, слышать море, слушать музыку.

Твой М.

М. А. БУЛГАКОВ – Е. А. СВЕТЛАЕВОЙ

31 декабря 1939 (Москва)

Милая Леля,

получил твое письмо. Желаю и тебе и твоей семье скорее поправиться. А так как наступает Новый год, шлю тебе и другим радостные и лучшие пожелания.

Себе ничего не желаю, потому что заметил, что никогда ничего не выходило так, как я желал. Окончательно убедившись в том, что аллопаты-терапевты бессильны в моем случае, перешел к гомеопату. Подозреваю, что загородный грипп будет стоить мне хлопот. Впрочем, не только лечившие меня, но даже я сам ничего не могу сказать наверное. Будь, что будет.

Испытываю радость от того, что вернулся домой. Вере и Наде с семьями передай новогодний привет. Жду твоего звонка и прихода. И Люся и я тебя целуем.

Михаил.

М. А. БУЛГАКОВ – Е. А. СВЕТЛАЕВОЙ

2 января 1940 (Москва)

Дорогая Леля, навести меня, позвони, поскорей.

Миша.

Далее рукою Елены Сергеевны. Булгаковой:

Леля, голубчик, пишу Вам по просьбе Мишии от себя, позвоните, потому что Миша говорит, что нам звонить к Вам неудобно, и условимся, когда Вы придете Миша чувствует себя хужеопять начались его головные боли и прибавились еще боли в желудке.

Целую Вас.

Ваша Елена.

М. А. БУЛГАКОВ – П. С. ПОПОВУ

24 января 1940 года (Москва)

Жив ли ты, дорогой Павел? Меня морозы совершенно искалечили и я чувствую себя плохо. Позвони!

Твой М.

«Новый мир», 1987, № 2 (Москва)

Сохранились документы, рассказывающие о последних днях жизни Булгакова. В конце января 1940 г. начался сильнейший приступ болезни, выразившийся в усилении головных болей, которые не могли снять никакими лекарствами. Положение становилось катастрофическим.

В этой ситуации друзья и близкие Булгакова сделали все возможное, чтобы спасти его. Когда же бессилие медицины стало очевидным для всех, товарищи Булгакова по сцене, выдающиеся актеры Качалов, Тарасова и Хмелев, предприняли последнюю отчаянную попытку вернуть его к жизни, полагая, что особое радостное потрясение поможет ему преодолеть кризис и поверить в свои силы.

В начале февраля 1940 г. они обратились с письмом к Сталину (через его секретаря А. Н. Поскребышева), в котором, в частности, писали: «Дело в том, что драматург Михаил Афанасьевич Булгаков этой осенью заболел тяжелейшей формой гипертонии и почти ослеп. Сейчас в его состоянии наступило резкое ухудшение, и врачи полагают, что дни его сочтены. Он испытывает невероятные физические страдания… Практической развязки можно ожидать буквально со дня на день. Медицина оказывается явно бессильной… Единственное, что, по их мнению, могло бы дать надежду на спасение Булгакова, – это сильнейшее радостное потрясение, которое дало бы ему новые силы для борьбы с болезнью, вернее – заставило бы захотеть жить, – чтобы работать, творить, увидеть свои будущие произведения на сцене» (…).

О. С. БОКШАНСКАЯ – А. А. НЮРЕНБЕРГ[9]

февраль 1940 года (Москва)

Дорогая моя мамуся! Сегодня опять вышел с Люсей разговор оч(ень) короткий, так что о Маке почти не говорили, а вот вчера Веня [10]их днем навещал и пришел ко мне с рассказом, что Мака – то ничего, держится оживленно, но Люся страшно изменилась; хоть и хорошенькая, в подтянутом виде, но в глазах такой трепет, такая грусть и столько выражается внутреннего напряжения, что на нее жалко смотреть. Бедняжка, конечно, когда приходят навещать Маку, она оживляется, но самые его черные минуты она одна переносит, и все его мрачные предчувствия она выслушивает, а выслушав, всё время находится в наипряжённейшем желании бороться за его жизнь. «Я его не отдам, – говорит она, – я его вырву для жизни». Она любит его так сильно, это не похоже на обычное понятие любви между супругами, прожившими уж немало годов вместе, стало быть, вроде как привыкшими друг к другу и переведшими любовь в привычку наполовину. (…)

О. С. БОКШАНСКАЯ – А. А. НЮРЕНБЕРГ

3 марта 1940 (Москва)

Мамуся моя родная, вчера днем была я у Люси. Ее я застала более собранной внутренне, но вообще картина ужасно грустная. У него появляются периоды помутнения рассудка, он вдруг начинает что-то говорить странное, потом опять приходит в себя. Я взяла у них сидя энциклопедию, прочитала об уремии и вижу, что страшно схожие признаки.

Это идет отравление всего организма частицами мочи, и это действует главным образом на нервную систему и мозг. Бедная Люсенька в глаза ему глядит, угадывает, что он хочет сказать, т. к. часто слова у него выпадают из памяти и он от этого нервничает; утром у него был жестокий приступ болей в области печени, он решил, что чем-то отравился, но когда я пришла, он отоспался и болей не было. Ах, как грустно, как страшно на все это смотреть. Он обречен, и все мы теперь больше думаем о Люсе, как с ней будет, ведь сколько силы душевной надо иметь и еще это выдержать, как на ее глазах мутится разум близкого человека. Но когда он в себе, он мил, интересен, ласков по-старому с Люсей. А потом вдруг страшно раздражителен, требователен. Хотя надо сказать, что к Люсе и Сереже у него замечат(ельное) отношение, сердится он на других, но теперь ведь все ему прощают, только б не мучился, не волновался. Ах, Люсик, ужасно о ней беспокоюсь…

О. С. БОКШАНСКАЯ – А. А. НЮРЕНБЕРГ

5 марта 1940 г (Москва)

(…) У Люси сегодня с утра о(чень) плохо с Мишей, помутнение разума его достигает все больших размеров, вчера была у меня Лоли, рассказывала, что он испытывает и физические) страдания, т. к. боли бывают повсеместно, а сегодня Женечка оттуда позвонил, говорит, что он в сильном возбуждении, но при этом в полном помрачении ума. С Женечкой говорила несколько раз, Люся ему поручала звонить мне, сама она от него не отходит. К вечеру нет сведений, а сама звонить не решаюсь, не помешать бы…

О. С. БОКШАНСКАЯ – А. А. НЮРЕНБЕРГ

8 марта 1940 г (Москва)

(…)А сегодня пришел один знакомый художник, друг их, который ночевал там вот в эту последнюю ночь. Он под убийственным впечатлением: Мака уж сутки как не говорит совсем, только вскрикивает порой, как они думают, от боли. Мочеиспускание почти прекратилось, и если в этой области показывается что-то, он вскрикивает, вероятно это болезненно. Люсю он как бы узнает, других нет. За все время он произнес раз одну какую-то фразу, не очень осмысленную, потом часов через 10 повторил ее, вероятно, в мозгу продолжается какая-то работа, мысль идет по какому-то руслу. Сережу Люся отправила к отцу и Женюше. Женечка мне не звонил нынче, был ли он там – не знаю. (…)

О. С. БОКШАНСКАЯ – А. А. НЮРЕНБЕРГ

9 марта 1940 года (Москва)

(…) Я говорила с дежурящей там их приятельницей. Она сказала, что накануне ночь и день были ужасные, ночь напролет ни он, никто глаз не сомкнул. А вот последнюю ночь он проспал, с докторским уколом наркотика, много, и Люся поэтому тоже отоспалась. Некоторые наркотики на него перестали уж действовать, он не засыпает, а вчерашний какой-то другой наркотический препарат вот подействовал. Конечно, надежд никаких не прибавляет эта спокойная для него ночь. Думаю, что теперь уж ни волоска надежды нет. (…)

О. С. БОКШАНСКАЯ – А. А. НЮРЕНБЕРГ

12 марта 1940 года (Москва)

Дорогая, дорогая моя мамочка! Может быть, ты уж догадалась, почему я не писала тебе эти дни – скончался Мака, и у меня не было сил это написать тебе, а телеграмму дать Люся не позволила, сказала – не надо пугать маму, телеграмма ее взволнует.

Он умер 10-го числа, без двадцати минут пять, днем. После сильнейших физических мук, которые он терпел в последнее время болезни, день смерти его был тих, покоен. Он был в забытьи или под действием наркотиков, которые ему все время впрыскивали, чтоб он не терпел болей, под утро заснул, и Люсю тоже уснуть заставили, дали ей снотворного. Она мне говорила: проснулась я часа в два, в доме необыкновенная тишина и из соседней комнаты слышу ровное, спокойное дыхание Миши. И мне вдруг показалось, что все хорошо, не было этой страшной болезни, просто мы живем с Мишей, как жили до болезни, и вот он спит в соседней комнате и я слышу его ровное дыхание. Но, конечно, это было на секунду – такая счастливая мысль. Он продолжал спать и очень спокойно, ровно дышать. Часа в 4 она вошла в его комнату с одним большим их другом, приехавшим в этот час туда. И ОПЯТЬ ТАК СПОКОЕН был его сон, так ровно и глубоко дыхание, что – Люся говорит: подумала я, что это чудо (она все время ждала от него, от его необыкновенной, непохожей на обычных людей натуры) – это перелом, он начинает выздоравливать, он поборол болезнь. Он так и продолжал спать, только около половины пятого по лицу прошла легкая судорога, он как-то скрипнул зубами, а потом опять ровное, всё слабеющее дыхание и так тихо-тихо ушла от него жизнь. (…)

О том, что он доживает последние часы, я узнала по телефону от их близких друзей еще часов в 12, они мне сказали, что начался отек легких и пульс 40. что это не может длиться больше суток. И все-таки как-то нельзя было это усвоить, и Веня шел в надежде застать его еще в живых. Но пришел и узнал, что жизнь его кончилась.(…)

Все дела по организации похорон взял на себя Союз сов. писателей, который прислал специального человека, а с ним переговаривался Сережа Ермолинский, чтоб Люсю избавить от этих дел. Она только сказала, что желание Миши было, чтобы не было музыки. В первый же вечер тело подверглось замораживанию, потому что по объяснению доктора эта болезнь повлечет за собой более быстрое разложение тканей.(…)

…На след(ующее) утро 11 марта я приехала к ним, там, как и накануне, были близкие. Накануне приезжали некоторые актеры из разных театров, все время приезжал народ. Около четырех привезли гроб и переложили Маку с кушетки, на кот(орой) он лежал, после чего на погребальной машине мы, окружая гроб, поехали в Дом Союза советских писателей, где гроб был установлен в зале на постаменте. Постепенно туда стали собираться актеры, писатели, приносили венки – от нашего театра, от Союза писателей, от Большого театра, от театра Вахтангова, от театра Сатиры, от участников спектакля «Турбины», от Качаловых, от нас, от трех семейств очень друживших с ним художников – Вильямса, Эрдмана и Дмитриева (они с женами все время тоже с Люсей, даже по ночам), еще от дружественных каких-то лиц, – гроб был весь заставлен венками. В четверть шестого началась гражданская панихида – были две речи от Союза писателей (писатель Всев. Иванов и драматург А. Файко – сосед Булгаковых по квартире и хороший их друг, говорил он лучше всех), потом от нас – нар. арт. Топорков и от Большого театра – главный их режиссер Мордвинов. После этого постепенно все присутствовавшие становились в почетный караул, по четыре человека в каждой смене. По желанию Миши – музыки не было, а то бы непременно Большой театр и другие прислали бы музыкантов и певцов. Потом постепенно пришедшие ушли, остались мы там только самые близкие. И потом, за вечер, приходили одиночные друзья, которые не смогли быть на гражданской панихиде. Дежурили члены Комиссии по похоронам, в которую входили писатели, 4 делегата Большого театра и 4 нашего, среди них Веня. Люся, ребята, сестра Маки Елена, художники-друзья, Ермолинские остались там на всю ночь – в Доме Союза сов. пис. предоставили им два кабинета, где можно было отдыхать, – одни сидели у гроба в зале, другие в это время отдыхали. Я уехала с Веней после того, как Люся пошла лечь, Женечка ее уговорил, и Сережка уж сладко спал на диване. Это было примерно в час ночи.

Сегодня к 10 часам 12 марта мы пришли в театр, где собралось много наших, потому что было решено, что тело будет подвезено к Большому театру (он ведь там работал последние годы) и к нашему и будет остановка около подъезда, где соберутся все, кто хочет отдать ему этот долг. Так и было, примерно к 10.40 подъехала машина, на которой был установлен гроб в цветах, затем шла машина с венками и легковая машина, в которой ехала Люся с Сережей (Женечка был около гроба). Процессия остановилась, Люся вышла из машины, к ней подошли некоторые наши, всё-то боятся не растревожить подходом, сочувствием. Так постояли. Потом двинулась первая машина, и все, кто стоял на подъезде театра, двинулись за ней, проводив ее до угла,

когда она уже постепенно стала уходить быстрее вперед. Люся поедет за гробом до крематория, где тело надо передать для вскрытия, потому что без этого по закону хоронить, а тем более сжигать, нельзя. Сегодня в 5 час. будет кремация. Сейчас из крематория Люся, пока будут производить вскрытие и проводить формальности, поехала домой, где немного отдохнет, а к пяти часам и она, и все мы поедем на кремацию – там тоже ожидается короткая по времени гражданская панихида. Вероятно, через несколько дней будет получена урна – и тогда состоятся похороны ее на кладбище Новодевичьего монастыря. Там у Художественного театра есть свой участок, засаженный вишневыми деревьями, а невдалеке расположены некоторые могилы Большого театра, и вот хотят похоронить урну на границе этой земли. (…)

Твоя Оля

ИЗ ПИСЕМ Е. С. БУЛГАКОВОЙ К И. А. БУЛГАКОВУ

(Из Москвы в Париж)

17 октября 1960 года

(…) На глазах у всех Миша стал успокаиваться, как-то, если можно так выразиться, расцветать внешне, к 1939 году он был прелестен и внешне и душевно. Так что все его обычные разговоры о скорой смерти (а он их вел всегда в самой юмористической форме за столом с друзьями – и все, глядя на его актерские показы и слушая его блестящий текст, не могли удержаться от смеха). Но так как он их вел всегда, то раз в год (обычно весной) я заставляла его проделывать всякие анализы и просвечивания. Все давало хороший результат, и единственно, что его мучило часто, это были головные боли, но он спасался он них «тройчаткой» – кофеин, фенацетин, пирамидон.

Но осенью 39-го года болезнь внезапно свалила его, он ощутил резкую потерю зрения (это было в Ленинграде, куда мы поехали отдыхать), – и профессор, обследовав его глазное дно, сказал: «Ваше дело плохо. Немедленно уезжайте домой». Эта докторская жестокость повторилась и в Москве – врачи не подавали ему надежды, говоря: «Вы же сами врач, и вы понимаете». Миша всегда, с самого первого дня, когда попросил, чтобы я была с ним, взял у меня клятву, что я не отдам его в больницу, чтоон умрет у меня на руках, – предупреждая о том, что с ним будет всё, как с отцом, Афанасием Ивановичем. И даже год сказал – 1939-й. Врачи мне тоже говорили, что это вопрос трех-четырех дней. Но Миша прожил после этого 7 месяцев, как он говорил: потому, что верю тебе. А я клялась ему, что здоровеет. Когда все это было, я думала, что страшнее этого в моей жизни ничего не будет. Но через 17 лет все это повторилось, как это ни странно, с моим старшим сыном, 35-летним человеком. Простите за тяжелое письмо, но Вам же надо все это знать. Вы так любите Мишу, и он Вас любил невероятно сильно. Николка в «Днях Турбиных», в «Белой гвардии», в рассказе «Красная корона», в одном черновике романа, все это посвящено Вам…

5 декабря 1960 года

(…) После всего тяжкого горя, выпавшего на мою долю, я осталась цела только потому, что верю в то, что Миша будет оценен по заслугам и займет своё принадлежащее ему по праву место в русской литературе.

5 января 1961 года

(…) Теперь хочу рассказать Вам подробнее о смерти Миши, как это мне ни трудно делать. Но я понимаю, что Вам надо это знать. Когда мы с Мишей поняли, что не можем жить друг без друга (он именно так сказал), – он очень серьезно вдруг прибавил: «Имей в виду, я буду очень тяжело умирать, – дай мне клятву, что ты не отдашь меня в больницу, а я умру у тебя на руках». Я нечаянно улыбнулась – это был 32-й год, Мише было 40 лет с небольшим, он был здоров, совсем молодой… Он опять серьезно повторил – «поклянись». И потом в течение нашей жизни несколько раз напоминал мне об этом. Я настаивала на показе врачу, на рентгене, анализах и т. д. Он проделывал все это, все давало успокоение, и тем не менее, он назначил 39-й год, и когда пришел этот год, стал говорить в легком шутливом тоне о том, что вот – последний год, последняя пьеса и т. д. Но так как здоровье его было в прекрасном проверенном состоянии, то все эти слова никак не могли восприниматься серьезно. (…) Потом мы поехали летом на юг, и в поезде ему стало нехорошо (…) Это было 15 августа 1939 г.

Мы вернулись в тот же день обратно из Тулы (я нашла там машину) в Москву. Вызвала врачей, он пролежал несколько времени, потом встал, затосковал, и мы решили для изменения обстановки уехать на время в Ленинград. Уехали 10 сентября, а возвратились через 4 дня, т. к. он почувствовал в первый же день на Невском, что слепнет. Нашли там профессора, который сказал, проверив его глазное дно: «Ваше дело плохо». Потребовал, чтобы я немедленно увезла Мишу домой. В Москве я вызвала известных профессоров – по почкам и глазника. Первый хотел сейчас же перевезти Мишу к себе в Кремлевскую больницу. Но Миша сказал: «Я никуда не поеду от нее». И напомнил мне о моем слове. А когда в передней я провожала проф. Вовси, он сказал: «Я не настаиваю, т. к. это вопрос трех дней». Но Миша прожил после этого полгода. Ему становилось то хуже, то лучше. Иногда он даже мог выходить на улицу, в театр. Но постоянно ослабевал, худел, видел все хуже (…). Мы засыпали обычно во втором часу ночи, а через час-два он будил меня и говорил: «Встань, Люсенька, я скоро умру, поговорим». Правда, через короткое время он уже острил, смеялся, верил мне, что выздоровеет непременно, и выдумывал необыкновенные фельетоны про МХТ, или начало нового романа, или вообще какие-нибудь юмористические вещи. После чего, успокоенный, засыпал. Как врач, он знал все, что должно было произойти, требовал анализы, иногда мне удавалось обмануть его в цифрах анализа, – когда белок поднимался

Люди, друзья, знакомые и незнакомые, приходили без конца. Многие ночевали у нас последнее время – на полу. Мой сын Женечка перестал посещать школу, жил у меня, помогал переносить надвигающийся ужас, Елена тоже много была у нас, художники В. Дмитриев и Б. Эрдман (оба теперь умершие) каждый день приходили, жили Ермолинские (друзья), сестры медицинские были безотлучно, доктора следили за каждым изменением. Но все было напрасно. Силы уходили из него (…) Ноги ему не служили. Мое место было – подушка на полу около его кровати.

Он держал руку все время – до последней секунды, 9 марта врач сказал часа в три дня, что жизни в нем осталось два часа, не больше. Миша был как бы в забытьи. Накануне он безумно мучился, болело все. Велел позвать Сережку, положил ему руку на голову. Сказал: «Свету!»… Зажгли все лампы. А девятого, после того как прошло уже несколько часов после приговора врача, очнулся, притянул меня за руку к себе. Я наклонилась, чтобы поцеловать. И он так держал долго, мне показалось – вечность, дыхание холодное, как лёд, – последний поцелуй. Прошла ночь. Утром 10-го он все спал (или был в забытьи), дыхание стало чаще, теплее, ровнее. И я вдруг подумала, поверила, как безумная, что произошло то чудо, которое я ему все время обещала, то чудо, в которое я заставляла его верить – что он выздоровеет, что это был кризис. И когда пришел к нам часа в три 10-го марта Леонтьев (директор Большого театра), большой наш друг, тоже теперь умерший, – я сказала ему: «Посмотрите, Миша выздоровеет! Видите?» – А у Миши, как мне и Леонтьеву показалось, появилась легонькая улыбка. Но может быть, это показалось нам… А может быть, он услышал?

Через несколько времени я вышла из комнаты, и вдруг Женечка прибежал за мной: «Маменька, он ищет тебя рукой», – я побежала, взяла руку, Миша стал дышать всё чаще, чаще, потом открыл неожиданно очень широко глаза, вздохнул. В глазах было изумление, они светились необычным светом. Умер. Это было в 16.39 м. – как записано мной в тетради. Во время болезни я стала сначала записывать предписания врача, потом прибавилась полная запись дня: когда и какие лекарства принимал, что ел, когда и спокойно спал. Потом – его слова, потом, в последнее время его ухудшение состояния, – тяжелые минуты потери памяти (очень редкие), галлюцинации, и наконец, подробные записи послёдних дней его страданий, что его почти нельзя было узнать. Я с ужасом думала – никогда не увижу Мишу, каким знала. А после смерти лицо было успокоенным, счастливым почти, молодым. На губах – легкая улыбка. Все это не я одна видела, об этом с изумлением говорили все видевшие его (…).

Он умирал так же мужественно, как и жил. Вы очень верно сказали о том, не всякий выбрал бы такой путь. Он мог бы, со своим невероятным талантом, жить абсолютно легкой жизнью, заслужить общее признание, пользоваться всеми благами жизни. Но он был настоящий художник – правдивый, честный. Писать он мог только о том, что знал, во что верил. Уважение к нему всех знавших его или хотя бы только его творчество – безмерно. Для многих он был совестью. Утрата его для каждого, кто соприкасался с ним, – невозвратима.

16 января 1961 года

Москва

(…) Мишина могила часто вызывает такое восхищение, что ко мне звонят незнакомые и говорят об этом (…). Я долго не оформляла могилы, просто сажала цветы на всем пространстве, а кругом могилы посажены мной четыре грушевых дерева, которые выросли за это время в чудесные высокие деревья, образующие зеленый свод над могилой. Я никак не могла найти того, чтобы я хотела видеть на могиле Миши – достойного его. И вот однажды, когда я, по обыкновению, зашла в мастерскую при Новодевичьем кладбище, – я увидела глубоко запрятавшуюся в яме какую-то гранитную глыбу. Директор мастерской, на мой вопрос, объяснил, что это – голгофа с могилы Гоголя, снятая (…) когда ему поставили новый памятник. По моей просьбе, при помощи экскаватора, подняли эту глыбу, подвезли к могиле Миши и водрузили. С большим трудом, так как этот гранит труден для обработки, как железо, рабочие вырубили площадочку для надписи: Писатель Михаил Афанасьевич Булгаков. 1891–1940. (4 строчки, золотыми буквами). Вы сами понимаете, как это подходит к Мишиной могиле – Голгофа с могилы его любимого писателя Гоголя. Теперь каждую весну я сажаю только газон. Получается изумительный густой ковер, на нем Голгофа, над ней купол из зеленых густых ветвей. Это поразительно красиво и необычно, как был необычен и весь Миша – человек и художник… Эту глыбу – морской гранит – привез Аксаков специально для могилы Гоголя…

Я закончил чтение писем, публикаций в газетах и журналах, отложил всё в сторону и почувствовал, как дрожали руки. Эпистолярий литератора Павла Сергеевича Попова, письма и эпикризы врача Николая Захарова, протоколы экс-полковника с Петровки 38 Э.Хлысталова или литературоведческие опусы профессора В.Сахарова… впрочем, как бы я ни окрестил всю эту прелестную солянку а-ля Булгаков – прочитанное и увиденное задело меня за живое. Безусловно, всё это заслуживало самого пристального внимания. Слишком уж много совпадений обнаруживалось между теми событиями, о которых рассказывал Попов, и теми, что пережил лично я после того, как Эдуард Хлысталов сунул мне в руки злосчастный пакет. Я узнавал симптомы болезни, навязчивые образы, преследующие меня, появление людей в чёрных одеждах. Что-то следовало извлечь из текста, как-то на него среагировать. Но я не знал, что извлекать и как реагировать. Я попал не просто в необычную ситуацию. Впервые в жизни я очутился в неведомом мне мире, о в существовании которого даже не подозревал.

«Cui bono?» [11]

«Я извлеку изнутри тебя огонь, который и пожрет тебя: и Я превращу тебя в пепел»

(Мез. 28,18).

Я окончил чтение писем, документов и, отложив их в сторону, ощутил некое удовлетворение. Это был существенный прорыв в тему о Булгакове!..

Что же касается великого писателя, то о нём прежде я не знал фактически ничего. Разве только то, что тот писал повести и романы – помнится, я смотрел фильм «Иван Васильевич меняет профессию» и хохотал до упада. И роман «Мастер и Маргарита», который я прочитал на одном дыхании – потряс меня до основания, как и пьеса «Бег» или роман «Белая гвардия».

Во мне закипала злость. Я говорил себе: хватит с меня эзотерических тайн и всякой чертовщины. Слишком сильно разыгралось мое воображение, слишком далеко я зашел: слышу чьи-то разговоры по ночам, разбиваю вдребезги ни в чем не повинные стёкла, зеркала. А все из-за того, что один экс-следователь из Петровки 38 вручил мне пакет с собственной рукописью и заявил, что на меня ложится серьезная ответственность перед потомками.

Я встал из-за стола. Захотелось размять ноги. Занималось утро, в комнату уже просачивался солнечный свет. Меня потянуло прочь из дома: на улицу, на работу – все равно куда, только бы подальше от всей этой чертовщины.

Однако идти было некуда. Да и рукопись завораживала, притягивала, как магнит. Насколько то, что излагал Сахаров, соответствует действительности? И можно ли быть уверенным в подлинности этих писем? Что, если это ни что иное, как мистификация?..

Я поймал себя на том, что во мне пробуждалось ужасное чувство гордыни. Вдруг я понял что мне выпал отличный шанс прославиться, благодаря этим письмам литературоведа Сахарова, медика Захарова и иже с ними. Из такого сорта материала, несомненно, можно кое-что выжать. Это не газетная статья о том, «чем пахнет стресс» или «Любовь приходит к нам через…нос», то есть о веществах, способных воздействовать на чувства противоположных полов. И я подумал: черт возьми, ведь я не кто-нибудь, а профессиональный разведчик! Моя специальность в том и состоит, чтобы, сопоставляя давно известное с новыми фактами, можно спрогнозировать события и явления будущего. Вот и представилась великолепная возможность проявить на практике свои познания и навыки. К тому же я ничего не терял. По какой-то неведомой мне причине редактор подарил три недели отпуска. Мне ли не воспользоваться этим! Я решил, что потрачу на такое дело месяц, от силы – три. За такой срок классный журналист сумел бы быстренько изучить биографию Булгакова, и на ее основе сварганить маленькую, да удаленькую книжицу. А еще я подумал: если тема Булгакова меня по-настоящему захватила, я из кожи вылезу, но сделаю так, что мой бестселлер принесет мне хорошие деньги.

С этой мыслью я отправился на кухню и приготовил себе огромную чашку самого крепкого и горячего чая, какой только можно сварить из четверти двухсотграммовой пачки.

И в этот момент я увидел себя. Что-то подобное происходит, когда переступаешь порог незнакомой комнаты и оказываешься прямо перед высоким, во всю стену, зеркалом. Только взглянул я на себя не со стороны, а как будто изнутри. И впервые заметил, как сильно я изменился за последнее время. Наверное, произошла переоценка ценностей. Каких ценностей?.. О чем это я? О, были, были другие времена – времена, когда, помню, я верил, верил безоглядно всем и каждому…

Я родился недалеко от ВДНХ, Ботанического сада и летней резиденции графа Шереметьева с его блистательным парком регулярной планировки, среди милых рощиц, яблоневых садов и водоёмов. Здешняя природа навевала прекрасную мелодию, на которую неизменно ложились одни и те же слова: «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек. Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!..»От своих родителей я унаследовал многие свои таланты и свойства характера. Отец, выходец из Сибири, прошёл суровую школу жизни, работая водителем от Кавказа до крайнего Севера – Чукотки. Это был весёлый и в то же время суровый человек, часто испытывавший серьёзные трудности из-за своей прямолинейности. Отцу приписывали никогда не обманывавшую его интуицию, которая не раз спасала сибиряка от верной смерти. Чуткую натуру отца и его твёрдую волю унаследовали я так же, как и его золотые руки. Такими руками коренной сибиряк мог самостоятельно построить дом, возвести мудрёную русскую печь. Отец был заядлым охотником и рыбаком, безошибочно находил места в лесу с лучшими грибами и ягодами. Он соревновался с женой в огороде, у кого будет лучшим урожай помидоров или огурцов с грядки.

Мать родилась на казачьем хуторе на Кубани. После курсов на водителя, попала на фронт шофёром. Менялись только машины: от знаменитой «полуторки» до мощного «ЗИС-5». Особенно запомнились ей переправы через Днепр, Неман, Одер, поскольку переброска автоколонн всегда проходила под артобстрелом или налетами вражеской авиации. За рулем она исколесила тьму дорог, побывала во многих городах: в Москве, Льгове, Курске, Туле, Львове, Варшаве… Был месяц май, когда она в составе Первого Украинского фронта въехала на своем «ЗИС-5» в порушенный Берлин и написала свое имя на стенах рейхстага. Она была сильной личностью. Видимо, от нее я получил в наследство способность быстро увлекаться сразу многими различными делами – историей, журналистикой, а также травами и натуро-лечением и даже заговорами и гаданием на картах.

Потом мы переехали на Лубянку. Наш дом стоял напротив Политехнического музея. Мы со сверстниками лазили где попало. По крышам добирались с ребятами аж до Кремля. Охранники, конечно же, гонялись за нами, но только пугали, а так щадили нашу мальчишескую страсть к приключениям. По каким только чердакам и подвалам нас не носила нелегкая! И чего только мы не находили в кромешной темноте каменных казематов!..Еще мальчиком, гораздо раньше своих сверстников, я заинтересовался оружием. Помнится, я отыскал наган с пятью неизрасходованными патронами. Отмочил оружие в керосине, протер, и потом мы брали его с собой, когда собирались в стайку и шли на улицы Москвы. Сколько было гордости, храбрости и подросткового понта – словами не пересказать. Но взрослые обнаружили этот пистолет. Мать отнесла его в милицию. Наше мальчишеское горе было неизбывно. С тех пор я остался фанатом оружия. Через мои руки прошли трофейные финские ножи, морские кортики, сухопутные кинжалы и даже кривая персидская сабля – ятаган… Любовь к холодному и огнестрельному оружию, моя страсть к охоте – все это, конечно же, сдружило меня со многими коллекционерами.

Поскольку моя любовь к оружию проявилась уже в юности, старшему брату, наверняка, не стоило большого труда уговорить меня поступить в училище пограничников. Хотя военные порядки противоречили моим свойствам характера, я считал их необходимыми для службы будущего пограничника. Я надеялся по окончании учебы буду проходить службу где-нибудь на отдаленном участке границы в горах.

Свой путь я выбрал довольно рано. Я абсолютно точно знал, кем хочу быть, и был твердо уверен, что своего добьюсь. Оказалось, однако, что не так всё просто. Конечно же, я был мальчишкой, который жил в выдуманном мире, где царили всесильные герои, сражающиеся за свободу, воюющие против диктаторов, попирающих волю народа.

В моем воображении вставали чередой благороднейшие из людей – герои Великой Отечественной войны, космонавты, спортсмены, и среди них, посередине, я видел себя, одетого в форму офицера славной армии СССР.

Естественно, мы живые люди, и у меня был период, когда я был стопроцентно убежден в якобы существующих опасностях для подлунного мира, исходящих от сионизма и масонства. После падения СССР и вынужденного «самостроительства» я перечитал много литературы, находившейся под запретом, набрался уму-разуму и стал в своем роде просвещенным патриотом. А впоследствии, во время наших экспресс-встреч в Берлине с одним из моих знакомых – американцем Джонни (с ним я познакомился случайно в небольшом ресторане в Европейском центре в Берлине), который входил в одну из масонских лож, я получил возможность продолжительно общаться с ним, задавая прямые вопросы и получая такие же искренние ответы. Не обнаружив ничего криминального, я стал спокойнее относиться к «вольным каменщикам», к их огульному охаиванию или категоричному неприятию.

Как сотрудник отдела, отвечавшего в советской службе за Германию, я время от времени попадал в поле зрения знаменитого экс-руководителя Штази Маркуса Вольфа в Москве или Берлине. Хотя у нас было мало общих дел, но, в отличие от других коллег его ранга, я ему приглянулся чисто по-человечески. При полном соблюдении формы, к которой нас с ним обязывало положение, я непринужденно излучал дружественность и симпатии к генералу самой мощной разведки мира – «Штази».

Мне было тогда немного за сорок. Шёл 1993 год, несколько лет назад рухнула Берлинская стена, Германия стала единой. Мы встретились с Маркусом Вольфом на его загородной даче, он сразу же узнал меня, как будто и не было перерыва в наших отношениях. У меня были слегка вьющиеся волосы шатена, украшенные седой прядью, а фигура была неизменной – я был среднего роста, что не выдавало под одеждой моих накаченных мускулов.

У меня было новое задание. Поскольку Маркусом Вольфом заинтересовалось ЦРУ на предмет переезда в США, а в новой объединённой Германии готовился процесс века против экс-руководителя Штази, то я, согласно моему меморандуму, должен был находиться в орбите семьи Вольфов.

Скажу без ложной скромности: мне всегда удавалось создать уютную форму общения для собеседника, главными составляющими которой были, непринужденность и корректность, в результате чего возникало обоюдное доверие. В случае с Вольфом мне не нужно было начинать с официального представления, да у меня и не было для этого времени. В ту памятную встречу я так и поступил с моим уважаемым Маркусом Вольфом, когда отрабатывал с ним будущий материал для российского радио. Первая часть касалась его контактов с советскими партнерами, которые прекратились со времени моего ухода со службы. Об оценке ситуации развала ГДР, трещавшей по всем швам, и беспомощности ее руководства. Записанные на диктофон вопросы и ответы для радио-интервью не заняли много времени. У меня был хорошо отработан каждый прием. Свою сноровку я демонстрировал и дальше, когда вскоре после этого приехал к Вольфу на его лесной участок под Берлином. Месяцы спустя я оказался для жены Андреа надежным и предусмотрительным помощником, когда нужно было готовиться к ожидавшимся обыскам их Берлинского и загородного домов. Не тратя лишних слов, я действовал очень осмотрительно и профессионально. Андреа до сих пор благодарна мне за то, что во время отсутствия Маркуса она, как его жена, не испытывала чувства не защищенности.

По приезде в Берлин, я рассказал Маркусу об американце, с которым, считал, ему обязательно нужно встретиться.

– У вас не должно быть никаких сомнений, так как он человек честный и заслуживающий доверия.

Так состоялась первая встреча Маркуса Вольфа с Джимом и его супругой Ингой в моей квартире на Унтер-дер-Линден. Когда гости прибыли к нам, их ожидал богатый стол с различными русскими закусками. Моя «сестра» Валентина приготовила все с большим вкусом. Знакомство прошло обычно, без сложностей. Джим вызывал симпатию. Он был высок, в легкой, свободной одежде, видный мужчина со слегка редеющими темными волосами. На фотографиях прежних времен, которые мы увидели позже, в форме он выглядел, как голливудский киногерой. Он был точно таким же типичным американцем, каким без сомнения русским парнем выглядел я. Жена Джима, Инге, напротив, была блондинкой и немного похожа на Андреа, уже ее первая фраза приветствия выдала уроженку Берлина.

Разговор начался без излишних ничего не значащих слов. Джим довольно хорошо говорил по-немецки, не заботясь, однако, о грамматических тонкостях. Он пристально следил за тогдашней деятельностью Вольфа. Пока его глаза с благожелательностью смотрели на меня, он задавал вопросы Андреа и Маркусу, как мы справляемся с бесконечными нападками со стороны общественности. Он спрашивал его мнение об актуальной политической ситуации, о возможных перспективах немцев вообще и наших в частности.

После сытного обеда, вершиной которого стали пельмени, мы перешли к десерту. Джим подвел итог нашему разговору, сказав, что для него самое важное в жизни – это свобода и дружба.

По долгу службы мне нужно было быть дисциплинированным и результативным офицером, который не уходил от конфликтов с вышестоящими начальниками. Подобно Джиму, я по своей природе был игроком и искал приключений, многие из этих авантюр, если бы о них стало известно моему начальству, могли стоить мне карьеры. Личная независимость и свобода значили для меня много больше, и ради них я отказывался от предлагаемых повышений по службе.

Свободным и независимым я был также в своих политических оценках и не скрывал от американцев, что не одобряю президента Горбачева и его политику. Однако я был верен своей стране, презирал предательство и предателей. Никто и никогда не слышали от меня ни единого нелестного слова о России.

И вот наступили в Москве известные августовские события 1991 года.

Мы с Маркусом и его женой решили показать Москву в своём повседневном великолепии. И вот Джим стал свидетелем события, в которых, как часто бывает в истории, великое и смешное оказались очень близко друг к другу и которые окончательно определило странную гибель некогда могущественного Советского Союза. Это случилось 19 августа 1991 года, в день намеченного нашими друзьями отлета. Именно в этот день бывший коллега Маркуса Вольфа по службе, выросший с тех пор до шефа КГБ, предпринял вместе с некоторыми другими «большими людьми» в правительстве попытку остановить распад Советского Союза. Это было дилетантское предприятие, которое с полным основанием было названо путчем. Однако сначала было объявлено чрезвычайное положение и все было похоже на тщательно подготовленную военную операцию. Андреа посадила Маркуса под своеобразный домашний арест и решила вместе со мной, но без Маркуса проводить Джима и Инге в аэропорт. По пути в Шереметьево нам попадались танковые колонны войск, рассредоточенные на перекрестках и в других стратегических точках города. Обычно склонный к шуткам Джим напряженно молчал. Только после того, как американцы прошли паспортный контроль в аэропорту и оказались в транзитном зале, Джим помахал нам рукой, и стало видно, что его и жены вынужденное напряжение спало.

….Я еще семь лет жил в объединённой Германии после этой «царской солянки», сменив паспортные данные, имидж – о возвращении в Россию и не мечтал: там на меня завели уголовное дело. Мне, правда, иногда давали карт-бланш для выполнения неких деликатных миссий или операций. Как правительственному агенту под тем или иным прикрытием. Знание немецкого языка позволяло мне подрабатывать и в тамошних изданиях – в качестве репортёра или обозревателя, так сказать, в роли «вольного стрелка». Я писал статьи для немецких газет, естественно помимо основной работы, которую выполнял исправно, регулярно получая за это деньги. Я даже считал, что через СМИ смогу донести до немецкой аудитории правду. Но скоро понял, что это был очередной самообман.

И вот мой шеф Сансаныч дал мне знать о том, что всех дохлых собак с меня сняли и можно возвращаться на родину. Оставив свою гражданскую жену Соню Шерманн в Германии, я вернулся в Россию…

Там я ушел на заслуженный отдых. Гражданской специальности не имел (я владел, конечно, профессиями, с которыми мог предложить свои услуги уголовному миру, но это не в счет). Слава Богу, я умел худо-бедно связать несколько слов во фразу и на этом основании решил попробовать себя в журналистике. Ну и попробовал, благодаря своему напористому характеру. Поначалу переступил порог «Российской газеты», попав в кабинет заместителя редактора правительственного «официоза», который, узнав, что я служил в СВР, размечтался о том, как мы с ним станем часами просиживать в барах и ресторанах, а я рассказывать захватывающие дух пьяные байки.

Но у меня хватило ума набрать в рот воды и молчать. Я ни с кем не делился своими воспоминаниями. Как и Эдуард Хлысталов, я хотел многое забыть о прошлой работе. Только, в отличие от него, я пытался забыть о том, какую грязную работу выполнял, и всегда – тайно, и всегда – для своего засекреченного руководства. Об этой жизни и ее закулисной стороне я знал так много, что уже никто не способен меня обмануть. Но где такой мелкой сошке, как я, противостоять властям предержащим!

Однажды я спросил себя откровенно: а на что ты, собственно, претендуешь? Мне вовсе не улыбалось сыграть роль охотника за «жареными фактами», возмутителя и извратителя норм и нравов. Ведь попробуй я только поднять голову и раскрыть рот – заткнут пулей. Уж кто-кто, а я знаю, как легко это делается. Сам совершал провокационные акты, работая у врага на чужом поле.

Смерти как таковой я не боялся. Возможно, она стала бы для меня избавлением. И вообще, по мне лучше принять смерть, чем пойти на сделку с собственной совестью. Но умирать за здорово живешь я тоже не собирался. Ведь позволить им убить меня – все равно что поставить точку, едва начав фразу. Бессмысленно. Я должен уцелеть, чтобы сделать хоть что-нибудь путное. Возможно, то, что мне не удалось совершить при помощи автомата или отравленного дротика, я сумею осуществить посредством слова. В конце концов, разве не сразил нас грибоедовский Чацкий, что иной раз слово – страшнее пистолета?

Период моего ученичества, или стажировки так звучало солиднее, в «Российской газете» продлился восемнадцать месяцев. Все это время я вел себя тише воды, ниже травы, мечтая о месте газетного репортера, как о манне небесной, то бишь венце своей карьеры. Наконец я перебрался в журнал «Вокруг чудес света», где взялся за сочинение заголовков к заметкам репортеров. Трудился по ночам, а утром, когда все остальное человечество спешило на работу, возвращался домой и по дороге заходил в спортзал, чтобы не потерять физическую форму. Мало-помалу я входил в образ крутого, напрочь утратившего всякие иллюзии мужчины средних лет. Не думаю, что сумел кого-то обмануть и меньше всего – самого себя.

Полигоны и поля сражения остались позади, я выпал из обоймы СВР и изо всех сил пытался избавиться от предвзятого отношения к миру, от циничного взгляда на жизнь. Наконец-то мне представилась возможность спокойно осмотреться, взглянуть на происходящее незашоренными глазами. По правде говоря, меня ошеломило то, насколько скудна поступающая в дома и квартиры российского обывателя информация о том, что делается в стране и на земном шаре. Мне стало противно наше общество, ежедневно упивавшееся бесконечными ток-шоу, близко к сердцу принимавшее перипетии очередного любовного романа Аллы Пугачёвой и исступлённо заклинавшее себя от такой напасти, как «террористическая угроза» от кого бы она не последовала. Повсюду я встречал людей, которые искренне верили, что темные и злые силы лично к ним не имеют никакого отношения и существуют за пределами их телесных оболочек. Таким людям постоянно требовался козел отпущения – то кавказцы, то скинхэды. Или цыгане. Но это был мой народ. И моя страна. Ограниченность моих соплеменников повергала меня в шок, а их великодушие трогало до слез.

Находясь на военной службе, я ужасно ненавидел всякую писанину. Раздраженное данным обстоятельством начальство неоднократно высказывало мне в связи с этим крайнее недовольство. У меня постоянно возникали проблемы с составлением отчетов о выполнении заданий.

Скажу честно, усаживаясь за письменный стол, я начинал изнывать от скуки. Так что судьба вдоволь посмеялась надо мной, направив мой талант и способности по журналистской стезе.

Кое-что мне начало открываться лишь теперь, и, прочитав рукопись, полученную от Эдуарда Хлысталова, я лишний раз убедился в этом. Так, например, я намеревался с помощью печатного слова поведать людям правду, а вместо этого выстроил из слов глухую стену между своим пассивным самосознанием и способностью принимать решения и действовать. Неожиданно (и только сейчас!) я понял, что десять лет отсиживался за воздвигнутой мною стеной, прятался за словами. И еще я увидел, как далеко ушел от себя прежнего – оптимиста, мечтателя, тупоголового романтика, исповедующего независимость. В какие дальние дали пробивался я, не знаю. Зато был стопроцентно уверен: я неукротимо шёл только вперёд! И вот неожиданная удача: мне повстречались такие же, как я, неуспокоенные люди – носители сенсационных документов, информации и артефактов. И я пришёл к логическому и очевидному выбору: надо докопаться до сути тайны, тайны жизни и смерти Булгакова. Спасибо Эдуарду Хлысталову, его беседам со мной и его манускриптам – всё это помогло мне разрушить стену, которую я виртуально выстроил, отгородившись от жестокой и страшной правды жизни.

Во мне пробудилось давно забытое и кажущееся эфемерным ощущение победы: я обрёл в жизни цель…

Я тут же сел за стол и написал Эдуарду Хлысталову письмо, в котором сообщал, что прочел переписку профессора Владислава Сахарова и доктора Николая Захарова и теперь хотел поработать с документами, книгами и необходимой литературой. Подчеркнув, что прочитанное мною произвело на меня глубокое впечатление, поинтересовался у Хлысталова о возможности встретиться с ним немедленно, как только позволит время. Затем выдвинул ящик стола, выгреб ворох почтовых открыток, выбрал одну – с репродукцией картины «Возвращение блудного сына». Сюжет и тональность полотна художника мне показались наиболее подходящими. Я бросил последний взгляд на открытку, вложил ее в конверт и усмехнулся, вспомнив о своих планах с головой погрузиться на целых два-три месяца в море книг, рукописей и ксерокопий.

Я тут же отправился до ближайшего почтового ящика.

Через пару дней, вернувшись домой, я включил автоответчик телефона и, к своему удивлению, услышал голос Эдуарда Хлысталова. Всё ли со мной в порядке? Я выдернул штепсель из розетки и закрыл глаза. Веки горели – слишком долго я обходился без сна.

Я подошёл к письменному столу, глубоко задумался…

В моей голове уже начала плестись паутина изощрённейшей лжи, правдоподобнейшего обмана. Мне требовалось время, чтобы взять быка за рога, то есть выйти напрямую на зашифрованную загадку жизни и скоропалительной смерти писателя Булгакова». Главный редактор, мой дражайший шеф, подарил мне еще две недели, но, безусловно, мне нужен был куда более долгий срок. Следовательно, я должен компенсировать это болезнью. Не взаправду, конечно, а симулировать нечто такое, что заставило бы моих врачей дать мне официальное освобождение от работы. И не на каких-нибудь четырнадцать дней, а, к примеру, месяца на два, если не больше.

Оставалось выяснить, какое продолжение возымеют события, описанные в в старой переписке, как проявят себя в нынешних условиях все эти документа, факты, навязчивые видения, угрозы, а также тайные и неведомые силы. Нужно было одним махом прекратить этот бег от самого себя.

Не знал я только одного: до какой степени всё это запутано и, по всей видимости, сплетено в один клубок…

Тема Булгаков

«Под скальпелем природы и искусства

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для седьмого чувства».

Н. Гумилев, поэт

На протяжении десяти суток я день и ночь занимался тем, что читал и делал выписки из произведений Булгакова, его дневниковых записей и книг разных авторов о Михаиле Афанасьевиче Булгакове.

Вообще-то я всегда жил сам по себе, эдаким нечаевским «полу-волком-полусобакой», избегающим разгульные компании, шумных вечеринок, череды застолий. Но никогда прежде я не отгораживался от мира своеобразной берлинской стеной так, как сейчас. Я стал вести жизнь настоящего затворника. Спал по два-три часа в сутки, просыпался рано утром, выпивал несколько чашек крепкого индийского кофе и усаживался за работу: читал о Булгакове все, что удалось взять в библиотеке легально или вынести оттуда тайком – попросту говоря, украсть.

Первые три недели я покидал свое жилище лишь в тех случаях, когда требовалось взять новую книгу, купить что-нибудь из еды или навестить моего беспрерывно пьющего чай с зефиром в шоколаде – «Шармель» – своего лечащего врача Светлану Николаевну, чтобы та продлила больничный лист. Недуг, которым я козырял перед доктором, был немудрен: я жаловался на острую боль в пояснице. Для медиков нет на свете задачи труднее, чем поставить точный диагноз по симптомам, которые я указывал.

Мои исследования захватывали меня с каждым днем все больше и больше. Я имел большой опыт аналитической работы, приобретенный на службе в СВР, умел делать дело, окружив себя тишиной и тайной. Этот опыт мне здорово помогал.

Я открыл, что, спустя тридцать лет после смерти Булгакова о нем накопилась масса документального материала: напечатанные на машинке и рукописные пачки опусов как опубликованных, так и не опубликованных при жизни произведений. В библиотеке самого Булгакова сохранилось множество книг с его пометками и комментариями на полях. Отдельные строки и абзацы он подчеркивал. После кончины Мастера остались записные книжки, – они содержали не предназначенные для посторонних глаз записи разговоров Булгакова с друзьями на протяжении последних лет жизни. Были обнаружены также бумаги, которые Булгаков тщательно прятал от чьих-либо взглядов, и среди них пространная и схематичная «Моя автобиография», написанная Булгаковом в 1939 году, когда его одолевали мысли о самоубийстве. Уже тогда писатель утверждал, что человек должен изо всех сил противостоять внутренним побуждениям, ведущим к саморазрушению личности, и заявлял, что для него, Булгакова, искусство писать сценарии, пьесы или книги – единственное средство борьбы с отчаянием. В своем дневнике Булгаков ставил перед собой серьезнейшие вопросы. Дневник писался между 1912 и 1933 годами, но о его содержании люди узнали опять же лишь после смерти писателя. Оригинал не сохранился – он его сжёг, и я знакомился с текстом по копии, снятой в ОГПУ. То же могу сказать и о попавшей мне в руки переписки женщины, страстно любившей Булгакова.

Писатель обращался к ней со словами: «Моя вечная любовь!» До самой своей смерти писатель хранил эти письма в потайном ящике рабочего стола.

В ходе исследования я установил, что действительно существовал доктор Н.А. Захаров, врач по профессии; он провёл возле одра умирающего писателя последние шесть месяцев.

Разумеется, я первым делом ознакомился с биографией, написанной литературоведом П.С.Поповым. Факты, почерпнутые из нее, ни в коей мере не противоречили тем, что были изложены в тексте, полученном от Эдуарда Хлысталова. Однако личностное начало великого писателя в «поповской» интерпретации Булгакова было выражено не столь ярко, как в письмах доктора Н.А. Захарова в переписке с булгаковедом В.И. Сахаровым.

Я перелопатил гору литературы о Булгакове: его жизнеописания, биографии, документы, воспоминания жён мастера, его друзей, коллег по театрам, наконец, его художественные произведения.

Казалось бы, я должен был приблизиться к постижению сути – кем был реальный Булгаков? Но вместо этого я все дальше и дальше уходил от истины, все глубже и глубже погружаясь в иллюзорный мир версий, миражей и легенд. Появилось ощущение, что я переступил порог какого-то театра абсурда, где вершится таинство, колдовское действо искусства, где луч прожектора «пистолета» направлен не для того, чтобы высветить тот или иной предмет, а для того, чтобы исказить его. Ирония заключалась в том, что перед кончиной Булгаков высказал ближайшим друзьями свое страстное желание, чтобы посмертно правда о его жизни восторжествовала, – вся правда, без утайки. Он боялся, что определенные факты его жизни будут намеренно искажены, а то и вовсе скрыты.

Как выяснилось, беспокойство Булгакова по поводу того, что правда о нем не станет гласной, что многое будет неверно интерпретировано или подвергнется сознательному замалчиванию, не было беспочвенным.

По библиотекам мира было рассредоточено огромное количество материалов, прямо или косвенно имеющих отношение к биографии и творчеству Мастера. К своему удивлению, я обнаружил, что год от года в результате того или иного происшествия документы, повествующие о Булгакове и его жизни, подвергались порче или вообще уничтожались: терялись, похищались, фальсифицировались; сведения искажались конечно же умышленно. Все делалось для того, чтобы скрыть правду о Булгакове, какой бы она ни была. Это походило на то, с чем я сталкивался, когда служил в СВР. Там была та же картина: факты подтасовывались, некоторые бумаги приводились в полную негодность. Это делалось для того, чтобы в официальных отчетах деятельность СВР выглядела пристойно. Но ради чего творился произвол, когда дело касалось памяти писателя? Кому именно и какая конкретно информация была опасна?

Я читал одну за другой книги о Булгакове – документальные и беллетристические жизнеописания. Все они так сильно расходились между собой, так сильно отличались в трактовке психологических и физических характеристик писателя, что я то и дело спрашивал себя: об одном и том же человеке идет речь или о разных? В течение первых двух десятилетий после смерти Булгакова была полная тишина, и только с шестидесятых годов прошлого столетия был напечатан его закатный роман «Мастер и Маргарита», появился целый ряд его биографий, сняты документальные и художественные фильмы.

Первый солидный, действительно научный труд о писателе вышел в свет только в 1984 году. Это «Жизнь Булгакова» – внушительная монография, содержащая глубокий анализ фактологического материала, созданная литератором М.О. Чудаковой. Работа, скрупулезно выполненная серьезным исследователем, выгодно отличалась от ранних сочинений, например того же П.С. Попова, грешащего многочисленными неточностями и изобилующего противоречиями. Чудакова потратила на создание книги несколько лет жизни.

Я обращался к разным источникам информации и снова и снова убеждался в том, что я не единственный, кто, взявшись за изучение жизни Булгакова, испытывал сильнейшее воздействие на мозг и тело некой силы, природу которой выяснить не удавалось. Такое наблюдалось как на веку Мастера, так и после его смерти. Это занятие накладывало на того, кто за него брался, неизгладимый отпечаток, меняло личность в корне и, к несчастью, далеко не всегда в лучшую сторону. Опыт Чудаковой показал, что чем настойчивее человек стремится докопаться до сути и раскрыть загадку Булгакова, тем кошмарнее изменения (как правило, необратимые), происходящие в душе и организме исследователя. Зависимость кажется слишком неправдоподобной и нереальной, но я на своем примере убедился, что она существует. В нее не веришь лишь до тех пор, пока сам с головой не окунешься в проблему и не познаешь изнутри, что это такое.

По мере того как продолжалось мое исследование, я осознавал (сначала смутно, потом все отчетливее), что во мне что-то происходит, что-то меняется. Чтение и конспектирование поглощали меня целиком. Я начал быстро терять в весе, перестал спать. В ушах по-прежнему подзванивали какие-то звонки, зрение ухудшилось, появились мушки. Но я решил не обращать внимания на эти неприятности и довести дело до конца. На исходе третьей недели я приступил к систематизации фактов, которые к тому времени накопил, и засел за компьютер.

С жаждой узнать новое, до сих пор скрытое от людских глаз, я набросился на эту тему «Булгаков». Мой опус «Исследование или жизнеописание М.А. Булгакова», переросло в болезнь, в навязчивую идэ-фикс. Чем больше я читал, тем меньше что-либо иное, кроме моих изысканий, значило для меня. Я постепенно утрачивал интерес к еде, хотя был разборчивым гурманом, совсем перестал смотреть телевизор, слушать радио, читать газеты. Почтальон регулярно засовывал мне под дверь письма, счета на коммунальные услуги. Нераспечатанные письма я бросал в ящик письменного стола, которые так и валялись в заклеенных конвертах.

На телефонные звонки я вначале откликался, нес замысловатую чепуху: мол, попал в аварию, повредил спину, теперь лечусь. Но вскоре перестал брать трубку, рассудив, что тот, кто хочет связаться со мной, вполне может обойтись без телефона. Нечего звонить – возьми и напиши! В конце концов, должно же дойти до людей, что дергание по всякому поводу причиняет мне, хворому, острую физическую боль! Постепенно звонки прекратились.

Единственный, с кем я хотел и пытался найти контакт, был Эдуард Хлысталов. Раз в несколько дней я звонил ему по телефону, договаривался о встрече и спрашивал, как продвигается очередное расследование. Поначалу тот относился к моим расспросам рассеянно-равнодушно, советовал не беспокоиться, заверял меня, что все идёт своим чередом. Но, после того как я потревожил его в четвертый или пятый раз, он начал проявлять признаки раздражения, и я счел за благо оставить человека в покое и подождать.

Я без конца перечитывал переписку профессора и литературоведа Сахарова и доктора Захарова – врача у Булгакова. Что-то в нем было такое, что завораживало меня. Похоже, подкоркой я стал улавливать некую суть, скрытую в эпистолярных текстах, но осмыслить ее, увы, не мог. Я погружался в иное измерение, подчиняющее меня себе и отнюдь не иллюзорное, а напротив, куда более реальное, чем привычный для меня мир, куда более реальное, чем мир СВР. Часто я просыпался среди ночи оттого, что в моей голове эхом звучали слова Хлысталова: «Это не презент, а если и презент, то в ином смысле слова… Отныне на вас ложится серьезная, возможно, даже опасная для жизни миссия».

Хлысталов также стал объектом моего изучения. В Ленинской библиотеке я нашел его автобиографическую книгу «Убийство в Англетере». В ней Хлысталов не только повествовал о расследовании странного самоубийства поэта Сергея Есенина, но и рассказывал о расследовании гибели священника Гапона, поэта Николая Гумилёва, маршала Тухачевского. Докопаться до истины было его всепоглощающей страстью.

Еще в отрочестве Эдуард Александрович увлекся творчеством Булгакова и заинтересовался его биографией. Впоследствии он даже организовывал исполнение Булгаковских произведений для широкой публики, привлекая артистов, музыкантов, историков.

Тема Булгаков навела меня на новую: собрать как можно больше сведений не только о рано ушедшем великом писателе, но и о тех, кто был болен литературой и драматургией Булгакова и им самим. Но главная моя задача оставалась прежней: разобраться с самим феноменом Михаила Афанасьевича.

Пришлось перемежать часы сидения за компьютером с частыми вылазками из убежища. В поисках информации я выбирался из квартиры и сновал по городу, рискуя «засветиться», то есть нарваться на знакомых. Том за томом «прочесывал» я покрытые пылью стеллажи Ленинской библиотеки, часами просиживая в душной читалке Булгаковского музея, зарываясь в минувшую эпоху, по крупицам выбирая сведения о Булгакове. И понял, что машина мифотворчества и лжи была запущена и успешно работала еще при жизни Булгакова (что уж говорить о более поздних временах), искажая правду о великом писателе до неузнаваемости. Один из сочинителей живописал Мастера как жизнерадостного эпикурейца, имеющего, однако, амбиции и замашки аристократа, другой изображал его отшельником – чуть ли не изгоем, третий видел в Булгакове прототип современного героя, с честью выходящего из любых переделок. Вересаев назвал Булгакова «человеком неиссякаемой силы духа». Один психоаналитик пишущий под псевдонимом, выпустил в свет опус, где анализировал запутанные отношения Булгакова с его жёнами и доказывал, что Булгаков был чистейшей воды психопатом, снедаемым неотступной, яростной, ослепляющей ненавистью к старцам от режиссуры Станиславскому и Немировичу-Данченко, Мейерхольду и «трудовому графу» Алексею Николаевичу Толстому. Словом, что бы я ни прочитал, получалось, что для авторов, сочинявших байки о Булгакове, тот оказывался своеобразным экраном, на который они проецировали свои фантазии на политические, религиозные и прочие темы, имя которому был примитивный сальеризм.

В начале шестидесятых годов прошлого столетия, когда в СССР буйствовала «Оттепель» и был напечатан в журнале «Москва» его закатный роман «Мастер и Маргарита», имя Булгакова стало символом борьбы с тоталитаризмом. Популярный лозунг гласил: «Булгаков был воинствующим диссидентом!». Хотя он таковым никогда не был….

Я пришел к выводу, что тема свободы в СССР возникала всякий раз, как только из небытия всплывал образ великого писателя Булгакова. Она, свобода, находила воплощение в самых причудливых формах, порожденных человеческим сознанием, и подчас приводила к самым неожиданным последствиям.

Бешеный успех произведения не исцелил автора. Так и не удалось изгнать бесов из души Мастера, и то были, несомненно, бесы

Булгакова. Я понял, что на протяжении семидесяти лет многие люди искренне верили в то, что роман Булгакова трансформировал в себе жуткую, сверхъестественную энергию, которую вполне можно было использовать в практических целях. Его книга будто бы порождена некой таинственной субстанцией, стремящейся донести до смертных свою волю. Возможно, она даже символизировала вселенское противостояние Света и Тьмы, Бога и Сатаны, и противопоставление соответствующих ценностей, а также антагонизм тех сил, что за ними стояли.

В Советском Союзе книги и пьесы о гражданской войне, а в особенности «Дни Турбиных» Булгакова воспринимались как отображение классовой борьбы «белых» и «красных», богатых и бедных и окончательной победы класса пролетариата. Страшная энергия, носителем которой являлось творчество Булгакова, оказывала сильное воздействие на все слои общества.

От меня, остро чувствующего где и что было с моим организмом и где, и что болело, не ускользнуло то, что и Хлысталов, мужественный борец, в течение многих лет сражавшийся с трудностями и восхвалявший в литературных трудах своих любимых героев, испытывал те же мучения, что и я; от мигреней и болей в желудке до загадочных тяжелых расстройств нервной системы. Не обошлось и без подзванивания в ушах и частичной порчи зрения. Атаки недугов высосали из писателя силы, но это еще не всё – у него временами мутился рассудок.

Ну а моя собственная жизнь шла своим странным чередом.

Раз в неделю, по понедельникам, в восемь двадцать утра я выбирался из своей квартиры, что находилась недалеко от метро ВДНХ, и пешком преодолевал расстояние в полтора километров – шел к своему лечащему врачу. Её офис размещался в трех мрачных комнатах. Их стены красились в последний раз лет этак двадцать назад, предположительно в темно-коричневый и кремовый цвета. Теперь краска потрескалась и приобрела оттенок тусклой ржавчины. Я установил, что если хочешь сэкономить время, то в сие учреждение следовало являться к восьми тридцати утра, иначе есть все шансы застрять в отчаянно нудной очереди пациентов, желающих лицезреть волшебного гения медицины. А мне нельзя было надолго покидать Булгакова.

С каждым новым выходом в мир я тяготился им все больше и больше и всякий раз чувствовал огромное облегчение, когда возвращался в свою берлогу. Бросал выписанный эскулапом рецепт в ящик стола, а больничный лист клал в конверт, заклеивал и просовывал под дверь. Утром приходил почтальон и забирал конверт на почту.

Спал я все меньше и меньше. И одежду перестал менять, таскал на себе одно и то же: потертые джинсы и джинсовую куртку, не снимая их даже на ночь. Когда меня одолевал сон (что случалось довольно часто), я отключался прямо в кресле у стола или заваливался на диван, не раздеваясь. Немного подремав и восстановив силы, поднимался, вливал в себя очередную порцию кофе или чая и опять принимался за работу.

Я начал терять ощущение времени. На исходе третьей или четвертой недели моей «болезни» я пришёл на приём к врачу, как обычно, утром и обнаружил, что дверь заперта. Выяснилось, что я перепутал дни недели: было воскресенье, а я считал, что ещё только понедельник. Пришлось пожать плечами и уйти солоно нахлебавшись. Не волноваться же из-за таких пустяков. Меня вообще ничто не могло потревожить, кроме моего исследования и отсутствия вестей от Эдуарда Хлысталова.

И вот как-то утром пришла-таки долгожданная весточка – открытка, написанная каллиграфическим почерком, так хорошо изученным мною. Именно этой рукой был выведен перевод послания, в тайну которого, как в бездну, рухнула моя жизнь. Но написано на открытке было совсем не то, что я ожидал. Я прочел:

«Со мной созвонились, и было назначено рандеву в ресторане, где обслуживают слепые кельнеры. Там темно, общение наощупь. Было двое мужчин в чёрном. Разговор был спокойный, но с угрозами. Они знают про рукописи и требовали их возврата. Берегите себя, Рудольф. Существовали и другие тексты, но они хранились не у меня. Думаю, это проверка нас с вами на прочность. Вам ничего не говорило имя скульптора Меркулова, снявшего с Булгакова посмертную маску? Она сейчас в музея МХАТа. Вы рассмотрели только одну папку с документами или обе? Боюсь, что угроза для вашей жизни реальна. Пожалуйста, не делайте больше попыток связаться со мной по сотовой связи. Ограничьте свои перемещения. Не хочу впутывать вас в новые неприятности. Молю Бога о том, чтобы когда-нибудь вы простили меня за то, что я втянул вас во все эти дела. Общаться с вами могу только по городскому телефону – здесь «прослушка» маловероятна, нежели по мобильнику. Да хранит вас Господь. Ваш Э.Х.».

Мастер. Так был ли он убит

«В маленькой мертвецкой у окна

Золотая голова на плахе:

Полоса на шее не видна

Только кровь чернеет на рубахе…»

В. Князев «На смерть Сергея Есенина»

Москва, 1989 года

полковник МВД

Эдуард Александрович Хлысталов

Лет десять назад я работал старшим следователем в когда-то знаменитой Петровке, 38. Однажды секретарь управления положила на мой стол конверт. Письмо было адресовано мне, но в конверте самого письма не было. В нем лежали две фотографии, на одной из карточек был изображен живой, а на другой – мёртвый человек на смертном одре… Я сначала не мог понять, какое отношение эти фотографии имеют к моим уголовным делам. В это время я расследовал три дела по обвинению нескольких групп расхитителей государственного имущества в особо крупных размерах, но никакого убийства мои обвиняемые не совершали. Потом я подумал, что кто-то решил подшутить надо мной. Однако, присмотревшись к одному из снимков, я узнал писателя Михаила Афанасьевича Булгакова в окружении его друга С.Ермолинского и пасынка от третьей жены Сергея Шиловского. Кто и для чего прислал мне эти снимки, осталось тайной. Занятый текущими делами, я бросил фотографии в ящик служебного стола и забыл о них. Когда через два-три года я вновь наткнулся на эти снимки. То мне подумалось: а не запросить ли результаты патологоанатомического вскрытия, согласно которым было выписано «свидетельство о смерти». И хотя я интуитивно сознавал, что в неожиданной смерти Булгакова что-то не так, но тревоги и тут не забил: поначалу трудно было представить, что в ранней гибели великого писателя есть криминал.

Как я теперь жалею, что не взялся сразу за расследование странной смерти Булгакова; в то время еще жили несколько человек, знавших многое о писателе, – родственники, друзья, жёны.

С большим опозданием, но за дело Булгакова я все-таки взялся. Расследование проводил как частное лицо, преодолевая неизбежные бюрократические барьеры и чиновничьи преграды. Если бы не мое служебное положение, удостоверение полковника милиции, вряд ли удалось бы что-то установить, кроме того, что знали все. С детских лет нам внушалось, что жил в СССР писатель и драматург Михаил Булгаков. Писал пьесы для театров, сценарии для кино, а в конце жизни подготовил к публикации рукопись романа «Мастер и Маргарита». Человек он был, несомненно, талантливый. Прозаик и драматург создавал свои произведения – романы, пьесы и сценарии, но они с трудом пробивались на сцену, или же на читательские прилавки… Мы привыкли на рисунках, картинах, в скульптуре видеть молодого писателя в шляпе или с моноклем в глазу, а то в парике судьи в спектакле МХАТ «Пиквикский клуб». Наверняка, в нём жил и превосходный, талантливый артист…

Издревле известно, что ложь опасна. И, несмотря на это, мы истребляем правду и создаем нечто подобное ей из папье-маше, поделки из которого не бросали вызова идолам и ни у кого не вызывали страха. Так и случилось с реальным образом Булгакова… Что же касается близких родственников, они, без сомнения, унесли тайны Булгакова с собой в могилы. Так как же следовало поступить и мне? Я профессиональный сыщик давал клятву хранить тайну следствия. Да, я поклялся в этом.

Но всё же я больше не могу молчать!. Смерть подошла вплотную, стоит с косой у меня за плечами. Докопаться до голой правды мне, конечно, уже не хватит времени. Но если в течение ближайших нескольких дней мне удастся ускользнуть от страшной фигуры смерти, то я сделаю всё возможное, чтобы изложить на бумаге то, что знаю. Я обязан это сделать. Мы переживаем дьявольское время, время, когда всем заправляют продажные шкуры, творящие зло под маской благочестия и набожности. Я знаю, Булгаков не оставит меня в покое до тех пор, пока я не исполню свой долг. Прошлой ночью он вновь являлся мне…

Уверен, сна у меня не было ни в одном глазу. И Булгаков возник передо мной точь-в-точь таким, каким был при жизни. В башмаках, ночной рубашке с неизменной шапочкой на голове с вензелем «М» он стоял посреди захламлённой комнаты – той самой, в которой скончался, широко расставив ноги и театрально подбоченясь. Его небольшая голова, с аккуратной, (с пробором) причёской была откинута назад. Булгаков смеялся. А я купался в каком-то странном серебряном свете и мог до мельчайших деталей разглядеть его кабинет, который и без того знал прекрасно: на письменном столе сгрудились горы листов бумаги с начатыми или уже написанными произведениями, на полу темнело пятно от разлитой микстуры – все о нём давно забыли.

Штора по-прежнему закрывала всё окно, чтобы свет не раздражал Мака. В доме был тот самый кавардак, когда приходит смерть, и когда не до уборки комнат или ремонта квартиры.

Внезапно смех оборвался. Глаза Булгакова налились светло-голубым светом, он отвернулся и оголившееся правое плечо задёргалось от колотивших его рыданий.

Я вздрогнул, закрыл глаза и отпрянул назад.

Мне стало страшно. Я хотел убежать, но подошвы намертво приклеились к полу…

Привожу вырезку из «Литературной газеты» от 15 марта 1940 года о похоронах М.А.Булгакова.

Итак, Москва. 10 марта 1940 года. «Умер Михаил Афанасьевич Булгаков – писатель очень большого таланта и блестящего мастерства…»

Наверное, это были самые торжественные похороны из всех, какие когда-либо совершались в Москве. Скорбное зрелище произвело на присутствующих неизгладимое впечатление. Гроб, покрытый дорогой тканью, выдающиеся мастера искусств – артисты Большого театра, МХАТ, писатели и драматурги, чиновники от искусства сопровождали своего коллегу в последний путь, многочисленная публика – все это сложилось в неповторимую по силе воздействия картину…Тремя днями позже состоялась кремация его тела и погребение праха писателя на кладбище Новодевичьего монастыря…

Пафос газетных откликов о похоронах не имел ничего общего с духом той жизни, какой жил Булгаков. Мы знали другого Булгакова, существовавшего в иной среде. Мы, его друзья, знали иную правду о нем, каждый – свою. Никто из нас, однако, не изложил «свою» прав-дуо Булгакове так конкретно, как это сделали много позже, спустя 30–40 лет после его смерти. Я так и не сумел ознакомился с официальными результатами вскрытия, хотя фамилия известного патологоанатома, Александра Ивановича Струкова* значилась в дневниках Е.С. Булгаковой (фамилия была вписана карандашом).

Я стал разыскивать дело по расследованию ранней смерти писателя Михаила Булгакова. Пришлось обойти архивы МВД СССР, Прокуратуры, Комитета государственной безопасности, дела нигде не было. Обратился за помощью через московские и ленинградские газеты к общественности, но столкнулся с холодным равнодушием. Ничем мне не помогли ни булгаковеды, ни музейные работники, ни коллекционеры. Оказалось, никакого расследования о причинах безвременной смерти писателя и не производилось. В архиве Института мировой литературы имени Горького есть папка с документами. Их сохранила для потомков жена Булгакова – Елена Сергеевна Булгакова, бережно собиравшая каждую бумажку, имевшую отношение к писателю. Как ей удалось получить в милиции эти материалы и почему они вообще уцелели, эту тайну мы, наверное, никогда не узнаем. Привожу документы с сохранением стиля и знаков препинания.

«Акт по результатам паталого-анатомического вскрытия гр. Булгакова М.А., 18 мая, 1891 года рождения

«Уважаемый доктор А.Н. Захаров, Вы, без сомнения, имеете все основания ознакомиться с заключением, которое я завершил сегодня утром после вскрытия тела гр-на Булгакова. Поскольку Вы лично присутствовали при сём, я не буду повторять очевидное, а также вдаваться в детали. Как Вы понимаете, я действую в интересах науки, поэтому считаю своим долгом поделиться с Вами конфиденциальной информацией о покойном. Ваше предположение было верно: я действительно нахожу исследование трупов интереснейшим из занятий.

К несчастью, я напрочь лишен не только дара литератора, но даже элементарного музыкального слуха. Сразу отмечу, д-р Захаров, меня больше привлекают отклонения от нормы, нежели сама норма. Прежде чем выслушать мое резюме, примите во внимание, что я имею основательную, долгую и постоянную практику. Так вот, за исключением одного-двух необычных, весьма спорных по трактовкам случаев, я не встречал феномена, сходного с «Булгаковским».

Как Вам известно, я нашел тело Булгакова крайне истощенным (оно было сухо, он очень похудел) в особенности подверглись деформации внутренние органы. Не знай я определенно, чье тело лежит у меня под скальпелем, я решил бы, что режу труп скончавшегося от голодной смерти человека, а не известного жителя Москвы великого русского писателя М.А.Булгакова.

Итак, брюшная полость оказалась сильно раздутой и увеличенной в результате скопления жидкости. Когда я ее проколол, вылилось около четырех литров мутно-серой жидкости. Жизненно важные органы, включая и сердце (оно было изрешечено мельчайшими дырочками), были серьезно поражены. Сосуды у него были, как у семидесятилетнего старика. Печень сократилась до половины своего нормального объема, стала жесткой и приобрела сине-зеленый цвет. Как изнутри, так и снаружи она была поражена узелками опухоли, каждый нарост – величиной с фасолину. Селезенка увеличилась более чем вдвое против нормы, отвердела и почернела.

Поджелудочная железа также оказалась очень твердой. Экстректорный канал был широким, как ствол крупного гусиного пера. Как и следовало ожидать при подобном характере заболевания, желудок и кишки были раздуты и наполнены воздухом. Обе почки были увеличены в размерах, их затягивала пористая пленка толщиной в два сантиметра сочившаяся мутной бурой жидкостью. Открытая почечная ткань отливала бледно-розовым цветом. Обе почечные лоханки содержали известковые камни, по форме напоминающие бородавки, размером – с половинку горошины.

Даже если не принимать в расчет Ваше описание болезни пациента со всеми его «отклонениями от стандарта», я не в состоянии представить, как этот человек мог выдерживать столь страшные боли, усиливавшиеся по мере того, как недуг прогрессировал, особенно в последние четыре месяца. Наш консилиум по поводу характера почечного заболевания Михаила Афанасьевича Булгакова завершен. Мы обсудили несколько диагностических гипотез, среди которых наиболее обоснованной кажется интерстициальный нефрит лекарственного происхождения (анальгетическая нефропатия). Даже если принять официальную, озвученную в свидетельстве о смерти причину смерти (нефросклероз, уремия), нельзя полностью исключить роль анальгетиков в усугублении и прогрессировании почечной недостаточности.

Исходя из состояния трупа, я делаю вполне определенный вывод: пациент поддерживал свою жизнеспособность исключительно усилиями воли. Тут его впору сравнить с Танталом (муки Тантала) или Прометеем. У меня в голове не укладывается, как бренное человеческое тело, постоянно терзаемое адскими болями, могло так долго сопротивляться смерти. Какая сила воли! Впрочем, Вы сами сказали о Булгакове: «Он был необыкновенным человеком».

Что же касается Вашего вопроса о патологических изменениях в организме Булгакова, явившихся причиной его смерти, я мало что могу сказать по этому поводу.

Вы, без сомнения, имеете все основания ознакомиться с заключением, которое я завершил сегодня утром после вскрытия тела гр-на М.А. Булгакова. Поскольку Вы лично присутствовали при сем, я не буду повторять очевидное, а также вдаваться в детали. Как Вы понимаете, я действую в интересах науки, поэтому считаю своим долгом поделиться с Вами конфиденциальной информацией о покойном.

Его тело исчерпало фактически все ресурсы. Булгаков лежал на маленькой деревянной кушетке и дышал так жадно, так шумно, что было слышно в соседней комнате, заваленной грудами бумаг. Там были незаконченные произведения, наброски к начатым вещам. Все это успело покрыться толстым слоем пыли. Тело не сдавалось, могучие легкие продолжали сражаться со смертью. По правде говоря, я рад, что Вы не были в «анатомичке» при вскрытии, дорогой коллега д-р Н.А.Захаров, так и не дождавшись эпикриза. Это было бы слишком тяжело для Вас – ведь Вы не только друг Булгакова, но еще и врач. Картина была ужасна. Он лежал как поверженный зверь, попавший в капкан, который поставила на него могущественная охотница – Смерть».

г. Москва, 12 марта 1940 года,

подпись неразборчива

(возможно, это был профессор А.И. Струков)

Резюме:

(полковник МВД Э.А. Хлысталов,

Москва, 1989 год).

1. Не был ли источником (полученной вдовой писателя Е.С. Булгаковой) информации знаменитый в будущем профессор А.И.Струков, ставший в 1956 году заведующим кафедрой патологической анатомии Первого Московского медицинского института (ММИ)?

2. (В настоящее время «Акт» частично разорван и как раз в самом важном месте на мелкие клочки, так что каждый исследователь может реконструировать его по своему усмотрению.) Во всяком случае, идентификация почерка не проводилась. Сомнение в подлинности данного акта вызвано следующим:

1) Акт написан на простом листе бумаги без каких-либо реквизитов, подтверждающих принадлежность документа к медицинскому учреждению. Он не имеет регистрационного номера, углового штампа, гербовой печати, подписи заведующего отделением больницы или бюро экспертиз.

2) Акт написан от руки, торопливо, со смазанными, не успевшими просохнуть чернилами. Столь важный документ (касающийся не только такого знаменитого человека, как Булгаков, но и любого лица) судмедэксперт обязан был составить в двух и более экземплярах. Подлинник обычно отправляется дознавателю, а копия должна остаться в делах крематория или поликлиники (больницы).

3) Патологоанатом обязан был осмотреть труп и произвести вскрытие тела с тем, чтобы установить их причинную связь наступления смерти.

4) Выводы в акте не учитывают полной картины случившегося.

В заключении о причинах смерти Булгакова патологоанатом (А.И.Струков) написал:

«На основании данных вскрытия следует заключить, что смерть гр. М.А. Булгакова последовала от уремии и последующего отравления организма».

Поэтому можно категорически утверждать, что было еще одно медицинское заключение о причинах смерти М.А. Булгакова, подписанное не одним профессором А.И. Струковым. Известный же всем вариант заключения был куда более удобен для отказа в возбуждении уголовного дела против анонимных убийц. Из архивных документов видно, что свидетельство о смерти Булгакова получала Е.С. Булгакова.(«Медицинская справка, на основании которой составлена запись о смерти, к актовой записи не прилагалась».) Считаю этот ответ отпиской. Многое может проясниться, если работники архива не пожалеют времени и сил и попробуют отыскать этот акт. Для читателей, малоинформированных о тонкостях уголовно-процессуального судопроизводства, поясню: только работник милиции, следователь, прокурор или суд вправе сделать вывод о результатах вскрытия патологоанатома при крематории Донского монастыря. Какие бы выводы ни сделали судмедэксперты, последнее слово остается за правоохранительными органами.

Против великого писателя России было совершено уголовно наказуемое преступление, и никто до сих пор не понес за него наказания.

Постфактум.

В связи с недавним юбилеем со дня рождения Михаила Булгакова в прессе и на телевидении прошло немало посвященных писателю публикаций. Во многих газетах приводились результат смерти писателя, как наследственная болезнь: дескать, его отец скончался от нефросклероза почек в таком же возрасте. Но ни в одной из средств массовой информации, даже не упоминался вопрос о насильственной смерти Булгакова. Однако все попытки Эдуарда Хлысталова довести расследование преступления до конца наталкивались пока на сопротивление соответствующих ведомств допуска к архивным материалам ему не давали. Покров тайны над трагическими событиями далёкого 1940 года так и не был даже упомянут.

Калейдоскоп

«Большинство влиятельных группировок также выступают за федеративное устройство мира. Создание единого центра управления миром является этапным моментом на пути достижения цели теми силами, которые однажды уже правили миром и намереваются прийти к власти вновь. Среди людей у них есть и другие союзники – те, что обладают гигантскими природными и человеческими ресурсами. Они заняты строго секретной политической и научно-исследовательской деятельностью и работают на стыке оккультных наук и электроники, что позволяет постоянно совершенствовать этот контроль».

Энтони Робертс, «Боги Тьмы»

Открытка, присланная Эдуардом Хлысталовым и прочитанный мною текст, показались мне тяжелее куска свинца. Как раз тогда, когда мысли мои стали оформляться и забрезжила надежда, что мне удастся-таки разобраться со всей этой Булгаковской чертовщиной, как раз тогда, когда из хаоса начала вырисовываться более или менее ясная картина, я почувствовал, что почва стала предательски уходить из-под ног, что вязкая, липкая трясина неопределенности снова засасывает меня в свои глубины…

Уже несколько недель было потрачено на расследование жизни и смерти Булгакова, и я явственно ощущал, как с каждым днем угасал мой интерес к жизни. Меня волновало лишь то, что было связано с Мастером. Снова и снова в моей голове прокручивалась беседа с Эдуардом Хлысталовым. На кой чёрт он всучил мне эти папки с документами?..

Мысленно я возвращался то к разговору с шефом, то к тому типу в чёрном, которого повстречал на Ленинградском вокзале, а потом увидел из окна своей квартиры на ВДНХ, прогуливавшегося рядом с домом и не сводящим с меня взгляда. Хотя, тот ли это был «чёрный человек» или просто совпадение?..

За время службы в СВР я повидал тайных агентов всех мастей, рядившихся под кого угодно, но этот странный, опереточный персонаж какого-то дурно костюмированного фильма не походил ни на одного сотрудника «наружки». Он был по своему уникален.

Как там написал Эдуард Хлысталов?

«У меня была запланированная встреча в ресторане, где посетителей обслуживают слепые кельнеры…И эти двое мужчин в чёрном…Они явно преследовали меня…Дорогой друг, будьте осторожны, берегите себя. Нам с Вами важно сохранить те крохи наследия М.А.Булгакова, которые сосредоточены в Ваших руках. С уважением, Э.Хлысталов».

Действительно, всё это походило на какой-то дурацкий розыгрыш… Кому понадобилось гоняться за рукописью и документами, неким образом связанной с великим писателем, умершего более стал лет назад? Я часто задавался этим вопросом, остроту которого притуплял стакан столичной водки. Но вопросы оставались, а ответов так и не было.

Я отдавал себе отчет в том, что, наряду с маниакальной страстью к исследованию Булгаковской проблемы, меня снедает беспричинное недовольство к Эдуарду Хлысталову. Недовольство человека, чья жизнь полетела кувырком, из-за случайной встречи с каким-то экс-следователем с Петровки-38! Видимо, у всех нас исподволь рождается желание переложить свою вину на плечи другого…

Я вспоминал первую встречу с Хлысталовом в Питере, когда мою головную боль как рукой сняло, и я был счастлив, точно влюблённый. А теперь? Я, как крот, зарылся в работу, в расследование, и с одержимостью маньяка созидаю замки на песке – жизнеописание жизни и смерти Булгакова. Всякий раз, когда я отвлекался от темы, на ум приходила примитивнейшая из мыслей: галактика по имени «Булгаков» всё больше и больше засасывала мою душу, а я всё глубже и глубже погружался в неё – в рассвеченный звёздами шлейф, во тьму и хаос неизвестности. Поверьте, говорю это не ради красного словца. Прошло всего несколько недель, а квартиру мою узнать было просто невозможно. Горы бумаг, журналов, книг, куда ни глянь, повсюду пустые бутылки из-под водки да грязные тарелки с остатками еды на письменном столу, на стульях, на полках книжного шкафа, на полу. Полнейший беспорядок! Пару дней назад я битый час потратил на поиски ксерокса статьи из медицинского журнала, в которой говорилось о болезни Булгакова, и не нашел. Это привело меня в ярость. Я опрокинул стол – книги россыпью полетели на пол. Это еще больше взбесило меня. Я криком кричал, проклиная Эдуарда Хлысталова и себя самого. Увы, я утратил контроль над собой…

Я чувствовал, что меня поглощает тьма. Свет стал невыносим, я начал болезненно реагировать на него. Если в комнату проникал солнечный луч, он вызывал у меня боль не столько в глазах, сколько в мозгу. Словом, я впал в транс, как зверь в зимнюю спячку. И выглядеть стал соответственно: как медведь, залегший в берлогу. Как-то утром поймал себя на мысли: все труднее и труднее становится раздвигать шторы и занавески, все труднее солнечному лучу пробиться ко мне в квартиру. Я перешел на иное освещение – настольную лампу и ночник над кроватью. Они давали ровно столько света, сколько было необходимо, чтобы разобрать слова на странице, и не больше.

Так, глуша водку, я жил во тьме, подобной тому забытью, в которое проваливался, когда меня одолевала усталость. А что касается солнечного света, так я и забыл, что это такое. Вернее, мне было наплевать на него. Улица потеряла свой притягательный интерес. И вообще внешний мир потерял для меня свой смысл. Как бы перестал существовать. Я хотел одного – остаться в одиночестве. Так и вышло.

Я внушал себе, что у меня всё в порядке и мне не страшно. Но за этой бравадой крутого агента из СВР скрывалось паническое настроение, какого я никогда прежде не знал. Я бы свихнулся, когда бы не соломинка, за которую я держался. Единственным, что связывало меня с реальностью, стала отчаянная попытка собрать всю возможную информацию о Булгакове у Эдуарда Хлысталова и тех, кто имел к этому отношение. Я отчаянно работал, читал, писал и думал, и этот конвейер крутился в безостановочном режиме и не было возможности что-либо изменить. В этом я отдавал себе полный отчет.

Хотелось узнать мир, в котором Булгаков рос и работал как писатель, драматург, становясь мастером. Чем больше я читал о нем, тем отчётливее он воскресал перед моими глазами. На глаза мне попалось имя командора тамплиеров А.А.Карелина, и в сердце вспыхнул тёплый огонёк: я вспомнил о непоследовательности литературоведа и логика П.С. Попова и его скрытой неприязни к командору. Мне страстно хотелось доподлинно докопаться до тайного Ордена тамплиеров, движущей силой которого являлся А.А. Карелин. Многие члены этого общества оказали магическое влияние на Булгакова. Как тот же актёр Михаил Чехов, гениально сыгравший Хлестакова в «Ревизоре», и скоро откочевавший в Германию. Однако документальных ссылок на их непосредственные контакты не было. Прямых подтверждений того, что Булгаков принадлежал к тайному сообществу Ордена тамплиеров, я нигде не сумел найти. Но, согласно косвенным признакам Булгаков в московский период находился в окружении людей, входивших в него.

Прочитав у А.Л. Никитина комплиментарную характеристику командора Карелина, я прямо-таки загорелся страстью побольше узнать об этом необыкновенном человеке, одарённой личности и рыцаре с заглавной буквы. Правда, появились смутные предчувствия: а что,

если «зомби» Карелин был управляем извне? Что, если он использовал темперамент и талант Булгакова в своих целях или целях того, кто за ним стоял? Уж я-то знал, что такое «зомби». Как не знать об этом бывшему сотруднику СВР…

И еще одна загадка ставила меня в тупик: у Булгакова были женщины, но упоминалось только о трёх из них – только женах. Было предчувствие, что кто-то тщательно вытравливал женские «следы» из биографии великого писателя, оставляя на роль единственной и неповторимой последнюю супругу мастера – Елену Сергеевну.

Чем больше я читал о Булгакове, тем больше хотелось его расшифровать. Как иначе можно понять суть личности драматурга и писателя – того, кто жил литературой, грезил литературой? День и ночь я читал его произведения, слушал вслух его опусы в исполнении артистов. И от полного погружения в булгаковские сферы боялся, что сойду с ума. Право же, было от чего свихнуться. Громоздишь на голову наушники, ставишь лазерный диск – и тебя трясет, тело раскалывается на части. Но я все же продолжал слушать божественные тексты мастера, время от времени задаваясь вопросом: что за энергия поддерживает меня? Ведь требовалась масса сил, чтобы продолжать заниматься тем, чем я занимался. Без устали и практически без сна!

Я жил как будто в тесном союзе с мастером или, если так можно выразиться, делил одиночество с Булгаковом; а тот становился для меня осязаемым физически, живее всех живых. Закрывал глаза и видел его небольшую голову, на которой красовалась шапочка с вензелем «М». Он склонился над моим письменным столом, над листами бумаги, на которых были написан текст некоего произведения с промельками гениальных фраз.

Порою Булгаков зримо представлялся мне с пенсне в правом глазу, одетым в джентльменскую тройку – тут он смахивал на шаляпинского Мефистофеля. А то он вдруг превращался в моложавого мужчину, никому не доверяющего, собравшего волю в кулак и готового дать сокрушающий отпор. Он никому не доверял с первой встречи. Иногда я видел его Воландом в широкополой шляпе, в черном облегающем фигуру пальто. Он хотел выглядеть аристократом, независимым и свободным от завистников и соглядатаев тоталитарного общества. В высоких кабинетах тамошнего истеблишмента Булгакова, скорее всего, пытались превратить в дрессированного медведя. Чтобы было как в цирке: «Встань, мишка, на задние лапы, ну-ка, ну-ка… Ай, молодец!..» Но вряд ли такое могло произойти. Михаил Афанасьевич никогда не прогибался перед властью предержащими…

И тут же на память пришёл прецедент: во МХАТе, где работал Булгаков, позвонила дама из Реперткома. Мастер взял трубку телефона. В конце разговора дама поинтересовалась: ну как там ваш Булгаков уже перестроился? Он ответил с сарказмом: да перестроился на сто процентов, вчера, в аккурат в 23.00!..

Удивительно, как Булгаков выдерживал беспрерывные нападки на свои произведения в газетах и журналах от критиков, известных в СССР писателей, коллег-драматургов и коллег-режиссеров!

Читая опус за опусом, книгу за книгой, я перелистывал страницы жизни Булгакова, изучал его письма и не мог избавиться от мысли о том, что он всегда стремился быть хозяином в своей судьбы. Мечтал найти свое достойное место в жизни, обрести покой. Но он строил замки на песке – фундамент плыл, и Булгаков постоянно оказывался у разбитого корыта.

Иногда я спрашивал себя: «А может, всё, что я читаю о Булгакове, это происходило со мной?» – ив конце концов понял: мы стали так близки, что такое перевоплощение вполне возможно.

Как-то раз мне на глаза попалась фотография Юрия Львовича Слёзкина, успешного тогда литератора. Она, естественно, была сделана в прошлом веке, в середине 30-х. Слёзкин выглядел напыщенным и самовлюбленным человеком, на лице которого было написано, что он соглядатай и доносчик. Романом «Ольга Орг» зачитывались все, не было отбоя от поклонниц и поклонников. А поза, в которой тот стоял, заложив одну руку за борт сюртука, – ни дать ни взять Наполеон! В другой руке он сжимал замшевые перчатки. У него были безжизненные рыбьи глаза, спрятанные за надбровными дугами. Такими глазами на мир смотрят рехнувшиеся люди или наркоманы. Когда я разглядывал одно из фото г-на Слёзкина, то мурашки забегали у меня по телу. Неудивительно, что Булгаков называл его г-н Сальери, а его зависть обыкновенным сальеризмом.

Чем больше я читал о довоенной Москве, в которой жил и работал Булгаков, тем больше убеждался в том, что писатель безумно любил первопрестольную. Думаю, он жил там по одной-единственной причине: Москва в то время была литературной и театральной Меккой СССР. Понятно, что Булгаков при всяком удобном случае выбирался из Москвы: то его тянуло на юг, на море, в Подмосковье. Но, оказавшись вне мегаполиса, он тут же начинал рваться обратно – звала душа!..Я мог лишь угадать, что здесь прогуливался великий писатель. И далее. Не по тем же местам привык совершать променаж Эдуард Хлысталов или Всеволод Сахаров?..

Чем больше я узнавал о напрочь забытом сегодня писателе Юрии Слёзкине и о том, как он за глаза хулил своего мнимого друга Булгакова, уничижая его в своих романах, тем яснее становилось, что тот (и, наверное, не он один) действовал преднамеренно, стараясь извратить правду о мастере. Но какую именно правду? Узнать всё, что касалось отношений Булгакова с женщинами. Или, то, что Мастер состоял в тайном обществе тамплиеров? Я должен был узнать эту правду, несмотря на то, что необходимые документы оказались потерянными, изъятыми или уничтоженными.

Найденное и прочитанное о Мастере не доставляло мне радости. Напротив, я испытывал страх – помимо моей воли какая-то сила увлекала меня в пропасть, в бездну. И хотя эта бездна сулила обернуться бездной наслаждений, я сопротивлялся, ибо боялся, что она меня поглотит.

Чем основательнее я вчитывался в письма и дневники Булгакова, в созданные о нём книги, чем дольше слушал его произведения в исполнении артистов, тем сильнее занимала меня одна любопытная мысль: практически все, что сотворил Булгаков, отражало борьбу двух антагонистических сил. Одна из них определяла линию поведения собственно Булгакова, подчиняла волю писателя его поступки и определяла музыку его произведений. Вторая сила денно и нощно противостояла первой. Она подавляла Булгакова, отравляла ему радость жизни, лишала почвы под ногами, смещала шкалу ценностей – словом, была волной, подтачивающей берег, на котором закладывался духовный фундамент Булгакова. Разрушительный процесс не прекращался ни на сутки, и не столь важно было, какой лик обретала в каждый раз очередная беда, обрушившаяся на Булгакова. Было ли это вначале, когда он в 1921 году переехал в Москву и жил в «нехорошей квартире» с первой женой Татьяной Лаппой, влача нищенское существование, когда девальвация съедала немалую часть доходов – от грошёвых гонораров из газет или журналов. Было ли это, когда он испытывал разочарование в любви или страдал от недостатка внимания и добрых слов со стороны критиков, коллег по перу, читающей или театральной публики. Результат был один: его срывало с якоря надежды и уносило в море неопределенности. А именно этого состояния Булгаков больше всего не выносил. Кстати, в это же самое состояние депрессии, я день ото дня погружался все глубже и глубже.

Нетрудно было догадаться, что я оказался физически и нравственно порабощен. В первую очередь, конечно, Булгаковом, но не им одним. Пожалуй, в не меньшей степени – кем-то другим, который незримо был рядом с ним, а точнее – между нами. Тем же самым Воландом, Азазеллом или котом Бегемотом с Патриарших прудов?

Меня обуял страх. Причем этот страх не имел ничего общего с тем настроем, что я испытывал на Кавказской войне. Там страх был управляем, можно было научиться преодолевать его, потому что точно знаешь, куда идешь, зачем и что нужно сделать. А значит, есть все основания надеяться, что твоя удача, черт возьми, от тебя не отвернется и ты благополучно достигнешь цели. А этот, теперешний, страх был иным – бесформенным, всепроникающим, заполняющим каждую клеточку тела. И эта экспансия страха могла привести к неуправляемости – к панике. По мере того как я выстраивал свою собственную версию биографии Булгакова, страх усиливался. Я окунулся с головой в работу и занимался ею с усердием, какого ранее за собой не замечал. Я рассчитывал, что при таком подходе к делу не останется сил на размышления о том, что произойдет со мной, когда наконец я закончу жизнеописание.

Для этого пришлось проглотить и переварить десятки фундаментальных трудов, перелопатить гору первоисточников: документы, письма, свидетельства современников, записи театральных произведений Булгакова. Сведения зачастую были противоречивыми, но все-таки удалось собрать кучу фактов. Вот какую работу понадобилось проделать в поисках ответов на вопросы: кто такой Булгаков, кем он был, что за тайна скрывалась под понятием «Булгаков и его жизнь». Вероятно, это очень большая тайна, иначе зачем было Попову тайно уничтожать свидетельства современников литератора и прятать документы? Я голову сломал, пытаясь распознать природу болезни, наваждений и галлюцинаций литературоведа Сахарова или лечащего врача Захарова и понять, почему со мной происходит то же самое.

Когда я заканчивал излагать на бумаге факты по теме «Булгаков и его жизнь», я почувствовал некоторое облегчение – непродолжительное, но весьма ощутимое. Болезнь отступила на задний план, давала передышку. Стало меньше раздражать несмолкающее подзванивание в ушах; ослабли приступы головной боли и тошноты: стакан водки мог в значительной мере притушить все симптомы нездоровья.

Примечательно, что они возобновились с полной силой, когда я поставил заключительную точку в своем труде. Я вынужден был посмотреть правде в глаза и признать: методика, которой я владел, и весь мой опыт аналитика СВР ни на шаг не приблизили меня к цели, я не сумел избавиться от своей навязчивой идеи, от преследовавшего меня своеобразного фантома Булгакова, образа человека, которого я никогда не знал и не должен был знать. Всякий раз, когда наступали короткие минуты просветления и я был способен дать трезвую оценку своим действиям, я убеждался, что и не желал ничего знать о Булгакове. Короче, ощущал себя выбитым из привычной колеи, как бы зависшим между небом и землей.

Вот уже больше полутора месяцев я не читал газет, журналов, а общался лишь со своим лечащим врачом. Встречался только с Хлысталовым, интересуясь, когда он достанет так необходимые мне документы, подтверждающие те или другие места в рукописи, то с врачом-токсикологом или очередным булгаковедом. А течение времени вдруг замедлялось, становясь как будто резиновым: всё растягивалось до занудства, до бесконечности.

Но вот мучительные проявления болезни вернулись, и мне оставалось только продолжить свои изыскания по Булгаковской теме. Хотя, приходилось прикладывать ещё больше сил – в разы!

Надо признать, что не вся интересующая меня информация была уничтожена или засекречена. Раз в несколько дней я выбирался из своей мрачной берлоги на свет Божий. Садился в подземку и плелся от метро в читальный зал библиотеки имени Ленина, где находились основные залежи необходимого мне материала. Только эта библиотека была надежно защищена от моих преступных посягательств – оттуда украсть или тайно вынести мне ничего не удавалось.

В своё второе посещение читального зала я, роясь в книгах, наткнулся на одно из первых изданий «Мастера и Маргариты». В конце книги, под обложкой я обнаружил рукописный текст-приложение. Строки были выведены на пожелтевших листах бумаги, размер которых точно соответствовал размеру страниц книги. Кто-то вклеил рукопись с помощью прозрачной клейкой ленты – так когда-то давно делали библиотекари, чтобы сохранить порванные страницы в целости. Почерк был аккуратный, но уж очень мелкий. К тому же бумага начала разрушаться от времени. Так что разобрать написанное было очень нелегко. Меня весьма удивило одно обстоятельство: на первый взгляд вставка не имела никакого отношения к самой книге, по крайней мере те абзацы, которые я успел просмотреть. Рукописи предшествовал заголовок: «Краткая хронология русских тамплиеров».

Я начал читать:

«Тамплиеры. Известно, что Булгаков одно время являлся членом общества, известного как организация кавалеров Ордена тамплиеров. Своей тайной миссией члены организации провозгласили возвращение людям свободы и равенств, которые были утрачены после грехопадения…

Иллюминаты. Орден иллюминатов, основанный, по всей вероятности, в 1777 году Адамом Вейсхауптом (наверняка вымыленная фамилия), отрицал общепринятые религии, как и существовавшие политические системы, и поддерживал доктрину всеобщего Братства, концентрированное музыкальное воплощение идеи которого заключено в финальной части Девятой симфонии Бетховена. Известно, однако, что история ордена иллюминатов своими корнями уходит в доисторическую эпоху. На каждом новом витке своего развития орден вовлекал в свои ряды выдающихся деятелей…»

Мне не удалось разобрать остальную часть этого абзаца. За ним следовал длинный перечень событий, выстроенный в хронологическом порядке.

Он начинался фразой: «30 000 год до н. э. Грауд, первый иллюминат, правит мистической Атлантидой», а заканчивался словами: «1910 год. Тайное совещание политических лидеров и банкиров на острове Джекил приводит в действие программу Федерального резервного фонда».

Это сообщение гулким эхом отозвалось во всем моем существе. Я слыхом не слыхивал о Грауде, первом иллюминате (если он вообще когда-либо существовал!), но чертовски много знал об острове Джекил. Там было заключено соглашение нескольких банков о совместном осуществлении финансовых операций и захвате экономической власти в Соединенных Штатах (консорциум действует и по сей день), а также образовании тайного правительства, о существовании которого большинство американцев до сих пор не подозревает. На острове Джекил был сделан гигантский прорыв к установлению контроля над массами и экономикой кучкой алчных людей, которым было не до свободы, равенства и братства людей и искренне плевать на саму жизнь человека.

Совещание на острове Джекил организовал Нельсон Элдрих, сенатор, возглавлявший Национальную финансовую комиссию, учрежденную конгрессом после кризиса 1907 года. Элдрих, выразитель интересов международной банковской олигархии, прибыл на побережье Джорджии, на остров Джекил, в охотничий клуб Моргана, где и состоялась его тайная встреча с Паулем Уорбургом и представителями групп Моргана и Рокфеллера. Был разработан план, обязательный для выполнения Центральным американским банком, позже преобразованным в Федеральный резервный банк.

Следуя соглашениям, принятым на острове, Элдрих предложил конгрессу билль о создании нового могущественного банка. Однако тот факт, что Элдрих выступил с инициативой учреждения такового как в США, так и в Европе, вызвал сомнение в целесообразности принятия законопроекта, и билль не прошел. Он был принят в качестве закона только два года спустя и озаглавлен совсем не так, как предполагал Элдрих. Конгресс голосовал глухой ночью 23 декабря 1913 года. Билль стал законом. Так влиятельные международные круги ввели в действие Федеральную резервную систему, со временем взявшую под контроль курс доллара и валютные запасы США. Учреждение ФРС было подано народу как великое благо для него: дескать, это устроено для стабилизации национальной экономики и ее защиты от возможных катастроф. Все, естественно, оказалось сплошной ложью.

Но дело было сделано: международная банковская система образовалась, ее воротилы – банкиры и промышленники, выражающие свои наднациональные интересы, – объединились с целью порабощения мира.

Власть в правительстве США оказалась в их руках.

Даже сейчас немногим в Соединенных Штатах известно, что Федеральный резервный банк можно с таким же успехом назвать «федеральным» (то бишь государственным), что и компанию «Дженерал моторе». ФРС – частная собственность, которую не контролирует ни президент страны, ни конгресс. ФРС проводит собственную, никому не подотчетную политику. Владельцы частных банков, объединенных в систему, выбирают голосованием до двух третей членов совета директоров Федерального резервного банка – государству оставлена одна треть. Никогда в истории супергигант не подвергался сколько-нибудь значительной независимой аудиторской проверке. Картель международных банков возглавляют люди, обладающие властью могущественных королей, – именно они определяют уровень золотого запаса США. Банкноты ФРС, гордо именуемые деньгами, в сущности, только ссужались государству, а американцы платили по займам каждый раз, когда у них изымался подоходный налог.

Пока ФРС будет функционировать, а банкиры, дающие Соединенным Штатам колоссальные суммы взаймы, будут силой вырывать у государства огромные проценты. Для этого нужен только благовидный предлог. В 1914 году такой нашелся, вернее, они его организовали: началась война в Европе. Америка клевала на такие приманки. А потом простаки вроде меня и прочие бедные недоумки, поверившие, что идут отстаивать идеалы свободы и бороться против тирании, валом повалили на поля сражения – и это принесло финансистам огромные состояния. Широкая общественность до сих пор не ведает, что три триллиона долларов, брошенные, словно кость голодному псу, американскому народу на программу борьбы с нищетой и разные социальные нужды, могут быть присвоены власть имущими совершенно легально. Закон, запустивший в действие механизм Федеральной резервной системы, содержал статью, позволяющую конгрессу национализировать Федеральный резервный банк простым голосованием. Стоит это сделать – и США полностью избавятся от долгов. Разве вы можете быть должны сами себе? Задумались? Вот так-то!

Правда, нашёлся-таки один президент США Джон Фитцжеральд Кеннеди, который собрался сломать механизм ФРС с помощью Его Величества Закона. И прикрыть частную лавочку, заменив её Государством. Естественно, его предупреждали и не раз – тот только отмахнулся. Далее события развивались, как известно каждому: город Даллас, машина Президента США с открытым верхом, снайпер-одиночка Ли Харви Освальд. Заработала машина террора, которая не ограничилась одним убийством президента Д. Кеннеди, за ним последовал его брат министр юстиции Р. Кеннеди, а в дальнейшем и их дети. Свидетели гибли десятками – один за другим. Меч был занесён над всем кланом Кеннеди. А ФРС как существовала, так и действует до сих пор…

Мне было тяжело переживать все это вновь – ворошить в памяти то, что я когда-то постарался забыть раз и навсегда. А когда знаешь то, чего не пожелал бы знать никому на свете, ох как непросто дается забвение! Куда спокойнее и приятнее волноваться по поводу очередного избранника голливудской кинозвезды и смотреть по телевизору мыльные оперы. Я был сыт по горло тайными правительствами и тайными обществами, сплошь состоящими из высокомерных господ, взявших на вооружение мораль: цель оправдывает средства. Значительную часть жизни я провёл среди таких персоналий, которые использовали меня в своих целях, да я и сам во многом был таким же. Самое страшное в них – презрение к жизни как отдельно взятого человека, животного, растения, так и мира в целом. У меня возникло впечатление, что я загнал болезнь внутрь и долгие годы там, в глубине моего существа, развивался воспалительный процесс, а я тем временем убеждал себя в том, что у меня все о’кей, а ежели что, то я сумею позабыть лишнее, напрочь вычеркнуть из памяти неприятное. Самообман продолжался до тех пор, пока в моей жизни не появились Булгаков и его «Записки покойника», втиснутые под обложку старой книги. Они-то и вскрыли, словно скальпелем, болезненный нарыв. Я заново обрел способность ненавидеть, приходить в ярость. Во мне закипала злость на людей без души и сердца, на алчных мерзавцев, что калечат судьбы своих собратьев и разоряют планету. Я злился и на собственное бессилие и трусость. В голове эхом звучали слова писателя Юрия Слёзкина: «Я очень сожалею о том, что струсил. Должен вам признаться, я никогда не отличался особой храбростью».

Я переключил внимание на книгу, которую держал в руках. Какая связь между ней и датами и событиями, указанными в рукописных страницах? Почему, зачем их автор поместил данную хронологию в опус, повествующий о Булгакове и создании им романа «Мастер и Маргарита»?.. Было уже поздно, Ленинка закрывалась. Я захлопнул книгу и двинулся домой, планируя завтра же вернуться в библиотеку и дочитать рукопись.

Все это время, пока я сидел взаперти, штудировал литературу, делал выписки и глушил водку, в моем уединенном логовище беспрестанно звучала музыка Моцарта, Бетховена, Гайдна, Чайковского, Свиридова.

Впервые «Романтическую симфонию» Моцарта я услышал в консерватории, когда мне было пятнадцать лет. Светланов дирижировал оркестром, исполнявшим эту симфонию. Никогда прежде я не сталкивался с таким ясным, мощным и глубоким произведением. Впечатление от симфонии было ошеломляющим. Именно в тот день я решил, пусть жизнь окажется насквозь бесцветной, бессмысленной, пустой – если на свете существуют вещи столь насыщенные и осязаемые, как эта музыка, жизнь, вероятно, стоит того, чтобы за нее держаться. Но потом я почти не вспоминал о Булгакове и его таланте лет до двадцати пяти, когда мне вдруг приснился сон – тот самый, который мне недавно припомнился (чему тоже не найти объяснения).

С той поры я стал покупать лазерные диски с записью произведений Моцарта, Бетховена, Гайдна, Вивальди, Анфосси, Берлиоза, Дебюсси, но делал это бессистемно, наугад. Купив очередной «лазерник», я прослушивал его разок-другой – и отправлял в ящик письменного стола. Мне многое было по душе от бога музыки Моцарта– его «Романтической симфонии» и «Вечернего настроения» до музыки его опер «Дон Жуана», «Волшебной флейты и некоторых других вещей. Я находил музыку Моцарта лёгкой, космической. Часто казалось, что она требует от меня чего-то такого, чего я не мог или не желал отдавать. Поэтому я всегда заявлял, что предпочитаю Моцарта с его необыкновенной гармонией и блестящей, неземной прозрачностью мелодии.

О «Патетической» Бетховена – разговор особый. Огненные ритмы ее первой части причиняли мне физическую боль всякий раз, когда я слушал эту музыку, и снова и снова не только нервы, но даже мышцы и сухожилия натягивались, как струны, подкрученные колками. Симфонии Героическая и до минор, несмотря на все различия в форме и содержании, казалось, имели один и тот же глубинный смысл. Они вели меня в одну Вселенную…Но вот аккорды из бетховенской сонаты «Наттегк1ау1ег» преследовали меня неотвязно. Даже когда я сидел в полной тишине, она вновь и вновь прокручивалась в моем воспаленном мозгу. Ее космос как бы дублировал тот мир, в котором я жил, мир холодной гармонии, где человек открыт для всех со всеми его радостями и печалями. Тот мир держался на неосознанной храбрости и инстинктивной воле к жизни. В нем каждый жил сам по себе, неосознанно становясь отшельником без Бога в душе и без проблеска надежды. Резкие буйные звуки моментально гасили любую искорку света, любой намек на улыбку. За скерцо темп музыки замедлялся, на сердце опускалась такая беспросветная скорбь, какую человеческая натура выдержать не в силах. Тут индивид утрачивал всю яростную волю к жизни, лишался всех надежд; оставалось лишь одно – искать спасения в полном забвении. Эти звуки, ритмы и миры – они и только они стали спутниками моей жизни.

Благодаря постоянно звучащей во мне музыке, литературные произведения Булгакова всем своим существом поселились внутри меня. По мере того как мое знакомство с ними углублялось, они становились моими друзьями.

В тот вечер, когда я вернулся домой из Ленинки, мои мысли были заняты рукописью, обнаруженной под обложкой книги «Мастер и Маргарита». Я забрался на диван и обложился фотокопиями кое-каких материалов, сделанными днем раньше (чертова машина тогда еще работала). Эти материалы я еще не успел просмотреть. Принялся за чтение. Большинство их не представляло интереса. Так, образчики антикоммунистической и антисионистской пропаганды. Затем я обратился к ксерокопиям, сделанным в библиотеке музея.

Открыл папку с пометкой «Конспирология», вынул из нее несколько листов и начал читать:

«Под определением «иллюминаты» попали носители света. Свет, о котором идет речь, не является божественным. Скорее это слепящий свет Люцифера. В 1775 году группа международных финансистов поручила Адаму Вейсхаупту создать на базе канонов Люцифера план преобразования мира («Новый мировой порядок»). Этот план был мастерски разработан специальной группой под руководством некоего Адама Вейсхаупта– в строгой тайне и в короткий срок. Предполагалось осуществление длительной программы: разрушение основ религии, государства как института, дискредитация общепринятой философии и раскол человечества на два непримиримых, враждебных лагеря, причём каждый – со своей идеологией. Разделенный при помощи методов экономического воздействия мир должен быть низвергнут в пучину беспрестанных войн и революций, в результате чего человеческая жизнь утратила бы смысл, а личность – свою уникальность и самоценность. Человечество скатилось бы в эпоху катаклизмов, существующий социальный порядок был бы уничтожен. На руинах воцарился бы новый тоталитарный режим. Избраннику не составило бы труда управлять новым миром».

Затем мне попались на глаза ксерокопия документа американского генерала Альберта Пайка. Это имя вошло в учебники истории Севроамериканских Соединенных Штатов. Альберт Пайк (29 декабря 1809 – 2 апреля 1891) – адвокат, военный, писатель, видный масон, реформатор Древнего и принятого шотландского устава. За его заслуги, как офицера Армии Конфедеративных Штатов Америки ему был установлен памятник в Вашингтоне (округ Колумбия). Это была неординарная личность, каких только он не носили званий: «Черный Папа мирового масонства», «Верховный Понтифик вселенского масонства», «основатель черного люциферианского масонства», «учредитель и идеолог Ку-Клукс-Клана», «глава сатанинского Ордена Бафомета»… И все это один и тот же человек. «Некий Альберт Пайк», как было указано в «Мемуарах одной палладистки», вышедших в Париже в 1896 оду под «редакцией» известного разоблачителя и срывателя масок Лео Таксиля. Мне показался любопытным один документ, адресованный «Великим Магистрам Совета Безопасности» и датированным 15 августа 1871 года. Итак, текст:

«Документы Альберта Пайка

(15 августа 1871 года

Чарльстоун, США)

В начале августа 1871 г. антипапа люциферианского масонства, основатель т. н. палладизма в Чарльстоуне (США) Альберт Пайк (масонское имя Лиммуд Энсоф, умер 2.4.1891), именовавшийся сотоварищами “учённейшим первосвященником сатаны”, получил от небезызвестного итальянского масона Мадзини письмо с просьбой разработать план борьбы против Римского католицизма. Семь дней (с 9 по 15 августа 1871 года) под руководством Пайка заседало “Светлейшее великое собрание заслуженных масонов”, состоявшее из “одиннадцати величайших светильников”, в результате чего родился документ, представленный нами в переводе с латинского подлинника:

«Принимая во внимание, что низвержение “дурного католицизма’ (христианской религии) не может совершиться от одного удара, утверждение же “доброго” (люциферианства), в свою очередь требует продолжительных трудов, имея при том же в виду, что и то и другое суть два действия параллельных, так предположено посему оба эти действия приводить в исполнение одновременно с тем расчётом, чтобы к моменту разрушения повсюду минированного храма Адонаи, глазам достойно подготовленного человечествадолжно немедленно открыться и сокрытый до того времени храм нашего божественного учителя и владыки.

Тогда Люцифер – бог и царь – узрит у ног своих весь мир ему и себя посвятившим и его обоготворяющим.

С того времени вера в него и будет воистину католической, т. е. всемирной. Титул “католический” не принадлежит к действительности, и не может принадлежать Римскому суеверию, так как известно из “откровения”, что в эпоху наибольшего расцвета этого суеверия число его последователей никогда не достигнет и одной четверти народонаселения земли. Так написано на небесах. И религия Адонаи уже достигла максимума своего преобладания и теперь, очевидно, клонится к своему упадку.

Чтобы действовать наверняка в двойной нашей задаче разрушения храма Адонаи и возведения храма Люциферу, нам необходимо уяснить себе истинное соотношение между собою человеческих религий. Предварительное с ним ознакомление придаст нам смелости и вольет надежду на исполнение божественных обетований: оно покажет, что грядущее принадлежит нам и что имя “католик” соблюдается только для нас…»

И вот ещё один документ, родившийся за 46 лет до русской революции 1917 года, со знаковым подзаголовком «Такова воля “доброго бога”»:

«Посему, когда Самодержавная Россия сделается цитаделью адонаизма, мы спустим с цепи революционеров-нигилистов и безбожников и вызовем сокрушительную социальную катастрофу, которая покажет всему миру во всем его ужасе абсолютный атеизм, как причину одичания и самого кровавого беспорядка. Тогда люди, вынужденные защищаться от ошалелого меньшинства бунтовщиков, уничтожат этих разрушителей цивилизации, а все бесчисленное множество разочарованных в адонаизме, жаждущее в душе своей божественного идеала, не зная, какому поклониться Богу, примет просвещение от истинного света чрез всемирную проповедь чистейшего люциферианского учения, к тому времени уже открытую и всенародную.

Повсеместное установление на всем земном шаре религии “доброго бога Люцифера ’ есть дело не одного года, не пяти лет, даже не одного века. Только то дело устойчиво и прочно, которое совершается в постепенной и медленной прогрессии. XIX-й век узрел зарождение истинного и доброго католицизма; XX-й век будет веком роста и полного созревания посеянного к сроку, определенному в книге небес, когда навсегда окончится летоисчисление христианской веры.

Писано и дано в Торжественном Своде и подписано у ног священного Палладиума Верховным Первосвященником Всемирного Франкмасонства и десятью Старцами, составляющими Светлейшую Великую Коллегию Заслуженных Масонов, в Верховном Востоке Чарльстоуна, в возлюбленной Полине Божественного Учителя, в 29—й и последний день Луны Аб 000871-го года Истинного Света (15-го августа 1871-го года народной эры)».

Эти слова показались мне абсолютно точным предсказанием революции в Российской империи, которая произошла 25 октября 1917 года (по старому стилю) почти полстолетия спустя. «Проект» американского генерала Альберта Пайка на этом не заканчивался, но дальше я читать не стал – слишком уж противно. Измотанный, я уснул, опустив листы на грудь.

Через пару часов проснулся от жуткого холода. Было такое ощущение, будто меня совершенно голым выставили на улицу на жуткий мороз. В висках невыносимо ломило, голова раскалывалась от испепеляющей боли. По комнате распространился резкий запах где-то горевшей серы.

Я увидел себя за рабочим столом. Неожиданно отворилась дверь, я обернулся и увидел нелепость: это вошёл я сам. Мой двойник сел напротив меня и взял мою голову в свои руки. Я с ужасом уставился на моего антипода. Тот встал и стал расхаживать по комнате, я слышал его шаги. Затем он опустился в кресло.

Наконец, раздался его голос. Он звучал тихо-тихо. Я затаил дыхание, пытаясь уловить смысл речи. Голос зазвучал вновь – невнятные звуки, возникающие во тьме как бы сами по себе. Я внимал им, боясь пошевелиться, и в конце концов сумел различить слова:

– До каких пор ты будешь присваивать всё, созданное мной, себе! Твоя дерзость и беспардонство зашли слишком далеко. Пора остановиться и перестать совать нос в явления и вещи, которые тебе недоступны.

Я ответил осмысленной фразой, хотя мой рот оставался закрытым, губы даже не дрогнули:

– Кто ты, призрак в моём обличии? Чего тебе нужно от меня?

– Ты меня не только раздражаешь, но просто достал своим существованием. Я ненавижу и презираю тебя, поскольку не ты, а я подлинный автор книг, которые ты опубликовал. Ты рядишься в чужие перья!..

Моя комната, и без того сумеречная и слепая, погрузилась в непроглядный мрак, какой, наверное, бывает в глубоком подземелье, когда там вдруг задувают свечу.

Мой призрачный гость вдруг предстал передо мной облачённым в сутану с капюшоном и зависшим над ковром. Он зловеще произнес:

– Ты обокрал меня – покайся сейчас же! Иначе откроется ящик Пандоры – и будет не просто плохо, а очень плохо…

– Если ты так считаешь, то я каюсь, – смиренно пробормотал я.

Гость мгновенно перескочил с агрессивного тона на голос послушника

– И я виню себя, что был несправедлив к тебе. Давай примирим наши гордыни…

Вот и все, что я запомнил из ночных сновидений. Несколько часов спустя я пробудился и мог бы счесть виденное и слышанное сном, если бы не странная вещь: на ковре, где в чёрной сутане парил мой двойник оказалась прожженной его середина. Пятно имело узнаваемую форму пентаграммы…

Именно это предзнаменование заставило меня спланировать свои действия следующим образом. Я встал пораньше – и ринулся в Ленинку. Я намеревался попасть туда к открытию и проштудировать от первой до последней строчки рукопись, вклеенную в книгу «Мастер и Маргарита» Булгакова, надеясь, что это прольет свет на тайну Булгакова и – что стало для меня более важным – на чертовщину, творящуюся со мной.

Но, как назло, под утро я провалился в необыкновенно крепкий сон, а когда проснулся, был уже полдень. Кроме того, как раз в этот день я должен был показаться врачу. Короче говоря, до Ленинки удалось добраться ближе к вечеру. Я снова затребовал нужную мне книгу, на поиски которой библиотекарь потратила битых два часа.

Я с нетерпением раскрыл книгу. Выяснилось, что в тот раз я недооценил уникальность рукописи. Кроме дат и событий, я обнаружил на полях вопросы-пометки, сделанные почерком, отличным от почерка автора. Я хотел переснять интересующие меня страницы, но аппарат, как нарочно, не работал.

«Всемирного масонства» не существует, потому что масонский Орден основан на верховной власти территориальных Великих Лож; «люциферианского масонства» не существует в силу заложенной в основополагающих масонских ландмарках веры его членов в Бога и их верности добродетели; «ордена Бафомета» не существует и не существовало в природе; с Ку-Клукс-Кланом Пайка связывает единственное письмо генералу Форресту (основателю Клана) относительно ритуала Алабамского ковена…» Таким образом, становится более или менее понятно, кем был и не был Альберт Пайк.

Итак, Альберт Пайк родился 29 декабря 1809 г. в Бостоне, штат Массачусетс, в семье башмачника Бенджамина Пайка и его жены Сарры (в девичестве Эндрюс) Пайк. Род Пайков, однако, мог похвастаться великими предками. Так, например, дед Бенджамина Николас был автором первого в Америке учебника арифметики и другом генерала Вашингтона, а двоюродный дядя Завулон Пайк открыл и описал гору, и ныне носящую имя «пик Пайка».

Пайк оставил после себя письменное распоряжение относительно своего тела, в котором указывалось, что оно должно быть кремировано, а пепел – зарыт в землю у корней двух акаций, растущих у фронтона здания Верховного Совета; но это распоряжение не было выполнено и Пайк был похоронен на кладбище Оук Хилл в Вашингтоне. В 1901 г. Верховный Совет Южной Юрисдикции установил на территории, специально выделенной ему для этих целей Конгрессом, монумент памяти А. Пайка.

Кем же он был? Он был реформатором и самым известным Державным Великим Командором Материнского Верховного Совета Тридцать третьего и последнего градуса Древнего и Принятого Шотландского Устава Южной юрисдикции для Соединенных Штатов Америки, величайшим, по нашему субъективному мнению, масонским ученым всех времен и народов, как ни одиозно это звучит, боевым генералом армии Конфедерации, государственным и общественным деятелем, защитником и почетным вождем арканзасских индейцев, губернатором Индейских территорий, вошедших в 1861 г. в состав США, талантливым и плодовитым журналистом, видным юристом, соавтором конституции Арканзаса, редактором нескольких журналов и газет, средней руки поэтом – автором духовных гимнов, несомненно одаренным историком и глубоким, оригинальным философом.

Опубликованные труды А. Пайка составляют в различных изданиях 16 томов. Неопубликованные рукописи хранятся в библиотеке Верховного Совета Южной Юрисдикции Древнего и Принятого Шотландского Устава в Вашингтоне, округ Колумбия.

Главным трудом Пайка является трактат «Мораль и Догма». Это монументальное произведение является основой его титанического труда по оживлению Шотландского Устава в США и приданию ему нового смысла, однако они далеко не исчерпываются данной работой. Перу Пайка принадлежат обновленные, усовершенствованные и упорядоченные ритуалы всех градусов («литургия»), их наставления («лекции»), уставы и регламенты, административные и правовые уложения и акты.

«Мораль и Догму» Пайка невозможно понять, не будучи хотя бы в общих чертах знакомым с мировой философской, религиозной, художественной и литературной традицией. Да и знакомство с ней отнюдь не гарантирует свободной ориентации в его фундаментальном труде, а уж о желании почитать на досуге нечто увлекательное можно просто забыть. Более того, чтение Пайка – труд, труд нелегкий, зачастую неблагодарный, но необходимый. Необходимый каждому человеку, стремящемуся не только расширить философский кругозор, но и приобщиться к истинам, которые лишь на первый взгляд кажутся непостижимыми, а в действительности буквально лежат на поверхности, сокрытые от наших взглядов вековыми наслоениями извечной человеческой глупости, догматизма, упрямства и лжи. Будучи сам человеком энциклопедически образованным, библиофилом, создателем и хранителем огромной библиотеки, ставшей для него фактически домом на протяжении последних лет его, Пайк составлял свой труд, полагая его главным делом своей жизни, а поэтому вложил в него все свои знания, всю душу. Отсюда и его стремление объять необъятное: представить в сжатом виде всю мировую эзотерическую традицию так, чтобы она была понятна человеку, не обладающему его образованностью и интеллектом».

Далее я выбрал наугад несколько дат и переписал их:

«30 000 г. до н. э. Первый иллюминат Граунд спускается, чтобы править Атлантидой – он является одним из тех «великих», кто пьет энергию живого человека.

1500 г. до н. э. Знаменательная дата: разрушение Теры. Этот исторический факт лёг в основу легенды об Атлантиде.

Квадрант духа впервые зарегистрирован на территории Китая.

1119 г. н. э. Основание рыцарского ордена Тамплиеров в Палестине.

1167 г. н. э. Кафари держит совет под Тулузой».

А вот записи, относящиеся к более позднему периоду:

«1717 г. н. э. Основание Лондонской великой ложи Дезагильерами. Зарождение современного масонства. Вольтер заключен в Бастилию.

1761 г. н. э. Император Китая запрещает тайные общества. Св. Жермен открывает химический завод в Голландии, идёт на Россию и исчезает вместе со ста тысячами членов гильдии.

Доказательство его связи с Богами Тьмы.

1776 г. н. э. Первого мая Вейсхауптом учреждено общество иллюминатов. Ксену, один из «великих» из Маркаба, спускается, чтобы забрать тело Бейсхаупта (речь идет о том самом А. Вейсхаупте). Джефферсон встречается с человеком в чёрном, после чего пишет американскую Декларацию независимости».

Перечень событий показался мне бесконечным. Это был конгломерат сведений из области науки, политики, истории, излагаемых на основе религиозных, эзотерических[12], экстратеррестриальных[13], алхимических данных. Кто все это писал и зачем? Об этом я не имел ни малейшего понятия.

Перевернув страницу, я обнаружил записи другого рода – отрывки из «Ветхого Завета», снабженные комментариями, сделанные той же рукой, которая выписывала цитаты:

«1. Кто такие «Пожиратели душ»? Ведь, душа – пища присных Адама Вейсхаупта и иллюминатов? Кровь. Эктоплазма.

2. Разработан кровавый ритуал посвящения в иллюминаты. Иегова придает зверскому обряду жертвоприношения святость.

3. И возложит руку свою на голову жертвы своей и заколет её у дверей скинии собрания; сыны же Аароновы, священники, покропят кровью на жертвенник со всех сторон.

4. И принесет он из мирной жертвы в жертву Господу тук, покрывающий внутренности, и весь тук, который на внутренностях.

5. И обе почки и тук, который на них, который на стегнах, и сальник, который на печени; с почками он отделит это.

6. И сыны Аароновы сожгут то на жертвеннике вместе со всесожжением, которое на дровах, на огне: это жертва, благоухание, приятное Господу.

Левит, глава 3».

Какое это отношение имело к Булгакову – непонятно. Может, розыгрыш? Тогда забавным это не назовешь. А ко мне? Я перевернул еще одну страницу и наткнулся на весьма странный рисунок. Решил сделать с него копию. Но, к моей досаде, читальный зал уже закрывался.

Я осмелился спросить, не может ли он, сотрудник Ленинской библиотеки, пролить свет на происхождение заинтересовавших меня записей.

– Дайте-ка взглянуть… Ммм… довольно старые, вам не кажется? – бормотал он, перелистывая рукопись. – Да, действительно любопытно…Кажется, я догадываюсь, что это может быть.

– Может быть…что? – пристал я к нему.

– Что вы говорите? – переспросил он, обратив ко мне удивленный взгляд, как будто недоумевал, почему я не собираюсь уходить. – Ах, да!.. Обратите внимание: если как следует приглядеться, то можно различить дату: «1935 год». Разве не так?

Он протянул мне книгу. Я внимательно всмотрелся в страницу. Дата была видна отчетливо.

Мне хотелось выудить у него побольше информации – при упоминании о человеке в чёрном мое сердце бешено заколотилось. Но мой собеседник прекратил этот разговор. Я спросил, не отложит ли он для меня книгу до завтра, чтобы опять не пришлось тратить на поиски два часа. Библиотекарь согласился.

В ту ночь я, пришедши домой, работал до четырех утра, затем меня стал одолевать сон. Спал я урывками до тех пор, пока меня не разбудил звонок в дверь. Я заставил себя подняться с постели, с трудом пробрался через завалы книг и журналов, преодолел расстояние до входной двери и распахнул ее. За дверью стоял Хлысталов. Выглядел он, как чем-то встревоженный, внезапно разбуженный кот. В одной руке он держал неряшливо отпечатанную рукопись. Я выжидающе посмотрел ему в глаза. Взгляд у Эдуарда был рассеянный. Я спросил:

– Что вы думаете по поводу рукописи, Эдуард?

Познакомившись с первым манускриптом, я имел все основания

предполагать, что и второй окажется неординарным и произведет впечатление на меня.

Но Хлысталов не выказал ожидаемых эмоций.

– Ничего, – ответил он, – разве что некоторые страницы – в ужасном состоянии, измазаны. А бумага папиросная, с водяными знаками…Из архивов ОГПУ-НКВД.

Я убрал со лба прядь волос. Они здорово отросли – в течение этих долгих недель я не обращал внимания на свою внешность. Решил, что как-нибудь позже обязательно подстригусь. Я извинился перед Хлысталовым за то, что вынудил его заняться столь сложным делом, как адресные поиски в архивах ОГПУ.

– Тут занятно рассказывается о СВР, о военной разведке СССР, – заметил полковник. Я промолчал, чтобы не мешать ему развивать мысль дальше. – Если всё это написано в нынешнем столетии, даю голову на отсечение, что автор знает о деятельности СВР не понаслышке.

Мне было известно хобби моего нового приятеля – расследование громких и загадочных убийств известных в России публичных людей.

Наконец дошла очередь до второй бандероли Э.Хлысталова, в которой были документы и показания, привлечённых к дознанию рыцарей Тамплиеров.

Орден Тамплиеров в Советской россии

«Tu estlaid, mait tuas dela physionomie»

(«Ты безобразен, но у тебя есть своё лицо».

Стефан Цвейг, писатель

В контексте утверждения новой коммунистической идеологии в 20-х и 30-х годах занесенное тамплиерство из Франции в Россию великим командором А.А. Карелиным оказалось таким же порождением русского духа, как и его анархическая стихия. В отличие от своих исторических предшественников русские тамплиеры не создали, да, видимо, и не стремились создать организацию, которую тщетно старались найти у них следователи ОГПУ. За исключением молодежных студенческих кружков, «рыцари» стояли вне политики, не примыкали ни к каким партиям, занимаясь делом воспитания и совершенствования духовной и моральной структуры человека, его самосознания, как основы для формирования нового человеческого общества и нового взгляда на окружающий мир, на человека и вселенную. Они были мистиками, а не материалистами, верили больше разуму, чем телу, и потому обращали свое внимание не на меняющиеся формы власти, а на те идеи, которые эти формы порождали. Они знали, что лечить следует не результаты, а причины заболевания общественного организма, и как истинные рыцари посвящали себя служению будущей России, которую провидели и в которую верили.

Совсем иной характер следствия открывается в архивно-следственных делах 1935-40 гг. На протяжении всего этого периода видны действия четко отработанной репрессивной машины, задачей которой было возможно быстрое принуждение к самооговору, влекущему за собой ВМН – высшую меру наказания, т. е. расстрел. Все, кого не удавалось подвести под ВМН, отправлялись в концлагеря: ссылка в этот период предназначалась только для совершенно непричастных к делу членов семьи, которым нельзя было ничего инкриминировать.

Архивно-следственные дела этого периода значительно объемнее предшествующих, однако увеличение объема происходило не за счет расширения документации и широты показаний, а за счет «прокрутки» подследственного – всё на тот же предмет самооговора с привлечением возможно большего числа людей, которых затягивал следственный конвейер. О самих людях, их образе жизни, вообще об их прежней жизни в этот период можно узнать немного: биографические данные в протоколах резко сокращаются, отсекаются все сведения о родственниках, даже о родителях, и человек предстает как бы «голым на голой земле», в которую его и пытались как можно скорее уложить. Никого не интересовала его духовная жизнь и его убеждения, если только они не несли политической окраски. В последнем случае ему дается возможность снова и снова отвечать на одни и те же вопросы допрашивающих, описывая свою работу, взаимоотношения с начальством и подчиненными, особенно если за этим открывается возможность создания группового дела, «троцкистской» или «правооппозиционной» организации. Люди, зачисленные в такую «организацию», начинающую циркулировать в следственных делах на протяжении одного года или более (первые признавшиеся уже расстреляны, последние, ничего не подозревая, еще ходят на свободе, тогда как «среднее звено» даёт показание), как правило, были обречены.

По счастью, большинство мистиков избежало этой смертной карусели, поскольку по своим специальностям они значились актерами, музыкантами, художниками, литераторами, преподавателями, музейными работниками или научными сотрудниками и находились вдалеке от борьбы за власть, от начальственных интриг и ведомственных склок, порождавших доносы, которые бежали, словно огонь по ниточке бикфордова шнура к трагическому взрыву, после которого начиналась уже цепная реакция, как и в предшествующее время, основанная на перечнях имен в записных книжках арестованных.

Протоколы этого времени были сухи, примитивны и состояли из вопросов и ответов, записанных казенным, порою малограмотным языком самих следователей, и сводились, как правило, к тому, чтобы вынудить у подследственных признание в несодеянном. В делах этого периода напрасно искать изъятые при обыске бумаги и документы, поскольку они обычно уничтожались, здесь нет фотографий арестованных, а если подследственный чудом избегал фатальной аббревиатуры ВМН (высшая мера наказания – расстрел)в результате собственной позиции и согласно показаниям подельников: дескать, тот к ним никакого отношения не имел.

По делу собственно «Ордена Света» в Москве было арестовано чуть больше тридцати человек, чьи имена фигурируют в следственном деле: А.А. Солонович, преподаватель математики в московских вузах и его коллеги – Д.А. Бем, совмещавший свою работу с должностью заместителя заведующего музеем Кропоткина, Е.К. Бренев, Н.В. Водовозов, К.И. Леонтьев, А.С. Поль, Е.Н. Смирнов; библиотечные работники П.Е. Корольков, Е.Г. Адамова, художники и издательские работники Л.А. Никитин, А.И. Смоленцева, А.В. Уйттенховен; режиссер Ю.А. Завадский, певица Е.А. Поль, хореограф Н.А. Леонтьева, преподаватель музыки В.Ф. Шишко и ряд других лиц. В различных орденских кружках, кроме перечисленных ранее, состояли музыканты и композиторы В.И. Садовников, С.А. Кондратьев, артисты Р.Н. Симонов, М.Ф. Астангов, Л.И. Дейкун, А.И. Благонравов, Г.Е. Ивакинская, деятели науки – географ А.С. Барков, литературовед Д.Д. Благой, искусствоведы Д.С. Недович, В.О. Нилендер, А.С. Петровский и многие, многие другие представители московской интеллигенции, не считая вузовской молодежи.

На допросе 26.04.1933 г. Сизов показал, что в числе других «артист М.А. Чехов имел одну из старших степеней Ордена». В Москве занятия эзотерическими науками были продолжены уже без Б.М. Зубакина, причем к Аренскому и Эйзенштейну теперь присоединились В.С. Смышляев и М.А. Чехов: «Среди новых адептов – Михаил Чехов и Смышляев. В холодной гостиной, где я сплю на сундуке – беседы. Сейчас они приобретают скорее теософский уклон. Все чаще упоминается Рудольф Штейнер…» Однако теперь можно с уверенностью сказать, что гораздо раньше, чем Чехов встретился с «Доктором», в том же 1920 или 1921 году Чехов познакомился с А.А. Карелиным, основателем Всероссийской ассоциации анархистов-коммунистов, который одновременно был и основателем Ордена тамплиеров.

Тот факт, что М.А. Чехов был одним из первых учеников Карелина, получившим в числе других – П.А. Аренского, Ю.А. Завадского, В.А. Завадской и В.С. Смышляева посвящение в Орден, подтверждается показаниями одного из крупнейших антропософов России, друга А. Белого, тамплиера и розенкрейцера М.И. Сизова. На допросе 26.04.1933 г. Сизов показал, что «артист М.А. Чехов имел одну из старших степеней Ордена». Отсюда можно заключить, что Мазель вспоминал именно об этой «орденской ложе», которая его собеседниками ничего не знавшими об Ордене тамплиеров, была воспринята, как ложа «масонская»…

Все эти факты позволяют по-новому взглянуть на Чехова, который уже в первой своей исповедной книге «Путь актера» рассказывает о попытках заполнить духовную пустоту существования, к слову сказать, характерную вообще для семьи Чеховых. Интерес к йогам, сочетание философии и розенкрейцерства, тамплиерство, все большее увлечение антропософией, по-видимому, отвечали внутренним устремлениям актера, который, мучимый своим талантом, в предшествующие годы метался в пустоте бездуховности, поочередно ища забвения в эмоциональных взрывах на сцене, в любовных похождениях и в вине. Вряд ли я ошибусь, предположив, что зимой 1920-21 года он пережил один из решающих этапов своего катарсиса, направившего его жизнь по новому руслу, удивительным образом сочетая свое штейнерианство с православным «старчеством», как он пишет о том в своей американской книге, описывая одну из встреч со «Старцем» – Рудольфом Штейнером.

«…На этот раз разговор зашел о Рудольфе Штейнере. Монах, схимник, сорок лет проведший в посте и молитве, прямой последователь школы старых подвижников, человек, имевший свои откровения, свое переживание евангельских истин, следовавший традициям, в которых не упоминалось ни о перевоплощении человеческого духа, ни о законах судьбы (кармы), этот человек без колебаний и сомнений заговорил о Рудольфе Штейнере и его учении как об истинном и правдивом. Он несколько раз возвращался к этой теме и всегда говорил положительно, за исключением одного только раза, когда он выразился так:

– То, что говорит доктор Штейнер, есть как бы букет цветов, – и, подумав мгновение, добавил: – Но попадаются и плевелы.

Если это всё, что русский подвижник захотел сказать против европейского оккультиста, то, право же, стоит задуматься над этим фактом, как нам, антропософам, так и верующим христианам, боязливо отрицающим науку о духовных мирах…»

В основе своей – с детства – М.А. Чехов был мистичен и неврастеничен, но выросший в слишком прямолинейной и рациональной среде отсутствовала сама возможность религиозного, а, тем более, мистического чувства, он долго метался, не мог понять и найти себя. Теперь это произошло. И Мазель, безусловно сопричастный этому перерождению, не случайно спустя много лет характеризовал своего друга знаменательными словами: «Чехов был актер-мистик. Это было в нем главное. Поэтому он и сумел так проникнуть в самую суть образа Хлестакова: он играл его мистическую пустоту…»

Вот что писал об одном из таких кружков «второй ступени» на допросе 29.09.1930 г. преподаватель московских вузов А.С. Поль: «В конце 1924 г. или в самом начале 1925 г. я подошел к Ордену и вскоре был посвящен. Перед посвящением мне было сказано, что Орден ставит своей задачей духовное перерождение человека, который должен быть благородным и противиться всякой неправде. Мне было сказано, что я имею полную свободу в любое время отойти от Ордена с единственным условием сохранения всего дела в тайне…»

Наконец, при решении поставленного вопроса стоит обратить внимание на показание М.И.Сизова на допросах 1933 г. о М.А. Чехове, как о тамплиере высокой степени посвящения, что могло произойти только между 1920 и осенью 1921 годом, до того, как он познакомился с А. Белым и попал в круг антропософских идей. Анализ взаимоотношения людей в этот период, хронологии событий и всего прочего позволяет утверждать, что проводником Чехова к Карелину мог быть П.А. Аренский или же познакомившийся тогда же с Чеховым А.В. Уйттенховен, если не предположить, что на гениального актера, о котором говорила тогда вся Москва, обратил внимание сам Карелин…

В июле 1928 г. М.А. Чехов со своей второй женой К.К. Чеховой, урождённой Зеллер, уехал за границу, чтобы уже никогда не возвращаться в Россию…

Сердце глухо ухало у меня в груди. Больше всего на свете я желал тотчас засесть за чтение рукописи, которую принес Хлысталов. Но знал, что если не поспею к открытию читального зала архива, то окажусь в хвосте очереди, чтобы снять ксерокопию, и потому не мог откладывать свой поход туда. Я торопливо отпер нижний ящик письменного стола, где лежала предшествующая рукопись, спрятал подмокший перевод, запер ящик, сунул ключ в карман и направился к порогу, на ходу хваля себя за то, что додумался до гениальной идеи, а именно: спать, не раздеваясь. Экономия времени по утрам!

У дверей архива Ленинки я оказался третьим. Рванулся к стойке библиотекаря и попросил ту, вчерашнюю, книгу «Мастер и Маргарита». Пухлая особа в парике, которой на вид было за пятьдесят, протянула мне требуемое издание, тот самый экземпляр, что я самолично оставил вчера в библиотеке. Я поспешил к копировальной машине в полной уверенности, что этот том со вчерашнего вечера никто не трогал. Каково же было мое удивление и разочарование, когда обнаружилось, что рукописный вкладыш исчез. Я бросился назад, к стойке.

– Куда делся вкладыш? Он был в этом томе, в конце книги.

– Простите, молодой человек?

– Тут были записи, сделанные от руки и вклеенные в самом конце книги.

Я сунул книгу под мясистый красный нос библиотекаря, тыча пальцем в след от клейкой ленты.

– Извините, но я не понимаю, о чем идет речь, – услышал я в ответ.

– Тут были записи, – втолковывал я ей, – большой текст на тонкой пожелтевшей бумаге. Их сделала одна дама – библиотекарь из Зеленограда. Давным-давно. Где они?

– Извините, молодой человек. Не в наших правилах вклеивать в книги рукописные тексты, – спокойно проговорила библиотекарь.

– Слушайте! Вы!.. – завелся я. – Не морочьте мне голову своей болтовней, что в ваших правилах, а что нет! Вчера вечером дежурил ваш коллега, и мы с ним говорили об этой рукописи – вот здесь, на этом самом месте. Я собирался их переснять – поэтому-то и вернулся сюда сегодня!

Я чувствовал, что не могу сдержаться и голос мой звучал все громче и громче. Кто-то тронул меня за плечо. Обернувшись, я увидел за своей спиной пожилого мужчину в униформе – это была охрана. Я швырнул книгу на стойку, оглядел помещение, к тому часу уже заполненное посетителями, каждый из которых демонстрировал чисто русскую манеру делать вид, что не замечает происходящего вокруг, и побежал к выходу. Мне непременно нужно было возвратиться к себе в квартиру прежде, чем из неё могла исчезнуть рукопись, принесенная мне Эдуардом Хлысталовым.

«Мастер и Маргарита»

«Бог и дьявол воюют, а поле их битвы – сердце человека».

Ф. М. Достоевский

Известно, что с 1928 года Булгаков начал работать над первыми редакциями романа «Мастер и Маргарита». В течение 10 лет Михаил Афанасьевич часто брался за перо и бумагу: и в 1934 и в 1937 годах; а в 1938 году писатель продолжил работу над романом и принялся за чтение глав «Мастера и Маргариты» друзьям и знакомым – это же он продолжил в апреле-мае 1939 года, а с 4 октября 1939 года – начались регулярные правки романа – вплоть до 13 февраля 1940 года, когда он внёс последние исправления в рукопись – этого своеобразного булгаковского Реквиема.

Но не всё с романом было так гладко. 2 августа 1933 года в письме Викентию Вересаеву он пишет: «В меня… вселился бес. Уже в Ленинграде и теперь здесь, задыхаясь в моих комнатенках, я стал марать страницу за страницей наново – тот свой уничтоженный три года назад роман. Зачем? Не знаю. Я тешу себя сам! Пусть упадет в Лету. Впрочем, я, наверное, брошу это». Но работа над рукописью продолжилась. Миссию надо было выполнять. Уничтоженная первая редакция романа будет переделываться еще не раз. И, в свою очередь, это восстановление стало частью сюжета, смысл которого современный исследователь передал так: «Сожжённый роман Мастера возрождает из небытия Воланд, чтобы восстановить подлинную историю Иисуса Христа».

Татьяна Николаевна Лаппа, его первая жена вспоминала, что в середине 20-х годов Булгаков часто изображал на листках бумаги Мефистофеля и раскрашивал цветными карандашами. Такой портрет, заменив собой икону, всегда висел над рабочим столом писателя…

И здесь в романе «Мастер и Маргарита» на сцену московской жизни Булгаков вывел некоего респектабельного господина. У писателя Воланд (тот же Мефистофель) хорошо пропиарен. В сером дорогом костюме, с тростью. Он уже немолод, но, по своему, обаятелен. Взгляд темных глаз пронзителен. Воланд – лощеный иностранец. Маэстро! Может быть, он композитор? Шахматный гроссмейстер? Мессир – одно из имен самого диавола. Ироничный, не очень даже страшный, умный и готовый понять талантливого человека! А главное, он ведь – со всем уважением к Богу. Даже заодно с Ним! Тот выполняет за Него грязную работу… Воланд, этот печальный остроумец, похож на гётев-ского Мефистофеля. Естественно переоделся по моде.

Слова Воланда «Вот и я!» точно совпали с текстом выхода Мефистофеля в опере Гуно «Фауст». Кстати, это восклицание «Вот и я!» было одной из ранних версий названия романа. В свите Воланда – подчиненный демон Азазелло-Зазель.

В романе Булгакова прообраз Мемистофеля Гёте назван одним из своих 96 имен – Woland, взятым Булгаковым из «Фауста» И.-В. Гёте в «Вальпургиевой ночи». Возглас Мефистофеля: «Voland kommt!» («Воланд идет!»). Причем, отдадим должное тому, что он внушает симпатию. И даже – временами – восхищение. Лицо его загадочно-притягательное. Правый глаз – «с золотою искрой на дне», а левый – «пустой и черный… как вход в бездонный колодец всякой тьмы и теней». «Золотая искра» прямо ассоциируется с солнечным светом: в сцене на каменной террасе глаз Воланда горел точно также, как солнце в окнах домов, «хотя Воланд был спиною к закату». Тьма сочеталась в этом образе с солнечным светом. Такова еще одна шифровка Булгакова: добро и зло – принадлежали единому целому, как искрящийся и черный глаз демона.

Итак, Воланд прибыл в Москву для знакомства с рукописью нового Фауста – Мастера…Отношения Мастера с Воландом – это классические отношения человека-творца с демоном: человек свой талант отдавал духу, а взамен получал от него дары…

Интерес демона в такой сделке поясняла православная антропология (свт. Григорий Палама): «Мы одни из всех тварей, кроме умной и логической сущности, имеем еще и чувственную. Чувственное же, соединенное с умом, создает многообразие наук и искусств и постижений… И все это дано людям. Ничего подобного никогда не бывает у ангелов».

Вот этот дар и тщится украсть диавол. И вот через грехи Мастера, князю демонического мира, этому гордецу, нужно проникнуть в человеческую душу. Он врывался как смерч: «Вот и я!», а вслед за ним тут же выскакивали бесы более низкого ранга. Такие как Азазель.

По мнению экс-протодиакона Андрея Кураева, образ Иешуа, вдохновлённый Воландом и описанный мастером, – пародия на атеистическое (и толстовское) представление о «сладеньком Исусике», показывающая, что автор подобного рода советских атеистических брошюрок – сатана (Воланд). В книге «„Мастер и Маргарита": за Христа или против?» о. Андрей сравнивал окончательный вариант романа с черновыми, указывая на то, что в ранних версиях именно Воланд выступал в роли автора романа, в то время как мастер был введён в роман значительно позже.

А. В. Кураев именовал роман в романе (ершалаимскую историю) «Евангелием от сатаны». Действительно, в ранних редакциях романа первая глава воландовского рассказа именовалась «Евангелие от Воланда» и «Евангелие от дьявола» (кстати, в первых редакциях Бездомному в больнице являлся и досказывал ершалаимскую историю не мастер, а сам Воланд; также в ранней редакции Бездомный, пораженный осведомленностью Воланда о ершалаимских событиях, предлагал ему: «А вы напишите своё Евангелие», на что Воланд отвечал: «Евангелие от меня? Хи-хи… Это интересно». Действительно, в воландовской ершалаимской истории очевидно антиевангельское и откровенно талмудистское изложение жизни Христа («Иешуа Га-Ноцри» – имя Христа в Талмуде; отрицание рождения в Вифлееме, происхождения от царя Давида, въезда в Иерусалим на молодом осле, вообще отрицание божественности Иисуса Христа и отношения ветхозаветных пророчеств именно к Нему).

А. Кураев соглашался, что в определённом смысле, Христос был именно таким, как булгаковский Иешуа Га-Ноцри из «Мастера и Маргариты». Таким был «имидж» Христа, таким Он казался толпе. И с этой точки зрения роман Булгакова гениален: он показывает видимую, внешнюю сторону великого события – пришествия Христа-Спасителя на Землю, обнажает скандальность Евангелия, потому что действительно, нужно иметь удивительный дар Благодати, совершить истинный подвиг Веры, чтобы в этом запыленном Страннике опознать Творца Вселенной.

По словам исследователя М. Дунаева, уже название интересующего нас романа затемняет подлинный смысл произведения. Внимание читателя сосредотачивается на двух персонажах – Мастере и Маргарите – как на главных, тогда как они являются лишь подручными истинного главного героя… Приоритет Воланда утверждается изначально эпиграфом к первой части: «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Но ведь «…зло, исходящее от диавола, преобразуется во благо, благодаря именно Божьему попущению. Божиему произволению. По природе же своей, по дьявольскому намерению, оно продолжает оставаться злом. Господь обращает его во благо, – не сатана.

Бог и сатана, по Булгакову, – две части одного целого, сатана – выразитель и оружие справедливости Божией… Он накажет подлецов, а романтическому мастеру воздаст вожделенным вечным покоем». Воланд – «это первый дьявол в мировой литературе, который наказывает за несоблюдение заповедей Христа».

Как видим, «Voland» пишется через «V». Но на визитной карточке мессира было отпечатано «W». Это не ошибка и не случайность. Для Булгакова важно было написать имя сатаны через «W».

У отказавшегося от своего имени Мастера на черной шапочке была вышита его возлюбленной Маргаритой буква «М», которая является перевертышем буквы «W». Получается, что Мастер – отражение Wоланда: «О, как я всё угадал!» – воскликнет безымянный Мастер, не подозревая, что записал «евангелие от сатаны»!

Оценка значимости сочинения Мастера происходит при воскрешении рукописи его романа, ведь «рукописи не горят». По приказу Воланда кот Бегемот достает роман из-под хвоста! Тем не менее, для Воланда это значимо, иначе бы он не воскресил опус Мастера».

Пожалуй, к самому проникновенному и проницательному суждению о «Мастере и Маргарите» Булгакова можно отнести слова великого Иоганна Вольфганга фон Гёте, сказанные им к тексту последней оперы-мистерии Моцарта «Волшебная флейта». Сей олимпиец, посвящённый в тайны королевского искусства, в своей беседе с секретарем Эккерманом 25 января 1827 года признался:

«Лишь бы основной массе зрителей доставило удовольствие очевидное, а от посвящённых не укроется высший смысл, как это происходило, например, с „Волшебной флейтой» и множеством других вещей».

Раскрывать завуалированные места текста либретто Гёте не стал, но чтобы пробудить элементарное любопытство, и этого достаточно.

Известный философ А. Шопенгауэр назвал «Волшебную флейту» «гротескным, но знаменательным и многозначительным иероглифом».

Казалось, что исследователи древнего мира должны были прийти в восторг и зааплодировать от содержания оперы, далеко обогнавшим своё время, поскольку реалии либретто пьесы стали известны только в 1822 году после походов Наполеона в Египет. Да куда там! Ученый Эдуард Мейер в «Истории Древнего Египта» (1887), ничто-же сумняшеся, заявил:

«Мудрость «Волшебной флейты» так же далека от мудрости Египта, как поведение Зароастро и его окружения от образа действий разумных людей»…

Так вот недоступный мир ордена масонов в романе-мистерии «Мастер и Маргарита» самым невообразимым образом наполняется загадочностью и таинственности на глазах у всех, читающих его. И перед нами разворачиваются эзотерические скрижали, приправленные масонским словарём, но настолько завуалировано, что само масонство иной раз трактуется с грубоватым подтекстом, а то и вообще высмеивается его таинственность. К тому же в тексте скрыты идеи, относящиеся к до – и послебиблейской духовной эре. В романе три основных мира – древний, ершалаимский, вечный потусторонний и современный московский. Более того, эти миры связаны между собой, благодаря миру Воланда.

События московских глав пародийно повторяли события ершалаимского периода через промежуток ровно в 1900 лет. В финале же романа, в Пасхальную ночь на воскресенье время московское и ершалаимское сливаются воедино. Это одновременно и 5 мая (22 апреля) 1929 года и 16 нисана 29 года (точнее, того года иудейского календаря, который приходится на этот год юлианского календаря) – день, когда должен был воскреснуть Иешуа, и его видят Пилат и Мастер с Маргаритой, а также Воланд со своими помощниками. Становится единым и пространство московского и ершалаимского миров, причем происходило это в вечном потустороннем мире, где властвовал «князь тьмы» Воланд. Ход современной жизни как бы смыкается с романом Мастера о Понтии Пилате, в свою очередь совпадающим с «евангелием от Воланда», и с реальной историей Пилата и Пешуа, происшедшей девятнадцать столетий назад. Затравленный в земной жизни Мастер обретал бессмертие в вечности.

Можно только догадываться, какой шок получили правоверные масоны и иллюминаты, когда попали в эпицентр событий, в которых демонстрировалась профанация ритуалов, вещей и нюансов, о которых говорилось только на тайных сборищах да и то намеками, а неразглашения деталей требовал обет молчания! А тут ещё флёр шутовских глав романа, который позволил не только посвящённым, но широкой публике взглянуть незамутненными глазами на то, что так тщательно оберегалось от профанов.

В различных исследованиях говорится о том, что сюжет романа изобилует масонской символикой, ритуалами и кабалистикой, берущих начало в мистериях древнего Египта и древней Греции. Сама трактовка заключена в скрытых аллегорических формах повествования. Булгаковым подаётся нечто связанное с масонством в завуалированной, не явной и полускрытой форме. Например, преображение поэта Бездомного из человека невежественного в человека образованного и уравновешенного, нашедшего себя и познавшего нечто большее, чем писание стишков на антирелигиозную тему. Тому помогла встреча с Воландом, явившейся своеобразной отправной точкой в исканиях поэта, прохождению им испытаний. Ну а встреча Воланда с Мастером, ставшим для него духовным наставником, завершила все этапы масонского посвящения. Теперь Мастер – учитель, наставник, проводник ищущих Света знаний и истинной духовности. Он автор нравственного труда о Понтии Пилате, который тождественен зодческой работе, выполняемой масонами в ходе своего познания Королевского Искусства. Он судит обо всём уравновешенно, не позволяя эмоциям одерживать верх над ним и возвращать его в невежественное состояние человека-профана.

Маргарита проходит инициацию в одну из мистерий. Всё описание происходящего, те образы, которые проявляются в череде событий посвящения Маргариты, всё говорит об одном из эллинистических культов, скорее всего о Дионисийских мистериях, так как Сатир предстаёт одним из жрецов, совершающим алхимическое соединение воды и огня, которым обуславливается завершение посвящения Маргариты. Фактически, пройдя Большой круг мистерий, Маргарита становится ученицей и получает возможность пройти Малый круг мистерий, для прохождения которого она приглашается на Бал Воланда. На Балу она подвергается множеству испытаний, что так свойственно для ритуалов посвящения масонов. По завершению обряда Маргарите и сообщается, что её проверяли и что она прошла испытания. Окончанием Бала является ужин при свечах, в кругу близких. Это весьма характерное символическое описание «Застольной ложи» (агапы) масонов. Добавим, что к членству в масонских ложах допускались и женщины в чисто женских или же смешанных ложах, таких как Международный смешанный масонский Орден «Право человека».

Можно смело утверждать, что от отцовской статьи «Современное франкмасонство», опубликованной в 1903 году в «Трудах Киевской Духовной Академии» берет свое начало «масонский след» и в главном булгаковском романе «Мастер и Маргарита». Будущий писатель наверняка запомнил содержащееся в опусе Афанасия Ивановича Булгакова изложение обряда посвящения в Мастера, которое «есть символическое воспроизведение событий, передаваемых в легенде о Хираме, строителе храма Соломонова… По идее, посвящаемый в сан Мастера должен занять в гробу место убитого, «лежащего в гробу мастера (Хирама), который не хотел сообщить подмастерьям священное слово мастера». На великом Балу у Сатаны превращение ожившей головы Берлиоза символизирует смерть старого, ложного мастера, место которого занимает извлеченный из лечебницы главный герой романа, действительно владеющий «священным словом» – историей Иешуа и Пилата. Эта история совпадает с евангелием от Воланда, а сам Сатана, как мы увидели, является носителем высшей масонской степени Великого Командора.

Председатель же МАССОЛИТа Берлиоз собственным словом в литературе не обладает. Хотя он и выполнял функции председателя ложи (иначе – Мастера стула), заседание правления союза – пародия на собрание ложи, а одна из возможных расшифровок МАССОЛИТа – «масонский союз литераторов». Михаил Александрович Берлиоз и его коллеги как никогда далеки от главной цели масонства – достижения нравственного христианского идеала. Поэтому и Воланд со своей свитой жестоко расправился с ними.

Об отождествлении верховных масонских руководителей с сатаной и его присными Булгаков мог узнать из пародийно-мистификаторской книги французских журналистов Лео Таксиля и доктора Батайля (Габриэля Жогана Пажеса и Карла Хакса) «Дьявол в XIX столетии». Там утверждалось, что возглавляет масонов сам Люцифер. Батайль, описывая свои вымышленные путешествия в заморские страны, в числе прочих называл среди демонопоклонников масонскую секту палладистов американского генерала Альберта Пайка. Многие атрибуты палладистского храма в Чарльстоуне оказались перенесёнными и в булгаковский роман. Так, Орлов вслед за Батайлем говорил о золотом кресле, с которым была связана история создания устава палладизма. Когда Пайк писал этот устав, «разумеется, по внушению и под диктовку самого сатаны, то эта работа шла у него совершенно благополучно до известного места». Дойдя до роковой строчки, Пайк не смог продолжать писать, а после произнесенного великого заклинания «какой-то голос громко крикнул ему прямо в ухо, чтобы он немедленно отправился в Чарльстоун». Там Пайк вместе со своим соратником доктором Макеем заперлись в храме и «предались пламенной молитве, прося Люцифера, чтобы он поборол врагов, которые, как думал Пайк, мешали ему писать устав. Окончив эту молитву и взглянув на кресло, они увидели, что из деревянного оно превратилось в золотое. На кресле лежала рукопись, и в зале распространился сильный запах горящей серы – явный знак адского посетителя. На кресле они рассмотрели очень хорошо им известный иероглиф, представляющий собою подпись Баал-Зебуба (более привычно для нашего уха другое имя – Вельзевул). Они развернули рукопись и увидели, что она содержала в себе как раз то самое продолжение устава, которое не давалось Пайку. Во время собрания палладистов после удара молнии на «золотом кресле появился сам Баал-Зебуб». Он председательствовал, таким путем самолично освятив «новообразовавшуюся секту слуг Люциферовых». По уверению Батайля, «и в настоящее время повсюду, где только образуется новый кружок демонопоклонников (так называемый Совершенный Треугольник), то каждый вновь поступающий адепт самолично подвергается допросу особым демоном, назначаемым для этого Люцифером, причем по окончании опроса демон целует кандидата. В Чарльстоне депутатом от Люцифера является Баал-Зебуб, в других местах – другие демоны».

У Булгакова Воланд подобным же образом возрождает из пепла рукопись романа Мастера о Понтии Пилате, совпадающего с «евангелием от дьявола». Во время сеанса черной магии в театре Варьете чудесным образом возникает кресло для Воланда, а потом сатана столь же внезапно исчезает вместе с креслом. Собрание правления

МАССОЛИТа, которое должен был проводить Берлиоз, не состоялось, а голова Михаила Александровича оказался среди участников великого бала у сатаны. Судьба головы председателя МАССОЛИТа очень напоминала историю одной из реликвий палладистов, о которой рассказывает Батайль – черепа последнего гроссмейстера ордена тамплиеров (храмовников) Якова Моле, сожженного в Париже 18 марта 1314 года. При этом «череп казненного гроссмейстера остался целым и невредимым… Масоны свято веруют, что Яков Моле не весь сгорел на костре, а только его тело. Палач, проводивший казнь-сжигание, был подкуплен соратниками Моле и устроил так, что когда великий гроссмейстер был задушен дымом, то огонь специально уменьшили и в конце концов удалось спасти голову, на ней обгорели лишь волосы и борода. Палач ее ловко скрыл и потом передал бесценный атрибут единомышленникам Моле. После того череп был очищен и вместе со статуей Бафомета (демона, в поклонении которому обвиняли тамплиеров и масонов; он изображался либо как чучело человеческой головы, либо как череп, украшенный драгоценными камнями и укрепленный на деревянном или золотом фаллосе). Точно также на балу у Сатаны произошло превращение головы Берлиоза в череп на золотой ноге с изумрудными глазами и жемчужными зубами, причем в ранней редакции упоминалась ваза, ножкой которой служил золотой фаллос. В Шотландии, в руках тамошних масонов, обе эти вещи и хранились, пока в начале XIX века не были переправлены в Америку. Батайль утверждал, что сатана избрал череп Моле «орудием для своих проявлений» и описал использование этого черепа в масонском обряде, при котором будто бы сам присутствовал. Череп освещался изнутри ярким светом живого огня, извергал три снопа пламени через глазницы и носовое отверстие, причем «Альберт Пайк начал потом задавать черепу разные вопросы, и череп на них отвечал, да притом не отдельными словами, а длинными, совершенно связными фразами, даже целыми речами…».

В булгаковском романе отрезанную голову Берлиоза похищает Бегемот, благодаря чему её не смогли кремировать. А на великом балу у сатаны Воланд точно так же беседует с головой председателя МАССОЛИТа, как Пайк – с черепом гроссмейстера храмовников Молэ. Берлиоз – своего рода настоятель храма советской литературы и в этом подобен предводителю тамплиеров. Предсказывая гибель Берлиоза, Воланд в полном соответствии с авторологическим каноном отмечает, что наличие Меркурия во втором доме (во второй части эклиптики) означало счастье в торговле. Михаил Александрович был наказан за то, что ввел торговлю в храм литературы. Булгаков учел и приведенную в книге Орлова масонскую формулу «Igne Natura Renovatur Integra», в переводе с латинского означающую: «огнем вся природа обновляется». Сожжение Дома Грибоедова – храма конъюнктурной литературы открывает возможность ее обновления.

Прямых указаний на масонство в «Мастере и Маргарите» практически нет, если не считать одного – бриллиантовый масонский треугольник на золотом портсигаре Воланда, который видят литераторы. Зато скрытых масонских мотивов – великое множество. Например, Бездомный предлагает философа Канта за его доказательство бытия Божия отправить на три года в ссылку на Соловки. Это предложение перекликается с арестом в конце 1927 года в Ленинграде масонской организации во главе с бывшим гвардейским офицером, участником штурма Зимнего, а в последующем – фининспектором Б.В. Кириченко, известным под псевдонимами Астромов и Ватсон. Как сообщала ленинградская вечерняя «Красная газета» 15 июня 1928 года, среди арестованных были «последователи Канта, вычищенные из партии».

Масоны, как и всякая тайная организация, вызывали враждебное отношение со стороны советской власти. Шестьдесят человек было репрессировано, причём десять человек расстреляли. Масонскую тему в романе приходилось маскировать. А сведения о масонстве Булгаков черпал не только из небольшой отцовской статьи и книги Орлова, но и из солидного труда по истории русского масонства (с обширными экскурсами в историю масонских лож Европы и Америки) – вышедшего в 1914–1915 годах двух томника под редакцией известного историка С.П. Мельгунова «Масонство в его прошлом и настоящем». Почерпнутые отсюда данные о масонских ритуалах помогли автору «Мастера и Маргариты» построить многие важные линии романа как пародию на обряды масонов. Статьи о масонских ритуалах и системах в мельгуновском сборнике были написаны Тирой Оттовной Соколовской, которая сама была секретарем московской ложи «Астрея».

Данное Соколовской описание обряда посвящения в ученики было использовано Булгаковым при разработке образа Ивана Бездомного. Кандидат вводился в ложу с повязкой на глазах: «…Вели разутого, полураздетого человека с завязанными глазами, неуверенно ступавшего, невзирая на дружески направлявшую руку руководителя, одетого вычурно, украшенного различными знаками и лентами, в круглой шляпе и с накинутой на плечи епанчою; длинный, сверкающий меч держал руководитель в протянутой свободной руке и острием его слегка касался обнаженной груди посвящаемого». Повязка на глазах символизировала, что «желающий света должен прежде узреть тьму, окружающую его, и, отличив ее от истинного света, обратить к нему все внимание» и, «устраняясь от наружных вещей», обратиться к внутреннему источнику жизни и блаженства. Великий Мастер задавал посвящаемому следующие вопросы: «Как зовут? Сколько от роду лет? Где родился? Какого закона? Где жительство имеет? Какого звания в гражданском обществе?» Во время обряда испытуемого ставят на колени перед масонским жертвенником: «сам он должен приставить циркуль к обнаженной груди, обрядоначальник подставляет кровавую чашу, а Мастер, ударяя по головке циркуля молотом, трижды говорит: «Во имя Великого Строителя мира; в силу данной мне власти и достоинства моего; по согласию всех присутствующих здесь и по всему земному шару рассеянных братии, принимаю я вас в свободные каменщики ученики». Новому ученику вручали «белый кожаный запои, как знак, что профан вступил в братство каменщиков, созидающих великий храм человечества», серебряную лопаточку, пару белых мужских рукавиц, а также пару женских рукавиц, которые «обрядоначальник предлагает передать избраннице сердца, непорочной женщине». Ученику предписывалось «избрать себе сотрудницу, подругу, обручиться ей яко невесте, сочетаться чистым и священным браком с премудростью, с небесною девою Софиею». Эта единственная избранница должна была стать неразлучной спутницей новопосвященного. Ученик обязан слепо верить «слову Великого Мастера, когда с него требуется клятва на Священном Писании».

Погоня Ивана Бездомного за Воландом фактически воспроизводит основные элементы масонского обряда посвящения в ученики. В ходе ее незадачливый поэт, как и подобает посвящаемому, лишается верхней одежды и в ресторане Дома Грибоедова предстает в довольно экстравагантном виде: «Он был бос, в разодранной беловатой толстовке, к коей на груди английской булавкой была приколота бумажная иконка со стершимся изображением неизвестного святого, и в полосатых белых кальсонах. В руке Иван Николаевич нес зажженную венчальную свечу. Правая щека Ивана Николаевича была свеже изодрана». В ранней же редакции подчеркивалось, что у Иванушки «на груди, покрытой запекшейся кровью, непосредственно к коже была приколота бумажная иконка, изображающая Иисуса». Когда Бездомный оказывается в лечебнице, он подвергается там почти такому же-допросу, как ученик перед вступлением в ложу, причем Ивану рисуют «ручкой молоточка какие-то знаки на коже груди» и берут кровь из пальца. Повстречавшись с Мастером, поэт торжественно клянется последовать его совету и никогда больше не писать стихи. В результате главный герой называет Бездомного своим учеником. В эпилоге Иван Николаевич превращается в профессора истории Понырева, следуя в этом масонской заповеди любви к научному знанию. А вот неразлучной спутницей, олицетворяющей небесную Софию, Булгаков наградил не ученика, а самого Мастера. В то же время, его Маргарита на балу у Воланда в некотором отношении ведет себя как масонский ученик, который «левым обнаженным коленом становится… на подушку, лежащую перед жертвенником; правую руку возлагает на отверстое первою главою Св. Иоанна Евангелие». Именно так стоит Маргарита.

Главный герой булгаковского романа, как мы уже отмечали, в своей судьбе повторяет обряд посвящения в масонскую степень Мастера. Бездомный из учеников ложного мастера – председателя МАССОЛИТа превратился в ученика истинного мастера – творца романа о Понтии Пилате. Булгаковский Мастер наделен многими чертами обладателя масонской «Теоретической степени». Этой степенью он удостоился за свое гениальное произведение. Причём, «прием, посвящение в эту важную степень предрешался без ведома намеченного к принятию брата». Теоретические братья посещали собрания нижестоящих, иоанновских, лож, чтобы узнать, «как воспитательное училище к общему благу работает и дабы из среды их могли они извлекать лучших членов». Для обретения степени теоретических философов «и збирались достойнейшие питомцы масонского приготовительного училища, иоанновские мастера; однако им предоставлялось еще время пройти одну или две… степени шотландского масонства», чтобы, как говорилось в масонских уставах, «к философским работам способными соделать». В русских архивах сохранились многочисленные списки предметов занятий в степени теоретических братьев, в том числе «подробнейшие описания «создания гомункула в хрустальных ретортах из майской росы и человеческой крови».

У Булгакова Воланд среди мастерской ложи с председателем Берлиозом не находил достойных теоретической степени и посвящал в неё только гениального, но отвергнутого литературным миром Мастера. Последний полет Маргариты с Мастером и Воланда со свитой происходил в темноте весенней ночи как бы в декорациях теоретической ложи, помещение которой было покрыто черным сукном и шелком. В вечном приюте сатана предложил булгаковскому герою занятие, вполне типичное для обладателей теоретической степени: «Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула?» Интересно, что связь с гётевским «Фаустом» здесь отнюдь не противоречила масонской интерпретации. Иоганн Вольфганг Гёте, как известно, был масоном и в своей главной поэме во многом воплотил масонские реалии, относящиеся к степени теоретической философии (эта степень и возникла в Германии в 1766 году в ложе «Трех Глобусов»).

Три низшие степени, относящиеся к так называемому голубому иоанновскому масонству: ученика, товарища (или подмастерья) и мастера, – символизировали нравственное самосовершенствование и служение человечеству. В главной масонской легенде о гибели Великого Мастера Хирама (Адонирама) от рук трех неверных подмастерий как нельзя лучше выражен характер иоанновского масонства: Адони-рам «не противится злу силой, но, не избегнув его, покоряется ему, жертвует собой. Иоанновские масоны распространяли свои идеи с горячностью, но держались категорического принципа непротивления злу… Были, однако, системы и степени в Ордене Вольных каменщиков, которые привлекали внимание страстною проповедью борьбы со злом силою. Подобная проповедь была характерна для высших степеней, относящихся к так называемому красному андреевскому или шотландскому масонству.

В булгаковском романе непротивлению злу и другим принципам иоанновского масонства следовал Мастер и Иешуа Га-Ноцри. Воланд же со свитой выступал в качестве зла, творящего добро, и силой боролся с людскими пороками, то есть утверждал принципы андреевского масонства. Сатана и его первый помощник Коровьев-Фагот явно принадлежали к высшим степеням масонства.

Последней ступенью масонской лестницы степеней в «Старом принятом шотландском обряде» была 30-я. Она носила название «Рыцарь белого и черного Орла, Великий Избранник, Кадош». Под наименованием «Кадош» масоны разумели «едино избранных сверхчеловеков, очистившихся от скверны предрассудков». Нет сочинения, написанного «для разоблачения страшных тайн Вольно-Каменщического Ордена», в котором бы не приводилась в пример степень «Кадош». Эта степень потому обращала на себя внимание, что готовила посвящаемых в мстители за попранные права человечества и была далека от миролюбивого масонства голубых лож…

По обрядникам десятых годов XIX века, цвет тканей и символических украшений ложи был цветом печали, крови и смерти. Ложу убирали пурпурными тканями и по ним вышивали «золотые языки огневого пламени и серебряные слезы». Кресло Великого Командора, трижды могучего Властодержца, почти совершенно скрывалось за тяжелым, черным бархатом балдахина, взор к себе приковывали «кроваво-красные» «тевтонические» кресты; ими усеян был мрачный балдахин. Ни сверкающий золотом и лазорью священный треугольник с оком Провидения, ни пламенеющая звезда с многозначащей буквой G (от латинского Gnosis – «сокровенное знание») – не венчали балдахин; над ним царил венчанный золотою короною двуглавый орёл с распростертыми крыльями. Это был грозный орёл непреклонной борьбы; в его сжатых когтях был меч…

Одеяние Великого Командора было царственное, пурпурное, но его прикрывала черная мантия, украшенная на стороне сердца красным крестом. На голове Командора сияла корона, венец мудрости, которую он возлагал на голову во время торжественных испытаний. Все рыцари одеты были в короткие далматики черного цвета, опоясанные красными поясами с золотой бахромой; в иных ложах далматики бывали белые с черной каймою, а пояса черные с серебряной бахромой, на груди и на спине белых далматиков нашивался красный восьмиугольный крест. В наиболее строгих ложах рыцари белого и чёрного Орла носили одежды Средневековых Рыцарей Храма и всё вооружение – от шлема до шпор – было красивым повторением рыцарских доспехов. Большинство лож, однако, предпочитало далматики, и в таких ложах Рыцари одевали черные шляпы с опущенными полями.

Посвящаемые вступали в ложу в серых или черных одеждах, босыми и с веревкой на шее – память о судьбе рыцарей-тамплиеров. Их встречали бряцанием мечей, а потом подвергали испытаниям, символизирующим пытки и казни, которые претерпели храмовники. В частности, зажженные факелы в руках рыцарей означали костры, на которых когда-то были сожжены тамплиеры. Вступивший в степень Рыцарей белого и черного орла должен был избегать семи пороков: гордости, скупости, неумеренности, похоти, корыстолюбия, праздности, гнева и следовать семи заповедям: повиновение, познание самого себя, отвержение гордыни, любовь к человечеству, щедротолюбие, скромность и любовь к смерти… Достигшие степени Кадош именовали себя «сынами света» и считали, что им открыто Великое знание (Gnosis).

В «Мастере и Маргарите» обряд посвящения в степень Рыцарей белого и черного орла спародирован в сцене визита буфетчика театра Варьете Андрея Фокича Сокова к Воланду. Потрясенный буфетчик увидел в «нехорошей квартире» «траурный плащ, подбитый огненной материей, на подзеркальнике лежала длинная шпага с поблескивающей золотой рукоятью. Три шпаги с рукоятями серебряными стояли в углу так же просто, как какие-нибудь зонтики или трости. А на оленьих рогах висели береты с орлиными перьями». Кроме того, стол в комнате покрывала церковная парча, причем в ранней редакции прямо указывалось, что она усеяна перевернутыми крестами.

Одеяние и вооружение Воланда, в котором он появился и на балу, соответствовало облачению Великого Командора, а убранство квартиры – обстановке ложи Кадош. Неслучайно во время визита Сокова Коровьева впервые назвали рыцарем. На степень Рыцарей белого и черного орла указывал и берет с орлиным пером. Становилось понятным, почему понес наказание Фагот за неудачный каламбур насчёт света и тьмы – действительно предосудительный, если вспомнить, что рыцари степени Кадош (в переводе с древнееврейского – священный) – сыны света. Отметим, что в окончательном тексте рыцарь Фагот совершил последний полет в доспехах, а в одном из более ранних вариантов он был одет в костюм, характерный в XIX веке для большинства членов лож Рыцарей белого и черного орла – кафтан с золотыми застежками, берет с пером. Воланд и его свита беспощадно карала предателей, что Маргарита увидела на примере барона Майгеля. А вот Андрей Фокич Соков в число Великих Избранников не попал.

Буфетчику Варьете приходится в пародийной форме претерпеть те же испытания, что выпали на долю тамплиеров. Огонь в камине символизирует огонь былых костров, а скамейка, подломившаяся под Соковым, – ту скамью, что выбивали из-под ног храмовников, очутившихся на виселице. Воланд в ходе беседы экзаменовал буфетчика. И выяснилось, что тот, хотя и не страдал неумеренностью, похотью и гордыней, не пил вина, женщинами не интересовался, выдавал себя за скромного работника общепита, зато был подвержен скупости и корыстолюбию и испытывал страх смерти. Следовательно, Рыцарем белого и чёрного орла Соков стать никак не мог.

Многие другие детали обряда степени Кадош мы также находим в последнем булгаковском романе. Бриллиантовый треугольник на золотом портсигаре Воланда – это «сверкающий золотом и лазорью священный треугольник с оком Провидения» у Великого Командора. Титул же последнего, трижды могучего Властодержца, был переосмыслен в определении сути главного автобиографического героя, которого сатана именовал «трижды романтическим мастером». Булгаков охотно применял название высшей масонской степени для литературного творчества. Например, в письме к своему другу П.С. Попову 19 марта 1932 года он, комментируя внезапный отказ Большого Драматического Театра ставить «Мольера» из-за доносительской статьи его коллеги – драматурга Вс. Вишневского, с грустью констатировал: «Когда сто лет назад командора нашего русского ордена писателей пристрелили, на теле его нашли тяжелую пистолетную рану (имеется в виду Александр Пушкин, состоявший в масонской ложе). Когда через сто лет будут раздевать одного из потомков перед отправкой в далекий путь, найдут несколько шрамов от финских ножей. И все на спине. Меняется оружие».

Автор «Мастера и Маргариты» ощущал себя обладателем высшей степени в ордене подлинных мастеров современной литературы.

Скорее всего, от отца шёл интерес Михаила Булгакова к истории, к религии – в частности, к христианству. Масонские штудии отца можно сопоставить с «масонским следом», обнаруживающимся в «Мастере и Маргарите», и с развитием у будущего писателя интереса к демонологии и к роли мистического в нашей жизни. Опыт отца способствовал пробуждению у Булгакова жажды духовного познания в сочетании с научным подходом к постижению истины.

Кстати сказать, почему Понтий Пилат в «белом плаще с кровавым подбоем»? Ведь ему по должности полагалась тога с пурпурной каймой. Плащей римляне не носили. Зато их носили тамплиеры. Так что за белым плащом с кровавым подбоем скрывалась не историческая неточность автора, а его очередной, масонский, намёк.

Тоже самое с месяцем нисан, 14 числа. Для Понтия Пилата это ничего не говорило. Римляне пользовались юлианским календарём. Зато у евреев, как и у масонов, нисан действительно использовался. И потом, что это Пилату пришла в голову идея отомстить за Иешуа? И тут «масонский след»: масоны клялись отомстить за тамплиеров – вот в чём главный вопрос… А проще говоря, Булгаков… был истинным членом литературного кружка Московского Ордена Тамплиеров.

Неужели только литературного? Думается, что дело было посерьёзнее. Иначе зачем же после смерти Сталина в печку быстро полетели дела-формуляры ОГПУ-НКВД на Булгакова и прочих масонов и таких «неприкасаемых», как Лиля Брик или Илья Оренбург! Видно, так и не узнаем мы инициатического тамплиерского имени Булгакова, хотя с большой долей уверенности можно предположить, что он зашифровал его, масонское имя, в своем закатном романе. Кстати сказать, мистикой в 20-годы в Советской России увлекались довольно многие известные деятели культуры. В книге «Разговор с масоном» пишется, что во МХАТе того времени мы могли встретить, например, Михаила Чехова – члена Антропософского общества и кавалера высокой степени ордена тамплиеров. Он был одним из первых учеников А.А. Карелина (командор ордена). Режиссер Завадский, который был «рыцарь высших степеней и состоял в руководящей группе, достаточно изобличен показаниями…» – выражаясь сухим языком протоколов ОГПУ. Из деятелей театра в орден входили также Р.Н. Симонов и М.Ф. Астангов. Будущий кинорежиссер Эйзенштейн писал в своих мемуарах, которые вышли только в 1997 году, что в 1920-м году он был принят в Орден розенкрейцеров.

В романе «Мастер и Маргарита» происходит жуткая сцена убийства барона Майгеля? Воланд отдает приказ расстрелять члена Зрелищной комиссии за то, что тот – «доносчик и шпион». Однако за кадром осталось очень многое. Если Майгель – член Зрелищной комиссии, на кого он может доносить? На актёров? А обвинение в «шпионаже»? Шпионаж подразумевает внедрение, однако в свиту Воланда Майгелю внедриться не удалось, да он и не пытался. И почему, наконец, чекистским стукачом должен заниматься лично князь Тьмы? И где – самое главное – доказательства шпионской деятельности Майгеля? И почему Майгель – барон? Где вы на таком большом году Советской власти видели баронов? Что за нонсенс – барон заседал в Зрелищной комиссии. Дело в том, что Булгаков работал во МХАТе с 1930 года, и с прототипом названного барона, Б.С. Штейгером, обязательно должен был пересечься. Вот что вспоминал бывший мхатовец Сергей Львович Бертенсон, эмигрировавший в США ещё в 20-е годы:

«Театр наш пользовался большой любовью иностранных дипломатов, и если посетителем являлся какой-нибудь посол, то в мои обязанности входило угощать его чаем с пирожными в моем кабинете, прилегавшем к директорской ложе, которая предоставлялась „именитому гостю» с семьей. Разговаривая с иностранными дипломатами, я был всегда настороже по следующей причине: их обыкновенно сопровождал специально состоявший при управлении Государственных театров молодой человек по фамилии Борис Сергеевич Штейгер (бывший барон), прекрасно говоривший по-французски и по-немецки и обладавший хорошими светскими манерами, а неофициально бывший агентом ГПУ. Миссия этого экс-барона заключалась в том, чтобы следить за всеми разговорами послов с теми из представителей театров, с которыми они встречались, и, если нужно, доносить по начальству о характере разговоров. Предупрежденный о том, кем является Штейгер, я всегда осторожно взвешивал каждое сказанное мною дипломатам слово и развлекался тем, что называл Штейгера „барон», против чего он не только не протестовал, но даже улыбался какой-то подленькой улыбкой».

В дневнике Елены Сергеевны есть некие подробности о бароне. Она писала, что, когда Булгаковы уже утром уезжали с приема из американского посольства в Спасо Хаусе, то «с нами в машину сел незнакомый нам, но известный всей Москве и всегда бывающий среди иностранцев, кажется, Штейгер». Занятное сочетание: «известный всей Москве» и «незнакомый нам»? Это с её-то, Елены Сергеевны, бесчисленными светскими связями! А барон с его изысканными манерами подсел в машину к незнакомым людям? Да и ехать им совсем не по пути: Булгаковым от Арбата направо, а барону Штейгеру от Арбата налево. И как всё это увязать с тем, что сцена казни барона была написана Булгаковым еще в конце 1933 года – за четыре года до действительного расстрела реального барона?

Тогда получается, что ключевой эпизод бала Воланда – казнь барона Майгеля! Руками своего персонажа Булгаков расправляется с предателем, выстраивая параллель: Мастер – Иешуа, Майгель – Воланд.

Итак, в романе Булгакова «благой» образ сатаны взят у масонов. Ведь в христианстве всё не так: диавол – это личностная сила, обладающая свободной, направленной волей ко злу…

Вспомним известное высказывание Достоевского: «Бог и дьявол воюют, а поле их битвы – сердце человека».

Сатана – он же Ангел Смерти, он же дурное побуждение, он величайший обвинитель рода людского, никто иной, как все тот же посланец Всевышнего…

Позитивное отношение Булгакова к Ангелу Смерти, являющимся главным героем романа, не имеет ничего общего с сатанизмом. Стихийно сложившийся культ булгаковского Воланда в каком-то смысле развивает масонскую трактовку «сатанизма»».

Смерть, одновременно и пугающая, и притягательная, становится, можно сказать, главным героем произведения Булгакова.

Булгаков вложил в уста Воланда вполне отчётливую концепцию, целиком соответствующую масонской: концепции «искр» добра и неизбежно покрывающих их «скорлуп» зла.

«Что бы делало твое добро, – спрашивал Воланд у Левия Матвея, – если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с неё исчезли тени?.. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым счастьем?»

Иными словами, противостоя Тьме, сам Свет всегда есть уже сочетание Света и Тьмы, как Жизнь всегда есть сочетание Жизни и Смерти. Без Смерти, которую Жизни приходится преодолевать, немыслима сама жизнь… Именно поэтому такого рода прозрения могут выговариваться в масонстве Ангелом Смерти.

Новым явилось то, что Булгаков Сатану представил в масонской традиции. Причем иудаизировал оба эти образа в связи друг с другом. Ведь именно Сатана подтверждал истинность описываемых в романе евангельских событий, то есть ту самую абсолютно точную версию «исторического Иисуса», которая пришла на смену традиционной христианской трактовке.

Чрезвычайно важным вкладом тамплиеров в эту общепризнанную концепцию, лежащую в основе всех мировых религий, стало утверждение, что абсолютного зла, как такового, существующего изначально, на самом деле не было и нет: зло есть такое же отсутствие добра, как невежество является отсутствием знания, а тьма – отсутствием света. Этот несколько неожиданный, однако строго логичный постулат не только снимал извечный дуализм учений Востока и его несколько искусственное разрешение в иудео-христианстве, но и впервые отводил человеку ведущее место в космосе, поднимая его в качестве свободного, обладающего собственной волей «собеседника и соработника Божия» в процессе длящегося сотворения мира.

Собственно говоря, русские тамплиеры предприняли попытку сведения воедино научного познания мира, которое в начале нашего века подошло к границам «запредельного», и того интуитивного опыта, накапливающегося на протяжении существования всего человечества, который определялся несколько расплывчатым понятием «мистического», будучи отвергнут как официальной теологией, так и опытной наукой. Подобное слияние было исторически предопределено хотя бы потому, что ни позитивная наука, ни одна из великих конфессий не отвечали на главный, самый основной вопрос, встававший перед каждым образованным человеком: что я есмь, откуда пришел, зачем живу и куда уйду? Согласимся, что в наше время, когда ценность человеческой жизни ежеминутно подвергается сомнению, когда мировые религии не могут дать вразумительного ответа на эти изначальные вопросы познания бытия, а если и дают, то он оказывается уничижительным для человека, – без решения этих вопросов активное, сознательное, творческое бытие становится если не бессмысленным, то затруднительным.

Стоит заметить, что в данных вопросах наука и религия оказались удивительно единодушны, отказываясь определить, человеческое «я», рассматривая его существование всего только как одноразовое следствие случайных факторов, не имеющего собственного значения и смысла (тем более – цели) в общей системе мироздания.

Замена материалистического «небытия» – «адом» или «раем», равно как и алогичность наказаний за прегрешения в жизни, куда человек оказывался вброшенным помимо собственного желания и не обладая ни знанием, ни свободой воли, – не этот ли абсурдный постулат, в большей степени, чем даже противоречия православной догматики данным современной науки о мире и человеке, оттолкнули от Церкви мыслящих людей, поскольку она их учила смирению, но не знанию?

Кризис веры в полуязыческой многоконфессиональной России намного опередил правовой кризис православной церкви, на протяжении столетий выступавшей верной опорой власти, своего рода «четвертым отделением Его Императорского Величества канцелярии», но никак не тем духовным пространством, куда могли стремиться мыслящие и образованные люди. Ведь именно этим объясняется тот жгучий интерес к иным учениям и конфессиям, который, возникнув в начале века в России, в наши дни приобретает поистине всеобъемлющий характер. Человеку нужна в жизни и в мире та «точка опоры», которой так не хватало еще Архимеду. Тамплиерство нашло ее в синтезе науки и мистики.

Однако, как выяснилось, существует обширный пласт жизни 20-х и 30-х годов нашего века, оказавший мощное, а главное – продолжающееся влияние на процесс духовного развития российской интеллигенции практически во всех областях культуры, науки, искусства и самой жизни, до самого последнего времени остававшийся совершенно неизвестным. Речь идет о мистических обществах, мистических движениях и орденах, существование которых хранилось в глубокой тайне как оставшимися в живых посвященными, пережившими годы тюремного заключения, ссылок и концентрационных лагерей, так и официальными органами власти, скорее всего, просто забывших об их существовании.

Догадаться о наличии такого скрытого пласта можно было и раньше с началом публикаций фантастических произведений А.В. Чаянова, С.А. Клычкова, а главное – знаменитого романа М.А. Булгакова о Воланде, в котором на улицах Москвы 20-х годов вдруг объявляются потусторонние рыцари в полном антураже средневековой мистики и оккультизма. Последующее более внимательное чтение литературы того десятилетия, показало неслучайность интереса их современников ко всему оккультному и инфернальному. Эта струя, хорошо прослеживаемая у раннего Булгакова, ярко проступала в творчестве молодого В.А. Каверина, Л.М. Леонова, Ю.Л. Слезкина и многих других современных им прозаиков.

Сходное явление на протяжении тех же 20-х годов можно было обнаружить в театре и в живописи. Символизм, превратившийся на сцене в конструктивизм, неизбежн о нёс в себе мистическое восприятие мира, как бы его ни пытались трактовать теоретики театра, рассуждая о «новом искусстве», «пролетарском искусстве», «биомеханике» и прочем. Первые театральные постановки С.М.Эйзенштейна в московском театре Пролеткульта («Мексиканец» по Дж. Лондону, «Лена» В.Ф.Плетнева и др.), постановки В.Э.Мейерхольда, наконец, спектакли 2-го МХАТ с участием М.А.Чехова («Гамлет», «Ревизор», «Петербург») – все они были проникнуты попыткой оформителей и актеров показать «жизнь невидимую», раскрыть тайную суть изображаемого, вывернув обыденность «наизнанку». То же самое можно было наблюдать на художественных выставках, где наряду с реализмом и импрессионизмом проявлялись те же тенденции, что в литературе и в театре, сводившиеся, в конечном счете, к попытке увидеть подлинную суть вещей, реальность которой уже не подлежала сомнению, почему и писал Н.Гумилев, что:

Под скальпелем природы и искусства

Кричит наш дух, изнемогает плоть,

Рождая орган для седьмого чувства.

Что питало эти стремления, порывы и надежды? Что рождало их у людей, как можно заметить, весьма различных по своим характерам, воспитанию, образованию и мировоззрению? Здесь упоминается о представителях искусства только потому, что их творчество, как результат душевной и интеллектуальной жизни, продукт этой жизни, особенно наглядно и открыто для всех, тогда как жизнь человека науки протекает изолированно от общества, а его внутренние переживания претворяются (или откладываются) в реалиях, требующих специальной подготовки и знаний.

На первый взгляд, весьма распространенный в предшествующие десятилетия, эти искания форм и смыслов явились непосредственной реакцией на окружающую действительность, на события мировой и гражданской войн, на годы революции, на перестройку жизни общества и «переоценку ценностей». Другими словами, творящие откликались на требование времени, выполняя некий «социальный заказ». Однако внимательное рассмотрение общей картины происходившего убеждает в обратном: время и общество отнюдь не требовали таких формалистических опытов и символического прочтения реальности.

Но всё же, какую бы форму ни принимали эти группы, как бы ни соединяли теософию с православием, индийский мистицизм с анархистской этикой, а современную науку – с антропософией, в них проявилась последняя, достаточно серьезная волна духовного сопротивления русской интеллигенции «всеобщему оскотнению», как выразился тогда о советской действительности И.А. Бунин.

Что же подвигло Булгакова на столь радикальный шаг, как создание своего шедевра «Мастер и Маргарита»? Однозначных ответов нет. Учитывая нонкомформизм, присущий великому писателю, можно утверждать, что одна только мысль преподнести для читающей публики нечто совсем новое, из ряда вон должна была показаться Булгакову пленительной. И всё то социально-критическое, что было заложено в «Днях Турбиных», «Беге», «Кабале святош», «Зойкиной квартире», «Собачьем сердце» нашло здесь своё яркое и язвительное продолжение. К поиску оптимального решения Булгаков шёл мучительно и долго, – это хорошо известно всем. Роман создавался в течение десяти лет. Ну а в случае с «Мастером и Маргаритой» сюжет романа в буквальном смысле упал с небес.

Испытание огнём и водой – это уже последняя стадия земной жизни великого писателя, происходит с его гибелью и кремацией. Здесь выбрана что ни на есть превосходная степень драматизма, богатства содержания: испытание огнем и водой, по регламенту 18-го градуса посвящения – «Igna Natura Renovatur Integra» (INRI), или по-русски: «Природа обновляется возрождающим пламенем». Кстати сказать, испытание огнём и водой поразительно вторглось и в жизнь самого Булгакова: перед его кончиной уремия – отравление организма собственными токсинами и сжигание в крематории. Публикация через 26 лет «Мастера и Маргариты» и громкий успех – это посвящение чисто египетского толка: обожествление мёртвого! Вот и конец – круг замкнулся!

В заключение хотелось бы процитировать известного английского музыковеда Э. Дента:

«Умереть и стать посвящённым – равно и в значении и в слове. На пороге смерти и посвящения всё являет свой ужасный лик, всё – уныние, трепет и страх. Но если это преодолено, то неофита приветствует удивительный, божественный свет. Его принимает нива чистоты, где на цветущих лугах гуляют и танцуют под сладостные песни и божественные видения. Здесь посвящённый совершенно свободен; увенчанный, он беззаботно пребывает в кругу избранных и блаженных».

Я убеждён, что Булгаков зашёл туда и достиг всего этого. Булгаков – помазанник Божий, пророк на этой земле, и он должен быть вознаграждён.

Вот куда пришлось зайти!

Вот куда необходимо было зайти!

Вне сомнений, «Мастер и Маргарита» в окружении этих событий предстаёт теперь в совсем ином свете, так что дошедшие до нас слухи, будто Булгаков был отправлен на тот свет из-за разглашения неких тайн «королевского искусства», теперь вовсе не кажутся безосновательными. Только вот кем – вопрос вопросов?! И не стоит с лёгкостью кивать на Сталина, тоталитарный режим или ложи тамплиеров и братьев масонов. Это, как нам кажется, пустое занятие.

Так что же это «Его Величество случай»? С трудом верится, для простого случая что-то многовато. Скорее всего, особенно в конце жизни писателя, перед нами произошёл суперслучай!

Остаётся открытым вопрос: оттого умер Булгаков, что создал роман «Мастера и Маргариту», или создавая его, был уверен, что умрёт?

Здесь сможет внести ясность всезнающий великий Гёте, который 11 марта 1828 года сказал своему неразлучному секретарю Иоганну Эккерману:

«Вообще вдумайтесь, и вы заметите, что у человека в середине жизни нередко наступает поворот, и если смолоду все ему благоприятствовало и удавалось, то теперь все изменяется, злосчастье и беды так и сыплются на него. А знаете, что я об этом думаю? Человеку надлежит быть снова руинированным! Всякий незаурядный человек выполняет известную миссию, ему назначенную. Когда он её выполнил, то в этом обличье на земле ему уже делать нечего, и провидение уготовляет для него иную участь. Но так как в подлунном мире все происходит естественным путем, то демоны раз за разом подставляют ему ножку, покуда он не смирится. Так было с Наполеоном и многими другими. Моцарт умер 35 лет. Почти в том же возрасте скончался Рафаэль, Байрон был чуть постарше. Все они в совершенстве выполнили свою миссию, а значит, им пришла пора уйти, дабы в этом мире, рассчитанном на долгое-долгое существование, осталось бы что-нибудь и на долю других людей».

Мы только добавим к этому списку наших гениальных поэтов Пушкина, Лермонтова, Есенина и великого писателя Булгакова.

И этот пассаж именитого поэта Германии Гёте заставит призадуматься каждого, кто ещё раз окинет мысленным взором события, сопровождавшие смерть Булгакова. Лучше, если об этом будет знать как можно меньше «посвящённых»! Факты не должны всплыть на поверхность. Именно поэтому кончину Булгакову нужно было повернуть так, чтобы читатель знаменитого романа «прозрел» сам и определил: Булгаков, дописывая и шлифуя свой роман «Мастер и Маргарита», работал буквально себе на погибель. И не только поэтому! Главное: этот человек был загублен при помощи тайных языческих обычаев. Православный человек сошел в могилу по дохристианскому ритуалу! Его сожгли в крематории, даже не соборовали перед смертью, а безымянную горстку пепла захоронили под камнем-голгофой на Новодевичьем кладбище.

За три дня до смерти Булгакова, как записала в блокнот жена Елена Сергеевна: «6 марта 1940 г. Был очень ласков, целовал много раз и крестил меня и себя – но уже неправильно, руки не слушаются…» Мучительно метался от веры к безверию под напором жизненных обстоятельств, добавим мы. «Бог и сатана, по Булгакову, – две части одного целого, сатана – выразитель и оружие справедливости Божией… Он наказал подлецов, а романтическому мастеру воздал вожделенный вечный покой». Исследователь написал даже, что булгаковский Воланд – «это первый дьявол в мировой литературе, который наказывал за несоблюдение заповедей Христа».

Чувствовал ли эту диавольскую справедливость Булгаков на себе? Достаточно успешный драматург и журналист…

Когда же он взялся за роман о диаволе все переменилось: к концу 1929 года у Булгакова не стало средств к существованию: его произведения не печатали, пьесы не ставили, постоянной работы не было. Куда бы он ни обращался, ему вежливо отказывали. И Мастер Булгаков отчаялся!

28 марта 1930 года Булгаков отправил письмо в правительство, в котором поставил принципиальный вопрос: если его не печатают, его пьесы не ставят, работы не дают, то, может, ему позволят уехать за границу? Он может и хочет творить, но не получает за свой труд никакого вознаграждения, и ему не на что существовать. Через три недели, 18 апреля, в коммунальной квартире Булгакова раздастся звонок. Через несколько дней после этого телефонного разговора со Сталиным Булгакова примут на должность помощника режиссера во МХАТ…

Булгаков, видимо, ощущал на себе власть силы, которая способна его раздавить, но почему-то не делает этого; она (власть) позволяет его подвергать критике, но не допускает его окончательного уничтожения. Может быть, особое отношение к нему Сталина и спасало Михаила Афанасьевича от окончательной расправы? А после того как Сталин, любивший посещать театры, поинтересовался во МХАТе судьбой пьесы «Дни Турбиных» (которую, как говорят, он посмотрел не менее 17 раз!), ее в скором времени восстановили.

Казалось бы, торжествовала справедливость. Причём, тот же Воланд пёкся о том, чтобы восстановить справедливость. Он действовал по закону морали: наказывал негодяев и помогал тем, кому эта помощь нужна.

Справедливости автор ждал и к себе самому. Что ж, масонская «богиня справедливости» Астрея всё-таки дала добро.

Можно смело утверждать, что речь шла, скорее всего, о крупнейшем скандале на религиозной почве, какой только случался в XIX столетии в области изящных искусств!

Таким образом, любыми средствами, при любых обстоятельствах все это просто необходимо было как-то «замять».

Но об этом попозже…

Часть вторая

Атлантида

«Извергаясь из непостижимых разумом глубин, неведомая сила управляет всем живым в мире, и даже, возможно, стихиями. Кто может сказать, что ей неподвластно и где предел ее влияния? Скорее всего это несущественно! Подобно провидению, она олицетворяет собой связь и единство, проникая во все, что окружает нас. Эта сила, похоже, полностью распоряжается жизненно важными элементами нашего существования, по своей прихоти сжимая время и расширяя пространство. Она творит энергию, которая если и не противостоит нравственному закону мира, то пронизывает его насквозь, как уток – основу».

И.В. Гёте

Хронология убийства

Правильно высказался один из героев А.Чехова: «Ржа ест железо, а лжа – душу». Поэтому ложь опасна и вредна. Несмотря на это, мы истребляем правду и создаем виртуальное подобное ей, всё это не бросает вызова идолам и ни у кого не вызывает страха. Так было сделано и с образом Булгакова. С 1921 года он вёл несколько лет дневник, который был конфискован НКВД, и далее Михаил Афанасьевич даже не пытался возобновить начатое, даже тогда, когда ему вернули дневник, а он его попросту сжёг (хорошо ещё, в НКВД сохранилась копия дневника). Далее мне пришлось обращаться к записям и дневникам жён писателя, которым порой не хотелось бы верить так безоговорочно, как это было сделано с эпистолярным жанром Елены Сергеевны, третьей и последней жены Булгакова. Что же касалось близких людей, как вторая супруга

Любовь Евгеньевна Белозерская то они, без сомнения, унесли тайны Булгакова с собой в могилы.

Как следовало поступить мне?

У меня была, конечно же, была фора: в мои руки попали рукописные документы, дневниковые заметки, вырезки из советских газет, статей и даже некоторые артефакты. Благодаря неутомимому сыскарю из Петровки 38 – Эдуарду Хлысталову. В особенности меня заинтриговали доставленные им на автомобиле пачка из семи «амбарных книг» с пожелтевшими от времени обложками, но с хорошо сохранившимися чернильными записями-хрониками домашнего врача знаменитого писателя Н.А. Захарова, которые он вёл с сентября 1939 года по март 1940 года. К этим бесценным дарам полковника МВД я обратился в самую последнюю очередь…

По натуре своей и специализации я – «следак», профессиональный дознаватель правды и, кроме того, давал клятву хранить государственные тайны. Мне, как говорится, и карты в руки…

ИЗ ДО МАШ ЕГО АРХИВА

ДОКТОРА Н.А. ЗАХАРОВА,

ЛЕЧАЩЕГО ВРАЧА М.А. БУЛГАКОВА,

ЧЛЕНА СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР

Тут сошлось всё в месте. Смерть подошла вплотную, стоит с косой у меня за спиной. Больше не могу молчать. Докопаться до голой правды мне, конечно, уже не хватило бы времени. И если в течение ближайших нескольких дней мне удастся ускользнуть от страшной тени смерти, я сделаю все возможное, чтобы изложить на бумаге то, что знаю. Я обязан это сделать. Мы переживаем дьявольское время, время, когда всем заправляют продажные шкуры, творящие зло под маской благочестия и набожности. Я знаю, Булгаков не оставит меня в покое до тех пор, пока я не исполню свой долг. Итак, по порядку…

Прошлой ночью он вновь пришёл ко мне.

Уверен, сна у меня не было ни в одной клеточке моего мозга. И Булгаков явился мне точь-в-точь таким, каким был при жизни. С тщательным «булгаковским» пробором, с моноклем в правом глазу он стоял посреди комнаты – той самой, в которой скончался, широко расставив ноги и подбоченясь. Небольшая голова его была откинута назад. Булгаков щедро смеялся, почти что хохотал. А я купался в каком-то странном серебристом свете, струящемся от круглой луны за окном и мог до мельчайших деталей разглядеть помещение, которое и без того знал прекрасно: письменный стол, на котором сгрудились пачки бумаг с начатыми произведениями, черновики, какие-то выписки; сбоку скромно утвердилась только что присланная из-за океана американская печатная машинка. Шторы по-прежнему закрывали окно лишь на две трети, чтобы яркий свет не раздражал Булгакова. Понятно, что когда в дом приходила смерть, тут уж не до уборки комнат и ремонта квартиры.

Внезапно смех оборвался. Серо-голубые глаза Булгакова вдруг налились мраком, руки, ноги и туловище будто усохли до размеров истощенного голодом узника концлагеря. Он цепко ухватился своими сильными руками за грудки и закричал с надрывом:

– Выслушай меня! Иначе ты не узнаешь всей правды!..

Я вздрогнул, закрыл глаза и попытался оторвать его руки от себя. В следующее мгновение он исчез, будто испарился. На его месте возник отвратительный тип в кожаной куртке; его мощные руки и плечи не давали мне шанса выбраться из сложившейся ситуации. Он неотрывно смотрел на меня. Потом на его глаза навернулись слезы, он сдвинулся с места и начал биться головой о стену. Брызнула кровь и всё окропилось кровью, красные вязкие ручейки медленно стекали на пол. Я хотел убежать, но подошвы намертво приросли к полу, залитому кроваво-липкой жидкостью…

Подобные видения стали являться мне спустя тридцать три года после кончины Булгакова. И ведь, что интересно, именно через столько же лет поднялась информационная волна в советской и зарубежной прессе и в газетах и журналах странах Европы о преждевременной гибели Булгакова. Третья жена Булгакова Елена Сергеевна, не написавшая ни строчки в последние месяцы ухода мастера из жизни (с этим прекрасно справилась её сестра О.А. Бокшанская, секретарь Немировича-Данченко, подробно изложив печальную хронологию смерти писателя в своих письмах к матери, урождённой Нюренберг, живущей тогда в Риге). Ну а Елена Сергеевна расписалась только через 33 года после скоропостижной гибели Булгакова.

Позвольте мне начать повествование о болезни, смерти и последующей кремации тела Булгакова Ибо, с одной стороны, этим все закончилось, а с другой – только началось.

Привожу вырезку из «Литературной газеты» (15 марта 1940 года) с фотографией и некрологом: «Умер Михаил Афанасьевич Булгаков – писатель очень большого таланта и блестящего мастерства…» И подпись «Президиум Союза советских писателей». Некролог вполне официален, написан А. Фадеевым сердечно, не казённо. Но в тогдашней литературе давно уже не существовало такого писателя. Булгаков молчаливо считался явлением «незаконным». Высокопоставленные чиновники из секретариата СП старались его не замечать, избегали встреч. И вдруг такая храбрость…

Непонятно…Хотя, в предсмертном письме застрелившегося в середине пятидесятых годах АлександраФадеева о себе было сказано горестно: «И нет никакого уже стимула в душе, чтобы творить…» А вот и великолепный панегирик Булгакову: «Лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте».

Тогда же дипломатично отсутствовавший на похоронах А. Фадеев написал вдове Булгакова неожиданно смелое прочувствованное письмо.

А. А. ФАДЕЕВ – Е. С. БУЛГАКОВОЙ

Москва, 15 Марта 1940 г.

Милая Елена Сергеевна!

Я исключительно расстроен смертью Михаила Афанасьевича, которого, к сожалению, узнал в тяжелый период его болезни, но который поразил меня своим ясным талантливым умом, глубокой внутренней принципиальностью и подлинной умной человечностью. Я сочувствую вам всем сердцем: видел, как мужественно и беззаветно вы боролись за его жизнь, не щадя себя, – мне многое хотелось бы сказать вам о вас, как я видел, понял и оценил вас в эти дни, но вам это не нужно сейчас, это я вам скажу в другое время.

Может быть, и не было бы надобности в этом письме: вряд ли это может облегчить твердого и умного человека, с сердцем, в период настоящего горя. Но некоторые из товарищей Михаила Афанасьевича и моих сказали мне, что мое вынужденное чисто внешними обстоятельствами неучастие в похоронах Михаила Афанасьевича может быть понято, как нечто имеющее «политическое значение», как знак имеющегося якобы к нему «политического недоверия».

Это, конечно, может возникнуть в голове людей очень мелких и конъюнктурных, на которых не стоит обращать внимания. Уже в течение семи дней я безумно перегружен рядом работ (не по линии Союза писателей, а работ, место и время которых зависит не от меня) – не бываю в Союзе, не бываю и часто даже не ночую дома, и закончу эти работы не раньше 17–18. Они мне и не дали вырваться, о чем я очень горевал, – главным образом, из-за вас и друзей Михаила Афанасьевича: ему самому это было уже все равно, а я всегда относился и отношусь равнодушно к форме.

Но я не только считал нужным, а мне это было по-человечески необходимо (чтобы знать, понять, помочь) навещать Михаила Афанасьевича, и впечатление, произведенное им на меня, неизгладимо. Повторяю, – мне сразу стало ясно, что передо мной человек поразительного таланта, внутренне честный и принципиальный и очень умный, – с ним, даже с тяжело больным, было интересно разговаривать, как редко бывает с кем. И люди политики, и люди литературы знают, что он человек, не обременивший себя ни в творчестве, ни в жизни политической ложью, что путь его был искренен, органичен, а если в начале своего пути (а иногда и потом) он не все видел так, как оно было на самом деле, то в этом нет ничего удивительного. Хуже было бы, если бы он фальшивил.

Мне очень трудно звонить вам по телефону, т. к. я знаю, насколько вам тяжело, голова моя забита делами и никакие формальные слова участия и сочувствия не лезут из моего горла. Лучше, освободившись, я просто к вам заеду.

Нечего и говорить о том, что все, сопряженное с памятью М. А., его творчеством, мы вместе с вами, МХАТом подымем и сохраним: как это, к сожалению, часто бывает, люди будут знать его все лучше по сравнению с тем временем, когда он жил. По всем этим делам и вопросам я буду связан с Маршаком и Ермолинским и всегда помогу всем чем могу. Простите за это письмо, если оно вас разбередит.

Крепко жму вашу мужественную руку.

Ал. Фадеев.

Николай Захаров

Москва, 1940 год, 10 марта,

Итак, сегодня в Первопрестольной, в 16.39, скончался великий писатель СССР Михаил Афанасьевич Булгаков. 11 марта – гражданская панихида в Союзе писателей СССР, и 12 марта– кремация его тела и, наконец, погребение праха Мастера на кладбище Новодевичьего монастыря.

Это были самые торжественные похороны из всех, какие когда-либо совершались в Москве. Скорбное зрелище произвело на присутствующих неизгладимое впечатление. Гроб, покрытый дорогой тканью, выдающиеся мастера искусств, чиновники от искусства сопровождали Мастера в последний путь, многочисленная публика – все это сложилось в неповторимую по силе воздействия картину…

Пафос газетных откликов о похоронах не имел ничего общего с духом той жизни, какой жил Булгаков. Мы знали другого Булгакова, существовавшего в иной среде. Мы, его друзья, знали иную правду о нем, каждый – свою. Никто из нас, однако, не изложил «свою» правду о Булгакове так конкретно, как это сделал его я, доктор Н.А. Захаров, его лечащий врач, наблюдавший и пользовавший Булгакова в последние шесть месяцев его жизни. Я так и не сумел ознакомился с результатами вскрытия, хотя патологоанатомы, надо думать, не теряли время зря.

Власти предержащие разрешили сфотографировать покойника, снять посмертную маску и срезать локон волос. Впрочем, Вам следовало бы объяснить мастеру, что не стоит ждать чуда: при всем его таланте художнику не удастся, как говорится, сшить из свиного уха шелковый кошелек. Полагаю, что похороны станут для Москвы значительным событием. Правда, я в них участвовать не намерен. Дела. Я связан рядом обязательств.

Надеюсь, мое письмо хоть в малой степени поможет Вам в Ваших исследованиях.

Мы похоронили его прах сегодня днем. А ещё вчера 11 марта на гражданской панихиде его строгое лицо умиротворенное и безжизненное было погружено в крепкий сон. Мёртвые, скрещенные на груди руки лежали крест-накрест. Похоронная церемония началась в три часа дня. Погода в Москве стояла прекрасная, весенняя, теплая. Говорят, десять тысяч человек вышло на улицы, чтобы проститься с нашим милым другом. Толпа была столь многочисленна, что милиционеры, которых вызвали специально для охраны порядка с трудом сдерживали ее. По-разному одетые горожане всех сословий собрались на Поварской улице, дом 52 в Союз писателей СССР – домом, так подробно описанном в романе «Мастер и Маргарита». Люди буквально ломились в большой двор, где был выставлен гроб с покойником, что даже пришлось закрыть и запереть ворота, потому что иначе удержать толпу было невозможно.

В четыре тридцать гражданская панихида закрылась.

Представитель из Союза писателей зачитал блестящую надгробную речь, написанную А.А.Фадеевым в письме Е.С. Булгаковой. У меня на глазах выступили слезы.

– Он был художником, – начал докладчик, – равного которому не будет. Он был художником, но также и человеком. Человеком в высшем значении этого слова. Из-за того, что он отстранился от мирской суеты, некоторые называли его изгоем, неудачником, а из-за того, что он отвергал политическую проституцию, – бесчувственным. О, тот, кто тверд духом и знает себе цену, не отступает перед трудностями!

Но чем совершеннее, чем тоньше и острее игла, тем легче ее притупить, согнуть или сломать. Слишком эмоциональные натуры стараются не проявлять на публике свои чувства. Он сторонился мира оттого, что нёс в сердце любовь, и это делало его легко уязвимым. Он начал избегать людские сообщества лишь после того, как отдал им все, что имел, не получив ничего взамен. Он жил полнокровной жизнью, общаясь с литераторами, актерами, режиссерами – личностями, равными ему. Но до самой смерти его сердце билось в унисон с человечеством; любя людей отеческой любовью, как своих детей, он принял сердцем весь этот мир, и сердце истекло кровью… Так он умер, так он жил, так он будет жить во веки веков.

Каждое слово било в точку, западало в наши души.

Меня не оставляет мысль: знай Булгаков, что его смерть стала сенсацией и вызвала какой-либо ажиотаж, и в этом случае избрал бы одиночество – свой крест, который взвалил себе на плечи, как только достиг высот своего писательского предназначения.

Время, прошедшее с той поры, было для всех нас особенно тяжелым.

Пишу по первым впечатлениям об уходе Булгакова. Мне следовало бы написать всё это попозже, но я чувствовал себя прескверно, к тому же был весь в хлопотах: надо было напечатать и разослать приглашения на церемонию, а также отпечатать сотни экземпляров поэмы, сочиненной на смерть Булгакова (один из них прилагаю к этому письму). Мы распространили стихи в толпе сразу после, того как прах Булгакова было предано земле. Небо быстро темнело…

Пусть оправданием мне послужит то, что у меня не было ни минуты, чтобы сесть за письменный стол. Надеюсь, Вы меня простите. Я был загружен до такой степени, что даже думать ни о чем, что не было бы связано с похоронами, не мог.

Конечно же, его смерть ни для кого из нас не явилась неожиданностью. Прежде всего – для самого Булгакова…

Вот вам и ирония судьбы.

А я благодарю Бога за то, что прожил достаточно долго и имел возможность проводит Булгакова в последний путь.

НА.ЗАХАРОВ – Е. С. БУЛГАКОВОЙ

Москва, 12 марта1940 г.

Глубокоуважаемая Елена Сергеевна!

В эти тяжелые дни хочется разделить с Вами скорбь, пожать крепко Вашу руку, как-то смягчить, хотя бы чем-нибудь облегчить

Ваше большое горе. И вместе с тем знаешь, что это – правду сказать – невозможно! Гибель Михаила Афанасьевича переживается как-то особенно остро, как личное горе. Смерть возьмет каждого из нас в свой час, но когда она подкрадывается к человеку еще недавно полному душевных сил, к человеку так несчастному в своей творческой судьбе – это вызывает чувство нестерпимой досады, жалости, почти физической боли. Ушел из жизни большой человек. Его гибель не только Ваше, но горе многих. Его утрата несомненно взволнует и найдет отклик во многих честных русских душах, хотя бы по одному тому, что его подвиг не может и не забудет честная русская интеллигенция переходного периода, так как его мысли и его муки – это ее думы, ее страдания.

Восхищаясь его умом, его талантом, преклоняясь перед художественной правдой его пьес, хотелось верить, что слово его будет звучать, что мысли и образы будут волновать души и сердца, звать к истинной человечности.

Как не мирилась мысль с безжалостным сентябрьским приговором судьбы! Как не хотелось верить ему (даже вопреки здравому смыслу врачебного опыта) до самых последних дней, – настолько – по-человечески – ужасным, несправедливым и жестоким он представлялся в его личной судьбе!

И чем больше я узнавал Михаила Афанасьевича, тем менее мог мириться с этим прогнозом. Но судьба и смерть неумолимы.

Вы отдали всю себя борьбе с нагрянувшей бедой. Вы боролись неутомимо, со всею страстью, не щадя сил и крови, как верный друг, верящий и любящий!

Можно только преклоняться перед безмерным подвигом, который Вы совершили во имя любви и веры в талант Михаила Афанасьевича. Каких сил, какой выдержки это Вам стоило, знают немногие близкие и я, невольный свидетель Вашей жизни за последние месяцы. Вы сделали все, что могли. Ничего не могло спасти Михаила Афанасьевича, и наша наука (во всем мире) в настоящее время не знает средств против этой коварной болезни, уносящей в могилу людей в пору их творческого расцвета.

Простите меня, если чем-либо невольно я причинил Вам ненужные огорчения. Зная, как врач, о неизбежном, ужасном конце, я не всегда находил в себе силы говорить Вам правду, особенно, когда Ваши нервы доходили до предела напряженности. Сам, всею душою, всем сердцем желая спасти Михаила Афанасьевича или задержать наступление роковой развязки, я пытался бороться с болезнью, не покладая рук, готовый временами поверить хотя бы в чудо, откуда бы оно ни пришло, и отступил лишь тогда, когда стала ясна вся бесплодность этих усилий.

Примите мое искреннее сочувствие Вашему горю и крепко поцелуйте от меня юного друга Михаила Афанасьевича, так им любимого, Сережу.

Ваш Захаров, доктор Булгакова

Николай Захаров

Москва, 21 сентября 1939 года

А вот слова, которые доверила бумаге вдова великого русского писателя Булгакова Елена Сергеевна, которые не вошли в её знаменитый дневник:

«В двадцатых числах сентября 1939 года у нас появился классный терапевт городской больницы Москвы, доктор Николай Александрович Захаров, настоящий профессионал. Вы о нём несомненно наслышаны, он эскулап – в классическом понимании. Николай Александрович выполнял свои обязанности по отношению к М.А. Булгакову с высокой степенью профессионализма. Он не имитировал рвение, а проявлял подлинную добросовестность: на протяжении шести месяцев, предшествовавших уходу нашего Мака, появлялся у его постели ежедневно по два, а то и три раза в день. Он провёл немало ночей возле больного. А ведь Булгаков сам был врач, которого не проведёшь на мякине. Мака внимательно прислушиваясь к тем или иным симптомам своего сражённого недугом организма, частенько набрасывался на докторов, как пёс, спущенный с привязи. На коллег-докторов градом сыпались его ругательства, проклятья. Увы, даже д-р Захаров, оказывавший ему самую квалифицированную медицинскую помощь, не избежал этой участи. Булгаков и тут не сдерживался и давал выход своему гневу. Вы же знаете, как он стал клясть на чём свет стоит врачей. Из всех живущих на земле медиков доктор Захаров – единственный, которого он – я искренне в это верю – любил и которому доверял. Но конечно же, учтём тот факт, что с другой стороны, в силу своей профессиональной принадлежности, доктор Захаров вынужден был находиться по другую сторону «баррикад» от своего именитого пациента…»

И все же, несмотря на такое к себе отношение, я, честно признаться, любил Булгакова, как и все другие из его окружения. Впрочем, возможно, «любил» – не вполне подходящее слово в данном контексте. Принимая во внимание специфический, чисто медицинский интерес доктора к своему пациенту и его болезни, следует, вероятно, вести речь об определенной идее, овладевшей мною. Как я неоднократно утверждал: на состояние Булгакова, угасавшего в своей холодной и мрачной квартире, но отчаянно боровшегося за жизнь, необъяснимым образом повлияли не поддающиеся научному определению сверхъестественные силы.

Основываясь на конкретных фактах, подчас интуитивно, я попытался постичь концепцию о том, что сознание Булгакова было расколото пополам, и в этом состоянии на него действовало нечто, одновременно и исцеляющее, и усугубляющее его болезнь. Причём, уверен, вы в той или иной степени представляете, в чём тут дело, а что касается меня – идеи командора тамплиеров А.А. Карелина лежали за гранью моего понимания. Я взял на себя смелость исследовать состояние нашего друга, надеясь, что это даст ему ключ к решению более общей задачи: понять, как лечить, а возможно, и локализовать подобный недуг – или исцелиться. Я открыто заявлял, что намерен в дальнейшем «изучить развитие ужасной болезни Булгакова, приведшей его к летальному исходу».

Преследуя эту цель, я стал навещать вдову писателя Елену Сергеевну ежедневно и засыпать вопросами о его болезнях в прошлом и так далее. В связи с этим меня интересовали и другие моменты, например, отчего в мире не переводятся люди, которые так и норовят уйти с головой в беспросветную чертовщину, чтобы докопаться до её сути? Ведь есть вещи, которые не поддаются ни описанию, ни изучению, ни осмыслению, – их лучше и не трогать, так ведь?

Но я, пожалуй, несправедлив как к себе, так и к доктору Булгакова. Мой интерес к писателю явно выходил за рамки чисто научных изысканий, хотя, мне казалось, он сам этого не вполне осознавал. Подозреваю, что я, как и все остальные, был пленен Булгаковым, попал в своеобразное биополе, центром которого являлся великий писатель и его произведения. А уж Вам-то хорошо известно: если затянет бездна – красотой ли, ужасом ли, – не вырвешься!

Что касается меня лично, то скажу, что переживаю огромную тяжесть утраты. Считаю, что свой долг я выполнил. В распоряжении нас, потомков, оказались письма, рукописи, записные книжки, дневниковые записи. Единственное, что мне осталось сделать, – разобраться с тем, что принадлежало Булгакову…

На следующий день после смерти нашего друга мы – Павел Попов, Елена Булгакова, Сергей Шиловский, Юрий Слёзкин и я – собрались в его доме на Большой Пироговской № 3 (Фурманова), чтобы выполнить свой печальный долг – разобрать наследие мастера, оставшееся в квартире. Договорились встретиться там в десять утра. По дороге я попал в такой густой туман, что едва различал носки собственных башмаков. Полкилометра – расстояние от моего дома до квартиры Булгакова – я преодолевал бесконечно долго. Когда добрался до места, Попов уже был там. Я застал его за изучением содержимого письменного стола в кабинете Булгакова.

– Доброе утро, Павел Сергеевич, – поздоровался я.

– О-о! – отозвался он вместо приветствия. – А я вас жду. Я здесь уже давно. Стараюсь отобрать из вещей и архива великого писателя все то, что ни в коем случае не должно попасть в чьи-либо грязные руки. Заодно ищу материалы,

которые могут пригодиться для жизнеописания Мастера. Разумеется, эта прискорбная обязанность, как бы ни была она тяжела, ложится и на мои плечи.

– Действуйте, Павел Сергеевич, – кивнул я. – Молодец, что взялись за эту работу.

По пустой квартире Булгакова уже гуляло гулкое эхо. После долгих недель, проведенных мною у постели писателя, я не мог не заметить, как осиротело и потускнело с уходом Булгакова его жилище. Повсюду витал запах духов, все пропиталось им. Видимо, это было последнее проявление добросовестности служанки Насти – она тщательнейшим образом продезинфицировала помещение перед тем, как оставить его.

Спустя несколько минут после моего прибытия появился Ермолинский и окинул нас долгим подозрительным взглядом поверх очков.

– Доброе утро, Попов, – сказал он.

Тот молча поклонился в ответ.

– Доброе утро, Ермолинский, – сказал я, пожимая емур уку. – Настали печальные времена… Глубоко скорблю по поводу кончины нашего Мака.

– Да, да, – ответил тот. – Мы все скорбим, Павел Сергеевич. Спасибо за участливое слово. Ну что, примемся за дело?

Дело, которое предстояло проделать нам троим, казалось мне весьма щекотливым и неприятным. Мы намеревались отыскать оставленные Булгаковым как бумаги, рукописи, документы, затерявшиеся в этом бумажном хаосе. Само собой, Елене Сергеевне предназначалось рукописное и печатное богатство великого писателя! Это богатство было умозрительным, поскольку печатать мастера никто не собирался, а тут ещё – да мы и знать не знали! – что буквально через год разразилась Великая Отечественная война.

Попов поднялся со стула и, обращаясь к Елене Сергеевне Булгаковой, произнес:

– Я пересмотрел все бумаги и изучил содержимое ящиков письменного стола, Михаила Афанасьевича, перелистал рукописи, что лежали на столешнице, валялись на полу и на подоконниках, а также перетряхнул все пачки книг, полагая, что интересующие нас с вами документы могут оказаться в одной из них. Увы, мои поиски не увенчались успехом.

– Смотрели в прихожей, Павел Сергеевич? – спросил я. – Там есть такой маленький столик…

– Сейчас взгляну, – скороговоркой произнёс Попов и метнулся за дверь, как зверёк, учуявший добычу.

Мы с режиссером Сергеем Ермолинским, оставшись вдвоём, вопросительно уставились друг на друга. Меньше, чем через три минуты бывший секретарь вернулся и доложил:

– Как ни жаль, но, похоже, там ничего нет, кроме записей назначений докторов, каких-то квитанций, рецептов и прочих документов. Я соберу их и отнесу домой. Надо определить, что можно использовать в качестве материала для расширенной биографии, которую мы с вами решили написать. Всё будет сделано, как завещал мастер.

– Да, конечно, – согласились мы…

Находясь в пустой, навевающей острую тоску комнате, я не мог отделаться от впечатления, что эти двое присутствующих здесь господ меньше всего думали собственно о человеке, который всего каких-то двадцать четыре часа назад, если не меньше, лежал вот тут, на это небольшой кушетке у стены. Простыня, покрывавшая тело писателя в последние часы его жизни, была убрана… Мои собеседники проявляли себя по-разному. Один из них, казалось, был готов затолкать за пазуху всё, что принадлежало Булгакову, тогда как другой внимательно изучал каждую вещицу или листок бумаги, его глаза сквозь стекла в золотой оправе пристально всматривались то в один, то в другой предмет. Похоже, этого субъекта ни на миг не оставляло подозрение, что либо я, либо Попов, либо мы вместе намеренно скрываем истинные цели наших поисков в вещах и бумагах Булгакова.

В какой-то момент я понял, что надо успокоиться, всех простить и всё делать разумно, без эмоций.

– Прошу извинить меня за резкий тон, но уж больно они оба, признаться, меня раздражали, – прошептал я и успокоился.

Пока мы занимались поисками (на что ушло часа полтолра-два), Попов то и дело тихо покашливал, а Настя время от времени поглядывал то на меня, то на Попова, но ни один из нас не произносил ни слова. Мы перерыли всю квартиру, не побрезговали перебрать по клочку груду бумажного мусора, сваленного на кухне, перетряхнули и бельё Булгакова, хранившееся в небольшом сундучке. Последнее, пожалуй, было тягостнее всего. Мы копались в его рубашках, в сложенных в стопки сменах белья, и я слышал запах, оставленный в доме еще живым Булгаковом. Я вполне мог определить, какие из рубах он не надевал с тех пор, как его болезнь вступила в завершающую фазу. Как только это произошло, запах, источаемый Булгаковым, сильно изменился.

В конце концов даже Попов был вынужден признать неудачу наших поисков.

И я подумал: не спросить ли у Елены Сергеевны, она всё-таки жена писателя – и ей ли не знать что и где лежит. Прекрасная женщина! Помнится, в последние недели жизни Булгаков подолгу смотрел на неё, словно пытался зарядиться её энергией, напиться её молодостью, красотой, отменным здоровьем.

– Не сходить ли за Ушаковой? – предложил я. – Мака её обожал и вполне мог доверить то, что утаил от всех остальных.

– По-моему, это исключено, доктор Захаров, – заявил Попов. – Наташа Ушакова всё-таки женщина. Да, писатель симпатизировал Ушаковой. Но откровенничать с ней насчет бумаг и документов – это вряд ли… Ваше предположение, мягко говоря, очень спорно.

– Попов, ты не прав: надо пригласить Ушакову Наташу, – возразила Елена Сергеевна, поглядывая на часы и всматриваясь в циферблат.

Очевидно, у неё была назначена какая-то важная встреча, а время поджимало, и наши проволочки беспокоили её. Я вышел из квартиры и отправился на поиски Ушаковых, оставив Попова и Булгакову сидеть друг напротив друга и обмениваться скупыми фразами и молчаливыми взглядами (у Елены Сергеевны душа не лежала к Попову; в итоге она была права – её не обмануло женское чутьё: тот оказался «мнимым другом» Булгакова, а иначе говоря – человеком мутным, работавшим неизвестно на кого).

Когда мы с Наташей Ушаковой появились в комнате Булгакова, ни Попов, ни Слёзкин не шелохнулись. Похоже, за время моего отсутствия они и словом не перекинулись. Атмосфера, и без того гнетущая, накалялась.

И тут неизвестно откуда подошёл Гаральд Люстерник.

– Доброе утро, Попов! – проговорил Люстерник, шагнув к помощнику Булгакова с протянутой рукой и широко улыбаясь.

– В общем так, Попов, – резко заявил Слёзкин, – Елена Сергеевна полагала, будто вы знаете, где спрятаны так называемые ценные бумаги, – мастер-де посвятил вас в эту тайну.

– Доброе утро, Гаральд! – словно опомнившись, воскликнул Попов, протягивая Люстернику руку для пожатия и шагая прямиком к письменному столу, в котором час назад с таким усердием он рылся сам. – М-м… Сейчас, сейчас… Что же мне говорил Булгаков?.. Дайте-ка взглянуть… По-моему, они находятся вот здесь.

Услышав это, Слёзкин вздрогнул. А я вытащил из-под крышки стола длинную узкую шкатулку и подал её Попову.

– Ну вот… Не открывается… Боюсь, она заперта, – пробормотал Павел Сергеевич.

– Сейчас принесу нож, – предложил я и поспешил на кухню.

Там, в закутке, где Настя обычно мыла посуду, я нашел то ли нож,

то ли нечто вроде стилета. Думаю, этим грозным оружием служанка резала сыр. Я прихватил находку в комнату. Люстерник держал шкатулку, а я вскрыл ее. На мои подставленные ладони вывалилась пачка бумаг. Сверху лежал портрет довольно-таки миловидной женщины, скажем так, загадочной Маргариты. Как вы, наверное, помните, Булгаков пытался связать с ней свою судьбу. Немного было в его жизни женщин, которые вызвали у него подобное желание. Тщетная надежда! Как и другие избранницы Булгакова, Маргарита отказала ему, считая, что Булгаков занимает слишком низкое общественное положение по сравнению с её мужем из МПС. Хотя, я может быть и не прав…

– Вот они! – закричал я. – Вот они!

Действительно, под портретом лежали ценные бумаги на имя Сергея Шиловского. Я взял их, затем, отыскав на столешнице перо и чернила, занялся математическими подсчетами.

– Ну а это что? – занервничал Попов, выхватывая у меня из рук какие-то листы.

Это были письма М.А.Булгакова. Три из них как бы составляли одно целое, разделенное на три части, и были нацарапаны не вполне каллиграфическим почерком Булгакова. Нам не удалось определить, кому они были адресованы. Бесспорно одно: их адресат – женщина, женщина, которую Булгаков любил невероятно нежно и невероятно страстно. Он обращался к ней: «Моя вечная любовь!» О, сколько горя и страсти было в его надрывной исповеди! Поразительно: Булгаков безумно любил женщину, о существовании которой никто из нас даже не подозревал. Меня не могло не удивить то, как сильно он желал эту женщину – земную, из плоти и крови, и как отчаянно надеялся обрети с ней единение душ. Но – увы и ах! – единение так и не состоялось. Я смотрел на страницы, исписанные рукой писателя, и вспоминал, как он мечтал найти счастье в браке. Но, Господи, до чего же капризно вело себя по отношению к Булгакову его счастье – всякий раз оно ускользало от него.

Попов первым сунул нос в эти письма, первым прочитал их. Затем, после того как Гаральд и я бегло ознакомились с их содержанием, Попов снова сложил листы и сунул себе в карман.

– Об этих письмах – никому ни слова! – сказал он.

– Почему ни слова? – спросил Люстерник. – Что изменится, если о них станет известно?

– Вы, Гаральд, ещё молоды и вашим неоперившимся умишком не постичь всей серьезности проблемы, – отрезал Слёзкин. – Главное для нас – сберечь репутацию мастера. Любой ценой. Если кто-то пронюхает, что Булгаков мечтал вступить в тайный союз с дамой, о которой никто из нас слыхом не слыхивал, – это может серьезно отразиться на его посмертной репутации. Бросит на писателя и на его пассию тень!

– Что за чушь! – возмутился Слёзкин. – Полнейший абсурд, Попов! Кому какое дело?

Пытаясь их успокоить, я позволил себе реплику:

– Пожалуй, Попов прав, Юрий Львович. Не стоит пока упоминать о письмах. Надо бы выждать некоторое время. Придёт час, и солидный биограф Булгакова поступит с ним надлежащим образом.

– Я закончил подсчеты, – вмешался в разговор Люстерник. – Здесь не достает двухсот пятидесяти рублей. Как с этим быть, Попов?

– Что ж, – ответил я, – возможно, наши первоначальные предположения и оценки были ошибочны, Гаральд Яковлевич.

– О, это не исключено, – допустил Попов. – Тем не менее доведу дело до конца с гарантией, чтобы свояк Мака Сергей Шиловский получил всё, что ему причиталось. Сполна и с процентами.

– Прошу меня извинить, дорогие мои, – посмотрев на часы, проговорил Люстерник. – Мне пора. У меня важная государственная встреча, и нужно всё успеть.

С этими словами Гаральд Яковлевич встал, чопорно кивнул и, по-прежнему глядя на нас поверх очков, двинулся к выходу. Вскоре Слёзкин тоже ушел.

И мы, оставшись с Поповым вдвоем, снова принялись разбирать булгаковские бумаги.

Попался ещё обрывок письма (Слёзкин – мне, Захарову):

«Да хранит Вас Господь, да защитит Он нас обоих!

…Простите меня, дорогой наш доктор Захаров! Боюсь, что напряжение последних недель начинает влиять на мой разум.

Я дал согласие на то, чтобы в ближайшие несколько недель поработать с вами, доктор Захаров (тема: жизнь и смерть Булгакова) и помочь Попову в его изысканиях. Понятно, что нашего дорогого друга никакими изысканиями уже не вернешь и не обрадуешь, но, может быть, наш труд в какой-то степени послужит для воссоздания доподлинной биографии великого русского писателя М.А.Булгакова… Пишу эту фразу и словно слышу громкий, саркастический смех Булгакова. Неудивительно – Булгаков ненавидел врачей, – тех же терапевтов, вернее – их чудовищную некомпетентность (вы, мой дорогой Николай Александрович, чудесное исключение!). Отечественные доктора, включая и советских медицинских светил, так мало сделали, чтобы помочь ему, нашему другу».

Баш беспредельно преданный друг

Юрий Львович Слёзкин».

Среди завалов разной корреспонденции я обнаружил один документ, на мой взгляд, чрезвычайной важности. Он затесался среди каких-то дежурных уведомлений и набросков очередного сценария (помнится, у меня мелькнула мысль: а ведь этот сценарий так и не будет написан!). Так вот, о находке: естественно – рука Булгакова, 12 июля 1939 года, Лебедянь (деревенька, окруженная берёзовыми рощицами и крутобокими полями, куда, как вы помните, Булгаков отправился на отдых в надежде на то, что чистый воздух и покой излечат его от стремительно прогрессирующего нездоровья). То было своего рода присказка к духовному завещанию мастера. Сверху на странице было написано:

«Пасынкам моим Сергею и Евгению Шиловским и… Булгаковым». (Пропуск, видимо, был вместо имени Маргарита).

… Как бы не помутился рассудок… Время позднее, свеча, стоящая передо мной, почти догорела. Если я ее сейчас не задую, услышу запах своего подпалённого сознания. Я устал и чувствую неимоверную слабость.

Поцелуйте от моего имени Елену Афанасьевну Земскову, мою драгоценную сестру. Передайте, что брат её всегда боготворил. Пожалуй, не стоило знакомить ее с содержанием моего достаточно скомканного сообщения. Разве что Вы передадите Елене Сергеевне общий смысл послания. Пусть лучше она узнает о прискорбном событии от Вас, а не из бездушных газетных строк. Ведь Елена Сергеевна тоже любила меня, как своего мужа!..»

Вероятнее всего, это писалось в один из тех временных отрезков, когда Булгаков напрочь отказывался разговаривать с Маргаритой. Вы знаете, как часто такое случалось. Я даже не пытаюсь сделать для Вас, дорогой Павел Сергеевич Попов, копию текста. Уже очень поздно, ночь на исходе, а я хочу отправить это послание Вам с первой почтовой машиной, на рассвете, дабы вы получили его прежде, чем до Вас дойдут газеты с официальными сообщениями о похоронах. Скажу одно: духовное завещание, найденное нами, пронизано как жутким отчаянием, так и странной надеждой. За эту надежду наш друг цеплялся, как утопающий за соломинку или как ребенок за любимую тряпичную куклу. Из текста я заключил, что Булгаков, когда писал его, находился на грани самоубийства. Отсюда его замешанная на иронии просьба-крик о помощи к Елене Сергеевне: «Попроси для меня пистолет у Сергея». И ведь ни одна душа не догадывалась о его состоянии – Булгаков не обмолвился о духовном разладе в нём и намёком.

Даже его близкие московские друзья (дружбе-то нашей от десяти до пятнадцати лет), не ведали о мыслях, терзавших гения, и вечно ошибались, определяя его настроение. Как и Вы, я полагал, что знаю Булгакова. Так считал и Попов, для которого Булгаков был Мастером, так думал и я, обожаемый Булгакова все эти шесть месяцев, да и старший сын Елены Сергеевны Евгений Шиловский, не поспевший на похороны потому, что полк, в котором он служил, увы, находился слишком далеко от Москвы. Но зададимся вопросом: кого мы знали? Злобного мальчишку, вздумавшего подчинить мир своей воле? Шутника, гораздого на розыгрыши или на утонченные и не очень каламбуры? Наконец, великого писателя, изо всех сил старавшегося сохранить чувство собственного достоинства? Заботливого дядюшку, который любил всё человечество. Или мы знали агнца Божия, который, не выдержав страданий, восстал против возлюбленного Отца своего и проклял Небеса? Соответствовал ли Булгаков нашим представлениям о нем? Или был выше их? Снова и снова я задаю себе эти вопросы.

Мне показалось, что Попов решил взять на себя охрану Булгаковской квартиры, вернее – наследия писателя. Я и оставил его там сторожить, а сам ушел. Таким образом, я дал Попову возможность перебрать записные книжки Булгакова, наброски его несостоявшихся произведений и даже готовые опусы. Мне и в голову тогда не приходило, какая это огромная ценность. Еще бы! Со временем весь мир проявит интерес к этим рассыпанным в квартире бриллиантам – огранёнными и не огранёнными. Увы, подумалось мне, по-видимому, таков удел всех, кто оказался отмечен славой… Не знаю, как долго находился Попов в апартаментах Булгакова после моего ухода, но наверняка успел рассмотреть под лупой каждый клочок бумаги, выуженный из мусорного ведра или кладовки. Во всяком случае, когда я через несколько часов проходил мимо деревянного дома в Нащокинском переулке поздно вечером, в комнате Булгакова все еще горел свет.

Средневековая аптека

«Даже богам невозможно милого им человека

избавить от смертного часа».

Стихи из «Одиссеи» Гомера в переводе В. А. Жуковского, цитируемые в черновиках булгаковского романа

До того сентябрьского дня 1939 года, когда меня, как лечащего врача Захарова Н.А, пригласили к пациенту Булгакову (с тех пор прошло уже пятнадцать лет), мы с ним не были знакомы. Я не имею в виду его творчество – в Москве булгаковской прозой мало кто восхищался, как это происходит сейчас. Что уж говорить обо мне. Когда я усомнился в существовании Господа Бога и по этой причине пошёл в медицину, поступив в университет.

Несмотря на то, что созданное писателем было подчас сложной и «несъедобной» трактовкой для читателя и его восприятия, я самозабвенно полюбил его сочинения. Они, за редким исключением, не были неискреннимы, как большинство его произведений вообще. Булгаков никогда не строил свои творения на холодном расчете, каким грешат все те, кто сегодня творит так называемое искусство. Как нынешние литературные произведения, так и выставленные в богатых салонах живопись и скульптура – все эти вещи, получающие высочайшие оценки, есть не что иное, как декоративные завитушки, хоть их авторы и претендуют на роль созидателей. Я всегда презирал подобное «искусство», а также тех, кто покровительствует людям, творящим его. Писательское подвижничество Булгакова, как всякое настоящее творчество, не признавало ни моды, ни шаблонов. Оно шло от сердца, от душевных мук, а истина лежала в где-то в золотой середине. В этом-то и заключалась его сила. Вот почему я любил произведения Булгакова.

В Москве у Булгакова была достаточно солидная репутация. В молодости он, как все признавали, держал себя с достоинством, хотя, кое-как одевался. По бедности и вынужденной нищете. Но утвердившись в своем призвании, Булгаков стал одеваться по моде и вёл себя в высшей степени интеллигентно – словом, стал мастером. Он никогда, будучи возмущенный, не стал бы бить себя в грудь и кричать:

– Я – Булгаков!

А тогда, в самом начале, вживаясь в московскую жизнь, будучи одет как нищий, он был задержан милицией и когда в отделении милиции потребовали назвать себя, Булгаков сказал: «Я писатель». Стражи порядка сочли его самозванцем. Поношенное платье вместо приличной одежды сбили их с толку.

– Чушь! – среагировали милиционеры на реплику самонадеянного оборванца. – Писатель не может выглядеть как бродяжка.

Они заперли его на ночь в камере – пусть, мол, остудит голову.

А утром сказали:

– Если ты писатель, то позвони в редакцию – пусть подтвердят.

Булгаков набрал телефон редакции «Гудка».

– Да, Булгаков наш журналист, а также писатель, – сказали в приёмной главного редактора железнодорожной газеты.

Милиционеры были ошарашены, но Булгакова отпустили.

Незадолго до того, как я стал лечащим врачом Булгакова, я мельком видел его на улице. Его стройная, облаченная в чёрное платье фигура – и поистине юношеская резвость, с которой он мчался по тротуару. Небольшая голова откинута назад, шляпа держится на затылке каким-то чудом… Иных впечатлений о писателе у меня не было до тех пор, пока жгучая брюнетка – его жена Елена Сергеевна не призвала меня придти на помощь к гению в комнату, где этот гений умирал. Жена Булгакова обращалась не только ко мне. До меня его лечили многие случайные доктора, но он не был ими доволен. Потом был приглашен именитый доктор Виноградов, лечащий врач Сталина.

Он долго обещал приехать. И наконец прибыл, но что либо сделать или помочь не сумел. Даже великий Вовси не сумел вызволить Мака – тут тоже возникли какие-то таинственные препятствия. Тогда обратились ко мне, Николаю Александровичу Захарову, вполне компетентному специалисту, уверенному в себе врачу, родившемуся в Москве, получившему образование в первопрестольной, жившему тихой, размеренной жизнью – до того злополучного дня…

Как мне врезалось в память, это было 21 сентября 1939 года, в четыре часа дня. Помню крыльцо, ступени, на каждой из которых под моими ботинками громко хрустел лед. День был промозглый, серый. Зима тогда вообще выдалась скверная – худшая из всех, какие мне довелось пережить в Москве.

Я прошел через ворота во двор дома по улице Фурманова, дом № 3 (которого сегодня уже нет и в помине) и поднялся по ступенькам в квартиру Булгаковых. Постучался. Прелестная служанка Настя открыла тяжелую, выкрашенную зеленой краской дверь и провела меня в гостиную, где чуть ли не до потолка громоздились горы булгаковских рукописей. Из гостиной через двойные двери я проследовал в его кабинет, где у стены напротив окна стояла кушетка, на которой под смятой простыней лежал Михаил Афанасьевич Булгаков.

Возле больного были люди… В предшествовавшие смерти месяцы его редко оставляли одного. С утра до вечера в квартире толпились друзья, поклонники, прихлебатели, просто любопытные, кто с искренними, кто с показными переживаниями. Изо дня в день их голоса эхом отдавались в светлой комнате. Шепотом они обсуждали всевозможные темы – от фашистской Германии и Гитлера и мировой войны до литературы и государственных делах.

Итак, я явился туда в послеобеденный час. Там присутствовал довольно молодой француз Гаральд Люстерник, собственной персоной. У кровати находился и юный Сергей Шиловский, приемный сын Булгакова, которого писатель называл не иначе как сыном, а тот своего отчима – Потапом. Тут же околачивался кто-нибудь из окололитературных джентльменов, «вечно стоящих на страже интересов Булгакова». Тот самый секретарь Булгакова, что являлся автором средненькой книжицы прозы, вышедшей в свет совсем недавно. Ох уж эти тщеславные молодые люди! Особенно тот строгий, чопорный мужчина, с изъеденным оспой крысиным лицом, мертвенно-бледной кожей, а глаза словно стеклянные шарики. У него была привычка вставать в позу римского патриция – засунув руку под борт сюртука. От этого субъекта так и веяло холодом. При моем первом посещении Булгакова присутствовал и Николай Николаевич Лямин, которого скоро выслали в Калугу. Его жизни уже угрожала опасность, но об этом я узнал позже.

Больной лежал в постели, а те четверо толклись возле него. По комнате были разбросаны какие-то тряпки, одежда. Судя по тому, что неподалеку от кушетки стоял письменный стол, я заключил, что помещение было рабочим кабинетом. Окна было наглухо зашторены – Булгакова пытались уберечь от ослепительного дневного света. В печи-голландке подрагивало пламя, его подкармливали то дровами, то углем. Напротив печи находилась конторка. Что там еще было из мебели? Три стула с прямыми спинками, на которые никто из присутствующих не садился, маленький туалетный столик у изголовья кровати, на нем лежали медицинские препараты, стакан с водой и солнцезащитные очки. Сама же кушетка представляла собой что-то вроде кушетки. Я приблизился к больному. Один Бог знал, что меня ждет.

Тело Булгакова оказалось не таким крупным, как я предполагал. Я увидел его знаменитые пальцы, тонкие, интеллигентные. Когда из-под пера мэтра выходил очередной шедевр, то читатели-поклонники, как говорится, рыдали навзрыд. Теперь эти пальцы, точно из воска, стыли на простыне. Ноги были вытянуты, и ступни едва не свисали с короткого ложа. Голова же была небольшая и притягивала простым русским лицом, и пробором волос. Впечатление было такое, будто человек заснул крепко-накрепко.

Я никогда не видел ничего подобного.

Состояние моего пациента было крайне тяжелое – это я заметил с первого взгляда. Лицо его периодически искажалось от боли, он постанывал, его мучило удушье. Он не мог лежать на спине оттого, что нижнюю часть тела пронизывала дикая боль. Несчастный извивался и стонал. Вдруг он резко свернулся в клубок, подтянув колени к подбородку, – классическая поза человеческого зародыша, да и только, – и замер в этом положении, будто умер.

Я наклонился над больным и заговорил.

– Михаил Афанасьевич Булгаков не слышит вас, – пояснила мне Елена Сергеевна.

Я взял перо и старательно вывел:

«Один из почитателей вашего таланта сделает все возможное, чтобы облегчить ваше состояние. Облегчить в самом скором времени. Д-р Н.А. Захаров».

Я поднес лист к лицу больного. Прочитав, он взглянул на меня серо-голубыми стеклянными глазами и усмехнулся. Его названный племянник Сергей Шиловский оказался тут как тут. Он принял тетрадь из рук отчима и предложил мне задать пациенту вопросы в письменном виде, что я и поспешил сделать, надеясь таким образом определить природу недуга: «Когда и при каких обстоятельствах его настиг недуг? В чём – симптоматика – проявилась болезнь? Где и что болит? Страдаете ли геморроем? Головной болью? Есть ли проблемы с мочеиспусканием? Как стул, когда был последний раз?»

Я знал, что это очередной приступ болезни, которой писатель страдал с сентября 1939 года. За минувшие полгода его состояние резко ухудшилось. Мне сообщили, что ярко выраженные симптомы, которые я наблюдал, диагностируя недуг, проявились по возвращении Булгакова из Ленинграда, где первый приступ был зафиксирован в гостинице «Астория», где они остановились в № 430. А по приезде в Москву всё вновь обострилась.

Хворь словно вцепилась в горло Булгакову, у него возникли проблемы с почками, кишечником. Он перестал получать удовольствие от приема пищи. Сильные боли в животе появлялись периодически и сопровождались частичными нарушениями ориентации во времени и пространстве. Его стал раздражать дневной свет, пришлось даже воспользоваться солнцезащитными очками. Булгакова стали одолевать навязчивые идеи и галлюцинации. Он неоднократно высказывал претензии к домашней прислуге, обвиняя ее в том, что она-де пыталась его отравить. А еще он начал бояться замкнутого пространства, опасался, что его запрут в тёмном помещении без окон и дверей, да так и оставят. Словом, находился в глубокой депрессии. Будущее виделось ему в самых мрачных тонах, и он неожиданно пожелал немедленно отправиться в Киев. Его с трудом отговорили.

Я был крайне удивлен и возмущен тем обстоятельством, что всерьез занемогший человек в течение трех дней был лишен какой-либо медицинской помощи. Но, как говорится, потерянного не вернешь. Мне не оставалось ничего другого, как, засучив рукава, взяться за работу и употребить всё своё умение и знания, чтобы облегчить страдания пациента.

Поначалу я заподозрил признаки крупозного воспаления легких: повышенная температура, сильнейший озноб, боли в груди, глухие тоны сердца, частый пульс, затрудненное дыхание, кашель и вязкая мокрота буро-ржавого цвета. Я осмотрел слизистые рта, носоглотки, ушные раковины, потом принялся выстукивать грудную клетку Булгакова по методике Ауенбруггера, чтобы определить состояние легких и бронхов, ощупал живот.

Лечение решил начать со слабительного и клизмы. Пропорции: две части корня лакричника и одна часть александрийского листа. Я также прописал давать пациенту четыре раза в день теплое миндальное молоко для поддержки тонуса. Следить за проведением курса лечения я поручил Павлу Сергеевичу Попову и, естественно, прислуге Насте. Мне показалось, что никто из окружения писателя, кроме этого господина, не сможет должным образом контролировать выполнение моих рекомендаций. Дал я наставления и служанке, от которой зависело многое. Именно на ней лежала главная забота о том, чтобы обеспечить больному надлежащий комфорт. Я объяснил ей, что в комнате, где находится ее хозяин, должен быть свежий, прохладный воздух. К телу больного, особенно к конечностям, надобно прикладывать примочки, на плечи и грудь – припарки. Больному следует давать как можно больше жидкости: чистую воду, мясной бульон, рисовый отвар.

Особенно меня обеспокоило то, каким воздухом приходилось дышать больному. Прохладный-то он был прохладный (дрова и уголь расходовали экономно, а зима выдалась суровая), но воздух был тяжелый, затхлый, с запахом гнили. Я выговорил служанке Насте и потребовал немедленно произвести тщательную уборку, вымыть пол, принести чистые простыни, потому что на таком белье, как сейчас, может лежать разве что бесприютный бомж. Я склонился над Булгаковом, и он ухватил мое запястье своей рукой с длинными интеллигентными пальцами. Я заверил его, что завтра утром вернусь сюда и все будет хорошо. В ответ он наградил меня долгим, странным взглядом. Как описать этот взгляд Булгакова? Быть может, то был сердитый взгляд ребенка, который больше не верил в слащавые сказки, а может, то был взгляд обреченного человека, перед которым вдруг забрезжила надежда: помоги, помоги мне отсрочить смертный приговор. Он схватил меня за руку, и я поразился: тело такое слабое, вялое, а пальцы, похожие на женские, сжимают мою кисть, словно тиски. Мака оказался сильным – я так и не мог высвободить руку. Но прошло несколько минут, его глаза закрылись, он начал засыпать и, лишь когда совсем уснул, он отпустил мою руку.

Вот так состоялась наша первая встреча. Я тогда не придал ей особо важного значения, а ведь она в корне изменила мою жизнь.

С момента, когда я оказался вовлечен в орбиту Булгакова, я, сам того не ведая, стал жертвой потусторонних сил. Как будто приливная волна океана захлестнула душу, а потом отхлынула; очертания берегов размылись – образовалась новая земля, карты которой у меня не было.

Чёрный снег

«Plaudit, amici, comeedia finita est

(Рукоплещите, друзья, комедия окончена – лат.)

Когда на следующий день я нанес визит пациенту, его состояние мало изменилось. Но ночью я наметил план лечения и теперь, при утреннем свете, имел возможность провести более тщательный осмотр. Его исхудавшее, некогда крепкое тело беспомощно распласталось на кровати. Еще во время вчерашнего посещения я отметил, что голова и лицо Булгакова поистине уникальны, теперь же еще больше убедился в этом. Это лицо не походило ни на одно из тех, что встречались мне прежде. Когда оно повернуто в профиль, видно, что лоб сильно выдается вперед. Большие серо-голубые глаза, чуть навыкат, но упрятанные под надбровными дугами лихорадочно поблескивали. Прямой, немного выдающийся вперед нос, отличался симметричностью ноздрей. Красавцем Булгаков не был, но все же природа наградила его незаурядной внешностью вкупе со щеголеватостью в одежде и манерах. В лучшие свои годы он, безусловно, производил впечатление истинного мужчины, от него исходило ощущение уверенности в себе, мужской силы. Поскольку фактически я не был знаком с историей болезни Булгакова, то предпринял попытку расспросить его о привычном образе жизни, питания. Это помогло бы наметить перспективу долгосрочного лечения. А мастер в нем, безусловно, нуждался.

Но получить необходимые сведения оказалось нелегко. Булгаков был ослаблен, часто забывался, порой его речь становилась бессвязной. Общался я с ним все тем же трудоемким методом: наклонялся к самому уху Булгакова и отчётливо спрашивал по интересующим меня вопросам, и выслушивал ответ, с трудом расшифровывая слова – настолько тихие и невнятные звуки слетали с губ больного. Дело продвигалось с большим трудом. Мы промучились так день или два. Но вот Булгаков стал говорить отчетливее, хотя понимать его по-прежнему было нелегко: он отвечал мне рассеянно и зачастую противоречил сам себе. Когда я расспрашивал Булгакова о прежних перенесенных болезнях и их обострениях, он иногда говорил ясно, четко, давая мне исчерпывающую информацию, и в таком темпе, что я едва успевал записывать. Несмотря на крайнюю слабость, его голос звучал резко, настойчиво, порой повышаясь до пронзительного крика. Но случалось, что он замыкался в себе, игнорировал мои вопросы, лежал и таращился на меня, словно не понимая, чего я от него добиваюсь. Подчас, отпуская в мой адрес нелестные эпитеты, он иногда начинал заикаться, с трудом подыскивая слова. А порой издавал какие-то нечленораздельные звуки – примерно так, как мог бы изъясняться младенец.

В первую неделю я навещал Булгакова дважды в день: утром в восемь, прежде чем отправиться на работу в больницу, и в пять вечера, сразу после обеда. Всякий раз я ставил перед собой одни и те же конкретные задачи: осмотреть пациента, узнать о его состоянии, собрать дополнительную информацию об истоках болезни и проверить, правильно ли выполняются мои рекомендации. Я почти никогда не заставал Булгакова одного, обычно в комнате толпились люди, зашедшие его проведать. Чаще всего здесь находились те, кого я застал у постели мэтра во время своего первого визита. Но появлялись и другие, не входившие в так называемый узкий круг булгаковских друзей. Среди посетителей я не видел ни одной женщины. Похоже, Булгакову нравилась чисто мужская компания. В течение месяца с небольшим, посещая дом Булгакова, из лиц женского пола я встречал только Настю, служанку мастера. Эта долговязая особа с пергаментно-желтой кожей была настолько неулыбчива, что я решил про себя: либо она неспособна к улыбке, либо дала зарок не улыбаться. Хотя со своими обязанностями она худо-бедно справлялась, хитрости ей было не занимать. Настя относилась к тому типу женщин, которые выполняют свои обязанности по минимуму, а вину за то, что осталось несделанным, сваливал на кого-нибудь другого. За все шесть месяцев болезни Булгакова его комната ни разу не была убрана как следовало, пол так и не дождался надлежащей чистоты, да и пища, подаваемая больному, оставляла желать лучшего.

Те, кто составлял ближайшее окружение писателя, образовали некую группу, и эта группа мало походила на обычную компанию единомышленников. Очень часто, когда я появлялся в комнате Булгакова, у меня возникало ощущение, что своим появлением я не только мешал этим людям, но нарушил какой-то тайный обряд или прервал заседание тайного общества. Я полностью отдавал себе отчет, насколько нелепы и беспочвенны подобные мысли и ощущения, но избавиться от них не мог. Я глядел на очередных гостей, толпящихся у постели умирающего, и представлял себе стаю грифонов, кружащихся над падалью. Я никоим образом не утверждаю, что гости Булгакова составляли некое гармоничное целое. Вовсе нет, наоборот, явственно ощущалось их резкое неприятие друг друга. И в то же время каждый из них близко знал моего пациента. Следовательно, каждый представлял для меня интерес, поскольку я собирался воссоздать полную картину болезни Булгакова.

Юрий Львович Слёзкин, знавший Булгакова по Кавказу, проявлял особую заботу о больном. Отлично сложенный, подтянутый, изящный, прекрасно воспитанный, Слёзкин был на четыре года старше Булгакова. Он самоотверженно ухаживал за больным, в то время как на мой взгляд, взгляд врача, ему следовало бы заняться собственным здоровьем, ухудшавшимся день ото дня. Он ходил за Булгаковом, как мать – за обожаемым ребенком: с полной самоотдачей и с ощущением того, что этого недостаточно. Попов мог часами сидеть у постели друга и писать в блокноте занимательные истории, не ожидая не только благодарности за свой труд, но даже просто подтверждения, что написанное прочтено. Обычно в подобных случаях Булгаков не утруждал себя даже кивком. Слёзкин терпеливо кормил друга с ложечки, ни разу не пролив ни капли. Булгаков принимал помощь добровольной няньки как должное, если только вообще обращал внимание на оказываемые ему услуги. Так ведут себя капризные, избалованные, заласканные дети, воспринимающие всеобщее обожание своей особы как само собой разумеющееся.

От Слёзкина я узнал, что мой пациент переболел на Кавказе тифом, который повлиял на общее состояние, что способствовало развитию других болезней, в частности нынешней. Попов уверял, что Булгаков тоже на Кавказе впал в зависимость от морфия, и только первая жена Лаппа спасла его, благодаря личной самоотверженности. Кроме того, друг писателя поведал, что мастера постоянно терзали беспрестанные головные боли.

Связь между давними заболеваниями дыхательных путей и нынешним воспалительным процессом была для меня очевидна. В организме, ослабленном лихорадкой, болезнь в первую очередь поражает те органы, что менее всего способны сопротивляться инфекции. Так что теперь картина болезни Булгакова стала для меня более ясной.

Интересна такая деталь: мой пациент, тоже был врачом. Но сие обстоятельство не помогало, а наоборот – вносило в наши взаимоотношения свои сложности и нюансы

К сожалению, признаки серьезной патологии наблюдались и в других внутренних органах. Данный факт я не имел права игнорировать, а следовательно, не имел права напрямую связывать нынешнюю болезнь и целый набор недугов, подводя под них один причинный фундамент.

Такой классический пример: желудочно-кишечный тракт Булгакова функционировал с беспрестанными сбоями. Булгаков питался плохо, нерегулярно, ел зачастую то, что оказывалось под рукой, – в основном бульоны, кофе и фрукты, то есть продукты с минимальным содержанием животных белков.

Когда Булгаков только начал сталкиваться с проблемами нечеткого функционирования кишечника, он старался облегчить свое состояние. Попов уверял, что вообще-то Булгаков не злоупотреблял спиртным, пил умеренно, хотя иногда случались исключения. Булгаков подтвердил слова Попова. Как-то утром Булгаков был в благодушно-разговорчивом настроении, и я спросил его: помогало ли вино снимать боли в желудке? Он ответил, что с некоторых пор алкоголь перестал снимать боль, даже напротив, после принятия изрядных доз она усиливалась. Похмелье бывало тяжелым, Булгаков чувствовал себя в эти часы очень слабым. Узнал я и то, что в последние пять лет мой пациент страдал разлитием желчи. Доктор Вовси, осматривавший и лечивший тогда мастера, запретил ему употреблять вино, кофе и пряности и рекомендовал поехать на воды в Пятигорск. А диагноз… Я мог лишь фиксировать происходящее: Булгакова ели поедом какие-то неведомые мне силы, кромсали его у нас на глазах, причем я час от часу убеждался, что эти таинственные силы действовали целенаправленно и не имели ни малейшего почтения к телу, внутри которого они развели всёпожирающий огонь. Мои слова можно посчитать бредовыми. Но было именно так. Ничего подобного мне не встречалось прежде.

Надо подчеркнуть, что Юрии Львович Слёзкин кардинальным образом отличался от всех тех, кто регулярно навещал Булгакова. Он нёс в себе потрясающий заряд энергии, жизнелюбия, искрился весельем, радостью, и Булгакова как магнитом тянуло к нему. Коллега вёл себя непредсказуемо и появлялся всегда неожиданно. Боже, как его визиты радовали Булгакова!

Мастер относился к Слёзкину иначе, чем к Павлу Сергеевичу Попову. Когда бы он ни появлялся в комнате моего пациента, то всегда находил в себе силы открыть глаза. Все его внимание оказывалось приковано к персоне Юрия Львовича.

Однажды поклонник и друг Булгакова Николай Николаевич Лямин, обратился к Попову с просьбой добыть локон с головы Булгакова для жены – она пожелала получить на память прядь волос гения. Попов пообещал достать этот сувенир и вскоре вручил Лямину локон. Обретя вожделенное сокровище, Лямин был на седьмом небе от счастья.

Он с гордостью демонстрировал всем знаменитую прядь булгаковских волос. При всех гостях он сообщил, что волосы, которые мадам хранит в серебряном с бархатной обивкой ларце, срезаны с головы Мастера самой Еленой Сергеевной.

Как-то вечером я задержался в клинике. Была сложная операция: пришлось ампутировать ногу у старика. Вышагивая к Булгакову, я нервничал, так как время было довольно позднее…

Большинство людей, навещавших Булгакова в последние годы его жизни, являлись членами каких-то тайных обществ, истинные цели которых были покрыты мраком. Вот и сейчас у Маки засиделись друзья-приятели. Они поверяли друг другу секреты, обменивались шутками, и это приводило Булгакова в неописуемый восторг. Никогда его лицо не бывало таким просветленным, как в присутствии Попова, который обычно приносил городские сплетни, достаточно безобидные, которыми Булгаков от души забавлялся. Когда Булгаков общался с Поповым, все остальные держались в стороне.

Булгаков, постоянно пребывал в хаосе мрачных настроений, в вечном смятении. К мастеру мог прикоснуться только Попов; тот был – и оставался – странным человеком, одержимым какими-то бурными страстями. Почему-то он вообразил, что его долг – любой ценой защитить честь и достоинство Булгакова, которого он и теперь, пятнадцать лет спустя, называл не иначе как Мастером.

Как мне известно, Попов еще в молодые годы познал вкус политической борьбы и приобрел опыт ведения закулисных интриг. Попов состоял в одной из каких-то тайных организаций. Он попал на заметку в царской охранке еще в юности: участвовал в студенческих беспорядках и угодил за решетку. Я решил пригласить Попова в ЦДЛ [14]– попить кофе и даже пропустить рюмочку-другую коньяка, чтобы поговорить обо всем этом.

Задумано-сделано.

Попов изложил свои политические взгляды: если монархия уничтожена, то всем гражданам должны быть обеспечены равные права, каждый получает возможность выражать свои взгляды, а государство выступает гарантом прав индивидуума. В его рассуждениях имелись противоречия. Так, разглагольствуя о свободе личности, он тут же утверждал, что человечество в массе своей есть скот, стадо, а стадо нуждается в пастухе и хорошем кнуте – для своей же пользы. Попов поспешил заверить меня, что Булгаков в целом разделял его взгляды.

Где-то через неделю после нашего официального знакомства (отсчитывая от того утра, когда я впервые оказался в квартире Булгакова) Попов отвел меня в сторону с таким заговорщицким видом, словно желал сообщить мне нечто необыкновенно важное.

– На одно слово, доктор Захаров. Могу ли я вас попросить выйти в гостиную ненадолго? – сказал секретарь Булгакова.

– Что за вопрос, Павел Сергеевич, – откликнулся я. – Конечно.

Помощник удалился из комнаты больного, я последовал за ним.

У него была своеобразная походка: он мелко семенил ногами, не отрывая ступни от пола, словно юркий хорек. Этот человек раздражал меня невероятно – я физически не выносил его присутствия. Кожа у него была как у покойника, казалось, кто-то высосал из него всю кровь. Когда он взял меня за плечо, чтобы отвести в угол гостиной, где мы могли бы поговорить тет-а-тет, меня передернуло от его прикосновения. Ледяной холод его пальцев я ощутил даже сквозь ткань сюртука.

– Доктор Захаров! – заявил Попов. – Благодарю вас за то, что вы безотлагательно откликнулись на нашу просьбу и согласились лечить Мастера.

– Не благодарите, Попов, – сказал я. – Я врач и исполняю свой долг.

– Уверен, вы уже поняли, что Мастер – человек необычный, одаренный редкостным даром настоящего художника. Редкостным даром великого человека, вы это поняли? – спросил секретарь.

Я не ответил, ожидая продолжения и пытаясь понять, к чему Попов клонит. Ведь не зря же он вызвал меня на «откровенный» разговор.

– Мастера я знаю долгие годы, – вновь заговорил Попов. – Как вы уже наверняка заметили, я – его самый близкий друг. Кстати, я всегда к этому стремился – быть единомышленником Мастера и заботиться о нем так, как и полагается верному другу.

Я начал терять терпение. У меня были дела в клинике, а тут приходилось выслушивать высокопарные речи хорька, рядящегося в горностая. Я почувствовал, как кровь прилила к шее, но, сжав зубы, приказал себе терпеть эту пытку словом.

– Вам кое-что показалось загадочным… Знаю, знаю. Вокруг Мастера вечно творилось нечто странное. Ну художники вообще довольно необычные натуры. Я прав, доктор Захаров? – Попов поглядел на меня.

Я кивнул. Меня интересовало одно: как долго будет продолжаться речь товарища секретаря.

– Как сказали бы мы с вами, он подвержен резким перепадам настроения. Так бы сказали? – вещал Попов. – Сколько лет я наблюдаю эти перепады! Есть один нюанс: не всё, что он говорит, стоит принимать всерьез. Как бы это интерпретировать… Как всякий художник, как истинный художник, Мастер не всегда полностью отдает себе отчет в том, в какой реальности он существует. Полагаю, я выражаю свою мысль достаточно ясно.

– Товарищ Попов, – я повысил голос, – простите, но мне пора возвращаться в клинику, там меня ждут неотложные дела. Если хотите что-то изложить по существу вопроса – слушаю. – Я демонстративно вынул из кармана часы.

– Ах, доктор! Заботы, заботы… Не намерен злоупотреблять вашим драгоценным временем. Одна-единственная просьба. Если заметите, что с Мастером творится что-то неладное и, на ваш просвещенный взгляд, из ряда вон выходящее, не сочтите за труд, дайте мне знать. Буду вам крайне признателен. Повторюсь, но вы уже наверняка отметили, профессор, что у нас с Мастером отношения очень близкие. Я сумею правильно понять любой его поступок, каким бы странным, на взгляд постороннего человека, он ни казался. Более того, я смогу успокоить Мастера, погасить любую его вспышку, даже самую неистовую. – Попов смахнул нитку-корпию с рукава. – И… м-м… еще один моментик. Можно я буду с вами предельно откровенен, доктор Захаров? – спросил секретарь.

Он выждал паузу, словно колеблясь, открывать или не открывать мне свою тайну. При этом он опустил голову и глядел на носки своих башмаков. Мне бросилось в глаза, что воротник рубашки у него засален. «Жирные волосы», – машинально подметил я.

– Да, Попов, – откликнулся я. – О чем вы?

– О женщине, – ответил помощник Булгакова. Он замялся, переступая с ноги на ногу. – Некая дама, как бы выразиться поточнее, чрезвычайно опасная. Настоящее чудовище, доктор Захаров. Мать юного Сергея Шиловского. Неудивительно, что этот юнец оказался столь испорченной натурой.

Я промолчал.

Попов посмотрел на меня пустым невидящим взглядом.

– Она его ненавидела, – изрек секретарь. – Ненавидела Мастера! Много лет назад Мастер буквально вырвался из когтей этой женщины. Мастер думал, что навсегда, но – увы и ах!…

Секретарь придвинулся ко мне, обдав своим дыханием – странный какой-то запах, с этакой приторной сладостью, непонятно на что похожей. Я различил в нем одурманивающий привкус свежей крови. А Попов приблизил губы к моему уху и зашептал театральным шепотом:

– Знаете, какие слухи ходят об этой женщине? Мол, это её четвёртый брак, и она чуть не отравила предыдущего избранника какой-то гадостью из средневековой аптеки. Такая вот она, эта новоявленная Маргарита…

– Что мне до грязных сплетен, Попов! – отрезал я. – На своем веку я их слышал-переслышал. Подобные сплетни – плод болезненного воображения.

– Да, конечно, доктор Захаров, конечно. Полностью с вами согласен. Боюсь, однако, что эта женщина не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить Мастера. Если вы захотите получить от меня дополнительную информацию обо всем этом, я готов немедленно вас выслушать…

– Не стоит утруждать себя, Павел Сергеевич. А теперь я вынужден…

– Безусловно, доктор Захаров, – заюлил Попов. – Просто хочу, чтобы вы знали: если у вас возникнут проблемы с Мастером, и я могу быть вам полезен, – обращайтесь! Вам стоит только кликнуть меня! Днём или ночью – всегда к вашим услугам. Позовите – и я тотчас буду здесь!

– Товарищ Попов, как только мне понадобится ваша помощь или информация, я дам вам знать. Не будем усложнять дело. Моя работа есть моя работа. Постараюсь справиться с ней своими силами, – остановил я его излияния и потянулся за шляпой, лежавшей на столе.

Таким образом я недвусмысленно дал ему понять, что разговор окончен.

Попов улыбнулся. В его улыбке не было и тени теплоты. Когда тяжелые зеленые двери остались за спиной и широкие деревянные ступени лестницы вывели меня на улицу, я почувствовал неизъяснимое облегчение. Наконец-то избавился от общества зануды Попова!

Вот так началось мое знакомство с этим субъектом. Любопытно, нашёлся ли хоть один человек, способный общаться с ним длительное время? Еще больше меня занимала загадка: что лежало в основе его отношений с Булгаковом? От Попова я узнал, что Булгаков, едва познакомившись с ним, пригласил его к себе на роль неофициального помощника и, разумеется, без жалованья. Десять лет сотрудничества, дружбы и ссор… Потом Булгаков на несколько лет отдалил от себя Попова. Помощник так и не вернул к себе расположения Мастера. Всегда корректный и почтительный Попов даже в последние месяцы жизни патрона подвергался насмешкам с его стороны. Булгаков за глаза называл Попова «мой мнимый друг» и заваливал его секретарской работой, просил подыскать прислугу, улаживал дела с милицией – словом, быть мальчиком на побегушках. По своей охоте или нет, но помощник несколько лет шпионил за юным Сергеем Шиловским. Словно солдат на часах или верный телохранитель Попов старался изо всех сил. В какой бы ранний час я ни приходил к пациенту, преданный помощник всегда находился у его постели. Он никогда не выказывал ни малейшего раздражения по поводу насмешек, которыми осыпал его Булгаков, равно как никогда не жаловался на отсутствие внимания к своей персоне со стороны Мастера. На мои расспросы о том, как развивалась болезнь Булгакова, Попов сухо ответил:

– Так ведь нечему было развиваться.

Он не уставал повторять: мастер всегда здоров и бодр, а что до хвори – ну, с кем не бывает, дело случая, да и только…

О Сергее Шиловским, пасынке Булгакова (тот звал его «Потап»), я знал очень мало: то, что паренек прожил у отчима более 5 лет (с тех пор как Елена Сергеевна развелась со своим мужем Шиловским, оставив у него старшего сына Евгения). Злые языки поговаривали, что мать юноши не отличалась благонравием. Сергей Шиловский производил приятное впечатление: хорошо одетый, вежливый, услужливый. Двигался он по комнате бесшумно, крадучись, как дикий зверек, давно упрятанный в клетку, но жаждущий вольной жизни. Сергей Шиловский охотно вступал в беседу и никогда не позволял себе вышучивать взгляды отчима, его желания и привычки.

Во время второго моего визита к писателю Сергей Шиловский поведал мне о том, как развивался нынешний недуг Булгакова – лихорадка, перемежаемая страшными головными болями, а также о том, что в последние месяцы у больного окончательно разладилось пищеварение. Булгаков часто страдал от полнейшего отсутствия аппетита, отрыжки, несварения желудка; его донимали частые рвоты, постоянно чередующиеся запоры и поносы. Булгакова консультировал ряд именитых врачей– довольно известных и маститых, но – хоть убей! – ничто и никто не помогало! Он никогда не жаловал докторов и не возлагал больших надежд на медицину, в особенности на терапевтов. К тому же его состояние ухудшалось. Надеясь на перелом болезни, Булгаков безоговорочно перешёл от аллопатов в стан гомеопатов. Были попытки употреблять спиртные напитки; он надеялся таким образом вызвать аппетит, стимулировать работу желудка. Чуть не пристрастился к красному сухому вину. Попытки совершать пешие прогулки остались попытками – слабость в ногах, плохое самочувствие заставили прекратить такие намерения. Получалось с точностью до наоборот– организм разрушался, слабел.

В начале октября Булгаковым овладело неодолимое желание покинуть Москву и окунуться в сладостные пределы провинциального городка Лебедянь (тогда ещё Тамбовской губернии), где он провёл расчудесный летний месяц в прошлом году. Как писала своей матери Елена Сергеевна: «Миша прожил здесь почти месяц…Комната без мух, свечи, старые журналы, лодка… Изумительная жизнь в тишине. На третий день М. А. стал при свечах писать “Дон Кихота” и вчерне – за месяц – закончил пьесу… получилось очень хорошо. Сейчас он едет в Москву, потому что должен работать с композитором над одним либретто для Большого театра. Кроме того, он хочет окончательно выправить свой роман, который он закончил этим летом, – вещь очень оригинальную, философскую, которую он писал почти десять лет».

Михаил Афанасьевич полагал, что в Лебедяни все его недуги быстро пройдут, благодаря атмосфере незатейливого провинциального уюта. Красноречивы отрывки из его прошлогодних писем: «мысль остра», «…чувствую себя великолепно и работаю над Дон Кихотом легко», «только перо, лампа, чернила и нескромный идальго освещают мое одиночество».

К счастью, мне не составило большого труда договориться с главным врачом о моей командировке в Лебедянь с Мастером. С нами поехал сын Елены Сергеевны Сергей Шиловский.

Вторым мужем Елены Сергеевны Булгаковой был уроженец лебедянской деревни Савинки – крупный советский военный теоретик, генерал-лейтенант Евгений Шиловский. Экс-муж Елены Сергеевны помог с машиной, которая быстро довезла Булгакова, его пасынка Сергея и меня взахолустный городок с романтическим названием Лебедянь. Машина отвезла нас, путешествующих, из Москвы в деревянный особнячок счетовода Андриевского, расположенный на картинно украшенной сиренью улице Покровской. Не буду останавливаться на семичасовом стипельчезе нашего авто по грунтовым и просёлочным дорогам Подмосковья и тамбовщины – это особый рассказ, но мы этот подвиг совершили. Честь нам и хвала за это!..

И надо же Михаил Афанасьевич точно воскрес: степенный жизненный ритм русской патриархальной глубинки способствовал этому. По утрам в чёрных брюках, длинном пальто и широкополой шляпе писатель отправлялся со мной за деликатесами на колхозный рынок. Даже торговался с неуступчивыми продавцами. Мы возвращались в дом на окраине с бесподобными деревенскими гостинцами. А еще Михаил Афанасьевич часами не выпускал из рук фотоаппарат, щедро запечатлевая на пленку местные красоты.

Когда я поинтересовался у пасынка Сергея, как ему показался наш вояж с Булгаковом в Лебедянь, глаза юноши разгорелись, и он с жаром начал рассказывать:

– Деревянный дом в Лебедяни – это великолепно задумано, доктор Захаров! Там прекрасные леса, река Дон с чистейшей водой… А какие чудесные виды открывались взору! Мы знали, куда ехать. Рассудили меркантильно: для работы над «Мастером и Маргаритой», который Потапу (Булгакову) надо было закончить, лучшего места не найти. Что же до меня, – добавил Сергей Шиловский, сперва потупившись, а потом подняв на меня глаза, – я там тоже набирался здоровья, чего в моей будущей военной карьере ох как было надо!.

– Конечно, Серёжа, – кивнул я и улыбнулся. – Булгакову тяжко было находиться в Москве. А в Лебедяни – получше любого курорта!

Сергей Шиловский вопросительно посмотрел: не осуждаю ли я его? Моя улыбка успокоила юношу, и он продолжил:

– Да, доктор Захаров. Мне самому не хотелось оставаться в городе. Оказавшись вдали от его каменных ущелий, на природе, я испытал огромное облегчение. В этой местности никто не знал меня, и оттого я чувствовал себя прекрасно.

– Как вам этот городок? – поинтересовался я.

– Лебедянь?

Я рассмеялся:

– Ну да… Я спрашиваю про местность.

– Первые впечатления были чудесными, – ответил Сергей Шиловский. Он говорил взахлеб, речь опережала его мысли. – Однако самый лестный отзыв о достоинствах старинного города оставил потомкам поэт Андрей Белый. Будучи проездом в свадебном вояже у сестры жены он восторженно написал: «В Лебедяни мне ужасно нравится; ведь – родные места: в 80-ти верстах Ефремов, а наша

Красивая Меча тут где-то близко впадает в Дон… Лебедянь живописнейший изо всех мною виданных городков; он расположен высоко, над обрывом; обрыв – над Доном; Дон – тихий; Лебедянь утопает в садах; город переходит в утопающую в зелени деревню, выходящую в поле; а – там-то, а – там-то!.. На десятки верст – ширь, ветер; и – заря, заря… я видел Петровск, Орел, Карачев, Ефремов, Спасск, Арзамас, Клин и сколько еще городишек! Но только Лебедянь – очаровательна».

Булгакову выделили светёлку с видом на берёзовую рощицу, – а была золотая осень! – и он не мог надышаться, такой чистый, прямо-таки волшебный воздух…

– Чем же вы лично занимались, попав в новую обстановку? – полюбопытствовал я.

– О, я сразу нашел себе развлечение! Много гулял. Мне нравилось знакомиться с людьми. Я почти что ежедневно совершал длительные прогулки, настоящие походы. Забредал в ближайшие деревни. Покупал у крестьян свежее молоко, по-особому, по-деревенски приготовленный творог, масло. Посиживал в местных столовых, даже пил домашнее вино, настоянное на малине и лесных ягодах. Отменное занятие, надо вам доложить.

Юноша на секунду умолк и широко улыбнулся, затем вдруг поспешно огляделся по сторонам, словно кто-то мог осудить его за улыбку, словно в ней было что-то недозволенное.

– Очень хорошо, Сергей! – откликнулся я. – Значит, там, на природе, здоровье отчима укреплялось не по дням, а по часам, если я вас правильно понял.

– Поначалу – да, – кивнул Сергей Шиловский. – Но вскоре его стал раздражать дневной свет, Потап стал избегать людей, общества. Как вы знаете, двери закрывались на замки, шторы наглухо задергивались и зажигались свечи. Думаю, причиной тому явились страшные головные боли, вновь одолевавшие его…

Сергей замолчал и засмотрелся куда-то мимо меня, в дальнюю даль

– …Потап пытался бороться с головной болью – хотя бы перетерпеть эту напасть. С самого утра он уходил из дому в близлежащую рощицу, уединялся и обдумывал очередной свой литературный или сценический проект. Закончив работу, он до получаса бродил рядом с домом, даже если погода не располагала к прогулкам.

– Несмотря на дикие мигрени, он подавлял этот дискомфорт и брался за сочинения пьес ли, сценариев для кино. Он был всеяден– как все гении… – Тут молодой человек понизил голос: – Кстати, он просто был убеждён: в прозе, пьесе или сценарии должна быть музыка…Вот так. Потап нарезал круги вокруг рощицы и либо что-то мурлыкал себе под нос, либо напевал мелодию во весь голос. В лебедянских просёлках сочинял будущие шедевры, представляете?

Я рассмеялся. Сергей Шиловский, однако, не разделял моего веселья. Он замолчал, словно стесняясь чего-то.

– Вероятно, вас беспокоили его бесконтрольные с вашей стороны прогулки? – предположил я.

– Да, порой случались неприятности, – подтвердил Сергей Шиловский. – Однажды, например, Потап встретил стадо коров и своим громким пением напугал их до смерти…Мда, а на следующее утро приехала машина отца и мы, как вы знаете, уехали из этого рая.

– Спасибо, Сергей, вы всё так хорошо объяснили, – поблагодарил я молодого человека. Первозданная тишина, великолепный воздух, полноводный Дон с песчаными отмелями. Овеянная седыми преданиями Тяпкина гора. Казенный мост с коваными перилами. Застроенные церквами, домами купцов улочки. Целебный эффект от подобного времяпрепровождения превзошел мои лучшие ожидания. Свершилось маленькое чудо.

– Теперь я понял, что там с Михаилом Афанасьевичем происходило на самом деле. Ваша информация поможет мне правильно выстроить курс лечения. Вам следует и впредь проявлять об отчиме ту особую заботу, к которой вы невольно стремились сейчас. Впрочем, не стоит забывать и о себе, – добавил я. – Вам нужно устраивать личную жизнь.

Сергей Шиловский посмотрел на меня. Его темные глаза искрились, он улыбался.

В Москву мы приехали поздним вечером… Дальше стремительно прогрессировала почечная болезнь, обострились другие хвори, которые свели творца в могилу.

* * *

… Во время первых визитов в сентябре 1939 года к больному у меня было мало возможностей изучить особенности его поведения в той мере, в какой мне было нужно. Булгаков лежал пластом и говорил мало. Он чувствовал себя очень слабым, на мои вопросы, заданные в письменном виде, отвечал скупо, односложно и то и дело просил пить, потягивая воду тонкими растрескавшимися губами. И это при том, что у меня не было достаточных условий для наблюдений, кое-какие проявления болезни удивляли своей необычностью, поскольку они были мне совершенно незнакомы. Я лишь наблюдал их, не подвергая глубокому осмыслению – так путник, долго шагающий под палящим солнцем, вдруг видит вдали на своём пути водоем. А когда подходит ближе – вода исчезает, она ведь была миражом, порождением отражённого сначала от земли, а затем в небе солнечного света.

Было что-то сверхъестественное в том, как менялось – прямо на глазах – лицо Булгакова. Однажды утром, переступив порог комнаты, я увидел это лицо одутловатым и бесформенным. Менее чем за полчаса (к тому времени, как я собрался уходить) черты лица вновь стали привычными, резко обозначились линии подбородка и надбровных дуг, ясно прорисовались губы и ноздри. Цвет глаз тоже обладал способностью меняться, причем, насколько я смог определить, это совсем не зависело от характера и степени освещенности маленькой комнаты-кабинета. В какой-то момент они могли быть мягкого серо-голубого цвета. А потом зрачки вдруг расширились, не оставляя места радужной оболочке, и глаза становились пронзительно синими. Без причины менялась частота и уровень наполнения пульса АД (артериальное давление) менялись каждый день, а то и каждый час – пульс внезапно начинало лихорадить. То же и с голосом: постоянно варьировалась громкость, тональность, высота и тембр. Все это никак не укладывалось в моем сознании, не вписывалось в привычные научные рамки.

До поры до времени я отложил неблагодарную работу – разгадывать не разгадываемое – и занялся практической задачей – как победить головные боли и лихорадку. Помозговав, я предписал продолжать ставить компрессы на голову и в разные места его тела четыре раза в день, а также порекомендовал обильное холодное питье – настой на травах. Кроме того, я назначил строгую диету, исключив из рациона больного целый ряд продуктов.

Появлялся я у Булгакова каждое утро и проводил у его постели не меньше часа, лично контролируя выполнение моих предписаний, поскольку не очень-то верил в добросовестность служанки Насти. Затем отправлялся на работу в клинику и возвращался к именитому пациенту во второй половине дня. За всё это время я лишь однажды застал Булгакова совершенно одного. Это было на четвертый или пятый день. Стоял ранний вечер. Я только что пообедал. Когда я вошел в комнату, мой пациент спал. Сон у него был беспокойным. Лоб Булгакова покрылся испариной, спутанные волосы взмокли от пота. Булгаков метался, пытался приподняться и тут же откидывался назад, бормотал странные, почти бессвязные фразы. Я мог разобрать лишь немногое:

– Они предают, лгут… остановите их… это помощники сатаны…

Я опустил тряпицу в холодную воду, отжал и положил на лоб Булгакова.

Затем взял его руку пощупать пульс.

Он открыл глаза и поглядел на меня.

– Вы мне поможете, правда? – спросил он.

– Сделаю все, что в моих силах, дабы помочь вам, Михаил Афанасьевич, заверил я.

– Хорошо, – сказал писатель и прикрыл глаза.

Через мгновение он оторвал голову от подушки и сделал попытку приподняться, опираясь на локти. Я подложил руку ему под спину, чтобы поддержать. Булгаков вновь разлепил ресницы и посмотрел на меня с мольбой.

– Этот свет… от него только зло… – прошептал он. – Мне нет мочи смотреть, глаза режет нестерпимая боль.

Я кивнул, якобы соглашаясь. Успокаивая больного, врач обычно не перечит ему, даже если тот несет околесицу.

– Ясно, – подтвердил я. – Конечно… м-м-м… я понимаю.

– Ох, как хорошо, – сказал писатель. – Значит, выне позволите им и дальше использовать мои произведения во вред мне?

– Вам следовало бы отдохнуть, мой друг, – уговаривал я Мастера, укладывая его голову на подушку. – У нас еще будет время поговорить.

Вдруг он уставился на меня с полным недоумением.

– Кто вы? – решительно потребовал ответа Булгаков и в тот же момент в страхе вскричал, дрожа всем телом: – Где Лев Николаевич Толстой? И вы тоже один из них…О Боже милостивый!

По тону, каким Булгаков задавал эти вопросы, я понял, что он в смятении. И, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и доброжелательно, назвал свое имя, объяснил, что я врач, который ныне его лечит, поскольку Лев Николаевич временно отсутствует, посоветовал не волноваться понапрасну и заверил, что все будет хорошо.

Нет ничего необычного в том, что у человека, больного, которого замучили лихорадка и невыносимые головные боли, случаются временные провалы памяти. Но что меня поразило и очень обеспокоило, так это продолжительность амнезии у пациента. Она длилась более часа – всё то время, пока я сидел у постели мэтра, ухаживал за ним, давал наставления служанке. Кстати, он перестал узнавать и других. Когда, незадолго до моего ухода, явился Попов, Булгаков не узнал и его. Стоило Попову приблизиться, чтобы, как обычно, поклониться

Мастеру и поприветствовать его (этот ритуал помощник совершал с поистине религиозным фанатизмом), произошло нечто экстраординарное: угасающий больной, вопреки всем нашим представлениям о его немощи, внезапно продемонстрировал отменную физическую форму. Резким движением он приподнялся, сел на кровати, вскинул руку и ударил Попова в грудь с такой силой, что бедняга отлетел к противоположной стене.

– Пошёл вон, Иуда!.. – вскричал он и в бессилии упал навзничь.

Непредсказуемое поведение Булгакова порождало одну загадку за другой. Я не мог объяснить, отчего у него случаются столь продолжительные провалы в памяти и он бывает неспособен узнавать даже близких ему людей. Меня повергло в шок то, как фантастически менялись голос и лицо Булгакова – то ли самопроизвольно, то ли кем-то заданном ритме и под воздействием неведомых мне сил. Меня изумляли и другие явления, очевидцем которых я был; трудно даже подобрать слова, чтобы их описать. Представьте себе состояние ученого, привыкшего оперировать только тем материалом, который можно измерить, подтвердить опытами и объяснить с научной точки зрения. Нечто подобное испытываешь перед грозой, ощущая где-то рядом, в непосредственной близости, присутствие огромных зарядов мощнейшей энергии, природу и действие которой простой смертный понять не в состоянии.

Несколько озадаченный таким неожиданным и малоприятным обращением хозяина, Попов, однако, к моему удивлению, не выказал ни малейших признаков раздражения. Он поглядел на меня, кивнул и мягко улыбнулся. Вроде бы подразумевалось само собой, что мы с ним оба посвящены в некую тайну – в данном случае в тайну того, как управляться с капризным ребенком.

Вместе с тем помощник мастера повел себя точь-в-точь как человек, собирающий багаж перед дальней дорогой. Он задумчиво оглядел комнату (мол-де, немудрено и забыть что-нибудь нужное), прошелся по ней и уселся возле печки-голландки на стул с прямой жесткой спинкой. Чуть позже я наблюдал непостижимые изменения лица Михаила Афанасьевича, сопровождавшие амнезию. С наступлением вечера оно осунулось и стало, позволю себе так выразиться, не от мира сего. Это продолжалось долго, до самого моего ухода.

А на следующее утро, когда я снова явился к Булгакову, он вежливо приветствовал меня и даже учтиво справился о моем здоровье. Оказалось, он ничего не помнил о том, что случилось накануне.

На шестой день болезни наступил кризис. Тело Булгакова то горело, то билось в ознобе, кожа то становилась сухой и шелушилась, то делалась маслянисто-жирной.

Когда жар спадал, я поспешно укрывал Булгакова одеялами, в ход шла и верхняя одежда. Через полчаса он опять начинал пылать, и я ставил холодные компрессы на область печени. Температура тела была такой высокой, что мокрые тряпки компрессов высыхали на коже за десять минут… И все же лечение помогло. К полуночи жар спал, и пациент забылся в спокойном сне. Когда на следующее утро я навестил его, он шутил по поводу бульона, сваренного служанкой Настей.

– Это пойло придется по вкусу только умирающим от голода, – смеялся Мастер.

Я по-прежнему не мог понять, что делает моего пациента таким восприимчивым к лихорадке и какие силы влияют на изменение его внешности, голоса, манеры поведения. Создавалось впечатление, что в организм Булгакова поступал периодически яд, и болезнь почек хронифицировалась. Но почему? Вот в чём был мой вопрос!…Если я и знал что-то наверняка, так только то, что для восстановления сил ему потребуется время и что он до конца дней своих обречен соблюдать строгую диету. Я же больше ничем не мог помочь…

Назначенные мною процедуры дали результат – наступила вторая фаза выздоровления. Лечение способствовало тому, что организм подключил дополнительные резервы в борьбе с недугом. Если Булгаков будет соблюдать диету и переменит образ жизни, то сможет прожить еще долго, сохраняя способность и трудиться, и радоваться жизни.

К концу седьмого дня он почувствовал себя на удивление хорошо. Начал вставать с кровати, разгуливать по комнате, читать и даже что-то сочинять. Словом, шел на поправку семимильными шагами.

Вечером я навестил Булгакова и застал его в прекрасном расположении духа. От лихорадки, казалось, не осталось и следа. Лицо писателя приобрело добродушное выражение. Он набирался сил быстро, как сказочный богатырь. Когда я переступил порог, Булгаков сидел на кровати и посмеивался. Голос писателя напоминал львиное рычание – то бархатно-мягкое, то оглушительное. Точь-в-точь как в спектакле МХАТа «Пиквикский клуб», когда он играл судью. Даже для несведущего в медицине человека было очевидно: кризис миновал! Это обстоятельство, по-видимому, так взволновало Попова, что он, оставив свою обычную сдержанность, ввязался в тот вечер в бурную дискуссию по поводу будущего Булгакова и всего человечества.

Как всегда, Попов выражался в присущей ему выспренней манере. Теперь сожалею, что тогда не прислушался повнимательнее к разгоревшемуся в комнате спору. Меня в тот час занимала иная проблема: как не допустить перевозбуждения Булгакова, пребывавшего в состоянии радости от сознания, что жизнь возвращается. В конце концов Булгаков успокоился и задремал, несмотря на то что из противоположного угла до его кровати доносились громкие голоса. Спорщики выкрикивали фразы типа: «Национально-монархическое правительство должно быть уничтожено!», «Частная собственность, моральные нормы и нравственные принципы никогда не могут быть в компетенции семьи!», «Религиозные догмы должны быть выброшены на свалку!». Я призвал господ-то-варищей к порядку, попросил замолчать и покинуть помещение. К моему удивлению, вместе со всеми удалился и Попов. Вероятно, он поспешил на одно из тех тайных сборищ, которые, по словам Люстерника, посещал довольно часто. В его уходе я усмотрел некую странность, ибо обычно Попов просиживал у постели больного допоздна. Я спросил себя: отчего бы Попову теперь, когда Мастеру заметно полегчало, не отпраздновать это радостное событие? Устроив Булгакова в постели поудобнее и наказав служанке не беспокоить хозяина попусту, я поднялся, чтобы уйти, как вдруг Булгаков схватил меня за руку и одарил обаятельнейшей из своих улыбок:

– Благодарю вас, доктор Захаров, за все, что вы для меня сделали, – сказал он.

Когда я наконец притворил за собой тяжелую деревянную дверь булгаковской квартиры и вышел на улицу, то несколько раз глубоко и с наслаждением вдохнул холодный, подернутый вечерней морозной дымкой воздух. Он был восхитителен, и я чувствовал себя превосходно. В ходе всякой болезни наступает перелом, кризис – время, когда, сцепив зубы, нужно бороться за своего подопечного, и вы просиживаете ночи над пациентом, надеясь, что ваши знания, опыт и мастерство врача помогут ему выкарабкаться. И вот самое страшное время позади. Мы победили! Я медленно шел по залитым восхитительным светом улицам, и меня переполняла радость. Это ведь счастье – просто-напросто жить на свете, жить сегодня, сейчас, этим вечером.

Так закончился день седьмой – 7 ноября 1939 года, – в мире и покое. Мне и в голову не приходило, какой кошмар ожидает меня на десятый день. Но до того дня нужно было ещё дожить…

Эпикриз

«А век тот был, когда венецианский яд

Незримый как чума, прокрадывался всюду:

В письмо, в причастие, ко братине и к блюду…»

Аполлон Майков

Мое отношение к Богу всегда было сложным. Не то чтобы я отвергал идею Бога милосердного – нет, я почитаю эту идею в сердце моем, но никак не мог увязать ее с тем, что видел вокруг. Боль и смятение, жестокость и порок – почему Он вновь и вновь допускал это? Почему страдали невинные?

Полтора месяца назад, еще до начала моих ночных наваждений, вышагивая в сумерках по одной из московских улиц, я видел, как безжалостно изувечили маленького ребенка. Мальчонка лет десяти, одетый кое-как, с щенком на руках, подошел к авто и попросил милостыню у прилично одетого мужчины. Тот обернулся, брезгливо передернул плечами и крикнул водителю «Поехали!» Автомобиль дернулся и задним крылом сбил мальчика с ног. Тот рухнул наземь, и его левая нога оказалась под задним колесом.

Всё произошло так стремительно, что мальчик даже не успел закричать. А важный человек в авто удалялся, даже не взглянув в сторону того, кому причинил страдание. Не таково ли равнодушие Творца к тварям Его?..

И только я, врач Захаров, опустился перед очередной жертвой жестокости этого мира, пытаясь предотвратить еще одну бессмысленную смерть. Говорят, некоторые доктора до того черствели душой, что становились безразличными к людским страданиям. Ни стоны старика, которого днем и ночью терзали почечные колики, ни стоическое терпение роженицы, ни первый вопль новорожденного, выброшенного в мир, где он никому не нужен, – ничто не трогало моих коллег в белых одеждах. Мне повезло не быть причисленным к этому кругу. Боль и мучения, которые я, по роду своей деятельности, наблюдаю изо дня в день, ни разу не оставили меня безучастным. Нет, я не причитал и не рвал на себе волосы, подобно коленопреклоненным прихожанам Храма Христа Спасителя. Конечно же, нет. Я – человек просвещенный, или, как теперь любили говорить, «здравомыслящий»; моя реакция совсем иная – злость на собственное лицемерие. Я смело скажу то, что врач Захаров известен как человек сострадающий и милосердный. Но на самом деле я – пособник убийцам. Я ничуть не добрей того вальяжного чиновника в авто, который походя искалечил ребенка. Я же только убил не живую тварь, а Бога. И заменил его собственным символом веры: веры в благородство человека, в честь, добро, преданность и долг.

Но чем дольше я пребывал подле Булгакова – Булгаковым живым и мертвым, – тем труднее становилось мне верить во что-то высокое и неземное. Возможно, человек и создан для любви и красоты, но поступки его свидетельствуют о своекорыстии и жестокости. Таким был и Булгаков. Даже сейчас, спустя двадцать семь лет после его ухода из этого мира– ухода, предотвратить который я оказался бессилен, – сидя в одиночестве в этой маленькой комнате, я чувствую тяжесть его присутствия в каждом слове, которое выходило из-под моего пера.

Как бывший врач, человек и литератор Булгаков не был изначально жесток. Он был человеком благородных чувств, художником, страстно любившего жизнь. Помню, однажды утром, в те последние недели, двенадцатилетний сын Попова подарил Булгакову собранные им в лесу еловые шишки. Булгакова так тронул этот порыв и так очаровала прелесть шишек, что он прижал их к груди, нюхал их и несколько минут не мог вымолвить ни слова. И все же жестокость Булгакова шла за ним по пятам, часто оборачивалась против него самого и в конечном счете, как чёрная змея, поражала саму его жизнь.

В то утро, на шестой день, поднимаясь к Булгакову по трехступенчатой лестнице, я не мог не испытывать гордости за свой успех. Я обуздал недуг, который чуть было не стал смертельным; я был уверен, что отныне дела пойдут на поправку, – небольшой реабилитационный период, кое-какие изменения диеты, изредка – слабительное; и всего через несколько недель этот человек, чьими сочинениями я так наслаждался, будет снова писать прекрасную литературу, а я смогу ее прочитать… Все еще улыбаясь, я подошел к широкой зеленой двери и громко постучал. Дверь отворилась немедленно.

– Доброе утро, Настя, – сказал я. – Ну и как сегодня наш Мастер?

Она не улыбнулась и не ответила на приветствие, а молча повернулась, прошаркала по прихожей, заваленной пыльными стопками рукописей, газет и книг, и открыла дверь в комнату Булгакова. Я последовал за ней.

Я расфантазировался и даже представил, что мой пациент расхаживал по комнате в башмаках и ночной рубахе, громко отдавал распоряжения или, быть может, разыскивал очередной затерявшийся лист. Вместо этого взгляду моему открылось распростертое на постели тело под простыней. Постельное белье было смято и разбросано. На столике у изголовья лежали очки с защитными стёклами; точнее, то, что от них осталось, ибо стекла были разбиты, а оправа искорежена до неузнаваемости. Рядом стояла тарелка с несъедобным ужином, и тут же – ночной горшок, который никто не удосужился опорожнить. Я велел Насте убрать всё это, а сам поднял свисавшую до пола ногу Булгакова на постель и принялся бережно укрывать его тонким одеялом.

Не знаю, как и описать те устрашающие изменения, которые произошли с ним за ночь. Он казался сильно похудевшим, а лицо стало землисто-серым, дыхание – тяжелым и прерывистым; изо рта то и дело вырывалась невнятная хриплая скороговорка, но разобрать смысл было невозможно. Лоб перерезали глубокие морщины, волосы были мокрые, а тело его источало некий остро-кислый, прелый запах, как тронутый гниением плод.

Я врач и хорошо различаю язык запахов. Мне знакомо приторно-фруктовое дыхание диабетиков, горький аромат дыма, исходящий от человека с больным сердцем или гнойное зловоние тифа.

Аккуратно прикрыв пациента тонким одеялом, я в гневе обернулся к прислуге – и только тут заметил, что творится в комнате. Повсюду валялись листы бумаги, занавеска была сорвана, ковер был чем-то заляпан. На полу виднелись следы то ли экскрементов, то ли рвоты, и столь зловонные, что удушье подступало к горлу.

– Что, черт побери, здесь произошло? – прошипел я в лицо Насте, еле сдерживаясь, чтобы не обрушить на нее всю свою ярость.

– Не знаю, доктор, но я услышала неясный шум и крики, – это было в середине ночи. Когда я открыла дверь посмотреть, что случилось, то он ворочался на кровати и кричал от боли. И он ругался, доктор, такими словами, которых я в жизни не слышала. – прислуга перевела дыхание и заглянула мне в глаза, пытаясь угадать мою реакцию. – В комнате точно хозяйничал сам сатана.

Она уткнувшись взглядом в пол и продолжала:

– Я спросила: «Мастер, что с вами?» – и попыталась пройти к окну, чтобы закрыть его. Но он не пустил меня. Он закричал: «Я не потерплю этого! С меня довольно! Больше меня не обманешь! Ненавижу тебя! Ты такая же, как остальные! Ненавижу вас, ненавижу всеми тёмными фибрами своей души! Он так кричал, товарищ доктор, будто во мне причина всех его несчастий. Но я не заслужила этого, я ничего такого не сделала, клянусь вам, жизнью клянусь! – Она снова с мольбой посмотрела на меня, ища участия.

Я почувствовал, что гнев мой остыл. Из-под одеяла раздался слабый стон; казалось, боль, терзавшая распростертое на постели тело, начала утихать. Я взял руку Булгакова и пощупал пульс – сердце билось ровно. Я погладил его воспаленный лоб и снова обернулся к прислуге:

– Ну хорошо, Настя, я верю тебе, но ты обязана рассказывать мне все, все, слышишь? Это очень важно. Говори же!

– Я плохо помню, доктор, что было дальше. Помню только, что лицо Мастера стало красным, а вены на висках вздулись так сильно, что я испугалась, как бы они не лопнули. И он… вы никогда не слыхали таких звуков, господин. Он ревел как зверь, или вопил, не знаю. Только однажды, доктор, в детстве, я слышала подобный вопль – когда мой брат связал свинью и вонзил ей нож в сердце. Мастер смотрел прямо на меня, но, по-моему, не узнавал. Мое появление привело его в бешенство. Он схватил чашку и разбил о стену. Я перепугалась, доктор, до полусмерти и прошептала: «Мастер, что мне сделать для вас?» А он только смотрел сквозь меня этими невидящими глазами, рычал и ругался, а потом как закричал: «Неужели никто не сможет мне помочь?!» – Он повторил это много раз.

Настя помолчала, потом продолжила:

– Я спряталась за портьеру. Прошла минута, может, больше. Он все рычал, но уже тише, и я осмелилась выйти из укрытия. «Ну, ну, Мастер, – приговаривала я, – успокойтесь, не надо волноваться. Ложитесь в постель да укройтесь получше». А сама подобралась к окну и закрыла его, а когда обернулась, он схватил стеклянную вазу и запустил в меня. Только Господней милостью я уцелела, иначе некому было бы вам все это рассказывать. Видит Бог, я добрая женщина, но что мне было делать? Я подбежала к печке и схватила кочергу. Как еще мне было защититься, Николай Александрович? К тому же я боялась, что, если она попадет ему в руки, он может пораниться. И вот с кочергой в руках я пробралась к двери и выскочила из комнаты. Потом стало тихо. Но даже на заре я боялась отпереть дверь. Прошел, наверное, час после рассвета, когда я наконец тихонько вернулась. Мастер лежал на полу. Его ночная рубаха задралась, голова была в крови. Я оправила ему рубашку, потом взяла его сзади под мышки и стала тащить к кушетке. Но он такой тяжелый, доктор, я едва смогла оторвать его от пола. Наконец я дотянула его до кровати и уж не знаю как втащила на нее. За все это время он не издал ни звука – и вдруг зарычал. Как собака, товарищ Захаров. Он не открыл глаз, но он рычал, Николай Александрович, жизнью клянусь. Я чуть не умерла от ужаса;

и я совсем выбилась из сил, пока тащила его. Я накрыла его, пошуровала кочергой и выбежала прочь. С той минуты я слышала только, как он тяжело дышал и стонал, а потом, слава Богу, пришли вы, Николай Александрович.

Закончив рассказ, Настя в знак правдивости своих слов приложила ладони к лицу и потерла усталые, обведенные черными кругами глаза. Я верил, что она говорит правду; и, кроме того, у меня было смутное чувство, что какое-то отношение ко всему этому имел Попов. Однако я отмахнулся от этих подозрений, ибо понимал, что готов ухватиться за любую нелепицу, лишь бы найти хоть какое-то объяснение случившемуся.

Я не знаю, что послужило причиной этой вспышке горечи и гнева, – вероятно, чья-то черная неблагодарность или незаслуженная обида. Моей первой заботой было оценить вред, нанесенный больному ночным происшествием. Я склонился над кушеткой. Пациент мой скорчился от боли, бушевавшей в почках, печени и в кишечнике. Ноги его распухли от водянки, на лбу, предплечьях и кистях рук коркой запеклась кровь. Я велел служанке принести воды и сам смыл кровь, боясь доверить это ей в ее нынешнем состоянии. К тому времени, как я закончил, водянка распространилась уже по всему телу. Булгаков был в сознании, но не хотел или не мог отвечать на мои вопросы. Я ясно видел, что ночной припадок, какова бы ни была его причина, чуть не стоил ему жизни. Внезапно все его тело стала бить крупная дрожь. Он не узнавал меня. Весь день, невзирая на дела в больнице, я провел у его постели. Когда явились секретари, поклонники и прочие прихлебатели, я строжайшим образом предупредил их, что они могут остаться только при условии соблюдения полнейшей тишины и невмешательства в мою работу. Оробевшие и притихшие, как щенята, они беспрекословно выполняли мои указания, а я как только мог заботился о Булгакове. К полудню кожа его пожелтела – разлилась желчь. Пропульпировав почки, печень, я нашел в ней множество узелковых уплотнений. Только вечером он выговорил первое слово:

– Пить…

Когда наконец я смог расспросить его о событиях минувшей ночи, выяснилось, что Булгаков ничего не помнил. Он только жаловался на боли в животе и механически здоровался и прощался с теми, кто входил в комнату или выходил из неё. Да и в последующие дни Булгаков, бывало, часами лежал неподвижно, разглядывая свои руки.

В тот вечер я поставил своему пациенту пиявки к сосцевидным отросткам и вискам с обеих сторон и дал смесь настоя валерианы, страстоцвета и ромашки, разведенных в небольшом количестве фруктового сока и подслащенного медом. Он охотно выпил это снадобье, и, по всей видимости, оно принесло ему некоторое облегчение. Во всяком случае оно сулило забытье, которого он так жаждал. Ведь я объяснил Булгакову, что долгожданное выздоровление отступило и, чтобы вернуться на прежние позиции, необходим покой – а его-то как раз и даст это питье. Припав потрескавшимися губами к чаше, Мака долго и с наслаждением смаковал каждую каплю прохладного, сладкого напитка. Затем в изнеможении откинулся на белоснежную подушку – по моему настоянию в тот день кушетку перестилали дважды из-за неопрятного вида и того странного запаха – и закрыл глаза. Левая рука его коснулась моей. Я крепко стиснул ее, вложив в пожатие всю силу и надежду, которую хотел передать этому изможденному человеку, ставшему совсем маленьким и беспомощным.

Только через несколько минут, уже под действием успокаивающих препаратов, рука его разжалась и упала на простыню. Странное чувство испытал я тогда: словно нас – Мака и меня – с этого мгновения связали необычные и совсем уж не священные узы. Не стало писателя и врача, гения и простого смертного, страждущего и целителя. В одно мгновение исчезло все, что называется «личностью». Ни одно из общепринятых житейских правил оказалось не применимо. В этот миг существовала только встреча двух живых существ один на один – и та безвыходная пустота, которую такие встречи порождают. Что-то главное изменилось, сдвинулось, рухнуло; или, быть может, родилось. Я понял это не рассудком, не логикой, но такими глубинами своего существа, о которых и не догадывался прежде. Во внешнем же мире все оставалось без перемен: та же комната, те же люди, те же приглушенные разговоры. Вошла служанка и забрала поднос со стеклянными стаканчиками, из которых Булгаков пил лекарство. Но для двух заговорщиков – Мака и меня – время перестало существовать. И когда его ладонь выскользнула из моей, я точно знал, что принесен страшный обет, который предстоит исполнить – не важно как, когда и какой ценой.

Только сейчас, перед ликом смерти, я начинаю понимать, что это за цена.

Гомеопатия

«Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия; Я, Господь, делаю все это».

Книга пророка Исайи, 45,7.

Прошёл Новый год, январь 1940 года выдался крепкий на морозы…

За всю мою врачебную практику мне не доводилось видеть такого сильного и стремительного ухудшения здоровья. По логике событий моему пациенту с каждым днем должно было становиться лучше и лучше. На шестой день он только и говорил еле понятным языком, что нужна новая редакция его закатного романа «Мастер и Маргарита», и почти всё время, которое я был с ним, он просил сделать те или иные пометки. Теперь же, всего пару дней спустя, его состояние ухудшилось настолько, что он едва мог произнести хотя бы слово. И это – несмотря на его крепкий организм и волю к выздоровлению! Желтизна продержалась несколько дней; выделение мочи уменьшилось, а узелки на печени явственно прощупывались.

Вскоре за этим начались ночные приступы удушья, а с ними – и те странные события, о которых я вкратце расскажу.

Я решил, что лучше всего будет пригласить для консультации моего коллегу профессора Виноградова. Он приехал, и мы тотчас сошлись во мнении, что необходима серия мер.

06.02.1940. Булгакова консультировал профессор В.Н. Виноградов, личный врач И.В. Сталина. Рекомендации профессора:

1. Режим – отход ко сну в 12 часов ночи.

2. Диета – молочно-растительная.

3. Питье не более 5 стаканов в сутки.

4. Порошки папаверина и др. Зр/день.

5. (сестре) Инъекции Myol/+Spasmolg 1,0 каждого.

6. Ежедневно ножные ванны с горчицей 1 ст. л., в 10.00 часов вечера.

7. На ночь микстура с хлоралгидратом, 11 часов вечера.

8. Глазные капли утром и вечером.

Булгаков покорно согласился с назначениями профессора.

Облегчение наступило спустя какое-то время. Булгаков откинулся на подушки и расхохотался так, что мы оба вздрогнули.

– Дорогие мои! – воскликнул он. – Это победа.

Изо дня в день я занимался лечением Булгакова. Его телесные страдания достигли апогея, а настроение менялось буквально каждый час, что, безусловно, осложняло мою задачу, ибо пациент крайне редко выражал желание сотрудничать с врачом. Все остающееся время я сидел с ним в этой затхлой комнате и смотрел, что происходит. Наблюдая физическое и психическое состояние Булгакова после процедур, я убедился в существовании определенных энергетических состояний – не знаю, как их назвать поточнее. Даже сейчас, спустя много лет, я бессилен описать их медицинскими терминами. В моем пациенте словно боролись две силы: одна из них – неукротимая жажда жизни, которая попросту не отпускала его в иной мир; другая – разрушительная сила, убивавшая изнутри мастера.

Один и тот же вопрос терзал меня, да так, что я каждую ночь просыпался по нескольку раз, хотя обычно меня из пушки не разбудишь: что случилось с Мастером в ту седьмую ночь? Что вызвало такую невероятную вспышку ярости? Кто-то что-то сказал? Или сделал? Но кто? Не связана ли эта страшная перемена в самочувствии Булгакова с его племянником Сергеем Шиловским, который, хотя усердно и с готовностью выполнял все свои обязанности по отношению к отчиму, все же, казалось, искал любого повода улизнуть из квартиры больного? Или, может, Булгакова задела за живое ссора с каким-нибудь издателем или чиновником? Или он узнал дурную весть? Или… или причины ужасной перемены гораздо более зловещи? Но эту возможность я не осмеливался допустить даже в воображении.

Однажды, спустя два или три дня после ухудшения самочувствия, я, прибыв поутру к Булгакову, и увидел в прихожей, как Попов что-то шептал Елене Сергеевне и пытался всучить Насте деньги. Возможно, в этом не было ничего предосудительного – например, он просто посылал ее за покупками лекарств. Я бы и не заметил, если бы не довольно неуклюжая попытка Насти скрыть это обстоятельство. Мелькнула мысль: а вдруг они хотели утаить от меня нечто такое, что имеет отношение к болезни Булгакова? Но я тут же сказал себе, что пытаюсь оправдать собственное врачебное бессилие.

Конечно же я донимал расспросами всех, кто навещал Булгакова в течение последних дней, – но безрезультатно. Попов рассказал мне, что в тот день он оставался с Булгаковом до позднего вечера, когда остальные посетители давно разошлись. В половине девятого пришел его пасынок Сергей Шиловский и сказал, что отец с братом ждут его уже несколько часов и не садится ужинать. По заверениям, Булгаков на момент его ухода находился в самом прекрасном расположении духа. Другие поведали мне и того меньше, включая Сергея Шкловского, который ушел из квартиры в полдень седьмого дня и вернулся лишь на следующее утро, довольно поздно, когда последствия ночного беспорядка были уже убраны. Сергей Шиловский явно был потрясен, увидев отчима в столь удручающем состоянии, но уверял, что понятия не имеет о причинах ночных бдений Булгакова.

От самого Булгакова я так ничего и не добился. На следующий день после ухудшения состояния в течение нескольких часов он находился в ясном сознании и был весьма общителен, – но ничего не мог вспомнить о злополучной ночи. Мне пришлось снова подступить с расспросами к служанке, которая, кстати сказать, с того самого дня выполняла свои обязанности с решимостью и рвением, каких прежде за ней не наблюдалось.

Настя немного смогла – или захотела? – добавить к своему рассказу. Мастер отправился в постель около девяти часов, выпив чашку теплого миндального молока. Он пожаловался на «несъедобный» ужин, поданный несколькими часами ранее, и потребовал, чтобы Настя назвала ему имя того, кто готовил бульон. Затем сказал, что, поскольку ему стало лучше, Настя должна быть умеренней в расходах и есть жареное мясо не чаще двух раз в неделю. Об этом она доложила мне со всеми подробностями. Был, однако же, один вопрос, на который я не получил прямого ответа:

– В тот вечер ты не оставляла Мастера одного?

– Нет, товарищ доктор. То есть только когда занималась своими делами. Вы же понимаете, Николай Александрович, я не могу неотлучно находиться при нем и в то же время убираться на кухне.

Затравленно глядя на меня, словно голодная собачонка, которую я по злобе пнул ногой, Настя потупила взгляд и вытерла костлявые руки о засаленный передник. Я понял, что дальнейшие расспросы бессмысленны, и решил дождаться случая и приватно побеседовать с Поповом. Я чувствовал, что ему может быть известно кое-что важное для меня, но, как человек по природе своей скрытный, он не станет говорить со мной при других. Существовало лишь три темы, на которые Попов позволял себе пространно и громогласно высказываться: о литературе, коммунистической морали и политике партии и правительства.

За первые недели визитов к Булгакову я привык к тому, что в его комнате постоянно толкались люди. Многие из них, казалось, чуть ли не поселились там. Я осматривал пациента, давал распоряжения прислуге или разъяснял Попову те или иные изменения в курсе лечения, а посетители молча наблюдали за моими прозаическими действиями. В иные дни, особенно когда Булгаков был совсем плох, они предавались беседам. Говорили, как правило, почтительно-приглушенными голосами: большей частью речь шла о литературе, поскольку почти все они были литераторами, критиками – профессионалами или любителями. Или же перебирали городские сплетни, обсуждали ход начавшихся боевых действий в Финляндии, либо перемены в политической жизни, считая их неизбежными.

– Трудовой граф Алексей Толстой опять строил из себя шута, – сказал однажды Павел Попов, вбегая в комнату и бросая в ноги Булгакову номер «Литературной газеты».

Булгаков в это время крепко спал после лекарства, которое я дал ему в надежде уменьшить невыносимые боли в пояснице. В комнате находились Попов, Люстерник (он недавно приехал из Швейцарии и работал на Центральном радио, вещавшим на французском и немецком языках, в СССР его привела любовь к русскому языку и Тургенев, вернее – его произведения), Были здесь Сергей Шиловский и еще два человека, которых я прежде встречал у Булгакова только один-два раза.

– …Этот осёл уже имеет наглость указывать, какая литература должна выходить из-под пера писателей, а какая – нет, – продолжал Попов. – Придёт ли этому конец?

Сергей Шиловский сидел у постели Мака на стуле с высокой прямой спинкой и читал. Он захлопнул книгу, встал и подошел к Попову, который глядел в окно на снегопад.

– Но ведь вы отрицаете все формы цензуры, Павел Сергеевич? – спросил Сергей Шиловский.

– Именно отрицаю – все, черт побери! – парировал тот. – Не вижу им ни малейшего оправдания. Москва всегда была городом свободной мысли – пока не началась вся эта революционная возня. Уже стало нечем дышать – и всё оттого, что власть придержащие ночей не спят, только бы удушить тотальным контролем жизнь подданных…

В такие минуты я не мог налюбоваться Шиловским. Этот молодой человек был по-своему красив: среднего роста, воспитанный – он напоминал талантливого, но юного аспиранта. Полная противоположность Попову, всегда очень сдержанного в своем поведении и движениях, говорившего мягко, вполголоса. Сергей двигался с изяществом дикого зверя, а каждое слово подкреплял порывистым жестом: поначалу это был лишь взмах руки, но волны от него мгновенно разбегались по всему телу. В последние месяцы жизни Булгакова Сергей проводил возле его постели помногу часов, но я не помню, чтобы он когда-нибудь сидел или стоял спокойно. Он непременно вертел что-то в руках, ходил, переступал с ноги на ногу или глядел в окно, вытянув шею, как стреноженный конь в ожидании желанной свободы. В прежние времена, полемизируя с Поповым, я восхищался грациозными движениями тела Сергея, как будто тот играл на виолончели.

Теперь же Попов сидел на стуле перед письменным столом и перебирал бумаги в поисках какой-то важной записи, которую Булгаков, по своему обыкновению, не мог найти. Булгаков часто спрашивал у Попова, куда он положил ту или другую вещь, и тот, бывало, часами рылся в пыльной захламленной комнате, желая помочь Мастеру.

– Ладно, будет вам и скрипка, будет и свисток, – сказал Попов, – не засоряйте юноше голову подобными идеями. Сейчас репрессий не больше, чем до так называемых демократических беспорядков. Да, отъявленных реакционеров быстро находят и смещают с постов, зато истинному ученому и независимому мыслителю в сегодняшнем СССР бояться нечего. Я полагаю, что новое увлечение идеями демократии принесет нам еще большую пользу.

– Попов, вы верите в эти сказки, – Слёзкин возвысил голос настолько, что я испугался, как бы он не разбудил Булгакова. – Эгалитарная демократия и ярые революционеры-анархисты, которые вопят о ней на каждом углу, – всё это так же абсурдно, как советское полицейское государство. Они кричат о свободе, равенстве и правах человека, а сами – безвольные и легко управляемые марионетки. Неужели вы не видите, как вас дурачат, Попов? Все эти высокопарные фразы имеют целью превратить людей в овечье стадо, которое безропотно побредет за нашими великими демократическими мыслителями куда угодно, хоть на убой.

Энергично отколупывая известку с отсыревшей стены, Попов спокойно произнёс:

– Конечно, нельзя недооценивать далеко идущие планы Сталина. Я слыхал, уже обсуждаются новые законы: на какую высоту дозволить залетать птицам и с какой скоростью обязать бегать зайцев, чтобы не расстраивать коршунов и лис.

Обернувшись к Попову, Шиловский рассмеялся.

– Важнее всего хочется сказать тебе, Сергей, – проговорил тот по-отечески мягко. – Не политические пристрастия человека, а его истинные намерения соответствуют идеалам терпимости, гуманности и здравого смысл. Как ни противно, но мне не по душе нынешнее состояние дел в СССР… Я не верю, что революционеры, хотя бы в той же Испании, могли бы хоть что-нибудь изменить. За их трескотней я вижу иную железную руку в мягкой перчатке: этой рукой они хотят лишить человека воли, способности самостоятельно мыслить. Человеку нужна истинная свобода, а не её эрзац.

Он подошел к молодому человеку сзади и положил ему руку на плечо и продолжил:

– Запомни, Сергей, свобода нужна вам, юному поколению, чтобы вершить собственную судьбу и выбирать свой, единственный, путь в жизни, вопреки всем идеологам, которые тайным или явным образом стремятся его приручить. Вот что нужно юношам и девушкам с широко раскрытыми глазами, страждущими найти свою цель в жизни.

Все это время Гаральд Люстерник и двое других гостей не открывали рта.

Попов прислонился к печке-голландке, – он всегда мёрз, когда предавался красноречию, – заложив пальцы левой руки за борт полурасстёгнутой жилетки. Его кожа своим цветом напоминала жертвенного агнца, из которого выпустили всю кровь. Он хмуро замолчал, точно профессор, выжидающий удачного момента, чтобы поправить неразумных студентов. И, судя по всему, такой момент настал.

– Дорогие мои, – неожиданно опередил его Слёзкин и слегка склонил голову набок, – давайте трезво смотреть на вещи. Люди недостаточно мудры, чтобы быть свободными. Их нужно вести и направлять – для их же блага. В конце концов, сейчас не средневековье с его бичеваниями, колесованиями, «испанскими сапогами» и «железными девами». Сейчас существует иной, демократический метод убеждения. Если те из нас, кто обладает истинным видением, не установят должный порядок прямо сейчас, то в скором времени все мы будем жить в социальных условиях, созданных кретинами.

– Шарлатан вы, Лев Юрьевич, – вскинулся Попов, – и демократия ваша – шарлатанство!

– Безусловно, демократия – это шарлатанство, – ответил Слёзкин, поднимаясь в полный рост. – Но это полезное шарлатанство.

Людям необходимо во что-то верить. И им позволяют верить; а потом, когда их глаза устремлены ввысь, к заоблачным далям, ведут тем путем, который для них самый наилучший. – Лев Юрьевич прокашлялся. – Если же отнестись к идеям равенства и справедливости всерьез и позволить простому человеку решать свою судьбу – катастрофа неминуема.

– Вы меня просто потрясаете, Слёзкин, – вмешался Попов. – Как можете вы столь цинично рассуждать о демократии – вы, человек, признающий идеи братства, сотрудничества и свободы! К тому же, милый Слёзкин, вы совсем забыли о Боге и о его Святой Церкви…

Слёзкин молчал со снисходительным видом – великий профессор позволял студентам «выговориться».

– Может быть, вы шутите? – продолжал Павел Сергеевич. – В таком случае, шутка ваша – дурного толка.

– Я не шучу, – ответствовал Слёзкин и с гневом произнёс: – Попова и его приспешников – вот чего следует опасаться! Господин Попов со товарищи намерены вершить судьбами мира!..Я предпочитаю быть частью консорциума, нежели безгласной овцой в стаде, товарищ Попов…

Тот только одернул сюртук.

– Что же касается Святой Церкви, – возвысил голос Попов. – Вы, Слёзкин, глупы, если полагаете, что обретёте в ней спасение. Дьявол весьма искушен: с его легкой руки один-единственный храм может принести человечеству больше вреда, чем все сатанинские шабаши, вместе взятые.

– Верно, Попов! – подхватил Гаральд Люстерник, простирая руку в сторону двоих гостей, которые оставались немы как рыбы. – К чему парадная амуниция, когда в вашем распоряжении так много иных символов, с помощью коих можно совращать народ!

Попов пересек комнату и оказался лицом к лицу со Слёзкиным; тот с опаской сделал шаг назад.

– Только одного вы не учли – вы, ловцы душ и правители мира, – проговорил он с жёсткостью. – Вы забыли о творцах – художниках, писателях и композиторах. Творец– вот кто воистину свободен, товарищ Слёзкин. Он прекрасно видит сквозь паутину лжи, которую сплели для него вы и ваши приятели. Тот, кто знает истину, одним щелчком разрушит вашу власть!

И Попов с такой силой щелкнул пальцами перед носом Слёзкина, что Булгаков вздрогнул во сне. Слёзкин отпрянул, насколько позволяло ему достоинство, отошел в сторону и, сев, повернулся к Попову.

– Дурак вы, Попов, – сказал Слёзкин, на этот раз закладывая за борт пиджака пальцы правой руки. – Вы думаете, что, помахав перед носом у дьявола распятием, сможете обратить его в бегство? О, вы недооцениваете нечистого! Вы глазом моргнуть не успеете, как он таким же щелчком выбьет распятие из вашей расчудесной ручки и рассмеется вам в лицо. «Смотрите, юноша, – скажет он, – вам висеть на этом кресте; я так решил. Вы изобрели его для моей же пользы, сами о том не ведая!» – Слёзкин повернулся к Попову: – Не молите вашего Бога о спасении, Попов. Мы победим Вас с помощью того же распятия.

Попов попытался было возразить, но Слёзкин перебил его:

– Я и другие – хранители жизни, – мы слишком хорошо знаем, что представляет собой грядущее зло. Против него и Репертком с его цензурой, и вы с вашими высокими идеалами беспомощны, как невинные младенцы.

– О каком зле вы говорите, товарищ Слёзкин? – спросил юный Сергей Шиловский.

– Я скажу вам, о каком зле говорит Слёзкин, – заявил Попов, прислонившись к стене и скрестив рукина груди. – Это грядущее зло будет похоже на анонимное соглашение – нечто отстраненное от человека – безликая вселенская несправедливость, от которой нет спасения. Люди будут убивать – но немарая рук в крови. В тиши кабинетов, одним росчерком пера они смогут отправлять на тот свет тысячи и тысячи себе подобных – во имя свободы, демократии, чистоты расы и тому подобного вздора. Побудительным мотивом к убийству послужат не страсти, но трезвый расчет, высокопарные фразы и извращенные идеи. Вот вам поповское зло во всей его красе.

– Что ж, примерно так оно и есть, – неожиданно согласился с ним Гаральд Люстерник и, видя, что к нему обращено все внимание аудитории, высвободил правую руку и двумя пальцами осторожно снял с брючины крохотную соринку. – Но запомните, Сергей, вы, как полпред молодёжи будьте бдительны: хранители не погнушаются и злом, чтобы упорядочить жизнь человечества – в его же интересах.

– Жуткую картину нарисовали вы, Попов. Просто кровь стынет в жилах, – заметил Шиловский.

– Жуткую, но верную, – ответил Гаральд Люстерник. – Вот почему России необходимо великое и жестокое руководство – и сейчас, и в будущем. Точно так же я не ручаюсь за истину, когда говорю о мягкотелых либералах, оголтелых атеистах или о религиозных фанатиках, за которых ратует Попов, равно как и о тех фантазерах, которые пытаются убедить нас, что Бог сотворил людей равными. Истинными лидерами, мои дорогие, могут стать только просвещенные, иллюминированные люди, – мудрые и проницательные, сильные и многоопытные, – и обладающие даром видения нового мира.

– И тот же Слёзкин, разумеется, один из этих ясновидящих, – съязвил Попов, пропустив мимо ушей едкую реплику, продолжал: – Эти люди объединены идеей братства; они ведут за собой и политиков, и народ. Им незачем обнаруживать себя; они правят миром из-за кулис. Именно там они принимают решения и проводят их в жизнь – с помощью золота, религии, политики, литературы и даже, если необходимо, грубой силы. Мы не пренебрегаем никакими средствами, чтобы привести массы к счастью. Будущее в наших руках!

– И литературы? – эхом отозвался Сергей. – Только причём тут литература? Какое она имеет отношение к власти?

– Самое прямое, – обернулся к нему Попов, – конечно, при условии, что это – правильная литература, способная разжечь страсти, направить инстинкты человека в нужное русло. При умелом использовании литературы, музыки, живописи и кино – искусства вообще, можно будет выстроить мост между зримым и незримым мирами. По сути своей стихи, проза или симфоническая музыка нейтральны; но мудрые могут заставить ее служить каким угодно целям. Хотите повести за собой массы – используйте всю палитру искусства, и вам удастся пробудить страсти, разжечь в сердцах желание сражаться за свободу, благоденствие – за что угодно.

– Вы проповедуете ужасную теорию, Попов, – как никогда пылко перебил его Слёзкин. На щеках его, обыкновенно бледных, запылал румянец. – Ваши высказывания о литературе я даже не хочу принимать всерьез ввиду их полной абсурдности. Но все остальное…Откуда такая обнажённая уверенность в высоких моральных качествах новых лидеров? Ни один государственный деятель не способен в полной мере знать последствия своих деяний. Человек может действовать из самых благородных побуждений – но, если он одурманен ложью, а душа его блуждает в потемках, его поступки могут привести к самым плачевным результатам. Подлинный вождь не может не ощущать в себе волю Божью – иначе душа его станет полем битвы разрушительных тёмных сил сатаны…

– Вполне возможно, – откликнулся Попов. – Именно поэтому великие руководители обязаны озарять своим существованием бытие простых людей. Дело в том. что интеллект лидера, его жизнь и суждения подчиняются несоизмеримо более высшему разуму, более великой силе. Это как матрёшка в матрёшке. А во главе всей это иерархии стоит Бог. Вот тогда такой вождь, знающей нужды подотчётного ему народа способен принимать решения за простых людей без их ведома. Такое лидерство имеет право господствовать над моральными ценностями человечества, даже не задумываться о таких понятиях, как добро или зло. Оно направляет людские страсти и энергию на то, что следует совершить, не останавливаясь ни перед чем. Как говорится, положение обязывает, это проблема осознанного выбора для тех из нас, кто воистину обладает даром предвидения и радеет за всеобщее братство…

– «Осознанного выбора»? Ну и чушь! – презрительно рассмеялся Слёзкин, вернувшись к своему недавнему занятию – изучению своих ногтей на левой руке. – Да вам, милсдарь, никто не позволит совершить осознанного выбора! Вы будете всего-навсего пешкой в руках умелых игроков. Все вы – пешки, – он обвел рукой двоих молчаливых гостей. – Ваша концепция олигархического руководства и всеобщего братства ничем не лучше либерального христианства Попова. Ваши идеалы и методы превращают людей в жалкую пародию на самих себя. Дай вам волю – и вы сотрете в порошок не только Святую Церковь, монархию, демократические свободы или тоталитаризм в любом его виде!

– Наш выбор прост, товарищ Слёзкин: если во имя высшего устройства вещей чему-то суждено исчезнуть с лица земли – так и должно быть, – спокойно парировал Попов. – Это и есть осознанный выбор.

– Вы представить себе не можете, – продолжал тем временем Слёзкин, – до чего вы смешны со своими тайными прожектами и грандиозными планами переустройства мира! Никакие политические уловки не помогут лидеру изменить к лучшему жизнь его подданных. Жизнь человеческая – проблема не моральная, не экономическая, а цивилизационная. Первый цивилизационный кризис уже был, когда от человечества осталось десять процентов населения. Второй цивилизационный кризис ещё только грядёт. Его, правда, будут путать с экологическим кризисом. Это будет уже не борьба с природой, а борьба с машинами. Земля просто возьмёт и сощёлкнет ваше любимое человечество со своей поверхности, как зудящую блоху, и полетит дальше в Космос, но уже без вас, милсдари!..

– Что возвышает человека над животными? – не унимался Попов. – Только одно: способность создавать прекрасное. Политика, идеология– всеэто игры в лучшем случае мальчишек-переростков, а в худшем – психически больных людей. Недаром, Лев Толстой сказал: «Миром правят помешанные». Есть люди, которые всерьез боятся вас, Слёзкин; а по-моему, вы просто тщеславные болваны. Мой вам совет: оставьте политику в покое. Играйте лучше за письменным столом с чистым листом бумаги, пером и чернильницей.

При этих словах Попова у Слёзкина наконец изменило самообладание. Он хищно сверкнул глазами сторону оппонента – так кошка глядит на мышку за миг до того, как прыгнуть на свою жертву; затем перевел взгляд на спящего Булгакова, и выражение лица его смягчилось, холодная злоба уступила место тревоге и неуверенности.

Слёзкин вздрогнул, взял себя в руки и, поднявшись в полный рост – не слишком-то высокий – и опять повернулся к Попову.

– Господин Попов, – высокомерно и презрительно проговорил он, – вы заблуждаетесь. Искусство – самое утонченное орудие в политическом арсенале. Взять хотя бы литературу Мастера. Его последний роман «Мастер и Маргарита». – Разве там не говорится о братстве? Согласно Достоевскому, надо увидеть в человеке человека и помочь ему исправиться. Мы сделаем все, чтобы управлять процессом строительства новой человеческой личности. Мы используем для этого все рычаги – эстетические, политические, моральные, какие угодно. Разумеется, дорогие мои, на благо человечества, во имя милосердия и сострадания, любви и света. В этом и заключается высочайшая мудрость братства!

Голос Слёзкина гремел, сотрясая воздух. Булгаков, который до этого мгновения крепко спал, внезапно вздрогнул, открыл глаза и попытался приподняться на кровати. Утром того же дня, когда я уходил от Булгакова в метель, глаза его были подернуты пеленой, и он не узнавал никого, кроме меня. Теперь же Булгаков проснулся совсем другим. Казалось, не только взгляд, но и кожа его стала мягче.

Снег кончился. Лучи зимнего солнца скупо просачивались сквозь грязное окно.

Мак повернулся к свету, увидел Слёзкина и улыбнулся.

Разговор в комнате продолжался, но уже тихо, так что я не разбирал слов, чему был очень рад. Эти разглагольствования над самым ухом, когда я тщетно силился вернуть здоровье Булгакову, всегда раздражали меня. К тому же они часто лишали Булгакова сна, так ему необходимого, и приводили его в возбуждение – особенно когда звучало пресловутое слово «братство». Но в этот день я не огорчился тому, что Булгаков проснулся, потому что давно хотел сменить ему повязку. К моему вящему удивлению, Булгаков приветствовал меня без какой-либо неприязни.

– Здравствуйте, доктор Захаров, – сказал он.

– Добрый день, Булгаков. Как поживают ваши раны? – жестом спросил я.

– Раны? – широко улыбнулся он. – Раны поживают прекрасно, доктор Захаров. Но не уверен, что это можно сказать о самом раненом.

Впрочем, вам судить. – Он откинул одеяло с видом новоявленного Мольера, готового создавать шедевры и играть в них заглавные роли.

Несмотря на то что в последующие дни служанка Настя меняла белье гораздо чаще, чем обычно, и вопреки самому тщательному уходу с моей стороны, Булгакова продолжали донимать клопы. Пришлось протравливать кушетку керосином и лить кипяток. Чтобы избежать дальнейшего ухудшения здоровья пациента, необходимо было содержать постель безупречно чистой.

Я решил, что отныне мои утренние и дневные посещения станут максимально краткими. Мне думалось, что так я смогу сосредоточиться и наилучшим образом выполнять свои обязанности. Осмотреть больного, напоить микстурами и дать лекарства, продиктовать распоряжения Насти и Попову – и прочь, подальше от этих интеллигентных разговоров с их рассуждениями ни о чём. Но чем больше времени я проводил у постели Булгакова, тем мучительнее ощущал собственное бессилие. Я стал пренебрегать своими обязанностями в поликлинике, отменять приёмы, откладывать срочные дела или передоверять их другим врачам. Часами сидел в кабинете, уйдя с головой в медицинскую литературу, в бесплодных потугах найти разгадку болезни Булгакова. Тогда же – в середине января 1940 года – начались мои регулярные ночные визиты к нему.

Поначалу друзья Булгакова находили мое поведение несколько странным, но я, словно вскользь, стал замечать при них, что для более эффективного лечения врач должен наблюдать пациента не только днем, но и ночью. Этого оказалось достаточно, чтобы потрафить их любопытству. Сон подождет, говорил я себе, я слишком многое должен понять. Этот человек стал не только самым трудным моим пациентом, но и – может, как раз поэтому – самым дорогим; и если я хочу спасти его от смерти, то должен отдавать этому все силы и время. Странно, однако, было то, что я, доктор Захаров, человек по натуре открытый и прямодушный, действовал почему-то очень скрытно. Про те же свои еженощные бдения подле Булгакова я не признался ни одной живой душе, даже своей жене. Она, видимо, считала, что я ухожу посреди ночи в больницу.

Так началась моя вторая – тайная – жизнь. Если бы тогда кто-то из моих добросердечных коллег произнес слова «навязчивая идея», это могло бы остановить помрачение рассудка, которое день за днем все более овладевало мной. Однако мой размеренный образ жизни и спокойный нрав являлись отличной ширмой для тайной жизни, которую вели мы – Булгаков и я – и которая даже сейчас, двадцать семь лет спустя, остается для меня загадкой. Но с того времени я все глубже и глубже погружался во вселенную, имя которой – Булгаков; так глубоко, что порой не знал, где заканчиваюсь я и начинается он.

В тот вечер я снял с полки пыльную Библию, которую не брал в руки много лет. В мозгу звучали слова Булгакова: «Как страшно, доктор Захаров, оказаться в объятиях Бога живого». Сам не зная, что ищу, я открыл Писание на первой попавшейся странице.

Меланхолия

«Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей.»

Федор Достоевский «Братья Карамазовы»

О медицинских фактах, имевших место в последующие недели, я сообщу в свой черёд – если хватит времени. Мне гораздо важнее успеть рассказать о таинственных и невероятных событиях, которые я из ночи в ночь наблюдал в комнате Булгакова. Я стал ходить к нему по ночам потому – по крайней мере, так я себя уверял, – что не мог положиться на служанку Настю, и потому, что не было никого другого, чьим заботам я мог бы перепоручить своего пациента. Булгаков и его болезнь стали моей навязчивой идеей не только потому, что я не мог вылечить его; нет, в этом было что-то еще. Я просто не мог не думать о Булгакове. Я начал приходить к нему между одиннадцатью и часом ночи. Поначалу я стучал и ждал, пока Настя отворила дверь. Но когда эти визиты участились, я поручил ей заказать второй ключ. Этот ключ всегда был при мне, и я никому о нем не говорил. Таким образом, я мог входить в дом, даже когда Настя спала, и никого не беспокоить. Это ее более чем устраивало, ибо давало возможность выспаться, что она с радостью и делала – особенно если вечером ей выпадало везение допить оставшееся в бутылке вино.

Сначала я приходил от случая к случаю, но очень скоро эти посещения стали регулярными, так что с начала января по десятое марта, когда Булгаков умер, я не был у него всего три ночи. Поскольку у меня был свой ключ, служанка могла спокойно, не боясь попреков, уходить на ночь из дому. А я и просто страждал оставаться с Булгаковом наедине, ибо чувствовал, что только при этом условии будут продолжаться ночные происшествия; и, сверх того, я не желал, чтобы хоть кто-то догадался о наших с Булгаковом диковинных отношениях.

Чаще всего, когда я появлялся у Булгакова, он крепко спал. Я зажигал свечи на письменном столе, садился на венский стул и читал либо делал заметки. В первые три-четыре ночи Булгаков по нескольку раз просыпался. Тогда я поправлял ему постель и повязку, давал прохладное питье – и он снова погружался в сон. Но на пятую или шестую ночь произошло нечто невероятное.

Булгаков просыпался уже в третий раз – болела рана на животе, которая из-за воспаления очень плохо затягивалась. Пиявки только частично облегчали его самочувствие, снимая головную боль; лицо, живот и ноги Булгакова распухли, и весь он походил на перезрелый плод. Донимали отёки лица, изменяя его черты; движения стали замедленными и неуклюжими.

Сидя у письменного стола, я незаметно для себя задремал, уронив голову на раскрытую книгу. Булгаков проснулся в три часа ночи и прокашлялся, точно собираясь что-то сказать. Этот звук разбудил меня; я тут же вскочил и подошел к кушетке. Булгаков с видимым усилием пытался подняться. Я быстро взбил подушки, приподнял его за подмышки и усадил поудобнее.

Взгляд его, уставленный в одну точку, был мутным и бессмысленным. Меня он, казалось, не замечал. Но то, что произошло в следующее мгновение, настолько невероятно, что я даже не уверен, смогу ли это описать.

Булгаков напрягся, расправил плечи и сел абсолютно прямо. Что-то чужое появилось в его лице, словно кто-то властной рукой стер с него все знакомые черты. Лицо стало – как бы это сказать? – словно ком мягкой глины, на котором все линии разгладились. А потом началось преображение. Точно под умелыми пальцами скульптора проступили прежние черты, скрытые отеком – чуть выпуклые надбровные дуги, невыразительные скулы интеллигентного человека, подбородок с неизменной ямочкой… Булгаков зажмурился, наморщил лоб и стал тереть кулаками виски, точно пытаясь унять внезапную боль. Дрожь пробежала по его телу. Он опустил руки, глубоко вздохнул, с облегчением откинулся на подушки и добродушно-лукавым тоном, какого я никогда прежде от него не слышал, произнес:

– А вы, доктор Захаров, почему не дома? Не боитесь за репутацию?

Я молчал – просто потерял дар речи. Только что передо мной в постели лежал человек, не замечавший моего присутствия, измученный непреходящей болью, усохший настолько, что не мог без посторонней помощи повернуться на бок. И вот он сидит перед моими глазами, здоровый и довольный как никогда. Да Булгаков ли это?!

– Ну ладно, раз уж вы здесь, может, на что и сгодитесь. Дайте-ка мне вон ту стопку. – Он широким жестом указал на письменный стол, где громоздились книги, кипы рукописей и разрозненных листов. – Неплохо, если бы еще нашлось чем писать.

Поражённый не столько приказом, сколько легкостью, с какой он был произнесен, я тотчас подал ему все, о чем он просил. Человек, сидевший на кушетке, был, несомненно, Булгаков – чуть заметные брови, маленькие кисти рук, спутанные волосы шатена; но какая метаморфоза! Эта осанка, легкость движений, сила в членах – сила, которая (говорю с уверенностью, как врач) в его состоянии была совершенно невозможна. Взгляд, минуту назад затуманенный, стал живым и острым. Изменился даже голос. «Что это значит? – спрашивал я себя. – Не снится ли мне все это? Или разум мой помутился из-за усталости и бессонных ночей? Или Булгаков– великий актер и все, что я наблюдал в последние несколько недель, – всего лишь бессердечная, чудовищная шутка, имеющая целью подорвать мою веру в себя как во врача и унизить меня как человека?»

– Спасибо, доктор, – сказал Булгаков, а может не Булгаков– его фантом? – и увлеченно принялся что-то писать.

Я стоял и смотрел на него во все глаза, не в силах пошевелиться или раскрыть рот. Через несколько минут он внезапно поднял на меня взгляд:

– Ах, доктор Захаров, ради Бога, окажите мне любезность, присядьте. Я покажу вам, чем сейчас занимаюсь. Вот, смотрите!

Я подвинул к постели скамеечку и сел. Оказалось, что он пишет сценарий для театра.

– Эта комедия, – Булгаков ткнул пальцем в середину страницы, – она и есть камень преткновения. Понимаете, тут две подчеркнуто контрастирующие части сюжета. – Он вопросительно взглянул на меня; я кивнул. – Для первой я взял усеченную структуру, а вот со второй все еще мучаюсь. Она должна быть шире, мощней, понимаете? Мольер тут просто отдыхает!..

Я по-прежнему пребывал в оцепенении, и, хотя пристально вглядывался в строчки текста, смысл слов от меня ускользал.

– Дело в том, что требуется некая непоследовательность, неожиданность, – продолжал он. – Нужна кульминация – потрясение, взрыв, который возвестит неотвратимость финала.

Отточенные фразы, холодный, рассудочный подход к литературе – все это было так свойственно Булгакову; не говоря уж о том, что этот Булгаков – или кто бы они ни был – не обнаруживал ни малейших признаков болезни и слабости.

– Все на свете исходит от Него, значит должно быть светлым и чистым, – произнёс он и выжидательно посмотрел на меня исподлобья.

Я кивнул в знак понимания.

Он четко выговаривал каждое слово и смотрел мне в лицо ясным доверчивым взглядом, словно я был не ничтожный ненавистный лекаришка, а близкий друг и свой брат-литератор, сведущий не только в фонетике и синтаксисе, но и в композиции и прочее, прочее. Так прошло несколько минут. Потом он вдруг умолк на полуслове и растерянно заморгал, точно не понимая, где он и что с ним. И снова, как всё происходило со мной во сне, облик его стал меняться. Черты лица утратили резкость и вновь округлились и расплылись, плечи обмякли, руки опять стали неуклюжими и безжизненными. Перо выскользнуло из его пальцев. Я легко поднял его и вместе с бумагой отнес на письменный стол. Когда я, вернувшись, посмотрел на Булгакова, это был уже совсем другой человек. Голос сделался густым и глубоким; суровая властность звучала в нем. Так, должно быть, говорили ветхозаветные пророки.

– Дьявольская страсть охватывала меня и увлекала во тьму, – проговорил он, – но я снова и снова изгонял бесов и припадал к высокому и чистому источнику – Богу и Искусству.

Пальцы его дрожали. Он медленно приподнял руку – каждое движение отзывалось мучительной болью – и, ухватившись за моё плечо, он зашептал с жаром заговорщика:

– Мне наплевать на все эти сделки и деньги, доктор Захаров. Скучно. Тошно, бездарно, бессмысленно! Искусство – вот чем я занимаюсь, ибо не могу иначе да и не умею. Разве дерево не гнется до земли под тяжестью плодов? Разве туча не проливается дождем, не в силах носить его обременительную тяжесть в себе? – Он сверлил меня тяжелым взглядом. – Учись властвовать над собою, доктор Захаров. Если слезы заблестят в глазах твоих – не дай им пролиться… Дороги твоих странствий ведут и вверх, и вниз. Вряд ли ты сразу выберешь верный путь, а посему тропа твоя будет петлять. Но не тревожься, истинная добродетель – жажда жизни – станет твоим проводником. Только в ней ищи спасения…

Казалось, некто властно диктует ему эти чужие, рваные фразы. Наконец слова иссякли; Булгаков умолк и застыл, точно статуя. Руки его больше не дрожали.

Я, врач, ученый, приверженец логики и здравого смысла, был раздавлен всем, что видел и слышал, и более всего – той сверхъестественной силой, которая заставила болезнь отступить.

Не знаю, сколько времени мы просидели в молчании – минуты или часы. Мы – Булгаков и я – вновь соскользнули в ту черную воронку между мирами, где нет ни времени, ни звуков, где тишина оглушает.

Но вот раздался звон церковного колокола. Шесть ударов. Чары рассеялись. Я опять был в знакомой тесной комнатушке. За окном робко летели снежинки, порывы ветра то и дело швыряли их в окно. Огонь в печке почти угас. Я нагнулся к Булгакову поправить соскользнувшее одеяло. Он лежал тихо и покойно. Рука Булгакова по-прежнему покоилась у меня на колене. Сердце мое сжалось при виде умиротворённого лица Мастера…Я положил ему руку на лоб; лицо Булгакова осветилось улыбкой; дыхание ровное, без храпа.

Я подбросил дров в печь-голландку, поворошил их и сел у окна. Так я просидел до самой зари.

На рассвете я услышал поворот ключа в замке и шарканье: это прислуга Настя поплелась в кухню. Я дождался, пока шаги стихнут, подоткнул Булгакову одеяло, собрал свои книги и заметки, сунул их под пальто и, бесшумно открыв и закрыв за собой дверь, на цыпочках выскользнул из квартиры на улицу.

Улица была почти пустынна; только вульгарно раскрашенная девица в забрызганном грязью пальто стояла под аркой в объятиях кавказского вида мужчины и мокрая пегая дворняга трусила по мостовой в сторону Арбата.

Полёт над гнездом кукушки

«Парит и парит в небесах, все шире круги его, сокол,

Не слышит он, как крадется сокольничий;

Весь мир распадается, лишившись основы – центра;

Лишь анархии дана воля повсюду,

Набегает обагренный кровью прилив

И увлекает в пучину чистоту и невинность;

Добро потеряло всю свою силу убеждения,

А зло преисполнилось необузданной мощи».

У. Б. Йитс «Второе пришествие»

Вернувшись в тот же день вечером, я застал Булгакова в миролюбивом настроении, но весьма скверном физическом состоянии. Снег перестал падать; бледные лучи зимнего солнца просачивались сквозь занавеси. В ответ на мое приветствие Булгаков раздраженно отвернулся к стене. Ни намека на ночные события. Так и протекала с той поры наша жизнь. При свете дня Булгаков в лучшем случае не замечал моего присутствия, в худшем – поносил всех врачей и меня в том числе на чем свет стоит. Ночами же мы встречались в нашем тайном, загадочном мире.

Это был мир, где в физической оболочке Булгакова существовало одновременно несколько личностей. Они не то чтобы олицетворяли различные стороны его характера, они были совершенно другими его воплощениями, которые сменяли друг друга без всякого предупреждения.

Это всегда происходило неожиданно: взгляд Булгакова внезапно становился пустым и устремлялся в одну точку, дыхание делалось прерывистым (либо глубоким, либо, напротив, поверхностным и очень частым) – и не более чем через полминуты возникало абсолютно новое существо. В такие мгновения я трепетал и не верил собственным глазам. Сам Булгаков, безусловно, не осознавал перемен.

Я не верю в одержимость дьяволом. Но я убежден, что разум человеческий, обладающий мириадами граней, способен оборачиваться самой причудливой из них. Случай, только что описанный мною, стал лишь первым звеном в длинной цепи последующих событий. Всё, что происходило в последние недели жизни моего пациента, было уму непостижимо и не оставило камня на камне от привычного понимания добра и зла.

Нечто незыблемое в личности каждого человека мы полагаем его сущностью, определяем как его «я» и ассоциируем определенную личность с теми или иными неизменными качествами. Человек может быть, к примеру, Командором, дальтоником, прирожденным шахматистом. Кроме того, я заметил, есть ряд неписаных законов, которым подчиняется человеческий организм; скажем, если, нюхая цветы, какой-нибудь человек чихает – значит, так будет с ним всегда. Недели, проведенные с Булгаковом, полностью перевернули эти мои представления. Я узнал, что некоторые из нас – а может быть, и все, только кто же в этом признается? – подвержены самым драматическим метаморфозам. Например, правша внезапно превращается в левшу, слабый, хлипкий человек становился богатырём.

Появление того, что я назвал для себя «персонажами» Булгакова, всякий раз и завораживало меня, и пугало. Иногда мне даже казалось, что Булгаков, всегда имевший склонность ко всякого рода шуткам, розыгрышам и мистификациям, попросту смеялся надо мной.

«Неужели это правда? – снова и снова спрашивал я себя. – Или он меня разыгрывает?»

Но прошло несколько ночей, и эти «мистификации» сознания стали регулярными; а поскольку происходили они всегда в самый тёмный час ночи и только тогда, когда мы были наедине, я отбросил всякие мысли о притворстве Булгакова.

Самым примечательным и в то же время самым пугающим в его перевоплощениях было не изменение речи или манеры поведения, но иные, неуловимые трансформации, симулировать которые – утверждаю как врач! – совершенно невозможно. Тембр голоса, темп речи, осанка, черты лица, структура кожи, даже сердечный ритм и пульс – все это менялось до неузнаваемости. Во время читки романа Булгакова «Мастер и Маргарита» преображался даже его голос, тембр! Несмотря на болезнь Мастера, я мог беседовать с ним, даже не повышая голоса. В обычном состоянии Булгаков все делал правою рукой: ел, писал и так далее; но однажды ночью, во время одного из преображений, он попросил у меня блокнот и, обмакнув перо в чернильницу, принялся выводить предложения левой рукой!

Поначалу я придерживался мысли, что в Булгакова «вселялся» всегда один и тот же человек, который пребывал в его физическом теле от минуты до нескольких часов. Но вскоре мне пришлось пересмотреть это мнение. Один за другим перед моими глазами появлялись все новые персонажи – и каждый был неповторимым, уникальным, не похожим на остальных. Бывало, Булгаков воспарял к вершинам интеллекта, и я в немом благоговении внимал высшие мудрости, исходящие, казалось, из иных миров. Но внезапно взгляд его затуманивался, и через мгновение возникал совсем другой человек. Но я постоянно чувствовал, что всем персонажам Булгакова необходимо мое присутствие, как слушателя или собеседника.

То он превращался в шаловливого ребенка и требовал, чтобы с ним играли. Или же начинал описывать события глубокой древности, так, словно они происходили на его глазах, – и мы оба явственно переносились в иные времена и пределы, видели и слышали, обоняли и осязали…

Однажды, стоя лицом к окну, я вдруг услышал:

– Не стану я этого делать!

Я обернулся и увидел, что совершается очередное перевоплощение. Лицо его стало по-детски округлым, а кожа нежной и гладкой и на нем появилось выражение дерзкого упрямства.

– Не стану, и все! – повторил он. – Что бы ты там ни говорил – не буду!

Я подошел к постели и потянулся, чтобы поправить одеяло и подушку.

– Почему ты молчишь? Отвечай! – нетерпеливо потребовал он.

– Булгаков, я молчу, потому что вы не можете меня услышать.

– Кто, я? Да я прекрасно все слышу! – раздался в ответ высокий, звонкий голос; так мог бы говорить ребенок лет двенадцати.

Я не верил своим ушам.

– Вы… вы слышите меня, Булгаков?!

– Никакой я не Булгаков, – отвечал тот же голос.

– Но кто же вы? – спросил я, все еще не веря, что могу говорить с ним, даже не повышая голоса.

– Спроси что полегче, – был ответ. – Они зовут меня кубинцем Родригесом. А я вовсе не кубинец. Ненавижу их! Они ленивые, похотливые и просто неинтересные…

Я придвинул стул к постели и сел, не сводя глаз с этого удивительного молодого человека в обличье взрослого.

– Кого «их», Булгаков? Кто зовет тебя Родригесом?

– Да все они. Но я их не слушаю. Нужны они больно! Плевать я на них хотел. Когда вырасту, буду делать все, что вздумается. Они еще пожалеют, что надо мной смеялись. Они у меня попляшут!

– Но кто «они», Булгаков? – повторил я, уже почти свыкшись с мыслью, что этот мужчина-младенец слышит каждое мое слово.

– Ну, все, – объяснил он. – Все до одного. Говорят, что кожа у меня смуглая, и волосы черные, и вообще я из их породы. Но ничего, они меня еще вспомнят! Я есть хочу! Ты почему меня не кормишь?

– Чего ты хочешь, Булгаков?

– Никакой я не Булгаков. Чего ты прицепился со своим Булгаковом?

– Извини, я не понял. Так что бы тебе хотелось съесть?

– Миндаля и горячего шоколада.

Я поднялся и пошел в кухню; а когда вернулся, Родригеса и след простыл. Зато Булгаков крепко спал.

Иногда он становился заносчивым и высокомерным, порою грубо бранил меня, а случалось, хитростью вызывал на спор:

– До чего же вы глупо себя ведете, доктор Захаров, – вечно норовите посочувствовать и пустить слезу! Все это – притворство от начала и до конца; впрочем, вы сами это отлично знаете. Вы же ненавидите людей. Так снимите эту маску святой добродетели; она вам совсем ни к лицу. Слишком высокого вы о себе мнения, доктор! Вам еще ой как многому предстоит научиться.

Хотя каждый предлагаемый персонаж был единственным и неповторимым, переход от одного к другому свершался незаметно; так во сне образы наплывают друг на друга и мелькают, как в калейдоскопе.

Мои литературные изыскания продолжались, но продолжался и парад персонажей. Некоторым из них я даже дал имена. Тот, кого я окрестил Командором, часто появлялся, когда Булгаков дремал; и вдруг он открывал глаза, рывком приподнимался в постели и решительными жестами требовал бумагу и перо, чтобы срочно записать новый сценарий или пьесу. Резким, пронзительным голосом он подолгу рассказывал о причинах, побудивших его использовать тот, а не иной прием. Командор был заносчив, нетерпим и ничего не знал о существовании других персонажей. Еще одного ночного визитера я прозвал Фантазёром. С его появлением голос Булгакова становился низким и бархатным, а взгляд рассеянно-отчужденным, как у человека, силящегося вспомнить, зачем он здесь и что делает. Младшим из всех, конечно, был кубинец Родригес. Он капризничал, огрызался, был застенчив и неловок, и ужасно обижался, если я не понимал его или не сразу отвечал на вопрос. Не знаю, сколько воплощений Булгакова перевидал я в те долгие ночи у его постели – может, шесть, а может, и целую дюжину.

Был, однако, один персонаж, который разительно отличался от всех остальных. Он возник впервые однажды вечером, когда я собирал рассыпанные по полу бумаги. С тех пор всякий раз при его появлении тело Булгакова на глазах росло, ширилось, наливалось силой – он начинал походить на кавказского горца и, казалось, заполнял собою все пространство комнаты. Голос его звучал невозмутимо и строго, в нем было что-то беспощадное. Говорил он тихо, но мне казалось, что каждое его слово проникает сквозь стены. Я назвал его Сочинитель.

Он не только рассказывал давнишние истории так, точно сам был их участником, но и – единственный из всех! – казалось, кое-что знал о существовании других персонажей.

К моменту первого появления Сочинителя я не спал уже больше недели. Речь его текла монотонно и бесстрастно; взгляд при этом оставался пустым. В отличие от других Сочинитель не нуждался в собеседнике. Он требовал только одного: чтобы я записывал его рассказ слово в слово.

Золотая лестница космосов

Итак, в стране Кеми – древнем Египте – существовало две касты жрецов и три отличавшихся друг от друга учения. Одно из них было внешним, предназначенным для народа, и гласило, что после смерти человека его душа переселяется в другое тело в зависимости от того, какую жизнь вел этот человек. Если он вел себя благородно, то в своей последующей жизни он мог подняться на более высокую общественную ступень, воплотиться в жреца и даже фараона; если же он вел себя недостойно, нарушал законы, то его душа должна была возродиться в теле слуги, раба, животного или растения.

Однако сами жрецы в это не верили. Они полагали, что переселение душ совершается не на нашей земле, а на других небесных телах, куда те переносятся в зависимости от поступков предыдущей жизни.

Но среди верховных жрецов была группа посвященных, которые знали, что наш мир – мир желтых солнц – всего только песчинка в мироздании; что существуют иные вселенные, иные космосы. Их количество бесконечно, их разнообразие безгранично, как безграничны космические пространства, их разделяющие. И все эти миры – только светильники у подножия Бога Элоима, расположенные по «Золотой лестнице», идущей к престолу Бога Великого и Неизреченного…

Примером космосов меньшего количества измерений, чем мир людей, могут служить космосы звуков, теней, зеркальных отражений, меняющихся образов и так далее. В этих космосах нет ничего постоянного, там происходят непрестанные изменения: цветок через мгновение может стать книгой, червяком, бабочкой, деревом… И все эти космосы не изолированы, а проникают друг друга.

Причиной перехода духовной сущности из одного космоса в другой является изменение силовых линий, пронизывающих вселенную, и карма. А кажущиеся бесконечными пространства, разделяющие эти космосы (хотя они и проникают друг друга) служат для встреч их обитателей, которые не могут иначе проникнуть в иной космос, кроме как приняв на себя действие его законов, преображающих сущность до неузнаваемости.

Записано 7 ноября 1939 года, в 4.30 утра,

Нащёкинский пер. дом 3/5, Москва

НН

Метаморфозы

«Они приносят в жертву собственную кровь в знак поклонения идолу, надрезая края ушей, или же пронзая щеки, или нижнюю губу; они уродуют тела свои шрамами, или же протыкают во множестве мест язык и вставляют в отверстия соломинки, чем причиняют себе невыразимые страдания; и они рассекают крайнюю плоть детородного органа, что ввело великого историка в заблуждение, будто индейцы совершают обряд обрезания… Более того, кровью всей твари земной, которой владеют, – будь то птицы небесные, звери земные или рыбы морские, – они помазывают лик идола…»

Епископ Диего де Панда. «Описание обычаев индейцев Юкатана»

Так закончился первое повествование Сочинителя, персонажа, отличавшегося от всех прочих воплощений Булгакова последних недель не только тем, что он говорил без устали, но и требовал от меня точнейшей, слово в слово, записи своей истории. После недель бессонницы я подчинялся ему, уже не понимая, кого или что слушаю. Кроме того, самим фактом своего присутствия Сочинитель внушал идею беспрекословного повиновения – а я, зачарованный необъятным миром его историй, в который я погружался все глубже и глубже, только и мог, что повиноваться. В последние недели перед смертью при свете дня неприязнь Булгакова ко мне особенно возрастала, и он отказывался доверять мне и моим словам. Он снова и снова требовал вызвать моего коллегу – своего старого наперсника Вересаева, основателя Московского общества врачей, прекрасного доктора с добродушным нравом русского интеллигента. В конце концов к нему обратились, и, после долгих уговоров со стороны Попова и Слёзкина и моих уверений в том, что его приезд не нарушит профессиональной этики, в одно прекрасное утро, к великой радости Булгакова, Вересаев появился на пороге.

Вересаев мгновенно оценил и степень разрушения организма своего коллеги, а сейчас своеобразного пациента, и удручающее состояние его рассудка. Пытаясь облегчить страдания Булгакова, он прописал ванны из капустного сока. Они не возымели действия. Тогда Вересаев отменил все назначенные мною лекарства и вместо них велел пить красное сухое вино в умеренных дозах – всё это, как он был уверен, понравится Булгакову и, возможно, хоть немного ослабит его мучения. Придя, по обыкновению, как только часы пробили полночь, я увидел, что мой пациент мирно спит. В ту ночь не произошло обычных жутких изменений в его сознании и внешности, к которым я уже привык. До рассвета я просидел у голландки, укутавшись в пальто и не сводя глаз с человека, неразрывная связь с которым уже была для меня очевидной.

С каждым днем приступы болей у Булгакова случались всё чаще; он ослабел от процедур, которые я вынужден был повторять, чтобы поддерживать в нем жизнь. Но каждое из воплощений этого изможденного тела обладало своим особым запасом жизненной энергии. Кубинец прекрасно всё слышал, и в теле его жила уже утраченная Булгаковом легкость. Командор тоже двигался без усилия; размашисто водя пером по чистому листу бумаги, он был собран и энергичен – но абсолютно глух ко мне.

Я пишу эти строки в полной уверенности, что если, по странной прихоти судьбы, эта рукопись уцелеет и если эти исключительные люди действительно вступали в контакты с Царством Света, то перед ними должны быть открыты и врата в роковое Царство Тьмы.

И всё же ничто из прочитанного мною не подходило под случай с Булгаковым; к тому же он не был ни чудотворцем, ни святым. Он был литератором; художником, который при свете дня вел себя практически так же, как любой другой, – учитывая, конечно, холерический темперамент и тяжелую – смертельную – болезнь.

Третьего марта глубокой ночью Сочинитель начал своё второе повествование. Впрочем, «Сочинитель» – не совсем подходящее имя для этого персонажа, который, начиная с этой ночи и вплоть до самой смерти Булгакова, появлялся регулярно, словно по расписанию. В его рассказах не было легкости и изящества сказочника – лишь бесстрастность летописца, сухо перечисляющего давно минувшие события… В речи его не слышалось и следа той утонченности, которой требует от рассказчика просвещенное общество. Сочинитель казался человеком из другого времени – но не из прошлого, а, скорее, из будущего, из эпохи, когда речь лишится всяческих покровов и прикрас. С появлением Сочинитель Булгаков уносился прочь из настоящего – он жил в иное время, в ином пространстве. Глаза его широко раскрывались, взгляд становился застывшим, и он начинал медленно говорить странным сухим языком стороннего наблюдателя. Словно орел парил он над реальностью, подмечая все с пугающей точностью, – и ни малейшая деталь не могла ускользнуть от этого пронзительного взора. Он говорил о чувствах и ощущениях так, словно они переживались тут же, на моих глазах. Вот второй эпизод, рассказанный Сочинителем.

О Граале

1. Я, Аппер, пишу тебе, Соммий, о странном. Удивительно изменились семь знакомых мне женщин – стали добре, умнее, деятельнее. Все они говорят: «Упали в нас звезды и превратились в наших физических телах в тела астральные…» Женщины, озаренные звездами, почувствовали в себе как бы иное начало. Они говорят: «С высот сошли в нас могучие духи, решившие искупить свои прегрешения, когда, во время борьбы с духами высшими, призвали себе на помощь какие-то стихийные силы…» Странные речи говорят теперь эти женщины, вроде того, что на какой-то планете не только само тело, но и душа какого-то великого духа были положены в некую чашу, называемую Грааль. А теперь, утверждают они, и их тела после схождения в них звездного начала стали подобием этого Грааля. Ярче стала их жизнь, духовнее и интереснее. И на нас, мужчинах, отразилось это. Прибудь и убедись.

2. Аппер Соммию – привет. Я чувствую, что и на меня снизошел дух высокий. Внезапно я понял, что не одни мы в мире, есть многое выше нас, и мы сопряжены с Граалем. «Чаша» эта, в которую жертвенная кровь Эонов во всех мирах изливается, не более как образ, потому что она все миры охватывает. В ней и наш, духов высоких, мир был, а ныне, с людьми слившись, мы только в основании ее находимся. До недавнего времени тела атлантов, в которых мы вошли, были сосудами не наполненными, которые в далеком только будущем проникнутся эманациями Его. Мне трудно в новом теле, трудно привыкнуть к его ограниченности. Их солнце я вижу желтым, оранжевым, красным, потухшим. Я вижу, как в отдаленном будущем сталкиваются черные потухшие солнца и снова разгораются огнем ослепительным. Это те искрометные звезды Грааля, которые несут духовные сущности к более высоким началам. И не один я – все мы, здесь воплотившиеся, рвемся в верха и полны тоски, которая исцеляется только могучей любовью и решимостью помочь людям.

3. Мы, Апперы, давно уже живем в наших крытых городах на дне океана. Более двадцати поколений моих долголетних предков прожили здесь. Род Апперов – древний род. Я родился здесь, и только смутное предание говорит, что мы, атланты, жили когда-то над водой, где светило теплое солнце и не надо было приготовлять из воды воздух. Я посвящен с двадцати пяти лет. Я знаю, что во мне воплощена высокая духовная сущность, потому что, усыпив мое физическое тело, наши ученые услышали рассказ этого духа о том, что он неоднократно покидал эту планету после смерти одного из Апперов, и снова возвращался, чтобы воплотиться в нового члена нашего рода, чтобы помогать людям. Сейчас почти все атланты больны равнодушием, отсутствием ко всему интереса, у нас часто кончают самоубийством. Я знаю, что мы должны подняться в наших аппаратах на поверхность океана, потому что должны выйти на сушу и найти тех, кто отказался остаться в подводных городах. Мы, члены моей общины, являемся прообразом Грааля, потому что во всех нас струится мистическая кровь Зона, полученная через воплотившихся в нас высоких духов. Я уже стар. Настало время нам подняться, чтобы увидеть звезды и снова продолжить наше дело на земле. Оповести об этом всех, Соммий!

Я был свидетелем того, как страдая Он простил своих врагов. Я видел, как центурион Лонгин ударил его копьем, и в подставленную какой-то женщиной чашу пролилась его кровь и вода. Чашу эту отнял у женщины воин моей когорты, и я выкупил ее у него. Не буду говорить, что было потом в роде моем и с родом моим – этим полны наши родовые предания. Я живу, не старея, уже десятое столетие. Мои потомки стали рыцарями, и не иссякает пролившаяся на нас благодать, а сам я уйду, когда иссякнет она в Граале. Но тогда Граалем станет рыцарский Орден.

Не беда, если в чаше Грааля подлинные самоцветы будут заменены искусственными камнями, но беда для рыцарей, если они окажутся недостойны излившейся на них благодати. А это возможно. Я вижу, как лярвы волнами тьмы обрушиваются на человечество, и горе, если в наш Орден войдут люди, одержимые лярвами. Чтобы этого не произошло, надо, чтобы Орден очистился от тлетворной грязи богатства, чтобы рыцарями соблюдались обеты бедности и любви. Только тогда Орден станет провозвестником учения Параклета, и новым содержанием наполнится наш земной Грааль. Но прежде, чем уйти, я открою вам, рыцари, тайну, о которой никто не знает.

Когда Он был снят с креста, а сам крест вынут из земли, ученики Его, Машара и Орсен, выкопали из земли камень, который лежал у подножия креста, потому что на этом камне остались капли крови и воды, истекшие из Его раны, в Грааль не попавшие. Они истолкли этот камень, а их ученики разнесли полученный от них песок в разные страны и во время бурь развеяли его, заповедав ветрам разнести его по всей планете. Так что теперь вся наша Земля стала священным для нас Граалем, объединяющим наши души и наши сердца во имя работы, заповеданной нам Эоном Любви.

Искушение

«По мостовой

моей души изъезженной

шаги помешанных

вьют жестких фраз пяты.

Где города

повешены

и в петле облака

застыли

башен

кривые выи —

иду

один рыдать,

что перекрестком

распяты

городовые…»

Владимир Маяковский. «Я!»

Мои бдения у постели Булгакова тянулись ночь за ночью, неделя за неделей. Пропасть меж дневными и ночными событиями становилась все глубже и шире; я почти отчаялся навести через нее мост. Ночью я был единственным доверенным лицом Сочинителя, Фантазёра, кубинца Родригеса, Командора, Модератора и других, свидетелем таинственных алхимических реакций, материализующихся и приводящих в грёзы, голоса, видения – чарующие и великолепные сюжеты или же в грозные и чудовищные реалии. Днем я изображал умницу врача, ученого, в чьих знаниях и опыте страждущий пациент черпает надежду на исцеление. Собственное притворство при свете дня казалось мне столь вопиющим, что я постоянно пребывал в изумлении: почему я до сих пор не разоблачен? Почему никто не сорвет с меня маску самонадеянности и рациональности, обнажив лицо человека, не уверенного в себе, амбивалентного и нерешительного? Я весь был страх и смятение, и факт собственного бытия казался мне столь же эфемерным, сколь существование моего очередного ночного собеседника. Но никто ничего не замечал. Я не мог понять почему. Теперь я знаю. Причина крылась вовсе не в моем умении лгать и притворяться – просто люди, окружавшие Булгакова, моя жена, коллеги по больнице и университету не желали видеть ничего того, что кроется за внешне привычным и обыденным, дабы не породить смятения в собственной душе. Все мы, каждый из нас, прекрасно научились не замечать того, что больше всего боимся увидеть, – до тех пор, пока какой-нибудь человек (вроде Булгакова) или случай не ворвется в нашу жизнь и не распахнет дверь в иные миры.

Я молчал обо всем, что происходило, – за исключением одного разговора с Поповом, когда я отважился коснуться опасной темы. Это случилось однажды утром, когда Булгаков спал и мы с Поповом неожиданно остались наедине. Я спросил, не замечал ли он, общаясь с Булгаковом, как внезапно и круто меняются манеры и голос его друга. Попов обернулся и, в упор глядя на меня светло-голубыми глазами, участливо произнес:

– Доктор Захаров! Вы, должно быть, совсем не щадите себя. У вас такой усталый вид.

Среди ночных визитеров, вселявшихся в тело Булгакова, был один, кого я испугался до паники. Он появился однажды вечером, когда я убирал немытую посуду и грязное белье, оставленное служанкой. Взор Булгакова вспыхнул возбуждением – и началось превращение. Тело его, я видел ясно, росло на глазах и принимало очертания огромного неуклюжего зверя; голос стал глубоким, и в нем послышалась неведомая мне доселе властность: хотя слова он произносил очень тихо, казалось, что даже стены содрогаются от их звучания. Остро запахло горящей серой. Этот персонаж явился лишь однажды, но я никогда не смогу стереть из памяти ни его голос, ни слова, сказанные им:

– Я – Ахриман[15], самая темная сила на Земле. Я создан по образу и подобию человека, но я куда могущественнее любого из смертных. Я пришел, Захаров, рассказать тебе о чудесах, ждущих тебя в этом мире, о сокровищах, о которых ты вряд ли осмеливался даже мечтать.

Я молчал, пораженный. Голос продолжал:

– Вдыхал ли ты когда-нибудь благоуханный аромат женской груди? Прикасался ли к ней? Нежил ли бархатную кожу до тех пор, пока тело женщины не начнет источать иные запахи – густые, таинственные, дурманящие – и терпкая красота ее не захватит тебя в плен и не опутает душу твою чарами? Это та сила, которую я олицетворяю, она неумолимо влечет тебя в пучину красоты.

– О Боже, – выдохнул я и внезапно осознал, что призываю Всевышнего. – Кто ты?

Он не ответил, но продолжал:

– Забудь о Боге, Захаров. Бог давно мертв. Пусть несчастные, что обращают взор к нему и его жалким красотам, гоняются за пустыми иллюзиями. Идем со мной! Ты услышишь песнь Земли, дарующей тебе свои богатства и мощь. Ты сможешь обладать этой мощью. Ты самбудешь наделен колдовскими чарами, все человече-ствопадет к твоим ногам. Я устрою это для тебя – только внемли моего голосу. Чего ты хочешь, Захаров, мой друг? Только пожелай – я исполню. Все сделаю для тебя! Мы вместе забудемся в безумной пляске, упиваясь красотой, властью и бесценными дарами заемного мира!

– Я ничего не хочу, – проговорил я, – только бы вернуться к жизни обычного человека.

– Разве ты не жаждешь познать самые тёмные из глубин – чарующие глубины женщины? Разве не хочешь погрузиться в её недра – мягкие, обволакивающие, податливые? Все женщины – твои, Захаров, они созданы для тебя. Возьми их, всех до одной, заройся в их груди, утони в их прелестях. Пусть плачут от счастья быть твоими рабынями, пусть вопят от боли, причинённой твоею мощью. Вот власть, которую я предлагаю тебе, Захаров.

Я слушал Ахримана, потрясенный, не в силах отвести глаз, точно кролик, завороженный взглядом удава.

– Внемли же мне, Захаров. На Земле есть простые, заурядные люди. Они лишены воображения и влачат жалкое существование, ни разу не вкусив блаженства. Тебе не по пути с ними. У тебя есть еще время. Ты, с твоим острым умом, сможешь весь мир подчинить своей воле – только слушай меня, слушай мой голос!

И так же внезапно, как возник, Ахриман бесследно растворился. Тело Булгакова пронзила судорога, глаза закрылись. Ахриман исчез навсегда.

Однажды ночью, в конце февраля, появился еще один персонаж. Подобно Сочинителю, он знал – хотя и совсем немного – о существовании некоторых других фигур. У него, в отличие от Булгакова, было худое, вытянутое лицо, и он неотрывно смотрел на меня сверху вниз, даже когда я возвышался над ним.

Я назвал его Модератор. Модератор часто рассказывал мне голосом, полным вселенской усталости о том, как «другие» – себе же во вред – пренебрегали его советами. Когда он появлялся, движения Булгакова становились резкими, угловатыми и скованными. Говорил Модератор медленно, словно нехотя, цедя слова; речь его напоминала проповедь священника, не скрывающего презрения к собственным прихожанам.

– Не выдавай тайн своих даже самым близким, – поучал меня Модератор однажды ночью. – Неужто ты ждешь верности от других, если сам на нее не способен?

Я пожал плечами.

– Ну ладно, расскажу тебе о Марии из Магдалы.

Мария из Магдалы

Мария из Магдалы стояла у подножия креста и держала чашу, в которую пролилась кровь и вода из раны распятого Учителя. Неизъяснимое волнение охватило ее в эту минуту. До этого она считала, что все поняла из вечерних бесед Учителя, о которых ей рассказал Фома, но теперь она чувствовала, что какая-то новая великая тайна встала перед нею. Она знала, что безошибочны слова Учителя, но она видела, как в муках умирали и те, кто был верен идее, и те, кто ее отвергал. Но только теперь открылось ей, что не просто человеком был Учитель, что не умер он, а только ушел от них по-своему, одному ему известному пути, принеся в жертву нечто гораздо большее, чем только земная жизнь, и его тайна ушла вместе с ним.

И когда римский воин вырвал из рук Марии чашу с кровью Распятого и прогнал ее, она решила посвятить свою жизнь тому, чтобы узнать об этой тайне любимого Учителя. Она знала, что должна для этого отправиться в страну Кеми, как называли тогда Египет, ибо Он пришел, по слухам, оттуда, и оттуда же к Нему приходили какие-то неведомые люди, с которыми он говорил без учеников…

Однажды, когда была объявлена облава на христиан, Марию схватили римские солдаты, пришедшие в катакомбы со шпионами. Мария знала, что всех христиан бросают на растерзание зверям в цирке, и с радостью ждала своей участи. Поэтому, когда от нее потребовали, чтобы она показала, где на этот раз собираются последователи Распятого, она с готовностью повела солдат по подземным галереям. Долго, очень долго вела их она и, в конце концов, вывела далеко за город, к Аппиевой дороге. Так христиане были спасены, а Марию, после пыток, на следующий же день звери растерзали на большой арене Колизея.

Испустила Мария последний стон и тотчас же очнулась на улице какого-то большого города. Она была хорошо одета, ей было столько же лет, как и в момент смерти, она помнила все, что с ней произошло, но в этом городе она никого не знала…

И тогда Мария из Магдалы поняла, почему после своей смерти на Земле она попала в этот мир…

Так много, много раз переходила Мария из Магдалы из одного мира в другой, везде рассказывая об Учителе, Его земной жизни и Его учении, держась заветов правды и любви к людям. Наконец, после одной из смертей она попала в мир, который смутно напомнил ей ту землю, на которой она впервые встретила Учителя.

Не прошла она по дороге и сотни шагов, как увидела впереди идущую ей навстречу группу людей, в которых она узнала своего Учителя с учениками. Протянула к Нему Мария руки, упала на колени и заплакала от радости, что привелось ей снова увидеть того, чье слово она несла в веках и мирах, и от боли, что не знает, как высказать все, что накопилось у нее за это время.

И спросила только:

– Господи, много жизней прошла я, но чувствую, что не так учила, как учил нас Ты! Что же мне сделать для того, чтобы стать подлинно Твоей ученицей?

А Учитель ответил ей, ласково поднимая ее с колен:

– Главное – люби. Люби каждого, но не бойся согрешить, когда этого требует от тебя любовь…

И тогда прозрела Мария из Магдалы. И когда началась её новая жизнь, она не побоялась солгать матери, что сын её жив и, может быть, вернется еще к ней, заронив надежду в материнское сердце; она спасала людей, когда это было нужно, не думая, что отягощает себя грехами, потому что радостно было ей видеть возвращавшихся к жизни людей. Н когда это понадобилось, она не побоялась поднять людей на восстание против извергов, потому что любовь должна быть не только щитом для невинных и слабых, но и мечом против злодеев…

А потом наступили предугаданные сроки, и ангел Смерти, приветствующий подвиг Марии из Магдалы, поднял ее в высший космос.

В другой раз он сказал:

– Сердце твое полно презрения к людям, но никогда не выказывай его. Настанет день, когда тебе может пригодиться их помощь.

Маленькие глазки Модератора были безжизненными, как и у Булгакова днем. Он часто говорил о «других» с отвращением и обожал рассказывать мне, как донимает их язвительной и желчной критикой, не забывая, впрочем, заговорщицки добавлять, что делает это для их же блага и что все они получают по заслугам.

Еще одного персонажа я называл Дон Жуаном. Он говорил о женщинах с таким вопиющим бесстыдством, что мог вогнать в краску даже меня, старого врача. В его присутствии лицо Булгакова странно искривлялось, и слова, вылетавшие из перекошенного рта, походили на шипение. Хоть я и пытался сохранять спокойствие и объективность, – ведь я исследовал (точнее, внушал себе, что исследую) любопытные феномены, имеющие место у меня перед глазами, – после бесед с Донжуаном у меня кружилась голова и по позвоночнику струился пот. И все же самым навязчивым видением былСочинитель. В последний раз он появился примерно в час ночи шестого марта…

Я запомнил эту дату не только по записи в дневнике – том самом дневнике, который погиб при пожаре, разделив участь части моего архива – документов, рукописей и книг, – но и потому, что именно в то утро произошло странное событие…

На огромную рябину перед окном комнаты Булгакова прилетели три черные птицы. Никто из нас не мог понять, откуда они взялись и что делают в Москве в такие суровые холода. Я думаю, то были вороны или же очень крупные вороны. Одна из них держала в клюве кусок падали. И еще я отметил, что их несоразмерно большие крылья похожи на огромные черные руки. Я ясно это видел, потому что птицы в борьбе за кусок мертвечины бешено хлопали крыльями, стараясь удержаться на голых ветвях. Когда с падалью наконец было покончено, они уселись друг напротив друга за мутным стеклом и замерли, как неживые. Я еще подумал, что они удивительно напоминают наскальные или вырезанные по дереву изображения странных животных-тотемов в восточных храмах. В то утро со мной были Ермолинский, Попов и сестра Булгакова – Надежда Земскова. В безмолвном оцепенении наблюдали мы за этими тварями. Первым заговорил Попов. – Они, должно быть, голодны до смерти. Он взял со стола кусок хлеба и остатки затвердевшего сыра. Медленно и осторожно, чтобы не спугнуть птиц, открыл окно и с удивительным добросердечием – что было так на него похоже – предложил им зачерствевшее угощение. С громкими криками они приняли мою подачку и улетели прочь.

В ту же ночь, когда я сидел, старательно фиксируя каждое слово Булгакова – на полях книг, на обрывках нот, где придется, – Сочинитель появился в третий раз. Он говорил не меньше часа, но ни разу не обратился ко мне напрямую. Знай я, что больше никогда его не увижу, – о многом спросил бы его тогда! Но нет, я лишь прилежно записывал его речь, стараясь не упустить ни слова. Вот последний рассказ Сочинителя – точнее, та часть, которую мне удалось запомнить, ведь часть моих записей поглотил безжалостный пожар в доме. Рассказ, поведанный тем же сухим языком будущего – слова, произнесенные в черной тишине предвечной, предсмертной морозной ночи – слова, записанные рукой человека, переставшего отличать реальность от химеры:

Исповедь

Теперь я монах, а раньше был священником. Моей обязанностью было исповедовать рыцарей, шедших под предводительством Пьера де Монтагю на завоевание Гроба Господня и его защиту от мусульман. Достигнув восьмидесяти пяти лет, я вернулся во Францию, где жил в монастыре неподалеку от Бордо. Все знали, что я мало сплю, и поэтому, когда нужен был ночью священник, обычно посылали за мной.

Отослав окружавших его людей, он открылся мне, что он – тамплиер, посвящен в тайное тайных Ордена, а потому исповедь его должна содержаться в тайне только от людей простых, но не от рыцарей, с которыми он уже давно не имеет связи. Вот почему он просил меня записать все, что я от него услышу, и по возможности переслать магистру Ордена.

Так я и сделал впоследствии. И вот, что он мне рассказал.

«Я был знаком с тайными науками, знал заклинания, чтобы вызвать духов, и однажды мне захотелось во что бы то ни стало увидеть темных Арлегов, о которых я слышал в наших орденских легендах. Я сотворил заклинание, и в тот же миг меня подхватил и помчал какой-то вихрь. Мне казалось, что на минуту я потерял сознание. Когда же глаза мои открылись, я увидел себя в окружении безобразных химер и решил, что это толпы дьяволов, о которых говорит Церковь.

Но эти страшилища быстро разбежались, и я увидел, что ко мне приближаются существа, похожие на ангелов, как их рисуют иконописцы, только в черных одеяниях и с громадными черными крыльями за плечами. На их глазах то появлялись, то исчезали черные повязки, и тогда на меня пристально смотрели их темные грустные глаза.

– Что хочешь ты знать от нас, рыцарь? – спросил меня один из них.

– Но кто вы? – спросил я, растерявшись от вопроса.

– Те, кого вы в своих легендах называете темными Легами.

– Верите ли вы в Бога? Поклоняетесь ли Ему? – спросил я их.

И они ответили мне:

– Мы не верим, а знаем, что Бог есть. Но мы знаем также, что Ему не нужны наши поклонения, как не нужны они и нам…

Тёмные Леей замолчали и словно бы ждали других моих вопросов, но я не знал о чем их спрашивать, и они исчезли. На их месте появились могучие крылатые гении, облеченные в сверкающие доспехи, и я понял, что передо мною Князья Тьмы. Мрачно смотрели они на меня, пришельца, и чтобы хоть как-то разрядить гнетущее молчание, я спросил их:

– Скажите, враждебны ли вы нам, рыцарям?

– Мы не интересуемся обитателями Земли, – ответили они.

– Исполняете ли вы веления Бога?

– Бог не интересуется нами, – с горечью ответили Князья Тьмы. – Нам не о чем разговаривать друг с другом.

– Как же так? – вскричал я. – Даже мы, люди, и то обращаемся к Нему с каждодневными просьбами, и Он сам, или через пророков, отвечает нам, людям!

Рассмеялись Князья Тьмы и громами прокатился их смех:

– Ни сам Он, ни через пророков не говорил с вами. С вами говорят только Темные и лишь изредка – Светлые, которых вы «богами» называли…

И я оторопел и вспомнил, что и вправду в Ветхом Завете Бог появляется не сам, а только в виде Ангела. Тогда я снова спросил:

– А правда ли, что вы стараетесь вовлечь людей в грех, чтобы потом мучить их?

И снова рассмеялись Князья Тьмы, и один из них сказал:

– Зачем нужны вы нам? К вам спускаются животные мира нашего, лярвы, существа грязные и злобные, но вы, должно быть, ниже их, потому что потом они возвращаются к нам еще хуже, чем были.

– Но если бесы, смущающие нас на земле, суть только животные вашего мира, почему же вы не обуздываете их? Тогда, выходит, вы сами повинны в том зле, которое ими творится на землях наших!

– Это ты так считаешь, – сказали мрачные Князья Тьмы и исчезли.

Едва только начала сгущаться тьма и зашевелились в ней лярвы, как передо мной появились в сиянии красного огня три великана, одетые также в доспехи, которые спросили, зачем я явился. И я понял, что это тёмные Арлеги…

Булгаков обожал слова. Из них проистекала тайна, они звучали как музыка. Слова давали свободу. Он мог держать их в руках, придавать им – пусть не сразу и с трудом – разные формы; но они не сковывали его, как и музыка, которая звучала в них. Однако Люстерник сказал, что он, Булгаков, все равно должен писать слова, предложения. Люстерник так много знал. Гаральд Яковлевич был всего лишь энциклопедист. Он не был как Булгаков творцом. Он читал книги, о которых Булгаков даже не слышал. Несмотря на любовь к словам, Булгаков ничего не имел против книг – если, конечно, они были высокопрофессиональными. Он не знал точно, что это значит, но был совершенно уверен, что не станет читать книгу, если она нравоучительная, скучная, отчего хочется спать.

Люстерник говорил, что надо быть осторожным, потому что людская зависть может повредить ему. Булгаков не боялся зависти. Он только болезненно переживал от нападок прессы. А так Мастер ничего не боялся. Булгаков знал, что он – великий человек. Бог говорил ему об этом… по-своему… каждый день. Но иногда Булгаков не верил Богу. В такие дни ему казалось, что он сам все выдумал и потому нужно хранить это в тайне. Он не мог говорить об этом даже с Люстерником. Он только предчувствовал то, что в один прекрасный день сможет подчиниться воле таинственных сфер или людей, которых представлял Гаральд Яковлевич, и станет великим. Люстерник сам говорил об этом в тот весенний день, когда объяснял, чем избранные отличаются от простых людей, – особым видением и особой силой. Избранные, сказал ему Люстерник, это иллюминаты, просветленные, тайные правители мира. Но они должны скрывать свой свет от простых людей, ибо те не способны понять его. Иллюминаты должны знать, что требуется простым людям, и, когда необходимо, вести их – Люстерник даже сказал «гнать», – заставляя людей делать то, что нужно для их же пользы. И раз Люстерник рассказал ему все это, думал Булгаков, то не имел ли он в виду, что и он, Булгаков, – один из иллюминатов? Ему хотелось так думать, но он побоялся спросить у Люстерника. А что если тот скажет «нет»? К тому же спрашивать – значит опять пользоваться словами; а Булгаков мог выносить только те слова, которые захватывали целиком и уносили в водоворот чувств – слова-вихри. Например, слова Шлегеля[16] – Люстерник дал ему прочесть эту книгу: «…любая концепция Бога – пустая болтовня, но Идея Бога – это Идея Идей…».

Шлегель определил свободу и бессмертие как способность человека «породить Бога и сделать его видимым», или слышимым, – так-думал Булгаков. «Человек живет лишь постольку, поскольку следует своей собственной Идее. Индивидуальность есть сочетание уникального и вечного в человеке». Булгаков знал, что это верно, – ибо, обретая себя, художник обретает Бога. И Шеллинг[17] – Булгаков и его книгу прочел по настоянию Люстерника – тоже говорил, что художник – лишь инструмент откровения, а продукт этого откровения несоизмеримо выше, нежели разум, его породивший; ибо – Булгаков пытался вспомнить дословно – «эго творящего сознает лишь акт творения, но не продукт его».

Потом он наткнулся на слова великого Гёте о том, что мудрец (а Булгаков тотчас домыслил: «и великий художник») может «до конца воплотить присущие лишь ему формы бытия», только если «внемлет подсказкам собственной природы» – тогда они вырвутся наружу, превратятся в вихрь… так юный росток пробивает свой путь в земле, чтобы в назначенный час превратиться в прекрасный пышный цветок. Позже Булгаков и сам написал своему другу, литератору Попову: «Словно вихрь, мчатся вокруг меня звуки, слова, фразы, превращаясь в рассказы, повести, романы».

Булгаков знал все это задолго до того, как прочел, знал из «подсказок» собственного сердца, и слова-вихри Пушкина, Толстова, Достоевского звучали лишь эхом этого знания – так в музыке духовые подхватывают тему струнных. Люстерник тоже это знал. Ведь именно он дал Булгакову книги, полные слов-вихрей. Неужели все знают эти слова, недоумевал Булгаков. Неужели и он – такой же, как все? Вот чего он боялся. Что он – не представитель элиты иллюминатов, о которых говорил Люстерник, а самый что ни на есть простой человек. За исключением, разумеется, его литературных произведений. Но при чем тут художественная литература – ее-то порождают иные миры.

Он часто беспокоился: вдруг Люстерник поймет, что он, Булгаков, – самый обыкновенный человек. Возможно, ему и удастся одурачить Люстерника, заставить его поверить, что Булгаков– особый. Но в один прекрасный день Люстерник все равно догадается – и что тогда? И самое ужасное – Булгаков не мог сказать все это словами.

Булгаков вспомнил время, когда он был маленьким, когда щеки его еще не покрылись пушком, а голос не сломался – ну и что? Тогда все было точно так же. Он хотел говорить, он стремился сказать – и всегда находил правильные слова. Слова значили для него многое, важно было еще и получить в сплетении слов музыку. И он старательно выучил их все, один за другим, чтобы получить симбиоз текста и звуков.

А теперь Люстерник сказал, что слова тоже нужно учить. Булгаков сомневался, что у него получится. Маленьким он часами сидел и слушал, как скребутся мыши за деревянной панелью. Вот уж где не было места сомнениям. Булгаков точно знал, сколько было мышей, куда они направлялись, голодны они или сыты – мышь, которая только что полакомилась чем-то вкусненьким, скреблась мягче, спокойнее, приятнее, чем ее голодная товарка. Именно так Булгаков всегда воспринимал звуки – любые мелодии и вообще музыку слов, фраз и текста.

Булгаков больше всего на свете любил оставаться в этой комнате один. Ему нравилась ее пустота. В ней он и сам становился пустым, таким пустым, что слышал, как в теле его дует холодный черный ветер. Ветер, которому никто и ничто не может помешать. Он часами сидел за своим письменным столом, перебирая написанные на бумаге или напечатанными клавишами на печатной машинке, находя новые и новые удивительные выражения и фразы.

Часто, забавляясь со звуками и слушая музыку, Булгаков затягивал шторы, включал настольную зеленую лампу– ведь в темноте лучше мыслится. Даже сейчас, когда он вырос, он продолжал так делать – если, конечно, оставался один. Булгаков знал, что свет мешает. Он однажды попробовал рассказать об этом Слёзкину, но запутался в словах, выказав себя полным идиотом, и страшно разозлился: в ярости он даже ударил кулаком по стене. И в довершении разразился длинной речью о самообладании, уравновешенности и необходимости добиваться ясности во всём, даже малом деле. С тех пор Булгаков ни разу в жизни не пытался говорить кому бы то ни было о своем презрении к избитым фразам. Они вполне устраивали Слёзкина, Люстерника или Попова. Но самого Булгакова они не удовлетворяли.

Жить и умирать

«…научиться жить и умирать и отказаться быть Богом ради того, чтобы быть человеком».

Альбер Камю. «Человек бунтующий»

Всякий раз, когда на смену ночи приходил холодный пустой рассвет, тайный мир Сочинителя и других делался для меня несравнимо важнее, чем обыденный мир, причастность к которому я изо всех сил пытался изображать. Я никогда не знал, кого или что увижу в следующее мгновение. То, чему я был свидетелем, настолько не соотносилось с любым реальным опытом, что временами мне казалось, будто я все выдумал, будто это происходило во сне, и притом не в моем.

Днем в комнате по-прежнему толклись люди. Зловеще шептались о свободе, истории и революции, а я лечил раны Булгакова и безуспешно старался облегчить его страдания; он же всячески поносил меня и отказывался следовать даже самым безобидным рекомендациям. Поглощенный своим занятием, я вдруг поймал себя на том, что прошу Бога – в которого не верю – сделать так, чтобы эти люди замолчали. Ибо, хотя они и говорили шепотом, слова, которые я слышал, укрепляли меня в уверенности, что рассудок мой помутился.

Наклоняясь над моим пациентом, чтобы сменить ему повязку или поправить постель, я краем уха ловил обрывки фраз, смысл которых не мог расшифровать: «…illuminatus rex… протоколы… annuit coeptis… политическая поляризация… novis ordo seculorum…»

Я был так измучен бессонными ночами, во время которых одновременно пытался спасти жизнь Булгакова и хоть что-то понять в природе его физического и душевного расстройства, что почти ничего не запомнил из этих разговоров. Но от их разноголосицы я покрывался холодным потом. Люди приходили и уходили – Слёзкин, Люстерник, Попов, сестра Булгакова – Надежда Земскова и многие другие. Настя сновала туда-сюда со снадобьями – гомеопатийными препаратами, заказанными мною для ее хозяина; он исправно выпивал их, но чувствовал себя день ото дня все хуже. Из всех приходящих только Попова, казалось, всерьез заботило состояние Булгакова, но Попов сам был тяжело болен и, бывало, не показывался по нескольку дней. Друзья-писатели тоже появлялись нечасто с тех пор, как Булгакову стало хуже. Остальные же напоминали мне хищных птиц, которые сидят в некотором отдалении от поля битвы, безучастные к происходящему, и будто ждали некоей поживы. Утром второго января я встретил во дворе Сергея Шиловского, пасынка мастера.

– Доброе утро, Сергей, – сказал я.

– Доброе утро, товарищ доктор.

– Ты очень хорошо выглядишь сегодня.

– Я пришел попрощаться с Потапом (Булгаковым), – сказал Сергей Шиловский. – Сегодня утром я уезжаю из Москвы, чтобы посмотреть, что такое военная служба.

– Поздравляю, Сергей, – сказал я, – ты, должно быть, очень рад?

– Это мне отец всё устроил, – улыбнулся Шиловский. – Я так долго ждал этого момента…

Он притопнул, стряхивая снег с сапог. Почему-то было очень приятно стоять вот так во дворе, наблюдая, как пар изо рта исчезал в морозном воздухе.

– А что мама, – спросил я, – она одобряет твоё решение? – Сергей Шиловский словно окаменел.

– Не сказал бы… но, боюсь, всё зашло так далеко, что у меня нет выбора.

– Потапу будет тяжело расстаться с тобой, – сказал я. – Он очень тебя любит.

Сергей переступил с ноги на ногу, поднял на меня глаза и откровенно признался:

– Доктор Захаров, я тоже люблю его, но я не могу больше здесь оставаться. Это убьёт меня.

Я обнял его за плечи; он прислонился ко мне и, казалось, на мгновение превратился из решительного молодого человека в прежнего мальчишку.

– Слушайся своего сердца, Сергей, доверься ему. Твой отчим всё поймет.

– Есть! – широко улыбнулся он и по-военному молодцевато прищелкнул каблуками.

Мы вместе поднялись в комнату Булгакова, а служанка Настя проводила нас к кровати больного. Булгаков полулежал на подушках, сцепив перед собою руки, и смотрел на дверь.

– Доброе утро! – крикнул Шиловский, склонившись надего ухом.

– Доброе утро, сынок, – ответил Булгаков.

– Я пришел попрощаться, многоуважаемый Потап.

– Знаю, – сказал Булгаков. – Когда едешь?

– Одиннадцатичасовым поездом.

– Жаль, что не раньше. Дорога долгая и утомительная.

– Позвольте мне обнять тебя, Потап– Сергей Шкловский слегка приобнял его за плечи. На лице Булгакова ничего не отразилось.

– До свидания! – прокричал Сергей Шиловский.

– До свидания, сынок, благословляю тебя. – Будь бесстрашен, это главное!

И с того момента, как Сергей Шиловский покинул комнату, Булгаков больше не произнес о нем ни слова. Однако на следующий день он отправил своему адвокату НН бумагу, где черным по белому было написано, что все свое имущество он завещал любимому племяннику, Сергею Шиловскому. Уже после смерти Булгакова я выяснил, что «всё имущество» представляло собой неизданные рукописи, спрятанные в неизвестном месте, и еще какую-то малость. Примерно в середине февраля пришло короткое письмо от Шиловского, которого Попов по просьбе Булгакова проинформировал о завещании. Письмо состояло из одного-единственного абзаца. Сергей Шиловский просил отчима в дальнейшей корреспонденции указывать даты, дабы оценить скорость почты, и сообщал – судя по всему, в ответ на сетования Булгакова в письме, – что он, Сергей Шиловский, тоже испытывает определенное недоверие к лечащему врачу – сиречь ко мне, – но тем не менее надеялся на скорое выздоровление отчима. После этого письма вестей от Сергея Шиловского было очень мало, и приходили они с крайней нерегулярностью, что давало Попову повод лишний раз посетовать на необязательность молодых как устно, так и письменно донести до Булгакова нужную информацию. Состояние же последнего ухудшалось с каждым днем.

То же можно было сказать обо мне. До той зимы, зимы 1940 года, слово «демоны» увязывалось в моем сознании с богатым воображением некоторых сочинителей. Но, проводя у постели Булгакова день за днем, ночь за ночью, видя, как угасает жизнь в его страдающем теле, я понял, что сам вступил в царство демонов. Так, если слишком долго не отрывать взгляда от пропасти, то вскоре чувствуешь, как сама бездна всё пристальнее приглядывается к тебе.

За три дня до кончины Булгаков осознал окончательно, что болезнь берёт своё. Стояла весна; часто шёл снег, переходящий в дождь. Организм разжигал огонь болезни, которая к тому моменту сконцентрировалась в хронически воспаленных почках и пораженных органах пищеварения. Дикие головные боли вконец замучили Булгакова.

Его аппетит неумолимо ухудшался, силы убывали – слишком много жизненных соков он потерял. Поначалу прописанные лекарства доктора Вовси, Виноградова и других именитых лекарей Москвы, Петрограда и СССР пришлись как нельзя кстати – они способствовали не только улучшению ночного сна, но и обильному потоотделению, с которым организм избавлялся от накопленных ядов. Хотя и в дневное время Булгаков стал намного бодрее; он разглагольствовал, блистая остроумием, мечтал довести роман «Мастер и Маргарита» до логической точки. Однако, как я и предвидел, улучшение оказалось непродолжительным. Вскоре Булгаков начал пренебрегать указаниями гомеопатов и принимал питьё когда вздумается. Я не мог понять, почему всякий раз, когда Булгаков принимал лекарства, вскоре появлялись признаки отравления организма: кровь приливала к лицу, в лёгких скапливалась жидкость, нападала сонливость, а дыхание становилось частым и хриплым, как при сильной интоксикации.

При свете дня Булгаков бредил, заговаривался; к этому добавлялось воспаление в горле, вызывающее сиплость, а порой даже полную потерю дара речи. Ночами же, когда мы оставались наедине, речь его текла вольно и внятно – если, конечно, он не впадал в коматозное состояние под воздействием медпрепаратов. Днем Булгаков все чаще приходил в ярость, ибо кишечное воспаление вызывало тяжелейшие колики и понос; была обильная рвота. Я понял, что пора отбирать у Булгакова его обожаемый напиток – разбавленное сухое красное вино.

В одно прекрасное утро, придя к Булгакову после дежурства в больнице, я нашел его сидящим в постели в состоянии крайнего возбуждения. С ним был только Попов, расположившийся в кресле вплотную к кушетке и строчивший что-то в свой блокнот. Я, безусловно, не видел, что именно, но по жестикуляции и ответам Мака понял, что беседа успела утомить его.

– А сейчас почему ты назвал её лгуньей? – прорычал Булгаков голосом до того хриплым, что трудно былоразличить слова.

Павел Сергеевич наклонился к Булгакову и что-то прошептал ему. Тот кивнул, и глаза его расширились от изумления.

– Мерзкая шлюха?.. Само ее присутствие выводило меня из равновесия?

Попов опять шепнул несколько слов. Булгаков покачал головой:

– Возможно, ты и прав. Она обманула меня, это верно; но я ничего не знаю о тех гнусных поступках, которые ты описываешь. Ты не ошибся?

Попов возвел глаза к потолку и снова принялся говорить ему в ухо, но на этот раз Булгаков отказался слушать его, несмотря на уговоры.

– Я надеялся, – сказал он, – что несчастье укротит её.

Мне показалось, что Булгаков забавляется; но если так и было, то Попов сделал вид, что ничего не заметил, и снова взялся за перо, стремясь любой ценой навязать Булгакову свою точку зрения.

– Странно, Попов, что ты так ненавидишь её, – сказал Булгаков, прочтя очередную запись. – Мне казалось, ты ее почти не знаешь. «Исчадье ада», «Кокотка»? По-моему, ты преувеличиваешь. Но так или иначе, спасибо за предостережение.

Булгаков поднял на меня взгляд и приветствовал с неожиданной теплотой:

– О, доктор Захаров! Сегодня мне гораздо лучше.

Глядя на истерзанное болезнью его лицо и тело, я вновь восхитился силой духа Михаила Афанасьевича.

В тот день я вновь проманипулировал процедуру с пиявками – и с этого времени Булгаков в мрачные часы дурных предчувствий стал говорить о приближении смерти. Уверенный в своем пророчестве, он отвергал любые утешения. Когда однажды утром я сказал, что тёплая весенняя погода непременно облегчит его страдания, он с улыбкой ответил:

– Мой труд на земле завершен; если какому-нибудь эскулапу удастся мне помочь, то… – он неожиданно запел на французском «Севильского цирюльника» Моцарта, – «…Мальчик нежный, кудрявый, влюблённый…»

Его слова так глубоко тронули и опечалили меня, что я нашел в себе мужество подтвердить его правоту.

Булгаков слабел на глазах, и час ухода приближался неотвратимо. Но, несмотря на это, ночные пения любимых арий продолжались. Однако слова, слетавшие с губ Булгакова, с каждой ночью становились все бессвязнее, пока не превратились в обрывки фраз, лишенные всякого смысла. Вскоре перемены в его лице, теле, голосе обернулись полным хаосом.

В первых числах марта я окончательно признал свое поражение и вынужден был выполнить самую тягостную из профессиональных обязанностей – сообщить пациенту о необходимости завершить его земные дела, исполнив гражданский и религиозный долг. Я взял листы бумаги и в самых деликатных и почтительных выражениях, на какие был способен, написал это и протянул Булгакову. Медленно, словно в забытьи, он взял тетрадь и прочел мою запись с величайшим самообладанием. Несколько мгновений он молчал, изменившись в лице; затем протянул ко мне руку и произнес печально и сердечно:

– Пусть пошлют за священником, – и снова погрузился в прострацию.

Затем кивнул мне, как всегда делал днем, – если вообще снисходил до того, чтобы заметить меня, – и добавил с неожиданной теплотой:

– Спасибо, Захаров. До скорой встречи.

Через два часа прибыл священник. Это произошло восьмого марта 1940 года, в одиннадцать часов утра. Булгаков смиренно исполнял все обряды; видно было, что он готов предстать перед лицом вечности. Когда наступили сумерки, он потерял сознание, впал в кому и начал тяжело и хрипло дышать.

Я пришел после полуночи; но в этот раз никто не приветствовал меня. Наши тайные встречи закончились. Я слышал лишь затрудненное дыхание и видел лишь измученное лицо умирающего. Я не спал в эту ночь, как и в следующую, и в ту, что настала за ней. Сидел за письменным столом, вдыхая приторный запах восковой свечи, и, не отрываясь, глядел в лицо этого странного, непостижимого человека, чьих надежд я, словно вероломный любовник, так и не оправдал – вопреки его и собственной воле, вопреки моему опыту, вопреки его мечтам. Я хотел лишь одного – оказаться вместо него на смертном одре, ибо был уверен, что мне незачем больше жить. Этого человека, который так ненавидел и бранил меня, который посвятил меня в самые темные и сокровенные тайны своего бытия, который разрушил всю мою жизнь, – этого человека я, как оказалось, любил больше всего на свете; но высказать эту любовь мне было не суждено. В полной тишине ждали мы конца – Булгаков и я.

День десятого марта выдался хмурым и ненастным. С рассветом я, вопреки обыкновению, не отправился домой, ибо знал, что это утро – последнее. Я дождался прихода других, – первыми, помнится, появились Павел Сергеевич и Елена Сергеевна, – собрал книги, блокноты и исписанные листы бумаги, в которых за последние три ночи не появилось ни одного слова, и вышел на улицу с такой скорбью в сердце, что сам не понимал, как оно продолжает биться.

Больше я не видел Булгакова живым. Около шести часов, когда я вышел из больницы и поспешил к нему, над Москвой повалил густой снег. Внезапно случилось нечто необыкновенное – раздался оглушительный удар грома и вспышки молний озарили небо прямо у меня над головой. Гроза бушевала с четверть часа, а затем стихла, не оставив и следа. Лишь гигантские снежинки беззвучно опускались на землю.

Приворот

«Распад – начало великого рождения. Он изменяет форму и суть, силы и свойства природы. Распад – повитуха великих событий! Он губит многое и многих, дабы породить один прекрасный плод; ибо распад есть коренное изменение, смерть и разрушение изначальной сущности всех вещей. Он влечет за собою рождение и перерождение форм, в тысячу раз превосходящих прежние. И в этом – высочайшая и величайшая тайна Создателя, самое удивительное из чудес, которые Он явил смертному человеку».

Парацельс [18]

После смерти Булгакова мне показалось, что вскоре и я уйду следом за ним. За время наших с Мастером ночных бдений я настолько врос в него, что, когда его кремировали, а затем капсулу с прахом предали земле, то я воочию почувствовал, что жизнь моя начала угасать. Меня стало тянуть на московские погосты: я исходил Новодевичий монастырь вдоль и поперек, затем настал черёд Ваганьковского и Введенского погостов и кладбища Донского монастыря; разговаривал с фотографиями на стелах, как с живыми людьми, и они мне отвечали; у меня появилось масса друзей. Более того, возникла пропасть между тайным миром мёртвых, с которым я соприкоснулся у изголовья могилы Булгакова и повседневной жизнью людей, которая с уходом Мастера, стала катастрофически увеличиваться. Она ширилась и углублялась; а через две недели после похорон превратилась просто в непреодолимую бездну. Так что для меня было немыслимым рассказать о случившемся кому бы то ни было: ни моим коллегам по университету и больнице, ни даже моей дорогой жене. Ведь все это время она, абсолютно ничего не понимая, всем сердцем тянулась разгадать то, как ее некогда заботливый и любящий муж отдалился от нее, и молча надеялась на моё возвращение. Подобно сюжету картины «Возвращением блудного сына».

Пытаясь по крупицам собрать остатки душевного здоровья и в то же время выполнить клятву, данную Булгакову, которого я так и не смог вылечить, я принялся после его смерти искать ответы на загадки его скоротечного недуга.

Буквально через 24 года, будучи у постели Павла Сергеевича Попова, я оказался у смертного одра литературоведа, биографа и в своём роде помощника великого Булгакова. Был январь 1964 года. Погода выдалась по весеннему неожиданной – с дождём и снегом, подстать той, в которую скончался Булгаков. С каждым днем физические и душевные силы Попова таяли.

Он лежал, безукоризненно опрятный, в залитой солнцем и украшенной распустившимися цветами в горшках и в кашпо в просторной гостиной, – разительный контраст с мрачной клетушкой, в которой окончил свои дни великий Булгаков, – и рассказывал мне истории владикавказского периода своего покойного друга (иногда словами скупыми и точными, иногда – пространно и бессвязно).

Но, несмотря на слабость, он так же жаждал говорить о Булгакове, как я – слушать; особенно о временах, когда он жил во Владикавказе в 1920 году (Булгаков значился начальником медчасти 5-го Александрийского гусарского полка в деникинской армии; зимой 1919–1920 годов он участвовал в военных действиях в Чечне; был тяжело контужен). Эти воспоминания странным образом утешали меня. Я стал навещать Попова ежедневно. Примерно в пятом часу пополудни я появлялся у его порога с чемоданчиком-саквояжем в руке и каким-нибудь скромным подарком – несколько яблок, апельсинов или букетик цветов для жены, также сушёный инжир, который он обожал.

Его супруга была самой кроткой и доброй женщиной из всех, кого я когда-либо встречал. Она ни разу не позволила себе даже малейшего намёка на неуместность моих частых визитов. Изо дня в день она встречала меня дружеским рукопожатием и ангельской улыбкой и провожала в просторную, полную воздуха комнату на первом этаже. Вскоре подавали чай, который в том году, следуя московской моде, оказался в большой чести (надо сказать, что в нищих или процветающих домах столицы заваривали и подносили гостю отменный индийский напиток). Семейство Поповых можно было назвать процветающим – доходы заведующего кафедрой МГУ и профессора были весьма приличными, а потому квартира его производила хорошее впечатление состоятельного советского интеллигента.

Поначалу я проводил у постели Попова не более часа. Но близился конец января, а с ним неумолимо надвигался последний час Попова, и я стал засиживаться допоздна, так что единственным, кого я встречал на улице, возвращаясь домой, были неутомимые дворники.

Ни разу я не слышал ни единого упрека от членов семьи Попова, хотя наши с ним встречи грубо нарушали уклад их жизни. Сын, копия матери, в последние дни отца не мог проводить с ним столько времени, сколько хотел. Мои бесконечные расспросы о Булгакове были самым бесцеремонным вторжением в святость семейного очага: приходя, я видел целые кипы страниц, исписанных старательным почерком Попова: то были выполненные им для меня наброски сюжетов, непосредственно связанных с Булгаковым. На все мои протесты и объяснения, что такой труд непосилен для человека в его состоянии, Попов только улыбнулся и, откинувшись на широкую подушку, благоухавшую розой и лавандой, ответил:

– Я всего лишь скромный преподаватель, заведующий кафедрой МГУ, товарищ Захаров. Но видит Бог, я буду честно служить до конца…

Так начались наши вечерние беседы. Они не обязательно напрямую касались Булгакова, но он всегда незримо присутствовал, как человек, который сидит в уголке, не принимая участия в разговоре. Попов по своему любил Булгакова и потому стал последним звеном, соединяющим меня с ним; в свою очередь, моя очарованность Булгаковым давала Попову возможность подтвердить свою преданность покойному другу. Но Попов умирал, и непрочные узы, связующие нас, неминуемо должны были порваться.

– …Николай Александрович, друг мой, если Господь решит, что мне пришла пора покинуть этот мир, а я не успею переписать эти бумаги, они могут попасть в руки тех, кто называет белое чёрным.

Во время одного из визитов Попов откровенно признался:

– Я пока не знаю, чем могу помочь вам, но одно знаю наверняка: мой друг Булгаков желал и настаивал, чтобы каждое слово, написанное о нем после его смерти, было бы словом истины. Булгаков прекрасно знал библейские тексты. Он не страшился правды – достоверной правды. Истины. Его совсем не волновало расхожее представление, что пороки героя якобы могут затмить его добродетели. Я вспоминаю, как однажды – Булгаков болел уже второй месяц – мы с ним беседовали о Понтии Пилате. Пользуясь случаем, я спросил у Булгакова: кого из современников он предпочел бы иметь своим биографом. Ни секунды не колеблясь, великий писатель ответил: «Пашу, Павла Сергеевича Попова».

Я уже слышал об этом, но слукавил и сказал, что ничего не знаю об этой истории.

– Да, сударь, именно меня Булгаков воздвиг в биографы, – отвечал Попов. – Я ведь как никак тоже литератор, а точнее литературовед. Булгаков виделся со мной довольно регулярно и всегда восхищался моими трудами. В то утро, воздев руку и глядя мне прямо в глаза, Булгаков произнес: «Можете быть уверены, что не успею я умереть, как целая свора бумагомарателей примется сочинять про меня небылицы. Ибо таков удел каждого, кто опередил свое время. Особенно достанется тем, кто был слишком рядом со мной: жёнам, близким, друзьям. Пообещайте же, что каждое слово в этой биографии будет словом правды – какой бы горькой она ни была по отношению к тому или иному человеку, включая меня».

Далее Попов сообщил мне, что взял на себя обязанность составить в ближайшее время полное жизнеописание Мастера.

– Пока же, доктор Захаров, в вашем распоряжении всё, чем я владею, – сказал он в конце нашей встречи. – Это его многочисленные записи, пачка писем, документы, завизированные Булгаковым. Возможно, они окажутся полезными для вашего исследования, мой друг. И пожалуйста, не отказывайте мне в удовольствии переписать для вас то, что, как мне кажется, может вам пригодиться. По крайней мере, – добавил он, – это хоть какое-то серьёзное для меня занятие. Как видите, я прикован к постели, и это, по словам моего врача, даже в лучшем случае продлится еще месяц. Так что я буду безмерно счастлив поделиться с вами воспоминаниями о нашем с вами Булгакове, Маке, также общим прошлом, если это поможет вам лучше разобраться в причинах и течении его смертельной болезни.

Всякий раз я уходил от Попова с кипами листов, исписанных его чётким, твердым почерком гуманитария. Дома я немедленно направлялся в кабинет и складывал их на письменном столе. К концу января там образовалась внушительная стопка. Но, к стыду своему, я ни разу не прикоснулся к ней. Пятнадцать лет эти бумаги оставались непрочитанными.

Несколько раз я пытался расспросить Попова о том, что происходило между мной и Булгаковом в те последние ночи, докопаться до истины моих видений мастера в многочисленных перевоплощениях: в Сочинителя, Фантазёра, кубинца Родригеса, Модератора, Командора и других персонажей. Но всякий раз что-то мешало мне – то приступ кашля у Попова, то появление его жены; то сам Попов, перебивая меня, уносился памятью в давние времена, когда еще молодыми людьми они веселились с Булгаковом на праздниках во Владикавказе.

Я не мог найти никакого объяснения критической статье Булгакова «Юрий Слёзкин. Силуэт», вышедшей в Берлине (журнал «Сполохи, № 12, 1922 год) по поводу творчества коллеги Попова и решил, что лучше всего будет вычеркнуть этот опус из памяти.

Но я много размышлял, в том числе и на бумаге, о природе стремительного телесного перерождения, которому был свидетелем, о том, чем могли быть вызваны перемены восьмого дня, и о возможной связи всего предыдущего с Булгаковым.

Все месяцы, что я лечил его, болезнь почек причиняла ему невыносимые страдания; а известный патологоанатом будущий академик А.И. Струков, сказал, что он еще никогда не наблюдал столь ужасного состояния почек. Еще со времен великого врача Парацельса известно, что люди, подобные Булгакову, с ярко выраженным холерическим темпераментом, постоянно страдали болезнями почек. Я видел, что у Булгакова некие внутренние преграды тормозили поток энергии, не давая ему обернуться внешней двигательной активностью.

Однако энергия Булгакова, его воля все еще находили выход, и этот выход был – в писательстве. Почти все его произведения были, казалось, надиктованы некоей могучей силой – в особенности «Мастер и Маргарита», который по сути был его Реквиемом. Михаил Афанасьевич всё более становился больным, тело его стремительно дряхлело, а сочинения становились все грандиознее, а в его закатном романе («Мастер и Маргарита») достигли своего апогея. И здесь – о, ирония судьбы! – их автор окончательно погиб, а вернее сказать – был уничтожен. И еще один парадокс: с годами неукротимая энергия Булгакова все сильней воплощалась в его книгах, сценариях, но сам он (и Попов подтвердил это мое наблюдение) в повседневной жизни становился все беспомощней; его повергал в растерянность даже самый простой выбор: что ему съесть или где отдохнуть в очередном году. Булгаков сделался заложником собственной нерешительности.

Я пришел к выводу, что Булгаков страдал пороком всего комплекса: зрение – почки – конечности. Его холерический темперамент постоянно боролся с этим недугом; и вся внутренняя энергия, которая должна была перейти во внешнюю, вся воля, которая должна была концентрироваться на принятие важных для жизни решений, – все это погибало втуне, накапливаясь в теле Булгакова, трансформируясь в дикие нечеловеческие боли. Воля Булгакова не могла быть преобразована во внешнее действие – следовательно, поток энергии словно перевёрнутая пирамида обратил свою мощь внутрь мастера, сокрушила зрение, ненасытным зверем набросилась на почки и наконец привела к уремии. Все это, в свою очередь, стало препятствием в его передвижении.

Итак, почки и зрение Булгакова были поражены тяжким недугом; и единственным путем к выживанию стала сила его воли, развитая – без преувеличения! – до титанических масштабов и воплощенная в сценариях и литературе. Тут уже было не до забот о плоти. Физическая жизнь Булгакова могла продлиться ровно на столько, на сколько он был способен противостоять натиску неожиданного недуга. Смертельная болезнь отсчитала ему совершенно немного – полгода умирания, которые он распорядился употребить во имя литературы, дописывая и шлифуя свой роман «Мастер и Маргарита», как Моцарт Реквием.

Я вспоминал те ночи, ночи бдений, когда сидел возле Булгакова и говорил его устами. При этом словно сталкивались две силы: точно в новых машинах с паровым двигателем, где горячий пар непременно должен найти выход, иначе неизбежен взрыв, тело Булгакова, его душа, все его существо на какое-то время разверзалось, дабы выпустить наружу раскаленный поток энергии; но в то же время в это отверстие врывались могучие, грозные силы извне – они наполняли тело Булгакова чуждой энергией, населяли иными духами.

Этими-то мыслями я и делился с Поповым, который никогда не уставал слушать мои рассказы о Булгакове. Нередко они будили в нем память о былом. Однажды, когда я в очередной раз попытался затронуть тему ночных бдений с Мастером, Попов неожиданно сказал:

– Странно, что с возрастом человек лучше помнитсобытия сорокалетней давности, чем то, что случилосьс ним, к примеру, вчера.

Затем он обратился к воспоминаниям детства:

– Как рассказывал мне Михаил Афанасьевич, жизнь в Киеве Булгаковы вели патриархальную. Удобная квартира, добротная мебель, свет жёлтых абажуров; русская кухня. Каждое лето Булгаковы на лето уезжала в своё поместье – в «Бучу». Мать Варвара Михайловна обладала педагогическим даром – налаживать жизнь в любых предлагаемых обстоятельствах. Когда муж умер, оставив её одну с семерыми детьми, Варвара Михайловна стала главой дома. Все дети боготворили мать и немного побаивались. Когда надо было сделать замечание, мать вызывала виновного в отцовский кабинет и строгим голосом делала выговор. Среди детей этот вызов звался на «цугундер». Первая жена Булгакова Татьяна Лаппа-Кисельгоф рассказывала: «Булгаковы жили дружно…Соберутся, устроят оркестр или разыграют что-нибудь…Где был Миша, там неизменно царили шутки, смех, веселье. Игра в «шарады» превращалась в маленькие театральные представления. Кроме того, он экспромтом писал небольшие рассказы, которые вызвали безудержное веселье и смех.

– И всё это рухнуло, Павел Сергеевич?

– Да, – кивнул тот. – Как сам говорил Михаил Афанасьевич: «Легендарные времена оборвались, и внезапно и грозно наступила история»

– В самом деле? – удивился я, силясь увязать этот образ кроткого молодого человека с тем Булгаковом, которого я знал.

– О да, – кивнул Попов. – Понимаете, его мать знала, когда нужно оставить Булгакова в покое. Она первой замечала это отсутствующее выражение в его взгляде и говорила мне: «Ребята, не трогайте Михаила; видишь, он опять витает в облаках». А потом ласково брала его за подбородок: «Ну, мой юный Прометей, спустись с небес на землю».

Слова «юный Прометей» обожгли меня. Конечно же! Как я мог просмотреть это сходство? Та титаническая сила, которая терзала тело Булгакова изнутри – об этом говорил и патологоанатом, производивший вскрытие, – вылилась в его литературе, была поистине Прометеевой силой!

Я мучительно вспоминал все, что знал о Прометее. Кажется, это был титан, который помог Зевсу победить других титанов. А имя его в переводе означает «провидец», то есть он заранее знал, к чему приведет любой его шаг; не так ли было и с Булгаковом?.. Вслух же я произнес:

– Прометей – это не он ли вылепил людей из глины?

– Именно, – широко улыбнулся Попов. Глаза его сияли. – Прекрасный миф! Мы читали его и перечитывали зимними вечерами в гостиной. Помню, Булгакову он особенно нравился. В нашей библиотеке была огромная книга мифов, а в ней – картинка: Прометей, прикованный к скале. Булгаков часами любовался ею, не говоря ни слова. Мама с удовольствием рассказывала нам этот миф, а Булгаков обожал его слушать.

– Пожалуйста, расскажите мне его, – если, конечно, это не утомит вас.

– Ну что вы! С огромной радостью. Конечно, я никогда не расскажу так прекрасно, как это получалось у его мамы…

Попов поудобнее устроился на перине и закрыл глаза и стал рассказывать:

– Сейчас… Когда Зевс, царь Богов, боролся с титанами за власть над небом и землей, он пощадил Прометея – за его дар предвидения, который помог Зевсу одержать победу. Ибо Прометей предсказал исход восстания Зевса против старого бога Хроноса. Прометей был мудрейшим из титанов. Он даже исполнял роль повитухи при рождении Афины из головы Зевса.

Я откинулся в кресле, любуясь Поповым. Лицо его, еще минуту назад бледное как смерть, расцвело румянцем.

– Афина обучила Прометея различным искусствам: астрономии, математике, зодчеству, медицине, мореплаванию, – продолжал Павел Сергеевич. – Еще она научила его, как обрабатывать металлы и делать оружие. Так или иначе, одержав победу, Зевс приказал Прометею спуститься на землю и у берегов великой реки вылепить из глины новое существо – человека. И Прометей с великой радостью изваял того, кто – единственный из живых существ – обратил лицо свое к небесам, с жаждой взирая на солнце, луну и звезды…

Приоткрылась дверь, и в комнату вошел сын Попова.

– Папа, – спросил он, склонившись над кроватью, – принести тебе чаю?

– Нет, сынок, спасибо. – Попов приобнял сыназа плечи.

– Ты рассказываешь сказку, папа?

– Да, – улыбнулся Попов и взъерошил мальчикуволосы.

– Можно и мне послушать?

– Ну конечно. – Попов слегка подвинулся напостели.

Сын присел рядом с ним и весь обратился в слух.

Великое искусство

«…возможно религии удалось бы быть диковинным средством для того, чтобы отдельные люди смогли однажды насладиться всем самодовольством некоего бога и всей его силой самоискупления.

Да! – можно даже спросить, – научился бы вообще человек без этой религиозной школы и предыстории ощущать голод и жажду по самому себе и черпать из себя насыщение и полноту?

Должен ли был Прометей сначала грезить, что он похитил свет и расплачивается за это, чтобы открыть наконец, что он сотворил свет, как раз стремясь к свету, и что не только человек, но и сам бог был творением его рук и глиной в его руках?»

Ф. Ницше. «Веселая наука»

По правде говоря, я не знал доподлинно этот миф, а только то, что Прометей дал людям огонь и поэтому подвергался мучительной пытке: будучи прикованный к скале страдал от прилетавшего орла, который клевал его печень.

– … Всемогущий Зевс, – начинал рассказывать Павел Сергеевич, – смотрел на мужчини женщин, вылепленных Прометеем, так же, как на домашний скот, птиц и прочие существа, созданные – как он считал – только ему на потеху. Но мало-помалу великого Бога стало раздражать, что люди не сводят глаз с небес, и он решил в наказание уничтожить человеческий род. Ведь, в отличие от быков, буйволов и медведей, которые бродили по земле опустив очи долу в поисках пищи, человек взирал ввысь. Его обуревала жажда познания, он стремился дотянуться до неба и уподобиться богам…

Сын улыбался, обхватив колени ладонями и тихонько раскачиваясь; он явно слышал этот миф не впервые.

– Узнав, что Зевс намерен истребить людей, Прометей задумался: как предотвратить злодеяние? Ибо титан полюбил свое творение – человека; полюбил вопреки доводам рассудка, вопреки понятию о добре и зле, вопреки даже заботам о собственной судьбе. И тогда он замыслил план, который, – а Прометей предвидел это, – со временем поможет людям не только спастись и выжить, но стать истинно свободными, независимыми от самого Зевса. Прометей решил отправиться на Олимп и там, из кузницы… – Попов помедлил, вспоминая имя.

– Из кузницы Гефеста, – шепотом подсказал сын.

– Именно, сынок. Из кузницы Гефеста Прометей решил выкрасть бессмертный огонь. Так он и поступил однажды темной ночью, когда Зевс забавлялся с очередной нимфой. Спрятав священный огонь в стебле гигантского фенхеля, Прометей доставил сокровище на землю и вручил своим любимцам – людям. Вот как случилось, – Попов повернулся и посмотрел мне прямо в глаза, – что Прометей положил начало культуре человечества. Он научил людей чтению, и письму, и множеству прочих искусств, и вложил им в руки священный огонь – для ведения войны и для колдовства. Но не забудем, что Прометей был провидцем и прекрасно знал, какая расплата ждет егоза эту дерзость…

Голос Попова дрогнул. Я взял со столика стакан воды и поднес к его губам.

– Спасибо, доктор Захаров, – сказал он, отхлебнув, и продолжил: – Словно для того, чтобы оправдать предвидение Прометея,

Зевс навечно приковал его, обнаженного, к скале в горах Кавказа, пробив его грудь копьем. Целых тридцать… тридцать…

– Тридцать тысяч лет, – подсказал сын.

– Да. Целых тридцать тысяч лет Прометей терпел адские муки: каждый день прилетал огромный орёл и клевал печень титана, и каждую ночь печень вырастала вновь. – При этих словах Сын сморщился от боли. – Страданиям Прометея не было конца. Лютый холод и палящий зной терзали его плоть; но он был обречен на бессмертие! – Попов снова повернулся ко мне: – Тот, кто дерзнул бросить вызов богам, заведомо обрекает себя на бесконечные муки. Однако Прометей безропотно принимал кару. Он даже послал своему истязателю Зевсу предупреждение-пророчество, чтобы тот не женился на нимфе Тетис, ибо потомок Зевса от этого брака превзойдет могуществом своего отца…

Я жадно слушал Попова, осененный благостным присутствием этого человека и его сына. Но одна мысль сверлила мне мозг: этот древний миф о Прометее – не есть ли этот греческий миф история самого Булгакова? Булгаков, отвергший всех и всяческих богов, – не он ли своей литературой передал земным людям священный огонь? Не его ли за это приковали к скале невыносимого страдания, не в его ли теле бушевали жестокие битвы завистливых богов – но кто, или что, были эти завистливые боги? Булгаков непостижимым образом повторил в своей литературе и в пьесах подвиг древнего Прометея. Мог ли он создать «Мастера и Маргариту», не пережив своё произведение? Булгаков возжег божественный огонь Духа в сердце каждого, кто слышал его произведения; и такой человек, если у него достанет смелости отведать вкус свободы, может выстроить из этой литературы мост между землей и небом и идти по нему своим – только своим! – путем… Но вслух я произнес:

– Как же Прометей обрел свободу?

– Его освободил… – Попов запнулся, вспоминая.

– Геракл, папа, – снова подсказал сын. Он теснее прижался к отцу и взял его за руку.

– Геракл, – эхом отозвался Попов. – Он к тому времени уже совершил все свои двенадцать подвигов. Геракла потрясли страдания Прометея. Он отправился на его спасение. Разумеется, он был благодарен Прометею за предсказание о нимфе Тетис. Но ведь Всемогущий Зевс был богом, и собственное слово – быть Прометею наказанным на веки вечные! – связывало его по рукам и ногам. Он, царь всех богов, не мог пренебречь своей честью. Зевс согласился даровать

Прометею избавление – но лишь с того мгновения, когда кто-нибудь из бессмертных освободит Прометея ценой своего бессмертия. Еще Зевс сказал, что даже после этого Прометей навечно будет обречен носить клеймо узника – кольцо, выкованное из его цепи, с камнем с той самой скалы, к которой был прикован, и ивовый венок.

– Ива – это дерево слёз, – повернулся ко мне сын Попова.

– В конце концов на помощь Прометею пришел тяжело раненный кентавр Хирон, отец военного искусства и медицины, – небезызвестный вам, товарищ Захаров, Хирон. Он, как и вы, доктор, бродил по свету, леча все болезни, но был не в силах исцелить себя самого. Измучившись и устав от собственного бессмертия, он отказался от него ради спасения Прометея.

– И по высочайшему повелению Зевса, – с улыбкой добавил сын, – Прометей был освобожден.

– А Хирон, став смертным, исцелил свою рану и скончался, когда пробил его час, – добавил Попов.

Он устало вздохнул и закрыл глаза. Сын выпустил руку отца и поправил ему подушки. Я встал:

– Благодарю вас за прекрасный рассказ. Теперь я понимаю, почему мать называла Булгакова «юным Прометеем».

Отец и сын улыбнулись.

– Мне пора, – сказал я, протянул руку, чтобы коснуться лба Попова, и увидел, что рука моя дрожит.

Я отметил это с неким отстраненным любопытством.

Я пожелал обоим спокойной ночи, и сын проводил меня до двери…

Вечерний московский воздух оказался слишком холодным для лета, и я был благодарен этой прохладе.

Когда я вернулся домой, жена уже легла. Я вошел в кабинет и опустился в любимое кресло, вдыхая знакомый запах табака и кожи. Руки и ноги мои по-прежнему дрожали, лоб горел – словно какой-то безумный вихрь кружил в моем мозгу. Я закрыл глаза.

Затем я поднялся из-за стола и, шатаясь, побрел к окну. На подоконнике оказалась ваза, полная белых лилий. Я склонился над ними, глубоко вдохнул их дурманящий аромат и снова закрыл глаза. На этот раз не было ни цветных полос, ни масок, ни древних богов. Запах цветов умиротворил меня, но голова продолжала пылать.

Я вдруг понял, что этот античный бог – не плод воспаленного воображения, но реальная сила, безжалостная и холодная, правящая душами и, возможно, всем миром; сила, перед которой люди преклонялись, которой приносили жертвы, которую молили о мире и покое.

Миллионы людей верили, что Отец Небесный, мудрый и любящий, защитит и помилует их.

Если такая сила существует в духовном мире, то нет ли у нее двойника в мире физическом? И если есть, то каким образом размещается он в человеческих клетках и органах? Где таилась эта сила в теле Булгакова, когда он еще дышал и ходил по бренной земле?

Ответ пришел немедленно, будто кто-то отчетливо прошептал его мне на ухо. Это гибкая сила мысли, которая, исходя из головы, придавала форму человеческой плоти. А если так, тогда что же в теле человека способно противостоять этой силе? И тут же понял, с ясностью и уверенностью, которую не мог объяснить ни тогда, ни теперь, что противостоять силе Бога может лишь индивидуальная воля, берущая начало в сердце человека и через его члены воплощенная в движении. Огонь Прометея, горящий в теле Булгакова, непрестанно сражался за право владеть его организмом с могучей силой мысли – энергией Бога.

Снова накатил приступ тошноты. Пытаясь унять его, я бросился к столу и судорожно принялся записывать свои мысли. При этом я был уверен, что в контексте медицины они не имеют ни малейшего смысла. И тем не менее осознавал, что на какой-то краткий миг с глаз моих спала пелена, препятствующая знанию, и я увидел царство, лежащее за пределами мира столов, бумаг, чернил и пустых обещаний, в котором мы все топчемся в ожидании смертного часа, словно безглазые глиняные изваяния. Мысли проносились в мозгу столь стремительно, что я еле успевал поверять их бумаге.

Почему же, когда патологоанатом, привычно анатомировавший тело Мастера, так много говорил, как будто отвлекал меня от развернувшейся передо мной картины разрушения? Ведь именно так и было.

Булгаков бросил вызов лицемерию и ханжеству, отказался быть «хорошим писателем». Служить кому бы то ни было – и оказался прикованным к скале. Это произошло на 48 году его жизни. Именно тогда он стал терять зрение, Тогда же начали болеть почки. Их терзал орел, посланец безжалостного бога, наказавшего дерзкого выскочку, который посмел украсть огонь бессмертия и, соединив его с кровью и слезами человеческой страсти, подарить людям вечную литературу.

А как же бог музыки Моцарт, спросил я себя. Разве он не прикасался к священному огню? Да, прикасался – и ведь он не избежал проклятия Зевса, ибо создавал волшебную музыку – музыку, пронизанную человеческими страстями, музыку, принадлежащую миру людей и одновременно олимпийским богам, космосу…

– И ведь что поразительно! Моцарт погиб в тридцать пять лет, на пике славы. Правоверный католик был уничтожен дохристианским языческим способом – в течение шести месяцев ему с едой и питьем давался сильнейший яд – сулема или двухлористая ртуть (ртуть – это Меркурий, идол муз).

Оказалось, что как Булгаков, так и Моцарт избрал точно такой же крестный путь посланца из иного мира.

Ему достало дерзости, безрассудства и отваги – не важно, чего это ему стоило – поглотить небесный огонь и преобразовать его с помощью своего творчества в высокую литературу.

Теперь я знал, почему меня никогда не занимали самые модные книги и полотна. Художники, которые лишь забавляются с искусством, которые в невежестве своем полагают, будто ведают, что творят, – все они лжецы. Они хитростью прокладывают свой путь к живым властям предержащим, прикидываясь творцами, но на деле создают лишь безжизненные формы. Они не имеют права называться художниками. Они рядятся в чужие одежды и потому благополучны. Они притворяются отважными, но не бросают вызов ни властям предержащим, ни устройству общества, ни богам. Они постоянны, как одноклеточные и никогда не меняются. И до тех пор, пока они принимают форму любого сосуда, в который попадают, живут и трудятся, они в безопасности. Эта псевдо-элита, не устающая хвалить себя за предусмотрительную осторожность, надменно взирая с античных высот на великих творцов вроде Булгакова. Они издевались над его «интеллигентными манерами», но не гнушались использовать его в своих целях ради того фарса и пародии, который называли «искусством». Эти люди запросто растерзали бы Булгакова живьем, чтобы заполучить его энергетику и провозгласить победу серости. Потому-то они толпились у его постели и наблюдали, как в каждом – может статься, последнем – вздохе измученного тела догорал прометеев огонь. Ведь, чтобы написать книгу «Мастер и Маргарита» Булгаков должен был прожить ее всю самостоятельно: от корки до корки.

Я вспомнил нескончаемые споры, которые вели у постели Булгакова те, кого он считал своими друзьями, – тысячи тысяч слов об искусстве, о политике. О необходимости указывать путь простым людям, погрязшим в пороках и невежестве.

Звяк и скрежет трамвая прервал мои размышления. Я встал из-за стола и извлек из жилетного кармана часы. Три часа ночи! Как незаметно пролетело время… Тяжесть в солнечном сплетении прошла, но голова пылала, и тело покрылось потом. Я задул свечи и рванул на себя окно, но рамы оказались заколочены. Не справившись с окном, я решил выйти на улицу, надеясь, что свежесть раннего утра остудит жар, сжигающий меня изнутри. Но везде, куда бы я ни пошел, меня сопровождал слабый запах тления – словно собака, которая увязалась за тобой и трусит рядом, не отставая ни на шаг. Я бродил почти всю ночь. Не помню, где именно я был и что делал. Помню, на рассвете я оказался у ворот, которые вели в прекрасный сад. В глубине его виднелся итальянский мраморный фонтанчик, такой белый, что первые лучи солнца, казалось, обагрили его кровью. Потом я наблюдал за дракой двух котов. Не помню, как они выглядели, но вопли их до сих пор звучат у меня в ушах, когда я вспоминаю это утро. Каким-то образом я доплелся до Боткинской больницы, направился к палатам, где должен был производить обход, и упал. Санитары отнесли меня в кровать, до которой было не более двадцати шагов. В ней я и пролежал две недели с лишним, а огонь, разгоревшийся той бесконечной душной ночью, пожирал каждую клеточку моего тела.

Я мало что помню о тех днях и ночах, когда я, доктор Захаров, превратился в пациента. Помню, как приходила жена, помню тугую повязку на руке – сколько раз я сам накладывал такие; помню вздувшиеся вены и поток алой крови, льющейся в ванночку под локтем, – и изумительную легкость, когда любой звук, запах, прикосновение, вдох становятся неизъяснимым наслаждением. Потом начались обещания. Что Булгаков останется в прошлом. Жена была непреклонна. А я? У меня просто не осталось сил бороться. Я вдыхал запах ее волос, ощущал на лбу светлую прохладу ее руки – и с легкостью в сердце покорился ее мольбам.

Тропа, по которой мы с Булгаковом когда-то шли вместе, завела меня в непроходимый лес. Плутая в зловещей тьме, я мечтал только об одном: вернуться к жизни, которую вел до зимы тысяча девятьсот сорокового года.

«Сальеризм»

«Кто скажет что-нибудь в защиту зависти? Это чувство дрянной категории…»

МЛ. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Николай Александрович Захаров

Москва, 30 июня 1949 года

Я еще не оправился от болезни, когда узнал о смерти литератора Слёзкина. Это было в начале лета. Писатель Слёзкин (с его слов) хотел написать компактную биографию Булгакова, но так и не написал. За него это сделал другой литератор – Павел Сергеевич Попов.

Со слов его жены, все бумаги, которые он переписывал для меня, были отправлены мне по почте или попросту бесследно исчезли из дома – как и кое-какие бумаги Булгакова после смерти Мастера.

Я слушал это со странной отрешенностью. Дав обет своей супруге, я поклялся и себе самому, что забуду бессонные ночи у Булгакова, вернусь в мир, в котором жил до тех шести месяцев, которые я дённо и нощно провёл подле постели умирающего Булгакова. По своей наивности я полагал, что это возможно. Просыпаясь, я благословлял свет, который лился в окна моего дома. Тело мое было истощено болезнью, но, выходя к утреннему кофе, я находил в себе силы радоваться цветам, украшавшим стол. Я смотрел в глаза жены, глаза, в которых почти год жила тревога за меня, за моё здоровье. И хотя я не воспрянул еще душой и телом, но обнаружил, что могу по-прежнему восхищаться ее мягкой красотой и плавностью походки, замирать от шелеста её крепдешинового платья. Я убедил себя, что возвращение к нормальной жизни возможно. Я поклялся себе, что не позволю чему бы то ни было поглотить меня целиком, что отныне стану воспринимать как должное торжество здравого смысла и радость обыденной жизни, радость труда, простого, но почетного, заключающегося в заботах о нём переписал для меня, я спрятал глубоко в ящике в своем кабинете и, повернув ключ, запер вместе с ними страшный хаос воспоминаний о месяцах, проведенных с Булгаковом. Навсегда. Так мне казалось.

Девятнадцать лет я не прикасался к этому ящику. Десять лет я пытался убедить себя, что наш виртуальный и странный союз с Булгаковым был неким эпизодом, о котором можно забыть, запереть, как бумаги, на ключ. Десять лет я был свободен от демонов Булгакова, от хаоса больничной палатф на дому, от той ужасной зимы.

Но вот три месяца назад начались эти кошмары.

Они начинадись во сне; я слышал малопонятные слова и фразы Булгакова, словно сказанные им в бреду, на задворках собственного сознания. Они приходили и приходят всегда внезапно, когда я меньше всего жду их, когда я на чем-нибудь сосредоточен; так в сумерках, если смотришь по сторонам, внезапно прямо перед тобой возникают смутные очертания. Что это были за слова? Странные, бессмысленные; обрывки реплик, звучащие снова и снова. Когда они появлялись, у меня начинала кружиться голова, возникал жар. Поначалу, проснувшись, я тут же бросался к столу, чтобы все записать, – иначе эхо в моей голове сойдет на нет и уже к десяти часам утра я смогу убедить себя, что ничего не произошло, я не слышал никаких слов и жизнь шла своим чередом. Но ночные посещения, казалось, таили в себе угрозу самой основе моей жизни. Теперь я знаю, что так оно и было. Я начал вести дневник, надеясь, что он поможет мне прояснить сознание и сохранить ощущение реальности бытия. Вот выдержки из этого дневника:

Николай Александрович Захаров

Москва, 4 июля 1949 года

Почти не спал. Ночью было зябко. Когда стемнело, начался ливень. Я проснулся от собачьего воя под окнами. В три часа встал с постели и спустился посмотреть, откуда он доносится. С фонариком в руке вышел на улицу и обнаружил насквозь промокшего шелудивого пса, который скулил и дрожал от холода. Не знаю, что побудило меня привести этого монстра домой. Взяв пса за загривок, я провел его вверх по лестнице и устроил ему ложе из ветоши в кухню, поближе к калориферу, который включил на полную мощность. В смятении от абсурдности собственного поступка, который, я был уверен, не поймут ни жена, ни прислуга, я и сам расположился рядом и несколько часов раскладывал пасьянс на кухонном столу. Пока не утомился. Затем я достал из кастрюли варёного мяса и с руки покормил пса. Мне было так стыдно, точно меня застали врасплох за каким-то неприличным занятием. На рассвете сытый пес заскулил, поглядывая на дверь. Я вывел его во на улицу и выпустил на все четыре стороны. Пес посмотрел на меня, как мне показалось, с благодарностью. Но, возвращаясь домой, я уже знал, что это я должен благодарить его. Ведь я помог ему не из жалости и сострадания, а оттого, что мне было необходимо любым поступком привязать себя к миру живых, позаботиться о любом живом существе, пусть даже о дворняжке – лишь бы не соскользнуть снова в хаос царства мертвых.

Я не мог не думать о Булгакове. Ему всегда было радостно в Москве. Слишком шумный, слишком фейерический, слишком огромный город для него – даже в фантастическом облике он был ему мил, дорого и люб.

Три ночи «они» не появлялись. Не было нужды обращаться к прошлому и бродить среди мертвецов.

Николай Александрович Захаров

Москва, 7 июля 1949 года

Отсрочка была недолгой. Прошлой ночью они вернулись – бессвязные слова, смысл которых от меня ускользал. Вместе с ними нахлынули воспоминания – горькие бдения у изголовья Булгакова: тлеющий огонь, удушливый туман, искажающий цвета и затмевающий рассудок.

Вчера в больнице главный врач отвел меня в сторону. Он сказал, что у меня черные круги под глазами, а линия рта непривычно жесткая и что сегодня, во время приёма очередного пациента, у меня тряслись руки. С последним я не согласился. Главный врач считал, что мне нужно на какое-то время оставить работу. Но у меня нет такого желания. Скорее стоило бы отдыхать каждый день перед ужином. И возможно, в этом году имеет смысл поехать на воды в Кисловодск раньше, чем обычно. Думаю, жена не будет возражать. Месяц прогулок, радоновые ванны и море минеральной воды несомненно сослужат мне добрую службу. Но главное, я должен – и буду – сохранять присутствие духа и скрывать от всех эти ночные московские события. Молчание – не только золото, но и высшее благо.

Николай Александрович Захаров

Москва, 8 июля 1949 года

После еще одной бессонной ночи преследования возобновились. Сразу после полуночи я вышел из спальни (жена крепко спала, не ведая о моих ночных скитаниях), прошёл в кабинет и уселся за письменным столом. Затем налил себе коньяку. Но и это не помогло – сердце так и рвалось из груди. Я включил калорифер, так как руки и ноги были ледяными, хотя затылок пылал от боли. Дующие тёплые потоки воздуха, успокоили меня, и я начал погружаться в темноту. Но то была не темнота забытья, а жуткий сумрак какого-то склепа. Сон? Нет, это был не сон, ибо мое тело не расставалось со мной.

В ту ночь я был неведомым образом перенесён к Патриаршим прудам. Улицы были пусты; только какой-то старик в лохмотьях шагал по аллее с громким стуком костылей. Черный «виллис» бесшумно, взявшийся словно ниоткуда на Малой Бронной, остановился возле меня. В отдалении за ним так же бесшумно следовала восьмёрка мотоциклистов на «дэвидсонах», управляемых байкерами в черных лакированных костюмах и кожаных шлемах с очками как у летчиков. Из авто вышел очень худой человек величественной наружности, с короткой стрижкой и тщательным пробором. Такого бледного, как смерть лица, как у него, я никогда прежде не видел. Его глубоко запавшие и по-рыбьи выпуклые глаза исступленно сверкали. На тонких губах змеилась гримаса величайшего презрения. От незнакомца веяло надменностью, а также исходила смертельная опасность да так, что тело мое сковал холод, хотя я с ужасом осознавал: летний воздух был горяч и душен.

Не замечая охватившего меня ужаса, незнакомец приказал мне сесть в машину рядом. Голос его был олицетворением безоговорочной властности. Я сам не понял, как очутился подле него в «виллисе», и авто понеслось со скоростью ветра. Мы катили по пустынным московским улицам, но я не слышал шума двигателя и перестука накаченных шин по булыжным мостовым. Словно прилипшая к нам кавалькада мотоциклистов тоже бесшумно неслась за нами, вихляя позади и напоминая хвост дракона. Мой спутник молчал, будто набрал в рот воды. Примерно через полчаса мы въехали через распахнутые решётчатые ворота и остановились напротив огромного здания, похожего на Екатерининский дворец. На площади, перед парадным подъездом застыли, словно в ожидании некоего события, люди – не меньше сотни; но они не обратили на нас никакого внимания. Я понял, что мы невидимы для человеческого глаза. Когда мы выходили из «виллиса», одеяние моего спутника, похожее на одежду священника, только тяжелое и совершенно черное – чернота его, казалось, окутывала меня своими складками, – коснулось моей руки. Тяжелый атлас обжег кожу ледяным холодом. Я отдернул руку. Он презрительно скосил глаза и улыбнулся.

Мы поднялись по гранитным ступеням, вошли внутрь. За тяжелой дверью и по широкой лестнице мы поднялись на второй этаж. Перед нами вдруг явился огромный коридор, на стенах которого висели канделябры с горящими свечами. Когда мы проходили мимо, свечи гасли, оставляя позади сплошной мрак.

Коридор привел нас в просторный зал некогда величественного, но сейчас порушенного временем замка. Повсюду стояли странные приспособления из дерева, осколков каменной соли и высушенных звериных шкур, перетянутые веревками и ремнями. Я безропотно следовал за таинственным проводником, не в силах и помыслить о протесте. Мы шли по гигантским полутемным залам. В одном из них, точно в греческом храме, кольцом смыкались исполинские полуразрушенные мраморные колонны. Тысячи людей – или бывших людей – медленно бродили среди колонн, переговариваясь. Из обрывков фраз я понял, что речь идет о страшной чуме, грозящей погубить не только город, но и весь мир.

Мы покинули их и продолжили шествие. Тьма окружала нас; лишь редкие вспышки молний внезапно озаряли все вокруг, и тогда я видел не то людей, не то призраков; чудовищно худые, они гонялись друг за другом, в безумной чехарде прыгали друг другу на спины, свисали со стропил, карабкались по стенам, непрестанно издавая нечленораздельные звуки… Мы прошли под аркой и спустились по длинной, не менее двух сотен ступеней, лестнице к подземной реке. Ее черные зловонные воды медленно подтачивали стены здания, и те крошились и оседали. Незнакомец по-прежнему не произнес ни слова, но непонятным образом смог поведать мне, что в далеком будущем эти отравленные воды навсегда утолят жажду человека, ибо принесут ему такие бедствия, с которыми не справятся даже святые.

Мы расстались с этим подземным миром так же тихо, как вошли в него, и оказались в огромной сокровищнице, полной золота и драгоценных камней. Там было светло, как бывает в доме снежным зимним днем; однако я нигде не увидел окна. На стенах висели полотна, о которых я прежде только слышал: «Тайная вечеря»; очаровательная женская головка в стиле Рембрандта… Сама комната была громадной и поражала немыслимой роскошью. Однако пропорции ее были искажены – не уродливо, но настолько, чтобы, находясь там, чувствовать себя странно и неуверенно. Потолок располагался слишком высоко, арки были искривлены, так что в первый момент я даже почувствовал себя жертвой оптического обмана.

Незнакомец в чёрном снова обратился ко мне безмолвно, но властно. Он сказал: всё, что я вижу перед собой, станет моим, если я опущусь на колени и поклонюсь ему. Я почувствовал, как сами собой сгибаются мои колени. Он протянул мне кубок с мазью, столь зловонной, что сотни навозных мух облепили золотую поверхность чаши, и тем же неслышным голосом приказал намазать смрадным веществом…

И тут я услышал волшебную музыку Моцарта. То была, несомненно, любимая мелодия Булгакова, и была она восхитительна, но, как и арка, и все в этом помещении, слегка искажена, словно в угоду чьей-то странной прихоти. Я слушал, и тошнота подступала к горлу. Я был раздавлен мощью величия моего спутника. Каждая частичка моего существа молила о его покровительстве. Но… висевшие вокруг картины снова приковали мой взгляд. На них тоже оказались искажения, которые я не заметил раньше. На «Тайной вечере» под столом притаились крысы с горящими глазами. На пасторальных полотнах у беспечных пастушков и пастушек отвратительно скрючивались ноги. У пышнотелых и златокудрых красавиц из-под декольте кустились тёмные волосы, которые я принял за тени. Изуродованная музыка гремела все нестерпимей, кольцами обвивалась вокруг меня, все ниже и ниже пригибая к каменному полу… И вдруг прямо передо мною в воздухе повисла посмертная маска Булгакова: закрытые глаза, измученное болезнью лицо. Слезы хлынули у меня из глаз столь бурно, что я не мог различить черт моего черного спутника. Чары рассеялись. Против моей воли губы мои зашевелились, повторяя слова, смысл которых я давно позабыл:

– Sta. In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti, die mihi qui sis et quam ob causam veneris (молитва, – лат.).

Незнакомец неожиданно вскрикнул. Удар грома раздался над головой, и свет ослепил меня. В следующее мгновение я оказался в своём кабинете, у калорифера, и низкий голос Булгакова негромко пробормотал мне в ухо:

– Никому не говори об этом, запиши всё, что ты знаешь доподлинно, не медли, времени у тебя осталось мало.

– Но что я знаю? – в отчаянии выкрикнул я.

– Ты знаешь всё или почти что всё. Но ты не сделал главного: ты не покаялся!

Осталась лишь уверенность, что жизнь, которую, как мне казалось, я выбрал, жизнь в мире и покое, жизнь по законам здравого смысла мне не суждена. Некий темный древний ритуал, повторявшийся тысячи тысяч раз, сковал меня клятвой, и я обязан был исполнить её любой ценой – будь то цена душевного покоя, ясности рассудка или женской любви. Все это – не более чем прах, развеянный по ветру.

Николай Александрович Захаров

Москва, 11 июля 1949 года

Я беру отпуск. Хорош врач, который не может исцелить себя! Прошлой ночью я долго бродил по улицам Москвы в надежде отыскать тот замок, который – я точно знаю – не привиделся мне, причём он один-в-один походил на Екатерининский дворец. Жена уже дознавалась у меня об этих ночных похождениях. Не знал, что ей рассказывать. Я не смел говорить ни о человеке в черном, ни о шёпоте посмертной маски Булгакова. Я не в силах признаться ей, что наш с Булгаковом союз врача и пациента, который пятнадцать лет назад принес столько горя, восстал из небытия в какой-то сумбурной форме. Я пытался смотреть на всё происходящее беспристрастным взглядом врача – но глаза мои остались слепы. В чем причина умопомрачения? Неужели нервная система настолько истощена? Или какая-то пища, попавшая в кровь, отравляет мозг? Или совесть моя не даёт мне покоя? Скорее именно моя совесть тщится указать мне на грех, на моё страшное…преступление. Ведь я поклялся Булгакову записать всё, о чём мне было доподлинно известно, а теперь невыполнимые обещания помрачили мой разум и наполнили душу чувством собственной вины? Не знаю. Любая из этих догадок не лишена была смысла…

Так закончились мои тщётные попытки жить в ладу с самим собой. Так закончились и мои писания. С того самого дня события следовали одно за другим бурной чередой. Еще две бессонные ночи я провел, вопреки доводам рассудка, рыская по городу в поисках замка. Замка я не нашел; но нашёл того бомжа, который ковылял на костылях на Патриарших прудах по аллее, параллельной Малой Бронной. Это случилось в последнюю ночь, когда на небе царила полная луна. Я приостановил калеку и проговорил ему на ухо:

– Молодой человек, вы ведь помните «виллис» и кортеж из мотоциклистов на «дэвидсонах»?

Он повернул ко мне одутловатое испитое лицо и сиплым голосом сказал:

– Человек в черном ждёт тебя. Жизнь твоя закончена – ты что ослеп, что ли?

На третье утро я отправился в больницу и при участии главного врача оформил длительный отпуск по причине переутомления. Я твердо решил вернуться домой и заняться бумагами, которые столько лет пролежали в ящике письменного стола. Жена обрушила на меня град вопросов. Я понятия не имел, что ей ответить. Я ничего не знал о себе самом. Я солгал, что плохо себя чувствую – нервный срыв на почве переутомления – и, чтобы выздороветь, мне необходимо побыть в одиночестве. Я видел, что она была вне себя от страха и тревоги. Она хотела только одного: помочь мне; но я не мог открыться ей, чтобы не вовлечь её в этот кошмар. Вспыхнула ссора; жена рыдала, но я не стал утешать её, хотя желал этого более всего на свете. Я отправился в кабинет и закрылся на ключ. За ужином жена сообщила мне, что утром уезжает на две недели к брату в Переславль-Залесский. Я знал, что в этот момент ей нужно было лишь одно: чтобы я умолял ее не уезжать, чтобы сказал, как нужна мне её любовь и забота. Но я словно позабыл все нужные слова. Мне казалось, я вошел в какую-то дверь и оказался в другом мире, откуда нет возврата. Даже сердце моё молчало.

На следующее утро я встал в четыре часа, разжег огонь в печке-голландке в кабинете и принялся листать бумаги Булгакова. Глаза мои были воспалены после недель бессонницы. В пять утра жена уезжала. Когда я помогал ей сесть в машину, она подняла тонкую красивую руку и, коснувшись моего лица, с минуту пристально вглядывалась в него – когда-то круглое и румяное, теперь же изможденное и высохшее, словно у трупа… Больше мне не суждено было её увидеть.

Вернувшись в дом, я понял, как ослабел. Нестерпимо болела правая пятка – каждый шаг причинял боль. Руки дрожали. Я вошел в кабинет и снова занялся бумагами Булгакова. Примерно через час служанка доложила, что меня спрашивает какой-то человек. Она проводила его в гостиную и попросила подождать, пока узнает, удобно ли мне принять его в этот час. Она протянула мне визитную карточку. Я прочел: «Гаральд Люстерник… ami de Bulgakhov»[19].

Цейтнот

«Но духи зла, готовя нашу гибель,

Сперва подобьем правды манят нас,

Чтоб уничтожить тяжестью последствий».

У. Шекспир. «Макбет»

Николай Александрович Захаров

Москва, 11 июля 1967 года

Я не встречался с Любовью Белозерской с тех пор, как мы похоронили Михаила Афанасьевича на Новодевичьем кладбище. Кстати, у меня с ней сложились чисто деловые отношения; но когда во время поминальной тризны она отвела меня в укромный уголок и рассказала подробности гибели Булгакова, то я был просто шокирован. Тут была и «средневековая аптека» и известные фамилии окружения Булгакова, – я не могу повторять эти голословности, граничащие с оговором и, думаю, пусть всё это останется за кадром. В конце-концов всё тайное становится явным и жизнь рассудит…

Конечно же до меня доносились и другие слухи о великом русском писателе. Сначала от Мариэтты Чудаковой, которая собиралась писать своё «Жизнеописание» о Булгакове, и многие подрядились изыскивать для неё необходимые материалы. Мне в некотором смысле тоже везло. Вдруг в Москве объявился Гаральд Люстерник, член СП СССР, работавший переводчиком в издательстве художественной литературы «Радуга» (он переводил художественную литературу с русского на французский). Визитная карточка с надписью «друг Булгакова» на французском тоже не была для меня сюрпризом. До войны он появлялся периодически у Булгакова, когда тот слёг со своей смертельной болезнью. По вольностям, которые он себе позволял, Гаральд Яковлевич напоминал «барона» Бориса Штейгера, который работал у Енукидзе и был приговорен к ВМН (высшая мера наказания – расстрел) вместе со своим шефом. Ходили слухи, что Гаральд Люстерник периодически выезжал к себе на родину в Париж, где раздавал такие карточки направо и налево. Я тут же вспомнил собственническое отношение литератора Павла Попова к Булгакову, неприкрытую ревность ко всем, по отношению к кому Булгаков высказывал малейшие признаки расположения. Выполняя свое намерение вычеркнуть из жизни все, что касалось моих взаимоотношений с наследием Булгакова, я только прочитал краткую «Биографию М.А. Булгакова», написанную Поповым; однако двое из моих коллег говорили, что я – как врач, пользовавший Булгакова в последние месяцы его жизни, – выставлен в этой книге в неприглядном свете. Я был не слишком высокого мнения о Попове и никогда не пытался поддерживать с ним каких-либо тесных отношений.

Лет восемь или десять назад мы с Г.Я. Люстерником случайно встретились на улице и сухо поздоровались. Это был единственный раз, когда я видел его после похорон Булгакова. Потом выяснилось, что он во время войны партизанил во Франции – был «маки»; потом оказался на Ближнем Востоке в рядах «Иностранного легиона», ходили слухи, что он даже награждён «Орденом почётного легиона». После Победы летом 1945 года он вернулся в Москву…

Я велел прислуге проводить Люстерника в кабинет и поднялся из-за стола навстречу ему. Руки и ноги мои тряслись. Гаральд Яковлевич быстро пожал мне руку и поклонился. Рукопожатие оказалось вялым, поклон – старомодно церемонным. Я помнил его высокомерным, напыщенным человеком с изъеденным оспой лицом. Взглянув ему в глаза, я поразился тому, что сделало с Люстерником время. Глаза глубоко запали, веки покраснели. Лицо странно переменилось – казалось, будто нижняя и верхняя ее части принадлежали двоим разным людям. Но цвет лица остался прежним – мертвенно-бледным.

Люстерник широко улыбнулся, но во взгляде его не было и намека на дружеское тепло, в нем застыл страх затравленного зверя. Мое презрение к Люстернику уступило место жалости. Я упрекнул себя за то, что так холодно встретил человека, который, судя по его лицу, со времени нашей последней встречи пережил тяжкие испытания. Преодолев смущение, я заговорил первым:

– Как я рад видеть вас, Гаральд Яковлевич! Пожалуйста, присаживайтесь!

– Здравствуйте, доктор.

– Не хотите ли кофе?

– Нет, благодарю, я только что позавтракал.

Он опустился на краешек стула, выпрямил спину, провел руками по коленям, словно расправляя невидимые складки на безукоризненно отглаженных брюках, и заложил пальцы левой руки за борт сюртука – жест, который много лет назад я видел сотни раз.

– Вы, вероятно, удивлены моим визитом, доктор Захаров. Мы ведь с вами никогда не были… скажем так… лучшими друзьями.

Я промолчал.

– Причина нашей встречи – Мастер. Вам, доктор Захаров, наверняка не по душе многое из того, что я сделал или написал, но забудем об этом. Есть люди, которые хотят опорочить память Мастера. Вот почему, я уверен, все мы, знавшие его, должны забыть обо всех недоразумениях, время от времени имевших место между нами, и объединиться ради спасения его доброго имени.

– Не пойму, о чем вы, Гаральд Яковлевич. Мои отношения с Булгаковом остались далеко в прошлом и не имеют ни малейшего отношения к моему будущему, – солгал я в ответ.

Лицо Люстерник прояснилось.

– Прекрасно, доктор Захаров! Я, разумеется, читал ваше краткое, но достаточно притворное заключение о последней болезни Мастера. Мудро написано, ничего не скажешь. Весьма благоразумно и сдержанно. Это с точки зрения человека, находящегося вне медицины. О личной жизни Мастера говорится весьма скупо, если вообще ничего. Да и как иначе, верно?

– Гаральд Яковлевич, я всю жизнь был уверен, что правду необходимо говорить ясным и простым языком, независимо от того, вся ли это правда или часть ее. Именно это я и пытался сделать. В медицинском заключении, о котором вы упомянули, я изложил всю правду, известную мне на тот момент. Как я мог пространно рассуждать о вещах, в которых сам ничего не понимал?

Гаральд Яковлевич сверлил меня испытующим взглядом, пытаясь угадать, что я скрываю. Он не мог понять, насколько я далек от мысли что-то утаивать, – просто сотни вопросов роились в моем мозгу, и я не мог ни говорить, ни писать о них, не зная ответов.

– В таком случае, – сказал он, – полагаю, вы не откажетесь дать мне слово, что не собираетесь отныне публиковать ничего связанного с болезнью Мастера, с какими-то известными вам событиями его жизни, причинами смерти… и с его литературной деятельностью. Ведь, в конце концов, литература и была его жизнью. Не так ли, доктор Захаров?

Я молчал, хотя меня разбирало бешенство. Тон Люстерник был настолько вызывающим, что я попросту не находил слов. Он продолжал:

– Литература – удобное оружие. Согласны? Книги Мастера, как и его пьесы, сценарии, как вам наверняка известно, не принадлежали ему, их источник – куда более значителен. Ведь сам Мастер был всего лишь пешкой в их руках – я говорю о «высших мира сего», и он красноречиво поднял глаза кверху.

Захваченный врасплох словами Люстерника, я попытался было возразить, но он не дал мне опомниться:

– Я вовсе не собираюсь чернить талант мастера – просто хочу расставить точки над «I». Печальнее всего, мой дорогой доктор, что и жизнь Мастера, и ваши бесценные усилия спасти ее пропали втуне только из-за его нежелания признать их превосходство. Если бы не его упрямство, он создал бы еще много гениальных произведений, способных пленить человека и повести их по-своему литературному пути в нужном направлении. Трагедия Мастера заключалась в его своенравности – я бы даже сказал, самонадеянности – и приверженности к неким высоким ценностям. Вступив в конфронтацию, он сам погубил себя. Или вы объясняете это иначе?

Я по-прежнему молчал, не веря своим ушам.

– Да, – продолжал Люстерник, – а жаль. Ведь мастер мог жить и по сей день. Скажите мне, милый доктор, многое ли он сообщил вам в те последние недели? Среди нас есть те – вы понимаете меня, – кто должен это знать.

И тут у меня точно шлея под хвост попала Я загорелся идеей– защитить покойного друга от каких-либо несчастий, созданных больным воображением. Я почувствовал, как лицо мое заливала краска гнева.

– Черт побери, Люстерник, что вы несете? У меня нет времени распутывать ваши шарады. Я не могу – и не намерен! – давать обещания подобного рода ни вам, никому бы то ни было. До тех пор пока я хожу по земле и дышу, я буду делать то, что считаю правильным. Я ничего вам не должен. Единственный, перед кем я в долгу, – это сам Булгаков, которого мне не удалось спасти. Сил и знаний моих оказалось недостаточно; к тому же, уважаемый, нелегко пробиться к пациенту, к другу, в те миры, где обитает лишь он один. А теперь не пора ли вам удалиться? Не пора ли оставить бесплодные попытки намалевать, на потребу публике, парадный портрет человека, в тысячу раз более великого, чем вы способны себе представить?!

В беспамятстве я схватил со стола кипу бумаг, которые еще не успел разобрать, и принялся потрясать ими над головой. Тучи пыли взметнулись в воздух.

Взгляд Люстерника вспыхнул энергией, которую еще миг назад невозможно было в нем предположить. Казалось, что мои слова – или поступки – запустили в действие некую химическую реакцию, изменившую не только облик Люстерника, но и все его существо. Он не сводил цепкого, холодного взгляда с пачки бумаг, которую – кроме одного листа – я по-прежнему держал в руке. Попов отряхнул пыль с идеально выглаженных брюк и медленно, очень медленно нагнулся и поднял с пола упавшую страницу; затем, не сводя с нее глаз, протянул мне. Меня била дрожь. Я испугался собственной выходки.

– Ах, доктор, доктор, – сказал Люстерник. – Некоторые вещи необходимо хранить в тайне, они опасны для простых людей. Слова нужно подбирать соответственно характеру, темпераменту и предрассудкам большинства; доступное одним возмутит других и навсегда отпугнет слабые души и незрелые умы. Я, доктор Захаров, скрываю лишь то, что необходимо скрывать, – для общего блага. Так велят мне долг и совесть.

Он замолк, выжидательно глядя на меня, но я лишь потрясенно слушал. Тогда он продолжил:

– Я многому научился у иллюминатов, доктор Захаров. Я узнал, как влиять на людей и управлять ими. Вейсхаупт, наш великий провидец, восхищался умением тех же иезуитов подчинять единой власти и одной цели рассеянных по всему земному шару людей, хотя наши цели – я имею в виду иллюминатов, к которым, как вы можете догадаться, принадлежал Булгаков, притом что временами он тщательно это скрывал, – наши цели диаметрально противоположны целям иезуитов. Но их методы сослужили нам хорошую службу. Они, как и мы, настаивают на полном отказе от личной воли и личного мнения во имя общего дела. Мы очень тонко вербуем своих сторонников, ибо далеко не всякий в состоянии уяснить смысл этого общего дела. Таким образом, мы, как вы сами понимаете, практикуем изощренный, но совершенно безвредный обман, дабы вести людей к неизвестной и непонятной им цели.

Слова Люстерника отозвались во мне воспоминанием о бесконечных спорах, звучавших восемь-десять лет назад у постели Булгакова. Он говорил так же высокомерно и подчеркнуто терпеливо, точно объясняя что-то важное человеку, заведомо неспособному это понять. Я молчал. Люстерник дважды шаркнул левой пяткой по ковру, снова отряхнул брючину и встал, выпрямившись. Я внезапно почувствовал сильное головокружение и попятился к столу в поисках опоры.

– Простите меня, доктор Захаров, – произнес Люстерник с таким изумительным хладнокровием, что я снова устыдился своего поведения. – По-видимому, я погорячился. Безусловно, вы врач, ученый и в качестве такового должны пользоваться полной свободой творческих исследований, как сейчас, так и в будущем. В этом я всецело на вашей стороне. – Он помолчал и цепким взглядом обвёл комнату. – Но позвольте напомнить вам, что есть люди не таких широких взглядов, как ваш покорный слуга, – люди, которые не погнушаются никакими средствами, чтобы убедить вас не впутываться в дела, которые вас абсолютно – никоим образом – не касаются.

Люстерник сделал было шаг к дверям, но снова обернулся:

– Именно так, доктор Захаров. Именно так. Кстати, как поживает ваша супруга? Надеюсь, она в добром здравии? Прекрасная женщина! Жаль, что Мастеру, слава Богу, не удалось связать себя брачными узами с особой благородного происхождения. Вы ведь помните сестру Елены Сергеевны – Бокшанскую?

Он буравил меня взглядом. Я молчал.

– Ну конечно, вы ничего не знаете, да и откуда вам знать – вы ведь уже пять или семь лет не интересуетесь делами Мастера. А вдова, ведь, еще жива… Как там Мастер называл ее? Ах да: «ночная бабочка». Профессор Захаров, говорят, что люди, погрязшие в пороках, доживают до глубокой старости, а добродетельные, вроде вас, так часто умирают в расцвете лет… Как это верно и как грустно, правда? Мои наилучшие пожелания вашей супруге, Николай Александрович Захаров. Весьма достойная женщина, весьма…

Он повернулся и исчез, как не бывало. Я бросился к окну, чтобы убедиться в принадлежности Люстерника– в отличие от человека в черном – к этому миру, и с удивлением увидел, что он остановился на крыльце и беседует со служанкой. Я не мог расслышать его слов, но видел, как он быстро вложил ей что-то в руку – видимо, в благодарность за то, что служанка впустила его в такую рань, невзирая на мой строжайший приказ не беспокоить. И Люстерник ушел.

Я отвернулся от окна и вспомнил, что он говорил о Елене Сергеевне, о её поклонниках (писателе Фадееве, поэте Луговском); настал черёд и её сестры Бокшанской. О ней я тоже мало слышал. Говорили, что у нее по-прежнему множество любовников (и самая невероятная сплетня: Ольга Бокшанская была любовницей Сталина). Что взрослый сын Елены Сергеевны, Евгений Шиловский, выйдя в отставку, вернулся в Москву и некоторое время жил с матерью не в самом лучшем районе города. Последнее, что я слышал, – что Евгений Шиловский неожиданно скончался.

Стараясь не думать о визите Люстерника и о «ночной бабочке», я снова принялся за бумаги Булгакова. В половине третьего вошла служанка и предложила принести мне обед прямо в кабинет, чтобы я не отрывался от дел. Я поблагодарил ее за заботу, и через несколько минут обед был подан – наваристый говяжий бульон, свежевыпеченный хлеб и засахаренные фрукты. Затем служанка ушла из дому. Я совершенно не хотел есть. За последние дни аппетит мой так испортился, что самая мысль о еде внушала отвращение. Но я заставил себя съесть половину каждого из блюд, чтобы набраться сил для работы.

Я вышел на улицу, но слабость ударила по ногам.

Обессиленный, я прислонился к ограде соседнего дома – и тут увидел его. Я видел только его спину, но ошибки быть не могло. С кем можно спутать человека такого роста, черного человека, который привёз меня на «виллисе» к Екатерининскому дворцу и которого я видел лишь однажды? Он обернулся, будто чувствуя на себе мой взгляд, и я разглядел надменную усмешку на немыслимо тонких губах.

Крепко сжимая под пальто бумаги, я бросился по переулку в какой-то двор. За ним начинался сад, а вдали виднелись другие дома. Но куда? И как? Как смогу я теперь записать то немногое, что знаю о Булгакове и о его последних ночах? Как выполню обещание, если самая необходимая информация безвозвратно утрачена?.. В саду оказался странный круглый фонтан. В центре его расположилась огромная уродливая скульптура – кособокий козел, из рогов которого низвергались потоки воды. Не уверен, что кривизна статуи не померещилась мне; но каменное изваяние действительно было громадным и очень неожиданным для такого ухоженного садика.

Глядя на фигуру, я с беспощадной ясностью увидел самого себя – Азазел, козел отпущения, принесенный в жертву Богу за грехи человечества; Азазел, чья кровь окропила жертвенник, осветила храм и успокоила Божий гнев на человека за прегрешения его; Азазел, чьи нечистые останки сжигаются вдали от стана людей; Азазел, искупивший кровью грехи человечества.

Я еще крепче прижал к груди бесценные листы бумаги. Если я потеряю их, жертвоприношение лишится всякого смысла. Я должен найти убежище, приют, любое место, где смогу поверить бумаге то немногое, что знаю; где смогу исполнить хотя бы сотую долю обещания, данного Булгакову. Но где оно, это место? Я опустился на колени и жадно припал к струе воды из фонтана. Холодные брызги остудили мое пылающее лицо. Я снова взглянул вверх, на нелепую фигуру козла. Если он – это я, а я – это он, то куда бежать Азазелу от жертвенного камня?

Я знал куда. В самое сердце ночи. Там и только там можно укрыться от таких, как Люстерник.

Я знал одно место, где даже Попов не осмелится искать меня. Я должен был найти.

И я нашел её – после бесконечно долгих часов скитаний по узким кривым улочкам старой Москвы. Здесь, в ее маленьком каменном домике, я обрел покой, здесь, под сенью экзотической «Ночной бабочки». Здесь, размышляя о прощальных словах Люстерника и о яде, я снова и снова спрашивал себя: одному ли мне уготовил Люстерник такую участь? Ибо я помнил еще одну служанку, которой Люстерник что-то положил в ладонь, и было это пятнадцать лет назад. Быть может, он боялся, что я выдам его? И за это темные силы преследовали меня? Но зачем он предал огню всю мою жизнь? Вот тайна, которая не дает мне покоя.

Комната была напоена тонким ароматом базилика. Я лежал на ослепительно белых простынях, а медленный яд постепенно брал свое. Я уже перенес на бумагу все, что мог сказать. Рука моя дрожит, и боюсь, что сегодня я больше писать не в силах. Сбоку от меня есть маленькое оконце. Если повыше приподняться на подушках и если эти полосы в глазах перестанут мелькать, то, говорят, я увижу невероятной красоты иву. Но нынче утром солнце так беспощадно льет свет на белое стеганое одеяло… Придётся подождать.

Часть третья

Зеркало троллей

«Чёрный человек

Водит пальцем по мерзкой книге

И, гнусавя надо мной,

Как над усопшим монах,

Читает мне жизнь

Какого-то прохвоста и забулдыги,

Нагоняя на душу тоску и страх.

Чёрный человек,

Чёрный человек…»

С. Есенин

Наступить на аспида

Перевернув последнюю страницу рукописных «амбарных книг» домашнего врача великого писателя, я почувствовал, как что-то внутри меня преградило путь к возможному бегству и одномоментной сдачи всех моих «крепостей».

Такого не было со мной давным-давно. То, что я прочёл, захватило меня целиком, словно навязчивая мелодия, которая неотступно преследует тебя. Я не просто прочёл подробнейший почти что ежедневный пересказ тех страшных шести месяцев угасания жизни в Михаиле Афанасьевиче Булгакове, который записал д-р Захаров. По сути я прожил этот период, день за днем. Значит, я не единственный заложник Булгакова, его творчества. Не только моя жизнь разлетелась на мелкие кусочки, когда я узнал его – «Булгакова живого и мертвого». Пожалуй, меня удивило и то, как подробно обо всём этом живописал доктор Захаров. В открытую, хотя политический фон тех предвоенных лет был не простой, и за любую строчку своих летописей д-ру Захарову грозил Гулаг, а вернее – ВМН (высшая мера наказания – расстрел).

Хотя, эти мои думы были просто «размышлениями на лестнице», а выводы меня пока что не интересовали да и автор дневников уже почил в бозе…

Я чувствовал, насколько близки и в то же время страшно далеки мы с доктором Захаровым. Хотя, трудно было представить двух более разных людей. То была разность эпох, характеров, судеб. Конечно, мне была понятна его трусость, страх перед неизведанным, стремление жить обыденной жизнью. Это была и моя трусость. Мне понятно, почему я пошёл в спецслужбы, – какой же трус не хочет доказать свою храбрость. Я, как никто, понимал доктора Захарова, когда он в пылу гнева заявлял, что не верит в Бога, что он атеист. И все же между нами лежала пропасть. Доктор Захаров всегда пытался быть честным с самим собой и имел мужество признаться в собственных ошибках. Я же провёл пару десятков лет в бегах от себя самого. Он жил по законам чести и милосердия, и эти законы были незыблемы для него. Ну а я, только прочитав рукопись, понял, какая ничтожно малая часть моей жизни действительно была моей.

После смерти Булгакова доктору Захарову пришлось вступить в борьбу с теми же силами, какие преследовали меня с той минуты, как Эдуард Хлысталов вручила мне сверток, обернутый выцветшей алой тряпицей. Однако он делал это с мужеством, которого мне, несмотря на все мое показное удальство, никогда не хватало. Уйдя из спецслужб, я самонадеянно полагал, что туго перетяну рану собственного предательства и забуду о ней на веки вечные. Типичная легенда супермена. Доктор Захаров держался с достоинством даже в самые трудные минуты. А я… Как только начинает пахнуть паленым, я сматывался– уходил на дно из спецслужб, из России, из Берлина, от любимых женщин. Я был уверен, что на любой случай у меня в рукаве найдётся очередная козырная карта.

Стоял один из тех летних московских вечеров, когда в десять часов небо все еще светлое. Я подумал, не пойти ли прогуляться в Царицынском парке – подальше от этой квартиры, этой комнаты, этого одиночества. Вместо этого лег на кушетку и заложил руки за голову. Нет уж. Я был сыт по горло собственным штрейбрехерством.

Когда после спецслужб я стал работать журналистом в Москве, то послал к черту все эти политические игры в честность и непорочность. Попробуй поборись, если ты – единственная блоха против целой своры лохматых псов. Но главной причиной моего малодушия была не боязнь за себя, а чувство бессилия: что бы я ни сделал, ничего не изменится. Ни-че-го. Амбиции испарились, а вслед за ними из жизни ушли надежда и радость. Исчез азарт, кануло в тартарары острое ощущение игры. Даже с розыгрышами было покончено. Я улыбнулся, вспомнив вечные неприятности с начальством из-за своих выходок. Взять хотя бы историю с анекдотом про дерево («Хрен в нос – какое дерево?»).

Когда после работы в гамбургской газете «Цайт» я перебрался в Москву, то попытался заново склеить свою жизнь посредством новой игры. Игра называлась «Пытливый репортер» – то есть такой, который из-под земли добудет правду. Конечно же имелось в виду, что мир жаждет этой правды, затаив дыхание. Несколько столичных газет назначили меня «корреспондентом по энергетике».

Я окопался в московском журнале «Чудеса вокруг света» и стал кропать статейки на медицинские темы, искренне надеясь забыть былые неприятности. Так продолжалось около четырёх лет, в течение которых я много работал, еще больше пил и старался не вспоминать прошлое. Потом я встретил Эдуарда Хлысталова– и всё изменилось. И вот теперь я вовлечен не только в судьбу Булгакова, человека, умершего семьдесят с лишним лет назад, но и в тайные игрища самонадеянных безумцев, чей единственный принцип – «цель оправдывает средства». Их цель! По необъяснимой прихоти судьбы Эдуард Хлысталов, Булгаков, Захаров сорвали повязки с моей кровоточившей раны. Она снова начала гноиться и, возможно, дурно пахнуть, но я не ударился в бега – впервые с тех пор, как у меня, еще мальчишки, дух захватывало от природных ландшафтов Ботанического сада, регулярного парка Шереметьевской летней резиденции и конечно же ВДНХ.

Я застрял здесь, в этой пыльной, захламленной комнате, меня удерживало какое-то странное наваждение: Булгаков и властные требования полковника МВД СССР, людей в чёрном и галлюцинации перед зеркалом в ванной комнате и, наконец, симптомы какой-то таинственной болезни. Я расхохотался при мысли, что, возможно, на этот раз, я, Рудольф, влип во что-то такое, откуда не выберешься-не сбежишь, – это мне придётся пережить.

Я расхохотался. Смех получился недобрым, колючим – так мы веселимся, когда в комедии напыщенный болван падает, банально подскользнувшись на банановой кожуре.

Я сел, потянулся и перебросил ноги через подлокотник дивана. В голове гудело. Я огляделся. В комнате были три цветка в горшках – подарки сердобольных женщин из редакции журнала. Все они погибали. Их не поливали несколько недель. Я встал, поплелся в кухню, принес воды в в кувшине и полил цветы. Мне хотелось, чтобы они выжили. Я отдернул штору и выглянул во двор, и увидел детскую площадку с песочницей, качели, карусели – весь тот стандартный набор, который был в каждом дворе любой застройки– сталинской, хрущевской или брежневской. И только вид уникальной Останкинской телебашни теплил мне сердце, скорее всего своей неповторимостью. Клочок сине-пресного неба навел на мысль: не пойти ли подышать воздухом – подальше от этого бедлама, от рукописей и воспоминаний. Подумал я и тут же усмехнулся: бегун на средние и длинные дистанции! Только и знаю, как бы убежать от хаоса, в который превратил собственную жизнь, от страха, от самого себя. Цель – ничто, движение – всё!

Я не хотел этого больше. Просто устал. На столе лежала открытка от Хлысталова. Я поднял ее. На открытке были изображены сжатые кисти рук – видимо, репродукция какой-то картины или фрагмента. Эти руки не были знакомы с тяжелой физической работой, зато ухоженные, со следами профессионального маникюра. Я перевернул открытку и прочел: «Руки Булгакова. Рисунок маслом. Худ., Москва. Рисунок сделан 10 марта 1940 года, в день кончины Булгакова. В руках он сжимал крест».

Я снова прочел слова: «…двое мужчин в черном. Они знают про рукописи. Берегите себя, Рудольф. Существуют и другие тексты, но они хранятся не у меня. Думаю, где-то должна быть зарыта та пресловутая «собака». Вам ничего не говорит имя Гаральд Люстерник? Боюсь, что ваша жизнь в опасности…»

Я положил открытку на стол. Я уже знал, что никуда не пойду. Я сам превратил эту комнату в то, что она собой теперь являла. Я не понимал, что случилось со мной с того момента, как я встретил Эдуард Хлысталов, но знал, что увяз по горло и придется стоять до конца, что бы ни произошло. На этот раз я постараюсь разобраться во всем – ради себя самого, ради давно ушедшего доктора Захарова и более всего ради Булгакова. В глубине души я всегда знал, что не вечно мне куда-то бежать. Когда-нибудь мне придётся остановиться и оглядеться по сторонам. Господи, так почему это сделать не здесь и не сейчас?

Внезапно меня охватила глубокая усталость. Я направился в ванную умыться. Из зеркала смотрел худой, изможденный человек с лицом землистого цвета и черными кругами под глазами. Я быстро отвел взгляд, просто не мог его видеть.

Я должен вернуться к Эдуарду Хлысталову, и узнать, куда теперь поведет меня Булгаков. Я схватил телефонную трубку, набрал номер. Я знал, что ищу. Я искал его – Булгакова «Мастера и Маргариту».

Ну разумеется. Что же еще я мог раскопать? Самое оптимистическое и со всполохами юмора из всех его произведений. Булгаков дописывал свой закатный роман, разрушенный болезнью, слепой, и совершенно одинокий. Я опустился на диван. Я чего-то ждал от этой книги. Она должна была дать мне нечто непреходяще-бесценное, возможно, мужество, или хотя бы надежду, что всё это когда-нибудь закончится. А может, я просто хотел убедиться, что бег мой уже завершён.

Едва коснувшись моего слуха, музыка слов захватила меня целиком, проникла в каждую клеточку тела; океан ответных эмоций, замешанных на юморе, хлынул сквозь меня, смывая на своем пути все преграды, разъедая мою плоть, мою кровь, мои кости, все мои мысли, все чувства. Тело мое – в привычном виде – больше не существовало. Его подхватила энергия или магия слов, диалогов и смешных мизансцен, имя которой – Булгаков, закрутила в бешеном вихре, смяла, разорвала на части и принялась лепить заново, придавая ему все новые формы.

Я шарил взглядом по комнате, надеясь уцепиться хоть за что-то прочное, но комната тоже стала частью вселенского водоворота. Книги на столе утратили свою материальность и законченность. Мне виделись только пустоты между атомами. Это был мир пустот, мир ужаса пустоты, мир без структур, без правил, без законов, мир, где не за что бороться и не за что держаться, ибо ты неотделим от того, что вокруг, ибо ты сам – лишь пустоты между атомами…

Меня обуял страх. Не похожий на тот, который испытываешь, когда тебе в затылок тыкали тупым рылом пистолета. Нет. Сейчас я боялся, что я – Ничто в этом мире бесконечности. Или Ничто – это я. Или я и Ничто – одно и тоже. И весь мир – бесконечность, своеобразная формула инфинити. Этот ужас постижения бесконечности был непереносим. Сердце выпрыгивало из груди. Я рассмеялся грубо, зло, мне хотелось обратить все это в шутку. Комната стала крутиться, менять формы, то кособочась и порхая вокруг меня, то разлетаясь фрагментами в разные стороны. А музыка слов всё звучала, хотя я слышал не самоё её, а некий рёв турбин самолёта на взлётной полосе.

Панический страх собирался доконать меня, стали подгибаться колени. Я пытался взять себя в руки. Неожиданно всё вокруг пришло в движение. Ничего прочного, устойчивого, будто льдины под ногами. Нелепо шатаясь, я побрел к окну. Небо потемнело. Тени за окном, как и книги, стол, диван, увядшие цветы были лишь пустотами, пустотами в вечном движении. Я рухнул на колени и съежился, изо всех сил вжимая голову в живот. Но эта первобытная поза «зародыша человека» не могла защитить меня. Ведь угроза шла не извне. Конкретика отступила, больше ничего не было ни вне меня, ни внутри меня – всё слилось в единую мчащуюся пустоту.

Я не боялся смерти, нет. Я бы встретил ее с благодарностью. Я боялся раствориться, исчезнуть, стать частицей бесконечности. Тело не слушалось меня, словно я был пьян или одурманен неведомыми мне наркотиками, но рассудок оставался пугающе ясным. В том бесконечном пространстве, в том великом океане, волны которого швыряли меня, словно щепку, не было ни добра, ни зла; но простой смертный, коснувшийся его, уже не мог остаться в живых.

Однако вместе с ужасом я ощущал странное спокойствие. Точно пение волшебных сирен манило и влекло меня в их чарующие объятия, обещая всё – и ничего; я будто бы плыл на этот зов. Что осталось у меня в этом пустом мире, где нечего ждать, не во что верить? К чему сопротивляться? Быть может, в этом океане – спасение?.. Или, напротив – сладкий, но ядовитый дурман, который увлекал меня еще глубже в дебри самообмана?

Виртуальные волны омывали мое тело, катились сквозь меня. Комната по-прежнему кубарем вращалась, а я пытался сохранить равновесие, как будто только моё спокойствие могло укротить безостановочный шабаш стихии, охватившей мою комнату, а может и нашу Галактику или же всю Вселенную. Ничто не помогало. Я попытался оглядеться и зацепиться за что-то устойчивое и непоколебимое, чтобы вырваться из невольного плена.

Раздался звонок в дверь. Он донесся, точно эхо, отразившееся от далеких гор, такое слабое, что поначалу не веришь собственному слуху. Но звонок прозвучал снова. Я медленно шагнул, затем ещё, ещё в сторону прихожей. К двери.

Звонок зазвенел опять, на этот раз оглушительно, и я понял, что он заливался прямо над головой. Я включил свет и отпер дверь. Галогенная лампа над входом снаружи так ярко била в лицо стоящего перед дверью человека, что я отшатнулся. Это был Эдуард Хлысталов, но иной, доселе неизвестный мне. Такой Эдуард Хлысталов мог бы привидеться пожалуй только в ночном кошмаре. Лицо его стало совсем прозрачным; мертвенно-бледный свет, казалось, сорвал с него все покровы, и обнажилось самое существо человека. Мне стало стыдно, словно я ненароком вторгся в чей-то тайный мир. Я не хотел этого. Я не хотел больше причинять боль ни одному живому существу, будь то фикус в горшке, полковник Эдуард Хлысталов или даже я сам.

– Добрый вечер. Прошу извинить за столь поздний визит, – проговорил Эдуард Хлысталов с чопорностью чиновного петербуржца. – Но я полагал, вам любопытно будет…

– Входите, Эдуард, – поспешно перебил я. – Давайте я повешу ваш плащ…

Я не узнавал собственного голоса. Казалось, вместо меня вещал деревянный голос автоответчика, притворяющийся человеком.

Я проводил гостя в комнату. Включил яркий свет люстры.

– Присаживайтесь. – Еще никогда в жизни я не былтак рад присутствию другого человека. – Принести вам выпить? Глоток водки?

– Не откажусь, – улыбнулся Эдуард Хлысталов, и его суровость в лице чуть растаяла.

Интересно, думал я, каким он видит меня сейчас; вдруг и с моего лица исчезла маска воспитанности и добропорядочности?

В кухне не оказалось чистых бокалов. Я вернулся в комнату и отыскал два грязных. Эдуард Хлысталов на удивление спокойно расположился посреди всего этого бедлама; казалось, беспорядок нисколько не смущал его. Я снова отправился в кухню и принялся мыть бокалы. Теплая вода приятно согревала руки. Потом я долго и усердно, до блеска, тер бокалы полотенцем. Тяжелые, хрустальные – они мне глянулись, когда я был в Великом Ростове. Помнится, тогда я подумал, что хорошая водка из таких бокалов будет еще вкусней, и оказался прав.

Я налил один бокал до половины для Эдуарда Хлысталова, а в свой лишь плеснул на дно; пить я вовсе не собирался. И вновь посмотрел на стены. И с удивлением заметил, что те легонько покачивались….

Вернувшись в комнату, я протянул Эдуарду Хлысталову бокал, надеясь, что его содержимого – отличной водки «Смирнофф»! – хватит на несколько часов. Я понятия не имел, который час. Я знал только, что утром мне надо рано вставать, а сейчас ни за что на свете не хотел оставаться один. Быть может, Эдуард Хлысталов окажется тем плотом «Надежды», который вынесет меня к твердой земле?

– Я пришел к вам, – начал он, – по поводу той рукописи. Точней, не столько из-за нее, сколько из-за её содержания… О! Прекрасная водка! – добавил он, пригубив из бокала и с хрустом прикончив неженский огурчик.

Я держал бокал не поднося ко рту. На сей раз никаких наркотиков, никакого алкоголя – ничего, что может повлиять на память. Я хотел помнить, помнить все, что имеет отношение к обычной жизни. Эдуард Хлысталов, сам того не зная, стал мостиком между мной и остальным человечеством.

– Рукопись? – переспросил я.

– Угу. – Он сделал еще глоток. – Что вам известно о людях в черном?

– Почти ничего, только то, что написано в рукописи. Расскажите, – попросил я, придвигая свой стул ближе к нему.

Эдуард Хлысталов улыбнулся и отхлебнул водки.

– Мне неловко задерживать вас надолго, может быть, поговорим завтра?

– Послушайте, Эдуард Александрович, – сказал я, – мне вовсе не хотелось спать, и я горю желанием услышать ваш рассказ. Мне совершенно плевать, сколько времени он займет.

Эдуард Хлысталов расплылся в улыбке: наконец-то представился случай поразглагольствовать о том, в чем, как ему казалось, он собаку съел. Он потчевал меня дурацкими россказнями, а я то и дело подливал ему водки и благодарил за то, что я не один в этот час.

– Порой, – говорил Эдуард Хлысталов, захлебываясь, – даже подметки их башмаков не стерты! Они часто пользуются автомобилями, как правило, черными, выдавая себя за представителей властных структур – армии, полиции тому подобное. Они лгут, запугивают, угрожают, задают идиотские вопросы и любят повторять: «Мы ещё встретимся».

Я помотал головой, словно стряхивая наваждение. Неужели это я сижу здесь и слушаю весь этот бред?

– Вот как? – произнес я вслух. – Потрясающе! И что же дальше?

Эдуард Хлысталов сделал глоток водки и с готовностью продолжил, довольный, что нашел благодарного слушателя:

– Их поведение непредсказуемо. Иногда они проходят сквозь стены, а порой не могут проникнуть в помещение, если закрыта хотя бы одна дверь. Они вечно надоедают людям круглосуточными звонками, подметными письмами, угрозами, которые обычно не приводят в исполнение.

– Но это абсурд какой-то, – вставил я.

– Вот именно, – откликнулся Эдуард Хлысталов. – Их поведение часто выглядит бессмысленным. Они могут до бесконечности требовать у человека какую-нибудь бумажку, а когда она наконец попадает им в руки, они преспокойно бросают ее и исчезают, кстати, они часто растворяются в тумане или во тьме. Вы, конечно, знаете, – тут Эдуард Хлысталов доверительно понизил голос, – что многие авторитетные ученые – я говорю о людях такого ранга, как, например, доктор географических наук Михаил Байдал из Института физики атмосферы Земли, – не только встречались с людьми в черном, но и попадали в самые невероятные переплеты в процессе своих исследований.

Эдуард Хлысталов на мгновение умолк, обвел комнату взглядом и, словно впервые заметив, что в ней творится, вопросительно уставился на меня.

– Это я искал материалы к той рукописи. Уж извините за разгром. Похоже, я так и не научусь класть вещи на место.

Эдуард Хлысталов кивнул и отхлебнул водки, явно удовлетворенный моим объяснением. Однажды я заходил к нему домой. Весь пол его кабинета был завален грудами старых газет, журналов и еще бог весть чего. Зато квартира Эдуарда Хлысталова, благодаря его жене, великой труженице, напоминала образец чистоты и аккуратности.

– Эдуард, – спросил я, – но откуда вы всё это знаете?

– Из книг, разумеется, – с вызовом ответил он. – Есть такие книги; только достать их непросто. Причём, в девяностые годы было столько опубликовано драгоценного и неповторимого!..

– Ясно, – кивнул я. – И что же происходило с этими людьми? Я имею ввиду тех, кто в чёрном. Они что, исчезали?

– Ну, как вам сказать, – ответил Эдуард Хлысталов, – взять хотя бы специалиста по аномальным явлениям Воробьёва из Обнинска. С ним то и дело происходили несчастные случаи, и к тому же очень странные, воздействующие на психику. Воробьёв исследовал феномен летающих тарелок, – продолжал Эдуард Александрович, – НЛО, причем приблизился к его разгадке вплотную. Он даже написал в письме другу, что наконец-то отыскал все части головоломки и остается только собрать их воедино. Не успел он отправить письмо, как раздался телефонный звонок от «человека в черном», а вскоре и сам он возник на пороге. Воробьёв так описывает его: «Он был невысокий, смуглый, узкоглазый и буквально излучал опасность».

Эдуард Хлысталов помедлил, словно проверяя, какое впечатление произвели его слова. А я… Впервые с начала монолога Эдуард Хлысталова я почувствовал, что его рассказ захватил меня, и холодок пробежал по спине: я вспомнил лицо человека, который стоял за мной на ленинградском вокзале и которого я видел потом за окном усадьбы Люстерника в Переделкино.

– Это случилось в 1997 году, – продолжил Эдуард Хлысталов. – Через некоторое время к Воробьёву наведались сразу трое человек в чёрном. Они сказали, что он на самом деле расшифровал код НЛО, но не учёл кое-каких существенных деталей. Эти детали оказались до того ужасны, что, когда человек в чёрном сообщили их Воробьёву, этого оказалось достаточно, чтобы надолго уложить его в постель. С того дня Воробьёва стали преследовать очень странные недомогания – симптомы помрачения рассудка, физическая слабость, сильнейшие головные боли. Когда он не занимался исследованиями, то чувствовал себя прекрасно, но стоило ему вернуться к работе, и болезнь разгоралась с новой силой. Вот почему он забросил свои эксперименты с исследованиями по НЛО…

Хлысталов на мгновение умолк, затем снова понизил голос:

– И знаете Рудольф, эта книга разительно отличалась от всех предыдущих. Какая-то дикая история о путешествиях духа в Антарктиду. Никакая разгромная критика не могла нанести больший вред предшествующим исследованиям, чем эта книга, написанная его же рукой….

При этих словах я вздрогнул. Мне вспомнился Виталий Николаевич Воробьёв, президент общества аномальных явлений из наукограда Обнинска, который хоть и занимался проблемой НЛО, в течение 15 лет мучился страшными мигренями.

Я снова подумал: который теперь час? Комната обрела покой. Стены были всего лишь стенами, книги радовали глаз прочностью переплётов. Я ощущал своё тело. Всё было нормально И водка в моём стакане оставалась нетронутой. Я испытывал настоящую нежность к Эдуарду Хлысталову, чудаковатому экс-полковнику из МВД, разделившего со мной эту ночь. Он бубнил, не переставая, а стоило ему перевести дыхание, как я тут же подливал ему водки и подкидывал вопросик:

– Но если люди в чёрном не люди, то кто же они?

– Вот этого не знает никто. Похоже, их родина далеко за пределами трёхмерного пространства. Они появлялись у нас в определенное время, в конкретных местах, видимо, в тех случаях, когда между их миром и нашим устанавливалась пространственно временная граница. Возможно они – мыслеформы, воплощённые чуждым разумом; а может, и суперсовременные варианты злых фей или троллей – кто их знает…

Он искоса взглянул на меня, явно гордясь собственным красноречием.

– Потрясающе! – только и смог вымолвить я, странное дело, чем бредовее становилась болтовня Хлысталова, тем уверенней я себя чувствовал. Мне очень хотелось узнать, который час, но я не осмеливался взглянуть на часы – боялся, что Хлысталов подумает, что он надоел мне, и уйдёт, и я опять останусь один. Он мог говорить сейчас о чём угодно, например, о ценах на морковь или читать телефонную книгу с начала до конца и наоборот, лишь бы не уходил, лишь бы сидел здесь, и произносил слова – любые. Потому что, раз я слышу слова и понимаю их смысл, значит, принадлежу к миру людей.

И чего бы только я не узнал за эти часы! Чудовищная модель мира, которую выстроил Хлысталов, покоилась на уверенности в том, что устами его глаголила абсолютная истина.

Мы расстались с ним только под утро. Он пригласил меня посетить его коттедж в Подмосковье. Как Эдуард заговорщицки пообещал: он подготовил мне нечто бесценное.

Феномен Минотавра

«Я был бы плохим мыслителем и негодным гражданином, если бы, оставаясь сторонником монархии в Лондоне, не стал бы республиканцем в Париже»

Иеремия Бентам

Я принял душ, побрился, побросал в сумку кое-какие вещи (в том числе обе рукописи и открытку от Хлысталова) и вызвал такси. В дверях я в последний раз оглянулся на разбросанные по полу книги и листы бумаги. То, что я увидел, мне не понравилось, и я мысленно поклялся по возвращении сразу же приняться за уборку. Запирая дверь, я вдруг осознал, что ужасно волнуюсь. Я пережил эту ночь, и решил прекратить бегство, чего бы это мне ни стоило. Мне казалось, что я ехал к единственному человеку на свете, способному распутать все узлы, – к Эдуарду Хлысталову. Вот ведь странно: стоит только принять решение, как тут же улетучиваются все сомнения и страхи, рушатся все барьеры и перед тобой открывается широкая прямая дорога. Точно так же я чувствовал себя на боевом задании. Когда ползешь на брюхе по «зелёнке», где за каждым деревом по моджахеду, или прорываешься сквозь вооруженную охрану, чтобы убрать какого-нибудь диктатора, это называется храбростью. На самом деле никакая это не храбрость. Конечно, страшно, но в то же время ты уверен в себе. У тебя есть место назначения и приказ, который необходимо выполнить. Задача стояла одна: добраться, куда нужно, сделать, что должен, и вернуться назад живым.

Эдуард Хлысталов расскажет мне всё, что я должен узнать нечто сакральное, или по крайней мере укажет путь к этим знаниям. Ведь он написал в открытке, что есть и другие исторические бумаги!

Я снова подумал о нелепости моего плана. Поразвлечься на досуге, от нечего делать – порыться в биографии Булгакова и при этом сорвать куш. Потрясающая наглость. К тому же мне еще ни разу в жизни не удалось заработать приличной суммы, так что нечего и надеяться. Но это меня уже не волновало. Сначала Булгаков преследовал меня; настал мой черед гнаться за ним. Я не знал, куда заведет меня эта погоня. Может, в знаменитый «Бедлам», с диагнозом «параноидальная шизофрения». Может, смерть настигнет меня в обличье человека в чёрном, который и не человек вовсе. А может, я просто окажусь в незнакомом городе, один-одинёшенек, без планов и надежд. Но какая разница! Раз уж оказался на дне водоёма, делать нечего, придется выплывать на его поверхность. Голова моя болела, но прочие симптомы – тошнота, расстройство зрения, звон в ушах, боли в суставах – исчезли, как не бывало. Я подумал: может, и бессонница пройдет; потом решил, что это совершенно не важно.

Кроме коттеджа Эдуарда Хлысталова мне предстояло посетить экспозицию М.А. Булгакова в ленинградском Эрмитаже, на объявление о которой я наткнулся в Интернете.

В аэропорту Шереметьево я взял напрокат машину… Поля, которые в прежний мой приезд были зелены и пестрели цветами, теперь покрылись позолотой. Странно, но я вдруг почувствовал, что еду домой. Отступила в сторону моя нелюбовь к Санкт-Петербургу, куда я собирался вылететь после встречи с полковником МВД Хлысталовым. С тревогой думал я о Эдуарде Хлысталове, проклиная себя за то, что не смог связаться с ним сразу, как только получил открытку. Однако шестое чувство подсказывало, что там всё благополучно. Я ждал встречи с Эдуардом Хлысталовым, как мальчишка, стосковавшийся по любимой учительнице за время долгих летних каникул. Наконец я свернул с главной дороги к коттеджу. Кругом стояла тишина, та же глубокая, всеобъемлющая тишина, что поразила меня в прошлый раз. Каждое мгновение ощущалось отчетливо неповторимым; казалось, что день, как маятник, легонько покачивается между прошлым и будущим.

Боясь спугнуть эту тишину, я не стал подъезжать прямо к коттеджу, а запарковал машину в двухстах я метрах от него, под деревом, в тени густой золотой кроны, и пошел дальше пешком. Солнечный свет растопил и растворил все мои боли. Вот и коттедж. Я улыбнулся, как усталый странник в конце долгого пути. Я вспомнил восхитительный сладкий чай; мне уже чудился его приятный аромат. Я постучал в дверь. Никто не открыл. Снова постучал. Тишина. Даже птичье пение умолкло.

Меня охватила паника. Где он? Что с ним? Я заметался вокруг, оглядывая дорожку перед входом, поляну, деревья. Все выглядело необитаемым. Я обошел вокруг дома, но не обнаружил никаких признаков жизни. Тогда я заглянул в окно кухни. Идеально чисто и пусто; на столе только стакан и розовая губка для мытья посуды, абсолютно сухая. Остальные окна были занавешены. Я снова подошел к входной двери. Воздух был напоен зноем, солнце, еще несколько минут назад такое ласковое, безжалостно палило.

И вдруг что-то грохнуло внутри дома, лязгнули запоры, дверь приоткрылась. Передо мной стояла миловидная хрупкая женщина и немо смотрела на меня.

– Можно Эдуарда Александровича, – спросил я.

– К сожалению, он ушёл 13 августа. Уже сороковины отметили.

– Ох, извините за бестактность! – ляпнул я. – Соболезную…

– Войдите в дом, чайку отведайте. Помяните раба Божьего…

Я подчинился. Вошёл внутрь.

В доме было прохладно и чуточку сыро. На полу ваялось несколько нераспечатанных писем. Я поднял их: одно из Германии, конверт из ЮАР с официальной печатью, три открытки и журнал «GEO». Я положил все это на узкий столик и прошел в гостиную. Вся мебель была покрыта белой тканью и окутана тайной, словно восточная женщина в длинных, до земли, одеждах. Свет, сочившийся сквозь яркие маслиновые шторы, окрасил убранство комнаты бледно-золотым цветом, и у меня перехватило дыхание от этой застывшей во времени красоты. Я подошел к столику, где лежали конверты, несколько чистых листов бумаги и ручка, и обнаружил там белую карточку в черной рамке. На ней витиеватой русской вязью было выведено:

«Нашего дорогого друга Эдуарда Александровича Хлысталова больше нет с нами. Господь призвал его к себе 13 августа 2003 года. Да упокоится душа его с миром».

Вот и все. Конец бесконечной истории. Эдуард Хлысталов ушёл от нас, живущих на земле. А с ним ушла моя надежда преодолеть наваждение Булгакова. Я сжал карточку в руке и безотчетно принялся тереть большим пальцем наклонные черные буквы, словно пытаясь уничтожить смысл написанного. В мое тело, внезапно ставшее пустым, ворвался холодный ветер, на глазах выступили слезы. Куда же теперь идти?

Я посмотрел влево. Прямо передо мной была книжная полка, на которой стояли книги всех мыслимых и немыслимых форматов и размеров.

У самого края полки располагались большие роскошные подарочные альбомы. Я увидел издание, выпущенное в Москве «Энциклопедия Булгакова. Альбом».

Я принялся листать Булгаковский альбом. На первой странице оказался рисунок комнаты в Киеве, где родился Булгаков. Но она не была той клинообразной формы, о которой писал Сахаров в письме Захарову. Я вспомнил, что семья Булгаков сменила квартиру вскоре после рождения Булгакова. На той же странице я увидел фотографию записи о крещении маленького Миши в книге регистрации церкви. Дальше я обнаружил портрет дедушки Булгакова, Булгакова-старшего, – портрет, который Булгаков хранил до конца своих дней и который потом, как уверяла подпись, «перешёл к его пасынку Сергею Шиловскому, а после него – к другим потомкам великого писателя». Затем я увидел гравюрное изображение Булгакова – нахохленный птичий профиль в напудренном парике и высоком кружевном воротнике. Наткнулся я и на портрет брата Булгакова – Николая, человека с угольно-черными волосами, в очках с тонкой стальной оправой. Выражение его лица было до того крайне озабоченным, что я не сдержал улыбки. В альбоме была и посмертная маска Булгакова – впалые щеки, изможденное лицо… Мне показалось совершенно естественным, что я смотрю на нее именно здесь, в этой комнате, окутанной белой тайной, напоенной золотым светом и неправдоподобной тишиной.

Неужели, думал я, здесь, в этой комнате, и упокоится та неукротимая, шальная сила, которая владела не только Булгаковым, разрушая его тело и дух, но и Карелиным, Ляминым, Поповым, Хлысталовым и, наконец, мною? Сколько еще людей подхвачены ею, этой безжалостной пляской файеров, разрывающей человека огненными факелами на части и несущих его осколки – по крайней мере, так случилось с многими – прямо в объятия смерти?

Мне показалось очень подозрительным, что в альбоме, где сотни иллюстраций и подписей на нескольких языках, отсутствует портрет доктора Захарова, литературоведа Попова. Странное упущение, особенно если учитывать, что энциклопедия издана в Москве, причём с немецким педантизмом. Где же великий и грозный Попов и «некий» доктор Захаров, врачевавший Булгакова шесть месяцев до самой смерти?

Кто еще попал в эти бескрайние сети после гибели Булгакова? Лямин? Или Слёзкин, Калужский, Ермолинский?

Произнеся последние слова вслух, я вспомнил открытку Эдуарда Хлысталова: «Вам ничего не говорит фамилия Меркулов?..». С надеждой, вспыхнувшей заново, я открыл тяжелый фолиант. Чернобелые фотографии колоссальных статуй: воители на конях; величественная женщина с копьем, удушаемая огромными змеями; умирающий кентавр; обнаженный Геракл, натягивающий тетиву лука… Далее – Адам: прекрасное, мужественное тело, схваченное желанием, и стыдливо склоненная голова. Никогда прежде я не видел ничего подобного. Гений скульптора, сплавленный со страстью, приковывал мой взгляд к каждой странице. Я видел головы и торсы, искаженные, изломленные в диком порыве, но выполненные с величайшей точностью. Я почувствовал, что Меркулов, как и Булгаков, стал полем битвы двух сил, одна из которых была безудержным желанием самовыражения, а другая – стремящимися укротить ее жесткими рамками классического стиля. Жертвы этой битвы буквально кричали с каждой страницы альбома; казалось, Меркулов успевал обуздать яростную творческую стихию и запереть ее в камень или бронзу ровно за миг до того, как одна из противоборствующих сил окончательно погубит другую…

Я засмотрелся на торс обнаженного воина: меч занесен над головой, левая рука взмыла вверх, могучие пальцы угрожающе растопырены, черты лица искажены яростью, рот растянут воинственным кличем… Были и женские фигуры: статная пышногрудая Пенелопа, печально склонившая милую головку в ожидании Одиссея.

Наконец я наткнулся на то, что искал. На странице 162 царствовала голова Булгакова. Но это был не Булгаков из подарочного издания «Энциклопедии»; не конфетно-приторный Булгаков с моноклем в глазу– этакая смесь из Джимми Стюарта и Роберта де Ниро девятнадцатого века; не Булгаков из причесанной биографии в серии ЖЗЛ профессора Варламова. На меня смотрел больной и немощный Булгаков в период его последних ночей с врачующим доктором Захаровым. Глаза Мака лучились жизненной энергией, которой, однако, не было дела до его осунувшегося лица, сгорбленной фигуры – того человека или того вместилища, в коем она обитала. Короткие волосы были уложены с классическим пробором, тонкие губы упрямо сжаты, голова слегка наклонена вперед.

Я перевернул страницу и опять оказался лицом к лицу с Булгаковым, или с теми, кого доктор Захаров называл «персонажами» Маки, – каждый из них являл себя в лице и теле карикатуру на великого писателя. Невероятно, чтобы кто-то, спустя много лет после смерти Булгакова, после ухода из жизни доктора Захарова, сумел с такой точностью воплотить в бронзе персонажей «Мастера и Маргариты»!

Неподалеку на полке я обнаружил еще один русский альбом, называвшийся просто «Булгаков».

Обложку украшал бронзовый Геракл. Перелистнув титульный лист, я увидел фотографию самого скульптора Меркулова, который был заметно похож на Булгакова! На следующей странице помещалась цитата великих– очень простая, но меткая: «Быть – прекрасно; но сколь удивительнее становится».

И я тут же решил: нужно срочно отправляться туда, к Булгакову, в Питер.

Я бережно расставил книги по местам. Я боялся, что мое рысканье в библиотеке может нарушить святость этой золотой комнаты Хлысталова. Его комнаты, комнаты, которая с того момента, как я впервые переступил ее порог много дней – или веков! – назад, полностью и навсегда изменила мою жизнь. Знал ли Эдуард Хлысталов, что я приду сюда, вторгнусь в его загадочный и непростой мир, стану трогать его вещи, оплетаемый по рукам и ногам виртуальной паутиной, имя которой – Булгаков; паутиной, которую он сам, со всей своею красотой и силой, сплёл для меня? Я чувствовал присутствие Эдуарда Хлысталова. Словно лукавый дух, который украдкой следит за тобой, еле сдерживаясь, чтобы не окатить вас брызгами раскатистого мужского смеха.

Эдуард Хлысталов тоже любил Булгакова; а тот его также преследовал. Он тоже стремился освободиться от власти, которую сконцентрировала в себе рукопись, а также документы и бумаги. Я подумал: принесла ли Хлысталову смерть желанную свободу? Но тут же решил, что над силами Бога, дьявола и творчества смерть не властна. Я вернулся мыслями в тот день, когда Эдуард Хлысталов настоял, чтобы я взял рукопись. Неужели я годился для исполнения просьбы этого прекрасного мужчины, я – самый недостойный из рыцарей? Ну не смешно ли? И я расхохотался. Смех отразился от стен золотой комнаты, а воздух задрожал, искрясь, словно отзываясь радостью самим Хлысталовым, ставшим призраком. Да, хозяин покинул дом, но радость его по-прежнему жила в этих стенах.

Серебристый свет потускнел. На маленький коттедж, примостившийся у края леса, опускался вечер. Я почувствовал, что хочу есть.

В дверь постучали. На пороге появилась миловидная женщина – жена, а теперь вдова Эдуарда Александровича, кротко проговорив:

– Прошу к столу. Отужинайте, пожалуйста.

Я кивнул и пошёл следом.

Женщина уже сервировала стол небольшим самоварчиком и л ёгким ужином – всё в русском стиле: ароматный чай в заварочном чайнике, крендельки, баранки. В чугунке – рассыпчатая картошка, на тарелках – хрусткие неженские огурчики, маринованные опята, селёдочка с луком.

Пришлось принять на грудь стопочку водки – в память об Эдуарде Хлысталове, чтоб земля ему была пухом.

Кофейный свет в промельках штор потускнел. Наступали сумерки. На маленький коттедж, который утвердился недалеко от рощицы, опускался вечер.

Женщина постелила мне в небольшой комнатке-кабинете Эдуарда Александровича, на кушетке, и я тут же уснул – крепко и безмятежно, как спят только в детстве.

Проснулся рано, в семь утра, встал, прошёл в кухню. Там уже колдовала гостеприимная жена Хлысталова: блины, чай. Мы почаёвничали, не проронив ни слова. Я поднялся из-за стола.

– Ну, мне пора, – я поцеловал вдову в щёку и склонил голову в полупоклоне.

– Эдичка просил передать свёрток с документами, – спохватилась она.

Вдова поспешила в глубь комнат и скоро вернулась, держа в руках компактный свёрток.

– Вот! – и перекрестила меня. – С Богом!

– С Богом! – отозвался я…

Нужно было сохранять конспирацию до конца. Через кухонную дверь выскользнул в маленький сад позади дома и направился к рощице, где оставалась машина. Я предусмотрительно пошел кружным путем не по дорожке, как накануне, а по узенькой извилистой тропинке, петлявшей меж деревьев. Наверное, Эдуард Александрович здесь прохаживалась во время своих прогулок, обмозговывая своё расследование гибели очередной исторической личности? Или совсем невероятное: по этой тропинке гулял Булгаков? Может, здесь он скрывался от уродливого и суетногомира нынешних мегаполисов – Москвы и Ленинграда?

Я сел в машину, включил зажигание; медленно, точно в запасе у меня была вечность, вырулил в направлении главной дороги.

Солнечные зайчики плясали в густых кронах деревьев. Я повернул к трассе. Там прямо за перекрестком стоял длинный черный автомобиль. В нем сидели двое мужчин, одетых в черное.

Русский голем

«…Готов ли ты быть стертым без остатка,

Отринуть всё, что создано тобой,

Готов ли ты в забвеньи затеряться

Несотворённой сущностью одной?

Иных путей для измененья – нет».

Д.Г. Лоуренс. «Феникс»

Я почувствовал себя так, словно с брусчатки тротуара шагнул прямо на оживленную площадь, где вовсю похабничала компания бомжей. Было не страшно, а противно. Отвращение быстро сменилось гневом. Я проехал мимо, глядя прямо перед собой. Тут же послышался шум мотора чёрного лакированного авто. Я прибавил газу. Они – тоже. Я поехал медленнее. Чёрная машина не делала попыток поравняться со мной. Были то люди из плоти и крови или только плод моего воспаленного ума – я не желал иметь ничего общего с этими тварями, я хотел избавиться от них, как собака – от блох.

Накануне, по пути к коттеджу, я заметил, что в одном-двух километрах от места, где я проезжал, за крутым поворотом в лес дорога разветвляется на три направления. Две из этих трёх дорог окружены зарослями, так что никакой преследователь, если, конечно, он не висит прямо на хвосте, не увидит, куда именно я повернул; третья же дорога делает петлю. Доехав до развилки, я свернул именно на третью дорогу и через несколько мгновений мчал уже почти в противоположном направлении. Я выключил мотор. Черный автомобиль пронесся стороной. Сердце выскакивало у меня из груди, кровь бросалась в голову, лицо побагровело. Больше всего на свете я хотел бы сейчас схватить одного из этих мерзавцев за горло и открутить ему башку. Но я не мог этого сделать – оставалось только ждать. Ждать… Нет ничего труднее. Каждая секунда казалась вечностью. Через три или четыре минуты я вернулся на главную дорогу.

Я проклинал свои глаза – в них опять мелькали мушки, изображение смазывалось. Я-то надеялся, что всё это в прошлом. Но перед глазами плыли волны, точно марево над раскаленной дорогой; только были они скорее вертикальные, чем горизонтальные. Я зажмурился, потом поморгал, пытаясь стряхнуть наваждение. Может, картина исчезнет, если я притворюсь, что такого на самом деле нет. Я слышал, как колотилось мое сердце, – от злости, это я знал, но дело было не только в моих эмоциях. Нечто непонятное творилось с моим телом, некие синусоидальные волны пульсировали в жёстком режиме по артериям и кровеносным сосудам и, казалось, жили своей, отдельной от меня, жизнью. Я заговорил вслух сам с собой, чтобы унять этот надвигающийся приступ шизофрении.

– Все очень просто. Все это легко объяснимо, – говорил я сам с собой. – Я просто должен выжить, выжить во что бы то ни стало… Выжить? Черт возьми! Всего два дня назад мне было абсолютно наплевать, буду я жить или умру. Теперь все изменилось, – как будто кто-то внутри меня, мой двойник.

Я приехал в аэропорт Шереметьево в полной уверенности, что зловещий черный лимузин уже поджидает меня, но не увидел никого, кроме стаи назойливых носильщиков. Я сдал машину в пункт проката. До рейса в Питер оставалось полтора часа. А фокусы со зрением продолжались. Как и приступ шизофрении – несмотря на все мои самоувещевания. Всякий, кого я видел, казался мне хищником, поджидавшим меня в засаде. Я отправился в ресторан и заказал завтрак из немыслимого количество блюд, но не прикоснулся ни к одному из них, а просто сидел за столом. Хорошенькая официантка приблизилась ко мне и на ломаном английском спросила, все ли в порядке. Даже она выглядела подозрительно.

Самолет приземлился в аэропорту Пулково уже далеко за полдень. Я взял такси до города. Ехать пришлось недолго, потому что улицы были пустынны: в сентябре многие питерцы разъезжаются pour les yacances[20]. Я направился в хорошо знакомую небольшую гостиницу «Астория», с видом на Исакиевский собор. Гостиница располагалась недалеко от центра, стоила не дорого и, по моим расчетам, не была, в отличие от большинства отелей, набита немецкими и американскими туристами, потому что её владельцы, притворялись, что здесь говорят только по-английски.

Свободным оказался только один номер, с душем, на верхнем этаже. Это означало, что вода будет течь не только из крана, но и с потолка, и по всем стенам.

Расстройство зрения не прекращалось. Я принял душ, переоделся и спустился в холл. За стеной мужские голоса говорили громко. Я уловил три-четыре фразы на испанском языке в латиноамериканском варианте. Хотел бы я знать, что они здесь делают. Не шпионят ли за мной? Не одеты ли они в чёрное? Может, нарочно отстали от меня в аэропорту, чтобы сбить с толку? Может, им и незачем следовать за мной по пятам; может, они каким-то образом всегда знают, где я. Может, от них не сбежать? Может… но о чем я думаю? Прочь эти мысли! У меня есть цель. Я глубоко вдохнул и привалился к стене. В ожидании консьержки я стал разбирать, о чём они там говорят. Один из голосов рассказывал анекдот: «Президент США спрашивает Господа Бога: «Наступит ли коммунизм в Соединенных Штатах?» – «Да, – отвечает Бог, – но вы до этого не доживете». Президент России спрашивает: «Наступит ли капитализм в России?» – «Да, – отвечает Бог, – но вы до этого не доживете». Тогда они вместе спрашивают Бога: «Сможет ли Мексика рассчитаться с долгами?» – «Да, – отвечает Бог, – но я до этого не доживу».

Раздался громкий хохот и ритмичное прихлопывание ладоней.

Я хотел заглянуть за угол и посмотреть на говорящих, но боялся, что тогда их болтовня прервется. Наконец из-за стеклянной двери выплыла консьержка в халате и с щеткой в руках. Она смерила меня удивленным взглядом, будто не догадывалась, что я торчу здесь уже минут десять-пятнадцать и трижды за это время звонил в звонок.

Я спросил, когда открываются музеи. Она молча сунула мне рекламный проспект для туристов, на английском языке. Брошюра выглядела так, будто последний читатель полоскал ее в супе. Я прочел, что музей Эрмитаж открыт с десяти утра до пяти часов сорока минут вечера и приспособлен для посещения этого заведения инвалидами. Последняя фраза как раз обо мне.

Итак, с музеем пришлось подождать до утра. Я поблагодарил консьержку с изысканностью, которая раз и навсегда располагает к вам стареющих лениградок, и поднялся в номер. Там я достал из сумки обе рукописи и обернул их в плотную коричневую бумагу, которой была застлана корзина для мусора. Сунув сверток в спортивную сумку, я снова спустился в холл и вышел из гостиницы на Невский проспект.

Я шагал по набережной, а зрение мое продолжало играть со мной злые шутки. Я свернул на мост, перешел на другой берег и двинулся вдоль собора Казанской Божьей матери. Подняв взгляд, я увидел, что его знаменитая колоннада провожает меня глазами. Я содрогнулся. Волны жара окатили меня, воротник рубашки набух от пота. Минут через пять жар сменился лихорадочной дрожью, хотя вечер был очень теплым. Я брел по проспекту, заглядывая в витрины с затейливо выставленным товаром – ветчина и колбасы, цветы, книги, обувь…

Возле Аничкова дворца выступала группа уличных жонглеров. Их мячи, палочки, булавы и мешочки с фасолью были аккуратно разложены на земле, на белой ткани, из допотопного динамика неслась карусельная музыка громкостью в сто пятьдесят децибел. Жонглеров окружала толпа примерно в полсотни человек.

Когда представление окончилось, на месте действия возник человек лет шестидесяти, в потрепанном смокинге. В одной руке он держал длинный узкий чемоданчик, в другой – картонный ящик, в котором сидели два щенка. Человек бережно опустил ящик на землю, открыл чемоданчик и принялся извлекать на свет шпаги всех размеров, жезлы, обернутые тряпками, пропитанными денатуратом; последней появилась банка с каким-то горючим. Человек начал с заглатывания шпаг, постепенно переходя ко все более длинным, затем стал проделывать тот же фокус с горящими булавами и наконец приступил к смертельному номеру: опрокинув себе в рот горючую жидкость, он поджег ее и принялся изрыгать пламя, словно реактивный самолет. Толпа ахнула и разразилась аплодисментами.

Рядом со мной стояла высокая худощавая девица с длинными черными волосами. На ней был необычный наряд – ярко-зеленая блестящая футболка, джинсы и высокие мотоциклетные ботинки. Что-то в этой девушке казалось мне странно знакомым. Я рассматривал ее, жадно пожирал глазами все вокруг, словно не было иной реальности, кроме этого единственного, всепоглощающего момента. Странные перепады температуры в моем теле продолжались. Огнеглотателя сменил человек в плаще, с блестящими, набриолиненными по моде тридцатых годов волосами. Он прогуливал голубей на невидимой привязи с изяществом, которому позавидовал бы сам великий Петр I. Наконец и его номер закончился. Зазвучали аплодисменты, полетели монеты. Небо начало темнеть.

В одном углу просторной площадки я разглядел шарманщика. Он крутил ручку, а его обезьянка, привязанная к шарманке длинным синим поводком, собирала монетки, прыгая в толпу и засовывая крохотные лапки в карманы и кошельки. На противоположном углу на составленные друг на друга ящики взгромоздился карлик. Он отчаянно размахивал руками и кричал, стараясь привлечь внимание публики:

– Друзья мои! Мы катимся в пропасть. Народ идет войной на народ. Кругом землетрясения и мор. Сын убивает отца, муж – жену. Настали чёрные, чёрные времена!.. – Он остановился и утер огромный разрисованный рот. – Не я, говорю, но Священная книга об этом глаголила: «…По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну; и на головах у ней как бы венцы, похожие на золотые, лица же ее – как лица человеческие. И волосы у ней – как волосы у женщин, а зубы у ней были, как у львов. На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее – как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну. У ней были хвосты, как у скорпионов, а в хвостах её были жала; власть же её была – вредить людям пять месяцев. Царем над собою имела она ангела бездны…».

Публика зааплодировала и захохотала.

– Я ничто! – вдруг взвизгнул лилипут. – Я всегда был ничем. Вы видите эту жалкую плоть. Но, друзья мои, я знаю своё место. Я знаю, что Иисус Христос – мой Спаситель!

Срывая свой тонкий голос, лилипут вещал о Святом Духе, об искуплении грехов, о конце света – но никто уже не обращал на него ни малейшего внимания. Мне стало жаль его. Как нелепо, не к месту выглядел он на этой площади, где всем «по барабану» адский огонь. Да и кто страшится его в православной стране, где каждую пятницу можно получить отпущение грехов, чтобы уже в субботу грешить с новой силой? Весьма удобная религия – христианство…

За моей спиной на тротуаре возвышался большой прямоугольный фонтан. Его заполняли ярко раскрашенные металлические скульптуры. Это были варварски шаржированные персонажи сказок, выполненные художником и скульптором Михаилом Шемякиным.

Цыганская девочка с глазами черными как угли, подошла ко мне с протянутой рукой. Щеки ее были бледны, чёрные волосы струились по плечам, в ушах болтались тяжелые серьги. На ней было чёрное ажурное платьице и блуза из золотой парчи; с шеи свисали длинные ожерелья. На вид ей было лет 12, однако это дитя выглядело так, будто знало о жизни всё и даже больше. Глаза ее горели, изо рта скороговоркою вылетали слова:

– Господин, не мог ли ты дать мне всего один рубль? Папа бросил нас, а мама умерла. У меня трое братьев и сестер, они все больны…

Испуганный ужасным видом девчонки и собственной черствостью, я достал бумажник, выхватил из него первую попавшуюся сотенную купюру и сунул ей – всё, что было в наличии, лишь бы она убралась подальше. Но такая щедрость возымела обратное действие. Маленькое чудовище принялось поглаживать мою ногу у самого паха; в черных глазах светилось нечто ужасное, о чём страшно было сказать.

– Вы такой добрый, господин, такой большой, такой сильный…

Я увидел, что лицо ее покрыто густым слоем театрального грима. Может ли быть, что я раньше не заметил этого? Ведь площадь уже погрузилась во тьму. Или то, что я видел, существовало только в моем больном воображении?

Маленькая цыганка всё не унималась: теперь она прижалась головой к моему животу. Передо мной словно развёрзлась чёрная, жуткая пропасть – и я отпрянул назад. Я стоял, точно обреченный, ожидающий, когда его погрузят в вагон для скота и повезут в газовую камеру. А девочка-цыганка, приняв непристойную позу, принялась гладить мои бедра… Я с криком запрыгнул на парапет.

Люди обернулись; послышался смех. Чернокожие музыканты отстукивали на барабанах воспламеняющий африканский ритм; толпа плясала. Я заметался, как загнанный зверь, хотел было спрыгнуть с фонтана, но увидел на земле, в нескольких шагах от себя, три чёрных зловещих силуэта. Вглядевшись, я понял, что три огромные вороны отчаянно дерутся за кусок тухлого мяса. Три птицы… Подоконник комнаты-кабинета Булгакова…Патриаршие пруды… Смоленская площадь в Москве… Я покачнулся, почувствовал, что меня вот-вот вырвет, выбросил вперед руку, но ухватиться было не за что. Глядя под ноги, я постарался восстановить равновесие; затем медленно поднял глаза, пытаясь высмотреть во мраке хоть что-нибудь настоящее, обыденное, неизменное, что-нибудь, за что можно уцепиться… Вороньё по-прежнему терзало падаль. А за ними, в пятидесяти метрах, под окном дома стояли двое в чёрном.

Я понял, что падаю, медленно вращаясь, точно меня засасывает гигантская воронка. Она проглотил меня. Я полетел вниз, в бесконечность, словно Алиса в кроличью нору. Наконец я почувствовал дно. Левая коленка ударилась об асфальт и хрустнула, как ледышка, брошенная в замерзший пруд. Боль прожгла меня насквозь. Я не мог шевельнуться и решил, что не смогу уже никогда. Какие-то силуэты окружали меня, но никто не спешил на помощь. Никто. Так прошло, должно быть, тысяча лет. Потом сильные женские руки подхватили меня под мышки и приподняли. Взгляд мой начал проясняться, и я узнал девушку в блестящей зеленой футболке, стоявшую рядом со мной в толпе. Она схватила меня за руку и потащила за собой – прочь с площади, прочь от того здания, прочь от людей в черном.

Девушка счастливо смеялась. Боль в колене была невыносима. Я не думал, что смогу двигаться, но непостижимым образом следовал за своей спасительницей, то и дело спотыкаясь и падая. Она притащила меня к большому мотоциклу, вскочила на него и взглядом велела садиться сзади. Я попытался сделать это, но колено пронзила такая боль, что я вскрикнул. Взревел мотор; девушка торопливо дернула меня за рукав. Я поднял рукопись, почти нечеловеческим усилием перебросил левую ногу через седло и крепко обнял мотоциклистку за талию. Мотоцикл рванул с места. Ткань под моими пальцами казалась не то кольчугой, не то змеиной кожей. Длинное, гибкое тело змеи, полная гармония всех движений, всех тканей и мышц, абсолютный инстинкт, заменяющий разум… Мы промчались по узкой аллее и в два поворота оказались на Литейном проспекте. Длинные светлые волосы, развеваясь на ветру, трепетали на моём лице. Рев мотора, ночной полет на мотоцикле, нежный аромат девушки, горячая летняя ночь – всё это сливалось в воплощенную гармонию, и я молился, чтобы она длилась вечно.

Маршрут я не запомнил. Помню, что мы проезжали мраморных младенцев, которые висели на шеях кротких мраморных львов. Позади осталась какая-то больница, потом кладбище. Ехали мы не меньше получаса. Наконец, мы оказались у входа в тоннель, откуда с грохотом появлялись поезда метро. Возле парка моя спутница остановила мотоцикл и спрятала его под мостом, так чтобы он не был виден с дороги. По-прежнему не говоря ни слова, она взяла меня за руку и повела вниз, в тоннель. Я с готовностью следовал за ней, хотя понятия не имел, куда мы направляемся. Однако твердо знал, что ни за что не хочу возвращаться сегодня вечером в отель и что утром, в десять ноль-ноль, буду стоять перед входом в Эрмитаж, – что бы ни случилось.

Загрохотал очередной поезд метро. Девушка схватила меня за локоть и сильно дернула назад, за колонну. Я отпрянул и полетел куда-то вниз, к центру Земли. Потоки света струились сквозь меня. Я растворился в них. Боль сменилась упоительной радостью. Одиночество кончилось; я снова был частью целого, частью бесконечного процесса рождения и умирания. Та же сила, что уничтожила меня, сотворила меня заново, и я был частицей этой силы.

Я глубоко вдохнул – и это был мой первый вдох. Я был крошечной искоркой в океане света. Нет, не так – я был звездами, нёсшимися в эфире Космоса, чтобы, превратившись в жёлтый карлик, вдруг взорваться и стать сверхновой звездой, а потом загадочной Туманностью Андромеды.

Я открыл глаза. Прямо над моей головой нависало лицо Булгакова. Нельзя было не узнать его коротко стриженную голову с артистическим пробором и этот нахальный монокль в правом глазе. Только на этот раз его тонкие губы растягивала улыбка. Я закрыл глаза и услышал смех. Я знал, что это смеется Булгаков и что каким-то образом в этом мрачном тоннеле метро, неглубоко под поверхностью земли, я был нечаянно благословлен зарницей Счастья – счастьем нового моего рождения, моей другой жизни. Когда я снова открыл глаза, Булгаков исчез. Шелестели в ушах только его слова: «…Всё будет хорошо… всё будет хорошо… всё, все будет хорошо…»

Девушка подбросила меня к гостинице «Астория», а её «железный конь» с трескучим рёвом унёс мою амазонку в городские ущелья.

Визит инквизитора

«Слышите, грохочут Оры!

Только духам слышать впору,

Как гремят ворот затворы

Пред новорождённым днём.

Феба четверня рванула,

Свет приносит столько гула!

Уши оглушает гром,

Слепнет глаз, дрожат ресницы.

Шумно катит колесница,

Смертным шум тот незнаком.

Бойтесь этих звуков. Бойтесь,

Не застали б вас врасплох.

Чтобы не оглохнуть, скройтесь

Внутрь цветов, под камни, мох».

Гёте II-я часть «Фауста»

Вот и утро. От гостиницы «Астория» до Эрмитажа рукой подать. Когда я свернул от памятника Екатерины Великой на Невский проспект, то лицом к лицу столкнулся…с Гаральдом Люстерником.

– Ба! Рудольф! Какая встреча! – вскричал тот. – Вы как здесь?

– Гаральд Яковлевич, честь имею! – с радостью произнёс я. – А вы по какому поводу здесь?

– Тут в Эрмитаже открылась выставка, вернее – экспозиция, связанная с писателем Булгаковым: артефакты, документы, бумаги разные, – охотно признался Люстерник и добавил: – Вы же сами, небось, знаете, что русские бояре в XVIII веке свезли в Россию пол-Европы. И всё в Санкт-Петербург. Не то что нынешнее племя олигархов… Ха-ха… На всю Европу гремели богатейшие коллекции Строгановых, Шуваловых, Воронцовых… Матушка Екатерина Алексеевна основала один из величайших музеев мира – Эр-митаж.

– Совпадение, – сказал я, – и я тоже направлялся в Зимний дворец именно по этому поводу.

Скоро мы уже были у парадного подъезда Эрмитажа. Люстерник попросил меня подождать, а сам исчез в каком-то кабинете. Скоро он вышел вместе с вальяжным мужчиной, которому представил меня:

– Рудольф, независимый исследователь жизни и творчества Михаила Булгакова. Профессионально интересуется артефактами, манускриптами, документами великого русского писателя.

– Очень приятно, – кивнул тот и коротко бросил: – Следуйте за мной, господа.

Сначала мы спустились вниз, в нескончаемый лабиринт подвалов. Шли какими-то коридорами, минуя заставленные предметами помещения, проходя запертые кованые двери, знаменитые запасники Эрмитажа.

С меня как будто сдёрнули повязку с глаз. Осмотревшись, я ахнул: я находился в небольшой, но роскошной зале, исполненной зеркальным паркетом и выкрашенной в салатно-золотистые тона. Со сферического потолка, расписанного библейскими сюжетами, свисали феерические люстры с хрустальными гирляндами и свечами в легких подсвечниках. Величественность увиденного дополняли лаконичные пилястры с изящными канделябрами и небольшие, парадно расписанные золотыми квадратами, двери вкупе с ажурной решеткой анфилад второго этажа.

Я понял, что мне предоставлена возможность осмотреть это средневековое чудо. Какое великолепие открылось перед моим ясным взором! То передо мной шла череда небольших гостиных, обтянутых китайскими шелками, вытканными изображениями фантастических птиц. Впечатляли фарфоровые и зеркальные комнаты, будуары со стенами бледно-зеленого цвета, украшенными золотыми орнаментами, мозаикой из разноцветного искусственного мрамора, изображавшей листву каких-то экзотических деревьев, рисунками в виде перьев. Меж причудливых арабесок, украшавших потолки, резвились серебряные обезьяны. Здесь было собрано все самое прекрасное, самое изящное, созданное гением рококо, все то, что могла придумать самая изощренная фантазия для услады глаз и ума, для покорения сердец и пробуждения самых высоких чувств.

Из окон был виден роскошный парк правильной английской планировки, с перспективой, открывавшейся в конце аллей, протянувшихся между сплошными зелеными стенами из подстриженных на испанский манер деревьев. В этих рукотворных лесных кущах угадывались нескончаемые рощицы с фонтанами и статуями, в которых можно было запросто заблудиться.

По наитию я понял, что мне придётся пройти через анфиладу неких помещений, чтобы достичь некой экспозиции М.А. Булгакова. Нутром чуял, что стоит подчиниться нашему гиду и терпеливо ждать. Это был мой последний шанс: собрать воедино части головоломки, которая и будет той Вселенной под названием «Булгаков». Здесь сложатся воедино великие произведения мастера, его терновый путь как посланца из иного мира, тайные эзотерические общества, полпреды в чёрном, мои собственные странные выходки, наконец этот секретный зал «X» и всё остальное. Я не хотел спешить. По крайней мере, не сейчас…

Но я вовремя опомнился, осознав, для чего я тут и какова моя миссия. П отправился искать помещение или, точнее, кабинет – все то, что было тесно увязано с именем «Булгаков…»

Я, будто во сне, переходил из зала в зал, из помещения в помещение, разглядывая миниатюрные головы, бронзовые фигуры, бюсты мифологических героев, чьи-то картины маслом, пастели. Все, что творили скульпторы и художники всех времён и народов– от крохотных гипсовых миниатюр до античных статуй. Весь этот творческий симбиоз придавал скульптурам удивительную целостность – словно материя и дух слились воедино и на мгновение застыли между небом и землей. Ни старомодных изысков, ни авангардных эффектов. Побродив по залам, обходя скульптуры, поднимаясь и спускаясь по лестницам, я повсюду искал Булгакова, но не находил и следа этой загадочной экспозиции: ни прекрасных бюстов великих людей, прославивших человечество, ни звучавших гениальных музыкальных пассажей. Не померещилось ли мне все это? А спокойствие, которое снизошло на меня ночью, а уверенность, что я, подобно одной из восхитительных скульптур С.Д. Меркулова, впервые в жизни обрёл душевное равновесие и мир с самим собой? Неужели то была только химера, прощальная выходка усталого и помрачённого рассудка?

Я обошёл все залы и помещения этого громадного здания, все, кроме первого. Тут было все: экзотика Индии, Африки, Латинской Америки, Австралии, но не было главного: экспозиции великого русского писателя Булгакова. Плотно закрыв за собой за собой дверь, мы пересекли комнату и направились в один из очередных залов. Паркет был с глянцем, навощен и прилипал к ботинкам при каждом нашем шаге. И здесь я не нашел того, что искал. И вдруг ноги сами повлекли нас по коридору, в небольшую с позолотой ярко освещенную комнату, напоминающую янтарную комнату, но в миниатюре. И, едва переступив порог, я оказался лицом к лицу с ним – с Булгаковым. На меня смотрели много лиц близко знакомых – в рамках со стен. Это была та самая «заявленная в Интернете» экспозиция писателя Булгакова.

Передо мной на столе лежал фолиант, расцвеченный золотом и вензелями. Я принялся читать: это была книга, обнимавшая все творчество русского писателя– с репродукциями картин, рисунков, фоторепродукций ближайшего окружения мастера, известных фигур культуры и искусства СССР, античные скульптуры и лаконичный текст. Создатели этой «Энциклопедии Булгакова» были одержимы великим писателем Михаилом Афанасьевичем.

Поначалу я принялся читать, но скоро прекратил изучение текстов и стал рассматривать цветные репродукции. Последняя же работа, напрямую связанная с великим маэстро, была завершена в час и день смерти Булгакова. Посмертной маской скульптора Меркулова была поставлена логическая точка в ряду прижизненных снимков и портретов писателя. Некоторые из них были уменьшенными копиями снимков, помещенных в книге, другие я видел впервые, но от этого они были не менее прекрасны. Какое чудо, подумал я, что эти работы дошли до нашего времени.

С особым тщанием я продолжил осматривать «Булгаковский раздел». И чем дольше я знакомился с экспонатами, тем более всего убеждался, что пребываю в своеобразном Паноктипуме: привилегированной экспозиции Мастера.

Это был тот редкий момент истины, когда слова излишни и не надо что-то говорить, объяснять. И вдруг я понял, что такие реалии, как стародавнее прошлое, пресно-обыденное настоящее и технократическое будущее (по-голливудски) – всё это лишалось высокого смысла и казалось мизерабельным.

Здесь, в этой комнате, нас было только двое: я и он, Михаил Афанасьевич Булгаков, которого я знал теперь лучше, чем самого себя. Передо мной был не тот лубочный отлакированный Булгаков – великий писатель и драматург, неузнаваемый под толстым слоем рекламного глянца, но был истинный Михаил Булгаков, по-домашнему Мака, – человек, во всех своих проявлениях, желаниях и мечтах.

Я вспомнил вопрос Иры, подружки второй жены Любови Белозерской:

– Вы захвачены Булгаковым? – вопрос, который я тогда так и не понял.

Теперь, если бы она повстречалась мне, я ответил бы:

– Да, Ирочка, я более чем захвачен Михаилом Афанасьевичем Булгаковым!

У входа в следующую комнату стояло солидное кресло. Я присел. Отсюда были видны все экспонаты этой загадочной экспозиции «Великого писателя и драматурга Булгакова», начиная с любительских фотоснимков мастера, его портретов, написанных маслом и даже самого первого бюста, изваянного ещё при жизни литератора – до посмертной маски, снятой в 1940 году – в день и час смерти писателя. Могучий дух Михаила Афанасьевича всюду излучал свою сияющую ауру. Скульптуры, портреты, письма и черновики его великих произведений – всё это стало прекрасной явью, которую мне представилось увидеть.

Под каждым произведением значился год её создания. Разглядывая их в хронологическом порядке, я ясно видел, как божественный огонь все ярче разгорался в душе творцов – художников, скульпторов, фотохудожников и они сами творили волшебство, преломляясь душой в божественном огне великого писателя. Над созданием достоверного образа Булгакова трудились многие мастера. Они перепробовали различный материал: камень, глину, бронзу, а также мольберты и кисти – и везде было видно, как проецировались зарницы священного творческого огня. В экспозиции этой уникальной залы было всё от великого Михаила Афанасьевича Булгакова…

Я подошёл к небольшой конторке, под стеклом которой лежали чьи-то письма и кусочек картона с небольшой прядью волос, чуть ниже было написано: «Прядь волос великого русского писателя Михаила Афанасьевича Булгакова».

Я повернул голову направо – и онемел от радости: это было то, к чему я так стремился!.. Во своём блеске и великолепии под стеклянным колпаком лежала отлитая в бронзе посмертная маска Булгакова.

Подошёл ближе, всмотрелся и увидел упокоенное лицо с мягкими, округлыми чертами того человека, на которого снизошла благодать Божья. Это была посмертная маска с лица великого Булгакова… Я рассматривал бронзовую отливку, скопированную с посмертной гипсовой заготовки, которую скульптор С.Д. Меркулов снял с лица… Огромная металлическая посмертная маска; короткие волосы с пробором, закрытые глаза, чуть полуоткрытый рот небольших губ, аккуратный нос. Просветленное выражение лица, эта воплотившаяся в схваченном бронзовом образе музыка, юность облика и, самое главное, следы хронической почечной недостаточности, сопровождаемой отеком лица, – вот абсолютные доказательства подлинности булгаковской маски. Впечатление усиливало отчётливо видимая худоба щёк. Но Булгаков-то умер от острой токсикозной почечной недостаточности, то есть смерть сопровождалась сильными движениями мышц лица, что подтверждали и современники. Я потрогал руками посмертную маску: металл был шершавым и холодным. Потом обошел экспонат с другой стороны и в последний раз остановился перед ним. Мне хотелось ещё раз взглянуть в это спокойное лицо. Долго-долго смотрел, и вдруг маска стала оживать, заговорила со мной. Не помню, сколько прошло времени, пока я находился в полу бредовом состоянии…

Я очнулся и обнаружил, что никого со мной нет: ни Люстерника, ни того вальяжного гида.

И тут я ахнул: я увидел череп на золотой ноге с изумрудными глазами и жемчужными зубами, покоившийся в вазе, ножкой которой служил золотой фаллос. Скромная табличка гласила: «Великий командор Ордена Тамплиеров (Храмовников) М.А.Булгаков».

Так значит, до кремации тела великого русского писателя его голова была спасена от сжигания. А далее в строжайшей конспирации бесценный атрибут был передан единомышленникам по Ордену.

И я вспомнил, что в закатном романе Булгакова «Мастер и Маргарита» точно также на балу у Сатаны произошло превращение головы Берлиоза в череп на золотой ноге-фаллосе с изумрудными глазами и жемчужными зубами. А всё это идёт от судьбы последнего гроссмейстера ордена тамплиеров Якова Моле, сожженного в Париже 18 марта 1314 года. При этом «череп казненного гроссмейстера остался целым и невредимым… Масоны свято веруют, что Яков Моле не весь сгорел на костре, а только его тело. Палач, проводивший казнь-сжигание, был подкуплен соратниками Моле и устроил так, что когда великий гроссмейстер был задушен дымом, то огонь специально уменьшили и в конце концов удалось спасти голову, на ней обгорели лишь волосы и борода. После того череп был очищен и вместе со статуей Бафомета (демона, в поклонении которому обвиняли тамплиеров и масонов) он изображался либо как чучело человеческой головы, либо как череп, украшенный драгоценными камнями и укрепленный на деревянном или золотом фаллосе…

Ошеломлённый, я остановился в нерешительности, ища выход. Наконец, выбрался из булгаковской комнаты-музея в прихожую. Меня встретил любезный молодой человек. Он проводил меня к выходу и жестом руки предложил подождать моих спутников – заодно прогуляться по воздуху.

Теперь я твёрдо знал, как поступлю. Передо мной стояли простые, до боли прозаические задачи: прибрать пыльную и захламлённую квартиру в Москве, вернуть книги из библиотек. А в сердце у меня оставалась страна под гордым именем Россия, в которой мне предстояло жить, чтобы жить. Честно говоря, я не ведал, что ждёт меня в будущем, и не хотел ничего об этом знать.

«Всему своё время», – подумал я и успокоился.

Ко мне вышел тот же молодой человек и передал записку от Люстерника: «Дорогой Рудольф, извините за внезапное расставание. Я думаю, Вы не пожалели, что побывали в уникальной комнате-мемориале М.А.Б. До встречи в Москве, созвонимся – встретиться надо о-бя-за-тель-но!!! Ваш Гаральд Люстерник»

А теперь пора домой. Впереди меня ждала самая загадочная и последняя рукопись, которую мне передала жена Хлысталова. Это было моим ближайшим делом.

Я возвращался на «Сапсане» в Москву. Глядя поверх крутобоких полей и рощиц Средне-Русской возвышенности, накрытой синепресным небесным шатром, я думал, что моя жизнь должна быть посвящена борьбе за истину, честь и свободу. Я давно перестал верить рекламным объявлениям политиков, зазывно оравших с импровизированных трибун Белого дома в 1991 году: «Свобода, свобода!» Что это за свобода, и от кого? Теперь, благодаря Булгакову и вновь обретённым друзьям и моим размышлениям обо всём, я твердо уразумел, что свобода – выдумка политиков, свобода для дураков или пациентов из «психушки». Истинную свободу обретешь только в себе самом, осознав, кто ты на самом деле. Об этом мечтали многие гуманисты прошлого. Ибо им самим доставало смелости идти на баррикады, бороться с тиранией, не принимать всерьез иллюзию свободы. Пламя, зажженное литературой и драматургией Булгакова, пылает и по сей день ярким волшебным огнём истинной красоты и свободы.

Нам только нужно иметь мужество поддерживать его и передавать дальше как эстафету.

Как и условились с Люстерником, мы с ним встретились в Москве. Я вышел к метро ВДНХ, куда он приехал минута-в-минуту.

После смерти Булгакова я сразу же вычеркнул из жизни все, что касалось моих взаимоотношений с Гаральдом Люстерником, поскольку я был не слишком высокого мнения о нём и никогда не поддерживал с ним контактов.

Года два или три назад мы с Люстерником случайно встретились на улице и сухо поздоровались. Это был единственный раз, когда я видел его после той злополучной вечеринки в Переделкино. И вдруг наше нечайное рандеву в Ленинграде. В знаменитом Эрмитаже. Причём, случайность на случайности, а в итоге: комната памяти – своеобразный мортиролог Булгакова, и череп великого писателя. Этого забыть, конечно же, нельзя.

И вот он заявился ко мне собственной персоной.

– Я не буду говорить вдоль и около, а скажу прямо. Причина нашей встречи – писатель Булгаков, – заявил он с порога, и пристально посмотрев мне в лицо.

– Кофе, чай, водка? – предложил я. – Закуски?

– Рудольф, мечите на стол всё, что вам подскажет Бог,

В ответ я широко открыл глаза.

– Есть люди, которые хотят опорочить память писателя. Вот почему я уверен, в одном: мы, знавшие его, должны забыть обо всех недоразумениях и объединиться ради доброй памяти о нём, – в тональности благородного отца проговорил Люстерник.

– Не пойму, о чем вы, Гаральд Яковлевич, – солгал я в ответ.

Лицо Люстерника прояснилось.

– Прекрасно, дорогой Рудольф! Я, разумеется, в курсе ваших исследований жизни и смерти Булгакова ваше краткое заключение о последней болезни. Мудро, ничего лишнего, только факты. Весьма профессионально и сдержанно.

– Спасибо, г-н Люстерник, я сделал упор на скрытые масонские пассажи мастера в его романе «Мастере и Маргарите», о котором вы упомянули, я изложил всю правду, известную мне на тот момент. Я и не мог пространно рассуждать о сути проблем, в которых я сам ничего не понимал бы.

Люстерник сверлил меня испытующим взглядом, пытаясь угадать, что я скрываю. Он не мог понять, насколько я далек от мысли что-то утаивать, – просто сотни вопросов роились в моём мозгу, и я не мог ни говорить, ни писать о них, не зная достойных ответов.

– В таком случае, – сказал он, – я могу быть уверенным, что вы не опубликуете ничего связанного с болезнью Булгакова, с какими-то неизвестными нюансами его жизни; некими новыми причинами смерти? То же и с его литературными произведениями. Особенно все, что касается его последнего произведения «Мастер и Маргарита». Ведь литература и была его жизнью. Не так ли, Рудольф? По этому поводу нужно выпить водки!

Мы чокнулись и выпили по стопке русского классического напитка. Закусывали небольшими бутербродиками со сливочным маслом и лососёвой икрой.

– Гаральд Яковлевич, муромские хрусткие огурчики, грузди и квашеная капустка – тётка снабжает, её сердобольство замучило.

Люстерник испытующе смотрел мне в глаза и тщательно жевал, отведывая толику того, другого, третьего. Потом таинственно улыбнулся и сказал с размаху:

– Если честно, Рудольф, то скажу и в бровь, и в глаз: вы русские – пьяницы, а мы французы – алкоголики.

– Как это вас понимать? – обиженно признался я. – Почему это мы – пьяницы.

– До смешного просто. Вы раз в неделю или в месяц примите на грудь полведра водки – и в канаву! А мы, французы, другие. Мы ежедневно пьём по фужеру красное сухое вино – Бужеле или Бордо, например. К обеду, ужину ли и тихо становимся алкоголиками.

– Тут можно и поспорить, – растерянно сказал я и потупил глаза, не зная обижаться или сделать хорошую мину.

Люстерник неожиданно вернулся к прежней теме – о Булгакове.

– Вы не будете со мной спорить и по другому поводу: ведь сам Булгаков был всего лишь разменной монетой в руках властителей мира. Вы согласны?

Слова Люстерника оглушили меня. Я хотел возразить ему, но он вещал дальше, не давая мне опомниться.

– Я не собираюсь принижать или заземлять величие писателя Булгакова– просто хочу дать вам понять, кто – Булгаков и кто – они, – Люстерник ткнул указательным пальцем вверх. – Печальнее всего, мой дорогой Рудольф, что и жизнь писателя, и наши с вами бесценные усилия спасти то, что осталось после его смерти – не прошли бесследно. Если бы не его нонкомформизм, контр-р-р-революционность, то он создал бы ещё много гениального и высокого. Трагедия

Булгакова заключалась в его подчеркнутой независимости – я бы даже сказал, контр-р-р-революционности и приверженности к низшим, земным ценностям. Вступив в борьбу с высшими силами, он сам погубил себя. Или вы объясняете это иначе?

Какое-то время я молчал, не веря своим ушам, затем пробормотал:

– Я… я догадывался и не мог взять в толк, какой смысл, какой резон, cui bono («Кому выгодно?» – лат.)?

– Вот именно: кому выгодно, – согласился Люстерник, – Одно ясно: только не Булгакову. Ведь писатель мог дожить до сегодняшнего дня и даже сейчас творить. Скажите мне, уважаемый Рудольф, что вы, как независимый исследователь, нашли эдакого, сенсационного? Я имею ввиду одну тему «Булгаков»…Это должно быть известно не профанам, а посвящённым людям. Вы, надеюсь, понимаете меня?

Неожиданно я вышел из себя, чувствуя, как лицо моё заливается краской.

– Да как вы смеете, господин Люстерник, что вы несете? – взорвался я. – Я ничего вам не должен. Если я в долгу, то перед самим Булгаковым, о котором мне, надеюсь, удастся опубликовать всю правду. Мне не хватило профессионализма, мне не удалось предвосхитить то коварство и то злодейство, о котором я был просто не способен помыслить. А теперь я прошу, я требую немедленно удалиться!

Казалось, что мои слова и вспышка гнева запустили в действие скрытый в нём механизм: облик его, поведение и всё его существо изменились до неузнаваемости. Я неожиданно увидел перед собой другого человека: жестокого, без принципов, готового на любой поступок – вплоть до убийства. Он не сводил взгляда с пачки бумаг, которую я по-прежнему держал в руке.

– Я испугался собственной выходки. Я даже побледнел.

– Ах, господин Рудольф, вы так наивны по своему невежеству, – сказал Гаральд Яковлевич. – Будучи переводчиком, я многое познал в церковных кругах, мой дорогой Рудольф. Мне пришлось пройти своеобразную школу мужества и научиться великому искусству иезуитов, как влиять на людей и управлять ими. Наши князья столичного православия всегда восхищались умением иезуитов подчинять людей единой власти.

Слова Люстерника отозвались во мне полным неприятием его непомерного снобизма. От него разило таким высокомерием и амбициозностью, а слова и тезисы выдавались подчёркнуто и терпеливо, как будто речь шла о чём-то архиважном для человечества.

Я молчал.

Люстерник дважды шаркнул левой пяткой о ковер, снова отряхнул брючину и встал, выпрямившись. Внезапно почувствовав головокружение, я отступил к столу в поисках опоры.

– Простите меня, дорогой Рудольф, я погорячился. Безусловно, вы научный работник, естествоиспытатель. В ваших сферах люди должны пользоваться полной свободой творчества, исследований – в этом я всецело на вашей стороне.

Он умолк и цепким взглядом осмотрел мой кабинет, как будто оценивая обстановку и желая понять: кто я такой на самом деле.

– Я позволю напомнить вам, что есть люди, – Гаральд показал глазами вверх, – люди, которые не поступятся своими принципами. И поверьте мне, они не погнушаются никакими средствами, чтобы убедить вас не впутываться в дела, которые вас абсолютно не касаются.

Люстерник шагнул к дверям, но снова обернулся:

– Именно так, дорогой Рудольф. Именно так… Кстати, как поживает ваша супруга в Германии? Кажется, Соня Шерманн? Не так ли? Надеюсь, она в добром здравии? Слухи ходят – прекрасная женщина!

Он вновь замолчал.

– Дорогой мой Рудольф, – Гаральд Яковлевич внимательно посмотрел мне в глаза, – говорят, что люди, погрязшие в грехах и пороках, доживают до глубокой старости. А такие добродетельные, вроде вас, зачастую умирают во цвете лет… Как это верно и как грустно, правда? Мои наилучшие пожелания фрау из Германии. Весьма достойная женщина. Однако, мне пора…

И Люстерник стал собираться, оставив после себя больше вопросов, чем ответов.

– Погодите, я вас провожу, – запоздало крикнул я и стал одевать ботинки.

До метро ВДНХ мы дошли в полном молчании.

– Знаете, мой друг, постоянно путаюсь: то ли я в Париже, в подземке, то ли в Москве.

– Ну как же, Гаральд Яковлевич, а клошары?

– Ах да, клошары! – кивнул он. – Конечно же, клошары! (это было в 80-х годах, нищих и бездомных в СССР не было. – Рудольф, меня поразило Ваше произношение. Ну очень по-французски. Откуда у вас это?

– Случайное совпадение?

– Нет, милый мой! – в голосе Гаральда Яковлевича появились железные нотки. – Сдаётся мне, что вы работаете, милсдарь, одновременно на Валери Жескар де Стэна и на Леонида Брежнева!

– Да, что вы, Гаральд Яковлевич! С какой стати такое обвинение?

– Есть такое понятие, как двойной агент. Вы меня не переубедите в обратном. Чтобы так верно произнести слово, надо родиться и вырасти во Франции…

Так мы с ним и расстались. Как мне показалось, навсегда…

Стараясь не думать о визите Люстерника, я снова принялся перебирать бумаги Булгакова и листать свои дневники.

Пятый ангел вострубил

«Гёте говорил, что для поэта необходимо известное мозговое раздражение и что он сам сочинял многие из своих песен, находясь как бы в припадке сомнамбулизма»

Натан Анре. «Мэтры оккультизма»

Тайные обстоятельства смерти великого писателя и драматурга Михаила Афанасьевича Булгакова и сегодня, по прошествии семидесяти с лишним лет, побуждают исследователей возвращаться к документам, фактам и преданиям тех стародавних лет в надежде, хотя и призрачной, чтобы докопаться до истины. Некоторые скептики уже выражали сомнения относительно правдоподобности выбранного преступником или преступной группой способа убийства М.А. Булгакова. И я адресовал его академику А.М. Портнову:

– Почему Михаила Булгакова надо было поджаривать на медленном огне? Ведь сильная доза яда могла бы помочь отделаться от писателя гораздо быстрее. Каждый день жизни литератора давал ему дополнительный шанс – создать очередное произведение, – продолжал Александр Михайлович, – шедевр, а значит обеспечить дальнейший стремительный взлет его как писателя? Зачем преступнику или преступникам было рисковать, оттягивая развязку?

– Вопрос, конечно же, не простой, – согласился Александр Михайлович. – Во-первых, надо было заставить добропорядочных граждан поверить в естественную смерть, хотя бы от «наследственной» фамильной болезни отца, который скончался от гипертонического нефросклероза в 49 лет. Вот откуда проистекали все выгоды постепенного отравления организма ядом, включая и то, что частые недомогания Булгакова должны были бы сводить к «нулю» его бешеную работоспособность.

Во-вторых, чтобы понять, как это случилось, надо ответить на другой вопрос: чего в действительности опасались те, кто устранял Булгакова? Хотя бы то, что он написал пьесу «Батум» про молодого Сталина. Одно из своих последних произведений, пьесу «Батум», писатель посвятил Сталину и показал его романтическим героем. Почему это произведение никогда не было опубликовано и встретило такое сопротивление, в том числе со стороны Сталина? Если бы Булгаков написал то, что нужно Сталину – это было бы издано и поставлено, и он бы был осыпан почестями. Смысл этой пьесы и ее отторжение Сталиным в том, что Булгаков понял Сталина. А Сталину это не понравилось. Он хотел, чтобы о нем сказали иначе. Булгаков показал, что страной и властью овладел человек с фантастически сильным, железным характером, в котором нет ни грана нравственности. Он презирает людей, считает их слабаками. Всех, от императора Николая Второго до самого простого рабочего. И с каждым он говорит так, как надо, и каждому он говорит то, что надо. И те делают то, что он хочет. И эту колоссальную деспотичность показывает Булгаков в молодом Сталине. И становится понятен характер этого человека. А как только понимаешь характер, понимаешь судьбу. Потому что характер человека – это и есть его судьба.

Но он перестал бы быть Булгаковым, утратил бы свою независимость и право закончить «Мастера и Маргариту». И не имело значения, понравилось бы произведение вождю или нет. Дело в другом. Создав «Мастера и Маргариту», Булгаков ясно дал властям предержащим понять, что «перестраиваться», скажем, как Алексей Николаевич Толстой, который тонко чувствовал конъюнктуру момента, или Илья Эренбург, Михаил Афанасьевич не собирался и не собирается.

– Попробуйте заглянуть в длинный список жертв репрессий, вы обнаружите почти всех гонителей Булгакова, – продолжал Портнов, – от Л. Каменева до Л. Авербаха; был расстрелян Генрих Ягода, родственник Л. Авербаха и покровитель В. Киршона. А до беглого Ф. Раскольникова, чью графоманскую пьесу о французской революции высмеял публично Булгаков в присутствии автора, дотянулась в Париже бестрепетная «рука Москвы». Уцелели, предав всех прежних «друзей» и дорого заплатив за свою жизнь лишь О. Литовский, Я. Эльсберг и Вс. Вишневский, как и Билль-Белоцерковский с его доносительным письмом Сталину и устным призывом уничтожить Булгакова. Так что «коллективный Сальери» был и здравствовал.

Далее. Нашлось достаточное число высокопоставленных лиц, разглядевших в «Мастере и Маргарите» контрреволюционное, безусловно, опасное выступление. Если уже мнение друзей создавало у них впечатление чего-то истинно неповторимого и единственного в своём роде (а Булгаков был убежден в этом), то можно себе представить мнение иерархов Кремля и мощного аппарата дозора (ОГПУ-НКВД). Кстати, когда говорят о безграничной власти Сталина, то проявляют полное непонимание природы власти как таковой в данной исторической ситуации. О подобном парадоксе власти прекрасно сказал долго живший в России дипломат и философ Жозеф де Местр: «Ничем нельзя исправить странную привычку большинства обыкновенных людей судить о могуществе государей по том, что они могут делать, тогда как его нужно оценивать по тому, что они не могут делать». Мысль об исторической слепоте и ограниченности любой власти развита в «Мастере и Маргарите».

Действительно, всесильный прокуратор Понтий Пилат не мог спасти даже безызвестного бродягу, ибо тогда рухнула бы вся пирамида безнравственной власти, не верящей в добрых людей…Это подтверждали многочисленные свидетельства!

Агентура ОГПУ работала тогда мобильно, масштабно и на высоком уровне.

Тот же «коллективный Сальери», видимо, очень рано был информирован о каждом произведении Мастера в общем, и о романе «Мастере и Маргарите», в частности. Булгаков однозначно встал у них на пути.

Для очень верующего в коммунистические догмы, очень патриотичного, но в творческом плане чудовищно эгоцентричного «коллективного Сальери» в созидательной работе над «Мастером и Маргаритой» возрождался тот противник, имя которого прежде едва ли было достойно серьезного упоминания в их окружении. Булгаков однозначно встал у них на пути! Такое видение ситуации могло объединить «коллективный Сальери», и большинство кремлёвского руководства. Они испугались, что выход на арену такого единственного в своём роде великого писателя и драматурга, как Булгаков, отодвинет их в тень, и поэтому они всячески препятствовали его продвижению.

Эта борьба развертывалась на конкретном политическом фоне, который не могли не учитывать ни «коллективный Сальери», ни идеологическая инквизиция высших иерархов партии.

Борьба за власть на всех фронтах в то время была на повестке дня. И в связи с этим нельзя не обратить внимания на то, что руководители ОГПУ, впрямую занимаясь организациями тамплиеров и антропософов в кругах творческой интеллигенции, были одними из первых, кто, преследуя широким фронтом инакомыслие, увидели в «Мастере и Маргарите» не только острую сатиру на существующий режим, но и прославление масонства.

Казалось бы, при чем здесь смерть Булгакова, если бы не тот факт, что в эти высокопоставленные круги был вхож и «коллективный Сальери». И очевидно, что имя Булгакова не раз звучало и в этих коридорах власти.

Сам «коллективный Сальери» относился к коммунистическим «деспотам и интриганам» с неизменным раболепием, подчеркивая при этом свой большевистский патриотизм. С другой стороны, и Булгаков был не без слабостей и не всегда демонстрировал коллегам добрые чувства. Только так следует объяснить вражду, скажем, каждого члена пресловутого «коллективного Сальери», как например безудержную злобу того же Билль-Белоцерковского, скрытую за чрезвычайной любезностью к Булгакову, не считая многочисленных посредственностей, непримиримо ненавидящих великого писателя. Действительно, его острый язык был известен многим, и кое-кто полагал, будто Булгаков был социально прогрессивным человеком, бросившим перчатку автократии.

Кстати сказать, через полгода после кончины великого писателя другу и режиссёру Сергею Ермолинскому предстояло расплачиваться за связь с «контрреволюционером Булгаковым». Ермолинский был арестован и приговорен к трем годам ссылки «за пропаганду антисоветского, контрреволюционного, так называемого писателя Булгакова, которого вовремя прибрала смерть» (слова следователя). Из слов, брошенных следователем С. Ермолинскому, нетрудно заключить, что только смерть спасла опального писателя от застенков НКВД. А уверения А.А. Фадеева, высказанные смертельно больному Булгакову: «Выздоравливайте, теперь все будет по-другому… Мы пошлем вас в Италию…» – были не более чем выполнением поручения самого главного режиссера (НКВД?), поставившего спектакль.

О смертельной болезни М.А. Булгакова

“Fair is foul, end foul is fair…”

(«Зло есть добро, а добро есть зло…»)

В. Шекспир. «Макбет»

В свидетельстве о смерти М.А. Булгакова, выданном 11.03.1940, в качестве причины смерти указывается: нефросклероз, уремия. Как известно, свидетельства о смерти выдаются на основании медицинской документации: медицинской справки о заболевании или результатах патологоанатомического вскрытия. Мы не располагаем заключением патологоанатомов о причине смерти М. Булгакова, поскольку нет достоверных сведений о том, проводилось ли патологоанатомическое вскрытие писателя. Поэтому скорее всего свидетельство о смерти было выдано на основании справки из поликлиники.

Доктора медицины профессора Леонида Ивановича Дворецкого я узнал сразу. Наше рандеву он решил провести в своём кабинете медицинского университета.

Доктор медицины Л.И.Дворецкий, опубликовал сенсационную статью о смертельной болезни М.А.Булгакова в журнале «Нефрология» (№ 4, октябрь 2010 год).

Леонид Иванович встретил меня, как будто мы были знакомы друг с другом много лет.

– Я знаю всё, – лаконично предупредил он.

И мы сразу перешли к делу. Он показал мне массу документов, выписок из дневника Е.С. Булгаковой, впрямую связанных со смертельной болезнью писателя в его последние шесть месяцев жизни.

Леонид Иванович стал неторопливо рассказывать:

– Как вы помните, в марте 1940 г. в своей московской квартире ныне не существующего дома в Нащокинском пер. (бывшая у л. Фурманова, 3), тяжело и мучительно умирал Михаил Афанасьевич Булгаков. За три недели до смерти ослепший, измученный нестерпимыми болями, он прекратил редактировать свой знаменитый роман «Мастер и Маргарита», который сюжетно был уже закончен, хотя внутренне оставался не вполне завершенным.

В материалах, касающихся жизни Булгакова, имеется поражающий воображение факт. Здоровый и практически не болевший писатель предсказал свою кончину. Более того, он не только назвал год, но и привёл обстоятельства смерти, до которой было еще добрых полдюжины лет и которую тогда ничего не предвещало. «Имей в виду, – предупредил он свою новую избранницу, Елену Сергеевну, – я буду очень тяжело умирать, – дай мне клятву, что ты не отдашь меня в больницу, а я умру у тебя на руках». Эти слова настолько врезались в память будущей жены, что через тридцать лет она без запинки привела их в одном из писем в адрес живущего в Париже родного брата писателя, которому сообщала: «Я нечаянно улыбнулась – это был 32—й год, Мише было 40 лет с небольшим, он был здоров, совсем молодой…».

С такой же просьбой, а скорее мольбой тяжелобольного, – не отправлять его в больницу, – он уже обращался к своей первой жене, Татьяне Лаппа-Киссельгоф, в страшное для них обоих время наркотической зависимости писателя в 1915 г. Но тогда это была уже реальная ситуация, с которой, к счастью, с помощью жены удалось справиться, навсегда избавившись от своего, казалось бы, неизлечимого недуга. А сейчас ничего не давало Булгакову повода для подобных предсказаний и требования клятв от своей новой жены. Быть может, это была всего-навсего мистификация или розыгрыш, столь характерные для его произведений и свойственные ему самому? Время от времени он напоминал жене об этом странном разговоре, но Елена Сергеевна по-прежнему не принимала это всерьез, хотя на всякий случай регулярно заставляла его показываться врачам и производить анализы. Врачи не обнаруживали у писателя каких-либо признаков болезни, а исследования не выявляли никаких отклонений.

Между тем «назначенный» (термин Елены Сергеевны) срок приближался. И когда он наступил, Булгаков «стал говорить в легком шутливом тоне про «последний год, последнюю пьесу» и т. д. Но так как здоровье его было в прекрасном проверенном состоянии, то все эти слова никак не могли восприниматься серьезно», – читаем в ее письме парижскому брату писателя. Не напоминает ли это ситуацию с Берлиозом, героем «Мастера и Маргариты», серьезно не воспринявшим предупреждение Воланда о его скорой кончине?

Итак, что же случилось с Михаилом Булгаковым? Что за болезнь могла привести за шесть месяцев с момента появления первых симптомов к смерти практически здорового, творчески чрезвычайно активного человека, постоянно до этого проходившего медицинские обследования, не выявлявшие никакой патологии? Однако здесь непременно следует оговориться.

Насколько это представилось возможным из эпистолярных источников и документальных материалов, анализ течения болезни М. Булгакова свидетельствовал о том, что заболевание писателя манифестировалось лишь в сентябре 1939 г., т. е. за 6 месяцев до его кончины. Именно с того времени вел отсчет своей болезни и сам Булгаков, о чем говорил жене, записавшей в дневнике его слова 11.02.1940 (за месяц до смерти): «…в первый раз за все пять месяцев болезни я счастлив… Лежу… покой, ты со мной… Вот это счастье…».

В сентябре 1939 г. после серьезной для него стрессовой ситуации (отзыв писателя, отправившегося в командировку для работы над пьесой «Батум» о И.Б.Сталине) Булгаков решил уехать в отпуск в Ленинград. Он рассказывал своей сестре, Елене Афанасьевне: «О первой замеченной потере зрения – на мгновенье (сидел, разговаривал с одной дамой, и вдруг она точно облаком заволоклась – перестал ее видеть). Решил, что это случайно, нервы шалят, нервное переутомление».12.09.1939. Проф. Н.И. Андогский заявил: «Ваше дело плохо», – после осмотра больного, настойчиво рекомендуя немедленно возвращаться в Москву и сделать анализ мочи. Булгаков тут же вспомнил, а возможно, помнил об этом всегда, что тридцать три года назад в начале сентября 1906 г. внезапно начал слепнуть его отец, а спустя полгода его не стало именно в 48 лет.

«20.09.1939. Поликлиника Наркомздрава СССР (Гагаринский пр-т, 37). Булгаков М.А. Кровяное давление по Короткову Maxim. 205/ Minim. 120 тт».

На следующий день, 21.09.1939, состоялся домашний визит доктора Захарова, который отныне стал курировать М.А. Булгакова до его последних дней. Выписаны приходной ордер за визит (12 руб. 50 коп.) и рецепт на приобретение 6 пиявок (5 руб. 40 коп).

Итак, цифры АД Булгакова оказались довольно внушительными. Неужели такие показатели АД имели место длительное время у писателя, который об этом даже не подозревал? Так или иначе, клиническая ситуация дала основание врачам заподозрить, а скорее всего с высокой вероятностью диагностировать, заболевание почек

С нашей точки зрения, заслуживала внимания другая диагностическая гипотеза, особенно в свете современных представлений о лекарственных нефропатиях. Есть основания высказать предположение о хроническом интерстициальном нефрите лекарственного происхождения у М.А. Булгакова. Попытаемся аргументировать данную диагностическую концепцию.

В письме к брату писателя, Николаю Афанасьевичу, от 17.10.1960, т. е. 20 лет спустя после смерти Михаила Афанасьевича, Е.С. Булгакова сообщает: «…раз в год (обычно весной) я заставляла его проделывать всякие анализы и просвечивания. Все давало хороший результат, и единственное, что его мучило часто, – это были головные боли, но он спасался от них тройчаткой – кофеин, фенацетин, пирамидон. Но осенью 1939 г. болезнь внезапно свалила его, он ощутил резкую потерю зрения (это было в Ленинграде, куда мы поехали отдыхать)…».

В своих дневниках Елена Сергеевна часто упоминала о головных болях Булгакова еще задолго до первых манифестаций поражения почек. 01.05.1934: «…вчера у нас ужинали Горчаков, Никитин… Встретил их М.А., лежа в постели, у него была дикая головная боль. Но потом он ожил и встал к ужину».

29.08.1934: «М.А. вернулся с дикой мигренью (очевидно, как всегда, Аннушка зажала еду), лег с грелкой на голове и изредка вставлял свое слово».

Видимо, в один из таких (мигренозных) приступов головных болей у Булгакова его застал дома главный администратор Художественного театра Ф.Н. Михальский (знаменитый Филипп Филиппович Тулумбасов из «Театрального романа»), который вспоминал:

«…На диване полулежал Михаил Афанасьевич. Ноги в горячей воде, на голове и на сердце холодные компрессы. «Ну рассказывайте/». Я несколько раз повторяю рассказ и о звонке А.С. Енукидзе, и о праздничном настроении в театре. Пересилив себя, Михаил Афанасьевич поднимался. Ведь что-то надо делать. «Едем! Едем!»».

В архиве, собранном Е.С. Булгаковой, имелась серия рецептов, документально свидетельствующих о назначении писателю лекарственных препаратов (аспирин, пирамидон, фенацетин, кодеин, кофеин), о чем в рецептурной сигнатуре так и было обозначено – «при головных болях». Эти рецепты выписывались с завидной регулярностью лечащим врачом Захаровым, прибегавшим к тому же ко всяческим ухищрениям для «бесперебойного» обеспечения несчастного пациента этими препаратами. Подтверждением может служить одна из его записок к жене М. Булгакова:

«Глубокоуваж. Елена Сергеевна. Выписываю аспирин, кофеин и кодеин не вместе, а порознь для того, чтобы аптека не задержала выдачу приготовлением. Дадите М.А. таблетку аспирина, табл, кофеина и табл, кодеина. Ложусь я поздно. Позвоните мне. Захаров 26.04.1939».

Длительное употребление анальгетических препаратов еще задолго до появления симптомов заболевания почек давало основание предполагать возможную их роль в развитии почечной патологии у М.А. Булгакова.

Действительно, если предположить, что постоянные головные боли писателя были проявлением невротического расстройства, которое подтверждалось многими врачами, то назначаемые в связи с этим анальгетические препараты (по документальным данным, с 1933 г.) могли сыграть роковую роль с точки зрения развития у пациента хронического интерстициального нефрита лекарственного происхождения. Именно при длительном регулярном приеме ненаркотических анальгетиков (фенацетин, аспирин, амидопирин и др.) наиболее часто развивается хронический интерстициальный нефрит, нередко протекающий с некрозом почечных сосочков (анальгетическая нефропатия) – (И.Е. Тареева).

Основным нефротоксическим препаратом в начале считался фенацетин, что даже дало повод для выделения отдельной формы нефропатий – фенацетинового нефрита. В дальнейшем оказалось, что интерстициальный нефрит может вызываться не только фенацетином, но и другими анальгетиками, а также кофеином и кодеином, к тому же способными вызывать психологическую зависимость.

К сожалению, потенциальная нефротоксичность фенацетина и других аналгетиков скорее всего не была хорошо известна врачам, назначавшим писателю эти препараты, поскольку первое описание фенацетинового нефрита было опубликовано О. Spuhler и Н. ZollingeniHinb в 1953 г. Более того, если бы врачам было известно о наличии у Булгакова гипертонической нефропатий, вряд ли эти препараты выписывались бы с такой легкостью и без малейшей тени сомнений в их потенциальной нефротоксичности.

Не надо забывать об истории транзиторной наркомании у Булгакова, так ярко и выразительно описанной в его рассказе «Морфий». От морфинизма писателю удалось избавиться с помощью своей первой жены, Татьяны Лаппа. С учетом анамнеза писателя он мог с легкостью впасть в зависимость от анальгетиков, назначавшихся ему по поводу головных болей. Эти боли, судя по воспоминаниям жены, с некоторого времени превратились в главную проблему состояния здоровья писателя: «1 мая 1938 г. М.А. пошел вечером к Арендту – посоветоваться, что делать – одолели головные боли». Андрей Андреевич Арендт – основоположник советской детской нейрохирургии, работавший с 1934 по 1941 г. в созданном Н.Н. Бурденко Центральном нейрохирургическом институте и преподававший на кафедре нейрохирургии Центрального института усовершенствования врачей.

Таким образом, на тот период почечное заболевание либо не было диагностировано, либо не предполагалось вообще. Подтверждение тому находим в дневниках Е.С. Булгаковой, как уже упоминалось, настаивавшей на периодических обследованиях мужа: «20.10.1933…день под знаком докторов: М.А. ходил к Блументалю и в рентгеновский – насчет почек – болели некоторое время. Но, говорят, все в порядке». Из этой записи оказывается, что какая-то, пусть и незначительная, симптоматика у писателя уже имела место в 1933 году. Впрочем, консультирующие Булгакова врачи констатировали у него лишь переутомление, о чем упоминалось в дневниках Елены Сергеевны: «Вечером у нас был Дамир. Нашел у М.А. сильнейшее переутомление»(07.12.1933). А через полгода опять о переутомлении: «…вчера вызвали к Мише Шапиро. Нашел у него сильное переутомление. Сердце в порядке» (01.06.1934). Возникает вопрос, могли ли эти достойные и опытные врачи проводить осмотр больного, постоянно жалующегося на головные боли, без измерения артериального (кровяного) давления? Ответ напрашивается скорее всего отрицательный. Ведь аппарат для измерения АД был внедрен в клиническую практику Рива-Роччи в 1896 г., а в ноябре 1905 г. на заседании общества «Научные совещания Клинического военного госпиталя» было заслушано сообщение доктора Николая Сергеевича Короткова «К вопросу о способах исследования кровяного давления». Вне всякого сомнения, метод измерения АД в то время не мог не использоваться в России, в частности, консультирующими писателя врачами. В таком случае мы вправе допустить отсутствие у Булгакова артериальной гипертонии, по крайне мере в 1933–1934 гг. Как уже упоминалось, первые сведения о цифрах АД у писателя относятся, по имеющимся в нашем распоряжении архивным материалам, ко времени развития глазных симптомов, т. е. в развернутую фазу заболевания.

Ну а как же быть тогда с выявленными в сентябре 1939 г. изменениями на глазном дне, которые, казалось бы, красноречиво свидетельствовали о длительности артериальной гипертонии? При ответе на поставленный вопрос следовало иметь в виду, что впервые зарегистрированное в 1939 г. повышение АД (артериальное давление) у Булгакова также могло быть проявлением анальгетической нефропатии. При данной патологии артериальная гипертония развивается значительно чаще, чем при других формах хронического интерстициального нефрита, и иногда может приобретать злокачественное течение. Именно такое течение гипертонии с развитием тяжелой ретинопатии имело место у писателя.

Но попытаемся все-таки допустить, что эти перманентные головные боли у Булгакова были основным клиническим проявлением своевременно не диагностированной артериальной гипертонии, осложненной нефросклерозом с развитием ХПН.

А еще косвенным подтверждением длительно существовавшей артериальной гипертонии у писателя могут служить полученные нами в частной беседе с Мариэттой Чудаковой сведения о том, что, по словам Е.С. Булгаковой, сосуды у писателя, как ей об этом сказали врачи, оказались, как у 70-летнего. Имелись в виду, конечно, атеросклеротические поражения сосудов, развитию которых, как известно, способствует наличие гипертонии. Но такую информацию в 1940-х гг. в отсутствие методов прижизненной визуализации сосудов могли дать только на основании патологоанатомического исследования. Во времена болезни Булгакова господствовала устоявшаяся среди врачей классификация болезней почек, предложенная немецким интернистом Фольгардом совместно с патологоанатомом Фаром. Фольгард и Фар выделяли нефрит, нефроз, нефросклероз. По мнению врачей, течение болезни писателя более соответствовало нефросклерозу, что и было отражено в свидетельстве о смерти: нефросклероз, уремия.

Интересно отметить, что характер заболевания у Михаила Булгакова в известной степени напоминает клиническую ситуацию у российского императора Александра III, которого в свое время консулы тировал Григорий Захарьин, ошибочно расценивший болезнь императора как сердечную недостаточность.

Однако принятием диагностической концепции нефросклероза на фоне артериальной гипертонии не исключалось негативное влияние избыточного потребления анальгетиков, возможно усугубивших функциональные нарушения и способствующих прогрессированию почечной недостаточности.

Вместе с тем, обращали на себя внимание некоторые особенности течения терминальной почечной недостаточности у нашего пациента. Прежде всего это болевой синдром, о котором упоминали в письмах многие, в то время окружавшие друзья и коллеги писателя. Осенью 1939 г. во время последней болезни Булгакова часто навещала и заботилась об умиравшем брате его сестра. Семнадцатого ноября 1939 года Б. писала:

«Дорогая Надя! Сегодня я была у брата Миши, куда меня вызвали по телефону. Последние дни он чувствовал себя лучше, но сегодня перед моим уходом стал жаловаться на боли в пояснице (в области почек).

«О болях в пояснице и животе находим сведения и в других источниках. Так, сразу после новогоднего праздника (02.01.1940) послана Елене Афанасьевне открытка, написанная целиком рукой Елены Сергеевны. «Леля, голубчик, пишу Вам по просьбеМиши… Миша чувствует себя хуже, опять начались его головные боли, прибавились (sic!) еще боли в желудке. Целую вас, Ваша Елена». В дневниковой записи Е.С. Булгаковой от 15.02.1940 читаем: «Пишу после длительного перерыва. С 25-го января, по-видимому, начался второй – сильнейший – приступ болезни. Выразившийся и в усиливающихся, не поддающихся тройчатке головных болях, и в новых болях в области живота, и в рвоте, и в икоте. Одним словом – припадок сильнее первого. Записывала только историю болезни, а в дневнике ни слова».

Воспоминания друга писателя, режиссера Сергея Ермолинского:

«… каждый мускул при малейшем движении болел нестерпимо. Он кричал, не в силах сдержать крик. Этот крик до сих пор у меня в ушах. Мы были близко, и как ни было ему больно от наших прикосновений, он крепился и, даже тихонько не застонав, говорил, едва слышно, одними губами:

– Вы хорошо это делаете… Хорошо…»

Возникал вопрос о причинах и возможных механизмах развития болей в области почек у больного ХПН. Наиболее обоснованной и общепринятой трактовкой болевого синдрома представлялась уремическая полинейропатия как одно из проявлений ХПН. Однако синдром полинейропатии проявлялся в основном болями в конечностях, а в записях жены и сестры писателя указывались также боли в животе и в пояснице. Эти боли могли быть связанными либо с наличием нефролитиаза, либо с воспалительным процессом в почках (пиелонефрит?). И тот и другой патологический процесс у больных ХПН характерен для поликистоза почек, что, однако, снова возвращает нас к уже отвергнутой концепции поликистозной трансформации. А вот при анальгетической нефропатии возможно присоединение пиелонефрита, нефролитиаза, что может сопровождаться макрогематурией (об этом говорили последние анализы мочи в таблице, – прим, авт.). Что касалось упоминаемых болей «в области живота», то они могли быть обусловленными развитием эрозивно-язвенного процесса в желудке на фоне терминальной ХПН, а также продолжавшегося приема анальгетиков.

Итак, «наш консилиум» по поводу характера почечного заболевания Михаила Булгакова завершен. Мы обсудили несколько диагностических гипотез, среди которых наиболее обоснованной кажется интерстициальный нефрит лекарственного происхождения (анальгетическая нефропатия). Даже если принять официальную, озвученную в свидетельстве о смерти причину смерти (нефросклероз, уремия), нельзя полностью исключить роль анальгетиков в усугублении и прогрессировании почечной недостаточности.

Необходимо отдавать себе отчет в том, что недоступность в середине прошлого столетия таких методов, как компьютерная томография и морфологическое исследование почечных биоптатов, ставших практически рутинными в современной нефрологии, ограничивали диагностические возможности, если их вовсе не лишали у данной категории пациентов. Отсутствие же результатов патологоанатомического «исследования не позволяет подтвердить или отвергнуть какую-либо из обсуждаемых диагностических концепций».

О последних днях умирающего писателя так вспоминал друг Булгакова, режиссер С. А. Ермолинский:

«Это были дни молчаливого нравственного страдания. Слова медленно умирали в нем… Обычные дозы снотворного перестали действовать. И появились длиннющие рецепты, испещренные кабалистическими латинизмами. По этим рецептам, превосходившим все полагающиеся нормы, перестали отпускать лекарства нашим посланцам: яд.

Мне пришлось самому пойти в аптеку, чтобы объяснить, в чем дело. (…) Я поднялся в зал, попросил заведующего. Он вспомнил Булгакова, своего обстоятельного клиента, и, подавая мне лекарство, печально покачал головой… Ничего уже не могло помочь. Весь организм его был отравлен, он ослеп…

Когда я наклонялся к нему, он ощупывал мое лицо руками и узнавал меня. Лену (Елену Сергеевну. – Л.Д.) он узнавал по шагам, едва только она появлялась в комнате. Булгаков лежал на постели голый, в одной набедренной повязке (даже простыни причиняли ему боль), и вдруг спросил меня: «Похож: я на Христа?..» Тело его было сухо. Он очень похудел…» (запись 1964–1965 гг.).

Свои дневники, ведшиеся на протяжении 7 лет, Е.С. Булгакова заканчивала с последним вздохом Михаила Афанасьевича: «10.03.1940. 16 часов. Миша умер».

В доме начались обычные в подобных ситуациях заботы: появился скульптор Меркуров, снявший с лица М.А. Булгакова посмертную маску, оригинал которой ныне хранится в музее Художественного театра.

На 11.03.1940 была назначена панихида в Союзе писателей СССР. По предварительному ритуальному протоколу, после траурного митинга по пути в крематорий Донского монастыря предполагалась остановка в Художественном и Большом театрах. В булгаковедении обсуждался вопрос, почему М. Булгакова кремировали, а не предали земле, что было бы естественно для верующего человека. Е.А. Земская упоминала о заочном отпевании в церкви на Остоженке, устроенном сестрами писателя. Итак, с одной стороны – кремация, с другой – заочное отпевание. Почему? Ответа на этот вопрос Е.С. Булгакова не дала.

Таким образом, на сегодняшний день причина ХПН у М.А. Булгакова осталась окончательно не расшифрованной и составляла одну из его тайн, хранившихся вместе с прахом писателя под могильным камнем на Новодевичьем кладбище. Под этим камнем, к тому же овеянным мистической аурой и взятым якобы с могилы Н.В. Гоголя, лежала еще и другая тайна Мастера. Это тайна его редкостного, мало с чем сравнимого таланта, завораживающего каждого читателя. И разгадать эту тайну будет гораздо сложнее, если вообще окажется возможным.

Любовь – единственное чудо

«Все места паломничества сосредоточены в теле женщины».

Пурашаранолласа Тантра, Индия

г. Москва, июнь 1971 год

Д-р Николай Захаров

Мне посчастливилось познакомиться с Маргаритой Смирновой, которую я повстречал в Государственном театральном музее имени Бахрушина. Здесь 4 июня 1971 года состоялся вечер в честь 80-летия М.А. Булгакова. Здесь же выступили литераторы, критики, артисты. Тут и произошло наше рандеву с Маргаритой Смирновой, которая в дальнейшем доверила мне свои по-женски откровенные письма к Марии Степановне Заболоцкой, жене поэта М.Волошина. Я взял с неё слово, что смогу опубликовать их после её смерти. Прошло много лет, Маргариты уже нет на нашей грешной земле. А её письма я передал в надёжные руки одного упёртого сыскаря с Петровки-38.

Из переписки Маргариты Смирновой

и Марии Степановны Заболоцкой

(О Михаиле Булгакове)

Коктебель,

Крымская АССР, РСФСР, СССР

26 июня 1971

М.С.Заболоцкой

Дорогая Мария Степановна!

Сегодня я получила бандероль с портретом М.А. Булгакова, как Вы мне и обещали. Я не могу передать, какой прекрасной мне показалась работа Максимилиана Александровича. Теперь я понимаю, почему Антокольский так высоко ценил работы Вашего мужа. Его Булгаков живее живого – эта вселенская задумчивость, в любой момент готовая взорваться безудержным смехом, эта печаль в глазах, взор, обращенный вглубь, прочь от того, что причиняет душевную боль, ранит сердце… Именно такого Булгакова я запомнила, хотя мне было всего двадцать пять лет, когда я видела его в последний раз; именно об этом Булгакове я бы рассказывала день и ночь рассказывала, когда не могла говорить ни о чем другом.

Вашему мужу, дорогая Мария Степановна, достало мудрости избежать прикрас и слащавости, которыми грешили многие художники после смерти Булгакова и даже при его жизни. Многие при этом преследовали корыстные цели – так черноморские рыбаки, чтобы одурачить покупателей, красят жабры в красный цвет. Максимилиан Александрович Волошин талантен во всех ипостасях: в стихах, прозе или как художник. Недаром, как я узнала в Париже есть скульптура – голова Волошина – (напоминающую работу кисти Б. М. Кустодиева, портрет М.Волошина, 1924) с поражающей надписью «Неизвестному художнику России».

Акварель М.А.Волошина – бесценный подарок мне от Эдуарда Хлысталова, моего друга. Он рассказывал, что когда попал в Коктебеле в Ваш дом и увидел в Вашей коллекции акварельный портрет Михаила Афанасьевича, то тут же решил купить ее для меня, сколько бы она ни стоила, чтобы я смогла посмотреть на нее, прежде чем умру. Я безмерно благодарна ему, равно как и Вам, за доброту и за все хлопоты, связанные с пересылкой.

Теперь эта работа висит на стене в моей комнате напротив окна. Эдуард установил ее здесь по моей просьбе. Окно выходит на юго-запад. При любых переменах освещения изменяется и выражение лица Булгакова. Каждый день я часами неотрывно гляжу на него. В последние дни я редко выхожу из дому. Тело мое слишком исхудало, а ступени чересчур круты; все это ограничивает мои передвижения. Хлысталов навещает меня раз в две недели и рассказывает городские новости. Вы можете быть покойны. Хотя Ваше произведение видят совсем немногие, у него есть – в моем лице – постоянный поклонник; да и вряд ли кто мог бы заботиться о нем с большей любовью.

Эдуард сказал мне, что это не первый портрет Булгаков работы Вашего мужа и что ему стоило труда убедить Вас расстаться с нею. Неудивительно – она так прекрасна! И, дорогая Мария Степановна, я надеюсь, что этот портрет ни в коем случае не будет последним. Эдуард сказал, что все, кто видел эту работу, были околдованы Вашим Булгаковом; когда Вы говорили о нем, в Ваших глазах, по выражению Эдуарда, он заметил «наваждение». Я ему сказала, что Волошин не первый, кто действительно понимал Булгакова, всегда ощущал в себе его присутствие. Многие ошибались, принимая внешность человека за его сущность. Глядя на Вашу акварель, я, ни секунды не колеблясь, могу утверждать: Волошин прекрасно знал его, как будто просветил рентгеном. Что означает для Вас это знание – благословение или проклятье, – сказать не могу. За свою жизнь я часто с удивлением обнаруживала: то, что когда-то казалось благословением, принесло несравненно меньше радости, чем так называемое «проклятие», и в конечном счете мало что значило.

Я прожила более долгую жизнь, нежели Михаил Булгаков, гораздо более долгую, чем даже могла надеяться. Но я всегда страстно хотела жить – также, как другие – творить. У некоторых эта страсть врожденная. Хвастаться тут нечем. Родись мы животными, то, обуреваемые жаждой выжить, простодушно уничтожали бы малых и слабых. Моя страсть влюбляться принесла мне немало бед. Всякий раз, когда передо мной возникало что-то, что нравилось мне или было нужно, я брала это не задумываясь. Успех., удовольствия… свободу… Если мне не удавалось сразу получить желаемое, я терпеливо ждала. Не то чтобы из покорности и благонравия, а просто потому, что женщина всегда ждет. У нас нет выбора. Мир, которым управляют мужчины, так несовершенен, а женщина так слаба, что ей просто не остается ничего другого.

Примите мои самые сердечные похвалы и поздравления по поводу работы Вашего мужа. В моем возрасте женщине уже простителен покровительственный тон. Пожалуйста, не останавливайтесь, как бы ни было Вам трудно и сколь бы нелестны порою ни были отзывы. Жизнь научила меня тому, что упорство в достижении цели приносило гораздо больше плодов, чем мы рассчитываем. Вы безмерно талантливы – так не жалейте своего дара для тех, кто его лишен.

С восхищением, Ваша Маргарита Смирнова».

Коктебель,

Крымская АССР, РСФСР, СССР

23 июля 1971 года

М.С.Заболоцкой

Дорогая Мария Степановна!

Вчера получила Ваше письмо. Оно было в пути больше трех недель. Что касается ответа – я в замешательстве. На многие Ваши вопросы мне бы отвечать не хотелось. И, уверяю Вас, вовсе не из соображений репутации, моей или Михаила Афанасьевича.

Есть люди, Мария Степановна, которые способны уничтожить нечто гораздо большее, нежели женскую репутацию; люди, которые грабят и убивают без малейших угрызений совести, руководствуясь лишь своими примитивными желаниями. Чтобы добиться своего, они не моргнув глазом погубят ребёнка на глазах у матери, сотрут с лица земли целый народ, уничтожат старину, континент. Булгаков, на свою беду, был вынужден знаться с такими людьми из эшелона властей предержащих.

Этим и объясняется мое молчание. Вы пишете, что ощущаете присутствие Булгакова, чувствуете, как Вы выразились, «его дыхание». Меня это вовсе не удивляет, поскольку я изо дня в день вижу Вашу чудесную акварель, а теперь – спасибо от всего сердца! – и присланный Вами удивительный, полный жизни, рисунок Максимилиана Волошина. Конечно, Вы ощущаете его присутствие. Да и могло ли быть иначе? Вы чувствуете как Ваш супруг, мыслите как он; в Вашей душе горит тот же огонь. Вам хорошо знакомы его одиночество и его страстность. Разве все живое не ищет своего повторения? То же происходило и с мужчинами, и с нами, женщинами, любящими их – живыми или мертвыми.

Вы спрашиваете меня о моём здоровье. Скажу честно, оно никогда не было особенно крепким. Меня периодически мучили сильные боли в желудке и страшные головные боли. Причём, состояние моего здоровья будто бы повторяло течение болезни Булгакова. К концу жизни он был почти что сломлен духом и бесконечно одинок. Последнее, боюсь, усугубилось его физическим нездоровьем и теми страданиями, которые снизошли на него как будто бы из ада.

У Булгакова был нелегкий характер. Он любил глубоко и сильно, но благополучия это никому не приносило. Он отчаянно, надрывно любил женщин – как своих жён, так и других избранниц. И это была именно любовь, несмотря на причиненным высоким чувством ею страдания.

Те секреты, которые я собираюсь поведать Вам, открылись мне, как это бывало, случайно, исподволь. Мы дружили со второй женой мастера Любовью Белозерской. И хотя, она была старше меня на двадцать лет, мы были одного поля ягоды. Таких женщин обычно называют шлюхами. Люди сами не ведают того, что творят. На самом деле мы не шлюхи– мы просто иные. Мы обрели свободу, о которой другие не осмеливались даже мечтать.

Я думаю, Вы меня понимаете, Мария Степановна. И хотя не могу ответить на все Ваши вопросы, я расскажу Вам то, чего никто не знает, – сокровенные подробности наших с Михаилом Афанасьевичем отношений. Об одном прошу только: хранить молчание.

Да, я знала Булгакова – и как ещё знала! Как мало знал он сам себя в то время, когда мы впервые встретились!..

Кажется, была поздняя весна 1934 года, а может быть, 1933 года. Или еще раньше. (Сколько ни напрягала память, не могла точно вспомнить время нашей встречи.)

Помню, только, что приехала с дачи в Москву, сдала чертежную работу. (Работала в то время по договору с Наркоматом путей сообщения.). Дети на даче с сестрой, муж в Луганске на практике. А я побродила по Москве, купила весенние цветы – желтые, кажется, мимозы. Никуда не надо было торопиться. Настроение праздничное. Солнце. На меня снизошло приятное чувство свободы.

Издали увидела, кто-то шёл навстречу: не очень большого роста, хорошо одет, даже нарядно. Запомнился добротный костюм серо-песочного цвета, спортивного или охотничьего покроя, краги. Быстро взглянули в глаза друг другу. Разошлись.

Вдруг заметила, что кто-то идет слева, чуть-чуть сзади, молча рассматривая меня.

Я оглянулась: тот самый мужчина, который шел навстречу. Прибавила шагу. Он тоже. Так шли некоторое время. Он что-то спросил про цветы, я не ответила. Я терпеть не могла уличных знакомств. Он несколько раз пытался разговорить меня – я не обращала внимания. Он продолжал говорить. Я не выдержала, наконец, и раздражённо сказала, что он напрасно тратит время– я на тротуарах не знакомлюсь, и шел бы он лучше домой.

У него как-то непроизвольно вырвалось: «Это невозможно, так я вас опять могу потерять!»

Краем глаза я видела, что он почему-то взволнован, как будто знал какой-то важный для меня секрет.

Вдруг он как-то необыкновенно мило, попросил меня минуту помедлить, чтобы можно было представиться. Снял головной убор, очень почтительно, своеобразно поклонился, сказал: «Михаил Булгаков».

Фамилия была знакомой, но кто, кто это был?

Я сразу почувствовала, что это хорошо воспитанный, незаурядный человек.

Сейчас я не могу вспомнить, знала ли я тогда «Дни Турбиных» Булгакова. Конечно, об этой постановке говорилось много, разговоры шли повсюду, но в ту пору я этот спектакль еще не видела. Тогда мне и в голову не пришло бы, что этот самый человек– автор «Дней Турбиных».

От своего отца я могла слышать о Булгакове, как об одном из приближенных Толстого, да и дальнейший разговор убедил меня, что он, очевидно, работал в архивах Толстого либо писал его биографию.

Много лет спустя мне попала в руки книга секретаря Толстого Валентина Булгакова «Л. Н. Толстой в последний год его жизни» (изд. 1957 г.).

Только тогда я поняла свою ошибку. Ошиблась в том, что спутала Михаила Булгакова с секретарем Толстого.

Во время знакомства с Михаилом Афанасьевичем я была уверена, что это кто-то из окружения Толстого. К тому же и разговор вскоре после знакомства (в первый же день) зашел о Толстом. Должно быть, я слыхала от своего отца (мой отец преподавал литературу), что последние годы жизни Толстой был под влиянием Черткова (отец называл его «злым гением» Толстого). Чертков рекомендовал Валентина Булгакова в секретари Толстому. Значит, и к Валентину Булгакову в нашей семье было настороженное отношение. Повторяю – тогда это было у меня на подсознательном уровне, оставшееся от детских лет впечатление.

При дальнейшем знакомстве и разговоре это чувство настороженности к Михаилу Афанасьевичу прошло, но убеждение, что это кто-то из окружения Толстого, – осталось до конца знакомства.

Это была моя непоправимая, просто ужасная ошибка. Все могло сложиться иначе, знай я, что мой новый знакомый – автор «Дней Турбиных».

Много позднее я часто задавала себе вопрос: разве Михаил Афанасьевич не почувствовал этого? Он, такой внимательный и чуткий к моим словам, разве он не понял, что я его путаю с кем-то? Почему он не разубедил меня, не поправил?

Значит, он был настолько скромен, что не хотел афишировать свою известность как автора «Дней Турбиных».

После первых же фраз говорить стало необыкновенно легко, товарищески просто, как будто мы век знали друг друга, как будто вчера только расстались.

Разговор зашёл о книгах. Он очень интересно рассказывал о Льве Толстом, говорил, что где-то в архивах разбирал его письма.

Мне было страшно интересно узнать так много нового о Толстом. Тогда я еще не читала воспоминаний ни Татьяны Андреевны

Кузминской, ни Сергея Львовича Толстого, а он так занятно говорил о ней, о семье Берс.

Михаил Афанасьевич говорил о том, что Толстой не пользовался уважением в своей семье, что Софья Андреевна постоянно пилила его за то, что не понимал, что семья большая, детей надо учить, а он тратил много денег на свои благотворительные дела, на постройку деревенских школ, на издание дешевых народных книг. Его дети были почти все на стороне матери, кроме младшей, Александры. Иногда они в открытую подсмеивались над отцом, над его аскетизмом, над его плебейским видом. Михаил Афанасьевич говорил: «Вот как бывает в жизни: человек гениальный, пользующийся уважением и в своей стране и за ее пределами, часто не был понят в своей семье, не получал от родных и близких ни поддержки, ни участия. Вы только подумайте, как ему должно было быть тяжело и одиноко. Мне его бесконечно жаль!..

Так мы стали встречаться с Михаилом Афанасьевичем.

Однажды утром он явился, запыхавшись, в наш особняк без предупреждения, взволнованный и озабоченный – такое с ним бывало часто, – и интеллигентно позвонил в дверь.

Муж был в какой-то командировке на Кавказе.

Булгаков был хорошо и аккуратно одет, волосы его были тщательно уложены, безупречен и пробор, а ботинки слепили глянцем.

– Заходите, Михаил Афанасьевич! – сказала ласково я. – Прошу в нашу обитель.

Булгаков стремительно вошел сначала в прихожую, затем в гостиную.

С его появлением в гостиной порядка как не бывало. Булгаков элегантно повесил свой пиджак.

– Все эти издатели, будь они неладны, – проговорил он так, будто мы уже час общались на эту тему. – Жулики, все до единого жулики. Мне нужна ваша помощь. Вот, поглядите, что они наделали.

Светлый, высокий с длинными ногами, он склонился над столом и принялся разбирать страницы рукописи, которую захватил с собой. Затем он поднял глаза, и взгляд его, прежде устремленный внутрь себя, вдруг остановился на мне. Я стояла с кофейником в руках возле двери, ведущей в кухню. Булгаков замер; затем рука его потянулась к шляпе, которая все еще была у него на затылке. Он снял шляпу и сделал отрывистый и резкий поклон.

– Добрый день, – низко, по-шаляпински проговорил Булгаков, широко распахнув серо-голубые глаза, словно я была Елизавета Вторая, английская королева.

– Мне очень приятно принимать вас у себя, – сказала я.

– Надо же, – был ответ.

Но как он посмотрел на меня! С той же обезоруживающей прямотой. Молчание. Воздух стал вязким и липким. Я поняла, что Булгаков видел только меня. Взгляд его пронзительных серо-голубых глаз смягчился и, точно вода, скользнул по моему телу: по щекам, плечам, груди – и, разбившись брызгами об изгиб живота, выплеснулся на пол, к краям моей юбки.

Комната была тихая и неподвижная, как солнечный блик, который спящим котенком притаился под окном. Не знаю, сколько времени мы так простояли, наверно, несколько секунд, а может быть, и час. Из моей руки выскользнуло блюдце и разбилось о край буфета. Я пробормотала извинения и бросилась собирать осколки, а потом вышла в кухню. Когда через несколько минут я вернулась за остатками посуды, он сидел за столом, просматривал бумаги и громко возмущался неблагородным поведением всех дельцов вообще и издателей в частности. Он больше не смотрел на меня. Я недоумевала: что же произошло несколько минут назад, да и было ли это вообще?

С тех пор я часто видела Булгакова.

Месяца через три после первой встречи с Булгаковым, когда я уже ждала ребенка, мы с моим мужем поженились. Булгаков воспринял известие о нашем браке в штыки. Он сказал, что я шлюха, что я совратила и поторопилась забеременеть от него, чтобы покрепче привязать к себе. Возможно, он был прав. Сейчас я уже не помню, какие мотивы руководили мною в то время. Но я точно знаю, что больше всего на свете я хотела второго ребенка. И если, для того чтобы исполнить эту мечту, я вышла замуж за будущего генерала МПС. Муж в то время учился в Академии, я помогала ему усвоить немецкий язык, делала за него все чертежи, переписывала курсовой, а потом и дипломный проект, словом, очень нужна была ему (эти-то годы учебы и были как раз самыми дружескими из всех тридцати с лишним лет, прожитых с мужем). Ну, хорошо, рассуждала я, мужей и жен бросают всяких, и хороших, и плохих, но детей жалко. Как они смогли бы жить и расти без отца? А у меня такие хорошие ребята, дочь и сын, которых я не только крепко люблю, но дружу с ними, которым я привыкла уделять массу времени. Что будет с ними?

Значит, я действительно была виновата. Тогда я, без сомнения, любила своего мужа. Он не был особо привлекателен – приземистый, неуклюжий, с коротко подстриженными волосами и характером под стать своему облику. Но он был добр ко мне и нежен, и, когда мы лежали в постели, мое тело отзывалось на его ласки охотно и радостно. Жизнь складывалась трудно, и с мужем было не просто скучно, а тяжело. Нам с ним совершенно не о чем было говорить. И ведь что интересно, муж ни разу в жизни не похвалил меня, не оценил мою внешность. В первые дни замужества он, правда, как-то мимолетом сказал: «А у тебя и фигура хорошая, с тебя только картину писать». И это единственный раз за треть века нашей совместной жизни. Более того, муж пытался выискивать мои слабые стороны и старался меня дискредитировать насмешками, благо, я не умела парировать его колкости, не умела огрызаться. Мне кажется, что муж даже слегка мстил мне за то, что я была лучше его. А когда я стала терять слух, тут уж мне совсем не было почета.

До встречи с Булгаковым я была уверена, что я самая обыкновенная, ничем не примечательная женщина. А по своей скромности, стеснительности в обществе – даже хуже многих. А тут постепенное ухудшение слуха, которое угнетало меня и мешало мне быть находчивой и смелой в компании, поэтому я всегда предпочитала остроумную беседу с глазу на глаз.

И вдруг – явление Булгакова! Он с первых же слов нашего знакомства начал петь дифирамбы моей незаурядной внешности. Ни подруги в школе, ни дома родители или сестры ни разу не говорили мне, что я красивая, просто не принято было трогать эту тему в нашей семье.

Сначала я приняла булгаковские фразы, как светские комплименты, отмахивалась от этого. Подтрунивала над ним, что он где-то привык говорить женщинам приятные вещи. А позже мне, конечно, стало нравиться его такое рыцарское обожание. «Ведь сердцу женскому всегда приятна лишняя победа…»

В первый год нашего с мужем брака я виделась с Булгаковым не больше десяти-пятнадцати раз. Тогда, когда моего супруга посылали в длительные командировки по стране.

Иногда Булгаков приносил бутылку прекрасного рейнского вина, букетик цветов или рукопись книги, из которой читал вслух – странным, хриплым голосом, который вдруг становился то мягким, как масло, то резким и пронзительным, словно крик лесной птицы.

Приходя к нам, Булгаков обычно не удостаивал меня вниманием, лишь холодно окидывал взглядом с головы до ног. Но ближе к концу, когда он проводил целые ночи, он вдруг странным образом менялся. Он часами говорил со мной как с преданным и верным другом. Он рассказывал о своем детстве в Киеве, об отце и о дедушке, чьи портреты хранил всю жизнь, о матери, которую нежно любил. Как сладки были отрывки из домашних преданий: «Жизнь Булгаковы вели патриархальную. Квартира была удобная, мебель добротная, уют придавал свет жёлтых абажуров. Кухня была русская. Летом вся семья уезжала в «Бучу», своё поместье. Там варилось летом варенье, осенью собирались и сушились грибы, весной любовались половодьем «своей» реки. Крестьянские дети звали их «барчуками» и участвовали в их играх – в бабки и т. д….Вся семья была музыкальной и любили петь. Впрочем, поместье было обыкновенной дачей, а «барчуки» бегали босиком. Однажды вечером Булгаков особенно разоткровенничался. Он рассказал мне о женщине, которую когда-то любил, по его словам, сильнее всех на свете. Потеря женщины означало для него утрату всякой надежды.

– Тогда я понял, – говорил он, – что Господь создал меня не для семейных уз, что жизнь моя принадлежит не мне, но моей литературе, а все мои желания – не более чем прах. Так было всегда: я терял любимую женщину именно в тот момент, когда любил ее всего сильнее.

Тронутая его откровенностью и одиночеством, я опустилась перед ним на колени, взяла его голову в ладони и нежно привлекла к себе, пытаясь утешить его. Мы оба были измучены ночными бдениями, и меня охватила жалость к этому человеку. Булгаков без единого слова прижался головой к моей груди, с исступлением обхватив меня за плечи, – так человек, лишенный всякой надежды, хватается за любую опору.

Он заговорил о своих горестях. Он поведал мне о том, что замыслил новые, грандиозные произведения, каких еще не писал никто; говорил об одиночестве, о том, что не доверяет прислуге, что они вечно обкрадывают его, что никому нельзя верить. Он говорил и о будущем, о своих мечтах, о стремлении пробудить людей ото сна, тронуть их души. И все сильнее приникал ко мне.

Он прижимался так сильно, что у меня перехватывало дыхание. Лоно мое словно обожгло огнем. Передо мной на постели спал смертельно больной человек, мой муж, но жар все разгорался. Я стала гладить волосы Булгакова, его изрытые оспой щеки, словно эта ласка могла помочь ему, мне, моему любимому сыну, который спал в соседней комнате. Я увидела, что лампа под жёлтым абажуром погасла. Но пламя внутри меня разгоралось все жарче. Я не думаю, что Булгаков это почувствовал. В тот момент он вряд ли что-то ощущал только тоску по человеческому теплу, только внезапное, краткое освобождение от усталости и бремени долга. Думаю, он даже не понимал, кто я. Для него я была – тепло, жизнь, женщина, место, где можно преклонить голову. Он обнимал меня, не сознавая, что делает.

– Я хочу лечь с тобой, – сказал он, и рука его нашла и погладила под юбкой мое бедро и добавил: – Я не прикоснусь к тебе. Не обижу тебя. Мне нужно быть с тобой рядом. Позволь мне лечь с тобой.

Комната была напоена хмелем… И я подумала: ничего не случится. Я знала, что он может лечь в мои объятия прямо на ковре, и сын не проснется, и никто никогда ничего не узнает. Моё лоно плавилось от нежности. Все женское, что было во мне, было объято этим огнем. Я не могла отказать ему.

И он взял меня – словно во сне, не осознавая, что делает. Никогда в моей жизни не случалось ничего подобного. Я тоже не понимала, что с нами происходит. Он раздвинул мои колени и вошел в меня, сдавив мне левую грудь с такой силой, что острая боль пронзила все мое тело. Но я не закричала, ибо все это походило на некий тайный обряд, который можно совершать только вдвоем, только в тишине и только ночью.

Так я стала принадлежать ему. Булгаков тронул все мое существо так, как никакой другой мужчина за всю мою жизнь. Его боль была непереносима для меня. Я молила Бога, чтобы Он отдал ее мне, чтобы Булгаков больше не нёс этот крест в одиночку.

Когда все окончилось, Булгаков пил вино, принесенное им. Я говорю «предали», Мария Степановна, ибо условности требовали, чтобы я называла это именно так, но не чувствую вины.

Я знала, многих мужчин, моя Мария Степановна. Они были для меня целебным бальзамом. Я жаждала их силы, я пила ее, как Булгаков пил свое вино, как некоторые мужчины упиваются политикой, а женщины – богатством. Меня называют шлюхой. И это верно. Шлюха – Вы знаете, что означает это слово? Оно означает: «женщина, созданная голой», женщина, как она есть, полная нежности и желания. В сердце своем каждая женщина шлюха. Только мало кто осмеливается признаться в этом. С Булгаковом я ощутила своё женское начало с такой силой, что у меня нет слов это описать.

В те последние дни мы были вместе, Булгаков и я, плоть к плоти, душа к душе. Я думаю, именно ужас неотвратимого ухода, пустота в моем сердце, которую необходимо было заполнить любовью, и бесконечная боль Булгакова, готовая в любой момент выплеснуться на поверхность, все это открыло нам дверь в иной мир. Мы двое, он и я, жили во вселенной, лежащей за пределами пространства и времени, добра и зла, здравого смысла и справедливости. Желание, жившее в нас, стало котлом, под которым пылал Божественный огонь. Я произношу эти слова без тени сомнения, не боясь обвинений в богохульстве. Ибо огонь, разгоравшийся от нашего сближения, от слияния наших тел, голосов, взглядов, был все же нездешним огнем. Он не имел никакого отношения ни к Булгакову, ни ко мне – ни как к мужчине и женщине, ни как к друзьям, врагам или любовникам. Все происходило так, словно наша встреча и породила эту новую вселенную, этот мир, охваченный всепожирающим пожаром любви. И это понимала не только я, но и он. Я читала это в его глазах. Стоило ему появиться в дверях, стоило его руке коснуться моей, как тут же силы покидали меня. В вечном страхе, что сын может однажды проснуться и увидеть, что происходит ночами в доме, где кроме меня есть другой мужчина, я каждый день клялась себе, что больше ничего не будет – ни прикосновений, ни слияний, ни огня. Но Булгаков возникал на пороге, и я цепенела, и остатки воли покидали меня. Я принадлежала ему, и любила его, и продолжала бы любить, даже если бы это означало вечное проклятье и адские муки нам обоим и даже если бы – и сейчас, спустя столько лет, я произношу эти слова с содроганием – эта любовь ускорила бы мой развод с мужем.

Вот что хотела поведать Вам, Мария Степановна, долгими ночами много лет назад. И всякий раз я слушала эту историю, словно впервые. В ней звучала правда, от которой нельзя было отвернуться. Правда моя. Правда шлюхи. Это звание женщина должна носить с гордо поднятой головой. Ваш муж страстный человек, как и Булгаков. Это видно из его работ.

Страсть к творчеству наполняет душу, требуя в жертву честь, добродетель, уверенность в себе; всё сгорает в ее пламени.

Булгаков был красив своей русской красотой. Небольшая словно точёная голова, прямая как у джентльмена спина, тонкая светлая кожа. Но всякий раз, глядя в его глаза, я чувствовала, как пылает моя утроба. Не такова ли страсть к литературе, Булгаков, как и Волошина к поэзии и живописи?

Все поры его бархатной кожи дышали очарованием, моя Марина Степановна, и мне казалось, что через каждую из них я могу проникнуть в его мир. Его ласки не могли утолить мой голод; я была ненасытна. Тело его было прекрасно, оно стало моим тотемом, моим кумиром. Стоило ему прикоснуться ко мне, и ни он, ни я часами не могли разомкнуть объятий, так крепки были узы, связывавшие наши сердца и тела.

В нашей любви не было ничего возвышенного, поэтичного. Ни я ни он не преклонялись друг перед другом. Мы не задумывались над словами, которые рвались наружу. Он шептал мне, как он любит мои бедра, груди, мои тайные недра, и эта греховная литургия продолжалась бесконечно. Огонь любви переплавлял кощунственные слова в божественные.

– Ты моя, – говорил он. – Ты принадлежишь мне. Я могу делать с тобой все, что хочу.

– Да, – отвечала я, – да, любовь моя, ты можешь делать со мной, что хочешь. Я твоя.

И он обхватывал мои бедра, шею, груди и врывался в меня с такой силой, словно я была частью его. И стоило мне, распростертой под ним, шевельнуться – от боли или наслаждения, – он грубо приказывал мне замереть.

– Сейчас мое время, – говорил он. – Твоё настанет позже. Сейчас – моё. Порою – часто – я не могла сдержать хриплые, звериные стоны, которые рвались из горла: «О Боже, Боже, Боже…»

– Молчи, – приказывал он, – молчи. Не хочу знать, что ты чувствуешь. Сейчас – мое время.

И наступал момент, когда он говорил мне, что пришел мой час, что я могу шевелиться, делать все, что хочу. И я делала! Я любила его губами, пальцами, глазами, всем моим существом. Я накрывала его тело своим и вбирала его в себя все глубже и глубже, то извиваясь, то замирая. Порою он приподнимался и властно сжимал мои бедра в сильных ладонях, помогая своему наслаждению. Иногда он лежал, словно невесомый, между этим миром и каким-то иным, как дитя, потрясенное чудом красоты, беспомощный перед могуществом любви.

Однажды, вскоре после очередной командировки моего мужа на Дальний Восток мы продолжали любить друг друга всю ночь. В окне уже забрезжил рассвет, Булгаков встал, чтобы облегчить себя. Он стоял у кровати спиной ко мне. Я обхватила его бедра, велев не шевелиться, и замерла, потрясенная мощью, которую источало его тело. Оно стало для меня колодцем, из которого я только и могла черпать силы, чтобы продолжать жить. Я пила его, пила взглядом, порами кожи; я поклонялась каждому его изгибу. Каждое его движение стало для меня голосом Бога, и каждое слово Его я слышала.

Наша любовь была нага и бесплодна, как пустыня, холодна и пронзительна, как осенний ветер. Я преклонялась перед божественной властью Булгакова, сливалась с ней во всей ее беспощадной грубости и силе, а затем исторгала восторг и ужас этого слияния. Место, где мы любили, стало нашей святыней, храмом, куда вступаешь, оставив за порогом все, чем обладал, чем казался, на что надеялся.

Как человек познает Бога? Как животное, моя Марина Степановна, – только через тело, ибо лишь оно дано нам как средство познания. В этом все наше неведение и вся наша мудрость; так бабочка ночью летит на огонь костра. Так мы любили, Булгаков и я. Где Бог, там нет ни стыда, ни страха, ни попыток разорвать эти священные узы.

Такой любви требовал от меня Булгаков – с самого первого мгновения, когда прикоснулся ко мне.

И я не могла не подчиниться. Его желание, его тоска по моему телу, скорбь, которую он таил в сердце, и мои слезы, моя страсть, мое вожделение, мой кошмар – все сливалось в наших объятиях, и отступала ложь, которая всю жизнь держит человека в шорах. И мы сливались в безумном экстатическом танце, мы плясали его вместе, но нет, «вместе» не было и быть не могло, ибо кто мог сказать, где кончалось его тело и начиналось мое?

Порою та сила, что владела нами, вселяла в меня ужас. «Что я делаю? – спрашивала я себя. – Я ли это?» Мне хотелось закричать, что все это – ошибка, убежать, спрятаться, вернуться в прошлое. Но я не могла. Один только запах его кожи неумолимо тянул меня на дно омута, и водоворот любви топил все страхи. Рассудок был не властен надо мной. Часто я шептала слова неслыханной молитвы:

«Возлюбленный. Я поклоняюсь Тебе, и Тебе одному. Укрепи наш союз. Сделай его неразрывным. Не дай мне сбиться с пути. Держи меня крепко. Сама я себя не удержу. Я не знаю, где правда, а где лишь ее призрак. Только

Ты можешь объяснить мне. Приди ко мне, возьми меня, проникни в самые темные уголки моего тела, пронзи все мое существо, иначе я погибну на веки вечные».

И в мозгу моем эхом отзывались другие слова: «Люби меня, только люби меня». Я не знаю, кто произносил их – Булгаков или сам Бог?

Церковники сказали бы Вам, Мария Степановна, что Бог – Ваш друг и утешитель. Поверьте мне, что это не так. Бог не утешал, но разрушал нас. И это разрушение многолико – для Булгакова им стала литература и театр, для меня – Его тело, для тебя будет что-то еще. Такова тайна Господней власти, тайна, которую нам никогда не раскрыть. Мы можем лишь поклоняться ей и жить ею. Стоит отвернуться от нее, и человек становится живым трупом. Я отвернулась. Вот за что Булгаков так презирал меня; вот что погубило наш союз.

Я почувствовала, что устала, что не в силах больше предаваться этой исступленной страсти. То была усталость обмана, усталость подкрадывающейся смерти, с которой я заключила сделку, хотя тогда, Мария Степановна, я не ведала об этом. Булгаков приходил ко мне, и я покорно впускала его в себя, но уже не отдавалась ему, как прежде. Я не могла. Было слишком много всего, слишком много. После смерти Булгакова у меня остался сын и дочь, и сердце мое разрывалось на части, когда я была не с ними. Это чувство вины притуплялось, как только приходил Булгаков, но после его ухода вспыхивало с новой силой. Булгаков чувствовал, что я больше не принадлежу ему целиком. Не рассудком, но самыми потаенными глубинами своего существа он понял, что распалась та цепь, которая – через мое тело – привязывала его к земле. И он взревел от боли, как раненый зверь, круша все на своем пути.

Булгаков видел во мне воплощение всех женщин мира. Он убедил себя, что я завлекла его в сети похоти и распутства, прочь от главного дела его жизни – искусства. Я не винила его за то, что его любовь так быстро обернулась ненавистью. Разве зверь не уничтожает то, что любил больше всего на свете, когда его чрево уже переполнено? Я любила сына и дочь, как ни одно живое существо; любила так сильно, что отдала бы его Булгакову, если бы верила, что это будет им – сыну и дочери – во благо. Он разрушил мою жизнь, побудил меня покуситься на свою и, моя Мария Степановна, расчистил путь к гибели самого Булгакова.

Такова, дорогая Мария Степановна, моя правда. Спросите себя: способны ли Вы переварить такую правду? Бывало, что человек – избранник страсти – не может или не хочет принять ее вызов. Такова природа Божественной силы: посмотри ей в лицо, преклони перед нею колена и прими ее объятия, иначе она уничтожит тебя. Вам это известно, я уверена.

Еще раз спасибо за рисунок. Я буду хранить его как самое бесценное сокровище. А Вы должны точно так же беречь свой дар.

Молчаливо преданная Вам,

Маргарита.

Коктебель,

Крымская АССР, РСФСР, СССР

20 августа 1971 года

М.С. Заболоцкой

Дорогая Мария Степановна!

Простите мое долгое молчание в ответ на Ваше последнее письмо, которое пришло, стыжусь сказать, полтора месяца назад. В этой задержке нет ничего преднамеренного. Не было и часа, когда бы я не думала над ответом; но перенести его на бумагу оказалось не так просто. В последние недели я совсем ослабла, и мне теперь трудно выйти из дому даже на полчаса. К счастью, пенсии, выделенной мне, хватает на оплату коммунальных услуг и еще немного остается на еду и чай. Кофе я больше не могу пить, он слишком возбуждает мою нервную систему. От этой привычки было всего трудней отказаться.

Я много думала о Вас. Вы пишите, что между нами протянута невидимая нить. Я тоже ощущаю ее. Да и может ли быть иначе, если каждую минуту жизни я вижу перед собой бронзовую голову Булгакова – работы Вашего супруга, а Вы ощущаете за спиной его дыхание?

Да, дорогая Мария Степановна, Вы не единственная, кому знакомо это дыхание. Был такой человек, доктор, с которым я познакомилась, когда мне было двадцать два года, много лет спустя после смерти Булгакова и незадолго до его собственной. Его звали Николай Александрович Захаров. Именно он был с Булгаковом в последние, самые долгие и мучительные для того, месяцы, и именно он сделал все возможное, чтобы поведать правду, которую все, кроме прислуги Насти, скрывали.

Доктор Захаров появился у Булгаковых на пороге их дома (и скажу по секрету – нашего дома) в сентябре 1939 года. Смерть, казалось, гналась за Михаилом Афанасьевичем по пятам. Он был похож на зверя, оставившего лапу в капкане. Захаров относился ко мне по интеллигентному мило. Он приходил в булгаковский дом до последнего часа жизни Мака и все это время записывал, терзаясь муками совести, такими глубокими, что не мог поделиться ими даже со мной. Я же старалась облегчить его телесные муки с помощью традиционного чая и кондитерских наборов и, разумеется, нежных слов; таков еще один дар отверженных нашим обществом женщин, милая Мария Степановна.

Мы, трое, мало говорили, однако прекрасно понимали друг друга без слов – такое происходит с людьми в чрезвычайных обстоятельствах, когда мишура условностей слетает сама собой.

Доктор Захаров тоже был охвачен страстью, очень простой: всем существом он желал успеть закончить свои записки. Он строчил, как безумный, исписывая страницу за страницей. Я спрятала их, когда он умер, ибо знала: если записи найдут, то их уничтожат или извратят их смысл. Так было со всем, что имело отношение к жизни Булгакова. Я не показывала эти записи ни одной живой душе и лишь на смертном одре решилась передать в надёжные руки. Рукопись была обернута в тот же алый шелк, что и сейчас, когда Вы держите ее в руках. Признаюсь Вам, я собиралась бросить еёв огонь, когда смерть постучится в мою дверь. Ибо я не была уверена, что не ошибусь в сроках.

Итак, Мария Степановна, вручаю Вам записи, сделанные доктором Захаровым в последние дни его жизни. Нет, они не дают окончательных ответов. Каждый человек должен найти их сам. Но то, что Вы прочтете, подтвердит Вам: Вы не одиноки в том.

До тех пор пока Вы поклоняетесь огню, пылающему в Вас, пока этот пламень обжигал все то бесценное, что создал Ваш муж, он не причинит Вам вреда. Разве не так творил Прометей? Вопрос прост: готовы ли Вы жить в пустоте, с огнем, пылающим внутри?

Эти строки предназначены Вам, и только Вам. Ибо с ними в Вашу жизнь входит сила, которая сильнее слов. Вы найдете ответ между строк, это обет молчания, который Вы должны принять и который больно ранит тех, кто, не желая или не умея отдаться огню, играет с ним. Если когда-нибудь в будущем Вы решите разделить этот обет с другим человеком – прошу Вас, дорогая Мария Степановна, не ошибитесь в выборе. Суфийские святые говорят, что путь любви пролегает по мосту над огненной пропастью и мост этот не толще волоска.

Как передать словами облик, фигуру Михаила Афанасьевича Булгакова или Мака, как его звали дома? И просто и сложно…

У него была неповторимая, только ему свойственная привычка быстро поворачиваться всем фасом к собеседнику. Как-то вроде бы на одной ножке быстро повернется всем корпусом, как-то слегка передернет плечами… Очень оригинально и очень мило. Стоять долго на одном месте он не мог, а время от времени как бы чуть-чуть пританцовывал, переступал с ноги на ногу.

В полном покое он почти не бывал.

Когда обращался с вопросом, то вопрос был не только в голосе, но и в лице и во всей фигуре. Быстро и непосредственно реагировал на все вопросы, выражение лица моментально менялось, жило. Было в нем что-то немножко от весеннего воробушка. Мне это в нем нравилось, но и невольно подчас вызывало улыбку.

Добавлю, что 4 июня 1971 года в Государственном театральном музее имени Бахрушина был вечер, посвященный 80-летию М. Булгакова.

С воспоминаниями выступали: В. Лакшин, Мансурова, Иванова, Яншин, Воробьев.

И вот что значит артистическое перевоплощение: представляете себе фигуру Яншина? Полная противоположность Булгакову. Но когда Яншин говорил о Булгакове, вживаясь в образ писателя и передавая какие-то его черты, он вдруг передернул плечами, сидя на стуле, повернулся быстро вполоборота, и я ясно увидела – вот он, Булгаков!

Значит, и Яншин обратил внимание и запомнил манеру Булгакова быстро поворачиваться к собеседнику.

И мне так хотелось тогда же на вечере сказать Яншину большое спасибо за то, что он так здорово и правдиво изобразил Булгакова!

Благословляю Вас,

Ваша Маргарита.

Коктебель,

Крымская АССР, РСФСР, СССР

23 ноября 197 Нода

М.С. Заболоцкой

Дорогая Мария Степановна!

Вы прислали мне два письма, и я до сих пор не ответила ни на одно из них. Я долго и мучительно размышляла над ответом. Поначалу я надеялась, что бумаги Захарова утолят Ваше любопытство. Но Вы слишком настойчивы, Мария Степановна. Это тоже объединяет Вас с Булгаковом и со мной. А я? Я слишком мягкосердна, – или слишком глупа? – чтобы не внять Вашим мольбам…

Вы спрашиваете, как они – иллюминаты – узнали, что Захаров начал описывать болезнь Булгакова. Этот вопрос, милая Мария Степановна, позабавил меня. Я и забыла, что Вы еще молоды. И немудрено забыть – столь огромен Ваш талант. В свое время Вы узнаете ответ, и Вам не потребуется никаких объяснений. Пока же я могу сказать только одно: все миры, в которых обитают люди, параллельны. Те существа из этих миров обладают гораздо большим, чем мы, интеллектом, и им не составляет труда узнать, что творится в наших сердцах и умах, даже если они не могут схватить нас. Это звучит устрашающе, я знаю. Но успокойтесь: их знание само по себе мало что значит. Ибо мы решаем: позволить или не позволить им воспользоваться этим знанием. В тот же миг, как Захаров принял решение, они узнали об этом и натравили на него Попова– связующее звено между мирами.

Я уже говорила Вам, что я знала множество мужчин. Они были нужны мне как воздух. Многие называли меня шлюхой; Булгаков же предпочел именовать Королевой Ночи. Ирония этой фразы, которую он выбрал, чтобы заклеймить меня позором, всегда вызывала у меня усмешку. Я никогда не стыдилась своих любовных союзов, кроме одного. Речь идет о человеке, о котором Вы так настойчиво расспрашиваете.

Уступаю Вашим заклинаниям, дорогая Мария Степановна! Я расскажу Вам все, поскольку Вы пообещали хранить молчание. Мне хочется быть краткой, ибо слабость одолевает меня и каждое движение пера требует больших усилий, нежели Вы, в Ваши годы, способны себе представить. Но, увы, делать нечего; об этом не расскажешь в двух словах.

Попов появился в моей судьбе после ссоры с Булгаковом.

Все, что предшествовало «Мастеру и Маргарите», Булгаков сочинял, ища спасения от всепоглощающего ужаса тупика, от вечного томления в сердце, пытаясь приобщиться к жизни обычного человека.

Командор А.А. Карелин и те единомышленники-тамплиеры с которыми он общался, знали об этом. Им была ведома и могучая грозная сила, которая жила в литературе и драматургии Булгакова, – неземные вершины великой русской литературы – и они знали, что под властью этой силы человек способен на всё.

Как ни терзался Булгаков, он не мог найти кульминации, которая явилась бы ответом на все его вопросы. Он мучительно искал решение финальной части закатного романа, отражающее ту первобытную тьму, которая определила содержание первых трех, ту божественную силу, что, породив человеческий мир, покидает его. Он-то знал, как безжалостна эта сила и как тщетно взывает к ней человеческая душа.

Булгаков трудился неустанно, но ответ по-прежнему не находился. И все это время рядом с ним был Павел Сергеевич Попов, который исправно играл роль соратника и преданного друга.

И Булгаков, измученный поисками финала, поддался на уговоры Попова, не ведая, что тем самым вверяет свое творение тамплиерам, которые тайно правят людскими судьбами. Он предал свои идеалы; тема беззащитности человека перед роком сменилась утешительным мотивом всеобщего благостного примирения, который хоть и услаждает дух, но уходит от ответа на вечные вопросы: о стремлении человека к свободе, об обретении Бога в свободной душе. Так Булгаков закончил свое произведение и в неведении своем передал его прямо в руки Ордена тамплиеров.

В 1939 году Булгаков не исполнил своего опасного намерения: «выправить роман «Мастер и Маргарита» и не представил его на высший суд Сталину. Но не прошло и года со дня первых итогов фрагментов своего Реквиема-романа, как Булгаков понял, что его хотят одурачить, что его творение попадёт в лапы тех, кто, прикрываясь идеей «масонского братства», и не освобождает человека, но порабощает его. Бросив в лицо вновь назначенному Командору (после смерти Карелина) гневные обвинения, Булгаков в буквальном смысле вышвырнул его из дома. Вот как получилось, что этот человек, бледный как сама смерть, стал топтаться подле меня, жалобно скуля и вымаливая утешение. Я же, как мне кажется, была чересчур добра и отзывчива для того, чтобы сразу указать ему на дверь… Впрочем, лучше всего рассказать Вам об их отношениях словами самой меня– они гораздо проще и яснее чужих сплетен.

Тот, нью-Командор, прислал мне письмо за день до своего визита, прося разрешения прийти. Он писал, что есть надежда смягчить сердце Булгакова, что он и Попов, попытается мне помочь. После стольких лет страданий я хваталась за любую соломинку, за любую самую призрачную надежду избавить моего сына и дочь от этой всеохватной тоски. Отчаявшись сама что-то изменить, я приняла Попова.

В то утро, впервые появившись на пороге, Попов посмотрел мне прямо в глаза. Я никогда не видела такого взгляда. Он казался уродливым, с рябым лицом, всего на год-два моложе меня. В глазах его застыла безысходность, а кожа была бледна настолько, что казалось, будто из него выкачали всю кровь до последней капли – так поступают мясники, освежёвывая туши. И позже, всякий раз, видя эти глаза, я ощущала ужас. Это был взгляд изгоя, отверженного, проклятого Богом человека. Тронутая мучениями, изуродовавшими его душу и судьбу, я не могла не посочувствовать его страданиям. Слишком уж они напоминали мои собственные. Он вошел, и мы стали говорить. Я скоро поняла, что он пришел не за тем, чтобы помочь мне обрести свободу, но чтобы самому избавиться от уныния, вызванного недавним разрывом с Булгаковом.

Он пришел ко мне за помощью. Я не желала помогать ему. Я хотела остаться одна. Я хотела укрыться в своем мире, который так долго создавала для себя, в мире, где царствует долг перед моим ребенком. Но Попов оставался со мной целых три часа. Он говорил о странных, ужасных страданиях, которые точат его сердце. Я слушала его, радуясь уже тому, что никто не поливает меня грязью хоть час-другой. Он пришел второй раз, затем третий, четвертый… Потом попросил моей любви. Я не хотела давать ее. Я хотела лишь помочь ему, а потом избавиться от него. Но я помолилась и спросила Бога в моем сердце: «Должна ли я любить этого человека?» Ответ пришел мгновенно. И я уступила.

Потом настала осень, моя милая Мария Степановна. Я тогда жила у моей матери, возможно, ты помнишь; это было в год, когда я заболела. Мы оказались в доме вдвоем, Попов и я, оба были так одиноки, что вскоре стали в своем роде любовниками. Я говорю «в своем роде», потому что он был единственным мужчиной, которому я отдавалась не желая его. Даже сейчас я не знаю, как и почему это произошло. Возможно, причиной всему стали его боль и мое горе.

Он был странным, этот союз, – в нем не было страсти. Некая властная сила удерживала нас вместе, но природы ее я не понимала. Попов часто рассказывал ужасные вещи: о существах, которые выкачивают у людей кровь, превращая их в живых мертвецов, о людях, которые правят миром, и о «великих», которым они служат, сами того не зная. А что же я? Я слушала его, ибо где-то в самых темных уголках моего существа таилось желание. Слишком долго я была одна. Попов жаждал крови; этого требовали от него «великие». «Я связан договором», – признался он. Удивительным образом «договор» и мучил, и искушал его. Порой мы любили друг друга день и ночь, так нова была для меня эта чуждая, холодная сила, которая влекла меня к нему, что я покорялась ей снова и снова.

Однажды, примерно через месяц после первой нашей встречи, в полнолуние, когда из моего тела изливалась кровь, Попов стал молить, чтобы я одарила его этим алым символом женской природы. Кровь шла обильно. Это возбудило его, но необычным образом – боль, а не наслаждение исказила его лицо. Лежа с ним, я стала расспрашивать об этом, но он не мог объяснить, что переполняет его, и лишь исторгал бессвязные слова. И снова:

– Договор, скрепленный кровью…

Распростертая под ним, я молча глядела на него, не в силах вынести это выражение муки на его лице. Затем я сказала нечто такое, что, надеялась, облегчит его страдания:

– Попов, мы заключим новый договор, ты и я. Он будет замешан на единственной в мире крови, которая не приносит страданий, не означает убийства: на крови, текущей из женской утробы. Эта, и только эта кровь исцелит твою боль, освободит тебя от древнего заклятия.

Он стал на колени на постели, я тоже, лицом к нему. Подставив ладонь, я собрала в нее несколько капель крови. Затем мы вместе помолились о том, чтобы снять заклятье – не только для Попова, но и для всех остальных, на ком лежит эта печать. Обмакнув палец в кровь, я нарисовала алый крест у него на лбу, а потом приложила тот же палец к его губам и груди.

В его глазах заблестели слезы. Он походил на приговоренного к смертной казни, которого в последний момент помиловали. Закрыв глаза, мы вместе вознесли благодарность за долгожданное успокоение. Я молча молила Бога даровать Попову свободу. Ибо он был узником. Он никому не верил, никому и ничему. Я поняла, что он как-то научился преобразовывать энергию и пользоваться этим в своих целях. Ясными, простыми словами я молила Господа положить этому конец.

Примерно через минуту я открыла глаза. Он по-прежнему сидел на постели предо мной, но на лице и теле его не осталось ни малейшего следа крови. Вся она, до мельчайшей капли, непостижимым образом впиталась в кожу. Это было невозможно, немыслимо. И тем не менее это было так.

Я протянула Попову зеркало. То, что он увидел, и ужаснуло его, и обрадовало. Он улыбнулся, и тут же глубокая истома охватила его.

Как только мы скрепили договор, с лица Попова мгновенно сошло всегдашнее затравленное выражение, теперь это было лицо обычного человека. И я, держа его в объятиях, возблагодарила Бога за чудо возрожденной жизни… Но тогда я еще не знала, что тот, с кем я делила постель, сам находился во власти темных сил, играющих человеческими жизнями.

Две недели в душе Попова царил покой. Случалось, что в глазах его вспыхивала прежняя мука или страх искажал лицо, но все же ему было несравненно легче. А вот со мной начало происходить нечто странное: неведомая доселе сила овладела моим телом и стремилась изгнать из него мою душу. То и дело, чтобы не сойти с ума, я повторяла:

– Помоги мне, Господи, помоги мне, Господи, помоги мне…

Дыхание мое прерывалось, голова кружилась…

Тогда я уж точно знала: Поповым владела сила, враждебная жизни. Время от времени она переполняла его, стремилась наружу. Попов, а вместе с ним и я, испытывал невыносимые физические страдания и отвращение к себе: ему казалось, что он отравляет самый воздух вокруг. Эта сила, или энергия, была особого рода. Насколько я тогда могла судить, по сути своей она была иллюзорна и шла от рассудка – призрачная энергия обнаженного интеллекта. Теперь, став старше, я знаю: эта энергия – зеркало, отражающее все зло нашего времени.

Энергия эта внушает человеку, что он сам по себе – лишь жалкая козявка, что, только став частью системы, скажем политической или религиозной, он может управлять природой. Эта энергия мертва, она питается жизненными соками и кровью своих избранников – таких, как Попов, и всех, кто с ним близок. Сердце мое разрывалось, когда я видела страдания этого человека; я делала все, чтобы вырвать его из власти сил зла, но вместо этого чувствовала, что холод этой любви и меня лишает жизни. Я водила его к священнику – безрезультатно. Я молилась за него. И Попов поначалу был очень благодарен мне за то, что я его понимаю. Темные силы были не властны над ним, только когда он был во мне, и тогда он рассказывал мне страшную правду, которую знал не понаслышке.

– Они заманивают людей в ловушку, наделяя их необычными способностями, – говорил он, – а потом присасываются к ним и пьют их энергию.

– Но что им нужно, – спросила я, – этим существам, которые питаются твоими соками?

– Кровь, – был ответ. – Кровь, но не та, что течет по жилам, а невидимая, эфирная. Она гораздо богаче энергией. И, – продолжал он, – они не дают тебе вырваться. Самое опасное для этих богов – любовь, потому что только она и разрывает цепь, которой они приковывают к себе человека. И вот, если любишь, тут-то они берутся за тебя всерьез. Горе и страх терзают человека, и в конце концов он покоряется либо погибает.

Шло время, и такие моменты душевного просветления стали приходить реже. Попов любил меня все лихорадочней, а я… Я боролась с враждебными силами, которые, поселившись во мне, подтачивали мою жизнь. И настал день, когда я почувствовала, что больше не могу.

Попов яростно отрицал, что он тому причиной. Он стал ревнив до безумия, то и дело обвинял меня в неверности. Я же совсем ослабела: постоянное предчувствие смерти и дрожь во всем теле иссушили меня так, что порой я не могла сделать и шагу. Как-то раз Попов попросил меня о чем-то, не помню о чем, помню только, что если бы я это сделала, то оказалась бы предательницей по отношению к детям. Я отказала. И Попов почувствовал, что он или то, что сидело в нем, теряет власть надо мной. Он объявил, что покончит с собой; затем стал угрожать мне. Говорил, что растопчет меня, «поставит на колени»; что тогда-то я узнаю силу моей к нему любви и «образумлюсь». Еще он грозил разоблачить меня перед светом. Я лишь пожала плечами: большего ущерба, чем нанес моей репутации Булгаков, причинить было невозможно.

Мое сострадание к Попову победила гораздо более грубая и примитивная сила. Это так называемый инстинкт выживания. Я не желала да и не могла больше отдавать свое тело мужчине, который так мало ценил мою святость, как святость женщины. Я ясно сказала Попову: с ним остается мое благословение, но не я. Ярость его невозможно описать. Угрозы и запугивания длились неделями. На пороге своей квартиры я все время находила подметные письма и загадочные «подарки». Порой за окном мелькало его лицо. Все это время я жила в непреходящем страхе. Но боялась я не Попова, я знала, что он слаб и бессилен, что таким его сделали те же низменные «боги», которые наделили его необычными для людей способностями. Случались мгновения, когда душа моя рвалась прочь из тела; и тогда я долго гуляла у реки и молилась, чтобы земля не отпускала меня. И… я горевала по Попову. Ибо, несмотря на его угрозы и мой ужас, я любила этого человека, как любят жалкое, больное животное, как любят ребенка, в котором видят отражение собственных душевных мук.

Мало-помалу моя рана начала затягиваться. Призрак царства мертвых, где я бродила рука об руку с Булгаковым, отпустил меня. Дрожь унялась, дыхание восстановилось, а тело и душа снова стали единым целым. Каждую ночь, прежде чем лечь в постель, я молилась за это несчастное, истерзанное существо. Наконец я стала спать спокойно».

Вот правда моя о Попове. Но это, конечно, не вся правда, всей не знал даже он сам. «Великие» пытались похитить у Булгакова божественный огонь, чтобы с его помощью править страной, миром. Вся мощь и страсть его произведений, весь их очистительный пафос они хотели заставить служить своим гнусным целям – обманывать людей, и без того склонных к самообману, направлять их по ложному пути.

Они прекрасно знали, как опасны для них те, кто, подобно Булгакову, отважно вступают в схватку с огнем, невзирая на царящие в душе смятение и хаос. Они боялись Булгакова, даже мертвого, потому-то и стремились уничтожить все: письма, дневники, его начатые или неоконченные произведения – все мысли и мечты, которые он в поисках правды доверял бумаге.

Все это делал не кто иной, как Попов. Это он жёг тетради, письма, уничтожал даже одежду Булгакова, чтобы ни капли драгоценной энергии не просочилось наружу. Доносил в коридоры соглядайства – ОГПУ-НКВД. И одновременно, подчиняясь воле иллюминатов, приложил руку к отравлению великого писателя. Последнее причиняло ему невыразимые муки, и всё же он сделал это. Он подкупил служанку, и она травила Маку – изо дня в день, медленно, неумолимо. Попов совершил это ради них, ради идеи призрачного «братства» и нового миропорядка, в котором надеялся занять свое место.

Поймите правильно, Попов, несмотря на свои грязные поступки, не был исчадьем ада. Он был просто слишком труслив и слаб, чтобы распоряжаться собственной судьбой, и полностью парализован волей «великих». У этого человека, с ничтожной душонкой и жалким воображением, была всё-таки одна, хоть и крохотная, но страсть: безрассудная любовь. Так мать, исступленно любя свое чадо, любой ценой пытается оградить его от всего, что, по ее разумению, может испортить ему жизнь или репутацию. «Чадом» Попова был конечно же Булгаков. И, как всякая мать, он свято верил в то, что действует во благо своему ребенку.

Что же творилось у него в голове! Таким, как Попов, ведома очень своеобразная любовь – любовь-товар, любовь, которая продается и покупается, любовь коллекционеров живописи или золота. Попов не выносил правды– ее сияние слепило его, – но он благоговел перед ней. Он видел ее в Булгакове и думал, что, присосавшись к нему, сможет причаститься этой правды; так его «небесные боги» пили его кровь.

Гораздо страшнее Попова, да простит меня милый мой Булгаков, были те, кого он называл «братьями». Они именовали себя иллюминатами – «просветленными», но, как они себя называют, не важно, ибо такие люди, под разными именами, существовали и существуют во все века и эпохи. Под личиной разума и добродетели скрыта разрушительная сила, замешанная на лжи и страхе, приправленная самоуверениями в благородстве собственных помыслов и поступков.

На самом деле, это – хитрые твари, которые пожирают плоды трудов и творчества других людей. Без устали крича нам о свободе, они воруют кровь, энергию, деньги у тех, кто это позволяет, но беда в том, что позволяют творить это зло многие. Обычно человеку проще предаваться мечтам о мире и покое, чем выйти с мечом и поразить ложь. Люди были созданы, чтобы служить не богам, но самой жизни; однако они боятся этого. Потому-то Попов и ему подобные паразиты присасываются к людскому стаду и живут за его счет, а в это время сами оказываются пищей для иных, более утонченных хищников, с которыми вступили в тайный сговор.

Мною сказано довольно, о Булгакове и о его окружении, в котором и надо искать причину его страшной смерти. Теперь Вы знаете правду – хотя правда не стоит того, чтобы её знали. Далее – молчание, в котором можно утаить всё, что угодно. Писать об этом грустно, и рука моя утомлена так же, как и мое сердце.

Помнится, в самый разгар веселой беседы с Булгаковым, он вдруг спросил, почему у меня печальные глаза. Пришлось рассказать, что с мужем у меня мало общего, что мне скучно в его окружении, с его товарищами. Даже в его весьма шумном железнодорожном обществе я чувствую себя одинокой. Жизнь складывалась трудно, и с мужем не просто скучно, а тяжело.

Михаил Афанасьевич очень внимательно и как-то бережно слушал меня.

Мы долго ходили и стояли на набережной. От Москвы-реки дул ветер. Я сказала, что люблю подставить лицо под теплый ветер, рассказала, как приятно было стоять на катере, быстро мчавшемся по морю в Сочи или в Севастополе, отдавшись ветру.

Я часто вспоминала этот наш разговор уже много лет спустя, например, когда стояла на катере, мчавшемся по заливу в Геленджике: дети сидели на лавочках в середине катера, а я прошла на корму, на самый краешек. Я очень любила, когда теплый ветер полощет юбку, как парус, шевелит и треплет волосы на голове, – хочется широко раскинуть руки, делается так хорошо, озорно: кажется, вот-вот оторвешься от земли.

Матрос из команды катера смотрел, смотрел на меня, а потом и говорит:

– Гражданка, отошли бы вы от борта, а то еще упадете.

– Ну и что? Плавать я умею, на воде продержусь некоторое время, а там не спасете, что ли?

Я помню, какими сияющими глазами смотрел на меня Михаил Афанасьевич, когда я говорила о теплом ветре там, на набережной.

Вот и матрос смотрит такими же глазами. Стояла на корме и думала, как было бы чудесно, если бы Михаил Афанасьевич был сейчас со мной, как хочется видеть его. Вернусь в Москву, непременно разыщу его. Почему нужно всегда жертвовать собой? Почему нельзя сделать так, чтобы он был со мной?

Так мечталось. В действительности это был суровый, тяжелый 1938 год, когда события наслаивались одно неприятнее другого. Не до мечты было. Не встретились.

И вдруг, читая роман «Мастер и Маргарита», нахожу свои слова: «Она отдала лицо ветру». Как он все помнил!

Вот так одна строчка в романе никому ничего не говорит, а у меня вызывает так много воспоминаний и эмоций!

Зашел разговор о море, о Кавказе. Я рассказала, что была во многих городах юга. (Мой муж был комиссаром-инспектором железных дорог РСФСР, и сразу после женитьбы, в мае 1921 года, муж взял меня в инспекционную поездку на три месяца по Кавказу и Закавказью. Я помогала вести секретарскую работу, иногда печатала на машинке. Такая же поездка повторилась и летом 1923 года.) Михаил Афанасьевич говорил, что тоже работал в те годы на Кавказе… Вдруг он отстранился на шаг, как-то весь осветился и чуть не закричал:

– Маргарита Петровна! Так я же вас видел?

Меня даже смех взял. Еще что – видел! Где? Когда? Прошло по крайней мере лет 12–13, а он вдруг вспомнил.

Я говорю:

– Ну, хватит болтать. Уж и мастер очки втирать!

– Как, как? Мастер?

– Ну, да, мастерски умеете зубы заговаривать!

Но тут уж мне пришлось извиниться за свои грубые слова, так как он очень горячо начал доказывать свою правоту. Где и когда, он не мог вспомнить, но он довольно точно описал мое белое платье (греческий костюм-тога, оставшийся у меня от гимназической постановки «Трахинянок» Софокла).

Михаил Афанасьевич говорил, что где-то на улице, может быть, в Тифлисе или Батуме, видел меня в сопровождении двух мужчин (очевидно, мужа и его брата).

У него осталось впечатление чего-то легкого, светлого. Я подсмеивалась над ним, – один раз видел и уж запомнил! А может быть, это вовсе и не я была, мало ли белых платьев летом.

Он очень серьезно посмотрел мне в глаза, без тени улыбки. Приблизил свое лицо и сказал почти шепотом: «Маргарита Петровна, а вы что, не знаете, что вас нельзя было не запомнить!»

Надо сказать об этом платье, так как эта моя греческая тога многим запомнилась. В ней я была и когда Есенин звал за свой столик в кафе на улице Горького, и когда Маяковский ухватил меня за локоть и, обращаясь к Бурлюку и П.П. Потемкину, спросил:

– Это кто, из наших? Здорово одета!

И когда В.А. Чудинов чуть ли не проделал антраша по улице Горького, держа меня за руку и приговаривая:

– Tresjolie, tresbelle, parfaietment[21]…

Платье было действительно очень удачное, я себя в нем превосходно чувствовала, не боялась вызывать удивление, так как оно очень шло мне.

Между прочим, Булгаков первый открыл мне глаза на мою внешность.

До этого я как-то не придавала значения, почему за мной, школьницей, бегали мальчишки. Ну, надоели мне, больше ничего. Когда я бывала на вечерах в Лазаревском Институте восточных языков и пользовалась там большим успехом, я думала, что это просто потому, что кавказские люди любят блондинок – почему же им за мной не ухаживать?

Ни подруги в школе, ни дома родители и сестры ни разу не сказали мне, что я красивая, просто не принято было говорить это в нашей семье.

Ну а муж ни разу в жизни не похвалил меня. В первые дни замужества он, правда, как-то мимолетом сказал: «А у тебя и фигура хороша, с тебя только картину писать». И это единственный раз за все 32 года совместной жизни.

Муж, наоборот, выискивал мои слабые стороны и старался меня дискредитировать насмешками, благо, я не умела парировать его колкости, не умела огрызаться. Мне кажется, что муж даже слегка мстил мне за то, что я была лучше его. А когда я стала терять слух, тут уж мне совсем не было почета.

Я была уверена, что я самая обыкновенная, ничем не примечательная. А по своей скромности, стеснительности в обществе – даже хуже многих. (Постепенное падение слуха угнетало меня и мешало мне быть находчивой и смелой в компании, поэтому я всегда предпочитала остроумную беседу с глазу на глаз.)

И вдруг Булгаков с первых же слов начал петь дифирамбы моей внешности. Сначала я приняла это как светские комплименты, отмахивалась от этого. Подтрунивала над ним, что он где-то привык говорить женщинам приятные вещи. А потом мне, конечно, стало нравиться его такое рыцарское обожание. Как говорится: «Ведь сердцу женскому всегда приятна лишняя победа…»

Он много раз спрашивал:

– Так как же, по-вашему, значит, я Мастер?

– Ну, конечно, мастерски умеете плести узоры красноречия.

В первый же день знакомства Михаил Афанасьевич спросил, почему я хорошо одета. Откуда у меня такие туфли, такие перчатки (черные шелковые, с раструбом и белым кантом)? Пришлось рассказать, что это еще сохранилось от матери. А про туфли я не рискнула признаться, что банты и металлические пряжки прикрепила сама, своей рукой.

В нашей семье многое делали сами ребята, особенно мои братья. И я еще девчонкой научилась шить обувь. Бывало, разорю старые мамины туфли, посмотрю, как там, в каком порядке, положены стельки, носок, щечки… А потом и колодку купила, и обувь получалась на славу, даже на французском каблуке.

Михаил Афанасьевич долго вертел в руках мою сумочку, внимательно рассматривал ее со всех сторон и так же внимательно и пристально несколько раз взглянул на меня. Мне стало неловко, сумочка-то была самодельная. Я отобрала ее из его рук. Через некоторое время он опять забрал ее, улыбаясь, посмотрел на меня, спросил, кто вышивал жёлтую букву «М».

– Маргарита Петровна, что вы смущаетесь, сумка интересная, кто ее делал?

Я пробормотала, что кто же мог делать, кроме меня. И еще больше смутилась, так как это была не совсем правда: сумку сделала и подарила мне мать. Сумка была из голубого материала в виде мешочка (ридикюль) с двумя затягивающимися ручками. На одной стороне нашита пластина из сплошной вышивки голубым и серебряным бисером, на другой стороне вышита большая буква «М» желтым шелком. (Сумочка сохранилась до сих пор.)

Только теперь, зная его биографию, я понимаю, почему эта сумка могла его так заинтересовать.

Бисерная пластина– это монастырская работа, к моей матери она попала, очевидно, от бабушки, жены священника, а Михаил Афанасьевич в своей семье (он был сыном профессора Киевской духовной академии), конечно, не раз мог видеть такие бисерные работы монашек. Эта сумка ему, должно быть, что-то напомнила, он как-то понимающе улыбался уголками губ. Он все смотрел на меня, говорил:

– Вы мне бесконечно нравитесь, и я хочу понять – кто вы?

– Ну, кто же я? Это интересно, вроде игры во мнения. Ну, дайте мне характеристику.

Он довольно правдиво описал мой характер, мой быт. Снял с моей руки перчатку (а руки были измазаны цветной тушью) – профессию определить было не трудно.

– А теперь скажите, кто я?

– Ну, – говорю, – это совсем просто: белая косточка, голубая кровь!

– Как, почему?

– Да потому, что les premiers sentiments sont toujours les plus naturels[22].

Он ответил тоже по-французски что-то вроде того, что «je vous le dirai plus tard» [23] или еще что-то, сказал, что знает пять языков, кроме русского.

– Ну, – говорю, – не хвастайтесь, на один язык поменьше вашего знаю: французский, немецкий, латынь и немного греческий, да еще древне славянский, да еще читаю по-чешски. Вот вам, взяли?

Сидим на скамейке, кажется, в Александровском саду. Вдруг маленький паучок на своей тонкой нити спустился мне на голову, прополз по лбу, щеке.

Я стала стряхивать его с себя, а он как-то опять прополз по руке, никак не стряхну. Я пауков ненавижу. Должно быть, я пищала, и лицо было скорбное, потому что Михаил Афанасьевич бросился мне помогать ловить паука. Наконец успокоились, рассмеялись.

Я говорю:

– Сейчас что, день? L’araignee du jour… Вы знаете эту примету по-французски? Не знали или забыли? Я вам напомню:

L’araigneedumatin – portechagrin,

L’araigneedujour – porte…

L’araigneedusoir – porteespoire,

L’araignee du nuit – porte ennui[24].

Так гадали наши бабушки».

– Маргарита Петровна! Почему вы не закончилиГага^пее du jour– porte… что же он приносит? (Я не хотела говорить слово amour– любовь, думаю, скажешь, он сейчас и прицепится, и нарочно пропустила это.)

– Чего-то вы смущаетесь? О, да вы даже краснеете! Вот здорово. Мне это нравится. Но вы все-таки докончите эту строчку. Ну, как же будет: l’araignee du jour– porte… что?

Я говорю: «Ну, что вы привязались, подберите рифму к «jour».

– А мне хочется, чтобы вы сами произнесли это слово, чего вы боитесь?

Знаете, мне бы хотелось быть сейчас тем паучком, который…

– Vousetesgrise, monsieur, parlesoleil, parleprintemps?

– Non, par vous!

– Ne parlez pas ce qu’il ne faut pas dire. Vousetestropbavard, monsieur![25]

– МаргаритаПетровна! Вот вы сейчас придете домой, останетесь одна, что вы будете делать?

– Думаете, на Олимпе останусь, куда вы весь день пытаетесь меня возвести? Ну, что делают женщины, когда приходят домой? Первым долгом надену фартук, зажгу керосинку…

– Бедная женщина!.. – Маргарита Петровна! С вашего, конечно, разрешения – можно потрогать ваши волосы? Я только чуть-чуть дотронусь до вашего локона. Он бережно поправил развившуюся прядь из-под берета, сказал:

– О, да они у вас совсем мягкие, значит, добрая душа!

Стоим на противоположном тротуаре против нашего дома. Долго прощаемся. Немного задержал руку. Последнее крепкое рукопожатие.

– Маргарита Петровна! Вы замечаете, как трудно нам расстаться? Скажите, вам тоже было интересно со мной? Скажите правду!

– Это и так понятно. Если бы мне было с вами

– Вас что, опьянило солнце, весна?

– Нет, вы!

– Не говорите, чего не следует.

– Скучно! Неужели я бы ходила с вами целый день по улицам?

– Значит, мы завтра же увидимся и продолжим разговор!

– Ну, что вы, я завтра уеду на дачу и пробуду там по крайней мере неделю.

– Это невозможно! С ума сойти…

– Условились через неделю.

Пришла домой, принялась за хозяйственные дела, через некоторое время подошла к окнам полить цветы и вдруг вижу, что Михаил Афанасьевич ходит по противоположному тротуару. Я отпрянула от окна (не хотела, чтобы он узнал, где именно я живу, боялась всяческих осложнений). Но прятаться было не обязательно – на окна он не смотрел, задумчиво ходил, опустив голову. Потом почти остановился, поднял голову, посмотрел высоко вдаль и опять медленно пошел вдоль переулка.

Простившись с ним на улице, я не пошла в парадное крыльцо особняка, просматривающееся в калитку с улицы, а от калитки пошла в глубь двора, завернула за угол дома и вошла с черного хода. Мне казалось, что таким образом он не догадается, где я живу, какие мои окна.

В калитку видно было все, что описано на стр. 86, кн.1 («Москва», 1966, № 11, с. 86). Маленький домик в садике… ведущем от калитки… Напротив, под забором, сирень, липа, клен.

Была и аллейка тополей от калитки и в глубине большой серебристый тополь.

Был такой случай: раз как-то я приехала с дачи, а на кухне соседи (Анна Ивановна) мне говорят:

«Сидим во дворе на скамейке, приходил какой-то гражданин, не очень высокий, хорошо одет, ходил по двору, смотрел на окна, на подвал.

Потом подошел к сидящим на скамейке, спросил – живет ли в этом доме такая высокая, молодая, красивая? Мы говорим, смеясь: «А кого вам надо, хозяйку или домработницу? Они у нас обе молодые и обе красивые. Только их обеих нет, на даче они». Походил по двору, опять подошел, спросил, где именно живет. «А вот, говорим, половину особняка занимают, и на улицу и во двор окна. А кого вы все-таки ищете?» Ничего на это не ответил, медленно пошел к калитке.

Очевидно, это был Михаил Афанасьевич. Откуда же иначе он бы узнал, что я «занимала верх прекрасного особняка в саду. Особняк цел до сих пор».

Особняк действительно цел до сих пор, хотя и сильно обветшал.

Под впечатлением этой встречи я ходила несколько дней как в тумане, ни о чем другом не могла думать.

Настолько необычно было наше знакомство, настолько оно захватило нас с первых же минут – трудно рассказать, а еще труднее писать об этом.

Вот и сейчас, прошло уже много лет, – я не могу без волнения вспомнить о том дне. А тогда я места себе не находила, все думала, что же будет дальше.

Если с первого дня знакомства я так волнуюсь, если разговор – пусть необычный, пусть из ряда вон выходящий, но все же только разговор, только один день так сблизил нас, то что же будет, если мы будем встречаться и дальше?

Надеюсь, что Вам хорошо работается,

Ваша Маргарита Смирнова.

Коктебель,

Крымская АССР, РСФСР, СССР

21 декабря 1971 года

М.С. Заболоцкой

Дорогая Мария Степановна!

Это письмо – последнее, моя милая Мария Степановна. Мне осталось совсем недолго. Не горюйте обо мне. Я не чувствую боли. Наверное я выполнила предназначение Божье на Земле и жизнь моя покатилась к закату. Я утратила интерес к пище и совсем высохла. Мне кажется, что внутри я светла и прозрачна, как воздух весенним утром.

Вы по-прежнему жадно расспрашиваете меня о моих встречах с Булгаковым. Этого следовало ожидать. У молодых всегда много вопросов, и каждый из них самый важный и неотложный. Не на все я смогу ответить – не из недоверия, а оттого, что времени остается все меньше, а я слабею с каждым часом.

Да, Булгаков, вопреки той лжи, которую ещё его коллега по перу Юрий Слёзкин поведал свету, пришёл к примирению. Какой всё-таки Михаил Афанасьевич благородный человек, он относился к людям, как завещал Достоевский: видел в любом человеке – человека. Мне посчастливилось дважды видеть Булгакова перед его смертью. Первая встреча произошла за два месяца до конца. Меня проводил к нему доктор Захаров, пообещав, что Елены Сергеевны нет дома и никто меня не увидит.

Булгаков встретил меня с любовью, я нагнулась к нему, а он потрогал моё лицо руками – какой же был в них трепет, трепет любви.

Какое это было счастье – видеть его. Как я любила его. Как я люблю его поныне. Мы провели в той крошечной комнатушке целый час. Это был предрассветный час, самый темный в ночи. Я взяла его за руку и погладила лоб. Он улыбнулся, и в этой улыбке я увидела, что происходит, когда страсть вступает в пределы смерти. Она не умирает, Мария Степановна, она лишь превращается в некую тончайшую субстанцию, полную света и жизни.

Он рассказал мне, чего хотели от него «великие», – они явились в ночь, когда началась лихорадка. Они пообещали вернуть ему жизнь и исполнить все его желания, чтобы он написал еще один шедевр, а потом еще и еще при том условии, разумеется, что он будет писать под их диктовку, что строчки его произведения будут скованы их властью. Они сказали, что тело его наполнится новой силой, а имя прогремит по всему миру. Но, он сказал мне, эти «великие» ошиблись в одном. Среди сокровищ, которые они ему сулили, не было только правды. А без нее все остальное не имело смысла. Булгаков в гневе выгнал их вон – эта-то ярость и убила его, хотя душа продержалась в теле еще пару месяцев.

«Берегись торговцев смертью, Маргарита, – сказал он мне, – этих пожирателей душ, дельцов тьмы. Иначе их черный вихрь закружит и поглотит тебя».

Не было ни горьких упреков, ни слов прощения. К чему они? Он сказал только: «Молчи и держись подальше от людей. Ты сама защитишь себя тем, что мужчины по глупости своей считают притворством. Они боятся и любят тебя, Маргарита, как когда-то боялся и любил я». Он рассмеялся; и потом, на исходе часа, велел мне уходить. Я не пролила ни слезинки. Я только молила Бога, чтобы Он позволил мне быть рядом с ним в его последний час. Я знала, что мои молитвы будут услышаны. Бог не мог отказать мне в этом. Я отправилась домой и стала ждать».

Смерти не пришлось ждать долго, Булгаков. Дня за два до кончины Булгаков впал в кому. Бог услышал мои молитвы. Он всегда слышал молитвы тех, кто поклонялся Создателю. День настал. Она знала: пора. Служанка сказала, что Булгаков спал и что все разошлись. Я шла к нему через весь город. В доме оказался только один человек, какой-то дальний знакомец Булгакова, не знавший меня в лицо. Я сказала: «Я – племянница Булгакова». Потом он сообщил всем, что приходила племянница. Они, конечно, решили, что это была первая жена Татьяна Николаевна Лаппа.

«Как он был прекрасен, Мария Степановна. Его лицо его стало совсем прозрачным. Он спал глубоким, тяжелым сном. В горле клокотали смертные хрипы. Он открыл глаза, увидел меня и улыбнулся. Потом возвел к небу руку и, победно потрясая кулаком, проклял этих «небесных богов». Затем рука его бессильно упала на кровать. Навсегда. Даже в этот миг он не дался им, «великим».

Я не чувствовала горечи. Все было так, как и должно было быть. Я знала это не умом, а женским нутром, ибо это и есть истинное знание.

На этом, родная Вы моя, Мария Степановна, моя история заканчивается. Ну а все эти члены антропосовского общества, кавалеры Ордена Тамплиеров, включая иллюминатов, легендарного Карелина и всех остальных масонов – тех, кто плетет тайные сети, чтобы опутать ими мир, продают свои души дьяволу в обмен на власть, не понимая, что теряют при этой сделке. Сами того не ведая, они живут в выдуманном, условном мире. Эти бездушные существа заселяют землю своими потомками, такими же живыми мертвецами, поклоняющимися фальшивым богам. Они бесконечно высокомерны и самонадеянны, но «великие» из тайных обществ с легкостью обводят их вокруг пальца. Они же, в свою очередь, дурачат простых людей, отнимая у них все самое ценное, а те, простофили, не понимают, что в них самих заключена божественная сила. Чтобы жить, человеку не нужно ничье разрешение.

Порою, сидя у окна в предзакатный час, я вижу то, чего ни одна женщина видеть не должна – то, что страшнее самой смерти. Те же видения являются мне и во сне. По улицам прогуливаются бескровные женщины и мужчины – с пустыми глазами и со злобой в сердцах. Женщины и их мужчины, забывшие, как пахнет утро. Однако на башмаках у них ни пылинки, и они с важностью рассуждают обо всем, упиваясь собственной «мудростью». Земля стала тюрьмою для их душ. То, что смертельный холод сковал живой человеческий дух, ужаснее, чем если бы я видела улицы, обагренные кровью невинно убиенных младенцев.

В таком мире, как наш, в мире, который мы сами сотворили собственными руками, сможет выжить только одно существо, не ремесленник, не правитель, а лишь художник. Только он смеет иметь свою мечту. Только он не страшится вступить в схватку с собственной душой. Только он отрицает закон толпы. Только он бросает вызов спящей тьме.

И когда молния сжигает его дом, когда пламя пожара опаляет его плоть, когда сгорают все мечты, когда некуда бежать, он благодарит Бога, что остался жив. И в пустоте, на пепелище, он воплощает в жизнь свой пламенный замысел. Таким был Булгаков, мой Булгаков, и, раз уж вы спросили, да: при крещении мне дали имя Маргарита[26].

Итак, прощайте, Мария Степановна!

Ваша Маргарита Смирнова.

Золотая лестница к верхам несказанным

«Я шел во тьме, и вдруг ко мне подлетело существо, которое я могу назвать Крылатым Гением. Оно было похоже на человека, только совсем призрачного, с телом, сотканным как бы из неясного света, и с крыльями прелестнейшей бабочки. Весело улыбаясь, он спросил меня, кто я такой и откуда иду. Я ответил, но он вряд ли полностью понял меня и сказал, что уже в третий раз прилетел из своей далекой бесконечности к Светозарным, потому что они гораздо более гостеприимны, чем драконы… Тогда я спросил его: идет ли от их бесконечности Золотая Лестница к верхам несказанным и поднимаются ли по ней ее обитатели? Крылатый Гений с легкой печалью ответил:

– Да, и от нас восходит Золотая Лестница, но подниматься по ней может только тот, кто на протяжении трех тысячелетий не согрешил ни делом, ни словом, ни помышлением, а таких очень мало. Вот и я уже в четвертый раз изживаю свои три тысячелетия…»

Легенды Русских Тамплиеров, «Исповедь»

10 марта 1940 года, Москва, дом № 3 Нащокинский переулок (несуществующая ул. Фурманова)…

4.39 пополудни…

В тот момент, когда солнце опустилось за крыши домов Первопрестольной, великий писатель Михаил Афанасьевич Булгаков вернул Богу свою могучую русскую душу. Весть эта мгновенно облетела Москву.

«На следующее утро, а может быть, в тот же день, – вспоминал друг Михаила Афанасьевича режиссёр Ермолинский, – у Булгаковых зазвонил телефон. Подошел я. Говорили из секретариата Сталина. Голос спросил:

– Правда ли, что умер товарищ Булгаков?

– Да, он умер.

Трубку молча положили»…

Пресса СССР отреагировала достойно. 15 марта в «Литературной газете» появились фотография и некролог: «Умер Михаил

Афанасьевич Булгаков – писатель очень большого таланта и блестящего мастерства…» И коллективная подпись – «Президиум Союза советских писателей». Некролог был написан А.Фадеевым, написан сердечно, не казённо…

Разумеется, пресса не заговорила о возможной причине его смерти. Да и спустя семьдесят с лишним лет после ухода великого русского писателя ничего нового не было сказано, а только избитое и затёртое: нефросклероз, уремия, с добавлением о том, что болезнь сия наследственная: его отец Афанасий Булгаков скончался именно от того же и в том же возрасте – на 49 году жизни.

Понадобятся поэтому долгие годы, прежде чем появится достаточно солидное «медицинское досье» и историки начнут поиск возможных причин смерти Булгакова, о трупе которого справедливо было сказать, что его попросту нет, поскольку тело писателя было сожжено в крематории при Донском монастыре. Причём, так и осталось тайной, кто отдал «команду» сжечь останки писателя в крематории. Поскольку не сохранилось на сей счёт ни завещания писателя, ни дневниковых записей жены Елены Сергеевны, ни каких-то иных свидетельств верующих родственников Булгакова. Более того, не удалось отыскать эпикриз – результатов патологоанатомического вскрытия и заключения, – а перед кремацией, – эта процедура была обязательной. Все необходимые документы о скоропалительной кончине Булгакова оформлялись только по свидетельству о смерти из справки из поликлиники.

В этом смысле интересно мнение выдающегося историка, доктора Поля Гарнье, который в связи смертью Наполеона справедливо заметил, что «соответствующие тексты не всегда были составлены с желательной точностью. Кроме того, врачи, по причине либо некомпетентности, либо недобросовестности, либо из желания обелить себя, слишком часто расплывались в лишённых интереса соображениях, намеренно неточных и даже противоречивых. Наконец, весьма трудна и деликатна задача перевести прошлое в настоящее, учитывая неизбежные изменения в способах интерпретации и приёмах логических рассуждений».

Поэтому, прежде, чем сформулировать правдивое мнение нужно взвесить все «за» и «против» и не пытаться выдавать это за стопроцентное резюме.

В поисках «истины» нужно всегда сомневаться – это требует знак строгой научной дисциплины. И когда без доказательной базы патологоанатомического вскрытия тела Булгакова уверенно утверждают спорный диагноз: склероз почек, то дискуссия выглядит закрытой.

Причем, речь не шла только о простом «споре врачей», и только потому что вращалась вокруг словосочетания «склероз почек», когда не удавалось точно определить природу болезни и когда хотели этим словосочетанием скрыть все колебания и сомнения. Об этом словосочетании известно только то, что оно производило впечатление и заставляло замолчать «толпу», которую завораживала роковая неумолимость этой «тяжёлой болезни», как о ней писали в некрологах. Тогда его «закатный» роман «Мастер и Маргарита» сразу же становился своеобразным Реквиемом Моцарта (который, кстати сказать, на самом деле оказался мифом, а проще говоря, наживкой для просвещенных дилетантов).

В самом деле, удобнее всего говорить о наследственной болезни, если хотелось придать спору о смерти Булгакова эмоциональный характер, кладущий конец всякой дискуссии, потому что вокруг фатального словосочетания сгущался естественный страх, порождаемый бессилием.

Если гипотеза нефросклероза почек сегодня в «моде», то версия об отравлении, напротив единодушно отвергалась и осуждалась, как если бы такая возможность была абсурдной в принципе и даже рассматривать её было бы преступлением: «оскорблением великого писателя Булгакова».

Сразу после смерти Булгакова многие считали, что он умер «естественным образом» именно из-за наследственного нефросклероза почек. Прошло более семидесяти лет, прежде чем версия об отравлении, очищенная от налёта страстей, порождавшихся поклонением Булгакову, смогла быть представлена строго научно.

И случилась так, что первое солидное исследование на эту тему было опубликовано в 2010 году в журнале «Клиническая нефрология»(№ 4) доктором медицинских наук, профессором Леонидом Ивановичем Дворецким под названием «Нефрология в литературе и искусстве. Болезнь и смерть Мастера (О болезни Михаила Булгакова)». Эта публикация была встречена, по крайней мере в России, скептическими улыбками, вялой критикой. Некоторые посчитали, что это «просто полицейский роман», плод излишне разыгравшегося воображения. Другие оппоненты с большим интересом восприняли исследования профессора Л.И.Дворецкого. Эта статья учёного, как показалась этому кругу лиц, открывала для поиска перспективы, которые не следовало отторгать с порога или игнорировать.

И вот в течение 15 лет автор вкупе с реальными персонажами проводил многопрофильное «полицейское расследование», изучая тексты подлинных документов, писем, бумаг, свидетельств ещё живых персоналий, а также сравнивая диагнозы, рецепты или эпикризы, анализируя поведение действующих лиц, разбираясь в безнадёжных и запутанных ситуациях, находя движущие мотивы, преследуя возможных виновников и участников трагедии Булгакова, одновременно консультируясь с историками, следователями и токсикологами.

В итоге получилось целое исследование, а не научно-фантастический роман, наспех сколоченный, чтобы выбросить на книжный рынок коммерчески выгодную сенсацию. Надеюсь, что благодаря серьёзности проведённой работы и правдоподобности сделанных заключений наше исследование заслуживало внимания и непредвзятого прочтения. Мы будем рады, если этот опус вызовет дискуссии, поскольку в том, что касается смерти великого писателя Михаила Афанасьевича Булгакова «вопрос остаётся открытым». А возможное преступное отравление Мастера – это данность которая, как показало наше исследование, стало реальностью, свершившимся фактом. И всё это должно было бы лечь в основу теперь уже неизбежного расследования факта гибели великого русского писателя. Вплоть до возбуждения уголовного дела…

Нет причины, чтобы считать, что было бы крайне неприличным предположить, что Булгаков мог быть отравлен кем-то из окружения великого писателя, лицом приближённым к нему.

Своей книгой мы поставили вопросы, а потому ожидаем приличествующие ответы на каждый из них, которые бы не сводились бы к простому «невозможно» или «смешно», так как, чтобы заслужить доверие, подобные ответы должны быть основаны на столь же научном доказательстве от противного.

Преданность, которую мы, как и многие почитатели Булгакова, испытывали к выдающейся личности, какой был великий писатель, оправдывал такой поиск и подобную дискуссию. Это утверждение находилось в строгом соответствии со словами Вольтера: «если живым – уважение, то мёртвым – только правду».

Хронологическая таблица дат и линий жизни

18 мая 1891 года – в киевской Крестовоздвиженской церкви был крещен и назван Михаилом (в честь архангела – хранителя города) родившийся 3 мая мальчик, первый сын доцента, впоследствии профессора Киевской духовной академии и внук орловского священника. Мать его Варвара Михайловна тоже была дочерью священника из Карачева.

22 августа 1901 года – Булгаков поступил в Первую киевскую гимназию, где учился, как и оба его брата, Николай и Иван, и четыре сестры, Вера, Надежда, Варвара и Елена, на «казенный кошт».

14 мая 1907 года – умер его отец Афанасий Иванович.

Летом 1908 года – гимназист Булгаков познакомился с девушкой из Саратова Таней Лаппа.

21 августа 1909 года – окончивает гимназию, принят в Университет св. Владимира на медицинский факультет.

1911 год, декабрь, 1912 год, лето – поездки Михаила и Татьяны к ее родителям в Саратов.

26 апреля 1913 года Михаил Булгаков и Татьяна Лаппа обвенчались.

1914 год – с начала Первой мировой войны Булгаков работает в госпиталях и лазаретах Саратова и Киева. Потом продолжает учиться в университете.

В феврале – марте 1916 года – Булгаков сдает экзамены и получает диплом врача.

В мае – августе 1916 года – работает вместе с женой в военных госпиталях Каменец-Подольска и Черновиц. Как военнообязанный (ратник 2-го разряда)

16 июля 1916 года – отправлен в Смоленскую губернию в земскую больницу.

До 18 сентября 1917 года – служил врачом в селе Никольское Сычевского уезда. Здесь Булгаков, пытаясь избавиться от последствий дифтерита, стал морфинистом, от этой пагубной привычки его вылечила жена. Затем переведен в Вязьму. Не раз ездил в Киев, Саратов и Москву.

В феврале 1918 года – Булгаков приезжает в Москву и получает освобождение от военной службы по болезни. В марте Булгаковы возвращаются в Киев и поселяются в доме № 13 по Андреевскому спуску. Булгаков начинает практиковать как врач-венеролог. Пишет рассказы из жизни земского врача.

С февраля 1919 года – Булгакова мобилизуют как военврача петлюровцы, красные (предположительно) и деникинцы. «На территории белых я находился с конца августа 1919 г.».

В октябре 1919 года – Булгаков отправлен белыми на юг, во Владикавказ, Беслан и Грозный. Там начинает печататься в газетах («Писал мелкие рассказы и фельетоны в белой прессе»), служит начальником медчасти 5-го Александрийского гусарского полка деникинской армии, зимой 1919–1920 годов живет во Владикавказе, участвует в военных действиях в Чечне, тяжело контужен.

В феврале – марте 1920 года – Булгаков заболел тифом и не смог уйти с разбитыми белыми войсками. Стал служить в Отделе народного образования Терского ревкома заведующим литературным отделом, писал для местных газет, читал вступительные лекции перед спектаклями, преподавал, начал писать пьесы.

4 июня 1920 года – премьера первой одноактной пьесы Булгакова «Самооборона». Затем написана и 21 октября поставлена в Первом Советском театре пьеса «Братья Турбины». За ней последовали «Глиняные женихи», «Парижские коммунары» и «Сыновья муллы» (две последние поставлены).

1 апреля 1921 года – во владикавказской газете «Коммунист» опубликован булгаковский фельетон «Неделя просвещения».

26 мая 1921 года – выезжает через Баку в Тифлис, столицу независимой Грузии.

В июле – августе 1921 гола – живет в Батуме, работает в Российском телеграфном агентстве, пытается эмигрировать в Константинополь; в сентябре уезжает через Одессу в Киев.

26 сентября 1921 года – Булгаков выезжает в Москву. Живет у друзей и родственников.

1 октября 1921 года – Булгаков зачислен секретарем в Лито Главполитпросвета Наркомпроса. Пишет фельетоны. Задуман роман «Белая гвардия». Начаты «Записки на манжетах».

1 февраля 1922 года – в Киеве умирает от тифа мать Булгакова Варвара Михайловна.

В апреле 1922 года – поступает литобработчиком в газету «Гудок». Булгаков пишет репортажи, фельетоны и очерки для московских газет и журналов.

В мае начинает сотрудничать в московской редакции берлинской «сменовеховской» газеты «Накануне». Посещает заседания литературных кружков и обществ («Зеленая лампа», «Никитинские субботники», «Узел» и др.). Опубликованы первая часть «Записок на манжетах» и рассказы.

Март 1923 года – Булгаков работает над «Белой гвардией», вступает во Всероссийский союз писателей.

21 апреля 1923 года – командировка в Киев. 30 мая участвует в литературном вечере сменовеховцев в квартире адвоката В.Е. Коморского (вечер описан в «Театральном романе»).

В конце августа 1923 года – завершены повесть «Дьяволиада» и роман «Белая гвардия». В октябре начинает сотрудничать с альманахом «Недра».

В январе 1924 года – вечер сменовеховцев в Бюро обслуживания иностранцев, знакомство с Л.Е. Белозерской. Начало авторских чтений романа «Белая гвардия» в литературных кружках и объединениях. Знакомство с писателями С.С. Заяицким, В.В. Вересаевым, филологом Н.Н. Ляминым, художницей Н.А. Ушаковой. Развод с Т.Н. Лаппа, начало совместной жизни с Л.Е. Белозерской. Знакомство с кружком «пречистенской» интеллигенции (Б.В. Шапошников, А.Г. Габричевский, В.Э. Мориц, С.В. Шервинский, В.Н. Долгоруков).

В октябре – ноябре 1924 года – окончательно отредактрована рукопись «Белой гвардии».

Январь 1925 года – выход первой части романа «Белая гвардия» в журнале И.Г. Лежнева «Россия». Начал работу над пьесой «Дни Турбиных». Завершает работу над повестью «Собачье сердце», 15 февраля читает ее на квартире у главного редактора альманаха «Недра» Н.С. Ангарского. Чтения автором повести в литературном объединении «Никитинские субботники», кружке «Зеленая лампа», поэтическом объединении «Узел», московской редакции газеты «Накануне».

3 апреля 1925 года Булгаков приглашен в МХАТ как драматург, 6 апреля принимает участие в вечере журнала «Россия» в Колонном зале Дома союзов.

В июле 1925 года пишет в Коктебеле пьесу «Белая гвардия» и читает ее на даче Ангарского.

Август 1925 года – представление в МХАТ пьесы «Белая гвардия». Июль – выход первой книги, сборника повестей и рассказов «Дьяволиада». Сентябрь – авторские чтения пьесы труппе. Начало работы над пьесой «Зойкина квартира» для театра-студии Е.Б. Вахтангова. Задумана пьеса «Багровый остров».

1926 год – начало репетиций «Дней Турбиных», заключение договоров на пьесы «Зойкина квартира» и «Багровый остров».

12 февраля 1926 года – выступление на диспуте в Колонном зале.

7 мая 1926 года – обыск и конфискация рукописей дневника и «Собачьего сердца».

11–12 мая 1926 года – знакомство в Ленинграде с А.А. Ахматовой, М.М. Зощенко и другими писателями.

26 сентября 1926 года – допрос следователем С.Г. Гендиным в ОГПУ.

5 октября 1926 года – премьера «Дней Турбиных». Встреча писателей у В. Шкловского, где обсуждалась возможность создания своего печатного органа.

28 октября 1926 года – премьера «Зойкиной квартиры».

Март – апрель 1927 года – работа над первой редакцией пьесы «Бег».

Декабрь 1927 года – в Париже выходит первый том «Белой гвардии». Месяцем ранее отдельное издание романа появилось в Риге.

11 декабря 1928 года – премьера «Багрового острова» в Камерном театре. Начало работы над первыми редакциями романа «Мастер и Маргарита».

Январь – июнь 1929 года – запрещение и снятие с репертуара всех пьес М.А.

Июль1929 года – письма Правительству СССР с просьбой разрешить выезд за границу.

Сентябрь1929 года – работает над повестью о театре «Тайному другу», из которой позднее вырос «Театральный роман».

Октябрь1929 года – начинает пьесу «Кабала святош».

17 апреля 1930 года – участие в похоронах Маяковского.

18 апреля1930 года – телефонный разговор со Сталиным. Булгаков отказывается от своего желания эмигрировать. Поступает в Театр рабочей молодежи консультантом.

10 мая1930 года – принятие на работу во МХАТ ассистентом режиссера. Начало работы над инсценировкой «Мертвых душ» Гоголя.

30 мая 1930 года – письмо Сталину.

3 октября 1930 года – разрешение пьесы «Мольер».

Январь 1932 года – возобновление «Дней Турбиных».

11 февраля1932 года – генеральная репетиция, 18 февраля – премьера пьесы.

31 марта 1932 года – начало репетиций «Мольера» во МХАТ.

Июль – август1932 года – работа над книгой о Мольере.

4 октября1932 года – брак Булгакова с Е.С. Шиловской.

15–28 октября1932 года – поездка с женой в Ленинград, возобновление там работы над «Мастером и Маргаритой».

28 ноября1932 года – премьера «Мертвых душ» во МХАТ.

12 апреля 1933 года – отвергнута книга Булгакова о Мольере для серии «ЖЗЛ».

29 ноября1933 года – окончательно отвергнута пьеса «Бег».

4 июня 1934 года – М.А. принят в Союз советских писателей. Пишутся новые редакции «Мастера и Маргариты». В марте-апреле написана фантастическая пьеса «Блаженство» для Московского театра сатиры. В сентябре-октябре начал работу над первой редакцией пьесы о Пушкине.

16 октября 1934 года – возобновление репетиций пьесы «Мольер» во МХАТе.

23 апреля 1935 года – бал в американском посольстве, впечатления от которого повлияли на главу о бале Воланда. Завершены пьесы «Пушкин» и «Иван Васильевич».

6 февраля 1936 года – принято решение Булгакова писать пьесу о молодом Сталине.

16 февраля1936 года – премьера пьесы «Мольер», вскоре снятой театром из репертуара после официозных критических статей.

15 сентября1936 года – уход из МХАТа и поступление в Большой театр либреттистом и литконсультантом.

26 ноября1936 года – начало работы над «Театральным романом».

1937 год – продолжение работы над «Мастером и Маргаритой». Написание оперных либретто «Черное море», «Минин и Пожарский» и «Петр Великий». Начало работы над пьесой «Дон Кихот» по роману Сервантеса (поставлена вскоре после смерти автора). Авторские чтения глав и отрывков из «Театрального романа», работа над которым прервалась в августе.

1938 год – работа Булгакова над «Мастером и Маргаритой». Чтение глав романа друзьям и знакомым.

25 июня – 22 июля1938 года – поездка Булгакова к семье в Лебедянь.

10–19 сентября1938 года – начало работы над пьесой о Сталине. Октябрь – завершена пьеса «Дон Кихот».

Апрель – май 1939 года – Булгаков читает друзьям завершенный текст «Мастера и Маргариты».

27 июля 1939 года – чтение пьесы «Батум» во МХАТе.

14 августа 1939 года – отмена поездки в Грузию для завершения работы над «Батумом» и запрещение пьесы к постановке после устного отзыва Сталина. Обострение у Булгакова наследственного гипертонического нефросклероза.

С 4 октября1939 года – правки рукописи «Мастера и Маргариты» Еленой Сергеевной под диктовку автора.

18 ноября – 18 декабря1939 года – лечение Булгакова в подмосковном санатории «Барвиха». Чтения «Мастера и Маргариты» друзьям.

22 января 1940 года – подписан договор с МХАТом на пьесу «Пушкин» («Последние дни»). Поставлена в 1943 г.

13 февраля – последние исправления Булгакова в рукописи «Мастера и Маргариты».

10 марта 1940 года в 16 часов 39 минут – умер великий русский писатель М.А. Булгаков

11 марта – гражданская панихида в Союзе писателей СССР.

12 марта – кремация тела Булгакова.

Список литературы

1. Белозерская-Булгакова Л.Е. Воспоминания… – М.: Художественная литература, 1989.

2. Булгакова Е.С. Дневник. – М.: Книжная палата, 1990.

3. Воспоминания о Михаиле Булгакове. – М.: Советский писатель, 1988.

4. Вулис А.З. Роман М.Булгакова «Мастер и Маргарита».. – М.: Художественная литература, 1991.

5. Кончаковский А.П. Библиотека Михаила Булгакова: реконструкция. – Киев, 1997.

6. Михаил Булгаков. Письма… – М.: Современник, 1989 г

7. Мягков Б.С. Булгаковская Москва… – М.: Московский рабочий, 1993.

8. Палиевский П.В. Шолохов и Булгаков… – М.: Наследие, 1999.

9. Паршин Л.К. Чертовщина в американском посольстве в Москве, или 13 загадок Михаила Булгакова… – М.: Книжная палата, 1991.

10. Петелин В.В. Жизнь Булгакова: Дописать раньше, чем умереть… – М.: Центрполиграф, 2000.

11. Родословия Михаила Булгакова. Сост. Б.С. Мягков… – М.: Апарт, 2001.

12. Сахаров В.И. Михаил Булгаков: писатель и власть. По секретным архивам ЦК КПСС и КГБ… – М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000.

13. Смелянский А.М. Булгаков в Художественном театре… – М.: Искусство, 1989.

14. Соколов Б.В. Булгаков. Энциклопедия… – М.: Алгоритм, 2003.

15. Чудакова М.О. Жизнеописание Михаила Булгакова… – М.: Книга, 1988.

16. Яблоков Е.А. Художественный мир Михаила Булгакова… – М.: Языки славянской культуры, 2001.

17. Яновская Л.М. Записки о Михаиле Булгакове… – М.: 2002.

18. Лесскис Г.А. Триптих М.А. Булгакова о русской революции: «Белая гвардия», «Записки покойника», «Мастер и Маргарита». Комментарии… – М.: ОГИ, 1999.

19. А.Л. Никитин. Мистика, розенкрейцеры и тамплиеры в Советской России. – М.Аграф. 2000 г.

20. Никитин А.Л. Орден российских тамплиеров. том1,2,3 – М. Минувшее. 2003 г.

Примечания

1

Иллюминаты – члены тайных религиозно-политических обществ в Баварии во второй половине XVIII века.

2

Дос Пассос Джон (1896–1970) – один из крупнейших писателей США.

3

Гаральд Яковлевич Люстерник, переводчик русской литературы на французский язык, участник французского сопротивления (1939–1945 гг); награждён «Орденом почётного легиона»; жил в Берлине, Лозанне, в конце 30-х годов XX века жил в Москве и Париже; с 1946 года, получив советское подданство, переехал в Москву (имел контакты с анархистами – А.А.Карелиным, тамплиерами и антропософами).

4

Руссо Жан Жак (1712–1778) – французский писатель и философ, обосновал право народа на свержение абсолютизма.

5

Командор Ордена тамплиеров Аполлон Андреевич Карелин (1863–1926) заслуживает самого пристального внимания и изучения. Он принадлежал к старому дворянскому роду, а по матери – О.Г.Лермонтовой – приходился дальним свойственником известному поэту. К 1905 г. его анархистские симпатии окончательно оформились. После Московского восстания он был вынужден бежать за границу. Подобно многим политэмигрантам, Карелин вернулся в Россию летом 1917 году. Он стал не только анархистом, но и эмиссаром Ордена тамплиеров, а задача стояла перед ним одна: заложить основы Восточного отряда тамплиеров в России.

6

Попов Павел Сергеевич, на самом деле около десяти лет бескорыстно выполнял обязанности помощника при Булгакове, что было непросто, учитывая тяжелый характер мастера. Созданный автором образ некоего вампира, посланного иллюминатами, уничтожившего многие документы великого писателя, совершенно не соответствует действительности и является данью избранному автором жанру мистического триллера.

7

Навязчивая идея (фр.)

8

Е. В. Калужский – родственник М.А.Булгакова; по многочисленным данным– секретный сотрудник ОГПУ-НКВД, его сообщения-доносы прямо указывали на него.

9

А.А. Нюренберг (урожд. Горская) – мать О. С. Бокшанской и Е. С. Булгаковой. Постоянно проживала в Риге. Все публикуемые письмаО. С. Бокшанской к матери написаны на машинке и отправлены изМосквы в Ригу.

10

Речь идет о Е.В. Калужском, родственнике Булгакова.

11

Кому выгодно? – лат.

12

Эзотерический – понятный или известный только посвященным.

13

Экстратеррестриальный – здесь: магнетический.

14

ЦДЛ – Центральный Дом литераторов в Москве.

15

Ахриман – в иранской мифологии: верховное божество зла.

16

Шлегель Фридрих (1772–1829) – немецкий философ-идеалист, критик, писатель, языковед, теоретик романтизма.

17

Шеллинг Фридрих Вильгельм Иосиф (1775–1854) – немецкий философ, видный представитель немецкого классического идеализма.

18

Парацельс (1493–1541) – врач и естествоиспытатель, один из основателей агро

химии.

19

Друг Булгакова (фр).

20

В летние отпуска (фр.)

21

Прелестна, хороша, прекрасна (фр.).

22

Первые впечатления всегда самые правильные (фр.).

23

«Я вам скажу об этом попозже» (фр.).

24

Паук утренний приносит печаль, Паук дневной приносит… Паук вечерний приносит надежду, Паук ночной приносит скуку (фр.).

25

– Вас что опьянило солнце, весна?

– Нет, вы!

– Не говорите, чего не следует.

– Вы очень болтливы, месье! (фр.).

26

Ни один достоверный источник не подтверждает наличия у Булгакова детей (в том числе и незаконнорожденных). История Маргариты Смирновой целиком и полностью художественный вымысел автора, основанный, правда, на действительном факте – у Маргариты были двое детей в браке. Кроме того, Булгаков и Маргарита не раз встречались друг с другом. Булгаков был до глубины души очарован Маргаритой Смирновой.

Content

Геннадий Смолин
Булгаков на пороге вечности. Мистико-эзотерическое расследование загадочной гибели Михаила Булгакова

Вместо пролога

…Так, кто ж ты, наконец?

Часть первая Золотая лестница космосов

Зарница счастья

Посвящение в литературу

Метроном

Бунт Сатанаила

Абберация

Булгаковский архив

«Cui bono?»

Тема Булгаков

Мастер. Так был ли он убит

Калейдоскоп

Орден Тамплиеров в Советской россии

«Мастер и Маргарита»

Часть вторая Атлантида

Хронология убийства

Средневековая аптека

Чёрный снег

Эпикриз

Гомеопатия

Меланхолия

Полёт над гнездом кукушки

Золотая лестница космосов

Метаморфозы

Искушение

Жить и умирать

Приворот

Великое искусство

«Сальеризм»

Цейтнот

Часть третья Зеркало троллей

Наступить на аспида

Феномен Минотавра

Русский голем

Визит инквизитора

Пятый ангел вострубил

О смертельной болезни М.А. Булгакова

Любовь – единственное чудо

Золотая лестница к верхам несказанным

Хронологическая таблица дат и линий жизни

Список литературы

Примечания