Лео Бокерия

Лео Бокерия: «Влюблен в сердце»

© Сурнина П. В., 2019

© Цыбульский И. И., 2012, 2019

* * *

Вступление

Мне много раз предлагали написать автобиографию. И я думал, что это хорошая мысль – рассказать о замечательных людях, с которыми мне посчастливилось работать бок о бок, о том, как развивалась кардиохирургия и что она значит для нашей страны и для всего мира.

Я даже придумал название для книги – «Под звездами кресты». В том смысле, что не родился еще врач, у которого бы не умер ни один пациент. Вспоминая хирургов масштаба Бориса Васильевича Петровского, Владимира Ивановича Бураковского, я думал: «Эти люди – гении, звезды хирургии. Но и у них были свои «кресты», когда они теряли больного в результате его крайне тяжкого состояния».

Во время операции рядом с тобой стоит операционная сестра, которая ассистирует многим хирургам и лучше тебя знает порядок. Рядом с тобой анестезиолог, блестяще делающий свое дело. Специалист, который проводит искусственное кровообращение, за год делает не меньше тысячи таких операций у пациентов всех возрастов. Я не представляю, где еще, кроме операционной, может собраться бригада профессионалов такого уровня. Но и здесь нет никаких гарантий, что пациент выживет, и не возникнет никаких осложнений. Ведь если бы человек чувствовал себя хорошо, он не пошел бы на операцию, правильно?

Но когда издательство «Молодая гвардия» предложила выпустить книгу обо мне в серии «Жизнь замечательных людей. Биография продолжается», где до этого выходила биография Евгения Максимовича Примакова, я подумал – и все-таки согласился. В 2012 году вышла книга Игоря Цыбульского. Спустя девять лет она легла в основу этой книги – вместе с дополнительными интервью, а также замечательными фотографиями Екатерины Штукиной.

Сердце

Сердце перекачивает более 5 с половиной литров крови в минуту, или 340 литров в час. За 70 лет жизни человека оно способно перекачать более 200 миллионов литров! Человеческое сердце – поистине уникальный механизм, замечательный, неутомимый, тонко отлаженный кровяной насос.

Нет. Все-таки не механизм и не насос! Я никогда не представлял себе сердце как некое мышечное образование, приспособленное к перекачке крови. Человеческое сердце – вечная загадка и главный предмет моих забот. У сердца, между прочим, даже свой персональный день имеется – 29 сентября. Он так и называется – Всемирный день сердца. Обратите внимание: ни один из органов человеческого организма своего отдельного дня не имеет.

Сердце – тебе не хочется покоя… Это же просто поразительно, что в течение всей жизни сердце человека должно работать без единой остановки и отдыха. И ведь работает! Мышцы, сосуды, клапаны… Представить невозможно, что они закрываются и открываются в течение жизни человека более двух миллиардов раз. Какой материал способен выдержать подобную нагрузку!

НЦССХ им. А. Н. Бакулева. 2002 г

Мне, хирургу, много раз приходилось менять сносившиеся – в буквальном смысле стершиеся – искусственные сердечные клапаны. А ведь там применяются самые прочные и самые износоустойчивые материалы, какие только существуют на земле, – шарик из сверхпрочного силикона и каркас из специальной космической стали. Сейчас для искусственных клапанов используют еще более прочные материалы, чем силикон: и все равно никакой материал не может сравниться с тем, что создано самой природой.

Я убежден: без сердца толком нет жизни! Существуют, конечно, одноклеточные, у которых вроде как нет сердца, все же остальное его имеет. Ну, а если бы на земле жили только одноклеточные, то о существовании нашего мира, понятное дело, никто бы и не узнал. Сердце – вот начало начал! Величайший двигатель всякой жизни!

Скажу еще и так: более гармоничной картины, чем ритмично сокращающееся сердце, я в жизни своей не видел – и, честно сказать, даже представить не могу. Как же все это поразительно красиво и мощно!

Вот сердце отдыхает, расслабляется в период паузы – и вдруг начинает сжиматься красивым, могучим, живым движением. Это невозможно пересказать, это нужно увидеть!

Какая же немыслимая мощь заключена в этом маленьком, величиной с кулак мышечном узле, способном разгонять кровь по всему организму, по бесчисленным сосудам, начиная от широкой мощной аорты и кончая тончайшими, как волос, капиллярами. Если все эти сосуды вытянуть в одну нить, то общая длина их составит около 115 тысяч километров. Этого достаточно, чтобы два с половиной раза обернуть Землю по экватору!

Работу сердца можно сравнить с бегом великого какого-нибудь спринтера. Какого-нибудь нынешнего Усейна Болта, скажем: но мне все-таки ближе гармоничный, летящий бег кумира моей молодости – бесподобного Валерия Борзова. Вот Борзов срывается со стартовых колодок, мощно отталкивается, стремительно набирает ход и уверенно выигрывает спринт на Олимпиаде! То, что он делает за эти краткие мгновения, – настоящее волшебство!

А что переживает за эти десять секунд его сердце?! На всей дистанции в сто метров – один, максимум два вдоха! Пульс взлетает до двухсот ударов… А всего через минуту – восемьдесят и вот уже шестьдесят. Тренированное сердце великого спортсмена очень быстро отходит от чудовищной, запредельной нагрузки, восстанавливает нормальный ритм! А ведь за эти секунды в организме накопилось критическое количество отходов сверхнапряженной мышечной работы – углекислого газа, молочной кислоты и так далее, и все это сердце смогло выдержать и прогнать по артериям, венам и капиллярам, очистить и нейтрализовать. Для тренированного здорового сердца, кажется, нет ничего невозможного.

Вот другой классический пример. Стоит парень возле метро с букетом цветов, ждет свою девушку. Вот она появляется! У него, как у спринтера, пульс взлетает за двести ударов! Что случилось?! Мощный выброс адреналина в синусовый узел. В тот самый узел, который заводит сердце. Это электрическая система, которая регулирует ритм и настрой человеческой жизни.

Тут мы вроде бы все знаем и владеем физиологией процесса. Но это только кажется, что знаем и владеем. Сердце – великая и вечная тайна. Уже одно то, как оно развивается… В начальный период, когда плод только зарождается в утробе матери, там еще никаких намеков на сердце нет. Позже образуется какая-то едва заметная палочка, которая затем с каждым днем растет и наконец превращается в то чудо, которое мы называем сердцем. К шестнадцатой неделе беременности мы, врачи-кардиологи, уже с полной уверенностью можем сказать, здоровое оно или больное.

Формирование детского сердца для меня – предмет, к которому я питаю особенную привязанность. Возможно, это несколько затертая фраза, но она наиболее точно отвечает моим ощущениям. Развитие сердца я сравнил бы с тем, как вырастает прекрасный цветок: как распускается из едва заметной крохотной почки, освещая все вокруг своей красотой. И этот цветок управляет нашей жизнью, порождая самые памятные, самые сильные чувства, которые только доводится пережить человеку.

Думаю, что понять меня в полной мере может лишь хирург-кардиолог, то есть человек, который держал в своих ладонях, живое, трепещущее и прекрасное человеческое сердце!

Глава первая. Детство

Очамчира

Вообще-то наша семья родом из Поти. Это Колхида, места легендарные, мифические. Считается, что именно сюда стремились аргонавты под предводительством героя Ясона: те, что похитили у здешнего царя Ээта золотое руно, шкуру волшебного барана.

Однако родился я все же не в Поти, а в Очамчире, небольшом, но тоже очень древнем городе на берегу Черного моря в 55 километрах от столицы Абхазии Сухуми. Связано это с тяжелой болезнью моей старшей сестры Марины. Тогда в Колхидской низменности была очень распространена малярия. Чтобы избавиться от болезни, угрожавшей жизни Марины, врачи посоветовали сменить климат и перебраться в более здоровые и сухие места. Так наша семья оказалась в Очамчире, где я и родился за несколько дней до наступления последнего предвоенного года.

Папа мой по профессии инженер, мама – учительница младших классов. Папу не помню, потому что он скоропостижно скончался, когда мне было всего три года. Первая врезавшаяся в память картина жизни – именно похороны отца. Я еще мало что понимал. Помню, что взрослые шепотом говорили мне: «Веди себя тихо. У тебя папа умер!» Вторая картинка моего детства – яркая и радостная. День Победы! Сияет солнце. На меня надели белую рубашку и штаны на лямочках через плечи: и вот мы отправились в город. Было это в Очамчире. На площади громко играло радио, и все люди казались счастливыми. Хорошо помню, что мне было тоже очень радостно…

Сразу после этого вспоминается, как я тонул в нашей быстрой и холодной речке Гализге. На речку я пришел вместе со старшими ребятами. Они, занятые своими интересными делами, на меня внимания не обращали, и мы с моим верным другом и соседом Отаром Шамугия решили искупаться. Плавать оба еще не умели. Но воды я не боялся и потому старался зайти как можно глубже. Когда я забрался по шейку, поскользнулся на круглом камне – и быстрая вода понесла меня на глубину. Товарищ ничем не мог помочь, но зато догадался заорать изо всех сил, это отвлекло старших ребят от их важных дел. Они прибежали и принялись спасать меня. Правда, быстро вытащить меня на сушу не удалось и я успел прилично нахлебаться.

Откачивали меня довольно долго, но все же вернули к жизни. Попросили не рассказывать матери: иначе всем, кому меня доверили, могло здорово влететь от родителей. Я пообещал и действительно об этом не рассказывал, потому что прекрасно понимал, что иначе на речку меня больше не пустят. Ну, а теперь уже можно…

Хорошо помню тяжелые 1947–1949 годы. На Кавказе – редчайший случай – случился настоящий голод. Но люди относились друг другу как родные, делились последним и всем старались помочь. Тогда мы уже жили в Поти. Дом наш находился в пяти минутах ходьбы от центра. На нашей улице Профинтерна (позже переименованной в улицу Нико Ломоури) было тридцать домов, и в половине из этих домов отцы не вернулись с войны. Но мы все жили как одна большая семья. Потому и выжили.

Хлеб выдавался по карточкам, продукты можно было купить только на рынке, и они стоили больших денег. Поэтому все наши соседи, и мы вместе с ними, все что только могли выращивали сами. Кукуруза, фасоль, огурцы, помидоры росли на наших огородах. Урожаи в здешних местах с субтропическим климатом всегда были хорошие. Особенно поддерживали нас фрукты. Яблоки, груши, гранаты. Традиционно хорошо в Поти плодоносили цитрусовые. Но в 1949 году не повезло. Была страшно холодная зима, и множество плодовых деревьев погибло. У нас, например, вымерзли корни у пятидесяти мандариновых и апельсиновых деревьев. В это время, пожалуй, только и спасала рыба. Камбалы в море тогда было много, и на базаре она продавалась постоянно и недорого, а на озере Палеостоми можно было ловить даже деликатесную кефаль.

Нашими соседями слева была семья Ратиани. К ним – к одним из немногих – после войны вернулся глава семьи. Правда, вернулся он инвалидом. Женой его была известная во всем Поти тетя Катуша (так ее звали и грузины и русские). В семье Катуши росло трое сыновей: Созари, Гамлет и Бутхузи. Это были очень хорошие ребята, и я с ними дружил.

Тетя Катуша (Екатерина – Катюша) работала фельдшером. Женщина эта по самой природе своей была целителем, однако трудная жизнь не позволила ей выучиться на врача, она стала только фельдшером. Но что значит диплом, если лечиться к ней ходил буквально весь город. Этой чудесной женщине я благодарен на всю жизнь за то, что она, как добрый ангел, ухаживала за нашей мамой, когда мы все, ее дети, учились в разных городах нашей страны. Свою старшую дочь я назвал Екатериной именно в честь этой чудесной, истинно душевной женщины.

Дворовые истории

Отар был нашим соседом через улицу. У него был порок сердца. Его оперировал сам Федор Григорьевич Углов. Он тогда просто хороший хирург был, еще не всемирно знаменитый. Мы с Угловым потом дружили, я ему даже как-то рассказывал о своем товарище Отаре Шамугия, которому тот подарил жизнь. У Отара даже была фотография, как он лежит на операционном столе, а над ним склонился Углов… Трудно даже понять, кто и как это фото сделал. Отар этим снимком очень дорожил и гордился.

Между прочим, у нас с Отаром в детстве было любимое развлечение, которое мы всегда вспоминали, когда встречались: гонки на поросятах. На нашей улице в Очамчире было принято вешать поросятам на шею такие фанерные треугольники, чтобы они не могли пролезть между планками забора и в чужие огороды не повадились… Вот за эти треугольники мы хватались, запрыгивали на своих «скакунов» и неслись наперегонки с поросячьим визгом по улице. Замечательное развлечение, только если хозяева не увидят…

Иногда по телевизору показывают знаменитое американское развлечение – родео. Там настоящие профессионалы-ковбои соревнуются, кто дольше удержится на спине необъезженного мустанга или быка. Очень похоже на то, что мы с Отаром вытворяли в детстве. Кстати, замечу, поросята тоже о-о-очень норовистые «скакуны». Они всегда нас в конце концов сбрасывали – но все равно это было здорово, так что мы старались как можно дольше проскакать, не вылетая «из седла».

Прожил Отар лет до пятидесяти пяти. Не будь той операции – никакой нашей веселой жизни, этих гонок на поросятах, нашей долгой дружбы тоже не было бы. То, что Отара спас замечательный хирург Федор Григорьевич Углов, и то, что мой товарищ после операции стал здоровым человеком (да еще фотография с операционного стола), – все это, думаю, в молодости сильно на меня подействовало. И мне захотелось стать медиком… и не просто врачом, но именно хирургом, который может вот так явно дарить людям здоровье и жизнь.

* * *

Отношения другими детьми у меня были не безоблачные. В двух домах от нас жил мой ровесник Николай, у которого было четверо старших братьев. Они все были очень боевые ребята и считали, что Коля-младшенький растет каким-то слишком уж миролюбивым и безобидным. Поэтому они проводили для него регулярные «уроки мужества». Учили бороться и драться на кулаках. Но тренировки тренировками, а для воспитания характера необходима настоящая драка: а тут как раз я – очень удобно для них – иду из школы домой и никак не могу миновать «опасное» место.

Когда я подходил к лавочке, где рядком сидели братья, они выпихивали навстречу мне младшего, который с кислым видом – драться у него, конечно же, никакого желания не было – объявлял: «Давай биться». «Не хочу!» – отвечал я мрачно и клал портфель на обочину, зная, что драки не избежать.

1950-е гг

Старшие братья во время нашей схватки вели себя как профессиональные рефери, не давая нам слишком увлекаться, звереть и применять недозволенные приемы. В наших поединках, надо признать, преимущество было на моей стороне, я же все-таки каждый день играл в футбол и был неплохо физически подготовлен. Так что братья Николая, даром что беспристрастные судьи, вынуждены были слегка помогать своему бойцу.

Драка велась, как говорится у пацанов, «до первой кровянки». И так как это случалось довольно скоро – то есть кто-то кому-то разбивал нос или появлялась кровоточащая царапина, – схватка прекращалась. Я подбирал свой портфель и отправлялся домой.

Таким образом, почти каждое мое возвращение становилось для мамы настоящим кошмаром. Утром она отправляла меня в школу в пусть и не новой, но чистой и отутюженной рубашке и в приличных, тоже отглаженных брюках. А возвращался я в таком виде, словно меня волоком протащили по всей нашей пыльной улице. Для меня же труднее всего было то, что каждый раз приходилось врать и придумывать что-то новое. Убедить маму, что я просто споткнулся и упал, с каждым днем становилось все труднее и труднее.

На мое счастье, братья пришли как-то на футбольное поле и увидели матч, в которой мы накатали сборной соседней улицы около десятка голов: половину забил я. С тех пор братья стали моими болельщиками. И теперь, когда я по дороге из школы проходил мимо их дома, вместо драки у нас начинались интересные разговоры о футболе. К великой маминой радости, домой я теперь возвращался таким же чистым, каким был утром, когда она отправляла меня в школу. И наконец-то мне не нужно было врать и что-то придумывать.

Анчар

В Поти было много моряков. Во время войны на здешнюю военно-морскую базу даже перебросили корабли из захваченного фашистами Севастополя. У военных моряков жены были в основном учительницы, которые преподавали в наших школах. Педагоги они были отличные, и потому ребята из Поти обычно успешно поступали в высшие учебные заведения по всей стране и даже в Москве.

Большинство ребят с нашей улицы посещали русскую школу № 3, туда ходили и многие грузинские дети. Я учился с большой охотой, был настоящим отличником, что среди мальчишек большая редкость. За все время в этой школе у меня была только одна двойка. История редкая и необычная, причем с продолжением, и потому ее стоит рассказать.

В седьмом классе к нам пришла новая учительница литературы. Она тоже была женой морского офицера из Ленинграда. А ленинградцы, как известно, всегда отличаются интеллигентностью и тонко чувствуют искусство. На этот урок нам было задано знаменитое стихотворение А. С. Пушкина «Анчар». Я стихотворение выучил и был совершенно спокоен. Сидел я, как и положено отличнику, за первой партой. Школьный журнал начинался прямо с моей фамилии (на «А» у нас никого не было). Так что новая учительница меня первым и вызвала.

Я подошел к учительскому столу, повернулся к классу лицом и начал с воодушевлением (совершенно искренним, стихотворение мне самому очень нравилось) декламировать. Все шло прекрасно примерно до середины, и тут… Трудно даже сказать, что меня сбило, кажется, учительница сделала кому-то замечание, я запнулся, подумав, что она обращалась ко мне. Учительница махнула мне рукой, мол, продолжай… Но я вдруг онемел. Все, что было написано в этом стихотворении дальше, безнадежно вылетело у меня из головы.

Ребята со всех сторон, некоторые даже довольно громко, подсказывали мне продолжение, учительница смотрела с удивлением, но у меня произошел странный сбой, который я никак не мог преодолеть. В конце концов учительница сурово сказала мне, что учить стихотворения нужно до конца, а не до половины, и поставила мне жирную двойку. Прямо в журнал.

Признаюсь, двойка была для меня тяжелым ударом еще и потому, что об этом каким-то образом узнала мама и в слезах прибежала в школу. Я очень переживал, хотя виду, конечно, не показывал. Впрочем, все довольно быстро поправилось. В учительской новой литераторше, видимо, объяснили, что этот мальчик круглый отличник и не стоило его сразу так сурово наказывать.

Буквально на следующем уроке учительница вызвала меня снова. Я без запинки с выражением прочитал стихотворение и получил сразу после двойки такую же большую жирную пятерку. Больше у меня никаких проблем с новой учительницей не было. Она стала очень хорошо ко мне относиться, и напротив моей фамилии, как и раньше, красовались только пятерки.

9-ый класс средней школы № 3 города Поти: пометка «Это я» сделана рукой Лео Бокерии

Вы думаете, на этом история закончилась? Ничего подобного. Недаром же анчар – дерево ядовитое и опасное. Стихотворение неожиданно напомнило о себе через много лет, когда к юбилею Александра Сергеевича на центральном телевидении была организована передача «Мой Пушкин». В этой программе люди разных профессий читали любимые произведения великого поэта.

Наш известный режиссер Юрий Грымов, готовивший эту передачу, в числе других пригласил и меня. Я рассказал ему историю про стихотворение «Анчар», мы посмеялись, и было решено, что я именно это памятное стихотворение буду читать.

Съемки программы велись на «Мосфильме». Я, конечно, освежил в памяти текст и встал перед камерами в полной уверенности, что все будет хорошо. С некоторой даже усмешкой подумал, что теперь я уже не ребенок и никакие посторонние мелочи меня не собьют, но… Когда я дошел до того самого места, где застрял много лет назад в седьмом классе школы № 3, словно вдруг электричество выключили. Я безнадежно и наглухо забыл последующий текст.

Мне дали книгу, я прочитал стихотворение и даже быстренько повторил его, все было нормально, однако и во второй раз повторилось тот же самое. В конце концов с большим трудом и помощью суфлера стихотворение удалось прочитать до конца. Все очень смеялись, и я вместе со всеми, но мне почему-то было грустно…

Потом старшая дочь Екатерина, смотревшая передачу, никак не могла понять, почему я, выразительно и с энтузиазмом начав читать стихотворение, как-то вяло и невыразительно заканчивал его, глядя в пол (на суфлера). Когда я рассказал ей эту грустную историю, она развеселилась, а я понял, что теперь уже никогда не буду декламировать «Анчар».

На всю жизнь: футбол и шахматы

Я очень люблю футбол: увлекался и увлекаюсь им всю жизнь. Не меньше футбола я люблю шахматы: в них я играю и по сей день, а вот футбол смотрю уже только по телевизору.

Убежден, что на футбольном поле каждый из нас играет ту же роль, что и в жизни. Конечно, не всегда это получается одинаково хорошо, но если хочешь узнать человека, постарайся увидеть его в игре. В азарте игры человек обязательно раскроется и предстанет не таким, каким сам хочет казаться, а таким, каков он есть на самом деле. И если в обычной жизни люди способны контролировать себя настолько жестко, что порой трудно бывает разглядеть их истинное лицо, то в игре спрятаться невозможно. Игра раскрывает человека сразу и полностью.

Я и в шахматах всегда старался играть острые, рискованные партии. Ничья, как результат игры, меня совершенно не устраивала и не интересовала. Стремиться следует только к победе. Это мое стремление и характер, я не пытаюсь этого скрывать. Могу сказать, что люди, игравшие со мной в футбол или шахматы, знают меня гораздо полнее и глубже, чем многие коллеги на работе.

Поти, между прочим, одно из немногих мест, где на территории Российской империи, а после Советского Союза появился футбол. Это история еще XIX века. Уже в те времена Поти был крупным портом европейского масштаба, и туда нередко заходили пароходы из Англии. А где англичане, там и футбол.

Когда англичане прибывали в порт Поти, они немедленно формировали там команды и принимались гонять мяч. Тем более что в течение всего года в Поти плюсовая температура. Со временем английские моряки стали принимать в свои команды и местных ребят. Постепенно дошло до того, что наши составили свою сборную и начали играть против англичан. Это, наверное, были первые во всей России международные футбольные матчи.

Англичане – известные костоломы и, кроме того, хорошо обученные опытные игроки: они почти всегда выигрывали. А когда английские суда уходили, образовывалась некая пустота. Нашим футболистам, которые уже неплохо освоили игру, хотелось постоянно гонять мяч! И вот они стали создавать в различных районах, пригородных поселках и даже на отдельных улицах собственные команды и играть между собой.

Первое время, как это описывает замечательный писатель Константин Паустовский, хорошо знавший наши края, футболисты разделялись по принципу холостых и семейных и сражались очень серьезно. А уж в наше послевоенное время все вокруг играли. Наша улица была довольно широкая, возле домов стояли лавочки, на которых обычно сидели бабушки и старички, тут пели песни, молодые ребята и девушки устраивали игры… Но во время футбольных матчей все лавочки занимали наши зрители и болельщики. Так вот взрослые, которые с удовольствием смотрели футбол, в конце улицы поставили ворота. Когда случалось, нужно было проехать машине, то она по канавам впритирку с заборами объезжала эти ворота. Шоферы были люди понимающие и футбол уважали.

Ворота были в ширину не больше пяти метров и по высоте тоже ниже нормальных. Без сеток. Откуда было их взять. В длину наше поле было метров 40–50. И вот каждый день с часов четырех и даже трех, когда мы приходили из школы, начинались игры.

Ближе к вечеру появлялись ребята постарше. Они нас выгоняли и начинали играть сами. Мы не обижались и легко превращались в болельщиков. Постепенно вокруг поля собирались взрослые и вместе с нами наблюдали за играми.

Понятно, что у болельщиков появились свои кумиры: некоторые из них были настолько хороши, что вскоре становились настоящими футболистами и играли в известных командах того времени.

Дворовый футбол был развит необыкновенно и в иных случаях не уступал профессиональному. Команда города Поти участвовала в чемпионате Грузии. Замечу, что почти всегда наши были в числе первых пяти-шести лучших. Побеждали, правда, всегда команды из Тбилиси, потом шли в разном порядке Рустави, Кутаиси, Батуми, Сухуми и Поти. Играли очень прилично. Вспоминаю финты, которые тогдашние мастера показывали, – нечасто и сейчас увидишь такое даже в исполнении прославленных виртуозов.

В школе, наверное, в классе седьмом, с нами учился парень по имени Юра Гвазава, который уже тогда играл и тренировался профессионально. И вот он нас втянул в чемпионат города среди школ. Это был настоящий, серьезный чемпионат, и за ним все в городе с большим интересом следили. Наша школа там выиграла все матчи и заняла первое место.

Я играл в футбол лет до пятидесяти пяти. Помогло то, что на Ленинском проспекте, в 30 метрах от моей работы, к Олимпийским играм построили большой спортивный зал. Там, под крышей, можно было с комфортом гонять мяч круглый год. Но при всем удобстве, если играешь в зале, нагрузка получается большая: бегать приходиться практически беспрерывно, как в баскетболе.

Так я и играл, пока меня не травмировал один из аспирантов. Я всегда играл правого крайнего нападающего, или полузащитника, или правого атакующего полузащитника (в прежние времена говорили правого инсайда). Это мое любимое место. В ворота меня даже ради шутки нельзя было поставить. Да и защитником я играть не хотел. Какой интерес бегать за нападающим и не давать ему играть? Мне надо было, чтобы за мной гонялись, чтобы я обыгрывал, уходил, отрывался, отдавал острые пасы или сам бил по воротам. В этом для меня состояла красота и радость игры.

* * *

Был у меня одноклассник, который играл за кутаисское «Торпедо», команду группы «А». Имя его было Арвелод, однако все звали его Туя. Это прозвище он получил еще в школе. Придумал его наш легендарный двоечник Гарри, обладавший удивительным даром давать клички, которые на многие годы, а то и на всю жизнь прилипали к человеку.

Гарри узнал, что туя – это такое дерево, которое растет медленно и до самой старости остается маленьким. Мы все тогда быстро тянулись вверх, а Арвелод сильно отставал и по-прежнему оставался малорослым. Прозвище прилипло к нему намертво. Даже болельщики на стадионе орали: «Туя, давай! Туя, бей! Туя, молодец!» Потом Туя закончил институт и работал технологом. Специалист он был замечательный. А в начале девяностых у него приключился инфаркт. Ребята едва живым привезли его в Москву. Я его прооперировал. По статусу он был беженец. Но удалось оставить его при клинике, и он долгие годы очень хорошо и полезно у нас работал. Потом все-таки вернулся в Грузию и там умер несколько лет назад.

В его футбольной молодости была такая забавная история, он мне ее сам рассказывал. «Торпедо» Кутаиси играли тогда с московским «Динамо». Игра эта уже ничего не решала и была, по сути, товарищеской. Они и договорились, сгонять «ничейку». Это, конечно, нехорошо, но в футболе договорные матчи случаются и на любительском, и на профессиональном уровне.

Стадион в Кутаиси был набит под завязку. Туя играл в полузащите, как теперь говорят, опорником. Был он хотя и маленький, но очень быстрый и цепкий в отборе мяча, хорошо видел поле и толково распасовывал мячи. Какого-то особенно сильного удара у него не было, все же он был маленьким и легким.

Все шло к нулевой ничьей. Стадион недовольно гудел, так как надежды на интересную игру не оправдались. Остается минут двадцать до конца. Мяч попадает к Туе. Он переходит в центр поля и бьет. В воротах стоял не кто-нибудь, сам Лев Яшин. Не ожидая неприятностей, он вышел далеко из ворот. Когда понял вдруг, что мяч, пущенный маленьким полузащитником с центра поля, летит в его ворота, то со всех ног рванул назад, прыгнул, но все равно не успел. Мяч нырнул под перекладину! Стадион взвыл от восторга: «Туя, Туя!».

Это когда такое можно увидеть, что самому Льву Яшину гол залетает «за шиворот» с центра поля! Тут к Туе подбегает капитан команды и злым шепотом говорит: «Туя! Ты чего творишь, мы же договорились!» «Так я и не собирался забивать», – честно признается Туя. В результате стадион увидел совершенно замечательную концовку игры. Динамовцы атаковали беспрерывно и так яростно, словно от этого матча зависело их первое место. В конце концов знаменитый Валерий Маслов этот нежданный-негаданный гол Туи отквитал. Подбежал к нему и говорит, «Слушай, Туя, мне понравилось, давай еще по одному сообразим!»

Кстати, и у меня была похожая игра, которую я потом видел во сне и каждый раз все, что случилось, как бы снова переживал. Это было в Москве в 1963 году. У нас тогда проходило первенство института между потоками. Так разделили специально, чтобы побольше было команд. Вот на лечфаке у нас, например, было три потока (то есть получалась не одна факультетская, а три полноценных команды).

Играли в Лужниках на тренировочном гаревом поле. Для того, чтобы выиграть первенство института нашей команде достаточно было сыграть вничью. Это, по своему опыту знаю, всегда плохо. И вот, как это часто бывает, играя на ничью, мы пропускаем гол. В этом случае неимоверно трудно бывает переломить ситуацию, собраться, настроиться и заиграть по-настоящему. А мы не можем собраться, хоть умри! До финального свистка остаются какие-то минуты, и всех начинает охватывать отчаяние. Ничего не получается, хоть плачь. И уже всем понятно, что так вот нелепо мы лишаемся чемпионского звания, которое, казалось, было уже в кармане.

И вот я оказываюсь примерно в той же ситуации, в которой когда-то был Туя. Вижу, что вратарь вышел из ворот и стоит у самой линии штрафной площадки. Хорошо помню этого вратаря и даже фамилию его – Радионов. Он вообще-то волейболист и в футбол играл редко, но в воротах стоял неплохо, потому что, как любой волейболист, был очень прыгучий и ловкий. Никаких падений он не боялся даже на жестком и колючем гаревом поле. Да в этот раз еще кураж какой-то на него нашел. Все, что летело в ворота, он брал или отбивал. Никак мы не могли этого волейболиста пробить.

И вот я перешел среднюю линию поля, увидел, что Радионов далеко вышел из ворот и, не раздумывая, шлепнул. Когда вратарь сообразил, что мяч летит в ворота, было уже поздно. Все равно он помчался обратно со всех ног, прыгнул и… только чуть-чуть не достал. Так мы вымучили желанную ничью и стали чемпионами института, и я сразу вспомнил своего товарища Тую и гол, который он забил самому Льву Ивановичу Яшину.

* * *

Когда дело касается увлечений, в особенности шахмат, многое зависит от одного человека. Так вот, этого человека звали Авнер Иосифович Фейдер. Жену его звали тетя Тося. Детей у них не было. Авнер Иосифович попал в Поти во время войны. Эвакуировался с моряками из Севастополя, прижился и остался здесь навсегда. Был он кандидатом в мастера спорта по шашкам и в шахматы играл примерно на таком же, очень высоком для наших мест уровне.

Авнер Иосифович организовал в Поти шахматно-шашечный клуб, в котором с утра до позднего вечера кипела жизнь (по-моему, там и в полночь светились окна и люди сидели неподвижно, склонившись над досками). В клубе постоянно пропадали взрослые и дети самых разных возрастов. Причем играли не обязательно взрослые со взрослыми и дети с детьми. Нередко седые ветераны азартно сражались даже со школьниками из младших классов – и страшно переживали, если не удавалось выиграть.

В Поти было несколько постоянных и сильных сборных различных возрастов, которые бились между собой на первенстве города, а также участвовали в чемпионатах Грузии. Занимались мы очень серьезно, и большая шахматная библиотека Авнера Иосифовича была постоянно разобрана по рукам. Не знаю уж как, но ему постоянно удавалось пополнять ее книгами великих чемпионов – Стейница, Ласкера, Алехина.

Шахматные книги, которые невозможно было купить, он старательно переписывал от руки, а мы переписывали следом уже с его рукописи. Безумно трудная работа, зато какое удовольствие иметь такую книгуи анализировать бесконечно интересные и поучительные партии величайших мастеров древней игры.

Вспоминаю, как я сам попал в шахматную школу Авнера Иосифовича. Это произошло, можно сказать, совершенно случайно.

Приятель-одноклассник пригласил меня домой, завел в свою комнату, где уже стояла шахматная доска. Наскоро объяснив мне правила, предложил сыграть. Первую партию он выиграл легко. Вторую и третью тоже. И только посмеивался, указывая на мои элементарные ошибки. Четвертую я свел вничью, чем очень сильно удивил приятеля (впоследствии больше он у меня ни одной партии не выиграл).

На следующий день он отвел меня к Авнеру Иосифовичу, и с тех пор я делил свое свободное время между родным и привычным футбольным полем и таким же любимым шахматным клубом чудесного Авнера Иосифовича. Дома я только ночевал, наскоро перекусывал и делал уроки.

Не знаю уж как, все тогда происходило на совершенно бескорыстной безденежной основе, но Авнеру Иосифовичу удавалось приглашать в клуб по-настоящему сильных шахматистов. Я лично участвовал в игре с известным гроссмейстером Бухути Гургенидзе, когда тот давал в нашем клубе сеанс одновременной игры. По просьбе того же Авнера с нами занимался Ираклий Лолуа – он тренировал чемпиона мира по шахматам Тиграна Петросяна, когда тот жил в Тбилиси. Ираклий много рассказывал нам об этом выдающемся шахматисте и даже возил нас на республиканские соревнования. Любопытно, что потом мне довелось познакомиться с сыном Тиграна Петросяна Вартаном – мир тесен.

Стиляги

Когда я заканчивал школу, пришло время стиляг. Это было очень интересное и яркое время. Мы у себя в Очамчире или Поти могли сотворить, как я теперь понимаю, лишь бледное подобие той моды. Моя тетя, у которой я тогда жил, умела шить. Тогда почти все женщины шили сами, и у многих были швейные машинки знаменитой фирмы «Зингер» (доставшиеся от бабушек).

Уступая моим настойчивым просьбам, тетя с тяжелой душой зауживала до предела мои брюки – а у меня их было всего двое. Долго она сопротивлялась и хотела не «губить» хотя бы одни. Тете трудно было понять, что жизнь стала другой и молодой человек теперь должен выглядеть совершенно не так, как ей нравилось и казалось приличным.

Он должен был расслабленно «прошвыриваться» по людному бульвару в узких, почти в обтяжку брюках и в пиджаке с широченными плечами (приходилось подшивать большие ватные прокладки). Ботинки у настоящих модников были на толстой белой подошве, которая называлась «манной кашей». Волосы у стиляги должны были блестеть от бриолина (возможно, это называется как-то иначе, все равно никто из нас его в глаза не видывал, а волосы мы ничем не мазали).

1960-е гг

Лео Бокерия – врач студенческого строительного отряда на целине. Целиноградская область. 1965 г

Это было трудное время, прежде всего из-за бедности. Ни у кого из нас не водилось денег. А выглядеть хотелось красиво. Поэтому наши мамы и тети со слезами на глазах «портили» приличные вещи, превращая их для нас в стильную одежду.

Надо сказать, что тогдашние власти с этой «модной болезнью» активно боролись. Стиляг ругали учителя и стыдили на школьных комсомольских собраниях. Эти эпизоды оставили в душе тяжелое воспоминание. К счастью, у нас до крайностей не доходило, а ведь в некоторых местах стиляг насильно стригли – отрезали ножницами сложно закрученный кок на голове.

Зато сейчас я непритязателен с точки зрения одежды. У меня сохранились все мои костюмы с аспирантских времен, поэтому их много. С тех же аспирантских времен я ношу почти исключительно белые рубашки и выбрасываю их, только когда они рвутся…

Глава вторая. Ранние годы

Первый мед: как я стал студентом

В выборе специальности большое влияние на меня оказала старшая сестра Марина, которая училась в Одесском медицинском институте. Она, конечно, хотела, чтобы я стал врачом.

Должен также заметить, что в разговорах со сверстниками, когда речь заходила о выборе специальности, одной из первых мы называли профессию врача. Это во многом объяснялось тем, что после войны вокруг было много больных, раненых, инвалидов, потерявших руки и ноги. Очень хотелось этим людям, которые пожертвовали для нас своим здоровьем, как-то помочь.

Да и вообще в то время профессия врача считалась очень уважаемой. Тогда не выбирали выгодных профессий. Никто, например, не говорил, что если выучиться, скажем, на юриста или финансиста, то будешь потом много зарабатывать. Такие расчеты считались неприличными, просто шкурными. Да и уровень жизни у всех был примерно одинаковый.

Моя старшая сестра Марина была для меня авторитетом, и я решил поступать туда, где она училась. Это был Одесский медицинский институт. В Поти тогда поступать было некуда. Ехать учиться можно было на поезде в Тбилиси либо на теплоходе в Одессу. В Тбилиси мало кто ездил, потому что там своих абитуриентов хватало.

Я поехал в Одессу, но поступить не удалось. Об этом не жалею. Да и кто знает, как пошла бы моя жизнь, учись я в Одессе, а не Москве. Однако надо признаться, что из Одессы я возвращался не в лучшем настроении и даже приехал не в Поти (мне было стыдно), а в Очамчиру. Сразу поступил на работу, потому что в семье у нас зарабатывала одна только мама и жить было трудно. К тому же производственный стаж давал преимущества при поступлении в институт. По возрасту это был у меня последний шанс поступить перед армией. И дело не в том, что я избегал военной службы, просто не хотелось откладывать учебу в институте на целых два года.

В Очамчире я стал работать на строительстве чаеразвесочной фабрики. Со мной на фабрике работал приятель, который собирался поступать в МГУ на юридический факультет. Вот он и уговорил меня ехать в Москву.

Моя тетя, добрейшей души человек, у которой я тогда жил, купила мне билет до Москвы и дала с собой сто рублей – большую по тем временам сумму. Так что мне хватило на жизнь, пока я сдавал экзамены. Помню, что мы с товарищем заплатили 30 рублей за проживание в квартире его знакомых на улице Чайковского (сейчас Новинский бульвар), ну а еда тогда стоила совсем недорого. Экзамены я сдал хорошо. Не понадобилась даже льгота за рабочий стаж – и без того набрал проходные баллы с запасом.

Студенческая жизнь принесла мне много сюрпризов. Расскажу одну историю, забавную и характерную.

На втором курсе я впервые попробовал пиво. Причем не просто пиво, а «Ерша». Получилось это так. Я опоздал на первую лекцию по физиологии и в коридоре столкнулся со своим однокурсником, который тоже опоздал. И вот он мне говорит: «Слушай, пойдем выпьем пива. Все равно опоздали». Пиво у нас продавали в главном корпусе на Моховой. Мы пришли, заказали. А я пива в жизни не пил, хотя в Поти был завод. Вино пил, а пиво – не пил. И ладно бы пиво, но тут он достает чекушку водки, 250 мл, и доливает нам в стаканы. А это же страшный «Ерш»! Само собой, я серьезно опьянел, а он как ни в чем не бывало: «Пойдем, – говорит, – на вторую половину лекции». И мы пошли.

Лекцию читал Петр Кузьмич Анохин, выдающийся физиолог, академик, ученик Павлова. Сам я плохо помню эту историю, но мне потом ребята рассказывали, что я зашел в аудиторию. А она большая, амфитеатром. Впереди длинный стол, и вдоль него ходит Петр Кузьмич Анохин. Подхожу я, значит, к столу, стучу по нему палочкой (я с каникул привез палочку, на которой было написано разными цветами «Сухуми») и спрашиваю его: «Что вы тут делаете?»

Как повел себя этот великий человек? Он посмотрел на меня и сказал: «У нас сегодня вводная лекция, молодой человек. Проходите, присоединяйтесь». Как будто мы опоздали совсем чуть-чуть и это не второй час лекции идет. Тут подскочили ребята, оттащили меня куда-то наверх амфитеатра, где я и проспал остаток лекции. Помню, когда меня разбудили, чувствовал себя отвратительно. Потом, уже на улице, окончательно пришел в себя. Но я очень благодарен Петру Кузьмичу Анохину, царство ему небесное. Большой человек! Таких много было в Первом меде.

1960-е гг

Кружок

Когда я учился в институте (это было на втором курсе), я начал встречаться с девушкой, которая впоследствии стала моей женой. И вот однажды мы поссорились. Такое бывало: редко, но случалось. Возникла непредвиденная пауза в наших отношениях. Вот я и решил: пока Оля на меня дуется, займусь каким-то полезным делом, – и поступил на курсы английского языка. Вскоре мы с Олей помирились, но курсов я уже не бросил.

Два года три раза в неделю по четыре академических часа – это занимало почти все мое свободное время. Зато результат был отличный.

Когда я закончил занятия английским, уже на четвертом курсе, то как-то привык к тому, что свободного времени у меня нет. Привык к системной работе, когда каждая минута рассчитана и занята, а с окончанием курсов вдруг прореха возникла – я даже растерялся.

Лео Бокерия – аспирант кафедры оперативной хирургии и топографической анатомии, возглавляемой АМН СССР В. В. Ковановым. 1965 г

1959 г. Лео Бокерия – в третьем ряду крайний слева

Как будто специально в это время подходит мой ко мне мой товарищ – Боря Гельфанд. Он был тогда старостой кружка на кафедре оперативной хирургии и топографической анатомии. (Впоследствии Б. Р. Гельфанд заведовал кафедрой в РНИМУ им. Н. И. Пирогова, был академиком РАН. Он скончался в апреле 2017 года.) Борису нужно было перейти в какое-то другое место. Заведующий кафедрой академик Владимир Васильевич Кованов (бывший ректор нашего вуза, а позже вице-президент АМН СССР) сказал, что отпустит его только в том случае, если он подыщет достойную замену. Боря прикинул и решил, что такой заменой могу быть я, и стал меня уговаривать, мол, у нас в кружке очень интересные дела, даже пересадку сердца делаем (собакам) … Предложи он это несколько дней назад, я бы отказался, а теперь сам искал, чем бы заполнить свободное время.

Между прочим, студенческий научно-экспериментальный кружок «Эскулап» на кафедре оперативной хирургии и топографической анатомии Первого МГМУ им И. М. Сеченова – организация легендарная. «Растить искателей» – вот девиз кружка, сопровождавший многие поколения студентов, приходивших сюда.

Боря Гельфанд представил меня своему научному руководителю М. В. Биленко. Система работы у кафедры была такая: аспиранты предлагали дерзкие, интересные темы, затрагивавшие ключевые вопросы мировой хирургии. Поскольку штат кафедры был невелик, то в помощь себе аспиранты набирали студентов.

Меня взял к себе Г. Э. Фальковский, у которого уже было два помощника. Георгий Эдуардович, в то время аспирант, занимался со студентами топографической анатомией и проводил со своей группой эксперименты на животных. Лаборантов не было, все от начала до конца организовывали сами кружковцы. Мы отрабатывали в эксперименте самые сложные операции с искусственным кровообращением, вплоть до пересадки сердца (Боря правду говорил). Вот тогда я и узнал о великом Владимире Петровиче Демихове, который в то время совершал настоящие чудеса. Шел 1963 год. Занятия и эксперименты мне очень понравились, я быстро втянулся в эту работу и увлекся ей.

Потом Георгий Эдуардович защитил диссертацию, и группа, которую он вел, распалась. Я стал искать себе новую тему. Отправился в библиотеку, обложился книжками и журналами (русскими и англоязычными) и начал искать что-то интересное для себя.

Как-то наткнулся на незнакомое мне понятие – гипербарическая оксигенация при лечении инфаркта миокарда. Просто упоминание и сноска, что подробно это описано в таком-то (иностранном) журнале. Я стал разыскивать этот журнал, но его в библиотеке не оказалось, в Советский Союз он оказывается не поступал.

Зато я нашел другую статью о гипербарической оксигенации как о средстве удлинения возможных сроков выключения сердца из кровообращения во время операций. Написал статью хирург из Голландии. Эту статью я в одном из иностранных журналов нашел. Она была на английском, но после курсов для меня это уже не было препятствием. Наоборот, я даже какое-то особенное удовольствие получил от того, что иностранный язык сразу же начал на меня работать!

С Фальковским мы занимались искусственным кровообращением, другой известный мне специалист Борис Алексеевич Константинов в то же самое время проводил опыты по гипотермии (операции с охлаждением). Гипербарической оксигенацией у нас никто тогда не занимался, и я сразу решил: именно это станет теперь моей главной темой.

Вася

Попытаюсь как могу популярно рассказать, что такое гипербарическая оксигенация (ГБО). Это применение кислорода под высоким давлением во время проведения операций. Принцип ГБО заключается в значительном повышении парциального давления кислорода в тканях организма: оно значительно больше, чем даже при дыхании чистым кислородом при обычном атмосферном давлении.

Метод этот имеет свою предысторию. Первую «камеру» для лечения сжатым воздухом создал знаменитый врач Роберт Бойль еще в 1660 году – а усовершенствовал изобретение его современник, английский хирург Натаниэль Хеншоу. Однако по-настоящему заработало это новаторство только в XX веке. «Кислородные палатки» впервые широко применялись во время Великой Отечественной войны и спасли множество жизней. Первую современную операционную ГБО создал в 1956 году голландский хирург Ите Борема, он же сделал первую операцию на сердце в условиях гипербарической оксигенации – и по заслугам считается основоположником метода.

Международное общество подводной и гипербарической медицины одобрило применение метода ГБО при следующих ситуациях: воздушной и газовой эмболии, отравлении угарным газом и цианидами, при газовой гангрене, острых травматических повреждениях, компрессионной болезни (главная беда ныряльщиков и водолазов), заживлении ран, высокой кровопотери (анемия), внутримозговом абсцессе, некрозирующей инфекции мягких тканей, остеомиелитах, радиационном повреждении, при кожной пластике и термических ожогах…

Это далеко не полный перечень применения метода ГБО. Так что не было ничего удивительного в том, что я сразу заинтересовался этим перспективным делом и решил серьезно заняться его изучением и применением.

Решить-то решил, но как все организовать? Было понятно, что проведение таких операций – весьма сложное дело, а сконструировать операционную для такой работы – что подводную лодку построить. Но когда тебе двадцать с небольшими ты по-настоящему увлечен какой-то, пусть даже самой головоломной идеей, преград не существует. Я не откладывая занялся строительством.

Мне было понятно, что операционная для гипербарической оксигенации – это что-то вроде герметично закрытого автоклава. Не теряя времени я отправился на поиски чего-то подходящего в подвал корпуса, где располагалась кафедра. Там у нас базировались рабочие, занимавшиеся техническими проблемами в институте. Решил посоветоваться с ними по поводу изготовления необходимого мне устройства. Неожиданно я обнаружил там два автоклава в относительно приличном состоянии. Именно такие, какие были нужны! После предварительного осмотра стало понятно, что аппараты мне подходят. Именно то, что надо, с вполне исправными герметичными дверцами: но повозиться все равно придется…

Конечно, хорошо, что эти агрегаты существуют, подумал я: но ведь они наверняка кому-то принадлежат. И, скорее всего, мне их просто так не отдадут. Я еще раз внимательно все осмотрел и убедился, что агрегаты старые и поставлены сюда специально для того, чтобы погрузить их на машину и вывезти (скорее всего, на свалку). Бегом вернулся на кафедру, взял двух студентов из кружка – Толю Дронова и Диму Аракчеева. С ними втроем мы и затащили эти довольно-таки громоздкие и тяжелые штуки в нашу аспирантскую комнату.

Как выяснилось, этими старыми автоклавами и правда никто не интересовался, они были подготовлены к эвакуации на свалку. Из автоклавов мы начали строить свою первую камеру для экспериментальных целей с дистанционным управлением.

В нашей институтской мастерской плотники соорудили по моим чертежам специальный операционный стол, на который можно было укладывать оперируемую собаку. Внутрь автоклава изначально были проведены трубки, через которые раньше подавался воздух и выпускался пар. Эти трубки несложно было приспособить для подачи в операционную под давлением воздуха, обогащенного кислородом. Камеру, в которой нам предстояло работать, можно было накачивать до давления, соответствующего двадцати (и даже больше) метрам глубины, сюда же подавали необходимый объем кислорода. Все работало довольно надежно.

Об этой затее узнал Кованов и пригласил меня для беседы. Разговор у нас получился интересным и довольно долгим, так как Владимиру Васильевичу хотелось в подробностях разобраться, как все происходит и работает. То, что нам удалось сделать, ему понравилось, и во многом благодаря этому новому делу меня взяли в аспирантуру сразу после окончания института.

Тогда я и начал делать операции на собаках в барокамере. Это понятно: аспирант имеет большие преимущества перед студентом. Не говоря уже о том, что его стипендия вдвое больше студенческой, аспирант не имеет ограничения в материале. Он получает столько собак, сколько нужно для его опытов. Кроме того, ему полагается для протирки и обработки приборов восемь литров спирта в месяц. С таким капиталом в нашей стране во все времена можно горы свернуть.

Когда я начал готовиться к операциям, сразу поставил перед всеми своими друзьями задачу найти большую трубу (диаметром примерно 50 и длиной не меньше 140 сантиметров). Все в моем автоклаве было рассчитано так, что именно такой размер трубы проходил. Вскоре такая труба нашлась на стройке возле Киевского вокзала.

Наняли машину, приехали. Меряем трубу рулеткой – 55 сантиметров. То, что надо! Немного длиннее, но главное, что не короче. В эту трубу нам нужно будет собаку класть, а собаки могут подвернуться и большие. Труба была старая, ржавая и явно никому кроме нас не нужная. По крайней мере, когда мы ее осматривали, а потом грузили, к нам никто даже не подошел. Привезли, сгрузили во дворе. Теперь нужно делать из этой ржавой трубы барокамеру. Главная проблема тут – сложнейшая сварка.

На территории института рядом с нашей кафедрой была мастерская, там работало несколько человек: слесари, токари, мебельщики. Они ремонтировали оборудование, помещения и прочее. Все большие мастера своего дела, ну и, конечно, любители того самого спирта, которым я обладал. Не раз и не два за небольшой, по моим понятиям, алкогольный гонорар они приходили нам на помощь. Вот и сейчас я отправился в мастерскую.

Был там один великий умелец – Вася. Двухметровый богатырь, лет сорока. Пришел он в институтскую мастерскую с крупного московского номерного завода, где считался лучшим сварщиком. Быть бы ему Героем труда и депутатом, но известная российская страсть к горячительным напиткам в конце концов загнала его в затрапезную институтскую мастерскую, где никто и представить не мог истинных его возможностей.

Вот к этому незаурядному человеку, о чем узнал позже, я обратился за помощью. Вася согласился с удовольствием. Дело предстояло непростое даже для него, настоящего мастера. Быстро согласовали гонорар, после чего Вася (мы все, молодые тогда ребята, его так называли) сказал очень даже серьезно: «Договоримся так: пока работа не закончена, ни грамма! Ни капли! Даже если буду со слезами просить. Ну, а когда закончу, вот тогда уж все вместе сядем и отметим, как положено».

Васю можно понять. Еще несколько лет назад он выполнял работу, которая мало кому еще была по плечу. Гордость за свое мастерство продолжала жить в душе мастера и сейчас. В маленькой институтской мастерской самые сложные проблемы были для него мелочью. И вот вдруг возникло большое, интересное дело. Да еще я сказал ему, что в нашей стране ничего подобного пока еще никто не делал, а если осилим, то после многим людям можно будет спасти жизнь.

Слово свое Вася держал твердо и за все время работы ни разу даже грамма отравы не взял в рот. Тут мы в полной красоте увидели этого большого мастера, для которого не существовало, кажется, ничего неисполнимого. Ценные предложения у него появлялись постоянно. Разглядывая мой не очень-то умелый чертеж, Вася спросил: «А ведь тебе, наверное, нужно видеть, что происходит внутри?»

«Конечно, – согласился я, – но как это сделать, не представляю. Ведь надо, чтобы окна выдерживали большое давление. По сути это должны быть настоящие иллюминаторы, как на подводной лодке. Потом – мне нужно сделать такое приспособление, чтобы я, находясь снаружи, мог пережать полые вены. И еще мне необходимо брать кровь в начале и потом еще несколько раз по ходу эксперимента». Так вот, сидя с ним вдвоем, мы все это рисовали и я думал с тревогой, что сейчас он скажет, что в наших условиях такое сделать невозможно.

Сложнее всего было с иллюминаторами. Но тут Вася подошел к телефону, позвонил на свой номерной завод и вполне официально сказал знакомому мастеру, что нужно помочь советской медицинской науке. Тут, мол, у нас зреет дело мирового значения.

Мастер на заводе оказался человеком отзывчивым и проникся идеей. Уже через пару дней Вася привез много интересных и полезных вещей. И среди них были круглые окошки-иллюминаторы, которые могли выдержать давление до десяти атмосфер. Эти иллюминаторы мы установили на нашей камере с двух сторон. Вася приварил трубки для подачи обогащенного кислородом воздуха под давлением, провел внутрь приборы для пережатия полых вен и для забора крови. Невероятно тонкая работа: мой новый товарищ показал себя настоящим виртуозом. Он не только сумел с блеском выполнить исключительно сложное задание, но и предложил по ходу дела множество усовершенствований, которые значительно облегчали и упрощали уже мою работу. Настоящий Лесковский Левша.

Ташкент

В самый разгар работы над барокамерой мне пришлось переключиться на другие дела. В 1965 году, после окончания, института я отправился в Казахстан в составе студенческого строительного отряда МВТУ им. Баумана. Это был совершенно новый опыт, который впоследствии очень помог мне в жизни.

Отряд наш направили на целину и расквартировали в совхозе Сарыозен Коргалжынского района Акмолинской области. Это была совершенно дикая, бескрайняя, древняя кочевая степь, в которой очень легко было представить бесчисленные орды Чингисхана на маленьких, мохнатых, неутомимых конях.

Круг обязанностей врача студенческого отряда был весьма обширным. Прежде всего в отряде необходимо было создать нормальные санитарно-гигиенические условия (ведь там были совсем молодые, неопытные ребята первого-второго курса). Я должен был уберечь товарищей от желудочно-кишечных заболеваний и при необходимости быстро и успешно вылечить.

Больше всего, однако, работы было с местным населением. По неписаному правилу, врачи студенческих отрядов оказывали им первую медицинскую помощь и порой даже вывозили в районную больницу. Мне приходилось много работать, поскольку район по протяженности был огромным и не самым здоровым: там проживало немало заключенных и ссыльных, традиционно болевших туберкулезом и другими заболеваниями. А из всех медицинских учреждений имелся только фельдшерско-акушерский пункт (ФАП), да и тот – небольшое помещение на несколько коек, без оборудования и лекарств.

Директор совхоза, в котором мы работали, на первой же встрече предупредил меня, что заключенные, которые не желают трудиться, а их большинство, будут приходить к доктору и под любым предлогом добиваться освобождения от работы. На самом деле ничего подобного не происходило. Реально ко мне обратилось всего несколько человек, и после осмотра некоторые были направлены на лечение, а другие, поняв, что обмануть меня не удастся, отказались от своих просьб. Никто из них не обижался, потому что ясно видел: доктор ведет свои дела честно.

Помню, как однажды пришел ко мне на прием тощий мужичок небольшого роста, на вид 50 лет, в телогрейке (а был июль, на улице жарища за 40). Говорил он с трудом, щеки впалые с болезненным румянцем, глаза горящие – типичный больной чахоткой. Я направил его в стационар, не обращая внимания на недовольство совхозного начальства. После этого в течение нескольких дней ко мне приходили товарищи этого человека, благодарили и обещали любую защиту, если понадобится.

1960-е гг

И ведь понадобилось… Однажды я, возвращаясь затемно в расположение отряда, увидел возбужденную толпу заключенных, которые ругались, кричали и обещали поджечь барак, в котором проживал наш отряд, если к ним не выйдет и не извинится студентка, оскорбившая их товарища во время футбольной игры. Студенты во главе с командиром заняли круговую оборону, готовые защищать девушку и свое временное жилище.

Среди окруживших барак я увидел несколько человек из тех, что благодарили меня за лечение больного чахоткой товарища. Они сразу подошли ко мне и рассказали, из-за чего заварилась эта неприятная история. Я попросил их не делать ничего опрометчивого, пока не поговорю со студентами.

После длительных переговоров (мне пришлось настоять, чтобы командир отряда извинился за несдержанность девушки) осада барака была снята. Обиженные успокоились и разошлись. Все наконец отправились спать. Никто, к счастью, не пострадал: договорились даже о следующей игре.

На следующий год меня командировали в качестве начальника медицинской службы Всесоюзного студенческого строительного отряда «Дружба» на восстановление разрушенного землетрясением Ташкента. Командировали вопреки моему желанию и логике, так как я был аспирантом второго года, а это всегда важнейший год для подготовки диссертации. Как это обычно происходит? Вызвал меня секретарь комсомольской организации нашего Первого московского медицинского института – Костя Гадакчян. Я тогда был секретарем комсомольской организации трех кафедр, которые располагались в нашем здании в Абрикосовском переулке. Там были кафедры оперативной хирургии, судебной медицины и патологической анатомии. И так как народ у нас работал в основном солидный, взрослый, получалось, что в моей организации (на трех кафедрах!) числилось всего три комсомольца, остальные либо беспартийные, либо члены партии.

– Ты, конечно, знаешь, – говорит Костя, – что в Средней Азии произошло сильнейшее землетрясение, очень большие разрушения, много людей погибло. Сейчас формируется Всесоюзный студенческий строительный отряд «Дружба», нужен начальник медицинской службы. Ты уже поработал в Казахстане, хорошо себя показал, мы решили, что ты на эту работу лучше всего подходишь.

– Константин Армаисович, – говорю я, – вы же знаете, что я заканчиваю эксперимент. Мне нужно защищаться, я никак не могу сейчас бросить работу.

Но Костя сам был с кафедры судебной медицины и прекрасно знал, что любую работу можно отложить на какое-то время.

– Никаких отговорок, Лео! Это партийное поручение. Все уже согласовано.

Оказалось, что отправляться надо буквально завтра. Выяснилось также, что нашему отряду даются чрезвычайные полномочия, курирует нашу работу и помогает во всем второй секретарь Компартии Узбекистана, а мне уже оформлено удостоверение от Министерства здравоохранения СССР и ЦК ВЛКСМ.

Итак, я вместе с нашим замечательным отрядом (действительно прекрасные собрались ребята) отправился в Ташкент. За шесть месяцев там мы пережили почти тысячу подземных толчков, два из которых были силой 8 баллов. Незабываемое и драматичное время. Оно, кстати, показало, на какие замечательные дела способна молодежь, объединенная добрым душевным порывом и желанием помочь попавшим в беду людям.

Землетрясение – это, признаюсь, нечто совершенно незаурядное, страшное и ни на что на свете не похожее! Когда оно начинается, возникает странное ощущение невесомости и неустойчивости, словно бы падаешь с огромной высоты. И потом звук! Трудно передать его характер. Как если бы одним махом разрывали накрахмаленную новую простыню, только звук этот многократно, бесконечно усилен, словно бы ткань натянута от неба до земли…

Хорошо помню, как это было в первый раз. Я сидел на совещании за столом во Дворце пионеров и вдруг почувствовал, как ноги мои непроизвольно ходят из стороны в сторону. Я отчетливо понимал, что если попробую встать, то не смогу устоять, тут же рухну на пол.

Когда миновало несколько повторных землетрясений, я обратил внимание, что начинается все с явного беспокойства животных. Собаки как-то бессмысленно носятся и воют. Постепенно этот вой сливается и становится всеобщим. После первых толчков к вою собак прибавляются душераздирающие сирены «Скорой помощи». Служба начинает реагировать на звонки людей, которым стало плохо, и машины мчатся по качающимся улицам среди падающих стен…

Тот, кто пережил хотя бы одно землетрясение, никогда больше не забудет этого ужаса и ощущения беспомощности, которое охватывает человека, когда земля начинает раскачиваться под ним.

Никогда не забыть мне и завершения работ в Ташкенте, когда проходило грандиозное факельное шествие в день строителя. Кстати, с этим шествием было много сомнений. Все понимали, что зрелище будет очень эффектным, но центральная часть города, по которой оно должно было пройти, состояла сплошь из палаток, в которых жили горожане, боявшиеся вернуться в свои дома и квартиры. Однако все прошло хорошо. Зажгли факелы, пересекли центр города и погасили так, что на палатки не попало ни одной искры. А сразу после шествия состоялся большой концерт во Дворце Дружбы: выступали студенты и местные артисты.

Ташкент 1966 года живет в моем сердце. Бывает, и сейчас снится эта трудная, напряженная, часто опасная работа, я вспоминаю безумно смелых, самоотверженных ребят из Всесоюзного студенческого отряда «Дружба» и его замечательного командира Диму Белегу. Иногда нам, бывшим участникам спасения Ташкента, удается встретиться. Мы все по-прежнему друзья и братья – хотя и этот замечательный город, и вся страна уже отделены от нас государственной границей.

«Бочка Бокерии»

Все шесть месяцев, что я провел в Ташкенте, барокамеру охранял мой верный товарищ Толя Дронов. После первых экспериментов тот самый уникальный сварщик Вася, который продолжал (совершенно бескорыстно) курировать созданное его же руками сооружение, поставил камеру на колеса. Теперь появилась возможность выкатить ее из операционной, где она занимала много места, и при необходимости даже вывезти во двор, где можно было помыть ее и обработать или просто поставить так, чтобы она никому не мешала.

Именно Толя Дронов берег барокамеру, перевозя ее с места на место все эти полгода, пока она была совершенно бесхозной и всем только мешала. Между собой ее все прозвали «бочкой Бокерии». Со своими неуклюжими колесами и камерой из большой старой трубы она и правда напоминала водовозную бочку, которая ездила по улицам городов моего детства.

У пульта барооперационной ИССХ имени А. Н. Бакулева 1972 г

Барооперационная, 1971 г

Но как бы непритязательно она ни выглядела, именно с ее помощью мы провели интересные эксперименты, я защитил кандидатскую диссертацию и предоставил интересную работу многим моим сотрудникам и друзьям – студентам и аспирантам кафедры. Закончить сбор материала по теме своей кандидатской диссертации мне удалось очень быстро, в течение года после возвращения из Ташкента. В 1968 году я ее апробировал и начал готовиться к защите.

Так уж получилось, что моим оппонентом на защите диссертации был сам Владимир Иванович Бураковский – молодой тогда директор института сердечно-сосудистой хирургии имени А. Н. Бакулева АМН СССР. В то время Бураковский уже принял решение создавать в отделении для маленьких детей, которым делали операции на открытом сердце, новую операционную для работы по методу гипербарической оксигенации (ГБО). Он даже заранее (задолго до знакомства со мной) договорился с секретарем Свердловского обкома партии Яковом Рябовым о том, что всемогущие уральцы на одном из своих строго засекреченных военных заводов соорудят для института Бакулева такую герметическую камеру-операционную. Однако для того чтобы построить такую операционную, нужно было знать метод ГБО.

Бураковский уже не раз поручал своим специалистам его изучить, однако никто из них ничего интересного ни разузнать, ни предложить не сумел. Тут старый товарищ Владимира Ивановича – Владимир Васильевич Кованов – просит его быть оппонентом аспиранта Бокерия, который защищает диссертацию непосредственно по интересующей его проблеме. «Кто ищет, тот всегда найдет, – говорил мне потом Владимир Иванович, – жар-птица, которую я давно старался поймать, сама прилетела ко мне в руки. Я решил сделать все возможное, чтобы ты работал у нас в институте».

Еще до защиты (с диссертацией он уже ознакомился) Владимир Иванович сказал мне, что предлагает идти работать в свой институт – сразу на должность заведующего лабораторией. Конечно, я принял предложение и после защиты диссертации начал работать в институте имени А. Н. Бакулева. Вместе со мной в Институт перешли мои помощники, которые составили костяк лаборатории гипербарической оксигенации и работали в той самой барокамере, которую мы вместе строили в 1965–1966 годах и которую я привез с собой в ИССХ им. А. Н. Бакулева.

Постепенно удалось усовершенствовать нашу барокамеру: теперь ситуация во время эксперимента контролировалась полностью. Мы укладывали собаку на стол внутри камеры – усыпленную, на искусственной вентиляции, с открытой грудной клеткой и дыхательным аппаратом с подачей кислорода. Артерии и вены подсоединялись к выводнику. Кардиограмма писалась, и результаты выводились на монитор.

Тридцать минут собака дышала кислородом под давлением три атмосферы, потом мы останавливали кровообращение на 15 минут и снова восстанавливали кровоток. Идея состояла в том, чтобы превратить организм в «депо кислорода», максимально насытить его и затем, остановив кровообращение, выяснить, сколько организм может нормально функционировать за счет этого накопления.

Известно, что именно так делают кашалоты, когда охотятся за кальмарами. Они сначала интенсивно дышат, нагнетая в организм кислород, а потом ныряют. Запас воздуха позволяет им долгое время обходиться без дыхания и опускаться на глубину более километра без малейшего вреда для себя.

Так мы готовились к операциям с гипербарической оксигенацией на открытом сердце без подключения искусственного кровообращения. Прошло много лет, прежде чем нам удалось сделать операцию первому больному человеку. Были удачи, были и неудачи… А в 2004 году я стал почетным подводником Российской Федерации. Это звание совершенно неожиданно мне присвоили настоящие профессионалы. Представители Всероссийского общества подводников сказали, что прочли мою книгу и из нее узнали, что я 250 раз опускался на глубину 20–25 метров – эквивалент давления в барокамере во время операции. «Мы решили, что вы заслужили право считаться членом нашего общества, почетным подводником», – написали они в сопроводительном письме и вручили мне соответствующий диплом.

Самую первую серьезную операцию я делал именно в условиях гипербарической оксигенации. Все происходило в бароперационной институте А. Н. Бакулева. Я тогда только осваивал эту новую технику. Операция проводилась на сухом сердце, с довольно длительным его выключением. Оперировать пришлось очень маленького ребенка…

В 1968 году, когда я только пришел в институт имени Бакулева после аспирантуры, то должен был начать работу в отделении детей раннего возраста. Но Владимир Иванович Бураковский, который пригласил меня в институт, решил, что перед тем как пойти к маленьким детям, я должен и другие хирургические специальности изучить. Он направил меня в отделение приобретенных пороков сердца на год и только после этого вернул в детское отделение. Вплоть до 1978 года я оперировал врожденные пороки и только потом стал заниматься всем подряд. Потому начальная моя хирургическая специальность – врожденные пороки сердца.

Первая операция в барокамере. У ребенка стеноз легочной артерии, сужение клапана, потому крови в легкие поступало недостаточно, и она плохо насыщается кислородом. Дети при этом заболевании задыхаются, их кожные покровы приобретают синеватый оттенок. Эту операцию в то время выполняли с искусственным кровообращением. Ее можно было также делать с гипотермией (охлаждением организма), не подключая аппарат искусственного кровообращения. Но есть у этого метода недостатки. Сама процедура охлаждения очень долгая – не меньше двух часов, затем не менее продолжительная процедура согревания. Но самое опасное при гипотермии без искусственного кровообращения – то, что когда вы охлаждаете сердце, оно становится очень чувствительным к прикосновению и может зафибриллировать (начать беспорядочно сокращаться). Это очень нежелательно и опасно.

Метод гипербарической оксигенации (повышенное давление кислорода в крови – более чем в 15 раз по сравнению с нормой) при нормальной температуре тела, наоборот, улучшал состояние сердечной мышцы и значительно снижал опасность фибрилляции. Фактически у нас этой беды никогда не случалось. Операция состояла в том, чтобы пережать полые вены, открыть легочную артерию и в течение 6–8 минут расширить и аккуратно разделить створки клапана, а потом все зашить. Времени достаточно. При помощи нашего метода мы могли обеспечить остановку сердца до 15 минут. Потом, когда мы все хорошо освоили, нам так много времени даже и не требовалось. Но тогда, в самый первый раз, мы едва уложились в положенные четверть часа. Операция прошла удачно, но переволновались мы изрядно.

Настоящая барооперационная

Я продолжал проводить эксперименты в моей бочке, пока нам не построили первую в стране специализированную барооперационную. Как я уже говорил, у Владимира Ивановича существовала договоренность с первым секретарем Свердловского обкома партии Яковом Рябовым. Отношения у этих людей были особенные. Дело в том, что Бураковский сделал операцию только что родившейся дочери Рябова. У девочки был тяжелейший порок сердца – триада Фалло. Болезнь эта объединяет в себе стеноз (сужение) легочной артерии, сужение выводного отдела правого желудочка и дефект (отверстие) в межпредсердной перегородке. Сейчас триада лечится успешно. В то время больных с триадой Фалло спасать не умели. Не научились еще убирать стеноз выводного отдела правого желудочка. Кроме триады Фалло, у девочки были и другие сопутствующие заболевания, и потому никто не брался ее оперировать, знали, что слабое сердце не выдержит.

Барооперационная. 1970-е гг

Новорожденный Александр Болмасов на руках у врача в барооперационной. 12 ноября, 1974 г

Александр Болмасов с Лео Бокерией в его кабинете, НЦССХ им. А. Н. Бакулева. 2011 г

Яков Рябов, молодой тогда первый секретарь Свердловского горкома партии, пришел тогда к молодому директору института имени Бакулева Владимиру Бураковскому с последней надеждой и попросил спасти дочь.

Непременным правилом работы Владимира Ивановича был всегда полный контакт и взаимопонимание с родителями больного ребенка. Вот и в этом случае хирург не стал скрывать истинного положения и сказал отцу, что при этой операции умирают восемь из десяти детей. Услышав, что есть хоть какой-то шанс, Рябов ухватился за него и стал упрашивать хирурга использовать эту возможность. После долгих колебаний Владимир Иванович согласился.

Надо сказать, что Владимир Иванович был не только хирургом от Бога, но и совершенно бесстрашным, рисковым человеком. Пожалуй, только он и мог тогда решиться на такую почти безнадежную операцию. Решился и выиграл. Девочка перенесла сложнейшую операцию на сердце. Потом еще две. И буквально вернулась к жизни. Впоследствии она закончила медицинский институт, стала врачом и родила двоих замечательных детей.

Однако вернемся в те времена, когда я только пришел в ИССХ им. А. Н. Бакулева. Примерно через пару месяцев после начала работы Владимир Иванович вызвал меня в свой кабинет и спросил, как проходят наши опыты по гипербарической оксигенации. Я сказал, что у нас все нормально: наступает время, когда нам нужно начинать подготовку к реальной работе с людьми, но тут наша «бочка», конечно…

«Хотел бы ты начать работать в современной барооперационной, сделанной по последнему слову техники?» – спросил Владимир Иванович. Ясно, что я хотел, и даже очень. Но дело это представлялось мне исключительно сложным. Я сказал Владимиру Ивановичу, что вряд ли в системе Министерства здравоохранения мы сможем найти такое предприятие, которое справилось бы с таким уникальным заказом, а покупать за рубежом – никаких денег не хватит.

«Предлагаю тебе поехать на Урал к первому секретарю Свердловского обкома Рябову Якову Петровичу. Он готов разместить заказ на лучшем номерном предприятии, владеющем космическими технологиями». Это был настоящий сюрприз! Когда я прилетел в Свердловск, там завернуло под 40 градусов мороза. Было самое начало 1969 года.

Яков Петрович принял меня как родного. Уже на другое утро я был на заводе, где должны были делать нашу операционную. С директором завода Михаилом Ивановичем Неуйминым сразу нашли общий язык. Этот человек – поистине великий организатор, для него создание первой в стране специализированной барооперационной представляло интерес прежде всего со стороны новизны и необычности проблемы.

Меня познакомили с группой конструкторов, и мы стали по имевшимся эскизам и расчетам – но больше по рассказам, размышлениям и рассуждениям – готовить чертежи для исполнения этой сложнейшей работы. Не менее сложной оказалась доставка готовой барооперационной в наш институт. Долго и трудно везли ее с Урала в Москву на мощном тягаче со средней скоростью пешехода, уж очень громоздким и нестандартным был груз.

Но, как бы там ни было, наша мечта осуществилась. Барокамера для проведения операций на открытом сердце под гипербарической оксигенацией появилась в институте имени А. Н. Бакулева, и мы начали ее осваивать. Заплатил институт за это чудо техники, за эту сухопутную подводную лодку сто тысяч рублей. Сумма символическая, да и ее взяли, видимо, только для того, чтобы завод мог отчитаться перед государством за потраченные материалы.

28 декабря 1970 года в барокамере была впервые проведена операция. Пациент был с запредельно запущенным пороком сердца, тяжелейшей синюшностью и одышкой. Для тех времен это был совершенно безнадежный случай. Операция прошла успешно, пациента спасли. Всем стало понятно, что мы близки к серьезному успеху. Смертность при операциях у крайне тяжелых больных пошла на убыль.

Хирургические вмешательства на открытом сердце по методу гипербарической оксигенации показали себя исключительно многообещающими. Количество успешных операций вскоре перевалило за две с половиной сотни. Новейшее направление, освоенное в институте имени А. Н. Бакулева, было отмечено высшей наградой за достижения в науке – Ленинской премией. В моей жизни это был самый значительный успех и первая большая государственная награда.

Однако сейчас этот метод уже не используется. Тому есть несколько причин. В 1971 году в Москве проходил Всемирный конгресс сердечно-сосудистой хирургии. На него приехал Дентон Кули – американский кардиохирург, который первым в мире сделал операцию по пересадке человеку искусственного сердца. Это было в 1969 году. Кули в то время был известен еще и тем, что в день делал четыре-пять операций, иногда даже шесть: единственный в мире. Мы ходили за ним толпами. Люди хотели с ним познакомиться, пожать руку. И гипербарическая оксигенация набирала мощь в это время.

Я у него спросил: «Доктор Кули, а почему вы не оперируете в барокамере?» Он мне сказал: «Вы знаете, молодой человек, я ведь делаю много операций в день. А в барокамере каждый раз надо шлюзоваться». Это же кессон, вы идете на глубину, условно говоря, 20–25 метров под водой. Естественно, в день пять-шесть раз пройти кессон – это точно заработать себе какое-то заболевание».

Главным образом поэтому наш потрясающий метод не получил развития. С другой стороны, были ограничения, связанные с искусственным кровообращением. Вы не можете туда вносить электричество, потому что было два тяжелых случая со смертельными исходами, один в Японии, а второй у нас в Киеве, в клинике Николая Михайловича Амосова. Японцы сразу сообщили, наши не писали об этом, но скрывать тоже никто не скрывал. Поскольку содержание кислорода высокое, должны неукоснительно соблюдаться правила безопасности: любая случайность несет в себе смертельный риск.

Еще одна причина – колоссальные успехи в анестезиологии и реаниматологии. Мы научились делать «розовыми» больных, у которых раньше было мало шансов выздороветь, в первую очередь детей.

Аритмии

Лечение аритмий – это отдельный и очень значительный этап в моей жизни, продолжающийся по сей день. В 28 лет я стал кандидатом медицинских наук, в 33 года защитил докторскую диссертацию. По тем временам это было редкостью, по крайней мере в медицине. Но тут, как это нередко бывает, успех вступает в противоречие с окружающей действительностью. Получилось даже так, что меня какое-то время к операционному столу не пускали. Вернее, пускали, но очень редко.

Как такая проблема возникает и как решается? Если заведуешь отделением, то никакой сложности нет и быть не может. Ты в своем доме хозяин. Берешь на операции тех, кого считаешь нужным, и работаешь столько, сколько можешь. Но у меня была всего лишь лаборатория ГБО и я состоял на довольствии в отделении врожденных пороков сердца. В отделении, естественно, были свои лидеры и люди, которые распределяли между собой основную хирургическую работу. А то, что я занимался еще и гипербарической оксигенацией, вызывало у коллег некоторое раздражение.

В своем кабинете, НЦССХ им. А. Н. Бакулева 2019 г

Через год-полтора после защиты докторской я пришел к Бураковскому и сказал, что, по-видимому, буду уходить. У меня действительно были предложения заняться полноценной операционной работой. Самым привлекательным было предложение 1-го МГМУ им. Сеченова, и я действительно собирался вернуться в родной институт.

Владимир Иванович расстроился. У него были другие планы. Он предложил мне стать его заместителем по науке. Я искренно поблагодарил Владимира Ивановича за такое доверие, но сказал, что это, к сожалению, мало что меняет для меня в главном вопросе. Даже будучи заместителем Бураковского, я все равно не получал возможности полноценно оперировать.

«Знаешь, – возразил Владимир Иванович, – если ты станешь заместителем по науке и при этом найдешь крупную тему, то вполне можно будет открыть в институте новое отделение именно под эту тему для тебя. К сожалению, гипербарическая оксигенация не подойдет, поскольку отделения создаются под патологию, а не под метод. Тебе нужно будет подумать, поискать и предложить что-то новое и актуальное…»

Я, конечно, согласился стать заместителем по науке. Для 35-летнего молодого человека это было очень почетно. Но, главное, мне интересно было работать с Бураковским, которого я любил как отца родного.

Следуя совету Владимира Ивановича, я начал искать тему для своего будущего отделения. Все свободное время я теперь просиживал в Центральной медицинской библиотеке. Интересного нашел немало, но все это было не мое. И снова помогло хорошее знание английского. Как-то в одном иностранном журнале я наткнулся на любопытную статью об аритмиях сердца. Это не было что-то совершенно новое. Однако тема эта была нам известна как бы только с одной стороны – редкого ритма (брадикардии).

Надо признаться, я прежде не хотел связываться с аритмиями. Дело в том, что тогдашние стимуляторы ритма были большие, тяжелые «шкафы» – очень несовершенные. Конструированием этих приборов занимались люди, мало отличимые от привычных электриков из ЖЭКа, которые меняют лампочки и вворачивают перегоревшие пробки в подъездах. Эти специалисты приходили на операцию и подключали свои агрегаты, приматывая провода серой изоляционной лентой, которая потом периодически разматывалась и отходила. Если больной делал неосторожное движение, провода размыкались и он моментально терял сознание. Тут уж врачам и санитарам приходилось срочно перековываться в электриков, зачищать и соединять эти разъединившиеся концы, чтобы срочно подать на сердце больного жизненно необходимый импульс…

Замечу, что работали мы при этом только с брадикардиями, а ускоренными сердечными ритмами (тахикардиями) не занимались вовсе, тогда это было совершенно неведомое и непознанное пространство.

Я прочитал статью и сразу понял, что нашел именно то, что нужно. Передо мной лежала настоящая «терра инкогнита», неведомая и необъятная земля, на которой исследователя ожидало множество открытий. Причем тот, кто сумеет в числе первых освоить это пространство, способен принести громадную пользу и подарить полноценную жизнь многим людям, которые сейчас отчаянно нуждаются в лечении: никто не может помочь их больному сердцу с ускоренным ритмом. Да: предо мной был целый мир, в котором разнообразнейшие аритмии сочетаются с врожденными и приобретенными пороками сердца, с коронарной болезнью, – безграничное, совершенно пока невозделанное поле…

Я стал искать все, что только можно было найти, и оказалось, что над этой темой работают в мире всего только два центра – один в США, другой во Франции. Пришел к Бураковскому и рассказал о своей находке. «Замечательно! – Владимир Иванович был явно доволен. – Именно такое крупное и новое дело нам необходимо!»

Владимир Иванович не возражал против моих поездок в эти зарубежные центры. Более того, чтобы ускорить дело, он сам отправился к академику Борису Васильевичу Петровскому, министру здравоохранения СССР, и договорился с ним о зарубежной стажировке для меня. Личное обращение Бураковского значительно ускорило дело и сняло многие вопросы. Отправиться на стажировку за рубеж было в те годы очень и очень непросто.

Таким образом состоялась моя первая серьезная поездка за рубеж. Я стажировался в течение месяца в медицинском центре Дьюкского университета в США. Все, что мог, изучил капитально, самым подробным образом: привез целый чемодан записей и книг.

Затем в течение года мы, объединившись с талантливыми инженерами-электронщиками (работавшими, по сути дела, на голом энтузиазме), сумели создать оборудование, приборы и приспособления, каких в то время не было не только у нас, но и нигде в мире. Потом с замечательным инженером Авалиани и моим аспирантом Амираном Ревишвили (ныне академиком РАН) мы все эти приборы и оборудование отработали и довели до ума. В итоге был создан отечественный аппарат, с которым мы учинили настоящий прорыв в аритмологии.

Аритмии, как уже сказано, исключительно разнообразны и часто сочетаются с другими болезнями сердца. Еще недавно врачи в таких случаях были бессильны. Теперь мы получили реальную возможность успешно бороться с неизлечимым прежде недугом и возвращать людей к полноценной жизни.

В 1980 году было официально открыто специализированное отделение (такое, о котором я мечтал и где мог оперировать без ограничений, сколько хватало сил). Оно называлось отделением аритмий сердца. В этом отделении начала свою медицинскую биографию большая группа молодых специалистов – и первыми среди них были Амиран Ревишвили и Лена Голухова (сейчас она тоже академик РАН).

В такой работе все идет в плюс. Если делаешь много операций, то и результаты для обобщения и анализа получаешь интересные и убедительные. А мы очень много оперировали. Больных-то несметное количество, и пока что никто, кроме нас, им помочь не мог.

Параллельно мы вели исследования. Нам удалось понять основные механизмы возникновения и развития болезней, связанных с нарушениями ритма. Они заложены в самой структуре клетки сердечной мышцы, в том, как она работает. Это как раз и объясняет причины возникновения аритмий.

Известно, что последовательность сердечных сокращений задает синусовый узел, но для того чтобы команда из этого узла была исполнена, клетка должна находиться в определенном состоянии (существует у нее потенциал действия и потенциал покоя). Если разряд попадает в мышцу в период покоя, то происходит сбой ритма. Существует, конечно, много иных механизмов, но в основе всех сбоев лежит именно этот принцип.

Постепенно у нас накопился опыт. Было сделано две с половиной тысячи операций на открытом сердце у больных с аритмиями. При этом нужно учесть, что несколько лет ушло на эксперименты (когда мы свое электронное устройство и методы операций испытывали и дорабатывали на собаках).

В 1986 году мы получили за это Государственную премию СССР. Сейчас, оглядываясь назад, я поражаюсь тому, какая большая работа была проведена за относительно короткий период. Но мы трудились с огромным увлечением, буквально не замечая времени. Так всегда бывает, когда большое и полезное дело оказывается еще и крайне интересным.

Глава третья. Учителя

В пользу борьбы

Расскажу один из первых удивительных случаев в истории сердечно-сосудистой хирургии. В 1953 году была проведена первая операция на открытом сердце, которую сделал Джон Гиббон. И после этого успеха пришло пять страшных провалов: пять операций закончились смертью больных. Особенно грустно, что пациенты были дети. И тогда этот великий мастер, этот гениальный первопроходец ушел из хирургии вообще. Вот какая обрушилась на него психологическая травма!

Другие хирурги, однако, продолжали упорствовать и делали операции. Но получилось так, что из 18 больных по-прежнему выжила только одна девочка. Та первая, которую оперировал Гиббон. Вот как бывает с большими именами в медицине. Даже величайший из великих Уолтон Лиллехай, учитель Кристиана Барнарда (да и большинства прочих хирургов, живущих и работающих сейчас), был одним из первых кардиохирургов, которому, пока он шел по коридору в операционную, люди шептали вслед: «Убийца!»

Замечу, что Лиллехай придумал так называемые операции перекрестного кровообращения. Мама или папа, у которых подходила группа крови, ложились на соседний стол, их соединяли с ребенком и на это время сердце отключали. Смертность была 40 %, но это уже был какой-то результат.

Очень трудно в такой ситуации сохранять самообладание. Теперь истории об операциях перекрестного кровообращения звучат как легенда. Уолтон и сам об этом рассказывал с улыбкой, но тогда, думается, ему было совсем не весело.

Но вот что при этом поразительно! Список больных в очереди, стремившихся попасть на операцию к кардиохирургам (к этим якобы убийцам!) продолжал расти в геометрической прогрессии. Люди, попавшие в беду, отчетливо понимали, что надежда остается только на этих отчаянных мужиков, работающих на открытом сердце, – и они, несмотря на известную всем ужасную статистику, продолжали оперировать и верить в успех.

Да, эта тонкая грань между жизнью и смертью существует. Она реальна. И мы все, кто начинал оперировать на открытом сердце, эту границу проходили много, много раз. Не сомневаюсь, будем проходить снова и снова с единственной целью – вывести больного человека к свету.

У каждого из нас, и у меня и любого другого живущего, есть множество интересов, свои планы и надежды. Но иногда наступает момент, и тогда ты должен принять решение. Я убежден, что решение всегда должно быть принято в пользу борьбы. Человек никогда не должен сдаваться, и мы, врачи, должны ему в этом всеми своими силами помогать. Врач никогда не станет бездушным роботом. И даже если операции начнут делать умные машины, а это время уже близко, за спиной самого умелого робота все равно будет стоять человек со своей умной и нежной душой.

Ите Борема

Гипербарическую оксигенацию подкосило то, что ее сразу объявили панацеей от всех бед. С ее помощью пытались лечить все. Появились «специалисты», которые утверждали, что насыщение организма кислородом под давлением раскрывает невиданные ранее возможности. А ведь даже сам изобретатель оксигенации голландский хирург Ите Борема всегда говорил, что это не панацея гипербарическую оксигенацию следует использовать лишь в определенных случаях.

Сейчас этого замечательного врача уже нет. Но я был с ним хорошо знаком, и мы даже дружили. Это был потрясающий кардиохирург и председатель Европейского общества сердечно-сосудистых хирургов. В 1971 году он приезжал в Москву на Международный конгресс хирургов. Тогда из многих приехавших было выделено тридцать почетных гостей из всех стран мира, а у нас отобрали тридцать молодых участников, которые знали языки и могли помогать мэтрам больше узнать о Москве и нашей стране. Ите Борема получил в компаньоны меня.

В то время мы как раз ждали нашего первенца, Катеньку. Ите очень этим заинтересовался и договорился со мной, что я обязательно сообщу ему, кто родится. «Я хочу прислать вам подарок», – объявил он. После отъезда Ите написал мне несколько писем. У них на западе все еще сохранялась добрая традиция – переписываться с людьми, которые чем-то близки и симпатичны. Советские люди к этому были не приучены. Больше того, переписка с зарубежными адресатами никогда у нас не поощрялась, мягко говоря, на государственном уровне. И хотя за это уже не отправляли в лагеря, все равно… лучше не надо.

После того как Катенька у нас родилась, я ему все-таки об этом написал. Ите Борема прислал ей платьице. Было оно совершенно необыкновенной красоты, какое-то золотое облако. Катя какое-то время надевала его на праздники и выглядела волшебной принцессой из сказок Андерсена.

Замечательный был человек – великий хирург, ученый, который подарил медицине гипербарическую оксигенацию, метод вено-венозной гипотермии и еще многое другое! Также Ите Борема был очень плодовитым автором: он написал около двухсот пятидесяти научных статей. Под его руководством было написано семьдесят диссертаций, а двенадцать его учеников сами удостоились профессорского звания. Вот один только факт из жизни великого хирурга. Когда фашисты вошли в Голландию, Ите оказался среди участников сопротивления. Через некоторое время он был схвачен фашистами и до конца войны находился в концентрационном лагере, где как врач помог очень многим людям выжить. За участие в сопротивлении фашистам Ите Борема был награжден одним из самых крупных орденов Нидерландов.

Вернер Форсман

Известно ли вам, дорогие читатели, такое имя – Вернер Форсман? Постарайтесь это имя запомнить, так как человечество многим обязано этому бесстрашному и самоотверженному исследователю.

Вот что пишет об этом поразительном человеке в своей книге «Новая жизнь сердца» величайший хирург современности – Майкл Дебейки: «Ангиокардиография и катетеризация сердца также были большими достижениями, значительно повлиявшими на развитие кардиохирургии. Исследования в данном направлении начались в 1928 году с экспериментов Вернера Форсмана в Германии, который был увлечен идеей катетеризации сердца с целью непосредственного введения в него лекарственных средств.

Проводя исследования на трупах, Форсман вводил катетер в вену руки и продвигал его до правого предсердия. Он же произвел первый клинический эксперимент на себе, несмотря на то, что его руководитель, ознакомившись с идеей, запретил ему этот непредсказуемо опасный опыт.

При помощи ассистента Форсман без наркоза ввел в вену своей руки (через иглу с широким просветом) тонкий катетер, обычно применявшийся в урологической практике. По мере продвижения катетера по вене волнение ассистента росло, и когда катетер достиг сердца, он настолько испугался, что отказался продолжать эксперимент. Ничего удивительного, в то время считалось, что при попадании в сердце инородного предмета моментально наступает шок, остановка сердцебиения и смерть.

С твердой убежденностью истинного ученого Форсман через неделю повторил эксперимент уже самостоятельно. После введения катетера через вену руки в правое предсердие он поднялся по лестнице в кабинет, где при помощи рентгенографии подтвердил внутрисердечное расположение катетера. Затем Форсман ввел через катетер в правое предсердие рентгеноконтрастное вещество и получил рентгенограмму камер своего сердца.

На следующий день, надеясь на одобрение, он рассказал своему профессору о проведенном исследовании и продемонстрировал рентгенограммы. К сожалению, профессор, очень известный в те времена хирург Эрнст Фердинанд Зауэрбух, не оценил подвиг своего ученика и сердито выпалил: «С такими цирковыми трюками вы никогда не достигнете положения в приличной германской клинике».

Профессор оказался неправ. Исследования Вернера Форсмана были заслуженно отмечены Нобелевской премией, полученной им вместе с Андре Курнаном и Дикинсоном Ричардсом в 1956 году. В результате этих рискованных экспериментов был создан универсальный диагностический метод, применимый при всех видах сердечно-сосудистой патологии».

От себя добавлю, что операции на сердце, производящиеся при помощи введения катетера, к настоящему времени превратились в перспективнейшее направление кардиохирургии, позволяющее проводить их бескровно, с минимальным риском для больного и во многих случаях – с практически моментальным положительным эффектом.

Владимир Демихов

Владимир Петрович Демихов – один из величайших ученых и специалистов в медицине, не только российской и советской, но во всемирном масштабе. Я имел великое счастье быть с ним знакомым и считаю его своим учителем, хотя официально этого, конечно, быть не могло. Все-таки нас разделяла большая дистанция в возрасте, и мы никогда не работали вместе.

Часто вспоминаю одну поразившую меня сцену, которая произошла 3 декабря 1967 года. В этот день Кристиан Барнард сделал первую успешную пересадку сердца человеку. Тогда весь мир пришел в движение и начал праздновать это замечательное событие. У нас на кафедре оперативной хирургии, где я тогда учился в аспирантуре и которой заведовал академик Владимир Васильевич Кованов, должно было пройти очередное заседание общества трансплантологов.

Одним из докладчиков пригласили Демихова. Владимир Петрович посвятил жизнь именно пересадкам органов и достиг в этом деле поразительных успехов. На его счету немало фантастических операций по пересадкам сердца, легких, печени и других органов. Демихов умудрился пересадить взрослой собаке голову щенка! Эти две головы лаяли, выражали эмоции, ели из одной миски! Настоящее чудо!

Владимир Петрович начал свое выступление с того, что он эту операцию очень хорошо себе представляет, потому что Кристиан Барнард не так давно проходил у него полугодовую стажировку и они все подробности трансплантации много раз с ним обсуждали. Подавляющее большинство собравшихся впервые тогда об этом услышали, а многие даже и не поверили. Действительно: трудно было представить себе, что единственный в мире хирург, совершивший эпохальную операцию, специально приезжал в СССР, чтобы стажироваться у какого-то Демихова, который пересаживает сердца собакам. Ну кто в такое поверит? Однако так все и было на самом деле.

От советских кардиохирургов Барнард узнал, что в России работает специалист по фамилии Демихов, который делает уникальные операции на животных и полностью подготовил весь атлас пересадки сердца и сердечно-легочного комплекса. То есть, по сути, составил подробнейшее руководство по выполнению операции пересадки сердца человеку. Такого подробного руководства больше не было нигде и не у кого. Вот почему Кристиан Барнард приезжал к Демихову. И то, что он увидел и узнал здесь за шесть месяцев, помогло ему вскоре произвести прославившую его на весь мир операцию.

В меру сил я пытался добиться для Демихова заслуженного признания. В 1997 году один уважаемый человек из администрации президента попросил меня назвать фамилии, которые бы стояли наравне с именем Кристиана Барнарда. Я мог бы, конечно, назвать и Петровского, и Шумакова, и Бураковского… но назвал только Владимира Петровича. Рассказал, что наш великий земляк, достойный Нобелевской премии по медицине, не получил никаких наград и живет в обычной двушке на минимальную пенсию…

Меня попросили написать об этом письмо на имя Бориса Ельцина и передать его в администрацию президента. Я написал – и забыл. А письмо сработало, хотя и не блестяще. Владимиру Петровичу помогли получить трехкомнатную квартиру и предоставили какие-то льготы. Конечно, это не совсем то, о чем я мечтал, но… и на том спасибо.

А однажды мне позвонил редактор американского журнала «Пересадка сердца и легких» Майкл Кей. Майкл сообщил, что международное общество трансплантологов хотело бы пригласить на съезд в Германии Демихова – в качестве почетного гостя.

Владимир Петрович очень обрадовался. До этого за границей он, как мне помнится, не бывал. Со съезда Владимир Петрович вернулся необыкновенно радостным, воодушевленным, каким-то даже помолодевшим. Когда его представили, аплодисменты не утихали несколько минут.

Мне всегда было обидно за нашу хирургию и за Демихова. Ведь и сам Владимир Петрович, и некоторые другие наши замечательные хирурги вполне были готовы к проведению пересадки сердца человеку, но у них не было соответствующих финансовых и материальных возможностей. И что самое главное – легальных оснований. В то время не только в СССР, но и в США и Европе законы не позволяли взять сердце у одного человека и трансплантировать его другому. Это можно было сделать только в ЮАР – чем и воспользовался Кристиан Барнард.

Кристиан Барнард

Кристиан Барнард учился и стал хирургом в США. Его учителем был Уолтон Лиллехай из Миннеаполиса – один из величайших хирургов современности, пионер операций на открытом сердце. Работая у Лилихея, Барнард постепенно дорос до такого уровня, что ему разрешили начинать операции, открывать грудную клетку и канулировать сосуды (это необходимо для подключения аппарата искусственного кровообращения).

И вот однажды Лиллехай уже надел перчатки, когда увидел, что в операционной, где готовят больного, какая-то непонятная паника, а начинал операцию как раз Кристиан Барнард. Заходит. Что такое?! Кровотечение! Все отсосы не могут откачать кровь. Тогда Уолтон бесцеремонно отодвигает Барнарда, пальцем находит источник кровотечения и зажимает его. Потом берет палец своего ученика, ставит на это место и уходит.

После этого случая Кристиан загрустил и собрался уезжать домой в ЮАР. Он решил, что настоящего хирурга из него не получится. Пришел к учителю и заявил, что никаких способностей кардиохирурга у него нет, в чем он вчера убедился, а для того чтобы удалить аппендикс или пупочную грыжу, у него и так сноровки хватит. Лилихей рассмеялся: «Ты, Кристиан, уже многому научился. Если ты понял, как надо было действовать вчера, а ты понял, то можешь продолжать заниматься хирургией сердца». Барнард продолжил учебу и в скором времени действительно стал очень умелым хирургом.

Первые опыты по пересадке сердца лягушке были произведены в начале XX века. Наш гениальный Владимир Петрович Демихов посвятил этой теме сорок лет и значительно продвинул ее вперед. Всю жизнь над пересадками сердца работал в Стэнфорде Норман Эдвард Шамвей. Но чтобы великое событие свершилось, нужен был Кристиан Барнард. Во-первых, он действительно был хирургом от Бога, получившим к тому же великолепную профессиональную подготовку. Во-вторых, и это самое главное, он жил в ЮАР, где совершенно законно можно было получить для пересадки живое, сокращающееся сердце.

Когда Барнард это понял, он сначала поехал в Стэнфорд к Шамвею, потом в СССР к Демихову. А потом вернулся в свою Южную Африку и стал ждать. Однажды мама с девочкой вышли из магазина – и их сбила машина, которая на огромной скорости вылетела на тротуар. Девочка получила травму, несовместимую с жизнью. И ее сердце впервые в истории было пересажено другому человеку.

Майкл Дебейки (США) и Лео Бокерия

Кристиан Барнард (ЮАР) и Лео Бокерия. Москва, 1996 г

Доктор Кристиан Барнард стал известен во всем мире, почти как первый космонавт Юрий Гагарин. Его постоянно приглашали читать лекции. И вот однажды, когда он совершал длительное турне по Южной Африке, случилась забавная история. Поездка была напряженной, выступать приходилось порой по нескольку раз в день, и как-то Кристиан пожаловался, что уже здорово устал от этих лекций. Тогда шофер сказал: «Сэр, я столько раз уже слышал эти ваши лекции, что вполне могу выступить, а вы в это время можете отдохнуть».

Кристиан торжественно передал шоферу фрак, в котором выступал перед публикой, а сам незаметно пристроился за кулисами на случай, если надо будет что-то подсказать. Шофер вышел на трибуну и за час, без сучка и задоринки, отбарабанил лекцию Барнарда (чем немало его удивил). Да и аплодисментов было ничуть не меньше, чем у него самого.

Однако вошедший во вкус шофер, еще не до конца насладившийся своим исключительным положением, предложил слушателям задавать вопросы. Пока звучали стандартные просьбы и пожелания, он отвечал как по-писаному. Но тут выяснилось, что в зале присутствует знаменитый хирург Майкл Дебейки. Он приехал в Африку на сафари, случайно увидел объявление о лекции Барнарда и захотел послушать, а заодно и пообщаться с добрым приятелем.

Шутку Барнарда Майкл оценил по достоинству и решил слегка пощипать зарвавшегося лектора. Поднялся с места и спросил, а как вы, мол, «уважаемый коллега», решаете проблему несовместимости чужеродных тканей. Ведь донорское сердце неминуемо будет отторгнуто организмом, в который оно пересажено. Однако водитель не стушевался и с высокомерным видом ответил: «Сэр! Вы выглядите интеллигентным человеком, но задаете на редкость примитивные вопросы. Мне просто неудобно на них отвечать».

Я с Кристианом Барнардом познакомился в 1981 году в американском городе Фениксе. Там проходил Первый международный конгресс по искусственному двустворчатому сердечному клапану, который создало и применил Уолтон Лилихай. Лилихай же, как я уже сказал, хорошо знал СССР и дружил со многими советскими хирургами. Неудивительно, что и Кристиан тоже очень нам симпатизировал. Все время на этой конференции мы проводили вместе.

Барнард был на редкость красивым и обаятельным мужчиной и большим шутником. В Феникс он приехал с очередной невестой – прелестной девушкой примерно двадцати лет. На первом же заседании конгресса Кристиан посадил ее между мной и Бураковским. Спросил меня, как будет по-русски «no». Я ответил. Тогда он наклонился к своей даме и сказал (так, чтобы все кругом слышали): «Чтобы ни говорили и ни предлагали тебе эти симпатичные джентльмены, ты должна отвечать только: «Нэт! Нэт! Нэт!» Учти, они оба с Кавказа, а там в горах живут мужчины, очень опасные для женщин, особенно молодых».

Следующая моя встреча с Барнардом произошла на открытии нашего Научного кардиологического центра. 16 декабря строители вчерне закончили работу и ушли. 17 декабря открылся съезд. Барнард приехал одним из первых. Он выступал, очень активно и охотно работал. Тогда-то он в подробностях рассказал мне о том времени, когда стажировался у Демихова. Кристиан был очень искренний и благодарный человек и никогда не забывал людей, которые ему помогли достигнуть высот, на которые он поднялся.

Ну, а будучи мужчиной красивым и расположенным к прекрасному полу, он тогда же мне рассказывал, как исхитрялся попадать в общежитие МГУ к студентке, с которой познакомился во время стажировки у Демихова и к которой проникся нежными чувствами. Секрет был простой: вахтерше нужно было незаметно сунуть в руку три рубля, и тогда она делала вид, что не заметила, как он прошел и куда направился. «Поверь мне, – говорил Кристиан, – эти три рубля – такая, кажется, мелочь, но это был самый надежный в СССР пропуск в рай…»

Уолтон Лиллехай

Уолтон Лиллехай, царство ему небесное, очень любил противоположный пол. Однажды его пригласили из Рочестера в Нью-Йорк, а то там грудную клетку открыть могли, а хирурга нет, оперировать некому. Но потом решили от него отделаться и приписали ему укрывательство налогов и будто бы он, всемирно известный хирург, берет взятки. Причем какая-то уборщица давала показания, якобы она сама видела туфли, которые ему подарили. Эти туфли потом нашли за дверью нетронутыми, рыжие такие.

Тем не менее, из клиники его выставили. Был суд. По предъявленным обвинениям Лиллехаю грозило пожизненное заключение, но его не посадили. У председательствующего судьи вся родня умерла от гемофилии. Осталась одна племянница. И этот судья подумал, что если он такого известного врача засудит, то и она может умереть. Уолтону Лиллехаю присудили шесть месяцев работы в каком-то государственном учреждении типа нашего горсовета – носить из одного кабинета в другой почту (тогда же еще не было компьютеров и электронной почты). Он шесть месяцев проработал, а потом оказался в полном забвении. Все от него отвернулись. Никто не брал на работу. Потом уже его пристроили в какую-то фирму, просто чтобы поддерживать материально.

В Америке есть такое общество, называется «Американская ассоциация торакальных хирургов» (American Association for Thoracic Surgery). Это одно из самых престижных обществ в мире. Оно существует с 1917 года. Каждый год Ассоциация избирает президента. Как правило, большого хирурга, который фактически решает, где какую конференцию проводить, читает на ежегодной сессии доклад и делает другие приятные и почетные вещи. В тот год, о котором я говорю, президентом Ассоциации был избран Джон Кирклин. Фактически они с Уолтоном Лиллехаем были конкурентами и оба – отцами-основоположниками сердечно-сосудистой хирургии.

И вот в своей знаменитой вступительной речи Джон Кирклин говорит: «Я хочу начать свой доклад нетрадиционно. В этом зале присутствует человек, без которого не было бы кардиохирургии, которую мы имеем, или она была бы совсем другая. Этот человек – Уолтон Лиллехай. Я прошу его выйти на подиум». В зале поднялся шквал аплодисментов – настоящая буря. Лиллехай со своей супругой поднимается на сцену – и с этого момента он везде нарасхват.

В клинику он, конечно, не вернулся. Работал так называемым медицинским директором одной крупной компании, придумал искусственный клапан сердца и многое другое. Кроме того, в 55 лет у Лиллехая ослабло зрение из-за катаракты, и оперировать он уже не мог.

Владимир Бураковский

Выдающийся хирург современности Владимир Иванович Бураковский оставил большое и доброе наследие. Это тысячи больных, которых он вылечил, которые живут, здравствуют и делают хорошие дела. Это замечательный коллектив Центра, в котором никогда не было серьезных конфликтов. Это сотни учеников, возглавляющих институты, отделения, кафедры, но главным своим делом считающие лечение больных. Это друзья Владимира Ивановича Бураковского, об отношениях между которыми при его жизни ходили легенды. Это и безгранично любимая семья Владимира Ивановича: его супруга Лилиана Альбертовна Бураковская, дочери Марина Владимировна и ушедшая в юном возрасте Лена, внучки Маша и Лиля.

Мне довелось работать с Владимиром Ивановичем Бураковским 26 лет – с 1 сентября 1968 года до 22 сентября 1994 года. Долгими часами я размышлял над тем, чему он меня учил. Главной его заботой было сохранение самой большой ценности, которую он нам оставил, – Института и его традиций.

1980-е гг

Открытие института кардиохирургии имени В. И. Бураковского. Ленточку разрезают (слева направо) президент РАМН В. И. Покровский, Л. А. Бокерия и председатель правительства РФ В. И. Примаков

Книга воспоминаний Владимира Бураковского «Первые шаги» имеет подзаголовок «Записки кардиохирурга, очерки и размышления». Первые шаги – это не просто начало пути. Первые шаги для Бураковского – это осмысление новых проблем, а значит – это поиск оптимальных методов исследования, планирование и реализация намеченных планов.

Владимир Иванович Бураковский имеет огромные заслуги перед клинической медициной и наукой в области разработки методов защиты организма во время операций на открытом сердце. Достаточно сказать, что он приобрел колоссальный личный опыт использования умеренной гипотермии, гипербарической оксигенации и, конечно, искусственного кровообращения в операциях на открытом сердце.

«В 1950 году Уилфред Бигелоу из Торонто с сотрудниками опубликовал отчет об эксперименте на собаках по выключению сердца из кровообращения под гипотермией, – вспоминает Владимир Иванович в своей книге. – Петр Андреевич Куприянов внимательно выслушал меня и патофизиолога Евгения Викторовича Гублера, когда мы рассказали об этих замечательных фактах. Куприянов живо заинтересовался новым методом, поддержал нас и создал условия для экспериментов. Результатом стали успешные операций у детей с использованием абсолютно нового для того времени метода защиты организма».

Бураковский настолько серьезно и глубоко изучил проблему гипотермии, что это стало основой его великолепной докторской диссертации, а затем замечательной книги – «Сухое сердце в условиях гипотермии».

В 1971 году Владимир Иванович встретился с самим основоположником метода гипотермии Уилфредом Бигелоу. Это произошло в Москве во время X Международного конгресса сердечно-сосудистых хирургов. Бигелоу побывал у него дома, и Владимир Иванович подарил ему свою книгу. «Нужно ли говорить, как было нам интересно общение друг с другом, как обогатило оно каждого», – вспоминает он.

Где бы Владимир Иванович ни работал, он привносил много нового в существующую практику, несмотря на то что это были очень разные по масштабу и значению коллективы. Первый период его деятельности – это работа в больнице скорой помощи в Тбилиси. Тут под руководством Давида Георгиевича Иоселиани, широко образованного клинициста и блестящего хирурга, Бураковский совершенствует свои знания, работает со студентами, накапливает преподавательский опыт и навыки.

«Когда я уезжал из Тбилиси в Ленинград, в Институт усовершенствования врачей, я думал, что стану нейрохирургом, – пишет Владимир Иванович в книге «Первые шаги». – Но встреча с Петром Андреевичем Куприяновым, в высшей степени значительной и сильной личностью, перевернула эти планы, и я окунулся в работу над совершенно новым разделом хирургии».

Именно здесь, в Ленинграде, Бураковский сформировался как ученый-новатор, как хирург, имя его стало широко известно в медицинских кругах. «За короткое время клиника, руководимая Петром Андреевичем Куприяновым, накопила оригинальный экспериментальный опыт по методу выключения сердца из кровообращения под гипотермией, который явился основой моего с Евгением Гублером доклада на XXVI съезде хирургов в 1955 году – первого сообщения в стране о применении метода в эксперименте».

Подводя итоги своей деятельности ленинградского периода, Владимир Иванович Бураковский пишет, что применение метода выключения сердца из кровообращения под общим охлаждением открыло новые возможности в хирургии – и теперь многие врачи оказались хорошо подготовленными к дальнейшему поиску и к самостоятельной творческой работе в этом направлении.

Другой, также очень важный, хотя и непродолжительный период его хирургической деятельности – работа в Институте им. А. В. Вишневского. «Вспоминаю 1958 год, – пишет Бураковский. – Мы готовимся к научной сессии института, на которой будет доклад Вишневского о первых операциях на сердце в условиях искусственного кровообращения и мой – об операции под гипотермией с выключением сердца. Эксперименты, работа в морге, длительная и тщательная подготовка – все это позади. И вот наконец первая в стране успешная операция у больного тетрадой Фалло».

Питание центральной нервной системы и нервно-мышечного аппарата на время выключения сердца осуществлялось искусственным кровообращением с помощью автожектора. Автожектор, который использовал Теребинский, был сконструирован Брюхоненко еще в 1924 году. Вероятно, только начало войны помешало применению этого замечательного аппарата на практике еще в 40-е годы.

О своем переходе в Институт сердечно-сосудистой хирургии, в котором он в общей сложности проработал 34 года (28 из них в качестве директора), Бураковский написал очень скупо. «В начале 1960 года Александр Николаевич Бакулев, будучи президентом АМН СССР и основателем Института сердечно-сосудистой хирургии, предложил мне заведование отделением врожденных пороков сердца».

Позволю себе процитировать большую часть этой страницы, из которой станет понятно, как велико было стремление молодого исследователя к развитию того направления, которому он фактически посвятил всю свою жизнь. Итак: «1950–1963 годы. Все молодое отделение врожденных пороков сердца Института сердечно-сосудистой хирургии охвачено энтузиазмом. Мы должны быть лучшими, первыми. Для этого надо много знать и беззаветно трудиться. За два года мы оставляем позади все клиники страны и идем по количеству и качеству операций на открытом сердце вровень с самим Н. М. Амосовым. Выполнены впервые в стране операции в условиях искусственного кровообращения в сочетании с гипотермией, первые под глубокой гипотермией с остановкой кровообращения, первые с использованием кардиоплегии (искусственная остановка деятельности сердца во время операции)… Первая в мире операция протезирования клапана легочной артерии, первое протезирование клапана в Советском Союзе».

Для того чтобы понять новаторский характер Владимира Бураковского, достаточно обратиться к первой главе его книги, где перечислены вопросы, которыми он серьезно занимался долгие годы и в изучение которых внес весомый вклад. Он назвал это «нерешенными вопросами хирургии сердца».

На первое место выдвинут вопрос о роли хирургии сердца для здравоохранения, затем такие проблемы: врожденные порки сердца, хирургическое лечение ишемической болезни сердца, протезирование клапанов и пластические операции на клапанах, недостаточность кровообращения, острая сердечная недостаточность, математическое моделирование гемодинамических нарушений и роль компьютерного анализа, гипербарическая оксигенация, кардиоплегия, клиника, диагностика и лечение нарушений ритма сердца, пересадка сердца.

На раннем этапе своей деятельности Бураковский говорил, что три фактора сыграли важную роль в формировании его хирургических навыков: это и научный уровень знаний в различных областях хирургии, и организация места и условий хирургической работы, и уровень профессионализма самих хирургов.

«Я много думал, – пишет Владимир Иванович, – какими чертами характера должен обладать ученый-хирург, чтобы создать современную хирургическую клинику. Это принципиальность, твердость и глубокая порядочность. Если это есть, расчет на успех оправдан». Бураковскому удалось собрать в Центре сердечно-сосудистой хирургии замечательный коллектив и выстроить взаимоотношения, основанные на понимании личности сотрудника и глубоком уважении к людям вообще.

Самое мое любимое место в книге Бураковского «Первые шаги. Записки кардиохирурга. Очерки и размышления» – это его воображаемая встреча со своим учителем Петром Андреевичем Куприяновым, который скончался двадцать с лишним лет назад. Вот как Владимир Иванович представлял себе эту встречу: «Весенний день… Я вижу постаревшего Петра Андреевича. Конечно, я встречаю его у входа в институт. Мы уже два дня готовимся к посещению. Все вымыто, все сияет. Я показываю институт Петру Андреевичу, разумеется, с отделения интенсивной терапии и неотложной хирургии новорожденных и детей первого года жизни, поступивших в критическом состоянии. Это наше самое последнее достижение, наша гордость. Затем Петр Андреевич смотрит мою операцию – радикальную коррекцию транспозиции (перестановки) магистральных сосудов (ТМС) с дефектом межжелудочковой перегородки и стенозом легочной артерии. Сложную, длинную операцию. Но мне хочется, чтобы она не кончалась, а продолжалась и продолжалась, а Петр Андреевич все смотрел бы и смотрел на плоды своих трудов».

Много раз перечитывая это место, я представлял, как сам Владимир Иванович после завершения строительства уникального института, носящего теперь его имя, мог бы войти в нынешние современнейшие операционные к своим соратникам, и к ученикам, и к новому, неведомому поколению выдающихся современных хирургов. Они обязательно будут работать в институте имени В. И. Бураковского и смогут доверительно пообщаться с великим учителем. Точно так, как мечтал сам Владимир Иванович поговорить со своим, ушедшим уже, наставником и другом Петром Андреевичем Куприяновым.

Я был заместителем В. И. Бураковского 18 лет. Последний год, когда Владимир Иванович уже серьезно болел, он фактически каждый день приходил ко мне в кабинет. У меня был маленький кабинетик, напротив его большого, директорского. Бураковский приходил и самым подробным образом обсуждал со мной основные вопросы руководства Центром и его будущее. Владимир Иванович говорил, что нам нужно создать еще два института. Я стал директором этого – еще не существовавшего – института кардиохирургии (еще без имени тогда). Мы дали ему сначала имя А. Н. Бакулева, но потом сменили на В. И. Бураковского, а имя Бакулева, по решению руководства РАМН, присвоили всему центру.

Чем больше проходит времени со дня смерти Владимира Ивановича, тем чаще я его вспоминаю. И, честно говоря, все больше удивляюсь тому, как много полезного я от него получил. Кстати, я никогда не уходил с работы раньше него. Не скажу, что это был какой-то принцип. Это делалось по необходимости. Никогда в жизни!

В книге «Первые шаги» дана замечательная характеристика профессии: «Давно бытует определение нашей профессии: «Хирургия – это наука, хирургия – это искусство, хирургия – это ремесло». Я бы добавил: хирургия – это еще и философия, и образ жизни, и призвание.

Речь Бураковского

В феврале 1994 года я стал действительным членом Академии медицинских наук России. 24 февраля по этому поводу состоялся банкет. Знаменитый хирург, мой учитель и старший друг Владимир Иванович Бураковский произнес речь, которая стала для него последней… Вот она:

«История медицины, в которую естественно входит история развития нашей сердечно-сосудистой хирургии, связаны с именами больших людей, которые сыграли в этом процессе особую роль. К этим основополагающим именам сегодня прибавилось еще одно – академик Лео Антонович Бокерия.

Последние годы развития сердечно-сосудистой хирургии очень примечательны. Первое о чем следует сказать, – это то, что на месте прежнего института образовался Всероссийский научный центр сердечно-сосудистой хирургии имени А. Н. Бакулева. Это не просто важное, а этапное событие.

Хочу поблагодарить Академию, которая выделила для нас места по кардиохирургии, и таким образом очень поддержала наш Центр, самого Лео Антоновича и весь коллектив. Приятно и то, что нашего товарища избрали в академики в первом же туре.

К Лео Антоновичу я приглядывался давно, с 1968 года, когда он только появился у нас. Должен заметить, что все продвижения его по карьерной лестнице за это время никоим образом не отразились на его характере, поведении и том, как он вел и ведет свою работу. Лео всегда оставался таким же искренним и открытым, каким мы его знали. Такое можно видеть нечасто. Вот выбрали мы его профессором, поздравили, а на следующее утро он приходит на работу, как обычно, раньше всех и работает, как ни в чем ни бывало, до позднего вечера. Выбрали членом-корреспондентом РАМН – то же самое. Лео Бокерия – человек, для которого главным всегда была и будет работа.

Если бы он хоть немного зазнался, начал изображать из себя профессора и члена-корреспондента Академии, на что безусловно имел право (в умеренной, конечно, приличной форме) он все равно много потерял бы в глазах окружающих. Однако ничего подобного с ним никогда не было и быть не могло. Он, как и прежде, работал выполняя множество своих программ и проектов и позволил себе, можно сказать, только одно преимущество перед коллегами – теперь Лео работал еще больше. Вот характер настоящего ученого, уникального хирурга и академика.

Когда мне пришлось подбирать для себя заместителя, я прежде всего обратился к нему и попросил назвать имена тех, кого он считает подходящими для этой должности. К моему большому удовольствию, он назвал именно тех людей, о которых я думал (о себе, конечно, не сказал ничего). Но в этом и не было нужды, потому что заместителем я твердо решил сделать именно его. Эта последняя проверка показала, что он честно и уверенно разбирается в людях и знает всем настоящую цену.

Хочу сказать вот еще о чем. Говорят, что хирургами рождаются, а не становятся. Это не совсем так. Да, хирургами рождаются, но потом еще и становятся. Если говорить о Лео Антоновиче, то можно подумать, что все давалось ему легко. Нет, и я это прекрасно знаю, нередко ему было трудно и даже очень трудно.

Он не из тех хирургов, которые любят работать с налету, азартно, надеясь, как сами говорит, на «свою звезду». Лео Антонович, в отличие от этих «горячих ребят», всегда пунктуально выполняет отработанные множеством хирургов условия, правила и приемы проведения операций. Именно поэтому он так уверенно и успешно оперирует, не допуская даже незначительных ошибок (он знает, что в хирургии мелочей не бывает, ибо все они чреваты трагедией). Эта аккуратность и последовательность в сочетании с живым ярким талантом хирурга обеспечивает ему успех.

Отмечу еще один, очень, по-моему, важный фактор. За многие годы нашей совместной работы я много раз видел, как участливо обращается Лео Антонович с больными и своими коллегами. Думаю, трудно найти другого человека, который бы с большей душевностью, чуткостью и терпением помогал людям по разным причинам попадавшим в трудное положение. Тут он всегда был и будет на высоте.

Я с удовольствием поднимаю этот тост за коллегу, ведущего сотрудника нашего Центра, академика и, наконец, просто замечательного человека Лео Антоновича Бокерию. Я искренне рад, что именно такие люди выдвигаются у нас на высокие должности, удостаиваются больших наград и почетных званий!

Не стану скрывать, что впереди Лео Антоновича ждут нелегкие испытания и самые разнообразные проблемы, которые ему придется решать. Это будет очень трудная работа, незнакомая и, на мой взгляд, почти неисполнимая. Но я верю в упорство и целеустремленность этого человека, а также организованную и самоотверженную работу всего нашего замечательного коллектива.

Хочу предложить всем коллегам и друзьям достойно продолжить начатое нами большое дело.

Я в нем, своем первом заместителе, уверен не только потому, что он талантливый и поразительно организованный человек, но еще и потому, что за спиной его замечательная дружная любящая семья. Такое окружение для хорошего человека – больше чем половина успеха.

Как-то случилось мне быть на свадьбе космонавта Леонова. Помню, подошел к нему его старый товарищ Герман Титов, похлопал по плечу и сказал: «Вот видишь все хорошо, а ты боялся! Теперь я за тебя спокоен!» Да, когда за спиной у тебя верная и дружная семья, да еще и прекрасный рабочий коллектив, бояться нечего и можно смело смотреть в будущее. Будь здоров и счастлив, дорогой академик! Вот видишь, все хорошо, а ты боялся! Теперь я за тебя спокоен!»

Глава четвертая. Сага о НЦССХ

Научный центр сердечно-сосудистой хирургии

Когда я рассказываю о создании НЦССХ, я называю это сагой. Великой московской сагой о строительстве Научного центра сердечно-сосудистой хирургии им. А. Н. Бакулева РАМН на Рублевском шоссе.

Начиналось все еще в 1978 году, когда Министерству здравоохранения удалось добиться Постановления ЦК КПСС и Совмина СССР о строительстве новых комплексов для ведущих медицинских центров страны и, в частности, для института сердечно-сосудистой хирургии им. А. Н. Бакулева (мы были тогда только институтом).

После этого каждому заведующему отделением было дано задание изложить подробно, как он видит свое новое отделение. В результате появился перечень отделений, операционных, лабораторий, подсобных помещений и т. п. Когда подготовительная работа была завершена, начали делать проект. Проектировал комплекс известный архитектор Игорь Михайлович Виноградский (перед этим он построил известный центр им. Н. Н. Блохина). Довести работу до конца Игорь Михайлович не успел, умер скоропостижно. Работу заканчивала уже его мастерская…

К 1984 году проект был завершен и принят. Началось строительство. Конечно, тоже далеко не сразу. Сначала пришлось расселять жителей деревни Черепково, на месте которой стоит центр. Но к концу года строительство официально началось. Работало подразделение «Су-6» комплекса «Главмосстрой». Начали они бодро и строили плохо. Потом, по ходу развала страны, работали все медленнее и хуже. В конце концов даже трудно было сказать, строится комплекс или уже разрушается.

В 1992 году Владимир Иванович Бураковский договорился с министром здравоохранения Андреем Воробьевым и Президентом РАМН Валентином Покровским о приказе-распоряжении по Минздраву и Академии о создании Научного центра сердечно-сосудистой хирургии. Мы поехали в Минздрав. Тут же, при мне, был надиктован этот приказ-распоряжение, который на каком-то (почему-то желтом) листе бумаги в трех экземплярах напечатала машинистка.

Первым завизировал документ Владимир Иванович Бураковский, Воробьев и Покровский также поставили подписи. Я был при этом как бы свидетелем. Все торопились куда-то. Поразительно! В общем-то нормальные люди, а тут даже по рюмке коньяка не подняли – а ведь такое грандиозное дело начиналось с появлением этого скромного желтого листочка! Приказ стал основанием для Президиума РАМН начать работы по созданию Центра и выбрать первых директоров.

Выборы состоялись в 1993 году. В связи с отсутствием средств было решено строить пока два института из запланированных трех. Директором одного из институтов выбрали меня, он назывался Институт кардиохирургии имени А. Н. Бакулева. Потом, когда уже весь центр стал Бакулевским, этот институт получил имя моего учителя В. И. Бураковского. Институт коронарной и сосудистой хирургии возглавил мой коллега Виталий Алексеевич Бухарин.

Осенью мы с Бураковским приехали на строящийся комплекс, не без труда поднялись на третий этаж, и тут фактически и состоялась передача дела, которому Владимир Иванович посвятил последние годы своей жизни. То, что я увидел, меня ошеломило (до этого я на комплексе не бывал). На всей территории стояло несколько пустых многоэтажных коробок… и все. Развал полнейший!

Все это мы с Владимиром Ивановичем обсудили очень серьезно и реалистично, без малейших прикрас… Владимир Иванович сказал, что все понимает и согласен со мной. Однако наши планы от этого не меняются и мне предстоит заканчивать работу. Потому нужно буквально с завтрашнего дня, отложив в сторону все остальное, вникнуть в дела и любыми средствами продолжать строительство комплекса на Рублевке. Сам он обещал помогать. Только вот мог он тогда уже не очень много, болезнь забирала последние силы…

Я начал вникать совершенно новые для меня строительные дела. Картина складывалась дикая и странная. Существовала некая Дирекция строящегося центра, которая ничего не делала. Был «Главмосстрой», который вроде бы отвечал за строительство, но занимался своими делами. И были мы, номинальные хозяева стройки, с которыми никто не считался и не советовался (да и что это за хозяева, у которых денег нет?).

В 1994 году Владимир Иванович практически уже не приходил на работу. Он только приехал в Академию 13 февраля, чтобы поддержать меня, когда проводились выборы в действительные члены РАМН. Это было большое дело, на которое он потратил последние свои силы. Он выступил на выборной сессии отделения клинической медицины (крупнейшего из трех отделений РАМН) с большой страстью и сказал, что видит во мне продолжателя своего дела и потому просит поддержать представленную кандидатуру. Так я стал академиком.

22 сентября 1994 года Владимир Иванович Бураковский ушел из жизни. Вскоре состоялось собрание трудового коллектива, и меня единогласно выбрали директором института кардиохирургии имени А. Н. Бакулева (который строился на Рублевском шоссе), а Виталий Бухарин стал директором института коронарной сосудистой хирургии на Ленинском проспекте. Так что хочешь не хочешь – а мне нужно было строить свой дом и перебираться в него.

Меж тем вся наша работа проходила тогда в старом здании на Ленинском проспекте. А на Рублевке по-прежнему было пусто и тихо. Ни рабочих, ни работы. Постоянно присутствовали только три пожилые женщины-комендантки. Надо было вдыхать жизнь в это уснувшее мертвым сном царство. Я решил для начала нанести визит строителям.

Дирекция находилась далеко от Рублевки, фактически в «Главмосстрое». Получала деньги, которые платила за газ, за электричество, за канализацию (которая не работала), и, главное, платила зарплату сотрудникам Дирекции, в которой числилось около тридцати человек! А по утвержденному Главмосстроем штатному расписанию и различным планам ровным счетом ничего не делалось.

По моему настоянию, руководитель Дирекции написал заявление по собственному желанию, а друзья подыскали мне помощника – В. А. Волянского. Строитель по образованию, в последние годы перед приходом к нам он руководил аналитическим центром МВД одной из союзных республик, а после развала СССР вернулся в Москву. Его я и назначил главой дирекции строящегося центра, а фактически прорабом.

Он оказался идеальным руководителем для нашей стройки. Положение дел было непростым. Вместо того чтобы начать с создания инженерных сооружений, подводки электричества и воды, строители нагромоздили пустые многоэтажные коробки. Внешне вроде бы работа видна, здания стоят, и даже отопление в них как будто проведено. Но при первых морозах оно сразу же вышло из строя (лопнуло более тысячи батарей!).

В 1994 году нас включили в так называемую «турецкую линию». Россия поставляла в Турцию природный газ в обмен на работу турецких строителей. Отношения с ними складывались трудно. Вроде бы договорились – но работа все равно практически не движется. Бумаги лежат в разных инстанциях. Что делать, просто невозможно понять. Я договорился о встрече с руководством фирмы «ЭНКА». Турецкая сторона заявила, что готова завершить строительство объекта, но выделенных средств не хватает.

Через Минфин и Минздрав друзья сумели добыть для нашего центра четыре миллиарда рублей (тогда сотни тысяч, даже миллионы были – тьфу, любой нищий был миллионером), и нам удалось на некоторое время выйти из положения.

16 декабря 1996 года в нашем комплексе должен был пройти третий Всероссийский съезд сердечно-сосудистых хирургов. Турки пообещали мне к этому времени закончить строительство хотя бы в общих чертах, а главное, подготовить и полностью оформить конференц-зал. Работа велась буквально в круглосуточном режиме.

К 16 декабря был закончен монтаж нового конференц-зала, но по всей территории еще лежали громадные груды мусора. И – о счастье! Сама природа сжалилась над нами. В ночь на 17 декабря прошел сильнейший снегопад. Навалило сорок сантиметров снега! Груды мусора и часть строительной техники преобразились в натуральный альпийский пейзаж. Красота неземная! Проход в конференц-зал по расчищенной от снега аллее стал для всех делегатов ожиданием чего-то необычного и сказочного, а сам конференц-зал и его техническая оснащенность превысили все ожидания.

На время съезда я вынужден был перебраться на Рублевку. Но остаться тут надолго… Это мне было трудно даже представить. Основной мой кабинет и дом, обжитой за многие годы, находился в комплексе на Ленинском проспекте. В то же время мне было понятно, что если я не переберусь сюда, никто другой тоже не переедет, а это значит, что наш Центр так и не начнет работать.

Я хирург и могу работать только там, где имеются современные оборудованные операционные. Их в новом комплексе не было. Я стал искать выход.

В самом начале комплекса по плану должно было находиться отделение реанимационного типа для детей возрастом до года. Турки построили там две операционные – среднего уровня, но все же с современными светильниками, климат-контролем и так далее. Работать там было можно. Кроме того, чтобы регулярно оперировать, мне нужны были койки для больных. Тогда я решил поставить на одном этаже койки, на двух других этажах устроить лаборатории и назвать весь этот комплекс (временно) «Отделением кардиохирургии на Рублевском шоссе».

Заведующей отделением я назначил Галину Васильевну Лобачеву, которая по плану должна была возглавить отделение реанимации у детей. Со временем это отделение должно было стать (и стало) детским. А я получил возможность сделать первые операции в новом комплексе и начать работать здесь постоянно…

Я запланировал первую операцию на 18 ноября 1997 года. За два дня до этого мне сообщили, что «Мосэнерго» собирается вырубить нам электричество. Выяснилось, что электричество подается в Центр по временной схеме, да еще по одной линии, а нужно, чтоб был проложен стационарный кабель с двумя линиями. «Но ведь до сих пор вы не возражали, – ответил я. – Начинайте прокладывать кабель, а электричество подавайте пока по временной схеме». Они уперлись, мол, по временной схеме (почему-то) больше нельзя.

Одним словом, какая-то непонятная история, очень похожая на шантаж, но без предъявления условий. Поначалу это казалось очередным бюрократическим фокусом. Мы начали решать проблему – а проблем по ходу строительства возникало великое множество. Я даже и не подозревал тогда, что это не просто каприз «Мосэнерго» или козни обиженного «Главмосстроя», все было гораздо хуже – это началась эпопея с отъемом у нас только что построенного комплекса.

Но, знаете, когда какого-то человека прессуют очень сильно, то он либо разваливается, либо, наоборот, закаляется. Позвонил мой старый знакомый из «Мосэнерго», сотрудникам которого мы не раз помогали в серьезных сердечных делах, и пообещал провести параллельную линию. Они действительно справились за два дня, а я договорился с военными насчет машины-генератора в качестве подстраховки. К 25 ноября, когда нужно было начинать плановые операции, все уже работало.

В это же время выяснилось, что электричество не самая главная беда. Оказалось, что сотрудники института не хотят ехать сюда с Ленинского проспекта. В итоге получается совершенно абсурдная вещь: я директор института, а ко мне не едут сотрудники и, больше того, – не присылают больных! Я вроде как обречен куковать тут в своем новом кабинете при двух операционных без всякого дела.

Я тогда, признаюсь честно, был гораздо более жестким руководителем, чем сейчас (да ведь и время было другое). Я приехал на Ленинский, собрал сотрудников и сказал, что в новое отделение необходимо направить столько-то больных. Если в ближайшее время они там не появятся, то со своими должностями расстанутся заведующие отделениями и старшие научные сотрудники. Плановые операции в новом отделении я все равно начну делать (пусть на неделю позже), но это будет уже без них. Заведующие сразу поняли, что дело поворачивается серьезно, и тут же на Рублевку были отправлены необходимые сотрудники и четверо больных.

Я много раз бывал и оперировал за границей: я знаю, как жестко поставлена там работа хирургов. Операции в крупнейших клиниках ведутся с раннего утра (зато и отдыхать хирурги уходят уже в середине дня). Я объявил, что операции в новом отделении будут начинаться, как во всем цивилизованном мире, в 6.00. Хотелось сразу подтянуть персонал и наладить современные рабочие традиции.

В ординаторских установили диваны, чтобы ребята, участвующие в операциях, могли приехать с вечера, как на дежурство (не ехать же к шести часам на такси), приготовили завтраки и все, что может понадобиться. Надо сказать, что никаких проблем впоследствии ни с хирургами, ни с анестезиологами, ни с сестрами не возникало.

Рабочие вопросы мы уладили. Но тут же возникла другая проблема. Некоторые коллеги на Ленинском продолжали уговаривать родителей отказываться от того, чтобы их детей оперировали на Рублевке. Претензии те же самые – продолжается стройка, антисанитария, ничего толком не подготовлено, ни оперировать, ни лечить нельзя. Тогда я попросил собрать родителей, которые особенно возражали, и устроил для них специальную экскурсию по отделению.

Потом привел их в холл, где стоял телевизор с огромным экраном и кресла, и сказал: «Вы можете сесть в эти кресла и смотреть от начала и до конца, как будут делать операцию вашему ребенку». Такого в то время у нас в стране еще не было. Родители это оценили и согласились. Первая операция, как было запланировано, началась в 6 часов утра, и закончил я ее в 9. Перешел в другую операционную, там уже было все подготовлено и уже открыта грудная клетка. Закончил в 10.30 и после этого вышел к родителям.

Получился хороший разговор. Пожилой мужчина (видимо, дедушка мальчика, которого я оперировал) расчувствовался и заметил со слезой: «Спасибо вам, доктор. Видели мы, видели. Хорошо работаете. Все делали, как для себя!» Дальше пошло-поехало. И больные стали поступать регулярно, и операции шли по плану, как положено. Вот и начал работать на новом месте наш институт, который вскоре перевоплотился в Научный центр сердечно-сосудистой хирургии имени А. Н. Бакулева РАМН (НЦССХ).

Вот только над ним сгущались тучи. Именно в то время группа приближенных к власти людей создавала так называемый Центр новых медицинских технологий. Самостоятельно заниматься строительством им было не с руки – долго, сложно и накладно. По мнению организаторов, наш комплекс как нельзя лучше подходил для размещения этого многопрофильного медицинского центра. Уже была оформлена договоренность по кредитам из разных стран. Назывались очень серьезные суммы. Документы в ближайшее время должны быть утверждены на самом высоком уровне. Для того чтобы проект осуществился, необходимо было только одно – выкинуть хозяев из построенного ими комплекса зданий.

Но и на нашей стороне тоже были кое-какие люди. К великому удивлению очень многих, нам удалось эту сильнейшую атаку отбить… А дальше грянул дефолт. Денег в стране не стало. Совсем!

Нам тогда выделили товарный кредит ЭКСИМбанка (США). Согласно условиям этого межгосударственного соглашения, оборудование из Штатов допускалось к отправке в Россию только в том случае, если в нем было на менее 58 % деталей, изготовленных в США. Поэтому не прошли по условиям изделия фирм «Сименс», «Филипс», «Дженерал электрик». Мы получили приборы и устройства, которыми пользовались американские клиники, по американским ценам. Так у нас оказалось шесть ангиографических установок, из которых три были двухпроекционными за 11 миллионов долларов. Если бы нам пришлось приобретать аппаратуру у европейских фирм, это обошлось бы нам не менее чем в 21 миллион.

Кредит, однако, не предусматривал ни медицинской мебели, ни средств на строительство оперблока и палат реанимации. Не предусматривалось это и германским кредитом, выделенным позже. Всем этим нам пришлось заниматься самим. Во временное отделение мебель привозили с Ленинского проспекта. Надо было переводить на новое место и другие отделения. Немецкая сторона тоже старалась поставить нам медицинскую мебель. В целом нам удалось выйти из положения. И в это тяжелое время мы продолжали создавать новые места для больных.

Были смешные случаи. Мебель добыли. Кровати, тумбочки, стулья, матрацы – почти все необходимое есть, а подушек нет. И никакой возможности где-то их раздобыть. Больные поступают, ложатся, а подушек нет. И, конечно, жалобы – без подушек спать не можем. Тогда врачи стали объяснять больным, что в своем научном комплексе мы применяем опыт передовых зарубежных клиник, которые давно отказались от подушек. Жалобы прекратились… а через три дня, как нарочно, поступили подушки!

Больные гордо отказывались: «Нам без них хорошо, мы уже привыкли и будем по новой европейской методике спать». Только когда эти больные выписались, другие стали нормально на подушках спать.

Официально наш комплекс начал действовать с 9 декабря 1998 года. Открывали его тогдашний премьер-министр Евгений Максимович Примаков и президент РАМН Валентин Иванович Покровский.

В академических институтах директор раз в пять лет переизбирается, а после выборов делает доклад на президиуме РАМН. И вот, когда я после открытия комплекса впервые делал доклад, у нас уже все помещения были полностью заняты и мы делали более двух тысяч операций на открытом сердце в год. Сейчас делаем четыре с половиной тысячи и уже привыкли. А тогда мы впервые перешагнули цифру в две тысячи! Такое даже нам самим казалось чудом. В конце своего доклада я сказал: «Вспомните, всего пять лет назад здесь вообще ничего не было – пустые помещения, разорванные морозом батареи и открытые трубы отопления…»

Нужно признать, что эти годы стоили не только мне, но и многим моим коллегам больших нервов и здоровья. Однако я никогда не сомневался в том, что все кончится хорошо. Помню, в одном очень серьезном разговоре (за кремлевской стеной) меня этак «доверительно» спросили, почему я так вцепился в этот Центр на Рублевке. Ведь для меня при любом исходе ничего плохого быть не могло. Ваши «чудесные руки хирурга» всегда при вас, говорили они, никто не станет выталкивать вас из Академии, если захотите, то можете получить почти любую высокую должность…

Чтобы расставить все точки над «и», я ответил так: «Наследство мне досталось от самого Александра Николаевича Бакулева, он мой учитель (хотя я его никогда не видел и он меня лично тоже не знал) – это комплекс зданий на Ленинском проспекте. А Центр на Рублевке я получил, можно сказать, прямо из рук другого моего учителя Владимира Ивановича Бураковского. Вот почему эти здания можно будет забрать и передать каким-то другим организациям и людям, только когда меня вынесут оттуда вперед ногами». Одним словом, хороший получился разговор, откровенный…

И вскоре возникает новая коллизия. Приезжает к нам на Рублевку очень мной любимый человек в ранге вице-премьера. Встречается с нашим Ученым Советом. Присутствует также и Министр здравоохранения. После обхода центра устраиваем чаепитие, и вот за чашкой чая вице-премьер, как бы между прочим, говорит: «Знаете, от Московского правительства поступила просьба отдать комплекс зданий на Ленинском проспекте для организации детского кардиохирургического центра города Москвы.

Я ответил, в сущности, теми же словами, что и в том памятном разговоре в Кремле. То, что оставлено нам учителями, можно забрать и передать другим только в том случае, если сумеют как-то избавиться от меня.

Следом за мной выступил один из первых сотрудников института, участник Великой Отечественной войны, один из родоначальников операций при клапанной патологии и патологии аорты, профессор Григорий Иосифович Цукерман. Он сказал: «Мы пережили тяжелые дни, когда по заурядной анонимке пытались освободить от работы В. И. Бураковского, – не получилось. Недавно нам удалось отстоять институт, носящий его имя, а теперь пытаются отнять заложенный им комплекс. Хочу заявить сразу: сделать они это смогут только в том случае, если тут не останется никого из нас». Ученый Совет был единодушен. Будем стоять насмерть!

Когда я провожал вице-премьера, то получил такой совет: «Вы все-таки сходите к Юрию Михайловичу Лужкову и переговорите с ним, поскольку тут задействовано Московское правительство…» Через какое-то время Юрий Михайлович меня принял. Я передал ему письмо, в котором все было коротко и внятно изложено. Он прочитал и начал звонить по телефону. Сорок пять минут Лужков звонил, выясняя, откуда у этого дела растут ноги. Я сидел рядом и молчал.

Думаю, что этими своими звонками Юрий Михайлович, во-первых, показал мне, что для него это дело незнакомое (и он лично к нему никакого отношения не имеет), и, во-вторых, давал отбой всем тем, кто затеял очередное нападение на нас.

Примерно полтора года шла борьба за Центр. Все это время я не мог нормально выспаться, в полную силу работать и оперировать. Фактически я болел и начал выздоравливать только после того, как эти атаки удалось отбить. То, что нам удалось выстоять, меня и поставило на ноги. А ведь были такие дни, когда все вокруг словно бы вымирало. Ни одного даже случайного телефонного звонка! В таких ситуациях ощущение такое, точно тебя уже закопали.

Зинаида Гавриловна, мой секретарь, у которой я пятый директор (после Бакулева, Колесникова, Бусалова, Бураковского), прямо-таки с восторгом забегала в кабинет и говорила: «Лео Антонович, вам звонят! Правда звонят! Возьмите, пожалуйста, трубочку!» И глаза у нее были такие счастливые.

Глава пятая. Будни директора

Власть

Как человек, у которого было очень трудное детство, да и юность была не сахар (в основном приходилось жить на стипендию), я прекрасно отдаю себе отчет, насколько тяжело живут врачи, сестры, санитарки. Кто-то лучше, кто-то хуже. Но я за все время директорства уволил двух человек. За взятки. Причем одна из этих молодых женщин была молодой мамой, племянницей моего хорошего товарища. Она работала в реанимации. Я должен был сделать так, чтобы процесс не распространился. Это было больше двадцати лет назад…

С того времени ни один человек не был уволен. Потому что я себе ясно представляю картину. Вот он уволен. Он приходит домой. А там завтра будет нечего есть. Поэтому для меня это очень важный момент: лучше человеку предложить какую-то другую работу здесь же.

Так что моя власть – какая она? Тем более в Центре, где находятся тяжелые больные, а врачи работают не за те деньги, которые они получают. Свою власть я использую для того, чтобы добиваться максимально лечебной помощи для больного. Поэтому операции должны начинаться по графику. Я очень жестко разговариваю со своими знаменитыми профессорами, чтобы они вовремя являлись в операционную. И сам прихожу вовремя. Я считаю, что в управлении персоналом самое главное – это собственный пример. Меня нельзя обвинить в невежестве, потому что я много читаю и читал всю жизнь. Когда я только пришел в этот институт, мануально я был абсолютно подготовлен. Мне повезло, что в самый пик развития отношений между советскими и американскими кардиохирургами благодаря знанию английского языка я каждый год один или два раза бывал в Штатах. И там все время проводил в операционной. Американские хирурги брали меня на операции по согласованию с администрацией и давали сделать какой-то этап. Они знали меня, видели, как я оперирую у себя на родине.

Все это вкупе дало мне возможность долгие годы руководить коллективом и еще 18 лет быть заместителем Владимира Ивановича Бураковского. Хотя без проблем не обошлось.

Мне было тридцать пять лет, когда Бураковский меня выдвинул на должность заместителя директора. И я поехал в отдел кадров в Академию. А мне родители жены из заграничной командировки привезли джинсовый костюм. Я как раз в нем был в этот день, потому что заранее не знал, что я туда должен ехать.

Я не успел вернуться домой, а Бураковскому уже позвонили. «Это что? – говорят. – У тебя нету человека с другой фамилией?» И два с половиной года меня не утверждали в этой должности. А потом президентом Академии стал Николай Николаевич Блохин, он меня знал как врача и тут же утвердил заместителем директора.

Защита врача

Проблема, которая лично меня очень беспокоит, – это защита врача. Во всем мире схема такая: больной приходит со своей страховкой, а у врача – своя страховка. И если есть претензия у пациента, он обращается в свою страховую компанию. Та при необходимости может обратиться в надзорные органы. Но, как правило, они обсуждают этот вопрос первоначально со страховой компанией, представляющей врача. Это очень важно, чтобы в обществе не было такого агрессивного предубеждения, когда пациент заранее уверен, что все врачи плохие и думают только о деньгах. Вы себе не представляете, какие я иногда получаю письма, которые пишут родственники. Они ничего не стесняются! Так быть не должно. Мы сегодня уже испытываем определенный недостаток врачей вообще, я не говорю о квалифицированных врачах. Вот поэтому обе стороны должны иметь одинаковую возможность защищать себя: особенно это касается рисковых специальностей.

Представьте себе: рождается ребенок с синдромом гипоплазии левых отделов сердца. Это значит, что у него вообще нет левого желудочка, который формирует артериальное давление. У него нет митрального клапана. У него аорта 2 мм вместо 7–8 мм. Она питает только коронарные сосуды, поэтому малыш и родился живым. Мы делаем так называемую гомодинамическую коррекцию. Он, конечно, никогда не будет играть профессионально в баскетбол. Но после таких операций люди нормально живут, многие из них женятся, имеют детей. До 80–90 лет они не доживут, но 50–60 лет проживают. Это стоит того, чтобы за них бороться. Есть книжка, которую написали мамы, у которых родились такие дети. Ребятам уделяется очень много внимания, поэтому они растут ласковыми, внимательными и полезными для общества.

В течение первого года ребенок с синдромом гипоплазии левых отделов сердца должен пережить три операции. Но игра стоит свеч, это живой человек. Риск в течение этих самых трех операций может достигать 40 % в зависимости от выраженности патологии. Сколько бы вы ни говорили об этом пациенту, он не слышит. Он считает: раз согласился врач, значит, он был уверен, что у него получится. А не потому, что хотел сделать все возможное.

Или вот взрослый больной, который перенес тяжелый инфаркт миокарда и у него образовалась аневризма (выпячивание стенки сердца). Для того чтобы он дальше жил не хуже, чем до инфаркта, надо убрать эту аневризму определенным образом. Есть специальная техника, называется «геометрическая реконструкция левого желудочка». Почему так? Когда кровь поступает в левый желудочек, она приходит к верхушке, верхушка начинает сокращаться и выталкивает кровь в аорту, и дальше она идет по всему организму. Когда возникает аневризма, это взаимодействие нарушается. Поэтому нужно изменить геометрию, чтобы сохранить взаимодействие между верхушкой левого желудочка и аортальным клапаном.

Это риск, поэтому родственник или пациент обязательно подписывает бумагу, что он ознакомлен с возможными осложнениями. Однако если что-то случается, родственники начинают жаловаться. Я их понимаю, они теряют близкого человека, но это не значит, что они правы. Они могут быть правы, разумеется. Такие случаи, к сожалению, тоже есть, но в подавляющем большинстве случаев это обида на весь белый свет и на врачей в частности. Вот они и начинают писать невероятно оскорбительные вещи. Они пишут президенту, они пишут в министерство, они пишут в прокуратуру. В Следственном комитете создана соответствующая структура для этих разборок. Конечно, она должна существовать, тут вопросов нет. Но еще раз хочу повторить: должна быть симметричная система взаимодействия врача и больного. Если застрахован пациент, должен быть застрахован и врач.

Страхование пациентов

Весь мир работает по системе страхования со времен Бисмарка. Сегодня она есть и в России, но, конечно, тарифы не такие высокие, как хотелось бы для лечения пациентов. Понятно, что операцию на открытом сердце нельзя сделать за 6000 долларов, потому что там одноразовых принадлежностей только на 3199 долларов – это в Америке. А поскольку одноразовые принадлежности в основном производятся не у нас, понятно, что в России они будут стоить еще дороже.

Например, в Италии фактически государственная система медицины. Если человек работает, то из его подоходного налога часть денег переводится на страховку. Таким образом в итоге формируется нормальный страховой пакет, позволяющий делать всем гражданам сложные и дорогие операции.

Имея полноценную страховку, вы не обязаны идти в районную поликлинику или больницу. Вы идете туда, куда вам хочется. Сарафанное радио вам всегда сообщит, какая больница хорошая.

Производитель современного медицинского оборудования видит, что в больницу пришли большие деньги (страховые), и он готов делать для нее современное оборудование. Он создает предприятие и начинает производить оборудование небольшими партиями, он понимает, что оно понадобится завтра во многих местах, тогда он расширит производство. В результате запускается новое конкурентоспособное производство, не тратятся деньги на посредников и таможенные налоги, и начинается саморазвитие медицины.

Так что я надеюсь, что в смысле тарифов со временем появятся дополнительные возможности, потому что с этим непосредственно связано расширение географии оказания профильной помощи в Российской Федерации. 114 центров для нашей страны маловато. Например, в тех же Соединенных Штатах Америки операции на открытом сердце делают в 870 клиниках. Если считать, что у нас населения примерно вполовину меньше… Может быть, нам и не надо 400 клиник, но есть места, где, конечно, желательно было бы открыть специализированные клиники, где делают операции на сердце.

«Московский комсомолец»

Однажды ко мне обратилась супруга известного кинорежиссера. Ее прооперировали в одной из немецкоговорящих стран, и после этого у нее возникла опухоль, которая очень болела. Она приехала к нам в Центр. Я посмотрел и увидел, что ей сделали мини-доступ через правое межреберье на аортальном клапане и затем свели ребра хирургической скрепкой.

Муж этой женщины любил, когда она готовит. И когда она вернулась, счастливая, встала к плите и начала что-то ему рассказывать, размахивая руками, вдруг почувствовала боль. Это соскочила скрепка. Женщина как-то не придала этому особого значения. С рукой стала осторожнее, но было уже поздно – появилась опухоль.

Мы сделали рентген и поняли, что в этом месте образовался ложный сустав. Я говорю: «Дай мне телефон, я позвоню твоему врачу». Она ни в какую: «Я не хочу к нему!» Я опять: «Давай телефон!» В конце концов она дает, я звоню этому человеку и представляюсь по-английски: «Я профессор Бокерия, директор Центра имени Бакулева. У вас оперировалась супруга моего близкого друга». Он переспрашивает: «Как ваша фамилия?» Повторяю: «Бокерия. Бакулевский центр». Тогда он: «Ладно, что у вас?» «Не у меня. У вас: так, так и так». Он ее вспомнил: «А я ей много раз говорил, не размахивай руками, пока все не заживет!» «Это ваше дело, но больную-то лечить надо». «Мы-то за нее взяться не можем. У нас так не принято, понимаете? Если, конечно, нет ничего срочного, какой-то катастрофы. А ее не было». И тогда я ему говорю: «Вы знаете, доктор, ежели вы меня не понимаете, я сейчас позвоню в газету «Московский комсомолец». У него тираж 15 миллионов. И тогда не то что от вас, от всей вашей клиники живого места не останется. Никто к вам не только из России не поедет, но и из всех близлежащих стран».

Главный редактор «Московского комсомольца» Павел Николаевич Гусев – замечательный, умный человек, правильно понимающий свое место в жизни. Он представитель общественного совета одной очень серьезной организации, а я член этого совета. И мы с ним давно дружим. Но звонить никуда не пришлось. Тот доктор быстро все понял: «Ну что вы, профессор Бокерия! Вы же меня знаете, я пошутил. Я у вас выступал на съезде. Пусть приезжает, я все сделаю».

Жена режиссера нехотя, но все-таки поехала. Там ей опять поставили скрепку. Она вернулась и через неделю опять звонит, плачет. Говорю: «Приезжай». Посмотрел, опять все разошлось. Я позвонил директору Института Склифосовского, своему товарищу. Это их дело, травматологов. «Вот, – говорю – такая история. Сделай по нашему методу – проволокой». Есть такая специальная проволока, которую сколько ни крути, она не ломается. Три раза закрутили, и все. Сделали, и вот уже несколько лет эта женщина прекрасно себя чувствует.

Уроки спорта

Для меня как для руководителя всегда был примером Валерий Лобановский. Этого человека я считаю идеальным футбольным тренером. На первых порах никто не понимал даже, чего добился этот кудесник, а он разработал свой принцип подготовки команды.

Валерий Лобановский понимал главное: для того чтобы вывести на поле самый лучший состав, он должен научиться точно определять функциональное состояние каждого футболиста именно на данный момент.

Лобановский, например, мог не выставить на игру прославленного Олега Блохина, если он сегодня показывал на контрольной стометровке худший результат, чем вчера, и без колебаний ставил того, кто демонстрировал стабильные результаты. Вот почему его команда всегда играла на пределе возможностей и показывала лучшую игру от первой до последней секунды.

Принцип Лобановского завоевал Европу и весь спортивный мир. В нашей стране, к сожалению, не было больше таких великих тренеров. Зато, когда судьба предоставила мне возможность формировать научные и хирургические команды, я убедился, что подход Лобановского можно использовать для любого коллектива. В моей жизни вообще очень многое пришло именно из футбола, за что я ему безмерно благодарен.

Спорт научил меня подбирать людей, ориентируясь на их мечты, желания, умения и возможностям, настраивать их на достижение цели, чувствовать плечо товарища. Любая настоящая работа, где задействован коллектив, по сути, та же самая командная игра, в которой ты должен научиться вести коллег за собой и настраивать людей на победу.

Для этого ты должен, как Лобановский, разбираться в людях, не теряться в трудных ситуациях, бороться за позицию, перехватывать инициативу и успевать все это делать вовремя. Именно футбол может научить ценить дружбу, не предавать даже в мелочах и никогда не прощать предательства.

Был случай. Он вроде как не очень серьезный, но стал для меня уроком на всю жизнь. Мы учились тогда в седьмом классе. Наш одноклассник Юра Гвазава уже тогда играл за юношескую сборную города по футболу. Юра был старше и крупнее нас. Большой технарь и негласный лидер нашего класса. Это неудивительно, все-таки почти профессиональный футболист из настоящей команды. У него была красивая форма, шерстяной спортивный костюм, шикарные бутсы, о каких мы могли только мечтать, причем не одна пара. Примерно раз в месяц он уезжал на сборы, официальные и товарищеские игры и соревнования.

Как-то на уроке физкультуры мы должны были сдавать нормы БГТО. Бежали 60 метров, причем без учета времени. Нужно пробежать, и все. Бегали группами по три человека. А у Юры тогда была травма. Он подошел ко мне и попросил: «Давай побежим вместе, я сейчас на одной ноге, но ты меня сильно не обгоняй, чтобы все нормально выглядело. Я сейчас еще кого-то третьего найду». И нашел. Мы встали так, чтобы Юру хорошо прикрыть. Тот парень справа, Юра в середине, я слева.

Смеркалось уже. Осень. Да мы еще во вторую смену. Одна тройка пробежала, другая. Наша очередь подошла. Дали старт, мы побежали. Юра на одной ноге хромает, бежать толком не может. Учитель ничего не понял, закричал, мол, кончайте дурака валять, бегите как следует, а то не сдадите норму! Дети вокруг начинают смеяться, подначивают. Хромого, мол, обогнать не могут! Тот, что справа был, не выдержал и побежал. Я некоторое время держался рядом, а потом тоже побежал. Ну, а следом уж наш Юра кое-как доковылял.

Вроде бы мелочь. Тем более что время не засекалось. Подошел Юра и сказал очень серьезно, по-взрослому, что, мол, человек, который один раз предал, может предать и в другой раз. Помню это всю жизнь и боюсь подобную ошибку повторить. Вот так, через Юру, через футбол, получил я тогда главное свое жизненное кредо: не предавать, даже в мелочах.

ОХЛИП

В 2004 году у нас в Центре открылось отделение интерактивной патологии (ОХЛИП). Первоначально оно создавалось с идеей развивать тему аритмий. А появилось отделение следующим образом.

Как я уже рассказывал, переезд с Ленинского проспекта на Рублевку давался трудно – еще и потому, что не хватало оборудования. И у нас появилась мысль создать отделение для нужд «Программы развития ООН», коротко «ПроООН». Француз, который представлял эту структуру в Москве, приехал ко мне и говорит: «Можно создать отделение, чтобы мы возили детей из Африки, из Азии?» Цены подходящие, условия прекрасные… И мы договорились, что на этой территории откроем отделение. Я трижды летал в ООН, выступал перед ними, им все нравилось.

А потом этого француза забрали на повышение, а в Москву приехал другой человек, которого это вообще не интересовало. Выделенные на наше отделение деньги он раздал куда-то в другие места, и мы ни копейки не получили. Я понял, что никаких детей к нам возить не будут.

Появилась мысль: у меня ведь была замечательная ученица – Елена Зеликовна Голухова, академик Российской академии наук.

У Елены Зеликовны на Ленинском проспекте было всего две комнатки. Я ей звоню, допустим, во вторник и говорю: «Лен, можно положить больного?» А она отвечает: «Ой, Лео Антонович, все забито. А можно в понедельник?» То есть я, директор огромного Центра, должен сказать больному, что его смогут положить только в понедельник.

И я подумал: да пропади оно пропадом! И отделение, куда должны были возить африканских детей, я отдал ей. Поскольку я все возможные болезни оперировал, я и дал ему название «Отделение хирургического лечения интерактивной патологии». И сегодня делают в год девятьсот операций на открытом сердце. Это примерно в полтора раза больше, чем в любой московской клинике.

Детский реабилитационный центр

Представьте себе такую ситуацию. Ребенку три дня, и мы ему делаем операцию, чтобы вылечить транспозицию крупных сосудов. Диагноз малыша означает, что аорта у него выходит из правого желудочка, откуда должна отходить легочная артерия, а легочная артерия – из левого желудочка. Если не сделать операцию, дети с таким диагнозом долго не живут. Операция очень сложная, потому что аорту нужно переместить на свое место, легочную артерию – на свое, а еще сосуды, которые питают сердце, тоже надо переместить на новое место.

Вот этому ребенку исполняется десять дней, он выписывается. И куда мама пойдет с этим ребенком? Его же нужно наблюдать. Видя проблему, я решил обратиться к министру здравоохранения: тогда этот пост занимала Татьяна Алексеевна Голикова. Она горячо поддержала идею создания детского реабилитационного центра у нас на территории, где доступно любое оборудование и можно пригласить любого специалиста.

2019 г

Софи Лорен и Лео Бокерия у постели ребенка, перенесшего успешную операцию на сердце, 2000-е гг

Центр открылся в 2014 году. И уже очень многие дети, перенесшие операции, благодаря пребыванию в нем вернулись к нормальной жизни. Восстановление – это ведь сложный процесс. Бывает, что ребенок перенес операцию – и через две недели его сердце прекрасно себя чувствует. Но в целом организм еще не готов: ноги не готовы, руки не готовы. Двигательную активность еще нельзя начинать, потому что чрезмерные нагрузки могут повредить.

Тут и вступают в дело наши специалисты. Мне очень нравится коллектив, который работает в центре. Невозможно не быть одержимым, когда ты видишь, каким ребенок поступает и каким он уходит. Когда малыша через год привозят, его уже не узнать!

Лига здоровья нации

Самый доступный вид физической активности – ходьба. Именно поэтому в 2015 году Лига здоровья нации и Бакулевский центр начали проводить акцию «Десять тысяч шагов». А начиналась она с акции «Прогулка с врачом», которую придумала Оля Бокерия. Почему именно десять? Всемирная организация здравоохранения рекомендует проходить в день от 6 до 10 тысяч шагов.

Сейчас во многих институтах за рубежом при таких институтах, как наш, создаются институты здоровья. Потому что лучше нас никто рекомендаций не даст. У Бакулевского центра три реабилитационных отделения, одно для детей и два для взрослых. Если мы можем больного человека поставить на ноги, то подсказать здоровому – это наша специальность.

Еще одна важная акция Лиги здоровья нации – «Волна здоровья», которая охватывает всю территорию России. Ночью теплоход идет, утром он останавливается, и весь день мы смотрим больных. Мы начинали с детской кардиологии, а сейчас с нами уже семь федеральных центров. Ухо-горло-нос, глаза, стоматология, гинекология, психическое здоровье… Эта акция проходит и в больших городах, где прекрасная медицина. Но человек так устроен – ему хочется второе мнение, и желательно мнение московского врача хочется услышать.

Конгрессы зарубежных ассоциаций

У нас в Москве в 2018 году прошел конгресс Азиатской Ассоциации сердечно-сосудистых хирургов. Это очень солидная организация, а конгресс в Москве был первым за пределами Азии. Вышло это так. В 2014 году меня пригласили на конгресс в Японии и предоставили возможность сказать приветственную речь. И тогда я в качестве президента Ассоциации сердечно-сосудистых хирургов России со сцены пригласил их в Москву. В зале наступило гробовое молчание. Люди не поняли, какое отношение их Ассоциация имеет к европейскому городу. Пришлось рассказать, что вообще-то наша страна расположена в Евразии и большая часть ее территории находится в Азии. А, то что Москва в Европе, – это же ничего не значит! Наконец, Москва – столица, город, в котором много достопримечательностей.

Надо сказать, конгресс в России прошел с большим успехом. Церемонию открытия провели в Большом театре. Потом гостям показали классический русский балет. Они все, конечно, ахнули. А закрытие мы провели в Галерее художника Зураба Константиновича Церетели, с которым у нашего Центра теплые отношения. В день закрытия Конгресса организовали большой концерт, на котором выступал кубанский казачий хор. Музыка была зажигательная, голоса такие, что наши высокие гости пустились плясать. Они мне до сих пор пишут с благодарностями. Я же с того времени являюсь членом президиума Азиатской Ассоциации сердечно-сосудистых хирургов.

Съезд Европейской Ассоциации сердечно-сосудистых хирургов мы в Москве тоже проводили – в 2011 году. С этим съездом связана одна важная для меня история.

В 1974 году мне позвонила наш с Ольгой Александровной преподаватель по акушерству и гинекологии профессор Лидия Васильевна Ванина: «У меня есть больная, 39 лет, первородящая, с тетрадой Фалло. Ей нужно рожать, но она не перенесет операцию кесарева сечения. А я знаю, что ты оперируешь в барооперационной пациентов с таким пороком сердца. Может быть, мы сможем у тебя ее прооперировать?» Я, естественно, согласился. Родился мальчик, его назвали Сашей в честь акушера, который его достал.

Когда все закончилось, я вернулся к себе в кабинет. И вот заходит ко мне невысокого роста человек в форме майора и говорит: «Доктор, мне надо с вами выпить». Спрашиваю: «А что случилось?» «Я, – говорит, – отец мальчика, который родился». А время было час дня. Говорю: «Как вы себе это представляете?» Но он так настаивал, что я закрыл дверь и сел с ним. Его бутылку я не взял, у меня своя была, и немножко получше. Когда мы разговорились и, что называется, познакомились как мужики, я спрашиваю: «Слушай, майор, а что это ты на больной женщине женился?» А он: «Мне все говорили, что у нее голубая кровь». У нее же тетрада Фалло – синий порок сердца. Такая вот шутка.

И вот перед конгрессом я вспомнил, что был такой мальчик Саша Балмасов. Позвонил акушерке, которая участвовала в той операции. Даже есть фотография, на которой она держит на руках этого ребеночка новорожденного. С 1974 года прошло много лет, но мы смогли через телевидение найти этого парня. Его мама, правда, вскоре после родов умерла. С таким пороком сердца она была неоперабельна и чудом дожила до тридцати девяти. Парень вырос, стал приятным преуспевающим человеком. Мы пригласили его, и он стал настоящей сенсацией открытия юбилейного 60-го конгресса Европейского общества сердечно-сосудистых хирургов.

Мы продолжаем сотрудничать с зарубежными коллегами. У нас в Москве, например, был совместный симпозиум с известной клиникой США, где в 1944 году была сделана первая операция на сердце ребенку с синим пороком сердца. Ее провел доктор Блейлок, имя которого носит клиника. Они сами высказали пожелание провести совместный конгресс, потому что в нашей клинике самое большое количество операций на открытом сердце среди Европы и Америки. Последние 4 года мы делаем больше 5 тысяч операций на остановленном сердце в год. Из них примерно 48 % – это дети, 52 % – взрослые. Ни в Америке, ни в Европе нет такой клиники. Я говорю это с гордостью.

Общероссийские съезды сердечно-сосудистых хирургов

В ноябре 2019 года у нас в Центре прошел XXV съезд сердечно-сосудистых хирургов. Это очень большое мероприятие, в котором участвует около трех тысяч человек. Проводит его Ассоциация сердечно-сосудистых хирургов России. Она возникла в 1994 году, когда не стало Владимира Ивановича Бураковского: меня избрали директором.

До этой даты состоялось всего два общероссийских съезда, причем программы делили таким образом: собирался оргкомитет и решал, что будут обсуждать. Например, говорили: «Давайте будем делать секцию по тетраде Фалло». Потом, допустим, обращались к Григорию Цукерману: «Гриша, а что будем обсуждать по приобретенным порокам?» Гриша мог сказать: «Давайте обсудим проблему кардиоплегии, то есть защиты сердца на время, когда оно остановлено». Так и формировалась программа следующего съезда.

У меня было совершенно другое видение. Поскольку меня в 1987 году выбрали членом Американской ассоциации торакальных хирургов, я знал, как эта сфера устроена в США. Ассоциации торакальных хирургов – одна из самых престижных организаций в нашей специальности, созданная еще в 1917 году. Я, будучи членом ассоциации, ездил на их конференции, а также на многие другие съезды в рамках советско-американского сотрудничества. Я многому научился: узнал, например, что на съезде совершенно необязательно иметь доклад, можно просто слушать коллег и набираться опыта.

Сейчас именно так у нас и принято – а тогда это было в новинку. Множество правил, касавшихся съездов, изжили себя. Например, согласно предписаниям вышестоящих организаций (в частности, Минздрава СССР), съезды можно было проводить только раз в пять лет. И это был полный нонсенс, потому что весь мир к тому времени давно перешел на ежегодные. Когда мы создали Ассоциацию, то тоже стали проводить съезды каждый год.

Внутри нашей Ассоциации есть разные секции: «Аритмология», «Детская кардиология и кардиохирургия», «Приобретенные пороки сердца» и другие. Секцию «Кардиология и визуализация в кардиохирургии» возглавляет академик Елена Зеликовна Голухова, которая работает у нас в Центре.

Поскольку операции на сердце делаются в 114 клиниках на территории Российской Федерации, мы часто проводим обучение на местах. Очень помогает то, что принят стандарт непрерывного медицинского образования и каждый врач обязан повышать уровень мастерства.

Деньги

У меня никогда не было много денег – несмотря на то, что однажды я очень молодым занял пост заместителя директора по науке и стал получать 450 рублей. Это были большие деньги, но у нас к тому времени было двое детей. Требовались деньги на одежду, еду, летний отдых – мы ездили в основном к себе, в Грузию. Немножко, в душе я завидую людям, у которых этого добра в достатке. Я называю деньги по-настоящему добром, потому что мир очень интересный и не хочется себя ни в чем ограничивать. Я, например, очень люблю книги, у меня очень большая библиотека, несколько тысяч томов. И это тоже все – деньги.

Когда я учился в аспирантуре, я пошел работать в четвертую городскую больницу дежурным хирургом – надвигалась защита диссертации, и мы запланировали банкет в ресторане «Узбекистан». Банкет получился шикарный: во-первых, узбекская кухня, во-вторых, мы купили много вина, а вино – это самое главное на банкете. Тогда это делалось на вокзалах, куда приходили специальные поезда: можно было за рубль купить бутылку шикарного грузинского вина…

Если меня спросить – конечно, мне бы хотелось, чтобы у меня было много денег. Но не для себя. Все-таки у меня семеро внуков: хочется, чтобы они могли закончить престижные институты. Хотя я абсолютно уверен, что они состоятся, потому что у них замечательные родители, очень дружные. Но все же хотелось бы в их судьбе как-то поучаствовать.

С другой стороны – у нас все есть. У нас с Ольгой есть и квартира, и загородный дом, который мы построили на участке, в 1993 году выделенном мне Академией. Дети мои имеют квартиры. Так что в этом смысле все нормально. Но я не хочу показаться безразличным, это было бы лукавство. Я выходил однажды из самолета – смотрю, стоит большой серебристый лайнер. Спрашиваю сопровождающую: «Это чей?» Мне назвали фамилию человека, который у всех на слуху. И я подумал: «Как хорошо, да? Сел в этот лайнер, полетел куда тебе надо». Хотя мне и не нужен свой самолет, я считаю, что лучше летать регулярными рейсами. Мне кажется – это более безопасно во всех отношениях. Но точит иногда такой червячок – и невольно думаешь: «А почему нет, ты все-таки день и ночь работаешь, и вроде тебя все знают…» Но такова жизнь.

Глава шестая. Будни хирурга

Долгожительство

Федор Григорьевич Углов прожил 103 года. Борис Алексеевич Королев – сто лет и два месяца. Майкл Дебейки двух месяцев не дожил до ста лет. Борис Васильевич Петровский умер в 95 лет. Почему среди хирургов так много долгожителей? Я объясню.

Во-первых, мы работаем в очень комфортных условиях. Операционная стерильна, там микроклимат, и мы регулируем его от 17 до 19 градусов. А Джон Кирклин, один из двух отцов-основателей сердечно-сосудистой хирургии, вообще в операционной держал 15 градусов на то время, когда сердце остановлено. Оно должно быть охлажденным для того, чтобы там не происходило обмена веществ.

Кроме того, среда, в которой мы существуем, очень интеллектуальная. Мы постоянно учимся и совершенствуемся. Если хирург чего-то не знает, как он может вообще прикоснуться к человеческому телу? Это преступление. Когда в кино показывают, как вытирают пот хирургу, этому хирургу надо срочно уходить из операционной. Это все художественные выдумки.

Кроме всего этого, медицинская среда очень оптимистическая, потому что ты знаешь, что делаешь святое дело. Ты созидатель. Ты возвращаешь человека к жизни. И наша профессия требует хорошей физической выносливости. Это совершенно очевидно – иначе по многу часов на ногах не выстоять.

Наконец, врач живет нормальной жизнью, при этом то, что может испортить ему здоровье, естественным образом отсутствует. Благодаря общению с американскими коллегами, я бросил курить и пить кофе, чтобы не было тремора в руках. Что касается алкоголя – это тоже не приветствуется. Когда кончилась лигачевская эра, Борис Петровский возмущался, почему мы пьем неразведенную водку. Он тысячу раз бывал за границей и видел, что там виски до смешного разводят.

Что меня подтолкнуло вести здоровый образ жизни? Однажды я повез в Киев двух американцев – Роберта Уоллеса, шефа клиники братьев Мейо, и Генри Бансона, сопредседателя советско-американского сотрудничества с американской стороны. Мы приехали в Киев, побыли на операции у Николая Михайловича Амосова. А лето, жарко. И они мне говорят: «Слушай, а искупаться где-нибудь можно?» Нам в шутку отвечают: «Да на Днепре под мостом». Мы и поехали. Конечно, никаких плавок с собой не было, пришлось купаться в семейных трусах. А я считаю, что я хорошо плаваю, потому что вырос на море. Бансон меня на шестнадцать или восемнадцать лет старше, а Уоллес на десять. И вот они заходят в Днепр… Я доплыл до середины и остановился, а они переплыли на противоположный берег, сели там, говорили минут пятнадцать. Потом приплыли назад. Я и подумал: елки-палки, люди настолько старше меня, работают как волы, приехали в чужую страну, не акклиматизированные, разница во времени восемь часов. А они – на тебе!

Американский колледж хирургов

Я почетный член Американского колледжа хирургов и этим очень горжусь. Это хирургическое общество объединяет 82 тысячи коллег, оно было основано в 1912 году. Для почетных членов колледжа предусмотрено всего сто мест. Я один из них. Пока кто-то из нас не умрет, нового не выберут. И, как правило, выберут не из твоей страны. От СССР в обществе состояли всего пять человек – Николай Бурденко, Сергей Юдин, Борис Петров, Борис Петровский и Владимир Бураковский. От России – только я.

Я никогда не думал, что в эту сотню попаду. Когда мне позвонил американский кардиохирург Дэвид Сэбистон, мой друг, и сказал, что они посовещались и хотят попросить моего согласия быть почетным членом, я сначала не поверил. «Мы представим твою кандидатуру и уверены, что ты пройдешь», – сказал он тогда.

Американский колледж хирургов. 15 октября 1999 г

Нам дали 4000 долларов, мы с Ольгой купили билеты и полетели в Сан-Франциско. В зале сидит несколько тысяч человек, среди них молодежь, которых принимают в обычные члены колледжа. Заседает почетный президиум. Каждого вновь принимаемого объявляют, поясняют, за какие заслуги. Надевают мантию со специальными лампасами… В этом году ровно 20 лет, как меня приняли. И конгресс тоже будет в Сан-Франциско. Я его не пропущу.

Сверхскоростной компьютерный томограф

В России сейчас создается сверхскоростной компьютерный томограф. Он сможет быть использован в том числе и в поликлинических условиях для массовых обследований – и тогда мы сможем пропустить через эту машину столько людей, сколько нужно. Это будет очень серьезный прогресс.

Что такое компьютерный томограф? В свое время самый знаменитый хирург нашей страны Николай Иванович Пирогов, который был великим ученым-анатомом, проводил такое исследование. Ему нужно было изучить взаиморасположение органов, чтобы потом на операциях не повредить сосуд, нерв и т. д. Для этого Пирогов замораживал трупы и распиливал их. Таким образом он мог изучать строение человеческого организма в трех измерениях. Он называл это «ледяной анатомией».

На основании своих исследований Николай Иванович Пирогов составил первый анатомический атлас, который называется «Топографическая анатомия, иллюстрированная разрезами, проведенными через замороженное тело человека в трех направлениях». Я эту книгу, разумеется, знал, изучал в университете. Замысел атласа намного опережал свое время. Творческому гению Пирогова в те времена, когда в медицине не применялась даже фотография, оказалось по плечу провести то же анатомическое исследование человеческого тела, которое мы сегодня называем компьютерной томографией.

И вот в 1976 году я приезжаю в Америку, в клинику братьев Мейо, самую знаменитую в США. Американцы показывают мне это чудо – первый компьютерный томограф. Их тогда было два – один в какой-то лондонской клинике, а второй, естественно, в клинике братьев Мейо.

Когда я увидел томограф, я сказал: «Послушайте, это же товарищ Пирогов придумал».

Они как-то не отреагировали – но они, я так полагаю, могли и не знать, потому что книга не была переведена на английский язык. Ее следующее издание было осуществлено только в 1996 году, и сделал это, когда был министром здравоохранения, Юрий Леонидович Шевченко, сам кардиохирург, честь и хвала ему великая.

Искусственное сердце

Для чего необходимо искусственное сердце? Дело в том, что многие люди, которым показана пересадка сердца, до нее не доживают: мало донорских сердец. Вот поэтому и было создано так называемое вспомогательное устройство, которое заменяет функцию одной половины сердца, обычно левой, на время пока пациент ждет донорское сердце. С донорскими сердцами везде плохо. В Германии делается всего 300 таких операций в год, в США проходит две с половиной тысячи. В России – около 100.

Сейчас уже есть полностью имплантируемые механические сердца, которые имеют желудочки, предсердия и клапаны. Одно из первых таких сердец – американское – мы впервые в мировой практике поставили. Оно называлось «Симкардиа». Имплантировали мы его шестидесятилетней женщине, которая страдала тяжелейшей сердечной недостаточностью, не могла самостоятельно пройти и десяти шагов.

2019 г

Эксперимент по имплантации искусственного левого желудочка сердца свиньи, Лео Бокерия – слева. Брюссель, 1990-е гг

У нас было несколько кандидатов на это сердце, но из всех мы выбрали именно эту женщину потому, что она очень хотела жить и мужественно боролась со своим недугом. В самом характере этой женщины, в стремлении не поддаваться смерти мы видели залог успеха.

Она прожила с этим искусственным сердцем практически год, и все это время мы искали для нее подходящее донорское. Трудно было подобрать сердце под ее очень малый вес. Однако за год ожидания мы все-таки сумели решить эту нелегкую задачу, и операция прошла успешно. Так что механические сердца и подобные вспомогательные устройства – это сегодня принятая и довольно хорошо отработанная практика, предшествующая пересадке сердца, которая уже спасла множество жизней.

Искусственное сердце – это очень изящный и сложный насос, который исправно прогоняет кровь по двум кругам кровообращения. От него отходит провод, по которому подается электропитание.

Я очень жду появления искусственного сердца длительного срока использования. Работа над ним уже ведется (к сожалению, не в нашей стране), но успех пока не достигнут. Разработчики создали миниатюрный аппарат размером с батарейку А3, который прокачивает два с половиной литра крови. Но оказалось, что теплообмен этого устройства недостаточен и кровь начинает в нем сворачиваться. Как только удастся эту задачу решить, мир изменится. Изменится неузнаваемо! Это будет такое же великое достижение, каким некогда стал электрокардиостимулятор.

Обычно пересадку сердца ждет человек, который совершенно выключен из жизни. Он не может самостоятельно пройти нескольких шагов. Жизнь его полна страха и мучений, так как он постоянно задыхается. Некоторые больные совсем не могут двигаться и лежат в постели. Им постоянно вводятся лекарства, которые помогают избавляться от лишней жидкости в организме, от тяжелых отеков, то есть они постоянно находятся под капельницей и при этом прекрасно знают, что дни их сочтены. Таков портрет реципиента.

Наконец в какой-то из больниц города появляется человек, у которого по всем показанием уже умер головной мозг. Все эти показания точно определены и даже возведены в закон, проверка занимает довольно продолжительное время, около 20 часов. И когда по всем показателям становится ясно, что мозг человека умер, принимается решение, что он может быть донором. Сегодня донорство становится мультиорганным, то есть у этого донора забирают сразу несколько органов – сердце, печень, обе почки, легкие и так далее.

Схема работы выглядит так. Раздается телефонный звонок (в любое время дня и ночи), и поступает сообщение, что появился донор. Потенциальный донор. У нас есть некоторое время, чтобы подготовить своего рецепиента или привезти его, если он не лежит в институте. Мы начинаем его проверять. Тут все непросто, донор и реципиент должны совпасть по группе крови, по весу (в допустимых границах).

Как только поступает сообщение, что можно брать донорские органы, мы своего пациента везем в операционную, открываем грудную клетку… А в другом конце города другая наша бригада забирает донорские органы. И когда эта бригада входит в операционную, мы можем отрезать и вынимать из груди больное сердце.

Дальше все идет по отработанной схеме. Отрезаем аорту, легочную артерию и легочные вены, отрезаем левое предсердие, правое предсердие, нижнюю и верхнюю полые вены, в ране остается пустое место, куда мы помещаем донорское сердце и начинаем его в обратной последовательности ко всем сосудам пришивать.

Сначала левое предсердие: это удобно. Кроме того, как только мы подшили левое предсердие, оно сразу начинает опорожняться, и сердце меньше греется. Потом пришиваем полые вены, то есть восстанавливаем правое предсердие, пришиваем легочную артерию, начинаем интенсивно правое предсердие опорожнять. Наконец, пришиваем аорту и запускам пересаженное донорское сердце – «греемся», как мы обычно говорим в таких случаях.

Дальше делаем все то же самое, что при любой операции на открытом сердце. Тщательно убираем воздух из всех полостей, пришиваем временные электроды, чтобы регулировать сердечный ритм, пока он не наладится. Самым тщательным образом проверяем швы. Их при этой операции очень много. Кровотечения быть не должно. Если необходимо, накладываем дополнительный шов. Потом, когда движение крови по сосудам восстановится, артериальное давление станет приемлемым, а число сердечных сокращений приблизится к норме, отключаем искусственное кровообращение. Повторно проверяем все узкие и опасные места. Затем закрываем грудную клетку, сводим разрез грудины, сводим подкожно-жировой слой и кожу…

На этом операция заканчивается и больной переводится в реанимацию. Особых проблем в этот период быть не должно. Обычно донорские сердца хорошо берут на себя рабочую функцию. Раньше, конечно, было сложнее, когда еще не умели как следует справляться с несовместимостью тканей. И сейчас порой возникают проблемы. На фоне лекарств, подавляющих отторжение, очень тяжело протекает любая инфекция, ведь защитная реакция организма ослаблена. Кроме того, эти лекарства могут вызывать опасное заболевание, которое называется коронарит, – воспаление венечных артерий сердца. Но это все уже неплохо изучено, и способы лечения разработаны.

В 2007 году мне пришлось оперировать мальчика из Уфы, тогда я поставил ему так называемое берлинское сердце (искусственное). Больше года мальчик был прикован к нему двухметровым шлангом, по которому бежала его кровь. Потом, поскольку пересадка детям у нас не была разрешена, его вывезли в Италию. Правительство договорилось, были выплачены большие деньги, там сделали пересадку. Ребенок жив-здоров, хороший парень и сейчас нормально себя чувствует…

В Италии с этой операцией была связана драматическая история – насчет детского донорского сердца. Откуда оно взялось? Семья – мать, отец и ребенок – ехали куда-то на машине. Мать была за рулем. Мальчик сидел сзади. Он был пристегнут, как положено. Ехавший впереди автомобиль резко затормозил, женщине пришлось сделать то же самое… Если бы мальчик не был пристегнут, он, может, и не погиб бы. Дело в том, что у детей часто бывают непропорционально большие головы: при резком рывке у мальчика произошел перелом шейных позвонков. Сердце продолжало работать, мозг погиб. Несмотря на то, что ребенка быстро привезли в больницу, спасти его не удалось.

Тогда этой несчастной матери сказали, что в России есть мальчик, который дожидается донорского сердца. И эта женщина, пережившая страшное горе, проявила удивительную мудрость и человеколюбие. Она сказала: пусть сердце моего мальчика живет в другом ребенке.

Операция «Лабиринт»

Есть такое очень опасное заболевание – врожденная аритмия сердца, которая связана с тем, что между предсердием и желудочком перекидывается мышечный мостик. Как известно, между предсердием и желудочком находится клапан. Предсердие сократилось, возникает пауза. Имеется проводящий путь, по которому электрический импульс передается дальше, и вот сократился желудочек, который выталкивает кровь в артерию, при этом кровь не должна возвращаться обратно. Функцию барьера выполняет клапан, лепестки которого запирают отверстие между желудочком и предсердием. Лепестки клапана удерживаются в нужном положении тяжами из сухожильных нитей. Так работает здоровое сердце.

У больного человека кроме сухожильных нитей, удерживающих лепестки клапана, существует мышечный тяж. И эта вроде бы безобидная мышца, одно ненужное соединение может вызывать очень опасную тахикардию (ускорение ритма сокращений сердца, в том числе со смертельным исходом, если ей сопутствует еще и мерцательная аритмия). Таким образом, если этот мышечный мостик активно проводит мерцательную аритмию на желудочек, сердце начинает фибриллировать (беспорядочно сокращаться), и человек умирает.

Предлагалось много методов лечения этой болезни – все очень сложные и не очень надежные. Тогда мы предложили электроимпульсную деструкцию. У нас уже был разработан прибор – дефибриллятор с наконечником в пять миллиметров. Я подводил этот наконечник к месту, где находится ненужное мышечное образование, наносил разряд, и операция заканчивалась. Человек излечивался. Больше подобная тахикардия его не беспокоила.

Сейчас это делается еще проще, даже без разреза. Катетер проводится в сердце через артерию или вену, и воздействие производится не импульсом, а постоянным воздействием более слабым током. Но в принципе идея та же самая, ненужное соединение отключается, и опасная тахикардия побеждена.

Теперь – криодеструкция. Этот термин означает холодовое воздействие на очаг аритмии. Если в «Лабиринте» (так называется первая операция) мы действуем при помощи электрического импульса, то эта операция предназначена для лечения мерцательной аритмии при помощи воздействия холодом. Здесь мы используем температуру – 170°C.

Специальный прибор подводится в нужное место (операция идет на остановленном сердце), происходит охлаждение жидким азотом. Моментально все замерзает, потом две минуты ждем и отогреваем. Операция окончена. Результат даже нас самих удивил. Опаснейшая для жизни аритмия излечивается навсегда!

Теперь фотокоагуляция. Это фотовоздействие на аритмогенные зоны при помощи лазера. Тоже из последних разработок. Но сейчас мы этим уже не пользуемся, у нас появились более эффективные методы. Впрочем, принцип остается тем же. Такое лечение применяется при узловых тахикардиях. Зона эта находится рядом с тем местом, где расположен предсердно-желудочковый узел (о котором я говорил).

В электрической системе сердца – два узла, начинающих двухуровневое сокращение (предсердия и желудочка), и проводящая система сердца. Все эти ритмы регулирует синусовый узел. Там возникает импульс, идет по предсердиям и попадает на предсердно-желудочковый узел. При определенных нарушениях может случиться такое, что водителем ритма становится не синусовый, а предсердно-желудочковый узел. Это очень опасно.

Раньше эту болезнь лечили, делая операцию на открытом сердце. Теперь используют катетер, процедура стала быстрой и бескровной. Но холодом тут действовать уже нельзя. Холод может расползтись на весь нервный узел, и тогда не только уйдет тахикардия, но и возникнет полная поперечная блокада сердца. Тогда частота сердечных сокращений уменьшается до 30 ударов в минуту и человек теряет сознание. В этой операции наиболее эффективно фотовоздействие при помощи лазера. Хирург собственными глазами видит, как тахикардия переходит в правильный синусовый ритм: есть прямая возможность визуально контролировать ход операции, хирург чувствует себя уверенно.

А кардиовертер-дефибриллятор (ICD) я вживлял больному с тяжелым нарушением ритма действительно первым в России. Миниатюрный этот прибор надежно контролирует электрический ритм сердца и предназначен для того, чтобы снимать желудочковые тахикардии, чрезвычайно опасные для жизни.

Остановка сердца

На какое время можно останавливать сердце? Если мы говорим о пересадке и о здоровом сердце, оно может просуществовать неповрежденным пять-шесть часов. За это время можно успеть отправить сердце из Сан-Франциско в Нью-Йорк, механизм такого путешествия идеально отлажен. Операция же – другое дело. Больные сердца, конечно, нельзя останавливать на пять-шесть часов. Оптимальное время здесь – всего полтора-два часа. Абсолютное большинство операций мы успеваем сделать за час. Работать быстро стало возможно благодаря тому, что мы (в основном – наши предшественники, конечно) разобрались в ключевых элементах сердечной деятельности.

Сердце, помимо общей регуляции, имеет еще и выраженную ауторегуляцию. Поэтому были разработаны средства защиты организма и отдельно – сердца.

Защита организма в данном случае – это хороший наркоз. Сегодня наркоз абсолютно безопасен: он не оставляет никаких последствий, и квалифицированный анестезиолог может через десять минут после операции разбудить больного, поговорить с ним, убедиться, что с ним все нормально, независимо от того, какую он операцию перенес.

Второй элемент – это защита миокарда, сердечной мышцы. Для этого существует целый ряд специальных растворов. Самое важное что осознали наши предшественники, – раствор должен действовать внутри клетки, а не вообще на всю массу. И когда был создан внутриклеточный раствор (он называется «кардиоплегический»), стало возможным то, о чем я рассказывал. Мы тоже создали у себя такой раствор. Я провел с ним более тысячи операций. Исследовательский центр дает на это разрешение при согласии ученого совета и этического комитета.

У ребенка, который родился с врожденным пороком синего типа, когда у него венозная кровь сбрасывается в артериальное русло, один способ защиты. А у ребенка, у которого кровь сбрасывается в малый круг кровообращения (так называемые «бледные» пороки сердца), другая проблема, у него легкие все-таки подсажены. То же самое можно сказать о взрослых. Есть больные, которые идут на операцию с нормальной фракцией выброса, то есть нормальной сократимостью, и там нет проблем с протяженностью операции. А если у больного фракция выброса очень снижена, тогда, конечно, нельзя делать операцию долго. И надо искать другой вариант, который бы позволил спасти человеку жизнь.

Аномалия Эбштейна

Это было еще в старом здании на Ленинском проспекте (я тогда только-только стал директором института). Я прооперировал парня с аномалией Эбштейна (редкий порок сердца). Парень заметный, такой двухметровый верзила. Отец у него был полковник. У нас с родителями сложились давние отношения, очень хорошие. Еще в детстве мы поставили парню клапан, потом, когда он подрос, клапан пришлось поменять. Я его заменил. Все так спокойно, хорошо прошло… Но болезнь эта нехорошая: при ней сердце само по себе не слабое, но парень-то огромный – и это дополнительная нагрузка.

Внезапно наступило критическое состояние, из которого мы его вывести не смогли. Вскоре в больницу пришел отец. Я вышел к нему. Разговор наш происходил в небольшой комнатке возле проходной. Мы с ним сели рядом, и я честно рассказал ему, как все было и что спасти его сына мне не удалось.

Тогда он говорит:

– Я пришел, чтобы вас убить!

Я ушам своим не поверил. Ничего подобного в жизни моей не было.

– Мне велела это сделать жена, – поясняет он.

– За что же вы хотите меня убить? – спрашиваю.

Я даже не испугался. Мне действительно было непонятно.

– Ну как же! Наш сын умер. Это вы не сумели его спасти.

– Я и мои коллеги делали все возможное. Но вы должны понимать, что бывают случаи, когда врачи бессильны.

– Поэтому я и должен вас убить. Не подумайте, что я шучу.

Он достал пистолет, который принес с собой. Не знаю уж почему, но все равно я не верил в то, что сейчас раздастся выстрел и я умру. Хотя как врач я видел и понимал, что полковник находится в критическом, неконтролируемом состоянии, в котором люди способны на что угодно.

– Ну, давайте, – говорю я, – стреляйте! Может, так даже и лучше.

Зачем я это сказал, не знаю. Наверное, потому, что всякий врач непременно чувствует вину, если не может спасти больного, даже в таких вот безнадежных случаях.

– Я не шучу! – говорит он и направляет пистолет в мою сторону.

По глазам вижу, что он в любое мгновение может нажать на спусковой крючок, но все равно почему-то не боюсь и не верю, что умру.

Мы какое-то время смотрели друг другу в глаза. Потом в нем что-то дрогнуло и он сказал: «Нет, я не могу этого сделать… Если не моему сыну, так кому-то другому вы еще сможете помочь».

Он спрятал пистолет, застегнул кобуру, встал и, не прощаясь, пошел к выходу. По виду его, по опущенной голове и согнутой спине ясно чувствовалась трагедия человека, который все потерял и в конце концов не смог совершить того, за чем пришел и что должен был, по его убеждению, сделать. Этот момент – как он уходил – врезался в мою память навсегда.

Заур

У нас есть ординатор, который был в той самой школе в Беслане. Зовут его Заур. Ему тогда было девять. Когда началась стрельба, он побежал вместе с другими детьми. Прибежал домой. Все хорошо, мама целует. А через день у него поднялась температура. Мама отвела его в поликлинику, они сделали рентген, смотрят – пуля в сердце. Мальчика срочно доставили в детскую больницу в Москву. Оттуда мне позвонил главный врач: «Слушай, здесь ребенок то ли с пулей, то ли с осколком в сердце. Надо срочно что-то делать: он температурит». «Ну, везите», – говорю. А мне завтра утром лететь на Европейский конгресс в Германию.

Привозят Заурчика. Мы повторяем исследование на компьютерном томографе и видим: пуля там, в сердце. Берем его на операцию – на коже никаких следов. Открываем кожу, смотрим грудину – на грудине ничего нет. Открываем грудину – на сердечной сорочке есть малюсенькая дырочка. Открываем эту сердечную сорочку. Сердце я не останавливал, потому что не нужно было. Я открываю сердце через предсердие – нету пули. Я и так, и эдак – нету. Вызываю врача – ультразвукового диагноста, она делает исследование в пищеводе (есть такой метод) и говорит: «Нет, Лео Антонович, вот она там лежит, смотрите». И показывает мне картинку.

Я опять начинаю искать – ничего нет. И я не знаю, что это было, рука Бога, как говорят, или что-то еще, но я взял, поднял сердце за верхушку, и она выпала. То есть она лежала между мышцами. Это сегодня, в эпоху 3D и 4D, я до операции могу крутить сердце со всех сторон. А тогда не было ничего, что мне бы показало, что пуля лежит в правом желудочке. Оказалось, что это 18-миллиметровый осколок пули. А почему ничего не было видно? Потому что осколок, нагретый до огромной температуры, прошел через кожу, и она затянулась. Может, пуля между ребрами проскочила, а потом попала в горячий ток крови и застряла между мышцами. Если бы она прошла через желудочек, все могло быть хуже.

Убрал я эту пулю, и мальчик пошел на поправку. Потом я эти снимки показал в Германии. Шок был полный. Они ведь даже не верили, что в мирное время в Беслане могло случиться такое.

Потом этот мальчик закончил медицинский институт и с этого года учится в ординатуре. Он, когда меня видит, всегда улыбается. Очень симпатичный мальчишка этот доктор.

Глава седьмая. Семья

Мама

Почтительности и уважению к старшим в детстве меня наставляли не только взрослые. Учил мой друг одноклассник – замечательный футболист с забавной кличкой Туя. Но в первую очередь – все-таки наша тихая мудрая мама. Кстати, после смерти отца мама (несмотря на то, что у нее было немало предложений) так больше и не вышла замуж. Старшей сестре, с которой она могла разговаривать на взрослые темы, мама говорила, что в глазах близких и детей ее второе замужество будет выглядеть некрасиво по отношению к погибшему мужу и нашему отцу, которого она по-настоящему глубоко любила. В наших детских глазах это ее очень возвышало, и мы всегда гордились нашей замечательной мамой.

Мама учила меня никогда не обижать девочек.

– Почему? – спрашивал я удивленно (ведь девчонки любят дразниться и бывают такими вредными).

– Потому что у тебя есть сестры, – отвечала мама. – Ну представь, как бы ты себя чувствовал, если бы кто-то обижал твою сестру?

Больше мне ничего не нужно было объяснять. Аргумент совершенно неотразимый.

– Ну а прежде всего ты должен быть почтительным к пожилым людям, – говорила мама.

Это я хорошо понимал по тому, как относились к старикам все, кого я знал и уважал. И все же кое-что новое о том, что такое настоящая почтительность, я узнал как-то из случайно подслушанного разговора моих сестер. Старшая Марина уже была врачом. Она была совершенно взрослым человеком со своим домом и своей самостоятельной жизнью. Младшая тогда только недавно окончила десятилетку.

Они обсуждали какую-то покупку, которую недавно сделала Марина. Доводов «за» и «против» было много, и все они были разумны. Тут Марина после небольшой паузы сказала такое, что сразу прекратило обсуждение. «Так ведь мама мне разрешила!» – вспомнила она, и спор сразу же был окончен.

Это не просто довод, пусть даже очень веский. Это важнейшее правило существования всякой настоящей семьи, когда важные вопросы жизни решают именно родители. И такое право родителей и есть настоящее их почитание – та самая почтительность, о которой я говорил.

Ольга Александровна Бокерия

Наше знакомство с Олей произошло на первом курсе. Нас было 26 человек в группе. Я шел вторым по алфавитному списку, а где-то в середине Солдатова Олечка. Симпатичная, очень воспитанная девочка. Первый раз я по настоящему обратил на нее внимание, когда мы в конце первого курса сдавали зачет по анатомии. Большинство еле-еле на троечку вытягивали. Мне удалось получить четверку. Это на первых курсах было. Потом я уже хорошо анатомию знал. Созрел, как говорится. Ну, а тогда все было по-другому. И вдруг выходит какой-то парень и говорит, что Оля Солдатова на экзаменах пятерку получила. Я, честно скажу, очень удивился и стал на нее совсем по другому смотреть. Как это она, одна единственная, умудрилась пятерку получить?!

Вот так посмотрел разок-другой внимательно и засмотрелся. Теперь я ее называю «бабушка семи внуков», кажется, ей нравится…

Бракосочетание Ольги и Лео. Москва. 10 октября 1964 г

Олин отец, Александр Алексеевич Солдатов, был очень известным советским дипломатом. Два года (1966–1967) работал заместителем министра иностранных дел Андрея Громыко. Кроме того, был послом в Англии, на Кубе, в Ливане, ректором МГИМО… Будучи совсем юным, открывал посольство в Австралии. Оле был годик, а ее старшей сестре два, и они через Иран во время войны добирались до Австралии…

Один разговор с Олиным папой я запомнил на всю жизнь. Новый 1960 год Оля пригласила меня отметить у нее дома. Они жили в доме, на месте которого потом построили гостиницу «Интурист». По-моему, пятый этаж. Огромные окна, в которые видно Кремль… Олины мама с папой пришли, наверное, в два часа ночи. А я интересовался политикой. Запрещены ж были все эти «Радио Свобода», «Голос Америки»… И муж моей тети был на этом помешан. Если он радио не послушает, у него настроение портилось. Меня он тоже немножко приучал, чтобы я новости знал. Так что я был политически образованным человеком.

Я не помню, с чего начался разговор, но Олин папа позвал меня в кабинет, чтобы не мешать остальным. И что я запомнил с того дня и на всю жизнь? Я говорю: «Ну а что политики? Их никто не знает, близко не видел, какое они имеют значение?» Он говорит: «А врачи?» Я отвечаю: «Врач операцию сделал, жизнь человеку спас». Он говорит: «Вот я тебе одно скажу (он сразу со мной на «ты» разговаривал). Вся проблема в том, что один росчерк пера политика иногда может стоить миллионы жизней».

Воспоминания Ольги Александровны

Я с детства была настроена на то, что буду учителем или врачом. Моя бабушка всю жизнь преподавала в школе, была заслуженным работником, ее даже орденом Ленина наградили. Мама кончала педагогический институт, папа – тоже педагогический. Это уже потом они пошли по другой стезе. А врачей у нас никого в семье не было.

А я уже в старших классах школы определилась: пойду в медицинский. Почему-то это очень пугало деда: «Ты что? Какая медицина, каким врачом? Хочешь быть нищей всю жизнь?» Но меня было уже не сбить. У меня же в детстве была аптечка, в которую я играла, я резала игрушки… Где-то на родительской даче еще хранится мишка после аппендэктомии, весь перемазанный зеленкой…

Я очень хотела быть хирургом. Но уже когда училась, поняла, что это не женская специальность, тяжело очень. А мама хотела, чтобы мы с сестрой пошли учиться в МГИМО. Папа тогда сказал: нет, эта профессия не для девочек. Что они, говорит, будут делать? Ну, секретарями работать. Тогда для женщин продвижение было трудное в этой области…

В 1959 году я свою мечту осуществила. Поступила в 1-й МОЛМИ имени И. М. Сеченова (так он тогда назывался). Надо сказать, что девочкам было трудно и в медицинский институт поступить. Я, хотя и окончила школу с медалью, не имела никаких преимуществ. Поэтому после окончания школы я поступила на работу в лабораторию института протезирования инвалидов. Меня туда взяли сначала помощницей лаборантки, потом я научилась всему, что было необходимо, и умела даже сама анализы делать. Работа трудная, ответственная, но она мне нравилась и я убедилась, что нахожусь на правильном пути.

Потом, имея уже хорошую практику по профессии, поступила в институт. Так получилось, что с 1959 года я оказались вместе с Лео не только на одном курсе, но и в одной группе. Он жил тогда в студенческом общежитии в Перловке. Там у них была дружная мужская компания из студентов разных курсов. Надо сказать, что они тогда, еще совсем как мальчишки, больше всего увлекались футболом и шахматами. Недаром же Лео говорит, что он только на втором курсе меня заметил. А я вот не стану скрывать, он меня с первого дня заинтересовал и понравился. Как только я его увидела, сразу какая-то искра в моей душе пролетела.

Катя и Оля

Мою старшую дочь Катю бабушка с дедушкой уговаривали пойти в МГИМО. У нас состоялся с ней следующий разговор:

– Дочь, ты куда будешь поступать? – спрашиваю я.

Катя говорит:

– Папочка, ты знаешь, я склоняюсь к МГИМО.

– Доченька, ты кого знаешь в дипломатическом мире? – спрашиваю.

Она говорит:

– Ну, я знаю Семена Павловича.

Семен Павлович Козырев был, как и ее дедушка, заместителем Громыко. Я говорю: «Еще кого?» А когда-то был построен дачный поселок в Перхушково, и там жили все эти дипломаты. Катя назвала нескольких людей, с которыми дедушка гулял, и из числа соседок, которые приходили к бабушке.

– А в медицине?

Она, ничего не подозревая, как начала перечислять, естественно, всех моих друзей:

– Бураковский, Шумаков, Петровский, Палеев, Дебейки…

И много кого еще назвала.

– Ну, вот видишь, – говорю, – это твой мир, это мир твоих родителей…

Она возразила, что вот, мол, бабушка с дедушкой говорят, что дипломатия…

Ну я тогда напрямую сказал: «На этом, доченька, обсуждение этого вопроса заканчиваем. Ты будешь поступать в Первый медицинский институт, который закончили мы с мамой».

А сейчас Катя безумно довольна, что оказалась в медицине. Она легко поступила, потому что очень хорошо училась.

Гораздо забавнее получилось, когда Олечка заканчивала школу, и уже документы нужно было подавать куда-то. И тут она как-то подходит ко мне.

Я говорю:

– По какому вопросу, дочь?

– Ну, я же должна поступать в институт!

– Я надеюсь, что ты правильный выбор сделала? – говорю.

– Я буду поступать в Первый медицинский.

У них у обеих красный диплом. Катя закончила лечебный факультет, и ей там предлагали соответствующее хорошее распределение. А она говорит: «А я хочу детьми заниматься». И закончила ординатуру по педиатрии.

А Олечка выбрала аспирантуру. В то время весь мир активно изучал так называемую электрокардиограмму высокого разрешения. Эта тема не относится к клинической медицине, это, так скажем, диагностика. Поэтому ее в аспирантуру взяли по этой специальности, и она в двадцать пять лет защитила кандидатскую диссертацию, а в двадцать девять – докторскую диссертацию на тему «Аритмия сердца у детей».

Отец и дочери на праздновании дня рождения Ольги (слева)

Отец и дочь – врачи

Воспоминания Ольги Леонидовны

Очень хорошо помню книжный шкаф на кухне. Я всегда сидела напротив него. Это было мое законное место у стола, которое мне очень нравилось. Смотрела на книжную полку, и перед глазами у меня было название, состоящее из двух непонятных, но очень интересных слов – «Тромбозы и эмболии». Я постоянно эти названия рассматривала и много думала над тем, как нужно правильно говорить – эмбо́лии или эмболи́и? Тромбозы у меня сомнений почему-то не вызвали.

Это был, можно сказать, один из главных вопросов всей моей жизни (детской). Конечно, можно было спросить маму или папу, но почему-то мне хотелось разобраться самой. Теперь-то я знаю, что такое тромбозы и что такое эмболии. Понимаю и то, что на полке лежала кандидатская диссертация моей мамы. Но это все я узнала много позже.

Вся обстановка в доме была такова, что особенных сомнений в том, что нам нужно становиться медиками, просто не возникало. Даже не задумываясь, я с самого начала знала, что буду врачом. Тем более что мамина диссертация «Тромбозы и эмболии» у меня всегда была перед глазами. Восьмой, девятый, десятый классы я уже целенаправленно готовилась к поступлению в медицинский институт и, чтобы получить полноценную практику, работала санитаркой в Центре имени А. Н. Бакулева.

Надо сказать, что школа у нас была не совсем обычная. До седьмого класса мы учились, как все, по общим программам, а вот в восьмом, девятом и десятом у нас начиналась специализация – физмат.

Учительница математики Вера Евсеевна знала, что я собираюсь поступать в медицинский институт, то есть математика мне как бы не нужна, и решила, что не даст мне отлынивать от ее любимого предмета. И стала буквально каждый день вызывать меня к доске. Она добилась того, что у меня не было даже тетрадей, я могла с места выйти к доске и решить любой пример или задачку, которую она написала. И вот в конце концов, когда я ей сказала, что все равно буду поступать в медицинский, она расплакалась:

– Олечка, у тебя прекрасные математические способности, ты не понимаешь даже, что можешь потерять.

– Вера Евсеевна, – отвечала я, – а кем же я буду, если поступлю в математический? Я ведь не хочу быть преподавателем математики.

Я и правда не понимала прелести работы учителя в школе, не любила преподавательской деятельности вообще. Мне казалось, что дети над учителями всегда издеваются.

Я хотела стать врачом. Вот это – профессия! В ней была возможность реально спасать людей, и такая работа мне нравилась.

То, что математика может быть основой какой-то интересной профессии в другой области, я тогда даже не представляла.

Когда я поступила в институт, восприняла это как свое большое достижение и очень гордилась. За все шесть лет учебы у меня были одни только пятерки. Получала даже президентскую стипендию. Ну, а математика… без нее я бы никогда не смогла защитить ни кандидатскую, ни докторскую диссертацию. Так что уже не один раз в жизни я вспомнила свою учительницу. «Большое спасибо вам, дорогая Вера Евсеевна…»

Воспоминания Екатерины Леонидовны

Возможно, они покажутся странными и обрывочными, эти мои детские воспоминания… А начинаются они с болезни. Папа, думаю, эту историю вспоминает с содроганием. Тогда мне плохо стало в школе. Папа сорвался с работы и приехал, чтобы забрать меня домой. Помню его большие тревожные глаза. Мне, несмотря на очень плохое самочувствие (отравилась я чем-то и довольно сильно), было приятно, что именно из-за меня папа так волнуется и переживает.

Другое воспоминание, очень яркое – салют в День Победы. Тогда папа специально повел нас на Ленинские горы, чтобы мы могли увидеть оттуда сразу всю Москву, и как над ней раскрываются, расцветают эти грандиозные световые букеты. Очень памятное и приятное впечатление. Мы смотрели салют, а папа рассказывал нам, как он в 1945 году он сам смотрел салют в день Победы.

А вот еще одно раннее воспоминание, связанное с нашей семейной поездкой в Грузию. Мы путешествовали по разным безумно красивым местам Черноморского побережья Грузии, купались в теплом море, устраивали замечательные праздники на природе, в домах, во дворах и в садах под большими южными деревьями, знакомились с гостеприимными, добрыми, веселыми, певучими людьми…

Сейчас не могу даже вспомнить точно, когда это было, но мы с папой спускались в угольную шахту, кажется, в Ткварчели. Мне было лет десять, может, немного меньше. Сильнее всего запомнилось, что на головах у нас были каски с ярким фонарем. Мне это очень нравилось.

Снова я вспомнила об этом походе в шахту позже, когда пришла к папе на операцию и увидела у него на голове что-то похожее на знакомую каску с ярким шахтерским фонарем на лбу. Это приспособление необходимо ему, чтобы освещать нужные места операционного поля. Сооружение довольно сложное, там у него еще лупа есть, пристроенная на очках, и какие-то другие приспособления. Но у меня сразу возникла ассоциация с тем шахтерским головным убором и ходьбой по мрачным и таинственным подземным тоннелям, где со стен и потолка капала ледяная подземная вода…

Навсегда запал мне в память один случай. Город Очамчира стоит на берегу моря. Рядом протекает горная река Гализга. Мощная и бурная, особенно в то время, когда в горах начинают таять ледники. В то лето, когда мы приехали, было очень тепло. Река разлилась так, что противоположный берег был как бы в тумане.

Помню, что возле реки стояло много народа, и все смотрели на тонущую корову, которую вода подхватила где-то выше по течению и стремительно несла в море. Корова уже не могла спастись сама, она совершенно выбилась из сил. Вдруг вижу, что в воду заходит какой-то мужчина. А река-то не только быстрая, но и вода в ней очень холодная, она ведь только что с ледника. И вот этот человек как-то ловко, словно к ковбой в американском фильме, накинул на рога веревку и вытащил корову на берег.

Вот он выходит на берег совсем рядом с нами, тянет за собой эту спасенную корову, по пояс голый, могучий такой мужчина – Геркулес настоящий… И я вижу прямо посередине груди у него шрам.

Вдруг этот местный Геркулес бросает корову, кидается прямо к моему папе и подхватывает его на руки, как ребенка… Оказывается, этому человеку папа не так давно сделал операцию на сердце, причем оперировал, когда этот молодой человек находился уже в состоянии клинической смерти. Папино лицо было первым, которое он увидел и запомнил навсегда, когда очнулся на другой день после наркоза, вернувшись оттуда, откуда обычно уже не возвращаются.

Так вот теперь этот человек (после сложнейшей операции на открытом сердце) оказался единственным, кто отважился и сумел спасти из ледяной бурной реки тонущую корову. Потом я узнала, что он не одну, а несколько коров спас… Мне очень приятно было обо всем этом узнать и я с гордостью подумала: «Вот ведь какие дела может делать мой папа!»

А вот как сам Лео Антонович Бокерия вспоминает об одной из первых своих сложных операций:

«Прилетает ко мне в Москву школьный товарищ из Очамчиры и говорит: «Срочно едем, у нас очень хороший парень от ранения в сердце умирает!»

Ближайшим рейсом через Адлер вылетаем в Грузию. Буквально у трапа нас встречают и везут в больницу. Обычная районная больница, Условия практически как на поле боя. Медлить нельзя и куда-то везти тоже поздно – умрет в дороге. Делаю операцию на открытом сердце. Утром только посмотрел на своего пациента (он уже глаза открыл, пришел в себя после наркоза) и улетел в Москву. Постепенно начисто об этом всем забыл.

Года через два приехал в Очамчиру в отпуск. А там разлилась наша горная речка Гализга. Весь город высыпал на берег. Смотрят. И лишь один человек, самый сильный, плывущих коров из реки вытаскивает. Я, как турист, все эти подвиги местного богатыря с восторгом фотографирую. Вдруг он поглядел на меня, отдает кому-то спасенную корову и во весь дух несется ко мне. Даже страшновато стало – настоящий великан! Хватает меня грязнущими руками и подкидывает в воздух! Оказалось – тот самый парень, которому я тогда в деревенской больнице сердце зашивал. Видел он меня только один раз, когда очнулся после наркоза, но запомнил и не забыл, вот ведь как бывает…»

* * *

В медицине существует великое множество профессий, и надо признаться, что долгое время я не могла понять, что меня интересует. Я не боюсь операций, крови, различных ранений и травм, так что внутренних ограничений на профессию хирурга не было, просто я не могла понять, к чему меня по-настоящему влечет.

В конце концов, это стало беспокоить папу. И когда я училась на четвертом курсе, он почти ежедневно задавал мне вопрос: «Кем ты будешь? Ну как же это можно так жить, чтобы до сих пор не определиться?» Я не могла ему ничего ответить.

Однако на четвертом курсе у нас началась педиатрия. И когда я стала работать с новорожденными детьми, я в ответ на очередной папин вопрос, ответила: «Все, папа! Я определилась. Буду заниматься недоношенными детишками!»

Папа пришел в ужас. «Боже, какой кошмар! Может, ты еще хоть немного подумаешь? Ничего труднее ты просто не могла найти!» Он тогда уже оперировал новорожденных и отлично знал, какое это сложное и мало изученное дело.

Поняв, что меня не переубедить, он начал уговаривать, чтобы я занялась детьми чуть старше или хотя бы нормальными новорожденными.

– Ну, почему недоношенными? Почему?! – спрашивал он.

– Потому что от самого своего рождения они больше всех на свете нуждаются в помощи, – ответила я. Тут папа, как искренний человек, вынужден был согласиться. Решение было принято и уже никаким образом не могло быть отменено.

Да, теперь-то я понимаю, что ему со мной было совсем не просто. У меня характер такой же, как у него. Внешне это, может быть, и не сразу заметишь, но, так уж сложилось, что решения у нас в семье принимаются пусть не просто и не сразу, зато навсегда. А теперь, когда прошло уже немало времени, я и вообще не понимаю, кого можно любить и жалеть больше, чем самых маленьких и в особенности этих бедняг недоношенных. Мама, надо сказать, меня сразу поддержала.

Внуки

Старшему внуку Антону, сыну Кати, в этом году исполнилось 24. Он до 13 лет говорил, что будет кардиохирургом. А в 13 лет как обрезало – заявил, что так, как я работаю, он работать не хочет. Закончил экономический факультет, работает в компании «Марс».

У Ольги двое старших учатся в школе, им по 16 лет. Они близняшки. Софья хочет быть врачом. Леочка молчит, он любознательный парень с философским складом характера. Вторая дочка Кати Лиза, у которой разница с Антоном десять лет, тоже учится в школе и никак свои намерения не формулирует. Естественно, я не вмешиваюсь, потому что это не мои дети, это дети моих детей.

Мы собираемся на все дни рождения, включая день рождения Куклы. Это самая младшая наша внучка. Я ее так зову. Когда она была маленькая, говорила: «Я не кукла, я не кукла». Сейчас ей уже 6,5, и ей нравится, что я ее зову куклой. Теперь многие ее в семье так называют. Она невероятно кучерявая, расчесать невозможно. Мать тоже такая была.

Глава восьмая. Легкая рука. Репортаж Игоря Цыбульского

Мы здороваемся. Рука его легка, как крыло ангела, – вот первое о чем я подумал. Хотя… скорее всего, это только кажется, и разве может быть легка рука, в которой сразу и жизнь, и смерть.

Лео Антонович не думает об этом. Старается не думать, но знает, конечно, как можно не знать о таком?! Просто все эти мысли нужно отбрасывать, так как они не могут принести пользы. Ни до операции, ни после, и уж, конечно, во время самой операции о таком категорически нельзя думать. Ну а я только об этом и думаю. Мне можно. Я ведь смотрю со стороны. Впрочем, и со мной тоже не все так просто.

Мы идем по коридору в операционную, и Лео Антонович Бокерия говорит: «Сегодня у меня три операции».

Первая. Ребенок в возрасте полутора месяцев. За всю свою жизнь он едва-едва набрал 3,3 килограмма веса. Очень сложный врожденный порок сердца. Это называется «критические «синие» пороки периода новорожденности». Редкий случай так называемой транспозиции крупных сосудов – это когда аорта отходит от правого желудочка, а легочная от левого. А кроме того, еще и внутрисердечный дефект межжелудочковой перегородки. Совсем недавно эта болезнь являлась смертным приговором. Во время операции аорту и легочную артерию необходимо поменять местами, а заодно переместить сосуды, питающие сердце, и закрыть дефект перегородки…

Вторая операция. Новорожденный, который был оперирован несколько дней назад по поводу большого дефекта межжелудочковой перегородки и стеноза легочной артерии. У него начала развиваться недостаточность трехстворчатого клапана. Когда не удается такого ребенка своевременно экстубировать, проводят повторную операцию. Вот сегодня такую операцию мы будем делать.

Третий пациент – взрослый человек сорока с лишним лет. У него тяжелый порок аортального клапана. Этому больному нужно будет поставить искусственный клапан сердца.

Первая операция

Лео Антонович моет руки.

– Раньше это долгий был процесс, – замечает он с удовольствием, – теперь пользуемся специальным дезинфицирующими составами. Стало быстрее и проще.

Сестра подает халат с завязочками на спине. Бокерия продевает руки в рукава, потом опускает их в розовый тальк и сразу после этого в хирургические резиновые перчатки. Сестра завязывает халат.

Руководитель операционного отделения Центра, доктор медицинских наук Арслан Караматов приносит и надевает Лео Антоновичу на голову сложную конструкцию из очков с длинными объективами и фонарем на лбу. Сразу такой знакомый и симпатичный Лео Антонович становится похожим на инопланетянина, прибывшего на Землю из созвездия Плеяд.

НЦССХ им. А. Н. Бакулева. 2019 г

– Сейчас войдем в операционную, вы можете стоять на том месте, где находится анестезиолог, это возле головы пациента, оттуда будет хорошо видно операционное поле, – говорит Лео Антонович. – Если возникнет необходимость, можете задавать вопросы.

– Вот это да! – думаю я, – человек будет делать сложнейшую операцию, а ему еще и вопросы можно задавать!

– У операционного стола четыре человека, – уточняет Лео Антонович. – Первый ассистент – Беришвили Давид Олегович, доктор медицинских наук, между прочим. Второй – Попов Алексей. Операционная сестра – Максимова Катя, ну и я, конечно…

– Лео Антонович, а что это за объективы такие у вас… на очках?

– Это увеличительные линзы специальные, они могут быть разными в зависимости от величины сосудов, с которыми придется работать. Дают увеличение от двух с половиной до четырех с половиной. В данном случае три с половиной, у новорожденного ведь все маленькое. Ну а в середине лобный рефлектор, который освещает то место, куда ты смотришь во время работы. У нас в операционных хорошие мощные лампы, но они просто сверху светят, этого порой мало…

Лео Антонович подходит к операционному столу. Тщательно наводит фонарь-рефлектор – тот, что у него на лбу. Непосредственно возле операционного стола, как говорил Бокерия, четыре человека: сам Лео Антонович, два ассистента-помощника и операционная сестра. Кроме них, анестезиолог, который сейчас уступил мне свое место наблюдателя, и врач-оператор машины «сердце-легкое».

– Сейчас будем останавливать сердце, чтобы можно было на нем работать, – говорит Лео Антонович.

Страшные все-таки слова – останавливать сердце! Оно пока сокращается, беззащитно открытое… Операционная сестра подает обыкновенную чайную ложку с зернистым сероватым льдом, и Лео Антонович обкладывает им сердце. Второй ассистент хрипящим отсосом убирает кровь и воду. Сердце постепенно замирает, остывает…

Боже мой! Что же это за крохотное сердечко! Больше всего оно напоминает не до конца раскрывшийся бутон розы – и живым своим бледно-розовым цветом, и формой. Оно сжимается и расслабляется все реже… Смотрю на экран дисплея. Зеленая линия сердечных сокращений почти выпрямилась, почти прямая… безжизненная линия… только редкие, редкие волны изредка пробегают. Остывающее сердце погружается в глубокий сон, подобный смерти.

Вместо сердца сейчас работает механика, вот эти бесшумно, гладко вертящиеся насосы машины «сердце-легкие», именно тут сейчас хранится маленькая, глубоко заснувшая жизнь. Постоянно хрипит отсос.

– Удаляем раствор, которым мы охладили и остановили сердце, – словно бы услышав меня, говорит Лео Антонович, – нельзя, чтобы он попадал в кровоток.

(Долгое молчание.)

– Это называется кардиоплегия, – остановка сердца, комбинированная, фармако-холодовая, – находит время объяснить ситуацию Лео Антонович. – Достигается она введением вот этого фармакологического раствора и наружного холода…

Заметьте, как хорошо нам Катя помогает. Это наша замечательная операционная сестра, у нее проблема какая? Она очень красивая, и никто из наших молодых специалистов не может к этому быть равнодушным. Ну, в конце концов это их личное дело, одна беда, своим вниманием они отвлекают Катю от работы. Она сердится, а они не понимают, удивляются: «В России столько миллиардеров, а ты, Катя, такая красивая. Зачем тебе работа?!»

У них тут диалог продолжается постоянно. Кто из докторов больше всех нравится нашим девушкам. До того доходит, что приходится мне вмешиваться и наводить порядок. Слава Богу, они меня все еще слушаются…

– Да нет никакого спора, Лео Антонович, – возражает первый ассистент Давид Беришвили. – Это Коба. Он у нас ведь еще и замечательный анестезиолог, грамотный. А ведь мы его не так давно тут, всего лет семь назад, поблизости, нашли, в лесу среди волчат. Научили разговаривать, постепенно к делу пристроили.

– Очень способный оказался, – поддерживает Лео Антонович, – неплохую диссертацию недавно написал. Я читал. Толковая!

– А когда защитится, он нас всех совсем задвинет, – продолжает Беришвили мрачно, – очень уж из него сила натуральная прет.

Анестезиолог Коба только улыбается и машет рукой. Он не спорит и не обижается, привык к подначкам хирургов… Катя тоже улыбается. Это даже под маской, закрывающей лицо до самых глаз, хорошо видно. И она тоже привыкла…

– В настоящее время у нас подключен аппарат искусственного кровообращения, – переводит разговор на серьезную тему Лео Антонович, – этой сложной техникой у нас замечательная женщина командует. Она вам расскажет, что это за аппарат, благодаря которому мы можем делать сложные операции, надолго отключая сердце. Это интересно. Она прекрасный специалист, заведует лабораторией. Зовут ее Татьяна Борисовна Аверина…

– Вот он перед нами – аппарат искусственного кровообращения, без которого невозможно проведение операций на открытом сердце, – начинает Татьяна Борисовна. – Немцы называют этот аппарат сердечно-легочной машиной, что очень точно выражает его функцию. Изобретателем первого аппарата искусственного кровообращения – автожектора – является советский физиолог Сергей Сергеевич Брюхоненко. Все современные аппараты – это, по сути, различные усовершенствованные модификации его изобретения. В 1925 году он свой автожектор успешно испытал, но только через сорок лет, в 1965 году, был награжден Ленинской премией…

– Через пять лет после смерти! – добавляет Лео Антонович с досадой, – вот кто истинно достоин Нобелевской премии по медицине!

– Безусловно, – подтверждает Татьяна Борисовна, – невозможно даже приблизительно посчитать, сколько жизней спасено с его помощью за эти годы. Теперь автожектор превратился в такую вот совершенную машину с большим количеством блоков, электронного контроля и безопасности. Это очень надежный аппарат. На время операции машина замещает функцию сердца и легких.

Вращающиеся детали, электроника, различные приборы и дисплеи – это механический блок. Его главная часть – артериальная помпа, которая работает сейчас с полными объемными скоростями, но может работать во вспомогательном режиме, то есть параллельно с работающим сердцем, поддерживая или облегчая его деятельность. Такая работа и нам предстоит, когда сердце пациента начинает постепенно подключаться к самостоятельной работе.

Основная часть аппарата – роликовый насос. При остановленном сердце он разносит кровь по всему организму, а эта часть физиологического блока замещает легкие. Сюда поступает кровь, идущая от пациента, в ней мало кислорода и высокое содержание СО_2. Здесь у нас она проходит через газопроницаемую мембрану, где насыщается кислородом, тут же из нее удаляется углекислота. Затем вот по этой магистрали очищенная и насыщенная кислородом кровь с нормальным содержанием СО_2 поступает в восходящую аорту и организм пациента. Вот основное, что должен делать аппарат искусственного кровообращения. Кажется, все очень просто, но для того, чтобы все это стало работать надежно и уверенно, потребовались десятки и десятки лет.

Лео Антонович берет из рук операционной сестры большие пружинящие ножницы с крохотными, едва видными лезвиями на конце.

– Вот мы разрезали аорту, которая отходила не от своего места, и будем теперь пристраивать ее на новое место, – говорит он. – Катя, скальпель…

(Долгое молчание, сосредоточенная работа.)

– Иглу…

Катя подает едва видную, искоркой мелькнувшую согнутую полумесяцем хирургическую иглу, за которой тянется синяя паутинка нити. Лео Антонович зажимает искорку концом пинцета и начинает шить, прокалывая иглой краешек сосуда и поднимая иглу вверх. Нитку ловко подхватывает ассистент. Так они идут стежок за стежком, шьют и режут, режут и шьют. Эта невесомая и почти невидимая ювелирная работа продолжается долго. Бесконечно, как мне кажется.

Только тихие команды слышны, после которых меняются в руках хирургов инструменты. Что-то завораживающее в этом напряженном безмолвном процессе…

– Вообще эта операция относится в высшей категории сложности, – говорит Лео Антонович как бы между прочим.

– Без операции они жить не смогут? – вспоминаю я наш разговор в коридоре.

– Да, без операции такие детишки недолго живут, – подтверждает Лео Антонович.

«Конечно, высшая категория, когда сразу столько несовместимых с жизнью пороков собирается в одном маленьком сердечке, – думаю я. – И даже неспециалисту понятно, что эта операция мало чем отличается по сложности от пересадки сердца. Просто здесь не все сердце заменяется, меняются местами сосуды, отрезаются в одном месте и пришиваются в другом. Да разве не то же самое проходится делать с сердцем донора, при пересадке?»

(Долгое, долгое молчание.)

Изредка Бокерия и Беришвили тихо переговариваются, мне трудно понять о чем. Зато я вижу, как точно, как безошибочно и удобно для ведущего работает его первый помощник. Как вовремя, незаметно и полезно, делает свое дело (в основном отсасывая жидкость) второй ассистент, как уверенно и безошибочно действует операционная сестра. Да – это отлаженный коллектив. Это сыгранная команда. Лео Антонович и правда умеет создавать команды.

(Долгое молчание.)

Изредка: «Угу», «Еще», «Так, держалочку дай», «Руки намочи, пожалуйста»… Катя поливает на руки из большой детской резиновой клизмы. И опять «Угу», «Достаточно» и другие необходимые коротенькие слова.

– Вот мы отрезали аорту и эти сосудики коронарные, – пояснят Лео Антонович, – их тоже надо будет переместить на новое место.

– А ведь это даже посложнее будет, чем при пересадке сердца, – думаю я. – Там все сосуды нужно просто присоединить к другому сердцу, а тут их надо не только соединить, но пересадить на новое место.

(Опять долгое молчание.)

– Салфеточку дай… ножнички еще… ну, вот, мы переместили аорту, теперь она там, где надо.

(Молчание, тихие разговоры, которые мне почти не слышны и совсем непонятны.)

– Смотрите, теперь здесь сформирована неоаорта, так можно сказать, перемещены коронарные сосуды…

– Просто не верится что такое возможно! – признаюсь я.

– Все возможно. Просто нужно знать, как это делается.

(Долгое молчание, работа.)

Я вижу, что Лео Антонович взял в руки и прикидывает к месту небольшой лоскут эластичного светлого материала, похожего на тонко раскатанное крутое тесто.

– Что это? – спрашиваю я.

– Это эндокард (оболочка сердца) свиной, специальным образом приготовленный. Я говорил, что кроме перепутанных артерий, тут есть еще и отверстие в межжелудочковой перегородке, и его необходимо устранить. Дырочку закроем этим вот материалом.

Работа идет уже давно, и ощутимо накапливается напряжение. Лео Антонович это, похоже, чувствует, и как-то сама по себе опять возникает тема Кобы. Лео Антонович замечает, что полное имя Кобы – Кахабер, и всем это нужно запомнить.

– Почему? – удивляется Беришвили.

– Вы что, забыли? Скоро он кандидатскую защитит, и вам придется его по имени отчеству величать, – говорит Лео Антонович. Почему-то всем от этого становится весело. Коба – Кахабер тоже улыбается. Сгустившееся было напряжение отступило, рассеялось…

– Скажите пожалуйста, – спрашиваю я многострадального анестезиолога. – Как вас действительно зовут?

– Коба Мумладзе, – отвечает он с улыбкой, помня, как своеобразно представил его Давид Беришвили.

– Это все ваша аппаратура. На этом дисплее показано, что происходит сейчас с больным, тут сразу несколько показателей. Что скажете, пока нормально?

– Да, пока все в штатном режиме… На мониторе мы можем видеть частоту сердечных сокращений, кардиограмму, сейчас это все на нуле Сердце остановлено и там, понятно, никакой деятельности нет. Красная линия – это давление. Тоже сейчас мы видим почти прямую линию, так как работает искусственное кровообращение. Синяя линия – центральное венозное давление. Далее – насыщение крови кислородом, на пальчике у ребенка датчик укреплен, и он регистрирует этот показатель. Тут температура. Центральная… физическая. Белая линия – частота дыхания.

(Долгое молчание.)

– Вот у нас есть клей специальный для сосудов, – говорит Лео Антонович.

– Значит, можно не шить, а просто клеить?

– Нет. Шьем обязательно. Но ткани у детей такие нежные, что клей нужен как дополнительная страховка. Говорят, что на Украине пробуют сварку хирургических швов. Новое изобретение Института электросварки имени Евгения Оскаровича Патона. Интересно. Но пока сам не попробую ничего говорить не буду.

(Опять долгое молчание.)

– Ну а теперь начинается дорога домой, – объявляет Лео Антонович, и все вокруг как-то сразу становится проще, светлее, веселее даже, точно солнышко заглянуло в окно…

Все оживились. Раз идем домой, значит, все сделано, как надо. Хотя возвращение – половина работы, но главное-то сделано, и чувство такое, будто мы уже дома.

Операции, наверное, удобнее всего показывать в кино. Хотя и там эта бесконечно выразительная, полная напряжения тишина не способна звучать так, как в настоящей операционной, когда начинаешь тревожно прислушиваться к тончайшим ее оттенкам… И так постепенно снова каменеешь этом арктическом холоде между жизнью и смертью. Но тут Лео Антонович вдруг неожиданно громко, как-то совсем по-домашнему объявляет: «Греемся!»

Только тут, только теперь, холод отпускает окончательно. Сразу становится легче дышать. «Греемся», – это значит, что заледеневшее сердце сейчас начнет оживать, и эта страшноватая сплошная и ровная зеленая линия на мониторе, показывающая его неподвижность, его глубокий сон, подобный смерти (и вовсе даже не подобный – именно так и выгладит настоящая смерть на мониторе дисплея), вдруг вздрагивает и показывает первый едва заметный живой горбик, затем опять долгая, кажется, бесконечная, безнадежная прямая линия…

– Греемся, – повторяет Лео Антонович. – Так. Голову опустили.

Коба нажимает какую-то кнопку, и операционный стол переходит в горизонтальное положение. Только тут я понимаю, как сам я чертовски устал и как давно ждал чего-то вроде этой уверенной команды. Самая трудная, рискованная часть пути пройдена!

Живая теплая кровь, которая в течение полутора часов струилась в обход сердца по прозрачным трубкам, отходящим от аппарата искусственного кровообращения, начинает согревать остывшее и глубоко заснувшее сердце.

– Кажется, оживает? – спрашиваю я почему-то шепотом, видя, как по горизонтальной линии на мониторе начинают пробегать редкие, почти незаметные, волны.

– Согреваемся помаленьку. Видите, там пока 24,6 по Цельсию температура, – отвечает Лео Антонович. – Ну а сердце начинает работать… а как же, оно обязательно должно восстановиться.

– Даже не знаю, Лео Антонович, с чем можно сравнить вашу работу, с тончайшей ювелирной, может быть? Но там всего лишь золото и драгоценные камни, а тут жизнь человеческая!

– Главное, что после такой операции дети обычно живут и развиваются, нормально, вырастают здоровыми людьми, могут даже стать спортсменами и чемпионами…

– У вас жесткий диск на диктофоне? – неожиданно строго спрашивает меня Давид Беришвили.

– Нет, обыкновенная кассета…

– А пленку вы стерилизовали перед тем, как сюда войти? Ультразвуком или на томографе?

– Нет… – признаюсь я и думаю с тревогой. – Если, правда, нужно было, почему меня никто не предупредил?!

– У нас тут, знаете, как на войне, – официально поддерживает коллегу Бокерия, – Давид Олегович у нас человек строгий. Капитан запаса, между прочим, на специальных курсах учился недавно…

– Уже майор, – сурово поправляет Беришвили.

Лео Антонович, не выдерживает первым и начинает смеяться. Смеется и Катя. Молча. Лицо закрыто маской, но по глазам видно. Коба даже отвернулся, чтобы я не увидел его веселого лица. Конечно, ему приятно, что не только он предмет розыгрышей. Татьяна Борисовна тоже, как бы задумчиво склонилась к своей умной машине.

Ага! Вот и меня между делом разыграли. Господи! Вздыхаю с облегчением, я ведь правда испугался… Что я буду делать без этой пленки, на которой все это бесконечное молчание записано. Пока не перевел ее в компьютерный текст – пленка эта бесценна и незаменима…

– Вчера по Первому каналу показали японский город после цунами, – заговорил Беришвили как ни в чем ни бывало. – Удивительная все-таки страна! Никаких там нет мародеров, все люди друг другу помогают… да что люди! Двух породистых собак показали. Она ранена и не может даже ползти. Другая ее не бросила. Сидит рядом и жалобно воет, просит, чтобы люди помогли…

– А двоих стариков видели? – спрашивает Катя. – Только двое из всей семьи спаслись, бродят по развалинам, зовут своих молодых, кричат тоскливо, как ночные птицы…

Да, я это тоже видел. Перед глазами опять это жуткое землетрясение и цунами, поврежденные атомные станции, разрушенные города, реальная картина апокалипсиса…

– Хорошие они люди. Люблю японцев за то, что они понимают красоту, как ни один больше народ на земле.

– Да уж! – поддерживает меня Беришвили, – какая еще нация всенародно ходит весной смотреть, как цветет сакура. На самом деле удивительные люди! Вот так подумаешь, а кто будет жить на земле через сто лет…

– Через сто лет будут, наверное, одни китайцы…

– Невозможно, чтобы не земле осталась одна раса, – твердо возражает Лео Антонович. – Она выродится, сама себя уничтожит. Человечество живо своим разнообразием. От межплеменных, межрасовых браков рождаются замечательные, одаренные дети. Смешение культур, способностей, умений, возможностей – вот в чем будущее человечества. Однообразие – вырождение и гибель.

Мельком смотрю на дисплей и вижу – буквально все показатели уже бегут, живут, дышат!

– Ну что же, – говорит Лео Антонович, – спасибо этому дому, пойдем к другому… Мы выходим из операционной.

Как жаль, что я не видел лица малышки Кашуркиной. Мне так хочется увидеть ее живую улыбку. Имя неизвестно, а может, его еще и нет, человеку отроду пять недель. Если придумать имя еще не успели, то мне очень хочется, чтобы малышку Кашуркину назвали Катя. В честь операционной сестры красивой тети Кати Максимовой, которая вместе с дедушкой Лео Бокерия помогала ей выжить. Вот ведь и Лео Антонович назвал свою старшую дочку Катей…

На вторую операцию идем по лабиринту стерильно чистых безлюдных коридоров. Уже через минуту я совершенно не представляю, куда идем – вперед, назад, вправо или влево. В корпусе шестнадцать операционных, некоторые из них внезапно открывались нам за большими стеклянными дверями. Везде шла работа, и люди, которые видели нас, непременно кивали и улыбались. Было понятно, что здесь все знакомы и все друг к другу очень хорошо относятся.

Мы тоже улыбались, кивали и быстро шли к какой-то своей цели. Впереди Лео Антонович, рядом с ним руководитель операционного отделения Арслан Шамсутдинович Караматов и я, со своим незарегистрированным диктофоном, позади.

Вторая операция

Лео Антонович опять моет руки. С помощью медсестры надевает халат, перчатки и шапочку. На голову ему водружают знакомую уже осветительную корону. Мы заходим в операционную, где у стола в ожидании Лео Антоновича стоят первый ассистент, доктор медицинских наук Андрей Андреевич Свободов, второй ассистент Оксана Калинкина и операционная сестра Звонкова Юля. На операционном столе ничего не знающий о том, что с ним происходит, малыш по фамилии Сангин, родившийся три месяца назад и переживающий за это малое время уже вторую сложнейшую операцию.

– У ребенка дефект межжелудочковой перегородки с тяжелым стенозом легочной артерии, на грани непроходимости, – повторяет для меня Лео Антонович. – Новорожденный был оперирован несколько дней назад, но у него начала развиваться недостаточность трехстворчатого клапана, необходима повторная операция. «Наверное, так же он и со студентами во время операции разговаривает», – подумал я.

– Лео Антонович, а студенты здесь у вас бывают? – спрашиваю я.

– Конечно. И студенты и аспиранты. У нас ведь клиника.

Начинается работа. Устанавливается молчание. Крохотное сердце малыша обкладывают холодом, и оно постепенно замирает. Быстрые команды: «Скальпель дай… зажим… ножницы теперь… уберите здесь… достаточно». Какие-то приборы подают голоса. Одни негромко попискивают, другие мелодично звенят. Привычно и безостановочно фырчит отсос в руках второго ассистента Оксаны Калинкиной.

Сердце остановилось. Это подтверждает и ровная зеленая полоса на дисплее. Опять долгое молчание. Вернее, Лео Антонович и его первый ассистент Андрей Свободов работают, изредка негромко переговариваясь. Время как бы сгущается.

Я утратил представление о том, сколько времени прошло, и, кажется, начинаю по-настоящему уставать, тяжесть накапливается в ногах.

– Оксана, – спрашивает Лео Антонович второго ассистента, – трудно, наверное, так рано по утрам вставать (операции в Центре начинаются ровно в 6.00). Оксана не возражает, она согласна. В Центр на Рублевку добираться непросто.

– Наверное, мама каждое утро тормошит: «Оксана, вставай! Оксана, в больницу ехать пора». Оксана улыбается (по глазам видно). Похоже, угадал Лео Антонович.

– Как в анекдоте про Вовочку, – продолжает Лео Антонович. – «Вова, вставай, уже семь утра». – «Отстань, мамочка, я спать хочу!» – «Вставай, Вова, в школу опоздаешь!» – «Не хочу в школу! Там мальчишки опять будут приставать, а девчонки дразниться!» – «Вставай, Вовочка, тебе никак нельзя опаздывать, ты же директор школы».

Смешливая Юля фыркает в маску, остальные тоже смеются, но безмолвно.

– Так и меня Ольга Александровна по утрам будит: «Вставай, Лео, в больницу пора!» А я не желаю вставать, хочу еще хотя бы пять минут поваляться. «Вставай, Лео, на работу пора. Ты же директор!»

Это Лео Антонович на себя наговаривает. Ольга Александровна мне рассказывала, что он всегда очень легко встает по утрам…

Работаем дальше. Усталости как не бывало. Долгое молчание, только шум отсоса, да редкие команды и переговоры вполголоса. Лео Антонович безостановочно шьет крохотной (только ему и видной) иголкой, которая искоркой вспыхивает на конце пинцета. Его первый помощник Андрей Свободов четко подхватывает почти невидимую паутинку нити, не дает ей запутаться. Молчаливая Оксана Калинкина, никому из них не мешая, убирает отсосом набегающую розовую жидкость. Юля подает инструменты и брызгает водой на резиновые перчатки хирургов. Работают ритмично, безошибочно, споро, как одно многорукое, специально приспособленное для такой тонкой и слаженной работы, существо…

И вот наконец совершенно обыденным голосом Лео Антонович произносит: «Греемся». Наконец-то! Только теперь понял, как я, оказывается, этого слова ждал! Мне уже стало казаться, что операция идет слишком долго. Я начал опасаться, не случилось ли, неприметно для меня, мало что в хирургии понимающего, какая-то медицинская неприятность.

– Лео Антонович, как прошла операция? – спрашиваю я, когда мы выходим в коридор.

– Хорошо прошла, нормально. Главное – нашли причину и устранили. Ребеночек маленький, ему нет и трех месяцев. Теперь все должно у него наладиться… А большого человека, взрослого, хотите увидеть?

Третья операция

Опять кружим по коридорам операционного блока. И снова тут и там открываются залы, в которых люди сосредоточенно работают, сгрудившись возле операционных столов. Вот как они выглядят – эти рекордные тысячи и тысячи сложнейших операций, которыми заслуженно гордится Центр имени А. Н. Бакулева.

По дороге Лео Антонович рассказывает о человеке, которого мне вскоре предстоит увидеть.

НЦССХ им. А. Н. Бакулева. 2019 г

– Больному сорок один год. То есть совсем еще не старый человек. У него тяжелый ревматический порок сердца. Аортальный порок. Поскольку там препятствие для свободного тока крови, произошло расширение аорты. Сейчас нужно будет посмотреть и решить, что делать. Я планирую обойтись заменой клапана, но там еще аневризма аорты, если умеренная, ее можно оставить. Мы такую аневризму окутываем, укрепляем, и потом при хорошей работе клапана все может нормализоваться и наладиться. Многое зависит от того, что мы сейчас увидим…

– Здравствуйте, здравствуйте! – приветствует Лео Антонович молодую симпатичную женщину. – Ну как там у нас дела на родной Кубе?

– Спасибо, Лео Антонович. На Кубе всегда рай, как в рекламе «Баунти».

– Это старшая сестра операционного отделения, – объясняет мне Лео Антонович, – она наполовину кубинка и отдыхать ездит только на свою тропическую родину.

Вот мы и пришли. Лео Антонович меняет халат, перчатки, головную подсветку и подходит к столу, где его ждут первый ассистент Мироненко Владимир Александрович, второй ассистент, анестезиолог, перфузиолог (управляющий машиной «сердце-легкие») и операционная сестра Карина.

Я занимаю привычное место, с которого следит за операцией анестезиолог, и вдруг… вот неожиданность! На прежних операциях крохотные больные занимали ничтожную часть операционного стола, и лица их были скрыты. Тут же на всем операционном столе расположился один больной, очень даже не маленький мужчина, и прямо перед собой я вижу его лицо с закрытыми глазами. Совершенно безмятежное и как бы отсутствующее.

Он дал согласие на операцию. Доверился. Теперь, как говорит своим ученикам Лео Антонович Бокерия, эта бригада хирургов превратилась для него в самых близких людей на свете. Ближе, чем отец и мать. И что будет с ним дальше, этому глубоко спящему человеку неведомо. Ему остается только ждать и верить.

Поднимаю глаза и вижу сердце этого человека. Открытое сердце! Большое сердце! Как же странно мне видеть его – такое сильное, такое невероятно крупное после тех двух крошечных сердечек, которые я видел и к которым как-то даже успел привыкнуть! Да ведь каждое из них может свободно уместиться в разрезанной аорте этого взрослого мужчины. И процесс охлаждения и остановки большого сердца занимает, как мне кажется, намного больше времени, чем остановка тех крохотных.

Операционная сестра Карина приносит искусственный клапан в прозрачной пластмассовой коробке. Все внимательно рассматривают его. Лео Антонович вытаскивает клапан из упаковки и примеряет к разрезанной аорте. Клапан представляет собой шарик примерно 30 миллиметров в диаметре. Этот оказывается велик, второй маловат, а третий подходит. Вполне перекрывает всю ширину аорты.

– Вот это, значит, и есть искусственный клапан? – спрашиваю я.

– Да. Механический клапан. Сейчас увидите, как он выглядит, – говорит Лео Антонович и разделяет конструкцию на две части.

Шар – это, оказывается, только внутреннее наполнение для сохранения формы, сам же клапан – тонкое полушарие, сконструированное так, что способно пропускать кровь только в одну сторону из левого желудочка в аорту и не позволяющее ей возвращаться обратно. Установка клапана – дело сложное и тонкое, состоящее в основном из ювелирной работы хирургической иглой.

Клапан и место его установки в аорте соединяются множеством нитей. Возможно, я не совсем точен, но, на мой взгляд, их не меньше двадцати. Для того, чтобы нити не перепутались, операционное поле окружается кольцом из стальной пружины. Лео Антонович шьет, а его ассистент Владимир Александрович Мироненко подхватывает нити и раскладывает их по кругу между петлями пружины. Когда круг завершен, нити собираются вместе, превращаясь в некую трубку, по которой клапан опускается на нужное место и устанавливается в аорте. После этого все нити по очереди завязываются и обрезаются. Искусственный клапан установлен.

Вот так относительно просто и не очень понятно этот сложнейший процесс можно описать. На самом же деле эта работа требует незаурядного мастерства, бесконечного терпения и немалого времени. Все это бесконечно интересно, но как же я устал! Ноги едва держат меня. Простоять пять часов подряд – не шутка…

И как-то вдруг я понимаю, что это были только три операции и всего-то один раз для меня. А Лео Антонович каждый день совершает эти чудеса. Привычно, размеренно. Причем не по три операции, как сегодня, а по пять и даже шесть. И так дарит людям жизни. Можно только поражаться тому, какие хорошие есть на свет люди!

«Греемся!» Вот оно! Прозвучало волшебное слово… Мы все хотя бы немного расслабились. Карина даже рассказала историю про какую-то поразительно умную соседскую кошку.

– Любишь животных? – спросил Лео Антонович.

– Конечно, кто же их не любит!

– Ну, всякие люди есть. Вот моя внучка своего кролика буквально замучила любовью, он уже не знает, куда от нее прятаться. У тебя дома-то кошка или собачка есть?

– Нету.

– Ну вот, так хорошо рассказываешь, а у самой нет. Чего так?

– Да ведь они, Лео Антонович, мало живут. Лет десять-пятнадцать и все…

– Пятнадцать лет – срок не такой уж маленький. Так, значит, у тебя вообще никого дома нет.

– У меня черепаха… – признается Карина.

Ага! Теперь понятно! – восхитился Лео Антонович. – Конечно, кошечка и собачка интереснее, и приласкаться умеют, и поговорить с ними можно, но живут мало. Черепашка – другое дело. Говорят, она триста лет прожить может! Молодец, Карина! Уберегла себя от психологической травмы… А как в смысле содержания? Трудно за черепахой ухаживать?

– Очень даже просто. Спит под диваном, правда, иногда ночью по квартире путешествует, когтями по полу стучит. Ест почти все, что мы едим. Очень сало любит…

– Это любопытно. Определенно присутствуют украинские корни, – заинтересовался Лео Антонович, – а вообще тебе известно, что за порода? Черепахи ведь бывают разных пород. Вдруг она окажется какой-нибудь гигантской черепахой с Галапагосских островов и вымахает до трехсот килограммов…

– Она у нас уже три года и не растет.

– Кто знает, какой она станет через сто лет…

– Вот через сто лет и посмотрим… – легко отзывается на шутку Карина.

Сердце больного согревается, начинает оживать. Это видно на мониторе, где по прямой зеленой линии начинают пробегать первые едва заметные волны жизни. Это видно и по самому сердцу, которое изредка сжимается, как бы вспоминая, что ему нужно делать…

– Разряд! – говорит Лео Антонович негромко.

Дается разряд. Сердце проснулось окончательно и начинает работать! Вот и все. Та часть работы, для которой Лео Антонович пришел в эту операционную, подошла к концу. Заканчивать операцию будет первый ассистент Владимир Александрович Мироненко.

Мы переходим в соседнее помещение. Лео Антонович снимает перчатки и халат, снимает и скручивает в кольцо провода своей хирургической короны. «Ну вот, на сегодня все», – говорит он. – Теперь не опоздать бы на президиум в Академию.

Идем по коридору. Лео Антонович шагает легко и быстро, он совсем не кажется усталым, как будто и не оперировал пять часов подряд.

– Впервые в жизни видел искусственный сердечный клапан и как он ставится! – признаюсь я. – Да ведь и все остальное тоже…

– Ну что же, вы сегодня много интересного увидели, – соглашается Лео Антонович. – Все операции были непростые, особенно первая.

К малышке Кашуркиной я пришел через неделю. Девочка лежала в своей кроватке среди игрушек. Долго внимательно рассматривала меня, но потом улыбнулась так, словно вспомнила. Это было необыкновенно приятно. И я сразу начал придумывать ее будущую интересную и радостную жизнь. Ведь дедушка Лео Антонович сделал для этого все, что нужно, у него легкая рука. Дальше почти все будет зависеть уже от нее самой, от ее правильно работающего сердца. И пусть спасенное ее сердечко научится любить жизнь, станет сильным и добрым.

Эпилог. Влюблен в сердце

Каждый раз, когда я, делая операцию, смотрю на сердце, я думаю, что это необыкновенно красивый орган. У печени или желудка тоже есть своя красота. Леонардо да Винчи замечательно все это изобразил. Но, когда ты видишь сокращающееся сердце… Господь Бог, я думаю, более совершенного механизма не создал. Это удивительная симметричность, последовательность. Это поразительная окраска самого органа. Невероятно логическое строение. Причем когда на него смотришь, ты даже не понимаешь, почему оно сокращается. А там, оказывается, есть электрическая система. На вершине сердца находится синусовый узел, от которого идет это электричество.

Я знаю только один вечный двигатель. Сердце – единственное устройство, которое может прожить сто лет и при этом обеспечить жизнью и мозг, и ноги, и руки, и все остальное. Я правда влюблен в сердце.

Есть такой профессиональный термин «контроль зрения». Только так можно сделать все идеально. Термин появился вместе с методом гипотермии, когда еще даже не было искусственного кровообращения. Вы останавливаете сердце, находите дефект и с этого момента должны быть предельно аккуратны, потому что здесь проходит проводящая система сердца. Чуть-чуть сбоку, не там, где надо, уколете тонюсенькой иголочкой – отек, блокада сердца. Значит, человеку надо будет ставить стимулятор. Чуть-чуть с другой стороны заденете, вызовете совсем небольшое, мизерное кровотечение – и у маленького человечка может возникнуть локальный инфаркт миокарда из-за того, что вы прошили артерию.

Я часто говорю моим молодым коллегам: «С того момента, когда человек вам дал согласие на операцию на сердце, ближе вас у него никого нету. Ни мама, ни папа – никто ему не поможет. Есть только ты со своими ассистентами, и все, и больше никого нету». Я проживаю и осознаю это каждый день. И от сознания того, что я это могу, я чувствую себя очень счастливым человеком.

На следующую операцию. НЦССХ им. А. Н. Бакулева. 2019 г

Content

Лео Бокерия
Лео Бокерия: «Влюблен в сердце»

Вступление

Сердце

Глава первая. Детство

Очамчира

Дворовые истории

Анчар

На всю жизнь: футбол и шахматы

Стиляги

Глава вторая. Ранние годы

Первый мед: как я стал студентом

Кружок

Вася

Ташкент

«Бочка Бокерии»

Настоящая барооперационная

Аритмии

Глава третья. Учителя

В пользу борьбы

Ите Борема

Вернер Форсман

Владимир Демихов

Кристиан Барнард

Уолтон Лиллехай

Владимир Бураковский

Речь Бураковского

Глава четвертая. Сага о НЦССХ

Научный центр сердечно-сосудистой хирургии

Глава пятая. Будни директора

Власть

Защита врача

Страхование пациентов

«Московский комсомолец»

Уроки спорта

ОХЛИП

Детский реабилитационный центр

Лига здоровья нации

Конгрессы зарубежных ассоциаций

Общероссийские съезды сердечно-сосудистых хирургов

Деньги

Глава шестая. Будни хирурга

Долгожительство

Американский колледж хирургов

Сверхскоростной компьютерный томограф

Искусственное сердце

Операция «Лабиринт»

Остановка сердца

Аномалия Эбштейна

Заур

Глава седьмая. Семья

Мама

Ольга Александровна Бокерия

Воспоминания Ольги Александровны

Катя и Оля

Воспоминания Ольги Леонидовны

Воспоминания Екатерины Леонидовны

Внуки

Глава восьмая. Легкая рука. Репортаж Игоря Цыбульского

Первая операция

Вторая операция

Третья операция

Эпилог. Влюблен в сердце