Зинаида Агеева

Федор Достоевский. Болезнь и творчество

Автор выражает признательность тем, кто оказал помощь в поисках материалов о Достоевском: сотрудникам Центрального исторического архива Москвы, Музея Достоевского в Москве, сотрудникам Российской государственной библиотеки (РГБ) и журнала «История медицины», директору «Лавки писателей» Людмиле Ивановне Васильевой, а также почитателям таланта великого писателя – инженеру Сергею Анатольевичу Козлову, врачу Татьяне Анатольевне Чибисовой, педагогу и переводчице Элле Моисеевне Шапиро.

Предисловие

…Каждый миг святого вдохновенья

Мне стоил слез, не видных для людей,

Немой тоски, тревожного сомненья

И скорбных дум в безмолвии ночей.

С.Я. Надсон

Педагог и философ Сергей Иосифович Гессен (1887–1950) в одной из своих научных работ писал: «В биографии нужно сохранять только те факты, которые являются этапом в осуществлении призвания». К этому можно добавить, что в патографии великих людей необходимо показывать те болезненные черты, которые отразились на их творчестве и на формировании личности.

Патография – слово греческого происхождения: патос – болезнь, страдание; графо – пишу, описываю. В данной патографии рассматривается влияние нервно-психического расстройства, которым страдал великий русский писатель Федор Михайлович Достоевский, на творчество и на особенности его характера и поведения. Патографией обычно занимаются врачи-психиатры, реже – лица другого медицинского профиля и психологи.

В истории отечественной литературы много было великих имен. Одним из громких и значимых в ХIХ веке было имя Федора Михайловича Достоевского (1821–1881). Ему, как никому другому, пришлось испытать столько глубоких нравственных потрясений и физических страданий, что его мужеству приходится только удивляться. Его литературный гений устоял перед ними и не только не померк, но стал более ярким и негасимым.

Творческий путь Достоевского, начавшийся в 22-летнем возрасте, был прерван длительной сибирской ссылкой (каторгой) и службой в военном поселении. Десять лет самого продуктивного периода (1849–1859) были почти полностью выброшены из его творческой жизни. Но эти трагические моменты не повлияли существенным образом на его дальнейшую литературную судьбу. По возвращении из ссылки он создает неповторимые по художественной ценности произведения, своеобразие которым придала его болезнь – эпилепсия.

Мнения исследователей о влиянии на творчество и на феномен гениальности Достоевского его болезни неоднозначны. Одни считали, что душевная болезнь в какой-то мере способствовала его творчеству, другие – тормозила его.

Любая болезнь – явление противоестественное для человеческого организма. Однако, несомненно, некоторые болезненные проявления нервно-психического характера могут стимулировать умственную работу. Это прежде всего маниакальные и гипоманиакальные состояния, невротические расстройства, некоторые формы психопатий и органических заболеваний центральной нервной системы. К ним относится и эпилепсия с редкими судорожными припадками и частыми расстройствами настроения (дисфориями). Профессор Г.В. Сегалин считал, что таким свойством обладает одна из форм эпилепсии – «аффект-эпилепсия», которой заболевают великие люди с особо чувствительной нервной системой, чаще после сильных душевных потрясений. Аффект – это чрезмерное эмоциональное напряжение. Профессор Г.В. Сегалин описал так называемый «эпилептический тип гениальности». Однако не все психиатры, как прошлых лет, так и современные, признают правомерность существования как такого типа гениальности, так и «аффект-эпилепсии». Это смогут подтвердить или отвергнуть только будущие исследования в этой области.

Гениальность не приобретается, гениями рождаются. Критериями (необходимыми признаками) гениальности признаются творческая продуктивность и обогащение человеческого общества особыми ценностями. Но какими бы гениальными не были способности человека, они требуют приложения труда, иногда самого изнурительного. Достоевский, несмотря на тяжелый недуг, был великим тружеником и умер, как мечтал древнеримский поэт Овидий, «посреди трудов».

Великий русский физиолог Иван Петрович Павлов писал: «Гениальность – это высшая степень концентрации внимания на изучаемом предмете». Он считал, что гениальность не дается человеку в готовом виде, ее нужно обнаружить у себя и научиться управлять ею.

На первый взгляд может показаться, что гениальность и нервно-психические расстройства – понятия несовместимые. Но, по свидетельству исследователей, одаренные люди, все без исключения, имели более или менее выраженные отклонения в нервно-психической сфере, изъяны в характере или в поведении (Колупаев Г.П. и др. Экспедиция в гениальность. М., 2013).

В данной работе коротко изложены мнения разных авторов на характер нервно-психического расстройства, которым страдал Ф.М. Достоевский, и о его влиянии на творчество писателя.

Глава 1

Наследственность

Словно гладкий мой путь

Вдруг взметается кручей,

И спокойная жизнь

Стала жизнью кипучей.

Из песни Л. Утесова

Наследственность – это свойство живых существ передавать потомству свои физиологические признаки или черты характера. Некоторые исследователи прошлых лет и современные пришли к заключению, что гениальные или одаренные личности появляются в тех семьях, в которых один из родителей имел отклонения в нервно-психическом развитии (анормальность), а другой был талантлив в какой-то области знаний (Колупаев Г.П., Клюжев В.М., Лакосина Н.Д., Журавлев Г.П. Экспедиция в гениальность. М., 2013). Причем одаренным чаще всего бывает четвертый ребенок в семье.

Многие душевные болезни имеют наследственную природу и могут передаваться из рода в род. К таким болезням относится и эпилепсия – падучая болезнь, по старой терминологии, которой страдал Федор Михайлович Достоевский. У великого русского писателя наследственность была отягощенной: многие родственники имели выраженные патологические черты в характере и в поведении.

Отец писателя Михаил Андреевич Достоевский (1789–1839) был личностью своеобразной. В ранней юности совершил отчаянный поступок: отказавшись исполнить желание отца – посвятить себя служению церкви, с согласия матери на 16-м году жизни покинул родительский дом в Каменец-Подольской губернии, приехал в Москву и, не имея материальных средств и поддержки родных или знакомых, без посторонней помощи сумел устроить свою жизнь. Поступил в московскую Медико-хирургическую академию, по окончании которой в 1812 году получил звание лекаря. Медицинскую службу проходил в военных госпиталях, а в 1818 году перешел на работу в московскую Мариинскую больницу для бедных. Судьбой своих родителей не интересовался. Только в преклонном возрасте предпринял попытку разыскать их, но она оказалась безуспешной. Вскоре он женился на молодой москвичке из купеческой семьи Нечаевой Марии Федоровне (1800–1837), культурной и образованной. Дядя ее был профессором Московского университета.

В семье Достоевских было восемь детей, из них один ребенок-близнец умер в раннем детстве. Глава семьи – Михаил Андреевич имел тяжелый эпилептоидный (свойственный больным эпилепсии) характер. Был то раздражителен, гневлив, то слащав до умильности, что видно из его переписки с женой. Письма его назидательны, пестрят уменьшительными словами: «За наливочку и за вареньице благодарю тебя, несравненная. Медок с чайком кушаю. Прощай, голубица моя, жизнёночек мой, прекрасная моя». И в том же письме требует от нее отчета о потраченных деньгах и напоминает: «Деньги расходуй экономно и расчетливо». Жена по его требованию регулярно посылала ему письменные отчеты о расходах на семью: «Я веду счет деньгам и при свидании ты его получишь».

Михаил Андреевич отличался болезненной педантичностью: по минутам проверял время возвращения детей домой из пансиона. Был строг, требователен, придирчив и недоверчив. Обнаруживал патологическую скупость: старую одежду и обувь не выбрасывал, их донашивали младшие дети. Не давал детям карманных денег. В последние годы жизни стал бояться, что его обокрадут или обманут. Однажды долго искал старую сломанную ложку и, не найдя, решил, что ее похитила одна из прислужниц, которую считал ненадежной. С целью уменьшить расходы на обучение детей сам преподавал на дому старшим из них латинский язык. Сын Михаил обучал младших детей математике и географии, Федор – русскому языку, литературе и истории, а дочь Варвара – французскому и немецкому языкам.

Человек гуманной профессии, Михаил Андреевич не очень гуманно относился к своим дворовым людям и даже к своим детям. Занимаясь со старшими детьми, не разрешал им не только сесть на стул во время урока, но даже облокотиться на стол. Во время его послеобеденного отдыха дети должны были отгонять от его лица мух. Последние годы жизни злоупотреблял алкоголем (сведения из журнала «Клинический архив гениальности и одаренности» за 1926–1927 гг.). В 1839 году был задушен дворовыми людьми во время поездки из своего поместья в Москву. По одной версии – крепостные люди отомстили ему за его деспотизм и жестокость, по другой версии – его убили с целью грабежа, так как убийцы исчезли вместе с повозкой и лошадьми, прихватив и некоторую сумму денег.

Мать Федора Михайловича – Мария Федоровна – в противоположность мужу была спокойной, уравновешенной и выдержанной. Никаких отклонений в психике не имела. Была просвещенной и начитанной, интересовалась искусством и литературой, любовь к ним и культурные навыки прививала своим детям. Умерла в 1837 году от туберкулеза легких.

Дети Михаила Андреевича тоже имели патологические черты. Одна из его дочерей – Варвара Михайловна Достоевская, в замужестве Карепина (1822–1893), отличалась, как и ее отец, патологической скупостью. После смерти мужа в 1850 году, получив большое наследство, на всем экономила. Из дома никуда не выходила. Деньги старалась не тратить, считала и пересчитывала их и, если не доставало какой-нибудь копейки, впадала в отчаяние. Скудно питалась. Покупала два раза в неделю молоко и хлеб. Зимою не отапливала квартиру, сидела в шубе. Чтобы не делать расходы на прислугу, рассчитала ее. В возрасте 71 года была убита одним из жильцов ее дома с целью ограбления. Сын ее имел отклонения в умственном развитии. Дочь была душевно здоровой.

У старшего брата Федора Михайловича – Михаила Михайловича (1820–1864) отмечались судорожные подергивания головы, шеи и плеч. Сын среднего брата – Андрея Михайловича был болен прогрессивным параличом.

Младший брат Федора – Николай, окончив в 1854 году Строительное училище, работал инженером, но, по словам Андрея Михайловича, «алкоголь сбил его с пути, он впал в нищету и жил у сестры Александры Михайловны как бы в призрении». В 1864 году он уже имел, по словам брата Андрея, все признаки хронического алкоголизма: «руки тряслись, походка была расслабленной». Умер он 18 февраля 1883 года «пропащим человеком» (из воспоминаний Андрея Михайловича).

Исходя из этих данных, можно заключить, что Федор Михайлович Достоевский имел патологическую наследственность со стороны отца, а одаренность унаследовал от матери.

Глава 2

Достоевский в детстве

Было много невзгод,

Но и радостей много.

Из песни Л. Утесова

По воспоминаниям родных и близких, Федор Михайлович в детстве отличался от своих братьев и сестер любознательностью и живым характером. Был резвый, подвижный и порывистый, «настоящий огонь» (воспоминания брата Андрея). Родился 30 октября (11 ноября) 1821 года в Москве. До 16 лет жил в доме родителей на территории Мариинской больницы.

Все дети воспитывались в религиозном духе, в воскресные и праздничные дни посещали церковь при больнице. По вечерам отец устраивал «домашние чтения» – читал детям Библию, а старшим детям еще и «Историю государства Российского» Н.М. Карамзина. В 10-летнем возрасте Федор цитировал наизусть многие страницы из этой книги. Любил стихи Пушкина, сочинения Вальтера Скотта. По вечерам вместе с другими детьми слушал сказки и рассказы кормилицы Лукерьи, некоторые из них в будущем использовал в своих произведениях.

В детстве будущий писатель поражал самостоятельностью суждений. Имел обо всем свое собственное мнение и умел его отстаивать, при этом «был горяч и резок в словах» (воспоминания брата Андрея). Имел щедрую и добрую душу, сильно развитое чувство справедливости, был услужлив. Однажды крестьянка, работая в поле, разлила воду, которой поила ребенка, и Федор бежал к своему дому две версты, чтобы принести ей кувшин с водой, чем удивил ее, так как редко какой «барин» (так крестьяне называли своих господ) был способен на такое милосердие.

В 9-летнем возрасте у Федора появились «детские страхи». Особенно сильный испуг испытал, когда, гуляя в роще, услышал ясно чей-то голос: «Волк бежит!» В страхе побежал к крестьянину, пахавшему невдалеке землю сохой, и вцепился руками в его соху. Крестьянину удалось успокоить его, и он понял, что ему «померещилось».

Обучался Федор сначала на дому, а затем со старшим братом Михаилом (они погодки) в частном пансионе Леонтия Ивановича Чермака. Отец требовал от детей подчиняться заведенному им четкому распорядку дня.

Постоянно контролировал их поведение, особенно старших детей, даже когда Михаилу было уже 17 лет, а Федору – 16. «Я не помню ни одного случая, когда они вышли бы куда-нибудь одни, это считалось неприличным», – вспоминал средний брат Андрей.

Лето семья проводила на даче в 150 верстах от Москвы в живописном месте под Зарайском. Там Федор любил устраивать забавные игры: «в диких туземцев», где он, придумавший эту игру, был главным предводителем племени. Был инициатором устройства и другой игры – «в Робинзона», в которой он был «Робинзоном», а Андрей – «Пятницей».

В дошкольном возрасте он перенес, как и вся семья, душевное потрясение: из-за неосторожного обращения с огнем одного крестьянина сгорел дачный дом со всеми жилыми и хозяйственными постройками, сгорел и сам крестьянин. Вся семья Достоевских пришла в глубокое уныние, но вскоре все оправились от шока и восстановили дачные постройки.

В 1837 году Фёдор перенес другую психическую травму, еще более глубокую: умерла от чахотки его 37-летняя мать Мария Федоровна. Она была мягкой, добросердечной и заботливой. Ее смерть оказалась тяжелой утратой для всей семьи. В 1837 году старшие дети – Михаил и Федор – окончили обучение в пансионе и стали готовиться к продолжению учебы в Петербурге.

Глава 3

Учеба в инженерном училище

Жизнь нарушила праздность мою,

И я выбрал свою колею.

С.П. Глянцев

Отец Достоевского после смерти жены оставил работу в больнице. Старших детей – Михаила и Федора – отправил в Петербург в разные училища для получения специального образования. Михаил был определен в Кондукторскую саперную роту, в дальнейшем произведен в офицеры и отправлен сначала в Нарву, а потом в Ревель. Федор был принят в Петербургское инженерное училище. Хоть к инженерному делу душа его не лежала, но мнение отца не обсуждалось. В январе 1838 года он приступил к учебе в этом училище.

По воспоминаниям современников, в первый же год учебы у Федора появились расстройства настроения (дисфории), когда он без видимой причины или по незначительному поводу становился замкнутым, угрюмым, обидчивым и раздражительным. Через несколько дней такое состояние сменялось ровным настроением.

По словам товарища Достоевского по училищу и близкого друга – Григоровича Дмитрия Васильевича (1822–1899), он «отличался не свойственной его возрасту сосредоточенностью и скрытностью». Большую часть времени проводил за чтением книг, за что его стали называть «затворником», гулял чаще всего один или в компании своего друга Бережецкого Ивана Игнатьевича. Увлекся поэзией немецкого поэта Иоганна Шиллера (1759–1805). Позже он писал брату Михаилу: «Имя Шиллера мне стало родным и каким-то волшебным звуком».

В училище Достоевский сблизился с Алексеем Николаевичем Бекетовым. В дальнейшем (по окончании учебы) стал посещать кружок двух его братьев – естествоиспытателей и общественных деятелей Андрея Николаевича и Николая Николаевича Бекетовых, был членом кружка до самого их отъезда из Петербурга. Отец высылал Федору и Михаилу деньги каждый месяц. Но Федор не умел экономить и тратил свою сумму в течение нескольких дней на посещение театров, концертов, ресторанов, а потом просил взаймы.

В училище отсутствовал строгий надзор за воспитанниками (кондукторами), и старшеклассники этим широко пользовались. Они нашли для себя развлечение в виде издевательства над новичками (рябцами): закрывали в туалете, обливали холодной водой, щипали и толкали, разукрашивали лицо и руки краской, наливали чернила на бумагу и заставляли слизывать, а исчерпав запас фантазии, «избивали их скрученными жгутами». Григорович в своих воспоминаниях назвал их поступки «обычаем, возникающим в самом диком обществе». Такое поведение старшеклассников возмутило одного из воспитанников училища – Федора Федоровича Радецкого (1820–1890), будущего героя Шипки. Он считал «низким и подлым» избивать тех, кто моложе и не мог постоять за себя. Пользуясь своим авторитетом и физическим превосходством, он предотвращал экзекуции. Старшеклассники его боялись и в его присутствии не смели приближаться к новичкам. Позже на встрече с ним Достоевский напомнил ему об этих эпизодах. Пресекали хулиганство старшеклассников и Достоевский с Бережецким.

Будучи на первом курсе, Достоевский перенес очередную психическую травму. В конце 1838 года после экзаменов, которые, по его мнению, «сдал неплохо», его оставили на второй год. Федор заподозрил в происках одного преподавателя, с которым был в конфликте. Он был крайне шокирован. «Мне стало дурно, когда я об этом услышал», – вспоминал он позже. Об этом его друг Григорович писал в воспоминаниях: «Неудача во время сдачи экзаменов потрясла его совершенно. Он сделался больным и пролежал несколько времени в лазарете».

Вскоре Федор получил вторую психическую травму. 27 мая 1839 года отец прислал ему письмо и деньги, а через несколько дней пришло известие о его гибели: был задушен дворовыми людьми (как указывалось выше). Опекуном Федора и других сирот Достоевских стал муж сестры Варвары – Карепин Петр Андреевич (1796–1850).

После этих потрясений у Достоевского в 18-летнем возрасте (по воспоминаниям родных) появились судорожные припадки. Об этом же периоде начала судорожных приступов указывает его друг Григорович: «Усиленная работа и упорное сидение дома крайне вредно действовали на его здоровье, они усиливали его болезнь, проявлявшуюся несколько раз еще в юности, в бытность его в училище. Несколько раз во время наших прогулок с ним случались припадки. Раз, проходя вместе с ним по Троицкому переулку, мы встретили похоронную процессию. Достоевский быстро отвернулся, хотел вернуться назад, но, прежде чем успели мы отойти несколько шагов, с ним сделался припадок настолько сильный, что я с помощью прохожих принужден был перенести его в ближайшую мелочную лавку; насилу могли привести его в чувство. После таких припадков наступало обыкновенно угнетенное состояние духа, продолжавшееся дня два или три» (Григорович Д.В. Из литературных воспоминаний. М., 1990. С. 207). Григорович ценил Достоевского как верного товарища, честного, добропорядочного, «с железной волей».

Болезненные проявления у Достоевского описал в своих воспоминаниях врач Ризенкампф Александр Егорович (1821–1895), который в тот период еще учился в Медико-хирургической академии и жил несколько месяцев с ним в одной квартире. По его воспоминаниям, Достоевский выглядел болезненным, имел землистый цвет лица, «страдал хронической болезнью воздухоносных путей, у него часто опухали железы, но его больше беспокоили нервные страдания». Периодически жаловался, что «ночью около него кто-то храпит и от этого он не находит себе места и страдает бессонницей, опасается летаргического сна».

Достоевский старался скрывать свои недуги от окружающих. В присутствии друзей казался веселым и оживленным, а после их ухода «впадал в глубокое раздумье». Во время учёбы в училище много и часто курил, от чего голос стал хриплым и глуховатым. В 1840 году настроение Достоевского еще больше расстроилось из-за приезда к нему на жительство среднего брата Андрея, с которым не мог найти общего языка и благоволил только к старшему брату Михаилу. В той же квартире с ним жил ученик Инженерного училища Адольф Иванович Тотлебен – брат Эдуарда Ивановича, героя Севастополя и Плевны. С ним у Достоевского сложились дружеские отношения.

В августе 1841 года Достоевский получил звание инженера-прапорщика, но еще 2 года должен был посещать Инженерное училище. Во время учебы периодически навещал в Ревеле старшего брата Михаила, который к тому времени был уже женат.

30 марта 1843 года Федор окончил курс обучения в Инженерном училище и отпраздновал это событие вдвоем с Ризенкампфом. 12 августа 1843 года он был зачислен в Инженерный корпус, с тем чтобы в следующем году отправиться на строительство одной отдаленной крепости. В первый же год работы инженером Достоевский окончательно убедился, что специальность инженера – не его призвание. 19 августа 1844 года он уходит в отставку и посвящает себя полностью литературному труду, который в дальнейшем принес ему заслуженную славу.

Глава 4

Поиск истины

Ничто не добывается с таким трудом, как истина.

У. Ирвинг

Истина – это утверждение, проверенное опытом. «Только одно стремление найти истину – уже заслуга, даже если на этом пути и блуждаешь», – писал немецкий ученый Лихтенберг Георг Кристоф (1742–1799). Стремление познать еще не изведанное в жизни привело Достоевского в Петербургские молодежные кружки. Там он получил возможность высказывать свое мнение об общественной и политической жизни в стране и читать отрывки из своих произведений, которые уже начал писать.

В мае 1845 года он стал посещать кружок популярного и талантливого литературного критика Виссариона Григорьевича Белинского (1811–1848), а с 15 ноября 1845 года – кружок литератора Ивана Ивановича Панаева (1812–1862) и сразу же влюбился в его красавицу жену Авдотью Яковлевну (1819–1893). Членами этих кружков были известные литераторы, и среди них – Н.А. Некрасов и И.С.Тургенев.

К этому времени Белинский уже познакомился с повестью Достоевского «Бедные люди», еще не опубликованной. Первыми прочитали ее Григорович и Некрасов и выразили Достоевскому свое восхищение. Белинскому они заявили, что в России появился «новый Гоголь». Белинский сначала отнесся недоверчиво к их восторженному отзыву: «У вас Гоголи как грибы растут». Но, прочитав сочинение, отметил его высокий художественный уровень, а Достоевского назвал «новым светилом» в русской литературе. «Да вы понимаете сами, что написали? Вы до самой сути дела дотронулись. Цените ваш дар, оставайтесь верным себе, и будете великим писателем», – сказал Белинский автору при встрече.

Услышав такую высокую оценку своему творчеству, Достоевский удивился: «Неужели я так велик?» Брату Михаилу он пишет 16 ноября 1845 года: «Все меня принимают как чудо. Я не могу даже рта раскрыть, чтобы во всех углах не повторяли: “Достоевский то-то сказал, Достоевский то-то хочет делать”. Белинский любит меня, как нельзя более, считает, что я далеко ушел от Гоголя».

После этого на заседаниях кружка, по мнению А.Я. Панаевой, Достоевский стал «слишком явно выказывать свое авторское самолюбие, по молодости и нервности он не умел владеть собой, был высокого мнения о своем таланте, часто вступал в спор, горячился, противоречил другим, подозревал их в зависти к нему».

Кружковцы стали говорить, что «Достоевский возгордился и считает себя гением». Называли его «свихнувшимся, ненормальным». Некоторые подтрунивали над ним, особенно Тургенев Иван Сергеевич. В тот период это был красивый, вальяжный молодой человек, отличавшийся высокой эрудицией и остроумием. Он оживлял заседания кружковцев анекдотами, экспромтами, эпиграммами.

На одном из заседаний кружка рассказал притчу о том, как один персонаж из повести «Бедные люди» возомнил себя гением и оповестил об этом всю Россию. При этом Тургенев с особой интонацией много раз произносил слово «маточка», которое постоянно повторял один из персонажей повести Достоевского. Он знал о болезненной реакции Достоевского на критику, но, по словам А.Я. Панаевой, «не пощадил его самолюбия и его здоровья». На следующем заседании членов кружка Тургенев прочитал написанные совместно с Некрасовым стихи, высмеивавшие Достоевского:

«Витязь горестной натуры

Достоевский – милый пыщ,

На носу литературы

Рдеешь ты, как некий прыщ.

С высоты своей завидной,

Слух к мольбе моей склоня,

Брось свой взор пепеловидный,

Брось, великий, на меня».

Тургенев подшучивал над Достоевским не из злонамеренности, а от озорства, присущего молодости. Но Достоевский воспринял это болезненно. Панаева позже вспоминала: «Достоевский стал бледным, как полотно, весь дрожал, а потом убежал, не дослушав Тургенева, и в кружке больше не появлялся». Она хоть и не благоволила к Достоевскому, но выходку Тургенева и Некрасова посчитала оскорбительной: «Вместо того чтобы снисходительно смотреть на больного нервного человека, они его еще сильнее раздражали».

Достоевский не терпел оскорблений и насмешек над ним, на которые всегда реагировал гневными вспышками, «буквально выходил из себя». В такие моменты он терял контроль над своими эмоциями, «со всеми ссорился». С этого времени Достоевский стал еще более взвинченным и обидчивым. Его нервозность чувствовалась даже в мимике лица, «в нервном подергивании губ, в каждом движении быстром и порывистом» (воспоминания кружковцев). Любил похвалу и бурно реагировал на критику. Белинский после опубликования повести «Хозяйка» усомнился в гениальности Достоевского: «Повесть “Хозяйка” трудно читать, – сказал он на заседании кружка, – она растянута, многословна, сны переплетаются с явью». Достоевский был оскорблен и заявил, что он еще покажет себя: «Будущее недалеко, и вы меня со временем увидите».

Белинский отнесся с пониманием к реакции Достоевского и заявил: «Достоевский, несомненно, талантлив, а гением он считает себя по болезни, от сильного раздражения нервов, и ему непременно нужно лечиться». Когда появились отрицательные отзывы на две очередные повести Достоевского – «Двойник» и «Хозяйка», он потребовал от Некрасова не печатать их на страницах его журнала. Произошел крупный разговор, после которого Достоевский, по воспоминаниям современников, «выбежал из кабинета Некрасова в страшном возбуждении. Не мог попасть в рукав пальто, выхватил его из рук лакея и выбежал на улицу».

«Достоевский просто сошел с ума, до бешенства дошел», – заявил Некрасов своим сотрудникам.

Друзьям Достоевский сказал, что в кружках Белинского и Панаева «все завистники, бессердечные и ничтожные люди», и он их скоро всех «втопчет в грязь». Взаимная вражда Достоевского и Тургенева продолжалась много лет. Встретив через несколько лет Тургенева в Москве на одной из конференций, Достоевский не ответил на его поклон и, отвернувшись, громко произнес: «Велика Москва, но и здесь меня нашли. Никуда от вас не скроешься». Примирение произошло только за несколько месяцев до смерти Достоевского.

Несмотря на расхождение с кружком Белинского, Достоевский болезненно отреагировал на его безвременную (в 37 лет) смерть в 1848 году, заявив, что потеря Белинского – это «великое несчастье для России». Покинув кружок Белинского, Достоевский вскоре становится членом кружка Михаила Васильевича Буташевича-Петрашевского (1821–1866) – переводчика в Министерстве иностранных дел. В этом кружке Достоевского приняли благожелательно, оценили по достоинству его литературный талант.

Руководитель кружка Петрашевский имел европейское образование, но отличался экстравагантностью, его считали сумасбродным и эксцентричным. Однажды пришел в церковь в женской одежде. На замечание стража порядка, что он, видимо, переодетый мужчина, заявил: «А вы, по-моему, переодетая женщина». Но на собраниях кружка, которые проводились в его доме один раз в неделю по пятницам с 9 часов вечера до 2 часов ночи, он был серьезен, высказывал собственное мнение об устройстве общества в России, считал, что оно не соответствует нуждам россиян. На заседаниях кружковцы читали запрещенную литературу, говорили о свободе слова, об отмене крепостного права, о необходимости превращения России из политического государства в правовое. Достоевский считал, что преобразования в России нужно начинать с обучения беднейшего населения грамоте: «Распространение образования – вот главная задача нашего времени».

Ахшарумов Дмитрий Дмитриевич (1823–1910), оставивший свои воспоминания о Достоевском, стал посещать «пятницы» только в декабре 1848 года, за 4 месяца до ареста. На одном из вечеров он с жаром говорил о том, что «нужно разрушить старый общественный порядок и возвестить народу о новой жизни, нищенское существование людей превратить в роскошное, полное богатства, всю землю покрыть дворцами и разукрасить цветами. Вот великая цель, выше которой не может быть на земле». Эта речь стала поводом для его ареста.

Одним из активных членов кружка был Николай Александрович Спешнев (1821–1882). Он возглавил радикальную группу кружка, к которой примкнул и Достоевский. Ее целью было свергнуть путем переворота самодержавие и создать демократическое государство. Но какой переворот могли совершить кружковцы, не имевшие в своем распоряжении ни армии, ни оружия, ни материальных средств, ничего, кроме одного старого печатного станка? Стремясь к переустройству общества, они, видимо, не имели четко продуманного плана действий и реальных возможностей осуществления своей идеи. Это была лишь зыбкая мечта. Но, как писал В.Г. Белинский, «мечта – это призрак, форма без содержания. Мечтать в девятнадцатом веке смешно. Действовать! Вот лозунг нашего века».

Не знали петрашевцы, что в их рядах еще в 1847 году появился подосланный полицейской службой провокатор – студент Петербургского университета Петр Дмитриевич Антонелли, сын академика живописи Д.И. Антонелли. Он передавал правоохранительным органам все данные о работе кружка. В списке членов кружка рядом с фамилией Достоевского написал: «Один из важнейших».

На донесении о петрашевцах император Николай I написал 21 апреля 1849 года: «Приступить к арестованию. С Богом». В ночь с 22 на 23 апреля 1849 года в квартире Достоевского был произведен обыск, изъяты некоторые книги и рукописные материалы. Сам он был помещен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, которую декабрист А.М. Муравьев назвал «отвратительным памятником самодержавия». В ту же ночь были арестованы и другие петрашевцы. Их посчитали опасными для общества, так как «несли крамолу и разжигали ненависть к существующему строю».

Глава 5

У края могилы

Уже взглянувший в бездну,

Но к свету взметнувшийся дух.

Элла Шапиро

23 апреля 1849 года Достоевского, переодетого в арестантскую одежду – холщовую рубашку и войлочные туфли без задников, поместили в одиночную камеру Алексеевского равелина (крепостное сооружение, возведенное в царствование Анны Иоановны и названное по имени ее деда царя Алексея Михайловича). «Тут мне и конец», – подумал Достоевский, переступив порог каземата. Не думал он, что благородные намерения об улучшении участи народа обернутся заточением в крепость. Но через несколько дней он освоился с обстановкой и убедился, что условия содержания в крепости довольно сносные. Он был изолирован от окружающего мира, но не страдал от этого, так как для занятия творчеством он всегда искал уединения. К тому же ему разрешили пользоваться письменными принадлежностями и книгами, что для него было особенно необходимо.

Достоевский всегда был равнодушен к комфорту, и ему достаточно было наличия кровати с соломенным матрасом, табуретки и столика, прикрепленного к стене. На прогулку его водили, как и других заключенных, один раз в день в сопровождении конвоя. Несмотря на то что заключенные видели друг друга только издали, Петрашевский сумел на куске штукатурки нацарапать свою инструкцию: «Не поддаваться на провокации, не оговаривать товарищей, требовать очных ставок».

Из 23 осужденных петрашевцев в крепость был доставлен только 21. Двое из них избежали заточения в крепость: Р.А. Черносвитов сразу был отправлен в ссылку, В.П. Катенев в связи с душевным расстройством был госпитализирован в психиатрическую больницу. Судебное разбирательство началось лишь 30 сентября 1849 года и продолжалось до 16 ноября того же года. За время пребывания в крепости Достоевский успел написать рассказ «Маленький герой», содержание которого было оптимистичным и, казалось, не соответствовало тюремному положению автора.

В суде Достоевскому было предъявлено обвинение в том, что он в кружке Петрашевского читал письма Белинского и присутствовал при чтении сочинения поручика Н.П. Григорьева «Солдатская беседа», в котором усмотрели «крамольное содержание». Достоевский не думал, что приговор будет слишком суровым. Он считал, что защитой его доброго имени будут чистота его совести перед обществом и благонамеренность помыслов.

Но военный суд посчитал действия Достоевского опасными для общества и приговорил: «Отставного инженера-поручика Ф.М. Достоевского за недонесение о распространении письма Белинского и сочинений поручика Григорьева лишить чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием». 19 декабря 1849 года на постановлении суда Николай I написал резолюцию: «Быть посему». О смертном приговоре Достоевский узнал только 23 декабря 1849 года, уже стоя на эшафоте.

Из Петропавловской крепости петрашевцев привезли на Семеновский плац, где они впервые за 8 месяцев вблизи увидели друг друга. В похудевших, бледных, обросших волосами людях с трудом можно было узнать прежних молодых и крепких кружковцев. Им разрешили пожать друг другу руки, а Достоевский успел прочитать написанный в крепости вышеназванный рассказ стоявшему рядом Николаю Александровичу Момбелл.

Один из военных должностных лиц прочитал постановление суда и указ императора о смертной казни. Приговор оказался неожиданным и потряс петрашевцев. О том, какое ошеломляющее впечатление произвело это сообщение, позже вспоминал Ахшарумов Дмитрий Дмитриевич: «Чувство убийственной тоски и мрачные зловещие предчувствия овладели мною. Несколько минут я был без мысли, как бы ошеломленный ударом в голову, мне показалось, что я стою на пороге конца моей жизни». Эти же чувства в тот момент испытали и все остальные петрашевцы. Дальнейшие действия военных не оставили у них сомнений, что их готовят к смертной казни.

На них надели белые балахоны с капюшонами (саваны) и возвели на эшафот. К каждому подошел священник с крестом и с молитвой о принятии смерти «с христианским смирением». От исповеди и покаяния все отказались, но крест поцеловали.

Первую группу приговоренных – М.В. Петрашевского, Н.А. Момбелли и Н.П. Григорьева – подвели к трем столбам и привязали к ним с заведенными назад руками. Надвинули на глаза капюшоны и лишили их возможности взглянуть в последний раз на землю, эту твердую опору, которая пока еще не исчезла под их ногами. Остальных свели с эшафота и поставили лицом к тем, которые должны были через несколько минут принять смерть. Поэт Александр Иванович Пальм (1822–1895) за недостатком улик был освобожден от наказания. Он подошел к каждому петрашевцу, обнял и попрощался. «Да хранит вас Бог», – произнес он со слезами на глазах. Достоевский, одетый в саван, стоял во второй тройке рядом с Сергеем Федоровичем Дуровым (1816–1869) и поэтом Алексеем Николаевичем Плещеевым (1825–1893).

– Ну, каковы мы в этих одеяниях? – попытался пошутить кто-то из них.

Но Достоевскому было не до шуток. Он теперь не сомневался, что обречен, что стоит у последней черты своей жизни. Он с ужасом ждал, «когда часы пробьют в последний раз» (Блок), и уже всем своим существом ощущал надвигавшуюся смерть. Один из сильнейших инстинктов человека – инстинкт сохранения жизни – был подавлен чувством глубокого отчаяния и бессилен был перед предстоящей катастрофой. Да и как он мог проявить себя у человека, уже покрытого саваном и стоявшего на пороге гибели.

Достоевский был из привилегированной семьи и сам был уже известным писателем, но он был признан «врагом самодержавия», а потому опасен и не заслуживал никакого снисхождения. Жестокий самодержавный режим не щадил таланты. Здесь, у края могилы, Достоевский пережил глубокий стресс. Душевный мир его был нарушен и поколеблен: он ясно осознал весь ужас своего положения. Он должен умереть теперь, когда имя его стало известно в литературных кругах и он был полон новых творческих замыслов, которые погибнут вместе с его физической смертью. А ведь он еще не успел достаточно познать окружающий мир, познать самого себя и определить свои возможности, не успел создать свою семью, хоть ему было уже 28 лет. И жажда жизни, о которой он раньше мало думал, теперь с невероятной силой ожила в его обостренном сознании.

Сейчас он понял, что жертвовал своей жизнью ради идеи, несбыточной мечты о лучезарном будущем человечества. Но это были запоздалые мысли и потому бесполезные. Он уже чувствовал дыхание смерти, и ему оставалось только отсчитывать минуты, приближавшие его к гибели. А он страстно хотел хотя бы на короткое время задержать уход из жизни. Он не думал больше ни о переустройстве общества, ни о судьбах человечества, того человечества, ради которого он встал на опасный путь борьбы за его будущее, того человечества, которое теперь не могло и не пыталось защитить его от смертельной опасности. Он понимал, что человек смертен и к каждому придет свой смертный час, но не все умирают в таком молодом возрасте и такой ужасной насильственной смертью.

Здравомыслящий человек не может привыкнуть к виду смерти и смириться с ее неизбежностью. Только глубокие старики да тяжело больные люди, не осознающие своего положения, равнодушны к смерти. У Достоевского был сильно выражен инстинкт сохранения жизни, присущий всем живым существам, и в такой же степени у него был сильным инстинкт ненависти к смерти. Можно было представить себе, что чувствовали трое привязанных к столбам молодых людей, когда 16 солдат направили на них дула ружей в ожидании команды к залпу. Это была самая страшная минута. Ахшарумов позже вспоминал: «Момент был ужасный. Ждать, что прольется кровь, и они упадут мертвыми, было отвратительно и страшно».

– Скоро мы будем с Христом, – сказал Достоевский стоявшему рядом Дурову.

– И горстью праха, – добавил Дуров, не терявший присутствия духа и чувства юмора даже перед надвигавшейся смертью.

При виде вскинутых для прицела ружей сердце Достоевского содрогнулось от ужаса. В эти страшные минуты перед казнью произошел переворот в его сознании, который изменил его представление о жизненных ценностях и о его собственном предназначении на земле. Такое внезапное озарение бывает лишь в экстремальных условиях, в состоянии глубокого стресса.

Кучка молодых людей, обреченных на смерть, стояла на морозе и на ветру у эшафота в ожидании своей очереди. Все были в глубоком унынии. «Непонятно, почему никто из нас не простудился? – удивлялся позже Достоевский. Не знал он, что при сильном нервном возбуждении усиливается движение крови в сосудах и ее приток ко всем органам и тканям, и человек не чувствует холода.

Будучи в крепости, Достоевский еще надеялся на оправдательный приговор. Теперь эта надежда была утрачена. Он мог надеяться только на чудо или на вмешательство высших сил природы. Сейчас единственным средством, которое могло облегчить его нравственные страдания, была лишь молитва. Ведь помогла же она матери Гоголя после рождения трех девочек зачать сына, будущего гениального писателя.

И в этот критический момент Достоевский тоже обратился к молитве, которую прервала громкая барабанная дробь. Он ожидал, что за этим последует ружейный залп, но внезапно все смолкло. Солдаты подняли ружья дулами вверх. К месту казни подошел прибывший в карете флигель-адъютант Ростовцев Яков Иванович (1803–1860) – член комиссии по делу петрашевцев. Он прочитал новый указ императора о замене смертной казни каторжной работой в отдаленных местах страны. Петрашевский приговаривался к пожизненной ссылке в Сибирь, Спешнев – к 10 годам каторги, Достоевский – к четырем, с последующим неограниченным сроком службы в армии рядовым. Остальные приговаривались к ссылке на разные сроки в отдаленных местах отбывания. С петрашевцев сняли саваны, надели тулупы и сапоги, поставили на колени прямо в снег и сломали над ними шпаги.

Первую тройку петрашевцев отвязали от столбов, возвели на эшафот и прикрепили к ногам кандалы (соединенные между собой железные кольца с замком, их применение было запрещено в 1917 году). Петрашевский сошел с эшафота и, с трудом отрывая от земли опутанные кандалами ноги, подошел к каждому из своих товарищей по несчастью и попрощался с ними. Его посадили в карету и в сопровождении конвоя с места казни отправили в ссылку. Остальных вернули в крепость. После обряда казни многие недоумевали, для чего нужен был этот фарс, напоминавший детские «страшилки». Ведь с самого начала было очевидно, что тяжесть наказания не соответствовала степени вины.

– Лучше бы уж сразу расстреляли, – заметил один из тех, кто подвергся этому оскорбительному унижению. Позже, в 1911 году, один врач после убийства Столыпина сказал о существовавших тогда традициях: «Сначала хотят человека запугать, унизить и лишь потом показать свое милосердие». Весь этот фарс, разыгранный полицейской службой и вызвавший глубокое потрясение у молодых людей, был изощренной пыткой, имевшей целью травмировать человеческую психику.

Но для некоторых этот обряд способствовал изменению мировоззрения. Достоевский с этого момента не только уверовал в силу молитвенного слова и в предначертание судьбы, но и полностью переменил свои убеждения. В «Северной пчеле» 23 декабря 1849 года появилось сообщение о наказании Достоевскому: «Отставной инженер-поручик Федор Достоевский за участие в преступных замыслах, распространение письма, наполненного дерзкими выражениями против православной церкви и Верховной власти, за распространение путем домашней литографии сочинений против правительства был приговорен к смертной казни расстрелянием. Но по высочайшей конфирмации (утверждению) был приговорен к лишению всех прав состояния, к ссылке в каторжные работы в крепостях на 4 года с последующим определением в военную службу рядовым».

Достоевский не сразу осознал, что после тяжких нравственных страданий он обрел право на жизнь, хоть и несвободную. Брату Михаилу он написал из крепости: «Я не припомню другого такого счастливого дня. Я ходил по своему каземату в Алексеевском равелине и громко пел, так я рад был дарованной мне жизни». С дороги он написал другое письмо, в котором подробно сообщил об обряде казни: «Я был во второй очереди, и жить мне оставалось не больше минуты. Я ожидал самого худшего. Ах, как мне хотелось жить! В последние минуты только ты был в уме моем. Я не уныл и не пал духом. Жизнь – везде жизнь. Подле меня будут люди. Быть человеком между людьми – вот в чем жизнь».

С такими мыслями оправился Достоевский с другим петрашевцем – Дуровым – в сибирскую каторгу. В течение целого месяца добирались они до места ссылки. Зима была холодной, мороз доходил до 40 градусов. «Я промерзал до сердца», – вспоминал он позже. Достоевского и Дурова 23 января 1850 года доставили в Тобольск. Два брата Достоевского – Михаил и Андрей – тоже подвергались аресту, но вскоре были отпущены «за отсутствием состава преступления».

Глава 6

Испытание каторгой

Да ударим туда, где больнее болит,

Да пусть на коленях талант постоит.

Валентина Попова

Пребывание в Петропавловской крепости и унизительный обряд казни были лишь началом страданий уже известного к тому времени писателя Достоевского. Их продолжением стала сибирская каторга. Удары судьбы он воспринимал как искупление грехов. Но он готов был выдержать любые испытания, лишь бы снова взять в руки перо. На пересыльном пункте в Тобольске ссыльных встретили жены декабристов: Н.Д. Фонвизина, П.Е. Анненкова, Ж.А. Муравьева. Во время короткого свидания они благословили их и вручили всем по Евангелию. Это Священное Писание Достоевский бережно хранил как драгоценность не только в годы пребывания в ссылке и в армии, но и после возвращения в Петербург до самого последнего дня своей жизни.

23 января 1850 года Достоевский вместе с Сергеем Федоровичем Дуровым был доставлен в Омский каторжный острог. Мрачная многонаселенная тюремная казарма подействовала на него угнетающе. Это был очередной в его жизни мощный стресс. Он оказался в гуще людей из преступного мира – с ворами, убийцами, насильниками, бродягами, среди них только трое политзаключенных. С ними он должен был дышать теперь одним воздухом, есть тюремную похлебку и слушать ежедневно рассказы об их вольных и невольных преступлениях. Деревянные нары стали его кроватью без каких-либо постельных принадлежностей, кроме одной подушки. Одеялом служил короткий тулуп, который не прикрывал ноги. Спать ему пришлось в кандалах. Их не снимали с него даже в бане.

Несмотря на тяжелый недуг – эпилепсию, его не освободили от тяжелого физического труда и определили на погрузку в вагонетки алебастра. Достоевский как политический каторжник был лишен не только свободы, но и всех человеческих прав. У него отняли право на свидание с родными, на переписку с ними, право на чтение какой-либо литературы, кроме религиозной, и ему пришлось ежедневно читать Евангелие, многие заповеди которого выучил наизусть. Особенно часто он повторял одну из них: «Молитесь, дабы избежать беды, дабы не смущалось сердце ваше и не устрашался дух. Плоть немощна, а дух всесилен». Евангелие стало его охранной грамотой, талисманом.

Человек, посвятивший себя литературному труду, на несколько лет был лишен возможности заниматься им. Он потерял все, что имел, – звание, права, имущество, свободу. Ему запретили иметь письменные принадлежности, и это было для него, писателя, особенно тяжким испытанием. Он мог только наблюдать каторжную жизнь, фиксировать ее в своей памяти и обдумывать сюжеты будущих романов. Этого стражи порядка не могли ему запретить. От внешнего мира теперь его отделяли острожная стена, опутанная колючей проволокой, да земляной вал, по которому день и ночь ходили часовые. Он мечтал совершить подвиг во имя народа, увидеть торжество свободы, а получил за это каторгу и цепи на ногах и чуть было не лишился жизни.

Наблюдая за жизнью каторжников, Достоевский убедился, что они «вырублены из самого крепкого дерева, и среди них есть характеры глубокие, сильные, которые нельзя не уважать». Благодаря своей интуиции он безошибочно узнавал тех, кто случайно оступился, а кого заставили совершить преступление крайние обстоятельства, таких он считал «правыми, но более несчастными, чем другие». После трех дней адаптации к новым условиям Достоевский, одетый в тулуп с желтым тузом на спине, рукавицы и шапку, с группой каторжников отправился на работу. Никаких скидок не было ни на его дворянское происхождение, ни на тяжелое заболевание, ни на его литературную известность. Ему пришлось работать наравне с другими каторжниками: расчищать снег, растирать алебастр, загружать его в тележки, затем, сгибаясь под ее тяжестью, отвозить к месту ее разгрузки. Выбиваясь из сил, Достоевский повторял слова древнегреческого баснописца Эзопа: «Есть люди, доля которых тяжелее твоей». И это приносило ему моральное облегчение. Вечером также под конвоем и в кандалах он вернулся в казарму, где царил другой мир жизни, доселе ему неведомый.

Потянулись унылые и однообразные дни каторги, а тот прежний мир, в котором он жил 28 лет, теперь стал отдаляться от него, уступая место страшной реальности настоящего. И казалось, исчезла грань между концом его свободной жизни и началом каторжных страданий.

Находившийся вместе с Достоевским петрашевец Дуров Сергей Федорович крайне тяжело переносил условия каторги, хоть был всего на 5 лет старше Достоевского. Вошел он в казарму бодрым и здоровым, но вскоре стал «гаснуть, как свеча» и вышел из нее инвалидом. Однако его не покидал оптимизм, и тяжкое бремя ссылки он скрашивал шутками и остротами.

Вскоре Достоевский на себе испытал жестокосердие острожных служителей. Несмотря на периодически появлявшиеся эпилептические припадки, его не освобождали от тяжелого физического труда. После одного из них, наиболее продолжительного, он не смог выйти на работу. Плац-майор Кривцов Василий Григорьевич, которого каторжники называли «зверем в образе человека», наказывал за малейшее нарушение правил, даже за сон на левом боку и храп в ночное время. Он приказал подвергнуть Достоевского за невыход на работу телесному наказанию, несмотря на то что тот после припадка был еще оглушен, слаб и не мог самостоятельно передвигаться. Его стащили с нар и под руки повели к месту наказания. Он шел нетвердой походкой, с трудом переставляя ноги. Караульный сообщил о бесчинстве Кривцова коменданту крепости Александру Федоровичу де Граве, который прибыл в острог и приказал поместить Достоевского в лазарет, а заболевших каторжников впредь на работу не посылать. Кривцов отделался только порицанием.

В лазарете Достоевский познакомился с доктором И.И. Троицким, который оставил короткое описание его болезни, особое внимание обратил на «неровный пульс, как у людей нервного темперамента», ревматизм в ногах и падучую болезнь». Но даже после пребывания в лазарете Достоевского не освободили от тяжелой физической работы. Он терпеливо переносил все испытания, не роптал на судьбу. Жив был его жизнелюбивый дух, в котором не оставалось места для безнадежности. Он надеялся, что жажда жизни и горячие молитвы, которые (он был уверен) спасли его от смертной казни на Семеновском плацу, помогут ему выдержать каторжные условия, хоть ему помогали не только молитвы, но и заложенные природой инстинкт жизни и инстинкт самосохранения.

Закованный в кандалы, лишенный всех человеческих прав, Достоевский нашел в себе силы приспособиться к почти нечеловеческим условиям существования. Первое время он был молчалив, угрюм, замкнут, с соседями по казарме мало общался, жил в мире собственных мыслей. По воспоминаниям его современников, «ходил с опущенной головой, шапку нахлобучивал до самых бровей. Каторжане его не любили, но признавали авторитет». Только через несколько месяцев, благодаря интуиции и наблюдательности, он научился в массе каторжников определять тех, кто, имея благородную душу, оступился случайно. Такую душу он обнаружил в лице одного молоденького паренька – татарина из Дагестана по имени Алей. Он был неграмотным, и Достоевский стал обучать его чтению по единственному доступному учебнику – Евангелию. Письму научить не мог из-за отсутствия письменных принадлежностей.

Чуть ли ни с первого дня пребывания в Омском остроге Достоевский начал отсчитывать дни и даже минуты, приближавшие его к освобождению. Его не покидала твердость духа, ведь у него еще не все было отнято, а, как писал американский писатель Кристиан Боуви, «осталось еще будущее».

Глава 7

Новое мировоззрение

Россия, Родина, страна родная,

Ужели мне навеки суждено

В твоих снегах брести, изнемогая,

Бросая в снег ненужное зерно.

А. Вертинский

Судьба уносила политического каторжника Достоевского всё дальше от того страшного времени, когда он отсчитывал последние минуты своей жизни, стоя у эшафота. День его освобождения из Омского острога приближался, и одновременно душа его освобождалась от тягостных дум.

Наконец, этот счастливый день наступил. В марте 1854 года упали с его ног тяжелые кандалы. «А мне захотелось поднять их, подержать в руках и взглянуть на них в последний раз», – вспоминал позже об этом событии теперь уже бывший каторжник Достоевский. Сбросив кандалы, он почувствовал непривычную легкость, но по многолетней привычке первое время передвигался медленно, шаркая по земле.

С первых же минут его охватило радостное волнение. Все пережитые душевные страдания, связанные с пребыванием на каторге, все мелкие и крупные обиды и неприятности потускнели перед могучим чувством свободы. Хотя свобода оказалась относительной. Сразу после выхода из Омского острога Достоевский был отправлен по этапу (путь следования ссыльных) в Семипалатинск для отбывания военной службы рядовым в 7-й батальон отдельного Сибирского корпуса. Для него началась пятилетняя военная муштра, которая была лишь немногим легче каторги. Но для него стала счастьем и эта относительная свобода.

Каторга сыграла и положительную роль, она способствовала духовному перерождению Достоевского. «Каторга дала толчок к перерождению его души» (В.В. Дурилин). Хотя переворот в его сознании произошел еще до каторги, в то роковое утро, когда он стоял на Семеновском плацу в ожидании смертной казни и мысленно обращался с молитвой к Богу. Сильное нравственное потрясение способствовало изменению его мировоззрения. Наступило, по его мнению, «пробуждение мысли». Он не умер, он остался на земле, хоть и закованный в кандалы. С этого времени сила «молитвенного слова» закрепилась в его сознании на всю жизнь. «Всевышний послал мне испытания для того, чтобы я познал истину и правду жизни», – говорил позже Достоевский своим друзьям. Он нашел в себе мужество отказаться от своих прежних идеалов, поняв, что им не суждено было воплотиться в жизнь. Он не добился улучшения жизни для народа и чуть было не потерял свою. Он понял, что «ничего нет труднее, как войти в доверие к народу. Мне для этого потребовалось 2 года, – писал Достоевский в одном из писем к генералу Э.И. Тотлебену. – Долгий опыт, тяжелый и мучительный, протрезвил меня и переменил мои мысли. Тогда я слеп был, верил в теории и утопии».

Возможно, если бы у Достоевского не было этого нравственного потрясения, то не появились бы и романы, поражавшие читателей психологической глубиной.

Хотя в тот период он не только заблуждался, но имел и благородные намерения – изменить положение бесправного народа, обучить все неграмотное население страны. Юрист и дипломат Александр Егорович Врангель (1833–1915), с которым Достоевский познакомился во время прохождения военной службы в Семипалатинске, писал в своих воспоминаниях: «Достоевский считал, что делать политический переворот преждевременно, а о конституции при невежестве народа и думать смешно. Источником справедливости он считал религию».

Мировоззрение не есть что-то застывшее, оно меняется с возрастом человека и по мере развития общества. Побывав в условиях каторги, Достоевский пришел к заключению, что «простой российский народ не имеет понятия о наших преступлениях. То дело, за которое мы пострадали, народу не нужно». Это обстоятельство тоже стало одной из причин изменения его мировоззрения, и он стал призывать «к покорности и всепрощению».

Тяжелые испытания, которые Достоевский претерпел в Омском остроге, не только изменили его мировоззрение, но и помогли создать бессмертные художественные произведения. С каторги Достоевский вышел, по его мнению, «с чистой душой и просветленным умом».

Некоторые обвиняли его в неустойчивости взглядов, но это была лишь смена мировоззрения под влиянием чрезвычайных обстоятельств. Он пересмотрел свои идеалы и отказался от своих прежних замыслов с таким же мужеством и непоколебимостью, с какими раньше защищал их. Воспользовавшись тем, что ему разрешена была переписка, Достоевский сразу же, впервые за четыре года, написал несколько писем родным, друзьям и знакомым. В письме к жене декабриста Н.Д. Фонвизиной были такие откровенные признания: «Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен. В эти минуты я люблю людей и нахожу, что и другие любят меня. И в такие минуты я сложил в себе “символ веры”, в котором для меня все ясно и свято. Этот символ прост: верить, что ничего нет прекраснее, глубже, сильнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа».

Молитвы и Евангелие стали частью повседневной жизни Достоевского. Даже татарскому юноше Алею он сумел внушить любовь к Христу, и тот, прощаясь с ним в Омском остроге, сказал, что он «из каторжанина сделал его человеком», и он стал жить по христианским законам. В письме к брату Михаилу Достоевский подробно описал свое пребывание в Омском остроге: «Жить нам было очень худо. На работу мы выходили и в ненастье, и в слякоть, и в зимнюю стужу. В казарме летом духота нестерпимая, а зимой холод невыносимый. Всюду шум, брань и крики. Ругались утонченно, художественно. С сумерек до рассвета казарму запирали, и выйти за нуждой было нельзя: в сенях ставили ушат. И это все 4 года без перемен».

О своей жизни в Семипалатинске во время прохождения военной службы Достоевский писал, что она «была сносной и отношения добросердечные, живу я здесь уединенно, по обыкновению от людей прячусь, к тому же я 5 лет был под конвоем, поэтому великим наслаждением было остаться одному».

И здесь на вольном поселении молитва и Евангелие продолжали оставаться его «охранной грамотой». Благодаря «Священному писанию» он, по его словам, «понял самого себя, русского человека понял, потому что я сам русский, хоть и один из русского народа». Достоевский изменил свои убеждения, но «не изменил совести честного человека». По выходе с каторги Достоевский сразу же стал заниматься литературным творчеством: написал два небольших сочинения – «Дядюшкин сон» и «Село Степанчиково», начал писать «Записки из Мертвого дома», в которых описывал эпизоды из пребывания в Омском остроге. Отдельные главы из этой книги он в 1857 году прочитал Петру Петровичу Семенову-Тяньшанскому (1827–1914), в то время еще просто Семенову. Тянь-Шанским он стал в 1868 году после путешествия в 1856–1857 гг. в горную страну. Позже Семенов писал о Достоевском, что пребывание его в «Мертвом доме» «сделало из талантливого писателя великого писателя-психолога».

В Семпалатинске Достоевский службу проходил под началом ротного командира Гейбовича Артемия Ивановича. В 1857 году у них установились дружеские отношения. Дочь Гейбовича – Зинаида Артемьевна Сытина в своих воспоминаниях о Достоевском характеризует его как «добрейшего и высоконравственного человека, хорошего семьянина и верного друга». Она писала позже, что Достоевский много денег тратил на бедных, «долго содержал в Семипалатинске слепого старика татарина с семьей, снабжал провизией и деньгами», «помогал одному отставному солдату поляку».

За 4 года пребывания на каторге Достоевский не видел почти ни одного женского лица, не удостоился ни одной женской улыбки. Будучи на вольном поселении, 35-летний Достоевский встретил 30-летнюю замужнюю женщину Исаеву Марию Дмитриевну. Ее судьба тоже оказалась трудной – муж страдал хроническим алкоголизмом, и она фактически одна воспитывала 9-летнего сына. К Достоевскому она прониклась не только уважением, но и состраданием, как к человеку, претерпевшему много лишений. Они оба нуждались в нравственной поддержке и в человеческом участии. Достоевский нашел в ней сочувствующую душу.

Их роман напоминал шекспировского героя: «Она меня за муки полюбила, а я ее за состраданье к ним». Муж Марии Дмитриевны скончался 4 августа 1855 года, после чего Достоевский получил разрешение батальонного командира Белихова на вступление в брак. Обвенчались они 6 февраля 1857 года в Кузнецке, а через две недели, 20 февраля, молодожены вернулись в Семипалатинск.

К этому времени Достоевский уже имел звание унтер-офицера. Несмотря на то что служба в армии была нелегкой, он находился, по воспоминаниям Семенова-Тяньшанского, «в самом лучшем настроении и надеялся на амнистию и на возвращение гражданских прав новым императором Александром II». Друзья Достоевского – Григорович, Плещеев и др. стали хлопотать о его освобождении. «Неужели этот замечательный человек погибнет здесь в солдатах»? – возмущались они. Григорович советует сестре обратиться с просьбой о возвращении свободы Достоевскому к генерал-лейтенанту Леонтию Васильевичу Дубельту (1792–1862), который с 1839 по 1856 г. был начальником 3-го жандармского управления, или к князю Алексею Федоровичу Орлову (с 1844 по 1856 г. шеф жандармов). Их хлопоты оказались успешными.

Глава 8

Новые испытания

Возможно ль вновь кружить в житейской круговерти,

Когда ты был на волосок от смерти?

Элла Шапиро

После кончины императора Николая I Достоевский жил надеждой на амнистию. Она последовала от Александра II 17 апреля 1858 года, когда Правительствующий сенат получил указ императора о возвращении Достоевскому «прав потомственного дворянства». Но разрешения на отставку ему пришлось ждать еще около года. Только 18 марта 1859 года он получил право на свободную жизнь. Но свобода, как и освобождение с каторги, была условной и далеко не полной. За ним продолжался негласный полицейский надзор, запрещено было проживание в Петербурге. После отставки он избрал местом своего пребывания Тверскую губернию как ближайшую к Петербургу. Но друзья и родственники продолжали хлопотать о его возвращении в столицу, которое ему было разрешено только 2 декабря 1859 года. За каторгой теперь навсегда закрылась дверь, но ее мрачная тень еще много лет будет преследовать бывшего каторжника. Первое время он вздрагивал от громких окриков, от скрежета металла, напоминавшего звон кандалов.

Получив разрешение жить в столице, Достоевский не замедлил сразу же воспользоваться этим. Он вернулся в свою родную стихию. Но стихия не хотела принимать его как родного. Многие прежние знакомые и даже друзья отвернулись от него. При встрече не подавали руки или делали вид, что не замечают его. Они боялись, что возобновление приятельских отношений с бывшим каторжником, у которого не было ни богатства, ни громкого имени, ни высокой должности, да к тому же имевшим неуживчивый характер, бросит тень на их репутацию.

Теперь Достоевский на себе испытал, что друзьями можно называть только тех, кто «через болезненную оболочку сумел увидеть богатство внутреннего мира человека». Но самолюбивый и чувствительный к неуважительному и оскорбительному отношению к себе Достоевский нашел мужество подняться выше мелочной обиды. Человеческая душа способна не только выдерживать унижения, но и возрождаться после них. Он понял, что только трудом он сможет завоевать право на уважительное отношение к себе. И он стал работать без устали, склоняясь над письменным столом до 4 часов утра.

Но книги сочиняются не сразу. Лев Толстой свои фундаментальные произведения писал по нескольку лет. А Достоевский не мог себе этого позволить. Ему нужно было содержать себя и свою семью: жену и 13-летнего пасынка, – и начинать жизнь с нуля. Жизнь на свободе предъявляла к нему свои требования. На помощь пришли в первую очередь его родные – старший брат Михаил с женой и сестра Вера с мужем. Они стали его опорой. Михаил имел свою табачную фабрику, которая приносила доход, и он помог брагу встать на ноги. Желанным гостем Достоевский был и у сестры Веры, в замужестве Ивановой.

Брат Достоевского – Михаил Михайлович не только помог ему материально, но и привлек его к участию в общественной жизни, что было необходимо для творчества писателю. Братья стали посещать по вторникам литературные вечера у педагога и писателя Милюкова Александра Петровича (1817–1897). На этих вечерах присутствовали старые друзья Достоевского – врач С.Д. Яновский и поэт А.Н. Майков. Достоевский не только слушал других, но и рассказывал о себе, читал отрывки из начатых им «Записок из Мертвого дома», посвященных жизни каторжников. Позже Милюков писал, что Достоевский, описывая преступления каторжников, «старался найти какую-нибудь человеческую черту в самом ожесточенном сердце». Милюкову Достоевский сказал, что «решил работать, не разгибая спины».

14 апреля 1860 года Достоевский принял участие в любительском спектакле, в котором разыгрывалась пьеса Гоголя «Ревизор». Роли в ней исполняли не профессиональные артисты, а поэты и писатели: Тургенев, Некрасов, Аполлон Майков, Григорович, Панаев. Достоевский исполнял роль полицмейстера. Пьеса вызвала такой огромный интерес публики, что в актовом зале не хватило мест для желающих.

Вскоре по инициативе Михаила Михайловича братья начали издавать журнал «Время», предварительно оповестив в сентябре 1860 года будущих читателей объявлением в газетах: «Мы решили создать журнал, независимый от литературных авторитетов, чтобы говорить прямо свое мнение о литературном труде». В январе 1861 года вышел первый номер журнала. Федор Михайлович редактором быть не мог, как находившийся под надзором полиции, но он принял в его издании самое деятельное участие. Стал печатать в нем свои «Записки из Мертвого дома». Его брат Михаил Михайлович закрыл свою табачную фабрику и все полученные средства вложил в издательство журнала.

2 февраля 1862 года Достоевский принял участие в литературно-музыкальном вечере, сбор от которого пошел в пользу осужденных и заключенных. На вечере присутствовал и Некрасов. Он читал свои стихи. Антон Рубинштейн исполнил несколько музыкальных номеров. Достоевский читал отрывки из «Записок из Мертвого дома». Закончился вечер исполнением «Камаринской» Глинки.

Федор Михайлович после возвращения из ссылки в Петербург стал хлопотать о разрешении поездки в Европу, как для лечения, так и для новых впечатлений, необходимых для его литературного творчества. Но он был поднадзорный, а потому «не выездной». Только через два года, 7 июня 1862 года, ему разрешили выехать за границу. Был во многих городах Европы. В Лондоне 4 (16) июля 1862 года Достоевский посетил А.И. Герцена и подарил ему «Записки из Мертвого дома», уже изданные к этому времени отдельной книгой. За границей путешествовал с 23-летней Аполлинарией Прокофьевной Сусловой – сестрой первой в России женщины-врача Сусловой Надежды Прокофьевны. Был с нею в Баден-Бадене и в Париже. Это путешествие Суслова подробно описала в своих дневниках.

После возвращения из-за границы Достоевского в России ожидали новые нравственные потрясения. В апреле 1863 года было запрещено дальнейшее издание журнала «Время» из-за скандальной статьи Н.Н. Страхова, которая была признана неприемлемой для правительства. Через несколько месяцев братья начали издавать новый журнал под названием «Эпоха», но подписчиков было мало, и дохода он не приносил. Помимо работы в журнале, Федор Михайлович продолжал писать новые художественные произведения, которые по-прежнему пользовались спросом у читателей.

Новый 1864 год все четыре брата встречали вместе у сестры Александры Михайловны Голеновской (во втором браке – Шевяковой). Федор Михайлович был весел, словоохотлив, развлекал всех шутками, забавными эпизодами из своей жизни. Объявил, что теперь у него много новых друзей, которые «всегда появляются после моих литературных успехов. Успех – это великий соблазн, тут всякое чувство меры теряется». Через много лет эту же мысль Достоевского высказал эстрадный певец Леонид Утесов: «Самое трудное испытание – это испытание успехом». Это было последнее в новом 1864 году счастливое событие в жизни писателя.

Судьба продолжала наносить Достоевскому свои удары. У жены Марии Дмитриевны обострился туберкулез легких. Достоевский вынужден был для ухода за нею поселиться в Москве. Но болезнь быстро прогрессировала, и она скончалась на его руках 15 апреля 1864 года. Он остался жить вдвоем с 18-летним пасынком Павлом Исаевым. А через 3 месяца 10 июля 1864 года скоропостижно умер его любимый брат Михаил Михайлович, болел всего три дня и скончался «от горячки». После этих потерь Достоевский пишет брату Андрею: «Не стало ангела моего Михаила. Другое существо, которое любило меня безмерно, жена моя умерла в Москве в полном сознании. Я не отходил от нее всю зиму. Помяните ее хорошим добрым словом». О ее смерти он сообщил и Николаю Николаевичу Страхову: «Это была благородная и великодушная женщина. Души самой возвышенной и восторженной, чиста и наивна, как ребенок. Она меня любила, и я ее любил без меры, но мы не жили дружно из-за ее болезненно-мнительного характера. Больно и пусто стало в моей жизни, когда ее засыпали землей. Я бросился к брату, но и его не стало через три месяца, кризис случился в три дня. Не осталось ни одного сердца, которое заменило бы мне их обоих. Их некем заменить. Все стало холодно и пусто вокруг. Я только их и любил на этом свете. Семья брата осталась без средств, и я у них единственная надежда».

Издательство журнала «Эпоха» после смерти Михаила Михайловича вскоре заглохло. Федор Михайлович не умел заниматься коммерческими и издательскими делами, за какое бы из них он не брался, все оказывались убыточными.

После закрытия издательства остался долг в несколько тысяч рублей, который он должен был выплатить. Кроме того, у покойного брата осталась вдова с четырьмя детьми, которые ожидали от него помощи. Те деньги, которые были у брата, пошли на его похороны, и семья оказалась на иждивении Федора Михайловича. И он стал работать, по его выражению, «с удвоенной энергией». Младший брат Николай жил у сестры Голеновской Александры Михайловны «на призрении». Федор Михайлович хоть и жил скромно, но помогал ему по мере возможности.

Приступы эпилепсии у него хоть и продолжались, но были редкими и не влияли на литературный труд. Однако после смерти жены он оказался беспомощным в бытовых вопросах и особенно в расходовании денег. Деньги из его рук исчезали моментально, часть из них отдавал нуждающимся родственникам или бедным людям, своему пасынку, оставаясь сам без копейки. У многих создавалось впечатление, что Достоевский сам «искусственно создает себе нужду, обкрадывая самого себя». После чего прибегал к помощи кредиторов или друзей. Майкову он писал: «Знаю, что помочь деньгами Вам почти невозможно, и все-таки прошу у вас помощи. Если не поможете, я погибну. Если у вас нет денег, то займите у кого-нибудь для меня». И друзья выручали. Но, получив помощь, он тут же начинал тратить деньги бесконтрольно и снова искал кредиторов.

Семейная жизнь его оставалась неустроенной. Своему другу, юристу и дипломату барону Александру Егоровичу Врангелю он пишет 18 февраля 1866 года: «Вы счастливы в семействе, а мне судьба отказала в этом великом человеческом счастье».

Но судьба оказалась благосклонной к нему и вскоре вознаградила его за нравственные страдания, послав ему семейное счастье, о котором он мечтал.

Глава 9

Новая семья

Ты молода, а я все прожил.

С. Есенин

«Счастье – это так просто, надо только уметь его почувствовать», – писал наш современник, журналист-международник Феликс Николаевич Медведев. Но для Достоевского обрести настоящее семейное счастье оказалось непросто. После смерти в 1864 году своей 39-летнй жены Марии Дмитриевны Достоевский он остался вдовцом и жил теперь в Петербурге вдвоем с ее 18-летним сыном, своим пасынком Исаевым Павлом Александровичем (1846–1900), которого он воспитывал с 10-летнего возраста. Одновременно Федор Михайлович заботился о вдове своего покойного брата Михаила с четырьмя детьми. Но он мечтал о создании своей новой семьи. По своей натуре он был влюбчив, но те женщины, которых он любил, не всегда отвечали ему взаимностью.

В бытовых вопросах Достоевский был беспомощен. Его обкрадывали слуги, обманывали кредиторы, которые давали ему деньги под большие проценты. Чтобы погасить кредиты, он начал срочно писать новый роман «Игрок», о чем сообщил друзьям: «Новый роман требует от меня спокойствия духа и воображения, а меня мучают кредиторы, грозят посадить в тюрьму. Это надрывает дух мой и сердце. Я стал нервен и раздражителен. Характер мой испортился».

Он заключил с издателем Федором Тимофеевичем Стелловским (1826–1875) контракт на кабальных условиях: обязался за один месяц написать роман и представить ему в готовом виде не позднее 31 октября 1866 года. Вскоре он понял, что не сможет сдать роман в положенный срок, и тогда по контракту все права на издание его произведений перейдут к издателю. Ему посоветовали для ускорения работы пригласить стенографистку.

Преподаватель стенографии Ольхин Павел Матвеевич (1830–1915) прислал ему 20-летнюю Сниткину Анну Григорьевну (30 августа 1846 г. – 9 июня 1918 г.), которая считалась одной из лучших стенографисток на курсах. Достоевский потребовал, чтобы она пришла к нему в назначенный им день «ровно в 12 часов дня, не раньше и не позже». Девушка удивилась такой пунктуальности, не зная, что это один из признаков его болезни. Подойдя к дверям его квартиры немного раньше, она стояла и ждала, когда часы покажут ровно двенадцать.

Анна Григорьевна была из культурной, небогатой семьи. Несколько месяцев назад (6 июня 1866 года) умер ее 67-летний отец Сниткин Григорий Иванович. Мать – Сниткина (урожденная Мельтопеус,1812–1893) Анна Николаевна осталась вдовой с тремя детьми. Кроме Анны, у нее были еще одна 25-летняя замужняя дочь Мария Григорьевна Сватковская (1841–1872) и 17-летний сын Иван Григорьевич (1849–1887).

Молодая девушка обрадовалась возможности пополнить бюджет семьи и сразу же согласилась стенографировать новый роман писателя. В первый же день работы со стенографисткой Достоевский сообщил, что он болен эпилепсией и накануне у него был очередной судорожный припадок. Такое откровение ее удивило. Она была поражена изможденным видом писателя. Позже она вспоминала: «Я видела перед собой человека страшно несчастного, убитого и замученного».

В первый же день работы она убедилась, что у него неровный вспыльчивый характер. Но она старалась не обращать внимания на вспышки его раздражительности и мелкие придирки: «неясно поставила запятую, пропустила точку». Она мирилась с ними не только потому, что ей нужно было зарабатывать деньги, но в большей степени из уважения к его личности. Она находилась под обаянием его романов и повестей, особенно «Неточки Незвановой», и даже называла себя ее именем. Ей льстило, что она работает с известным писателем и первая будет знакомиться с его сочинениями. Работали они с 12 часов дня до 16. Но вскоре оказалось, что этого времени недостаточно, и ей приходилось задерживаться допоздна, а потом возвращаться домой по плохо освещенным улицам города, что для молодой девушки было небезопасно.

Работали они с непостижимой быстротой. Молодая стенографистка вскоре усвоила манеру диктовки писателя и своеобразие речи. Ведь для скорости письма имела значение не только сложность текста, но даже интонация и громкость голоса. Во время работы она была всегда сосредоточенной, серьезной, собранной и аккуратной. Дома расшифровывала стенографический текст, переписывала его обычным шрифтом и на следующий день приносила в готовом виде.

Во время короткого перерыва на обед Достоевский ежедневно узнавал подробности ее домашней жизни, о ее планах и интересах. Ему импонировало, что она была внимательна к нему, обходительна, не по возрасту рассудительна, имела гибкий ум и твердый характер. О такой спутнице жизни Достоевский всегда мечтал. Последние дни перед окончанием книги он особенно остро почувствовал, как она ему необходима, не только как стенографистка, а как друг и близкий человек.

Он ждал ее прихода с нетерпением, и сердце его трепетало, как у юноши, когда она появлялась на пороге его квартиры. Но делать предложение девушке, которая на 25 лет моложе его, он не решался. Такая большая разница в возрасте была серьезным препятствием. Он не знал, как она отреагирует на его предложение, и нашел дипломатический подход: рассказал ей эпизод, как один пожилой художник полюбил молодую девушку, но стеснялся сказать ей об этом, так как был не уверен, что она ответит взаимностью.

– Как бы вы поступили, если бы оказались на месте той девушки? – спросил он Анну.

– Если это хороший человек, то я бы дала согласие, – ответила Анна, не сомневаясь, что речь идет о ней.

– Вообразите, что этот художник – я. Что вы мне на это скажете?

Анна без всякого жеманства ответила, что готова разделить с ним свою судьбу. Вскоре роман «Игрок», рожденный талантом писателя, был написан в точно установленный срок. 31 октября 1866 года они повезли издателю новый роман, написанный всего за 26 дней. Но тот, видимо намеренно, уехал из города, а его помощник отказался принять рукопись. Федор Михайлович был в отчаянии, ведь по контракту издатель приобретает право на издание его сочинений и на получение гонорара за них в свою пользу. Но в критических обстоятельствах мысль обычно работает особенно быстро и четко. Они догадались сдать текст романа приставу под расписку, обозначив точное время.

8 ноября 1866 года 45-летний вдовец Достоевский делает официальное предложение своей избраннице, которое ею было принято с радостью. 15 февраля 1867 года их обвенчали в Троицком соборе. Своему другу Врангелю он написал: «Мне кажется, я только сейчас собираюсь жить».

Свадебные торжества продолжались две недели. Застолье сопровождалось обильной выпивкой, после чего у Достоевского случились два припадка в один день. Сестра Анны – Мария, услышав нечеловеческий вопль, за которым последовали судороги, была так напугана, что с нею «случилась истерика». Три последующих дня жених был в подавленном состоянии. Но уже через несколько дней настроение его выровнялось, и супружеская пара стала готовиться к заграничному путешествию. Перед отъездом Достоевский написал своему другу Аполлону Майкову: «Характер у меня дурной, и я предвижу, что она со мной намучается».

Глава 10

За границей

И куда бы ноги ни носили,

Не найти мне счастья вдалеке.

Валентина Попова

Заграничный период жизни четы Достоевских продлился не 3–4 месяца, на которые они рассчитывали, а целых 4 года. За этот период произошло много событий в их жизни, как радостных, так и грустных.

Прибыв в Германию, они после двухдневного пребывания в Берлине обосновались на несколько месяцев в Дрездене. Этот город, тихий и уютный, с мягким климатом и множеством достопримечательностей, особенно полюбился им. Они провели в нем большую часть своей заграничной жизни. Пунктуальность Федора Михайловича вскоре проявилась и здесь. Это прежде всего коснулось распорядка дня. Работая за письменным столом (писал статьи для русских газет и роман «Идиот») в тихие ночные часы до 4 часов утра, он вставал только в 12 часов дня, пил кофе и снова работал. После прогулки по городу они обедали в ресторане, а в 22 часа, когда вокруг все затихало, он снова садился за письменный стол. Молодая жена была хранительницей его покоя. Ее доброе сердце стало его нравственной опорой, но их спокойная жизнь длилась недолго. Уже через две недели 4 мая 1867 года Достоевский уехал в Гамбург, где находился зал для игры в рулетку. В Германии в те годы 3 % мужского населения увлекались этой игрой. Федор Михайлович пристрастился к ней еще в 1862 году, во время первой поездки за границу. Игромания – трудно контролируемая страсть к азартным играм, напоминала наркоманию и приравнивалась тогда к одному из видов душевного расстройства – ее считали «симптомом психоорганического синдрома» (Справочник по психиатрии. 2011).

Рулетка – это устройство для денежной игры в виде вращающегося круга с углублениями для шарика. Вместо 4 дней Федор Михайлович пробыл в Дрездене двенадцать и вернулся только 15 мая. За эти дни он то выигрывал крупные суммы, то проигрывал их в тот же день. Играл до тех пор, пока были деньги. Болезненная инертность мышления не давала ему возможности преодолеть влечение и вовремя остановиться. «Как за письменным столом, так и за рулеткой сказалась его безудержная натура», – писали его современники.

Проиграв все деньги, которые у него были, он добрался домой и… вновь вернулся в Дрезден через несколько дней, решив отыграться. С новой суммой денег он отправился в игорный зал. 24 мая 1867 года у него опять в кармане не осталось ни копейки, и он пишет жене записку: «Меня ужасает, что скажешь ты. Один твой суд меня страшит. О, друг мой, не вини меня окончательно. Будешь ли ты теперь уважать меня?»

Бесконечные проигрыши на время отрезвляли его, и он начинал интересоваться тем, что страстно любил, – живописью и музыкой. 26 июня 1867 года он посетил с женой знаменитую Дрезденскую художественную галерею. Здесь его молодая жена узнала, насколько сильно он любил настоящее искусство. Минуя почти без осмотра многие залы, он подошел в одном из них к картине Рафаэля Санти (1483–1520) «Сикстинская Мадонна» и застыл в восхищении. Эта картина настолько сильно поражала его воображение, что он даже забывал об этикете. Чтобы лучше рассмотреть облик мадонны и ее младенца, которого она бережно прижимала к себе, он встал на стул. Служитель музея объяснил ему, что это запрещено. Но как только тот отошел, Достоевский снова полез на стул, а жене предложил перейти в другой зал, чтобы он не шокировал ее своим поведением. Вернувшись в зал, Анна Григорьевна увидела, что он по-прежнему как завороженный смотрит на мадонну. Позже он купил копию этой картины и повесил в своем петербургском кабинете.

Пока у них не было денег, он был спокоен, но как только получал из России гонорар, сразу вспоминал о рулетке. Любой выигрыш вдохновлял его, и он часами не покидал игорного зала. Однажды, когда он выиграл больше тысячи талеров, Анна Григорьевна попросила оставить двести из них на домашние расходы, но он все взял в игорный зал, в надежде выиграть еще более крупную сумму, а в результате все проиграл. И никакой, даже самый крупный проигрыш его не останавливал.

Рулетка все больше затягивала его в свою паутину и поглотила его окончательно. Ни мольбы жены, ни уговоры не действовали. Они только раздражали его и еще больше разжигали страсть к игре. Молодая жена перестала упрекать и уговаривать его и безропотно отдавала все, что он требовал. А когда денег больше не оказалось, он снял с нее все украшения – серьги, кулон, перстни и даже обручальное кольцо и отнес в залог (многие из этих драгоценных предметов они так и не сумели выкупить). В своих воспоминаниях Анна Григорьевна писала: «Он не имел силы воли, чтобы сдерживать себя и не рисковать последним талером». Она поняла, что это не просто слабоволие, «а всепоглощающая страсть, нечто стихийное, и с этим нужно было мириться и смотреть как на болезнь». И она стала отдавать ему последние гроши. Он забирал их, уезжал, а через некоторое время возвращался и требовал еще. «Когда он проиграл всё, что у нас было, идти на рулетку было не с чем, он был так удручен, что не сможет продолжить игру и заложить больше нечего, он сел на стул и зарыдал», – писала в дневнике Анна Григорьевна.

После проигрыша он начинал «казнить» себя, называл «последним низким игрочишкой». «Я всегда и везде дохожу до последнего предела, всю жизнь за эту черту перехожу», – писал он друзьям. Жене говорил, что играет не для того, чтобы разбогатеть, а чтобы сносно существовать. Но если выигрывал хоть небольшую сумму, то входил в азарт и остановиться уже не мог. Его пристрастие превратилось в потребность натуры. Не всегда человек может бороться со своими страстями и пристрастиями, ими не всегда могла управлять даже такая сверхсильная личность, как Петр Великий.

20 июля (1 августа) 1867 года после очередного проигрыша у него был сильный и довольно продолжительный эпилептический припадок. 3 дня чувствовал себя плохо, был грустный, ощущал страх смерти, просил, чтобы жена не отходила от него, «как будто мое присутствие могло спасти его от смерти», – писала в дневнике Анна Григорьевна.

20 августа 1867 года Анна Григорьевна отдала мужу последние 20 талеров со словами: «Можешь идти и проигрывать». Он воспользовался ее разрешением и все проиграл. Литературным трудом он начинал заниматься, только когда у него не было денег на рулетку.

Постепенно его страсть немного улеглась. Жене он сказал: «Только работа меня вынесла». Но работа «выносила» его ненадолго. Позже Анна Григорьевна писала в дневнике: «Как только у нас появлялась хоть небольшая сумма денег, наша жизнь превращалась в кошмар». Ни вид убитой горем жены, ни полное отсутствие денег на продукты не волновали его, удручало только то, что не может без денег продолжать игру.

Когда у них не осталось больше ничего, кроме долгов, он просит в письме денег в счет будущего гонорара у Михаила Никифоровича Каткова – издателя журнала «Русский вестник» и газеты Московские ведомости». Это была его последняя надежда. Анна Григорьевна пишет в дневнике: «Если Катков не пришлет денег, мы погибли. Даже подумать об этом страшно».

«Вы слишком благородный человек, чтобы обидеться на мою просьбу», – писал Достоевский Каткову. Тот не обиделся и прислал требуемую сумму денег, после чего они смогли расплатиться с долгами и продолжить путешествие по Европе.

Перед выездом в Швейцарию они остановились в Баден-Бадене. Там произошла встреча Достоевского с Тургеневым, во время которой обнаружилось их окончательное расхождение во взглядах. Тургенев считал, что «России необходимо встать на путь европейской цивилизации», в то время как Достоевский считал, что она должна быть самобытной. Помимо этого, Тургенев раскритиковал сочинение Достоевского «Подросток», заявив, что это «невнятное бормотание и хаос, никому не нужный». Достоевский, в свою очередь, неблагосклонно отнесся к роману Тургенева «Дым», воспринял его как «клевету на Россию» и заявил, что он «подлежит сожжению от руки палача». Достоевский не любил «западников», считал, что они не любят и не знают Россию, и советовал им приобрести телескоп и «рассмотреть ее хорошенько из Европы».

В Баден-Бадене Достоевский решил снова попытать счастья игрой на рулетке. Жене сказал, что поедет на две или три недели в рулеточный городок, чтобы выиграть крупную сумму по разработанной им схеме. Но «схема» не помогла, и после его очередного проигрыша они уехали в Базель. Там 12 (24) августа 1867 года в одном из музеев внимание Достоевского, этого страстного любителя живописи, привлекла картина немецкого художника Ганса Гольбейна (1497–1543) «Мертвый Христос». Вид картины, по словам Анны Григорьевны, «внушал ужас». Христос выглядел истерзанным, лицо посиневшее, видны были кости и ребра, глубокие раны на руках и ногах. Он производил впечатление «настоящего мертвеца». Она не могла смотреть на картину без содрогания. А муж ее стоял возле нее как завороженный. Она притягивала его как магнитом.

В Женеву они прибыли 13(25) августа 1867 года. Климат здешний Достоевский переносил плохо. Погода менялась в день по 3–4 раза, что вредно отражалось на его здоровье. Участились судорожные припадки. А после каждого из них у него, по словам Анны Григорьевны, «менялись все представления, то, что было хорошо вчера, сегодня уже плохо, три дня выглядел грустным, точно он был на чьих-то похоронах».

В Женеве произошло радостное семейное событие – 22 февраля 1868 года родился их первый ребенок – дочь Соня. Роды были трудными, длились 30 часов, а в это время Федор Михайлович стоял на коленях в соседней комнате и шептал молитву: «Приди Иисусе, к страждущей родильнице и рече: младенец, изыде невредимо из чрева матери». Рождение дочери не только отвлекло его от рулетки, но и «значительно преобразило». На 47-м году жизни он впервые стал отцом. Это наполнило его гордостью и одновременно счастьем. Теперь он не отходил от колыбельки дочери, находил в ней сходство с собой, а увидев улыбку на ее личике, решил, что она улыбается ему. Теперь он все свободное время уделял жене и дочери, за которыми ухаживал так, «как не могла бы ухаживать и родная мать», – писала позже в дневнике Анна Григорьевна. Несмотря на рождение дочери, Достоевский не забыл о рулетке, и 4 апреля 1868 года он снова проиграл все деньги. Но утешал себя тем, что после проигрыша у него появились в голове «превосходные мысли».

Однако радость родителей после рождения дочери была недолгой. Во время прогулки в ветреную погоду Соня простудилась и через несколько дней, 12 мая, скончалась в возрасте двух с половиной месяцев. Горе родителей было безмерным. «Смерть Сони измучила меня и жену», – писал Достоевский друзьям. Они похоронили ее в Женеве, сделали оградку, а позже взяли с ее могилки две веточки туи, которые хранили в конвертике всю свою жизнь.

Вскоре чета Достоевских продолжила свои поездки по Европе. Горные пейзажи Швейцарии сменились великолепными старинными дворцами Италии. Посетили многие города Италии. Жили два месяца в Милане, затем во Флоренции, где он писал роман «Идиот». Потом была поездка во Францию, а в июле 1869 года вернулись в Дрезден. Там 14 сентября 1869 года у них родилась вторая дочь – Люба (1869–1926). Но родители не могли забыть своего первенца, свою Сонечку, и в течение всей своей жизни Достоевский, уже будучи великим писателем, периодически приезжал в Женеву на ее могилку.

16 октября 1869 года к ним приехал 20-летний брат Анны Григорьевны – Сниткин Иван Григорьевич, студент московской Сельскохозяйственной академии, а вслед за ним и мать Анны Григорьевны – Анна Николаевна Сниткина, чтобы помочь дочери в уходе за ребенком. Старшая сестра Мария к тому времени была замужем и жила отдельно. В Дрездене Достоевские жили два года. Там Достоевский писал роман «Бесы». Он послал его в журнал «Русский вестник», в котором он был напечатан в январе 1871 года.

Достоевский стал тяготиться жизнью в Европе и писал друзьям: «Тоска от Европы. На все здешнее смотрю как зверь». Семья терпела нужду, и Достоевский мечтал о возвращении в Россию, куда они вернулись только 8 июля 1871 года.

Глава 11

Возвращение на Родину

Я так мечтал о запахе полынном

И грезил возвращением назад.

А. Холин

В Петербурге чету Достоевских ожидали как горькие, так и радостные дни. 16 июля 1871 года, через 8 дней после возвращения из-за границы, у них родился сын Федор (1871–1921). Анна Григорьевна в своих воспоминаниях писала, что «Федор Михайлович был страшно счастлив и тем, что родился мальчик, и тем, что столь беспокоившее его семейное событие благополучно совершилось». Восприемником стал поэт Аполлон Николаевич Майков, а «крестной матерью» – их двухлетняя дочь Любочка.

Федор Михайлович предвидел, что жизнь его на родине будет непростой, о чем он поделился с женой: «Предвижу много тяжелого, много затруднений и беспокойств, прежде чем мы станем на ноги. На одну помощь Божию только надеюсь». И он не ошибся.

Страдания начались уже в следующем году. Несчастья следовали друг за другом с короткими промежутками, а иногда и без промежутков. В начале 1872 года семья была встревожена искривлением ручки после травмы дочери Любы, что грозило в будущем инвалидностью. Немало пришлось поволноваться им во время операции. Но она закончилась благополучно. Благодаря опытности хирурга искривление было довольно быстро устранено.

В то время когда дочь находилась в послеоперационном периоде и нуждалась в постоянном наблюдении родителей, Анне Григорьевне пришлось ухаживать за матерью, у которой после травмы стопы начался нагноительный процесс. К этим неприятностям прибавилось новое несчастье – в Риме умерла старшая сестра Анны Григорьевны – Маша, у которой осталось четверо детей. А вскоре тяжело заболела и сама Анна Григорьевна. У нее после простуды появились «нарывы в горле», сопровождавшиеся высокой температурой. Затруднено было не только глотание, но даже речь. Врачи опасались за ее жизнь, и это повергло ее мужа в такое отчаяние и безысходное горе, что грозило ухудшением его здоровью. А он, как всегда в критические моменты жизни, горячо молился, стоя на коленях, а потом обратился к служителям церкви, которым удалось успокоить его взволнованную душу. Через несколько дней состояние Анны Григорьевны улучшилось, и она не только продолжила вести домашнее хозяйство, но и стала стенографировать новые сочинения мужа.

Материальное положение семьи оставалось не всегда удовлетворительным и всецело зависело от его литературных трудов. Но доходы от них не покрывали расходов, и Федор Михайлович принимает предложение князя Мещерского Владимира Петровича (1839–1914) о сотрудничестве в его еженедельном журнале «Гражданин» в качестве редактора. Утвержден был 20 декабря 1872 года. Работа потребовала от него полной отдачи: он проверял и исправлял поступавшие в редакцию рукописи, а иногда и полностью переделывал. Для работы над своими романами времени почти не оставалось. Работа редактором оказалась неблагодарной. На него посыпались упреки, недовольства, а затем появились разногласия и с князем Мещерским. Помимо этого, Федор Михайлович допустил одну оплошность.

По свидетельству юриста (в дальнейшем член Государственного совета) Анатолия Федоровича Кони (1844–1927), Достоевский поместил на страницах журнала статью о путешествии государя, «не спросив разрешения Министра двора», за что был привлечен к ответственности. Ему пришлось провести два дня на гауптвахте и уплатить штраф. В дальнейшем у Достоевского сложились дружеские отношения с юристом Кони, который стал периодически посещать его семью и, по его словам, «вскоре убедился воочию, в какой скромной и даже бедной обстановке жил, мыслил и творил один из величайших русских писателей» (Воспоминания современников. 1990. Т. 2. С. 238).

В апреле 1874 года Достоевский сложил с себя обязанности редактора журнала «Гражданин» и теперь все свое время всецело посвящал литературному труду. Через год в семье Достоевских произошло радостное событие: 10 августа 1875 года у них родился второй сын Алексей. Он завладел вниманием родителей. Это отвлекло Федора Михайловича от мелких и крупных неприятностей, и он теперь много времени проводил с новорожденным сыном, занимаясь литературным трудом в основном в ночное время. Приступы эпилепсии были редкими, но беспокоили сильный кашель и одышка. Легко и часто простуживался. По рекомендации профессора Медико-хирургической академии, терапевта Дмитрия Ивановича Кошлакова (1835–1891) от «грудной болезни» лечился то в Эмсе, то в Петербурге «сжатым воздухом»: три раза в неделю по 2 часа «сидел под колоколом». Приступы кашля и одышка уменьшились, но стал жаловаться на плохую память: «У меня самая расстроенная в мире память». Однако это не мешало ему принимать самое активное участие в литературных вечерах, на которых он читал стихи русских поэтов и отрывки из своих произведений. Эти чтения всегда заканчивались овациями. Во время пребывания в Эмсе съездил в Женеву на могилку Сони и привез с ее могилки веточку кипариса.

В 1877 году Достоевский посетил тяжелобольного поэта Николая Алексеевича Некрасова, который вскоре (27 декабря того же года) скончался от туберкулеза легких в возрасте 56 лет. Несмотря на неоднократные столкновения с Некрасовым в молодости, Достоевский написал о нем теплые воспоминания в «Дневнике писателя»: «Порывы любви этого поэта так часто были искренни, чисты и простосердечны, стремление его к народу столь высоко, что ставит его как поэта на высшее место. Что же касается до человека, до гражданина, то любовью к народу и страданиями по нему он оправдал сам себя и многое искупил».

Через два дня после смерти Некрасова 29 декабря 1877 года Достоевский был избран членом-корреспондентом петербургской Академии наук. Достоевскому об этом сообщил секретарь Академии только 6 февраля 1878 года: «Императорская Академия наук, желая выразить свое уважение к литературному труду Вашему, избрала Вас, милостивый государь, в члены-корреспонденты по отделению русского языка и словесности».

Семья Достоевского, в которой росли теперь трое детей, была крепкой, дружной, хоть материально и не очень обеспеченной. Последний ребенок – малыш Леша – рос крепким и здоровым и был самым любимым ребенком в семье. Казалось, ничто не предвещало беды. Но судьба продолжала наносить удары по хрупкой психике писателя.

16 мая 1878 года у совершенно здорового малыша, которому шел третий год, внезапно начались судороги – подергивались веки, губы, шея, потом судороги охватили все тело. Соседи успокаивали: «Это родимчик, зубки режутся, скоро все пройдет». Но проходили не минуты, а часы, а маленькое тельце продолжало содрогаться почти беспрерывно в конвульсиях. Ребенок не успевал прийти в сознание, как начинался новый судорожный приступ. Были вызваны петербургские доктора, но помочь ничем не смогли. Ребенок скончался в тот же день на руках у родителей от эпилептического статуса.

Так называемое «эпилептическое состояние», или «эпилептический статус», – это «серия больших эпилептических припадков, следующих один за другим беспрерывно, длительностью от нескольких часов до суток, реже дольше, когда больные не приходят в себя, находясь в коматозном или оглушенном состоянии» (Справочник по психиатрии. 2011). Смерть наступает обычно от отека мозга или отека легких. Такая скоропостижная смерть действует на родных ошеломляюще.

Федор Михайлович плакал безутешно, стоя на коленях у бездыханного малыша. В тот период времени эпилептический статус обычно приводил к смертельному исходу. В нынешнем, ХХI веке он купируется нередко даже в условиях диспансера. Федор Михайлович считал себя виновным в смерти ребенка тем, что «передал ему по наследству свою болезнь». Хотя это был перст судьбы, от которого никто не застрахован.

Писатель с этого времени стал особенно мнительным. Он находился в постоянной тревоге, боясь потерять и старших детей. Одолевали тревожные сны даже через год после смерти ребенка. Находясь в Эмсе на лечении, увидел сон – как его старший сын Федя выпал из окна 4-го этажа, «перевернулся в воздухе и полетел вниз». В страхе проснулся и в письме просит жену срочно сообщить, всё ли благополучно дома. Получив успокаивающий ответ, продолжает тревожиться и засыпать жену письмами до самого отъезда на родину.

Но нужно было жить дальше и думать о живых детях и о своей будущей судьбе. Федор Михайлович продолжает выступать на литературных вечерах с неизменным успехом, писать новые романы. Стал издавать с 1876 года «Дневник писателя», который сразу же привлек внимание читателей. Начал писать новый роман – «Братья Карамазовы», первая книга его была издана за год до смерти Достоевского. Ее считали одной из лучших в его творчестве.

Были за эти годы и мелкие неприятности, которые тоже ранили его чувствительную душу. Однажды к нему обратился посланный Тургеневым пушкинист (собирал материалы о Пушкине) Отто (Онегин) Александр Федорович и потребовал у Достоевского 50 талеров, которые он будто бы не вернул Тургеневу. Достоевский решил, что он запамятовал, и был крайне расстроен. Но жена нашла расписку Тургенева о получении им долга и показала Онегину, которому пришлось извиняться за то, что напрасно потревожил Федора Михайловича. Тургенев тоже признал свою ошибку. Но Достоевский долго еще не мог успокоиться, он так и не понял, умышленно ли Тургенев потребовал деньги, которые уже получил, с целью посмеяться над ним, как в 1847 году, обвинить его в неблаговидных поступках, или по недоразумению и забывчивости.

В начале 1880 года Федор Михайлович как член Славянского благотворительного общества был приглашен председателем Общества любителей российской словесности Юрьевым Сергеем Андреевичем на открытие памятника Пушкину в Москве. Чтобы подготовиться в спокойной обстановке к выступлению на празднике, Достоевский в мае 1880 года отправился в Старую Русу.

Глава 12

Особенности личности

Один не разберет, чем пахнут розы,

Другой из горьких трав добудет мед,

Дай хлеба одному – навек запомнит,

Другому жизнь пожертвуй – не поймет.

О. Хайям

Личность человека – это не только его характер и своеобразие поведения, это целый комплекс особенностей, включающих в себя и общее развитие, и взаимоотношение в обществе, и творческие способности.

Личность Достоевского была неординарной. Он во всем был необычен. И в своих симпатиях, и в антипатиях, и в общении с окружающими людьми, и в своих наклонностях, и в пристрастиях. Нормы поведения человека определяются не только государственными законами, но и его собственной совестью. А у Достоевского они определялись еще и влиянием душевного заболевания, вследствие чего «он был труден в общении с людьми, всем был недоволен, его всё раздражало» (Бурсов, Страхов). При оценке личности Достоевского не все его современники учитывали, что на всем его облике лежала печать не только болезни, но и трагических моментов жизни.

На формирование личности Достоевского оказывали влияние многие факторы. Несомненно, повлияло нервно-психическое расстройство – эпилепсия, которой страдал с 18-летнего возраста и до конца жизни. Суждения о нем его современников были неоднозначными. Одни видели его в моменты расстройства настроения, когда он был раздражен, гневлив и придирчив без достаточного повода, и в такие периоды он, по его собственному определению, «производил отталкивающее впечатление».

Те, кто видел его в моменты дисфорий, считали, что он «неуживчив и невозможен в общении». А те, кто мог наблюдать его ежедневно или жил рядом с ним, видели и другую сторону его личности – честность до щепетильности, щедрость души, готовность помогать всем, кто в его помощи нуждался. Он постоянно заботился о вдове покойного брата Михаила, содержал своего пасынка Павла Исаева. «В его прихожей всегда толпились нищие» (А.Г. Достоевская).

Во время прохождения военной службы в Семипалатинске, по воспоминаниям Зинаиды Артемьевны Сытиной (урожденной Гейбович), «самый бедный человек приходил к нему как к другу. Для нас, сибиряков, Достоевский был личностью в высшей степени честной и светлой».

Друзей у Достоевского было немного, но это были настоящие бескорыстные и преданные ему люди. Среди них особенно близкими были Григорович, Майков, Яновский. Его мужеству, с которым он преодолевал трудности бытия и боролся со своей болезнью, можно было не только удивляться, но и поклониться ему, как жена одного декабриста, которая «прежде, чем мужа обнять, оковы к губам приложила» (Некрасов).

Лев Николаевич Толстой, который никогда не встречался с Достоевским, но знал о нем по публикациям, рассказам очевидцев, писал Страхову: «Он видел и пережил в жизни много такого, что заставило бы содрогнуться самое холодное и черствое сердце». Но не все, кто окружал Достоевского, были такими глубокими психологами, как Толстой. Их сердца не только не содрогнулись, узнав о трагических моментах жизни Достоевского, но даже ожесточились. Его критиковали то за самолюбие, то обвиняли в завышенной самооценке своего творчества.

Друг Достоевского Д.Н. Григорович отметил, как указывалось выше, еще одну важную черту Достоевского – «железную волю». Страдая, помимо нервно-психического заболевания, еще и многими соматическими (эмфизема легких, бронхит, подагра, геморрой), он находил в себе силы работать с необыкновенным упорством и настойчивостью, создавая литературные произведения высокого художественного уровня.

Ценной чертой его личности был патриотизм. Он не любил тех, кто преклонялся перед Западом, и считал, что нравственный уровень русского народа выше, чем у европейцев, хоть он и отставал по культурному уровню. «Они там пишут о нашем народе как о диком и невежественном. Да наш народ святой, не чета европейскому. Там отвратительные противоестественные пороки, а для нашего народа это смертный грех, а у них это в правилах. Так будет и у нас, если начнем искусственную пересадку к нам Европы. Пересадка начнется с рабского подражания, а закончится все Содомским грехом и всеобщим растлением», – писал Достоевский в дневнике.

Но Достоевский не только замечал и критиковал пороки Запада, он высоко ценил западноевропейское искусство всех времен – шедевры живописи Рафаэля. Рембрандта, Леонардо да Винчи, музыку композиторов – Моцарта, Бетховена, Листа, гениальные произведения писателей – Гюго, Гёте, Бальзака, Жорж Санд и др. Сам Достоевский не раз пользовался услугами западноевропейских врачей и вынужден был признать, что они «лучше русских», «это я вам говорю, славянофил».

Достоевский любил чужих детей, умел ладить с ними. Однажды, когда он отдыхал в парке, один малыш насыпал ему на полу сюртука из стаканчика влажный песок («куличики»), но Достоевский случайно их стряхнул, и они рассыпались. Малыш вернулся к нему и, увидев, что «куличиков» нет, готов был расплакаться. Но Достоевский успокоил его: «Я их съел, очень вкусные были». Малыш обрадовался и побежал за новыми: «Сиди, я еще принесу».

Своих собственных детей любил до самозабвения. Будучи за границей на лечении, просил жену чаще присылать записочки от детей. «Лиличка пишет премило, я письма ее берегу и всегда целую», – писал он в ответном письме к жене и просит ее поблагодарить их – «Лиличку за прелестное письмецо, а Федулку за добрые намерения. Смерть, как люблю их».

Объективную и справедливую оценку личности Достоевского дали его близкие друзья и родственники, те, которые длительное время находились рядом с ним и наблюдали его ежедневно. Друг его юности Григорович Дмитрий Васильевич, который учился одновременно с ним в Инженерном училище, ценил Достоевского не только как великого писателя, но прежде всего как незаурядную личность. Он писал о нем в своих воспоминаниях: «Достоевский был развит, трудолюбив, много читал и мог дать волю своей фантазии, но при всей теплоте и даже горячности сердца выказывал черты необщительности, был нелюдим, искал уединения, у него были болезненное самолюбие, болезненная впечатлительность и болезненное восприятие мира».

Ценные воспоминания о Достоевском оставил врач Ризенкампф Александр Егорович, который познакомился с ним в 1838 году, когда приехал в Петербург из Ревеля поступать в Медико-хирургическую академию. Он подробно описал вешний вид Достоевского: «Он был довольно кругленький, полненький, светлый блондин, с лицом округленным и слегка вздернутым носом, светло-каштановые волосы его были коротко острижены, под высоким лбом и редкими бровями скрывались небольшие, глубоко лежащие серые глаза, щеки бледные с веснушками».

Таким Достоевский был в годы юности. По просьбе Михаила Михайловича (брата Федора Михайловича) Ризенкампф поселился с ним в одной квартире, чтобы приучать к бережливости. Расточительность Достоевского и неумение экономить поразили Ризенкампфа: «Непостижимы мне были его непомерные расходы, несмотря на умеренность в удовольствиях». Достоевский немало денег тратил на посещение концертов. Из зарубежных музыкантов особенно любил игру Ференца Листа (1811–1886). По словам А.Е. Ризенкампфа, Достоевский не пропускал ни одного концерта Листа во время его выступлений в Петербурге в 1842 и в 1843 годах.

Много средств расходовал на неимущих. Он проявлял заботу о них, еще будучи воспитанником Инженерного училища. По воспоминаниям ротного офицера Главного инженерного училища Савельева Александра Ивановича, Достоевский вместе со своим другом и сокурсником – Бережецким Иваном Игнатьевичем «устраивал денежную складку и деньги раздавал бедным крестьянам».

Далеко не все отмечали и ценили положительные черты личности Достоевского. Борис Иванович Бурсов – исследователь жизни и творчества Достоевского – писал: «Он смолоду внушил себе, что каждый должен помогать ему». Замечание несправедливое. Достоевский обращался не за помощью, а просил взаймы, причем только у близких людей, а чаще обращался к издателям за авансом в счет будущего гонорара. Издатели обязаны были помочь в беде писателю, так как платили ему за книги нищенские суммы. Для сравнения: Тургеневу за произведение «Отцы и дети» платили по 450 рублей за страницу, а некоторые издательства по 500 рублей, а Достоевскому за книгу «Преступление и наказание», которая пользовалась значительно большим спросом, всего по 150 рублей.

Достоевский отличался непрактичностью еще в юношеские годы. От пособия в одну тысячу рублей, которое ему присылал опекун, на второй день ничего не оставалось, и он просил взаймы у товарищей. Ризенкампф писал в воспоминаниях о неспокойном характере Достоевского: «Хватаясь за какой-нибудь предмет, постепенно им воодушевляясь, он, казалось, весь кипел, мысли в его голове рождались, подобно брызгам в водопаде, в это время он доходил до какого-то исступления, природная прекрасная декламация выходила из границ артистического самообладания«(Достоевский в воспоминаниях современников. М., 1990. С. 177).

По окончании обучения в Медико-хирургической академии Ризенкампф стал наблюдать и лечить Достоевского уже как врач и считал, что его расстройство «требовало деятельного медицинского пособия». Он поражался бескорыстием Достоевского и сделал вывод, что «он принадлежал к тем личностям, возле которых всем было хорошо, но которые сами постоянно нуждались. Его обкрадывали, пользуясь его добротой». По воспоминаниям жены Достоевского Анны Григорьевны, у них «в прихожей всегда толпились нищие, которых он встречал, как дорогих гостей». Когда у него были деньги, он «одаривал нищих, оставаясь сам без копейки».

Эту же черту отмечал и Яновский. Он писал: «Достоевский был щедр до расточительности. Много денег раздавал бедным». Поверхностное знакомство с Достоевским во время мимолетных встреч порождало и поверхностное суждение о нем. В таких случаях из его поведения выхватывалось только то, что было когда-то услышано о нем или запомнилось при непродолжительной встрече. Николай Григорьевич Чернышевский (1828–1889) пишет о том, что видел Достоевского всего два раза и слышал, что у Достоевского «нервы расстроены до беспорядочности, близкой к умственному расстройству, но я не полагал, что его болезнь достигла такого развития, при котором могли бы сочетаться понятия обо мне с представлениями о поджоге Толкучего рынка».

Далее Чернышевский пишет, что будто бы всего за несколько минут общения с Достоевским убедился в «умственном расстройстве бедного больного», решил не противоречить ему и «обещал исполнить его желание». Чернышевский сразу поставил диагноз умственного расстройства только на основании просьбы писателя повлиять на поджигателей рынка. Вот таким наивным было суждение о Достоевском даже такого серьезного человека, как Чернышевский.

Не все благоволили к Достоевскому как к личности вследствие того, что он, по его собственному выражению, как указывалось выше, «имел скверный отталкивающий характер». Несмотря на некоторую резкость манер и суждений Достоевского, у него были настоящие друзья, одним из которых был врач Яновский Степан Дмитриевич (1815–1897). Он наблюдал Достоевского после отъезда из Петербурга Ризенкампфа в 1844 году. Из-за склонности Достоевского к обстоятельности и детализации Яновский называл его «химиком-аналитиком», уважал за порядочность и предельную честность. Через много лет, когда Достоевского уже не было в живых, Яновский в письме к его жене Анне Григорьевне писал: «Федор Михайлович сорок лет был для меня тем человеком, в котором я постоянно видел идеал правды, честности и любви к ближнему и которого я любил и уважал беспредельно. Он имел доброе, чистое сердце и благородный характер».

Доктор Яновский отметил еще одну черту характера Достоевского – «застревание на мелочах», «каждый пустяк в его воображении принимал громадные размеры и раздражал его». И сам Достоевский раздражал других резкими замечаниями. Немного было тех, кто спокойно реагировал на его не всегда спокойные, чаще сердитые и даже злые реплики.

Графиня Ю.Д. Засецкая (дочь Дениса Давыдова), к которой приехал Достоевский по ее приглашению, обратилась к нему с просьбой рассказать, что в России лучше, чем в Европе.

– Всё лучше, – лаконично и не очень учтиво ответил Достоевский.

– Я этого не вижу, – попыталась возразить графиня, не зная, что Достоевский не терпел противоречий.

– Вы не видите? – удивился Достоевский. – Так ступайте к вашему кухонному мужику. Он вас научит.

Графиня была оскорблена ответом Достоевского, но вида не показала и оставалась весь вечер любезной.

Письма Достоевского к жене и друзьям пестрят слащавостью и уменьшительными словами. Проигравшись за границей в рулетку, он пишет 4 апреля 1868 года жене Анне Григорьеве письмо, употребляя самые умильные выражения: «Ангел мой радостный, ненаглядный, вечный и милый», а себя называет «беспутным, низким и мелким игрочишкой». В письме к Каткову с просьбой о деньгах употребляет льстивые выражения: «Вы слишком благородный человек, чтобы обидеться на мою просьбу».

Он не давал себе возможности расслабляться, мысли его были постоянно заняты литературным трудом, и в них не оставалось места для будничных дел. Погруженный в мир жизни своих персонажей, он казался отрешенным от окружающей жизни и забывал о своих жизненных проблемах. Постоянная, не прекращавшаяся ни на один день умственная работа спасала его от глубоких изменений личности. На этом и основан принцип трудовой терапии, которая широко применялась и применяется в психиатрических больницах.

Многие отмечали непрактичность Достоевского в хозяйственных делах и «беспомощность в расходах». Во время учебы в училище за несколько дней тратил все присланные опекуном немалые деньги, а позже так же быстро тратил и заработанные гонорары и сразу же делал займы под большие проценты. Его непрактичностью и доверчивостью пользовались ловкие люди. Один из них внушил, что ему нужно обязательно научиться игре на бильярде, за обучение Достоевский отдал ему последние 100 рублей.

Достоевский был избирательно общителен, не со всеми был откровенным, далеко не со всеми делился своими сокровенными мыслями. Писательница Варвара Васильевна Тимофеева, работавшая с ним некоторое время в издательстве журнала «Гражданин» корректором, писала в своих воспоминаниях: «У него был неподвижный тяжелый, точно неприязненный взгляд (это так называемый «стальной» взгляд, присущий больным эпилепсией, но он также свидетельствовал о глубокой работе мысли), и весь он был точно замкнут на ключ». В то же время она увидела в нем «что-то строгое властное, какой-то контроль над всем моим существом. Это был человек необыкновенной духовной силы».

Помимо чувства собственного достоинства, характерными чертами личности Достоевского были стремление к совершенству и непоколебимая вера в себя, в свои возможности, и это нередко становилось поводом для насмешек над ним, для нападок на него в прессе, часто незаслуженных.

Разные люди, которые видели его или общались в разные периоды его жизни, давали ему неоднозначную характеристику, иногда прямо противоположную. Страхов Николай Николаевич (1828–1896), публицист и философ, писал: «Какое странное явление этот человек – и отталкивает, и привлекает». Страхов был много лет другом семьи Достоевских и, казалось бы, хорошо знал о болезни писателя и особенностях его личности, тем не менее позволил себе охарактеризовать его в письме ко Льву Николаевичу Толстому от 28 ноября 1883 года как отрицательную личность: «Это был несчастный и дурной человек, который вообразил себя героем. Он был труден в общении с людьми до невероятности, всех раздражал, был всем недоволен. Его характер был непереносим. Он зол, завистлив, развратен и всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким, и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен. Себя считал лучшим из людей. Проповедовал гуманность, а сам понукал слугами. Был высокого мнения о себе, беспорядочен в делах, вечно в долгах и вечно погружен в литературные дрязги».

Толстой дал сдержанный ответ Страхову: «Письмо Ваше очень грустно подействовало на меня, разочаровало меня. Вы были жертвою ложного, фальшивого отношения к Достоевскому, как к пророку и святому, между тем он был человек, умерший в самом горячем процессе борьбы добра и зла. Из книги Вашей я первый раз узнал всю меру его ума. Чрезвычайно умен и настоящий».

Толстой был высокого мнения о творчестве Достоевского. Прочитав «Записки из Мертвого дома», он пишет Страхову: «Не тон, а точка зрения удивительна, истинная, естественная, христианская. Хорошая, назидательная книга. Я наслаждался ею вчера целый день, как давно не наслаждался».

После смерти Достоевского Толстой понял, что это был «самый близкий, дорогой и самый нужный мне человек. Опора какая-то отскочила от меня».

Гнев у Достоевского возникал иногда по незначительному поводу и мог обернуться трагедией для того, на кого он был направлен. Однажды Анна Григорьевна ради шутки сделала выписку из книги, которую он читал, и послала ему в письме. Он не понял шутки, решив, что кто-то объяснялся ей в любви, и пришел в необыкновенную ярость, набросился на нее сначала с ругательствами, потом сорвал с шеи медальон, поранив ее цепочкой. Жена поняла, что такие шутки могут быть опасными, ведь если бы «цепочка была немного крепче, то шутка, возможно, могла стоить ей жизни». Успокоился только после того, как увидел в медальоне портрет свой и дочери.

Присущая его болезненному состоянию обстоятельность помогала ему создавать ярко выраженные черты персонажей, с мельчайшими подробностями он описывал эпизоды из жизни героев, с указанием мест их проживания, так что создавалось впечатление реальности их существования. Ни один художник слова не описывал душевный мир персонажей и их окружение с такими подробностями, как Достоевский.

Пунктуальность, обстоятельность и застревание на мелочах – это черты его болезненного характера. Его глубоко ранило злословие людей, а их, в свою очередь, раздражали его несдержанность, легкая возбудимость, его недовольство окружающим. По воспоминаниям его жены, он иногда приходил в негодование от пустяков: то чай подали крепким, то слабым, то горячим, то холодным. «Однажды он шесть раз требовал поменять стакан с чаем». Мало кто из близких к нему лиц, кроме двух-трех, понимали болезненные свойства его характера и относились снисходительно к его не совсем обычным выходкам.

Его нередко травили ядом ненависти, а иногда он становился мишенью для насмешек, и в таких случаях он или разражался гневной отповедью, или замыкался в мире своей ожесточившейся души. А он больше, чем кто-либо, нуждался в человеческом участии, искал сочувствия в людях, но не всегда находил его из-за своего, как указывалось выше, «отталкивающего характера». А такой характер был связан не только с наследственностью и тяжелой болезнью, но и с последствиями тех невероятных страданий, которые он претерпел и которые не всем под силу было вынести.

Писательница Екатерина Павловна Леткова-Султанова (1856–1937), сидевшая рядом с ним во время процедуры лечения сжатым воздухом, была поражена вспыхнувшей у него яростью из-за пустяка – неудавшегося снимка, сделанного фотографом во время процедуры. И она с трудом его успокоила. А.Н.Майков, который оставался другом Достоевского до конца дней, много времени проводил в общении с ним, вспоминал после его смерти: «Достоевский и человек, и товарищ был хороший, но страшно самолюбивый и неуживчивый. После успеха “Бедных людей” со всеми перессорился, кроме меня».

Исследователь творчества Достоевского Борис Иванович Бурсов считал, что Достоевский – это натура самолюбивая, но «в высшей степени талантливая и симпатичная». По воспоминаниям Яновского, Достоевский считал честность прямой обязанностью любого здравомыслящего человека. «Он был щедр до расточительности. Его любимая заповедь: “Дай Бог подавать и не дай Бог просить”». И он подавал людям нуждающимся, когда было что подавать. Сам же просил у людей помощи только при крайней нужде. При этом просил интеллигентно, так что трудно было ему отказать. «Голубчик, спасите меня, ведь я утопающий».

Нередко мрачная тень недовольства окружающим во время приступов дисфории закрывала для него светлые стороны бытия. В таких случаях он вспоминал о каторге, когда постоянная физическая работа без отпусков, без выходных дней не оставляла времени для тоски, тревоги и других тягостных переживаний.

Узнав о том, что Всеволод Сергеевич Соловьев тоже подвержен нервной болезни, которая проявлялась у него в виде апатии, рекомендовал ему «лечение каторгой». «Вот если бы вас на каторгу, – совершенно искренне посоветовал он. – Я только там жил здоровой и счастливой жизнью». Такой совет мог показаться одним злой насмешкой, другим – кощунством. Хотя Достоевский был недалек от истины. Ведь физический труд посильный, умеренный способен положительно воздействовать на многие нервно-психические заболевания. Лечение трудом в ХIХ веке широко применялось в психиатрических учреждениях, применяется оно и в настоящее время (трудовая терапия).

Противоречивость в оценке личности Достоевского связана с тем, что многие видели и описывали его поведение в разные периоды жизни: одни – в периоды дисфорий, другие – в спокойном состоянии. Но большинство исследователей считало Достоевского человеком почти кристальной честности, высоконравственным, легко ранимым и сострадательным к чужим страданиям. Эту же черту характера отметил и юрист Анатолий Федорович Кони. Он писал: «Любовь к страждущим и сострадание людям стали господствующими и не смолкали потом в его творчестве».

Достоевского высоко ценил немецкий философ Фридрих Ницше (1844–1900). В своей книге «Сумерки кумиров» он писал: «Достоевский – единственный психолог, у которого я кое-чему научился».

Глава 13

Творческий путь

Человек смертен, но бессмертно слово.

Ю. Кувалдин

Творческий путь Достоевского, как и у многих талантливых людей, был неровным. Появление его новых книг вызывало то взрывы восторга, то неприятие и даже осуждение. Такие контрасты способны поколебать нервную систему даже здорового и уравновешенного человека. А Достоевский было тяжелобольным с неуравновешенным характером.

Начало его творчества получило высокую оценку читателей. Один из них – граф Владимир Александрович Соллогуб, писал в воспоминаниях, что повесть «Бедные люди» привела его в восторг: «Такой оригинальный талант, такая простота и сила». Но для Достоевского особенно ценным было высокое мнение о его творчестве литературного критика Виссариона Григорьевича Белинского. Оно вдохновило 22-летнего писателя, о чем он позже писал: «В жизни моей произошел торжественный момент, перелом навсегда. Это была самая восхитительная минута в моей жизни. Я в каторге вспоминал ее и укреплялся душой». После этого даже встреченные холодно читателями две его повести – «Хозяйка» и «Двойник» – хоть и расстроили его в какой-то степени, но не смогли омрачить его радости от успеха его первого произведения – «Бедные люди». Сам же он не считал вышеуказанные сочинения худшими. Для него все его сочинения, крупные и мелкие, удачные и неудачные, были дороги, так как были выстраданы сердцем.

Достоевский не пострадал от критики. Настоящий талант всегда найдет выход из безвыходных положений, найдет силы даже в бессильном состоянии плоти и сохранит человеческие чувства при бесчувствии окружающего мира. Талант Достоевского сохранился даже в условиях многолетней каторги, когда он был лишен возможности заниматься творчеством. Но после освобождения из острога он сразу же включился в активный литературный труд, все больше утверждаясь в зрелости и оригинальности своих сочинений. Путеводителем для него навсегда остались слова Белинского: «Бедные люди» обнаруживают громадный талант, и автор пойдет далее Гоголя. Ему суждено сыграть в нашей литературе одну из таких ролей, которые даются лишь немногим».

Творческая активность Достоевского, несмотря на тяжелый недуг, с годами не только не снижалась, но и становилась все более высокой. Свои лучшие произведения он создавал уже в преклонном возрасте, и даже в таком состоянии, когда у него «пропадала память», после судорожного припадка, и он, по его словам, «забывал имена действующих лиц в своих сочинениях и даже фамилии знакомых людей».

Нередко ему приходилось писать второпях, ради заработка, не имея возможности отшлифовать свои произведения. Приходилось иногда писать и в атмосфере вражды и насмешек, а также в болезненном состоянии после припадка или при расстройстве настроения. Это упорство и трудолюбие помогло ему подняться на вершину литературного искусства, что заставило даже недоброжелателей относиться уважительно к нему и восхищаться его мужеством.

Творчество всегда приносило ему радость, но как писал Шекспир: «Счастья без примеси страданий не бывает». Надо отдать должное Достоевскому, что он даже в трагические моменты жизни не терял чувства собственного достоинства. Но его всегда угнетало сознание, что приходилось, как указывалось выше, чаще всего работать «из нужды», чтобы оплатить долги, из-за этого у него в душе, по его выражению, «из всего запаса энергии оставалось что-то тревожное, близкое к отчаянию».

Плоды его творчества были единственным источником его существования, потому и работал он на износ, не щадя себя, погружаясь полностью в мир жизни своих героев, мир чаще трагический, иногда противоречивый, но близкий ему по его собственной судьбе. На его творчество наложило свой отпечаток тяжелое заболевание – эпилепсия.

Глава 14

Болезнь

Мелодией одной

Звучат печаль и радость.

А. Блок

Немецкий философ Артур Шопенгауэр (1788–1860) писал: «Девять десятых нашего счастья зависят от здоровья». Можно представить, как был несчастен Достоевский, страдавший с 18 лет и до конца своих дней падучей болезнью (эпилепсией). Австрийская писательница Мари Эбнер Эшенбах (1830–1916) не без оснований считала, что «самые худшие болезни – не смертельные, а неизлечимые». К таким болезням относилась в тот период эпилепсия – хроническое заболевание с судорожными приступами и постепенным изменением личности. По статистике 2014 года, в мире на сто тысяч населения приходилось от 50 до 60 больных эпилепсией.

У Достоевского припадок всегда протекал по классическому типу. Начинался он обычно с ауры, которая предшествует припадку у 60 % больных эпилепсией. Аура (дуновение ветерка) – мимолетное, почти мгновенное явление, продолжительностью от одной секунды до пяти. Описаны более ста разновидностей ауры: мелькание разноцветных искр или шаров, треск или шум в ушах, приятные или неприятные запахи, чувство жжения или тепла в теле, уменьшение или увеличение предметов и др.

Достоевский сам описал свою ауру в своих сочинениях, в частности в романе «Идиот»: «Я чувствовал полную гармонию в себе и во всем мире, передо мной открывалось что-то необычное, ни земное, ни небесное, оно выше любви, внутренний свет озарял душу. В эти мгновения переживаешь целую вечность, все сомнения растворяются в этом ясном спокойствии. Все волнения и беспокойства умиротворяются, мозг как бы воспламеняется, напрягаются все жизненные силы. Это чувство так сильно и сладко, что за несколько секунд такого блаженства можно отдать десять лет жизни, да, пожалуй, и всю жизнь».

Больные эпилепсией хорошо помнят ауру, но происходящего в это время вокруг них не воспринимают и не запоминают. Внешние проявления ауры у Достоевского описал Н.Н. Страхов, в присутствии которого произошел наэпилептический приступ: «Мы о чем-то оживленно разговаривали. Федор Михайлович одушевился и зашагал по комнате. Он говорил что-то высокое и радостное. Когда я поддержал его мысль, он обернулся ко мне с вдохновенным лицом, показывая, что его вдохновение достигло высшей степени. Я чувствовал, что он скажет что-то необычное и я услышу какое-то откровение. Но он вышел странный, выдал протяжный и бессмысленный звук и без чувств опустился на пол».

Припадки Достоевского описаны многими очевидцами. Громкий крик в начале приступа был следствием судорожного спазма голосовой щели. В тот момент, когда он широко раскрывал рот, окружающие его лица, для предотвращения прикуса языка, обычно успевали вложить между зубами шпатель или черенок ложки, обернутый салфеткой или другой тканью. После крика он падал «как подкошенный», и для предохранения от ушибов ему под голову подкладывали подушку.

После падения начиналась тоническая фаза (тонус – это длительное сокращение всех мышц). Тело сильно вытягивалось и застывало в длительной судороге, голова запрокидывалась назад, дыхание полностью прекращалось, появлялся цианоз (синюшность) губ, реакция на болевые раздражения полностью отсутствовала. В этой фазе не наблюдалось непроизвольного мочеиспускания вследствие спазма сфинктера (кольцевая мышца мочевого пузыря). Через 15–20 секунд (реже – через 30) начиналась клоническая фаза – ритмичные толчкообразные подергивания мышц век, лица, шеи, верхних и, в меньшей степени, нижних конечностей. Через 2–3 минуты судороги затухали, восстанавливалось дыхание, исчезал цианоз. У Достоевского припадки всегда протекали по такому классическому типу, варьировала только их продолжительность.

После припадка Достоевский, по описанию его жены Анны Григорьевны, был оглушен, сонлив, «не осознавал, где находится, терял свободу речи – вместо одного слова произносил другое, и понять его было невозможно». Ощущал слабость, разбитость, боль в мышцах. Упадок сил держался 2–3 дня. Воспоминание о припадке полностью отсутствовало.

Со слов самого Достоевского, он «до мельчайших подробностей помнил, что было до припадка, а вот что было после припадка часто забывал» (амнезия). Свои припадки называл «головной дурнотой» или «кондрашкой». Врачи советовали не приближаться к горячей плите, к глубокому водоему, хотя можно было захлебнуться и в луже, не подниматься на высоту. Поэтому он никогда и нигде не чувствовал себя в безопасности. И ему приходилось контролировать себя и предупреждать всех новых лиц о том, что у него эпилепсия.

Помимо судорожных припадков, у Достоевского были и бессудорожные приступы (эквиваленты припадка). О них он писал друзьям: «За два года до сибирской ссылки во время неприятностей у меня открылась странная и мучительная нервная болезнь – мне казалось, что я умираю, что я в летаргическом сне. Потом эта отвратительная болезнь прошла. Ни в пути, ни в сибирской каторге я ее не испытывал, вдруг почувствовал себя бодрым, свежим, крепким и спокойным, хоть приступы падучей продолжались».

Значительно чаще у Достоевского возникали другие проявления эпилепсии – так называемые дисфории – расстройства настроения. Академик Александр Сергеевич Тиганов так их описывает: «Появляются злобность, недовольство всем происходящим вокруг, все им не по вкусу, ко всему придираются. Течение приступообразное». В дисфории он не прерывал работу, но она взвинчивала его нервную систему.

Достоевский рано начал замечать у себя нарушение памяти. В 1858 году он писал родным из Семипалатинска: «Память стала хуже, лица людей забываю и при встрече не узнаю». Его недуг (падучая болезнь) отразился и на его творчестве, хотя и не в выраженной степени.

По воспоминаниям родных, Достоевский с детства «был золотушного сложения», подвержен, как указывалось выше, «хроническим заболеваниям воздухоносных путей». Но доктор Ризенкампф считал, что Достоевского «больше тревожили нервные страдания». Иногда не спал по ночам, утверждая, что кто-то «рядом храпит», и после этого целый день «был не в духе», «раздражался от всякой безделицы», «выходил из себя». «Я как врач заметил его расстройство, требовавшее медицинского пособия». Это расстройство Ризенкампф связывал с бессонными ночами, несоблюдением диеты».

Раздражительность и недовольство окружающим обычно предшествовали припадку эпилепсии или появлялись после него и держались несколько дней. Иногда такие дисфории возникали независимо от припадка. Их нередко провоцировали различные внешние моменты. Чаще это были служебные или житейские неприятности.

В описании характеров или поступков своих Достоевский нередко прибегал к детализации, но она мало ощущалась из-за гениальности повествования. Его болезненная обида иногда доходила до ненависти к обидчику. В силу инертности нервных процессов (мышления) он долго не мог простить оскорбления. Он жил в том же мире, что и окружавшие его лица, но восприятие этого мира определялось особенностями его личности.

Тургенев знал о болезненном самолюбии Достоевского о его острой реакции на критику, но в силу своей юношеской беспечности не придавал этому значения. Это породило взаимную неприязнь, и они много лет при встрече не подавали руки друг другу.

По воспоминаниям современников Достоевского, его многие не любили, считали злым и раздражительным, желчным. О своей болезни он писал в 1867 году Майкову: «Припадки добивают окончательно, и после каждого я сутками не могу собраться с рассудком. Воображение у меня есть, и нервы есть, а памяти нет».

Некоторые считали, что в его характере «недостает гибкости и слишком много резкости и твердости». Немного было тех, кто хорошо понимал его мятущуюся душу, его настроение, колебавшееся от добродушия до злобности. Черты его характера были не столько врожденными, сколько видоизмененными болезнью. Алексей Сергеевич Суворин (псевдоним «Незнакомец») – литератор и публицист – подметил еще одну черту его душевного состояния: «Мы все знаем, что когда-нибудь умрем, но это общее положение, оно не страшит нас или страшит только во время какой-нибудь опасности, а Достоевского эта опасность всегда присутствовала, он постоянно был как бы накануне смерти».

Приступы дисфории описаны подробно Всеволодом Сергеевичем Соловьевым: «Войдет как черная туча, иногда даже забудет поздороваться, и изыскивает всякие предлоги, чтобы побраниться, чтобы обидеть, и во всем видит и себе обиду, желание дразнить и раздражать его. Все не по нем, все не на месте, то слишком светло, то темно, “никого разглядеть невозможно”. Дали крепкий чай – “это пиво вместо чая”, нальют слабый – “это горячая вода”. Пробуем шутить или рассмешить его – еще хуже – над ним смеются». Соловьев пишет в воспоминаниях, что ему удавалось его успокоить: «Нужно было исподволь навести его на какую-нибудь из любимых его тем. Он мало-помалу начинал говорить, оживлялся, и оставалось только ему не противоречить».

В 25-летнем возрасте Достоевский уже жаловался старшему брату на расстройство здоровья. В письме к нему от 26 апреля 1846 года он писал: «Болен я был в сильной степени раздражением всей нервной системы. Болезнь устремилась на сердце, произвела прилив крови, что было едва удержано двумя кровопусканиями. Теперь я вне опасности, но прежняя болезнь (припадки) осталась при мне».

Достоевский умел глубоко проникать в тайны человеческой души. Его не трогали ни цветущая зелень лугов с нескошенной травой, ни лес, шумевший зеленой листвой, ни луна, сиявшая с высоты небес, но глубоко волновали обезумевший от горя отец, бежавший за гробом сына, мать, скорбно склонившаяся над больным ребенком, и особенно одинокий мальчик в потрепанном легком пальтишке, застывший в изумлении при виде нарядной ёлки, которую он мог созерцать только через окно, не замечая стужи и ветра, приобщаясь к волшебному миру новогоднего праздника. О человеческих страданиях Достоевский пишет в каждом своем произведении, возможно потому, что сам страдал тяжелой болезнью. Профессор Сегалин не считал болезнь Достоевского классической эпилепсией (генуинной). Он был уверен, что «у великих людей такой формы эпилепсии не бывает», и предложил удачный термин: «аффект-эпилепсия». Ее особенностью он считал зависимость болезни от внешних факторов, а также «полярность» (противоположность) в ее проявлениях, в поступках таких больных и в настроении, когда дружеские отношения вдруг сменяются враждой, безбожие – религиозностью, ненависть – любовью, злобность – добродушием.

Профессор Сегалин считал, что характерными признаками аффект-эпилепсии у Достоевского были: отсутствие выраженного снижения личности, богатство фантазии, влияние внешних моментов на возникновение приступов. По его мнению, у больных аффект-эпилепсией «не бывает эпилептического статуса». Но сын Достоевского скончался во время эпилептического статуса. А поскольку у ребенка болезнь, несомненно, была наследственной, то и у отца была потенциальная возможность возникновения статуса, что не является характерным для аффект-эпилепсии.

Многие психиатры, как прошлых лет, так и современные, не признают такой формы эпилепсии. А незначительные изменения личности и сохранение творческих способностей связывают с тем, что припадки появились в позднем возрасте (в 18 лет), когда «сформировались основные мозговые структуры», и к тому же были редкими, иногда через 2–3 месяца. Правомерность существования аффект-эпилепсии и «эпилептической гениальности», о которых писал профессор Сегалин, покажут будущие наблюдения и исследования ученых – психиатров и невропатологов.

Глава 15

Триумф писателя

Пушкин – это возрожденье,

Русской музы воплощенье.

Я.П. Полонский

Великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин олицетворял и олицетворяет всю Россию. Он всегда был и остается вне времени и вне эпохи. Поэтому празднование Пушкинских дней всегда было масштабным. Пушкин прославил себя и Россию не на полях сражений, не научными открытиями, а своим высоким художественным словом. Русский эмигрант Владимир Сергеевич Печерин (1807–1885) писал: «Есть зрелища, высоко поднимающие душу». Таким зрелищем стало открытие памятника Пушкину в Москве на Тверском бульваре в июне 1880 года.

Торжество планировалось приурочить ко дню рождения Пушкина и провести 26 мая 1880 года. Но по случаю траура по скончавшейся императрице оно было отложено на несколько дней.

Достоевский прибыл в Москву почти за две недели до открытия памятника – 23 мая – и остановился в «Лоскутной гостинице» в бесплатном номере для депутатов. 25 мая присутствовал на обеде в «Эрмитаже», где его встретили приветственными речами писатели, музыканты, профессора Московского университета. 26 мая его пригласил к себе на званый ужин Вукол Михайлович Лавров (1852–1912) – журналист, с 1880 года издатель журнала «Русская мысль», поклонник таланта Достоевского.

Инициатива проведения праздника принадлежала Обществу любителей российской словесности, Московскому университету и Московской городской думе. 5 июня 1880 года в зале Московской городской думы на Воздвиженке состоялось заседание членов Комитета по созданию памятника, на котором выступил 68-летний академик Я.К. Грот (1812–1893). Он изложил историю подготовки создания памятника по проекту архитектора А.М. Опекушина (1838–1923).

День 6 июня 1880 года стал историческим не только для Москвы, но и для всей России. Торжество открытия началось с церковного богослужения в Страстном монастыре. В конце службы митрополит Макарий сказал: «Нужно благодарить Бога за то, что послал нам Пушкина, и нужно молить Бога, чтобы он даровал нам для всяких других поприщ подобных сильных деятелей».

По окончании обедни все присутствовавшие на ней были приглашены к памятнику, скрытому за плотным холстом. Под звуки оркестра и гром аплодисментов холст был снят, и великий поэт как живой предстал перед взволнованной публикой. Глеб Иванович Успенский позже вспоминал: «Все, кто ни был тут, пережили не подлежащее описанию, поистине “чудное мгновенье” горячей радости, осиявшей сердца всей толпы».

Гром аплодисментов снова и снова оглашал Тверской бульвар. Множество венков покрыли подножие памятника. Член Государственного совета Корнилов Федор Петрович (1809–1895) вручил Московскому городскому голове Сергею Михайловичу Третьякову акт о передаче памятника городу Москве. У памятника стояли представители разных слоев общества, поэты, четверо детей Пушкина, профессора Московского университета. А также русские писатели И.С. Тургенев, И.С. Аксаков, А.Н. Островский, Ф.М. Достоевский и др. Приглашенный на праздник Лев Николаевич Толстой приехать из Ясной Поляны в Москву отказался: «великое торжество считаю грехом». Из-за болезни в Москву не приехал Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Прочитаны были телеграммы от учреждений разных регионов страны.

В тот же день в 14 часов в Актовом зале Московского университета состоялось торжественное заседание, которое открыл ректор университета Николай Саввич Тихонравов (1832–1893). Он объявил об избрании в почетные члены Московского университета академика и члена Комитета по сооружению памятника Я.К. Грота за его труды по разработке истории русской литературы; П.В. Анненкова – за образцовое издание сочинений Пушкина и писателя И.С. Тургенева, «обогатившего русскую литературу художественными произведениями».

После этого в помещении Дворянского собрания Московская городская дума дала обед. Первый тост произнес Управляющий Министерством народного просвещения А.А. Сабуров. Второй тост произнес Московский городской голова Сергей Михайлович Третьяков, который обратился с приветственным словом к детям Пушкина.

С благодарственной ответной речью выступил 47-летний сын Пушкина – Александр Александрович (1833–1914) – командующий Нарвским гусарским полком. На обеде присутствовали дочери Пушкина – вдова генерала Гартунг – Мария Александровна (1832–1919); морганатическая супруга (не принадлежащая к королевскому роду) герцога Гессен-Нассауского Наталья Александровна (1836–1913), а также младший сын Пушкина Григорий Александрович (1835–1905) – служащий Судебного ведомства. Особенно привлекла внимание собравшихся Наталья Александровна своей необыкновенной красотой. Она была похожа на свою мать – жену Пушкина.

7 июня в зале Благородного собрания состоялось Торжественное заседание Общества любителей российской словесности. Открыл заседание председатель Общества Юрьев Сергей Андреевич. После выступления ораторов и чтецов, среди которых были И.С. Тургенев и Ф.М. Достоевский, Городская дума устроила грандиозный обед. Многие приглашенные выступили с застольными речами. Особенно тепло была встречена речь Тургенева. После детей Пушкина он был основным лицом на празднике. Его бурно приветствовали всюду, где бы он ни появлялся. Достоевский держался в тени.

8 июня – последний день Пушкинских торжеств – закончился литературно-музыкальным вечером в зале Благородного собрания. Зал был переполнен. Люди стояли в проходах, сидели на ступеньках. Много было студентов, которые заняли хоры (балкон). В первом ряду сидели дети Пушкина, представители высших кругов русского общества и московский генерал-губернатор Долгоруков Владимир Андреевич.

Оркестр под управлением директора московской консерватории Николая Григорьевича Рубинштейна исполнил несколько музыкальных произведений. Затем началось выступление артистов московских театров, певцов, музыкантов. Поэты читали свои стихи. Выступление Тургенева сопровождалось овациями зала. После него выступил Достоевский.

– Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа, сказал Гоголь. Скажу от себя: и пророческое, – такими словами начал свою речь Достоевский.

Говорил он негромко, несколько приглушенным голосом, но выразительно, отчеканивая каждую фразу, и это производило сильное впечатление.

– Да, в появлении Пушкина для всех нас, русских, есть нечто бесспорно пророческое, – продолжал свою речь Достоевский, заглядывая по временам в свои записки, но почти не пользуясь ими. – Ни один писатель, ни прежде, ни после него, не соединялся так задушевно, так родственно с народом своим, как Пушкин. Были громадной величины гении, но, не было ни одного, который обладал бы такой способностью к всемирной отзывчивости, как Пушкин. И эту способность, главнейшую способность национальности нашей, он разделяет с народом своим.

По мере продолжения речи голос Достоевского становился все громче, лицо – вдохновеннее, жесты – увереннее, и вскоре он полностью завладел вниманием всего зрительного зала. Его слушали, не шелохнувшись, в полной тишине, затаив дыхание.

– Пушкин предчувствовал великое грядущее назначение наше. Стать настоящим русским, может быть, и значит стать братом всех людей, – продолжал Достоевский.

Татьяну из поэмы «Евгений Онегин» Достоевский назвал «апофеозом» русской женщины.

– Такой красоты положительный тип русской женщины уже и не повторялся в нашей литературе. Кроме, пожалуй, Лизы в «Дворянском гнезде» Тургенева.

При этих словах Тургенев «закрыл лицо руками и вдруг тихо зарыдал», – вспоминал присутствовавший на этом вечере Дмитрий Николаевич Любимов (1864–1942), в то время совсем молодой воспитанник Московского лицея. Достоевский говорил долго. Приводил наизусть выдержки из стихов и поэм Пушкина. А зал слушал его с неослабевающим вниманием. Не только и не столько смысл выступления, «сколько интонация голоса и экспрессия оказывали глубокое воздействие на аудиторию» (Ф.Б. Тарасов). Свое выступление Достоевский закончил словами:

– Пусть наша земля нищая, но ведь нищую землю в рабском виде исходил, благословляя, Христос. Если бы Пушкин жил дольше, он успел бы разъяснить нам всю правду стремлений наших. Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и, бесспорно, унес с собой в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь, без него, эту тайну разгадываем.

Не успел еще Достоевский сойти с кафедры, как зал разразился овацией и восторженными возгласами. «Кричали и хлопали буквально все и в зале, и на эстраде. В зале стоял такой рев, что, казалось, стены рухнут» (Д.Н. Любимов). А Тургенев уже шел к нему с объятиями. Они расцеловались и оба прослезились. Так возобновилась дружба двух великих русских писателей, которые много лет были во взаимной вражде. Аксаков Иван Сергеевич должен был выступать после Достоевского, но он заявил:

– Я не могу говорить после Достоевского. Я считаю речь Федора Михайловича событием в нашей литературе. Он показал истинное значение Пушкина. Все разъяснено и ясно.

Овации зала произвели на Достоевского потрясающее впечатление. Его охватило не просто радостное волнение, а настоящий восторг. Он пошел за кулисы, но толпа молодежи окружила его с выражением своего восхищения. А один студент упал перед ним и потерял сознание.

Зал снова и снова вызывал Достоевского. Его вывели на сцену. Две женщины внесли огромный венок и поставили сзади него, окружив писателя как ореолом. Этот венок в тот же вечер привезли Достоевскому в гостиницу, а он возложил его к памятнику Пушкину.

В письме к жене Анне Григорьевне Достоевский писал: «Я бросился спасаться за кулисы, но туда прибежали студенты. Один из них в слезах упал передо мною в истерике и лишился чувств». Далее Достоевский пишет, что был очень взволнован, всю ночь не спал, «сердце сильно стучало, и дыхание было несвободным»».

Жена журналиста Алексея Ивановича Суворина – Анна Ивановна Суворина, присутствовавшая на торжественном вечере, в своих воспоминаниях писала: «Достоевский удивительно читал и говорил вдохновенно. Девушки падали на колени перед ним и целовали руки. Торжество закончилось апофеозом Достоевского, и всё перед ним побледнело, такова была сила его слова».

В последующие дни Достоевский делал визиты к друзьям или принимал их у себя в гостиничном номере. К семье, которая находилась в Старой Русе, вернулся только через 22 дня. А 7 октября он с семьей был уже в Петербурге.

Историк и публицист Константин Дмитриевич Кавелин выразил свое отношение к речи Достоевского в открытом письме к нему: «Ваша восторженная речь в Москве по случаю открытия памятника Пушкину произвела потрясающее впечатление в слушателях самых разных лагерей. Вопросы, которых Вы коснулись с Вашим необыкновенным талантом, всегдашней искренностью и глубокой убежденностью, назрели в умах и сердцах мыслящих людей в России и живо их затрагивают».

Не успел еще Федор Михайлович прийти в себя от невиданного триумфа, как в прессе стали появляться статьи, осуждавшие его речь на Пушкинском празднике. Его жена Анна Григорьевна писала в воспоминаниях: «На Федора Михайловича обрушилась лавина газетных и журнальных обвинений, опровержений, клевет и даже ругательств».

Редактор «Отечественных записок» писатель Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин на празднике не присутствовал и речи Достоевского не слышал, тем не менее написал литературному критику Николаю Константиновичу Михайловскому и Александру Николаевичу Островскому: «Праздник вызвал у меня недоумение, так как торжество имело мало отношения к самому Пушкину. По-видимому, умный Тургенев и безумный Достоевский надували публику и сумели похитить у Пушкина праздник в свою пользу».

Для такого безапелляционного заявления нужно было услышать хотя бы отрывок речи Достоевского, ведь на слушателей производит впечатление не только и не столько содержание речи, сколько, как писал И.И. Попов, «форма изложения и темпераментность выступления».

Несмотря на то что эти выпады были немногочисленными, они глубоко ранили чувствительного ко всякой критике Достоевского. В письме к профессору О.Ф. Миллеру он писал: «За мое же слово в Москве – видите, как мне досталось от нашей прессы, точно я совершил воровство, мошенничество или подлог».

Вскоре после этих неприятностей у него случились два тяжелых судорожных припадка. Но через несколько дней он был уже в состоянии выступать на вечерах, на которые его почти беспрерывно приглашали. Все его выступления заканчивались овациями. Одновременно он работал над «Дневником писателя» и заканчивал роман «Братья Карамазовы».

Глава 16

Закат жизни

Все ближе подходит предел

Природой отмеренных сроков.

В. Попова

«Неумолимый времени закон» (Утесов) обрекает человека на смерть. Бессмертными остаются только его дела. «Какой бы длиной не была жизнь человека, он все равно умрет. Финал предначертан», – писал в конце ХХ века литератор Юрий Кувалдин.

К концу 70-х годов ХIХ века Достоевский был одним из популярнейших писателей в России. Семейная жизнь его оставалась благополучной. У него была крепкая семья, любящая и заботливая жена, оберегавшая его здоровье и заботившаяся о благополучии в семье. Она родила 4 детей, из них в живых осталось двое – Люба и Федор. Благодаря ее хлопотам уже в 1878 году были выплачены все кредиты. Они приобрели небольшое загородное имение – выкупили то, в котором раньше отдыхали в летнее время. Большого богатства в семье не было, но и нужды тоже.

На 59-м году жизни здоровье Федора Михайловича сильно пошатнулось. Особенно подкосила его смерть младшего сына, которая стала для него самой тяжелой душевной травмой. Этот удар был непосильным для его немолодого сердца. В 59 лет он выглядел стариком. Обострились все прежние болезни – бронхит, эмфизема легких, сердечная недостаточность, подагра. Последний год его часто видели сидевшим в ограде Владимирской церкви в согбенной позе, опиравшимся на зонтик. Сгорбленный, худой, с изможденным лицом, ввалившимися глазами, он производил впечатление тяжелобольного человека. Частые приступы кашля сотрясали его грудь.

Последние 5 лет Федор Михайлович страдал одышкой. На ухудшение здоровья влияли вредные привычки: частое, почти беспрерывное курение, употребление крепкого чая и кофе, а также изнурительный умственный труд. Последний год ухудшилась память, особенно, как отмечала Анна Григорьевна, на имена и лица, и «он нажил себе немало врагов тем, что не узнавал людей в лицо, забывчивость ставила его иногда в неудобное положение».

Несмотря на плохое самочувствие, неукротимая жажда творчества не покидала великого писателя ни на минуту, и он работал до изнеможения, просиживая почти до утра за письменным столом. Даже незадолго до своей кончины он все еще старался понять окружающий мир жизни и сущность человека, причастного к этому миру. Он сумел постичь даже сущность детской души. Накануне кончины он послал в издательство последний номер «Дневника писателя».

Друг Достоевского, журналист и книгоиздатель Суворин Алексей Сергеевич писал, что «ожидание смерти присутствовало в его сознании задолго до кончины. Он постоянно был как бы накануне смерти». В то же время был «живой, подвижный, кипел замыслами и мало думал о покое». Ежедневно был погружен в творческую работу. Задумал писать продолжение «Братьев Карамазовых».

25 января 1881 года к нему обратился профессор Петербургского университета Орест Федорович Миллер с просьбой выступить на литературном вечере 29 января (в день кончины Пушкина). Несмотря на занятость своими литературными делами, он согласился выступить перед студентами. В этот же день были другие посетители, и он успевал после беседы с ними уделить внимание детям, просмотреть почту и газеты. По своему темпераменту не мог быть спокойным, предаваться праздности.

Ночью Федор Михайлович, как обычно, работал за письменным столом. Случайно выронил подставку для пера. Чтобы ее достать, ему пришлось сдвинуть тяжелую этажерку. После чего у него, по словам Анны Григорьевны, «пошла горлом кровь». 26 января кровотечение повторялось несколько раз. Был осмотрен терапевтом-профессором Дмитрием Ивановичем Кошлаковым, который предписал ему полный покой, глотание кусочков льда. Ему запретили не только двигаться, но даже громко разговаривать. Кровотечение уменьшилось. Ночью у его постели дежурил доктор Яков Богданович фон Бретцель. 27 января кровотечения не было, и он спокойно заснул. Но Достоевского не даром называли «пророком», он сам предсказал свою кончину. Утром 28 января он сказал жене: «Я уже три часа не сплю и все думаю, что я сегодня умру». Анна Григорьевна попыталась развеять мрачные предчувствия, но он упорно повторял: «Я знаю, что сегодня умру, зажги свечи и дай мне Евангелие». Жена с рыданиями исполнила его просьбу. Он позвал детей и дал им последние наставления: любить свою мать и помогать ей во всем. Своему 10-летнему сыну Федору передал самую ценную и дорогую семейную реликвию – Евангелие, подаренное ему женами декабристов 30 лет тому назад. В этот день повторилось кровотечение. Оно было обильным, и он потерял сознание. Очнулся через несколько минут. Анна Григорьевна в полном отчаянии сидела возле его постели. Уходил из жизни известный в России человек, знаменитый творец бессмертных произведений. А для нее это был любящий муж, кормилец семьи, отец ее детей. Самое страшное и мучительное для здравомыслящего человека – видеть, как на его глазах погибает родное и близкое существо и он ничем не может помочь и предотвратить печальный исход. К умирающему писателю по его просьбе пригласили священника «отца Мегорского», в присутствии которого он исповедался и причастился. После его ухода он попрощался с женой и детьми. У плачущей, убитой горем жены попросил прощения за причиненные ей когда-либо огорчения и признался, что ни разу в жизни ей не изменил, «даже в мыслях». Последнее кровотечение снова было обильным. Он потерял сознание, после чего началось тихое погружение в вечность.

А.С. Суворин после кончины Достоевского сказал его друзьям: «Его организм был слишком потрясен, и смерть покончила с ним быстро». На следующий день после смерти Достоевского утром приехал художник Иван Николаевич Крамской и сделал рисунок покойного на смертном одре.

Глава 17

Погребение

Ты к небу устремишь омытый светом взор,

Услышишь на земле ты херувимский хор.

Элла Шапиро

Ожидание смерти присутствовало в сознании Достоевского постоянно, «он постоянно был как бы накануне смерти» (Суворин). К окончанию жизни его могли привести как судорожные пароксизмы, так и тяжелые соматические расстройства. И тем не менее его кончина оказалась неожиданной, «известие о ней многих поразило» (Суворин). Он был еще полон творческих планов, готовился выступить 29 января 1881 года на вечере, посвященном памяти Пушкина.

Общественность Петербурга устроила Достоевскому грандиозные похороны. Во многих учебных заведениях Петербурга были отменены занятия. Тысячи горожан вышли на улицы, чтобы почтить память великого писателя. Гроб от квартиры писателя до самой Александро-Невской лавры несли на руках друзья и почитатели его таланта. Печальное шествие сопровождали колокольный звон и пение университетского хора. Впереди похоронной процессии шли представители столичного духовенства.

Более 70 венков несли за гробом представители различных учреждений и учебных заведений. За гробом шла 35-летняя вдова Достоевского – Анна Григорьевна в глубоком трауре с двумя детьми – 12-летней дочерью Любой и 10-летним сыном Федором. Шли товарищи Достоевского по Инженерному училищу, шли два поэта: 55– летний поэт Алексей Николаевич Плещеев и 58-летний Александр Иванович Пальм, которые стояли рядом с Достоевским в 1849 году на Семеновском плацу во время обряда казни.

Всем провожавшим раздавали листки с автографом Достоевского, и создавалось впечатление, что сам писатель благодарит их за присутствие на его похоронах. Порядком проведения похорон распоряжались друзья усопшего – профессор Петербургского университета Орест Федорович Миллер, писатель и друг юности Достоевского Дмитрий Васильевич Григорович, художник Иван Николаевич Крамской. Молодежь попыталась пронести к месту погребения кандалы как символ пребывания Достоевского на каторге, но полиция пресекла это намерение.

У ворот Лавры процессию встретил архимандрит Симеон. Почтить память Достоевского прибыли великие князья, министры, ректор Петербургского университета Андрей Николаевич Бекетов. Отпевание происходило в церкви Святого Духа. Гроб стоял на высоком постаменте, вокруг которого было множество венков, они висели даже на стенах церкви.

После отпевания гроб опустили в могилу на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Над открытой могилой были произнесены прощальные речи. По воспоминаниям Ивана Ивановича Попова (1862–1942), члена партии «Народная воля», а в год похорон Достоевского – студента Учительского института, наиболее сильное впечатление произвела речь поэта и литературного критика Владимира Сергеевича Соловьева (1853–1900). Свое проникновенное выступление он закончил словами: «А любил он прежде всего живую человеческую душу. Изведав Божественную силу в душе, он пришел к познанию Бога и Богочеловека. Он проповедовал “царство правды”, к которому стремился всю свою жизнь».

Прощальным салютом был солнечный луч, выглянувший из-за облаков, чтобы осветить последний путь великого человека. Свежую могилу с останками славного сына России покрыли множеством венков.

Достоевский покинул земной мир на вершине славы, в тот короткий период, когда его личная жизнь и ее материальная сторона начали входить в благоприятное русло, когда общество признало ценность его произведений. Вместе с ним в загробный мир ушли страдания его души, ушли задуманные строки сочинений, не успевшие увидеть свет. Огромное наследие, которое он оставил на земле, обогатило русскую литературу и принесло бессмертие его имени.

Бесспорно, велик тот человек, который создает бессмертные творения, но вдвойне велик тот, кто создает их, будучи тяжелобольным, самоотверженно преодолевая физические и душевные страдания.

Торжественность похорон была не только данью уважения к литературному труду Федора Михайловича Достоевского, это было прежде всего преклонением перед мужеством его многострадального сердца. Дань, которую он заслужил.

После похорон Достоевского во многих обществах прошли литературные собрания, посвященные его памяти. На одном из них поэт Алексей Николаевич Плещеев сказал: «Я не знал несчастнее этого человека. Вечно нуждавшийся в деньгах, остро воспринимавший нужду и вечно страдавший от критики».

Глава 18

Судьба родных и близких

Не ко всем судьба

Добра и справедлива.

В. Попова

После смерти Федора Михайловича его письменные материалы и весь литературный архив бережно хранила его жена Анна Григорьевна. Во время революции 1917 года и гражданской войны она уехала в Крым. При переезде некоторые материалы были утрачены. Анна Григорьевна умерла в Ялте в 1918 году. Уцелевшие архивные материалы Достоевского хранились у его сына Федора Федоровича до самой его кончины в 1921 году, после чего разошлись по разным архивам, музеям, библиотекам.

Драгоценная семейная реликвия – Евангелие, подаренное Достоевскому женами декабристов в 1850 году, перешло сначала к его сыну Федору Федоровичу, потом к его гражданской жене Леокадии Степановне Михаэлис, которая передала его в Исторический музей.

Тело Анны Григорьевны Достоевской через 50 лет после ее смерти, в 1968 году, по инициативе одного из ее внуков было перевезено из Крыма в Петербург и захоронено на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры рядом с могилой ее мужа Федора Михайловича.

Сын Достоевского Федор Федорович окончил Петербургскую гимназию, юридический и естественный факультеты Дерптского университета. Работал в области коневодства, имел в Петербурге свою конюшню. Умер в 1921 году. Дочь Достоевского Любовь Федоровна стала писательницей. Известны два ее романа «Эмигрантка» и «Адвокатка» и сборники рассказов. В 1913 году она уехала за границу. В Россию не вернулась. За границей издала воспоминания об отце на немецком языке под названием «Достоевский в изображении его дочери». Умерла в 1926 году в возрасте 57 лет.

Судьбы друзей Достоевского сложились по-разному. Петрашевский Михаил Васильевич, сосланный пожизненно в Сибирь, отказался воспользоваться амнистией и до конца дней писал всюду письма с целью доказать правомерность своих действий и несправедливость приговора. Умер скоропостижно от сердечного приступа 7 декабря 1866 года. Погребен в селе Бельском Минусинского уезда.

Спешнев Николай Александрович находился с 1850 по 1856 год на каторжных работах. За это время потерял свое имение, которое перешло к его сестре. После амнистии вернул часть своего имения, где жил до конца дней. До самой реформы об отмене крепостного права добивался улучшения участи крестьян.

Ахшарумов Дмитрий Дмитриевич отбывал наказание в арестантской роте. Вернулся в Петербург в 1857 году. Поступил в Медико-хирургическую академию, которую окончил в 40-летнем возрасте. Работал санитарным врачом, написал несколько научных статей по гигиене. В 1905 году в возрасте 80 лет, узнав о революции в Москве, решил ехать на баррикады. С трудом был удержан родными. Умер в 1910 году в возрасте 87 лет.

Дуров Сергей Федорович вышел с каторги инвалидом. Доживал свой век у родных. Умер в 1869 году в возрасте 53 лет.

Врач Яновский Степан Дмитриевич в 1877 году, в возрасте 60 лет, уехал в Швейцарию, где умер почти через 20 лет, в 1897 году.

Плещеев Алексей Николаевич после амнистии вернулся к литературной и общественной деятельности. Умер в 1893 году в возрасте 68 лет.

Пасынок Достоевского Исаев Павел Александрович после женитьбы отделился от семьи Федора Михайловича. Жил отдельно. Умер в 1900 году, в возрасте 52 лет, пережив отчима почти на 20 лет.

Вольнолюбивый дух некоторых петрашевцев не померк с годами, и они до конца дней оставались верными своим убеждениям и не отказались от них и после возвращения из ссылки.

Глава 19

Заключение

И пусть враги его не любят,

Для нас он был, и есть, и будет.

А. Софронов

28 января 1881 года ушел из жизни человек великой и в то же время трагической судьбы. Пожалуй, ни одному выдающемуся отечественному писателю, разве только Александру Исаевичу Солженицыну, не пришлось испытать столько глубоких нравственных потрясений и физических страданий, как Федору Михайловичу Достоевскому. Несмотря на громадный литературный талант, он всю жизнь боролся с материальной неустроенностью, с бытовыми проблемами. Его литературный труд тормозили болезни телесные и душевные. Тяжелый нервно-психический недуг периодически лишал его возможности заниматься творческой работой. Тем не менее он успел при своей не очень продолжительной жизни (59 лет) создать литературные шедевры и приобрести мировую славу, добытую колоссальным трудом.

В течение всей жизни у него не было спокойствия в душе. С самых молодых лет он жил под постоянным страхом возникновения эпилептического припадка, который мог нанести вред его здоровью и даже стать причиной смерти. Ему приходилось постоянно контролировать каждое свое движение, чтобы избежать тяжелых повреждений при внезапном возникновении припадка. И в таком нервном напряжении он трудился с непоколебимым упорством, создавая непреходящие художественные ценности. Только сильная личность могла преодолевать такие невероятные душевные страдания, постоянная борьба с которыми тормозила его литературный труд. Но его врожденный литературный талант не погасили ни каторжный труд в условиях Сибири, ни многолетняя армейская служба, ни тяжелое нервно-психическое расстройство.

Английский писатель Даниэль Дефо (ок. 1660–1731) писал: «Приспособиться к обстоятельствам – это высшая степень человеческой мудрости». Такой мудростью обладал Федор Михайлович Достоевский, который сумел приспособиться и выжить в самых тяжелейших условиях жизни.

Далеко не все с пониманием относились к его болезненному состоянию, отсюда неоднозначной оказалась и оценка его личности и творчества. В начале 80-х годов ХIХ века был взлет популярности Достоевского. Но при советской власти его произведения были изъяты из школьной программы «как создающие упадочное пессимистическое настроение в обществе».

Только во второй половине ХХ века в России стали воздавать должное его таланту. Академику Российской академии наук Георгию Михайловичу Фридлендеру (скончался в начале 90-х годов ХХ века) удалось подготовить и переиздать при советской власти собрание сочинений Достоевского, а почитатели его таланта бережно хранят всё, что было связано с именем великого писателя. Его сочинения стали «народным достоянием» (Петрашевский). Это драгоценный источник для изучения прошлого нашей Родины.

Со смертью Федора Михайловича Достоевского Россия потеряла не просто известного писателя, а одного из великих творцов литературного искусства. Он достоин не только звания великого русского писателя, но и звания великого русского человека. Второе столетие живет в народе его литературное слово.

Имя его не ушло в безвестность. Голос гениального русского писателя Федора Михайловича Достоевского не умолкнет в грядущих поколениях. Он будет вечно звучать звоном его кандалов, стоном его многострадальной души и в строках его бессмертных творений.

Content

Зинаида Агеева
Федор Достоевский. Болезнь и творчество

Предисловие

Глава 1 Наследственность

Глава 2 Достоевский в детстве

Глава 3 Учеба в инженерном училище

Глава 4 Поиск истины

Глава 5 У края могилы

Глава 6 Испытание каторгой

Глава 7 Новое мировоззрение

Глава 8 Новые испытания

Глава 9 Новая семья

Глава 10 За границей

Глава 11 Возвращение на Родину

Глава 12 Особенности личности

Глава 13 Творческий путь

Глава 14 Болезнь

Глава 15 Триумф писателя

Глава 16 Закат жизни

Глава 17 Погребение

Глава 18 Судьба родных и близких

Глава 19 Заключение