Зинаида Агеева

Чайковский. Гений и страдание

Предисловие

«Не умирает тот, кто живет в своих произведениях», – писал в конце ХIХ века американский писатель-сатирик Кристиан Нестел Боуви (1820–1904). Его соотечественник Вильям Фолкнер (1897–1962) через 100 лет после смерти Боуви уточнил его изречение: «Человек смертен, и его единственная возможность стать бессмертным состоит в том, чтобы оставить после себя нечто бессмертное».

Великих людей было немало в русской истории, а гениальных, таких как Пётр Великий, Суворов, Пушкин и др., – единицы. ХIХ век осветил своим гением русский композитор Пётр Ильич Чайковский. Он затмил собой многих светил музыкального искусства того времени.

ХIХ век, в котором жил и творил Чайковский, дал миру немалое число гениальных людей в различных отраслях знаний. Благодаря их гениальной мысли начался невиданный прогресс науки, литературы и всех видов искусства. Коснулся он и России, хоть на тот период времени, по сравнению с Европой и США, Россия еще отставала в своем развитии. Поэтому каждое новое творение российских специалистов, получившее мировое признание, становилось особенно ценным.

Среди мировых звезд, прославивших Россию, ярко блестела звезда Петра Ильича Чайковского. И это несмотря на то, что свое музыкальное поприще он начинал, не имея достаточной материальной поддержки и зарабатывая на жизнь преподавательской работой в Московском музыкальном обществе и в Московской консерватории.

Материальная поддержка пришла к Чайковскому значительно позже, в лице «доброго и незабвенного друга» Надежды Филаретовны фон Мекк. Ее имя всегда стояло и будет стоять рядом с именем великого композитора. Он был велик своим музыкальным творчеством, а она – своим великодушием и глубоким пониманием значения Чайковского в деле развития музыкальной культуры в России. Чайковский жил не только в мире музыкальных образов и звуков, у него был свой внутренний душевный мир, который он отчасти открывал Надежде Филаретовне. Это был мир его воображения, мир его мыслей и чувств.

Чайковский стал одним из крупнейших композиторов своей эпохи не столько по количеству музыкальных произведений, сколько по их качеству, по их эмоциональному воздействию на человеческое общество. Но гармония в его творчестве почти не отражалась на его обыденной жизни, которая была далеко не гармоничной. Счастливыми и безоблачными были только его детские годы и последние несколько лет его жизни.

Любые страдания, физические или душевные, отражаются не только на настроении человека, но и на его судьбе. Отразились они и на творчестве Чайковского. Как большинство великих людей, он был мало приспособлен к обыденной жизни. Все его мысли, вся страстность его натуры были подчинены музыкальному творчеству. Свои гениальные произведения он создавал легко и быстро, хоть иногда ему приходилось принуждать себя к работе, настраиваться на творческую волну, когда сочинения приходилось писать «по заказу».

Гениальность – это одна из великих тайн мира, которая и в нашем ХХI веке остается пока еще не раскрытой. Чайковский в своих письмах к Надежде Филаретовне пытался объяснить свой творческий процесс так, как он его сам понимал. Не все его музыкальные произведения были одинаково высокого уровня, не все сразу завоевывали признание широкой публики. Разные слои общества воспринимали его музыку по-разному: кто-то с восторгом, как Надежда Филаретовна, кто-то равнодушно и даже с осуждением. Но могучий врожденный дар Чайковского, этот бесценный дар природы позволил ему подняться на высокую ступень музыкального искусства и стать одним из выдающихся композиторов России. Его труды стали достоянием всего человечества.

Глава 1

Детские годы

Нередко у великих людей в детстве отмечаются какие-то черты будущей гениальности, и они с раннего возраста считаются «вундеркиндами». Ничего подобного у Петра Ильича Чайковского ни в детстве, ни в юности, ни в ранней молодости не было. Он не поражал чем-то необычным, оригинальным, кроме абсолютного слуха.

Отец Чайковского – Илья Петрович (1795–1880) имел специальность горного инженера. Работал в Департаменте горных дел, затем в управлении Камско-Воткинских государственных горных заводов. Происходил из дворянского рода. Был женат на девушке своего круга. Рано овдовел, оставшись с малолетней дочерью Зинаидой на руках. В 1835 году в возрасте 40 лет вступил в супружество с 22-летней девушкой Александрой Андреевной Ассиер (1813–1854), которая была моложе его на 18 лет. Брак был счастливым. Илья Петрович свою вторую жену не только любил, а боготворил, пережил ее на 26 лет и не забывал до конца своих дней, даже когда женился после ее смерти в третий раз на Елизавете Михайловне Липпорт.

Мать Чайковского Александра Андреевна была музыкально одаренной, играла на оркестрине (музыкальный инструмент типа клавесина), устраивала домашние вечера, на которых пела приятным грудным голосом под собственный аккомпанемент. Илья Петрович увлекался игрой на флейте, но быстро охладел.

Первый ребенок Ильи Петровича от второго брака – Николай, в будущем горный инженер, родился в 1838 году (1838–1911). В дальнейшем дети рождались через каждые полтора-два года: в 1840 году – Петр, будущий композитор, в 1842 году – дочь Александра (1842–1891), в замужестве Давыдова, в 1843 году Ипполит (1843–1927), в будущем генерал-майор от адмиралтейства, член правления Русского общества пароходства и торговли. Через 7 лет в 1850 году, когда Илье Петровичу было 55 лет, родились близнецы – Модест (1850–1916) и Анатолий (1850–1915). Двойня была разнояйцовой, и потому они не имели сходства ни внешнего, ни по характеру, но всю жизнь был дружны между собой.

Семья Чайковских жила в небольшом уютном городке Воткинске Вятской губернии. В воспитании детей большой строгости не было, но излишние шалости не допускались: мать была педантичной, любила порядок и аккуратность. Они с раннего детства находились на попечении нянюшек и гувернанток, а позже – учителей. Илья Петрович детей очень любил и даже баловал, задаривал их игрушками и сладостями, но развлекательными играми с ними мог заниматься только в свободное от работы время.

В 1844 году, когда Петру (в семье его называли Пьер) исполнилось 4 года, в доме появилась молодая гувернантка – 22-летняя Фанни Дюрбах (1822–1895). Она была любимицей в семье Чайковских, в которой ее приняли, как родную дочь. Она оказалась коммуникабельной, быстро освоилась с обстановкой и почти с первых дней пребывания приступила к своим обязанностям. Помимо гувернантки с детьми занимались и учителя.

Для детей в состав учебных предметов, помимо грамматики, арифметики, истории и географии, входили уроки танцев, музыки, немецкого и французского языков. Итальянский и английский языки Петр начал изучать уже в зрелом возрасте самостоятельно. Детей с раннего детства приучали относиться к любому делу ответственно и добросовестно. Позже Фанни Дюрбах писала: «Госпожа Чайковская была щепетильнее меня во всем, что касалось деликатности и совести… Она требовала от своих детей абсолютной прямоты». По описаниям Фанни, дети в свободные часы выходили на балкон второго этажа и любовались открывавшейся перед ними панорамой. С балкона был виден пруд, на котором «качались челны рыбаков», и дети слушали их грустные песни».

Вечером Фанни, по ее словам, «собирала своих птенцов вокруг себя», и они проводили время «в чтении и беседах». Свободные часы по ее настоянию они проводили «в телесных упражнениях: в веселых играх во дворе или в комнатах». Петр «был старательный и понятливый, впечатлительности его не было пределов, обидеть, задеть его мог каждый пустяк, это был стеклянный ребенок» (Фанни Дюрбах). Выговоры и замечания «глубоко западали у него в душу, и при малейшем усилении строгости расстраивали так, что становилось страшно» (Дюрбах).

Родители придавали значение религиозному воспитанию детей. Петр любил слушать церковное пение, часто присутствовал на богослужениях. Он ничем не выделялся из общей массы детей, с которыми бегал и резвился во дворе и в саду. Рано научился плавать. Любил прогулки по окрестностям Воткинска, на которые дети после занятий отправлялись в каретах или пешком в сопровождении гувернантки. Собирали цветы, наблюдали вечерний закат солнца, которым всегда восторгалась Фанни. «Я никогда не видела такого красивого захода солнца, как в России, когда небеса покрывались изумительно яркими красками», – вспоминала она позже.

Дети были в восторге от таких коротких прогулок. Сердце маленького Пети замирало в восхищении от красоты окружающего мира. Он отличался от других детей легкой ранимостью и, по словам Фанни, «обходиться с ним нужно было очень осторожно». Он был восприимчив к обидам, на которые реагировал слезами. Они были его защитной реакцией и одновременно протестом против неприятных для него замечаний.

Петр был мягкий и кроткий, имел чувствительное сердце и проникался жалостью к тем, кого оскорбляли. «Все слабое и несчастное имело в нем горячего защитника», – вспоминала Фанни. Узнав, что дворовые люди хотят утопить котенка, спас ему жизнь, о чем с сияющим лицом сообщил отцу, вбежав в комнату, где он «проводил совещание с деловыми людьми» (Фанни). Это была первая крупная победа его милосердия над человеческой жестокостью.

Петр, как большинство детей, боялся грозы, мышей, крыс, злых собак. Бежал искать защиты у матери или у гувернантки. Легко и надолго привязывался к тем, кто его любил. Детские годы для него были самыми счастливыми и безоблачными. Они омрачались только отъездами матери из дома по семейным делам. Расставание с нею даже на короткий срок было для него настоящим горем, сопровождалось нескончаемыми слезами и глубоко ранило его детскую душу. Он не отпускал от себя мать, бежал за экипажем, цеплялся за колеса, пытаясь его остановить.

В Воткинске начали формироваться основные черты характера Чайковского – почтительность к старшим, любовь и уважение к семье, сострадание к бедам людей.

Гувернантка Фанни Дюрбах покинула дом Чайковских в 1848 году, когда Петру исполнилось 8 лет. Встретились они только через 44 года в 1892 году за границей в Монбельяре.

Глава 2

В Петербурге

Петр Ильич не любил вспоминать Петербургский период своей жизни (1848–1866), особенно пребывание в Петербургской консерватории. Его брат Модест Ильич писал в своих воспоминаниях: «Отмечу здесь странное явление: Петя почти никогда не делился с нами впечатлениями о Петербургской консерватории и не вспоминал о ней». А между тем это был важный период жизни Чайковского, с него началось его музыкальное поприще.

В ноябре 1848 года родители привезли 8-летнего Петра в Петербург, который был в то время столицей России. Там был другой мир жизни, не похожий на тихую размеренную жизнь Воткинска. В конце 40-х и начале 50-х годов в Петербурге жили и работали многие видные ученые, писатели, поэты, музыканты. Там учился в Горном корпусе старший брат Чайковского – Николай. Петра определили в один из пансионов Петербурга. В начале 1849 года занятия пришлось прервать в связи с массовыми заболеваниями корью. Заболел и Петр. Родители взяли его из пансиона на время болезни. 13 августа 1849 года двоюродная сестра Петра – Попова Анастасия Васильевна пишет бывшей гувернантке Петра Фанни Дюрбах: «Здоровье Петенькино поправилось. И, слава Богу, он мог бы теперь заниматься, но нашей новой гувернантки еще нет. Петенька читал Ваши письма вслух и много плакал. Он очень любит Вас».

Через полгода мать Петра – Александра Андреевна – в одном из писем к Фанни сообщает: «Дети уже не те, что были с Вами, в особенности Пьер, характер которого очень изменился. Он стал нетерпелив и на каждое, сказанное ему не по вкусу слово слезы уж тут как тут, и ответ готов. И какова тому причина? Наверно, молодость гувернантки, которая не может понять его характер, не может сделать его менее чувствительным. Я, однако, надеюсь, когда мы поместим его в пансион, в котором учится Николай, он вынужден будет отвыкнуть от этих маленьких капризов».

Вскоре после перенесенной кори врачи обнаружили у Петра какое-то «заболевание спинного мозга» (современниками Чайковского симптомы этой болезни не описаны). Петра снова привезли в Петербург, где его приютил у себя друг Ильи Петровича – Вакар Модест Алексеевич. Его именем был назван один из родившихся в 1850 году в семье Чайковских близнецов.

Петр страдал от разлуки с родителями. Иногда уединялся и предавался в одиночестве своей печали, которую скрывал от окружающих. Родителям писал короткие, но трогательные письма, поливая их слезами: «Мои прекрасные ангелы, мамаша и папаша, целую ваши ручки и прошу у вас благословения. Я посадил плющ, когда уезжал. Посмотрите, как он растет». Петр никак не мог привыкнуть к петербургскому климату. Позже он писал: «Какой ужасный город! Здесь сплошной туман и отсутствует солнце». А ведь климатические условия, как писал древнегреческий философ Платон (ок. 427–ок. 347 до н.э.), «отражаются на нравах, разуме и мудрости народной». С родителями Петр теперь встречался только во время каникул, когда вместе с братом Николаем приезжал в Воткинск.

В 1850 году в семье Чайковских произошли радостные события: дочь Ильи Петровича от первого брака Зинаида вышла замуж и уехала к мужу в один из уральских поселков. В том же году семья Чайковских (как указывалось выше) пополнилась двумя близнецами – Модестом и Анатолием. По окончании пребывания в пансионе Петра определили в Училище правоведения. Здесь у него появились новые друзья: сначала Белявский Федор Федорович (1839–1870), в будущем посвятивший себя военной службе, после него – Маслов Федор Иванович (1840–1915), в дальнейшем председатель Московской судебной палаты.

По воспоминаниям Маслова, Петр Ильич на занятиях «всегда был без учебников», видимо, полагаясь на свою цепкую память. Интересовался литературой, «принимал участие в журнале «Училищный вестник», издававшийся под редакцией Апухтина и другого сокурсника Чайковского – Эртеля Михаила Васильевича (1838–1872) (в будущем – присяжный поверенный в Петербурге). «В музыкальном отношении Чайковский всегда занимал среди товарищей первое место, но серьезного участия к своему призванию не находил» (Маслов). «Показывал музыкальные фокусы: играл на фортепиано с закрытой полотенцем клавиатурой» (Маслов). Принимал участие в любительских спектаклях, «играл различные роли, в том числе и комические, играл и пел “Дон Жуана” Моцарта». Позже брат Чайковского – Модест писал: «Мне казалось, что театральные интересы для него были важнее музыкальных».

Близким товарищем Чайковского в Училище правоведения был Апухтин Алексей Николаевич (1841–1893), который к тому времени уже писал стихи и держался солидно. Вместе они рано научились курить. Петр из древнегреческой истории интересовался в основном Геродотом (ок. 484–ок. 425 до н.э.). Русскую историю, по словам Маслова и Апухтина, читал избирательно: «время Петра Великого, ратные подвиги Суворова и время Александра Первого». По характеру был доверчив, наивен и добр, «перетаскал товарищам чуть не всю библиотеку отца» (Маслов).

Несчастье поразило семью Чайковских неожиданно. В 1854 году заболела холерой мать Петра – Александра Андреевна. Для ее лечения были приняты все экстренные меры, все средства, бывшие в то время в распоряжении врачей: делали клизмы из танина, опускали на простыне в ванну с теплой водой. Петр помнил, как метался по комнате отец, обезумевший от горя. Через несколько дней после начала болезни 13 июня 1854 года Александра Андреевна умерла в возрасте 41 года. Отец Петра – Илья Петрович – был неутешен. Он плакал навзрыд, закрыв лицо руками. Всего несколько дней назад жена была жизнерадостной и веселой, а теперь лежала в гробу.

Шесть детей Ильи Петровича, из которых старшему Николаю было 16 лет, самым младшим близнецам всего по 4 года, испуганно жались к отцу, как беззащитные птенцы. 59-летний Илья Петрович, оставшись вдовцом, был теперь их единственным кормильцем и защитником от невзгод. От него зависело их будущее. Но сейчас он сам был убит горем и нуждался в утешении. Петр, любивший свою мать до самозабвения, плакал у ее гроба безутешно. Но горе нельзя было смыть никакими слезами. Ему хотелось верить, что там, за чертой жизни, для матери не будет никаких страданий и начнется «вечное блаженство». Его с трудом увели от гроба матери в другую комнату. Была уже поздняя ночь, когда он почувствовал, что кто-то наклонился над ним, и чья-то теплая рука коснулась его щеки, мокрой от слез. Он прильнул к этой руке и под утро заснул тревожным сном.

Непостижимы загадки природы: одним она определяет долгую и счастливую жизнь, а кому-то слишком короткую. Человек не всесилен, и его пребывание на земле непрочно и недолговечно. После похорон матери Петр ощутил в душе пустоту и безнадежность и почувствовал себя осиротевшим. Но нужно было жить и думать о будущем. Он вернулся к занятиям в Училище правоведения, к которым не проявлял интереса, но старался учиться прилежно, чтобы не огорчать отца.

Илья Петрович заметил интерес Петра к музыке и в 1855 году пригласил к нему 23-летнего учителя музыки пианиста Рудольфа Кюндингера. Он стал давать уроки музыки только в выходные дни и в летнее время. Занятия продолжались три года – до 1858 года. Из-за финансовых затруднений с учителем пришлось расстаться. Перед уходом Кюндингера Илья Петрович спросил у него: есть ли у Петра музыкальные способности. Учитель со знанием дела заявил:

– Музыкальных способностей у Вашего сына нет. Он имеет тонкий слух, хорошую память и отличную руку. Но это не дает повода надеяться, что он станет музыкантом.

Кюндингер через много лет встретился с Чайковским, когда тот был уже знаменит, и признался: «Мне тогда и в голову не приходило, с каким музыкантом имею дело». О том же писал позже и Турчанинов Иван Николаевич (1839–1910), соученик Чайковского по Училищу правоведения: «Никто из нас не предвидел, что это будущая знаменитость».

Сестра Петра – Александра Ильинична, получив образование в одном из закрытых учебных заведений Петербурга (училась одновременно с братом Ипполитом), вышла замуж за Давыдова Льва Васильевича (1837–1896), сына декабриста, и уехала в его имение Каменку Чигиринского уезда Киевской губернии. 19 мая 1859 года 19-летний Петр окончил Училище правоведения, получил специальность юриста и был направлен на работу в канцелярию Первого отделения Департамента Министерства юстиции. Работу юриста выполнял добросовестно, но без интереса и позже никогда об этой специальности не вспоминал.

Друг Чайковского и соученик по Училищу правоведения Герман Августович Ларош (1845–1904) писал о нем: «Во всем складе его ума не было ничего, что обнаруживало бы в нем юриста, но все его родные советовали продолжать работу по специальности и не оставлять службу в Министерстве юстиции». За год до окончания Петром учебы в Училище его отец Илья Петрович потерял свое состояние и переехал на жительство в Петербург. Нашел работу директора Технологического института, получил казенную квартиру и вскоре женился на Елизавете Михайловне Липпорт.

В 1859 году пианист и композитор Антон Григорьевич Рубинштейн (1829–1894) основал в Петербурге Русское музыкальное общество. «Оно немедленно приступило к открытию различных музыкальных курсов, в том числе и курсов теории музыкального сочинения», – писал Василий Васильевич Бессель (1843–1907), в будущем – музыкальный критик и музыкальный издатель. Одним из преподавателей на этих курсах был Николай Иванович Заремба (1821–1879), которого Бессель охарактеризовал как «человека образованного, глубоко преданного музыкальному искусству и прекрасного лектора». Он был учителем Чайковского по теории музыки.

Курсы теории музыки находились во дворце великой княгини Елены Павловны (в Михайловском замке) – покровительницы Русского музыкального общества. Курсы посещали Рыбасов Иван Иосифович (1841–1875), пианист, в будущем дирижер в Александринском театре, Кросс Густав Густавович (1831–1885), в будущем пианист и композитор, Бессель Василий Васильевич и Петр Ильич Чайковский. В этот период Петр Ильич жил то у отца, то у его старшего брата Петра Петровича (1788–1871), генерала, то у младшей сестры своей матери – Елизаветы Андреевны Шоберт (в девичестве Ассиер). Он оставил службу в Департаменте и устроился аккомпаниатором к певице Юлии Федоровне Штуббе (в дальнейшем Абаза – жена министра А.А. Абаза). Он приходил два раза в неделю, зарабатывая 75 копеек в час. Через много лет, когда Чайковский был уже знаменит, она решила с ним познакомиться, заявив, что никогда раньше его не видела. При встрече Петр Ильич напомнил ей о знакомстве, но она опровергла, отказавшись признать в нем прежнего аккомпаниатора, настолько сильно он изменился.

Бессель в своих воспоминаниях о Чайковском писал, что в тот период он был деликатен, сдержан и застенчив, «с ним почти никто из посетителей курсов не сближался, единственным собеседником его был офицер Мосолов». 2 марта Чайковский был на вечере, устроенном в пользу учащихся. Выступали: Н.Г. Чернышевский с докладом «Знакомство с Добролюбовым», Антон Григорьевич Рубинштейн исполнил марш «Руины Афин», Некрасов прочитал стихи, Достоевский – прозу. Закончился вечер «Камаринской» Глинки. Эту веселую песенку очень любил Петр Ильич, он считал Глинку гениальным композитором.

8 сентября 1862 года была открыта Петербургская консерватория. В нее одновременно поступили в класс теории музыки и инструментовки Кросс, Рыбасов, Бессель и Чайковский. По вечерам курсанты посещали кружок Христиановича Сергея Филипповича, обсуждали вопросы искусства, музицировали. Нередко были на консерваторских вечерах. Класс инструментовки вел директор консерватории Антон Григорьевич Рубинштейн.

Семья Чайковского жила скромно. Петр ходил в потертом пиджачке, «а вместо белья носил отрепья» (М.И. Чайковский). В это время «у Пети замечается возрастающее отчуждение к прежним друзьям» (М.И. Чайковский). Отказавшись от службы в Министерстве юстиции, Петр Ильич оказался в тяжелом материальном положении. Стол имел у отца, но карманных денег не было. Имел случайные заработки как аккомпаниатор. Однажды скрипач Василий Васильевич Безекирский (1835–1919), в будущем концертмейстер Большого театра в Москве, был приглашен на вечер к великой княгине Елене Павловне. В качестве аккомпаниатора Заремба посоветовал взять Чайковского. После выступления великая княгиня поинтересовалась, кто аккомпанировал. Узнав, что это Чайковский, она вспомнила, что он один из талантливых учеников консерватории. Через три дня Петр Ильич получил от нее конверт с 20 рублями. Об этом Петр Ильич сообщил своей сестре Александре Ильиничне: «Был на музыкальном вечере у великой княгини Елены Павловны, причем удостоился чести обратить на себя ее внимание и с нею разговаривать, а через два дня получил от нее конверт с вложением 20 рублей (не слишком-то великокняжеский подарок)».

В 1863 году Антон Григорьевич Рубинштейн «на свой счет открыл 20 стипендий для бесплатного обучения игре на духовых инструментах, с целью создать оркестр из учеников» (В.В. Бессель). Петр Ильич воспользовался этим и стал изучать игру на флейте. Вскоре он занял в оркестре место первого флейтиста» (Бессель). Оркестром управлял Антон Григорьевич Рубинштейн.

Чайковский любил читать художественную литературу, как русскую, так и зарубежную, книги по истории «исключительно русской» (Ларош). Любил музыку Моцарта «с юности и до конца своих дней» (Ларош). Его собственные музыкальные произведения не отличались ничем от работ других учащихся. За время учебы в Петербургской консерватории написал музыкальную пьесу «Возле речки, возле моста» (1862), пьесу «Русское скерцо» (1863), сонату «си-моль» и кантату «К радости» (1865).

Одновременно с Чайковским в консерватории учился Ларош Герман Августович, в будущем – музыкальный критик, профессор Петербургской и Московской консерваторий по классу теории и истории музыки. Он написал свои воспоминания о Чайковском.

В декабре 1865 года Чайковский окончил обучение в Петербургской консерватории и стал преподавателем в классе гармонии. Но в этой должности был всего один месяц. В январе 1866 года перешел на работу преподавателем в музыкальных классах Московского отделения Русского музыкального общества.

К этому времени старший брат Чайковского 27-летний Николай Ильич работал горным инженером, затем управляющим в типографиях владельцев Яковлевых. Детей не имел, воспитывал внебрачного сына своей племянницы Татьяны Львовны Давыдовой.

Младший 22-летний брат Петра Ильича – Ипполит Ильич окончил учебу в Морском корпусе, служил в Черноморском флоте, позже получил звание генерал-майора от Адмиралтейства, был членом правления Русского общества пароходства и торговли, несколько лет жил в Таганроге, в дальнейшем был научным сотрудником Дома-музея Чайковского в Клину. Его дочь Наталья Ипполитовна Алексеева-Чайковская оставила свои воспоминания о Петре Ильиче.

Один из близнецов – Анатолий Ильич продолжал учебу в Училище правоведения, по окончании которого работал прокурором судебной палаты в Тифлисе, позже занимал пост вице-губернатора в Ревеле и Нижнем Новгороде. Второй близнец Модест Ильич тоже заканчивал юридическое образование. В дальнейшем был литератором и переводчиком. С 1876 по 1892 г. был воспитателем глухонемого мальчика Коли Конради, сына Германа Карловича Конради (1833–1883) (владелец имения «Гранкино»), а после его смерти Модест стал опекуном мальчика. Написал воспоминания о Чайковском.

Сестра Петра Ильича – Александра Ильинична, как указывалось выше, после окончания закрытого учебного заведения и брака с Давыдовым Львом Васильевичем жила в поселке Каменке Киевской губернии. В будущем мать шестерых детей.

Отец Чайковского Илья Петрович – директор Технологического института, в 1863 году в возрасте 68 лет вышел в отставку. Был женат третьим браком на Елизавете Михайловне Липпорт. Жил до конца дней в Петербурге.

Глава 3

В Москве

30-летний московский пианист и дирижер, младший брат директора Петербургской консерватории А.Г. Рубинштейна – Николай Григорьевич Рубинштейн (1835–1881) прибыл в Петербург с целью найти преподавателей для своих музыкальных классов. Антон Григорьевич предложил ему взять Чайковского:

– Он из приличной семьи и пианист неплохой, не пожалеешь.

Спросили мнение Чайковского. Он с радостью согласился. 5 января 1866 года он прибыл в Москву и занял место преподавателя в музыкальных классах Русского музыкального общества (преобразовано в Консерваторию в 1866 году осенью).

Основатель и первый директор музыкальных классов в Москве Николай Григорьевич Рубинштейн, виртуоз-пианист, кумир москвичей, проявил заботу о нуждах Чайковского. Переселил его из гостиницы в одно из помещений музыкальных классов рядом со своей комнатой. Оценил музыкальные способности Чайковского и стал поощрять его стремление к серьезному творчеству. Он всего на 5 лет был старше Чайковского, но уже известен в музыкальном мире Москвы и даже за ее пределами.

Через несколько месяцев в «Московских ведомостях» появилось объявление: «Класс теории музыки Петра Ильича Чайковского открывается по вторникам и пятницам в 11 часов утра, о чем доводится до сведения желающих поступить в оный. Плата с ученика три рубля в месяц».

Ростислав Владимирович Геника, пианист, ученик Московской консерватории писал о Чайковском: «Унылой чередой проходили для Чайковского его часы уроков теории, он откровенно скучал и с трудом удерживал зевоту». Геника описал его внешность в эти годы: «Молодой, с миловидными, почти красивыми чертами лица, с глубоким выразительным взглядом красивых темных глаз, с пышными, небрежно зачесанными волосами, с чудной русой бородкой, бедновато-небрежно одетый, по большей части – в потрепанном сером пиджаке, Чайковский торопливой походкой входил в свою аудиторию, всегда слегка сконфуженный, слегка раздраженный, словно досадуя на неизбежность предстоящей скуки». По воспоминаниям того же Генике, Чайковский в обращении с учениками был «удивительно мягок, деликатен и терпелив».

В первые полтора года пребывания в консерватории Чайковский успел написать несколько романсов, первую симфонию «Зимние грезы», начал писать оперу «Воевода» (окончил в 1867 году). Большой театр в весеннем сезоне был предоставлен гастролировавшей в Москве итальянской опере, на которую сразу же начался ажиотаж. «Билеты не дешевы, но аншлаг был ежедневный», – писали газеты.

Петр Ильич сидел в первых рядах партера в ожидании начала театрального представления. Занавес поднялся, и на сцену вышла певица – примадонна итальянской оперы Арто Дезире. На шее и на руках сверкали драгоценные камни. Лицо у нее было самое обыкновенное, не поражало красотой, но вдохновенное. Она держалась раскованно, красиво двигалась по сцене, жесты ее были уместны и артистичны. Когда она запела, Чайковский с этого момента уже больше ничего не слышал, кроме ее голоса, и никого не видел, кроме двигавшейся по сцене солистки. Диапазон ее голосовых возможностей был так велик, что, казалось, у нее не две голосовые связки, а тысячи. Чайковский сидел как зачарованный и смотрел, не отрываясь, на примадонну. Она заметила восхищенный взгляд молодого человека и теперь смотрела на него и, казалось, пела для него. Все чувства, которые он испытывал, слушая певицу, отражались на его лице. Чайковский обратил внимание, что она умеет управлять не только своим голосом, но своей мимикой и жестами. В тот же вечер он написал Модесту: «Ах, Модя, какая это великая актриса и великая певица!»

Вскоре ему представился случай познакомиться с нею ближе. Находившийся в тот период времени проездом в Москве Антон Григорьевич Рубинштейн был приглашен на вечер к Дезире и взял с собой Чайковского. Дезире была уже знаменита в Европе. Теперь в Москве публика осаждала театр, где она пела, и забрасывала ее цветами.

В гостях у нее Чайковский смущался. Говорил мало, «был застенчив более, чем когда либо», – вспоминали позже его друзья. Певице понравилась не столько его внешность, сколько его скромность и деликатность, которыми не так часто наделяет природа мужскую половину человечества. С этого времени она стала присылать ему приглашения на свои вечера, и он стал бывать у нее почти ежедневно. Дезире собиралась на гастроли в Варшаву, и они решили летом оформить брачные отношения. Перед отъездом она попрощалась с Чайковским, а потом долго беседовала с Рубинштейном.

После отъезда Дезире Чайковский сообщил отцу, что собирается жениться. «Милый, дорогой мой папаша! До Вас, конечно, дошли слухи о моей женитьбе. Весной я познакомился с певицей Арто, был у нее на ужине. С тех пор я ежедневно получал от нее приглашения. Вскоре мы воспылали друг к другу нежными чувствами, затем последовало взаимное признание. Возник вопрос о браке, которого мы оба с нею весьма желаем и который должен совершиться летом. Но существуют некоторые препятствия. Во-первых, ее мать, которая находится при ней, препятствует браку, находя, что я слишком молод для ее дочери. Она боится, что я заставлю ее жить в России. Во-вторых, мои друзья, и особенно Николай Григорьевич Рубинштейн, употребляют энергичные силы, дабы я не исполнил свой план женитьбы. Они говорят, что я буду играть жалкую роль мужа знаменитой певицы, ездить по всем углам Европы, жить за ее счет и не буду иметь возможности работать. А когда моя любовь к ней охладится, останутся одни страдания, отчаяние и погибель. Несмотря на ее любовь ко мне, она не сможет жить в России и бросить сцену, которая доставляет ей славу и деньги. В настоящее время она уехала в Варшаву. Мы остановились на том, что летом я приеду в ее имение близ Парижа, и там решится наша судьба. Она не может бросить сцену, а я колеблюсь в решении жертвовать ради нее своей будущностью. Положение мое затруднительное. Я привязан к ней всеми силами души, и мне кажется невозможно и прожить без нее. А с другой стороны, холодный рассудок заставляет меня призадуматься над возможностью тех несчастий, которые рисуют мои приятели. Жду, голубчик, Вашего взгляда на это дело».

Через три дня он получил из Петербурга ответ от отца:

«Ты любишь, и она любит, ну и дело в шляпе. Но надо подумать и разобрать все по косточкам. Ты артист, она тоже артистка. Оба вы снискиваете капитал из ваших талантов. Только она снискала себе и капитал, и славу, а ты только начинаешь снискивать, и Бог знает, достигнешь ли того, что она имеет. Друзья-приятели осознали твой талант, но боятся, чтобы ты не потерял его с этой переменой. Если ты бросишь коронную службу, то не перестанешь быть артистом, даже если на первых порах и не будешь счастлив. Ты горд, и тебе неприятно, что ты не приобрел столько, чтобы содержать жену, чтобы не зависеть от ее кошелька. Если вы полюбили друг друга не ветреным образом, а солидно, как подобает людям вашего возраста, и если отношения ваши искренни, то все остальное вздор. Счастливая супружеская жизнь основана на взаимном уважении. С такой особой, как твоя желанная, ты скорее усовершенствуешься, чем потеряешь талант. Если твоя желанная имеет такие же качества, как твоя мать, на которую ты похож, то все опасения вздор. Но если придется быть прислужником, то будь прислужником самостоятельным, и когда она будет петь твои арии, то чтобы аплодисменты принадлежали Вам обоим».

В том же письме отец пишет невесте несколько строчек: «Милая, желанная, тебя я еще не имею счастья знать, но знаю твою прекрасную душу и сердце. Надо бы вам испытать друг друга не ревностью, а временем. Испытайте себя еще раз, а там и решайтесь, помолясь Богу».

Но ситуация разрешилась сама собой: Дезире не прислала ни одного письма Чайковскому, а через год приехала в Москву на гастроли с новым именем – Арто Падилла. В Варшаве она вышла замуж за оперного артиста, который теперь сопровождал ее. Она снова выступала с концертами, но с Чайковским не встречалась по требованию мужа. Любовь у Чайковского и Дезире Арто была сдержанной, на уровне сознания, без бурных порывов, потому и разрыв произошел спокойно. Померк для Чайковского луч надежды на семейную жизнь, но не померкла жажда творчества. Снова встретились они за границей через много лет, когда Чайковский был уже знаменит.

Чайковский продолжал преподавать теорию музыки в консерватории. По словам Н.Д. Кашкина, «учащиеся скоро оценили и полюбили своего преподавателя, умевшего объяснять все живо и хорошо, и, кроме того, бывшего безукоризненно добросовестным и аккуратным в своих занятиях». Но сам Чайковский большой пользы от своей работы не видел: многие ходили на занятия не по зову сердца, а ради престижа и были равнодушны к музыке. Влюбленный в музыку композитор не мог спокойно относиться к такому поведению своих слушателей. У него были свои симпатии и антипатии в консерватории, но, несмотря на это, он со всеми был одинаково любезен, и даже с недоброжелателями старался сохранять добрые отношения.

Руководитель Московской консерватории Николай Григорьевич Рубинштейн был первоклассным пианистом, приобрел заслуженный авторитет и славу. Он ценил музыкальные способности Чайковского, но иногда доставлял ему огорчения своим неровным характером. Он щедро расточал не только похвалы, но и ругательства, негодуя, возмущаясь и критикуя.

Чайковский позже писал о нем: «Рубинштейн иногда был руководителем достойного поведения, а иногда допускал мелочность и самодурство». Но Чайковский прощал ему неровности характера и несдержанность за его выдающийся организаторский и музыкальный талант, за поддержку талантливых учеников, для которых не жалел материальных средств.

По словам профессора Московской консерватории по теории и истории музыки Кашкина Николая Дмитриевича (1839–1920), «Рубинштейн был искренне расположен к Чайковскому, ценил его незаурядные способности», но никаких поблажек ему не делал. Раскритиковал и не допустил к исполнению его «Концертную увертюру». В то же время устраивал концертные вечера из его произведений, популяризируя его творчество. Один из бывших учеников Московской консерватории, а в дальнейшем профессор Киевской государственной консерватории, Химиченко Александр Васильевич писал: «Рубинштейн всеми силами поддерживал творчество Чайковского, все появлявшиеся его произведения немедленно исполнялись в симфонических концертах».

Для Чайковского на всю жизнь остался памятным тот день, когда он впервые стал дирижировать оркестром. 19 февраля 1868 года в Большом театре Москвы был дан концерт в пользу пострадавших от неурожая. Чайковский репетировал с оркестром танцами из своей оперы «Воевода». Несмело подошел к дирижерскому пульту и дрожащей рукой взял капельмейстерскую палочку. Но размахивал ею беспорядочно, не всегда в такт музыкантов. Периодически хватался рукой за бороду, для того чтобы, как он объяснил позже, поддержать клонившуюся вбок голову. Но музыканты твердо знали свое дело, и репетиция прошла успешно. А Чайковский долго не мог побороть страх перед капельмейстерским пультом и 18 лет не подходил к нему. Только за 6 лет до кончины стал чувствовать себя увереннее.

Во время работы в консерватории у Чайковского появились новые знакомые, как среди педагогов, так и учеников. Нашел друга в лице владельца Музыкально-издательской фирмы Юргенсона Петра Ивановича (1836–1903), который стал издателем его сочинений. Подружился с виолончелистом и инспектором Московской консерватории Альбрехтом Карлом Карловичем (1836–1893), с профессором консерватории Кашкиным Николаем Дмитриевичем. Все друзья Чайковского считали его мягким и добрым, но ученики его побаивались. Одна из учениц его класса гармонии и композиции Левицкая Александра Николаевна (1858–1947) писала: «Он ужасный придира: я к восьмушкам не с той стороны хвостики приписала, он рассердился и перечеркнул всю страницу сверху донизу красным карандашом и сказал с раздражением: “Вам раньше нужно было пройти науку о хвостах, а потом уже по гармонии решать задачи”». На Левицкую он произвел впечатление «сурового, чем-то недовольного» человека». Она поделилась своими впечатлениями с Николаем Дмитриевичем Кашкиным. Тот расхохотался: «Да это добрейший, отзывчивый и мягкий человек. В нем даже слишком сильно развито чувство доброты и жалости ко всему бедному, несчастному и угнетенному». Позже мнение Левицкой (по мужу Амфитеатровой) изменилось, и она написала о нем очень теплые воспоминания.

Другой ученик Чайковского по классу гармонии Александр Александрович Литвинов (1861–1933), в будущем артист оркестра Большого театра в Москве, писал: «Он был резок и нетерпелив… и мы все его весьма побаивались». Но страх у Литвинова исчез после того, как Чайковский похвалил его игру на скрипке, услышав ее на ученических концертах. А вскоре, по словам Литвинова, «он решил сделать меня своим стипендиатом, то есть вносить за меня плату в консерваторию, так как родители не имели средств платить за меня».

В 1871 году в Малом зале Благородного собрания по инициативе Рубинштейна прошли концерты с использованием произведений Чайковского, после чего «имя его стало известно широкой публике» (Кашкин). Петр Ильич снял жилье на Спиридоновке, завел слугу – 12-летнего подростка Алексея Ивановича Софронова (1859–1925), который в дальнейшем служил у него больше 20 лет, участвовал в организации Дома-музея Чайковского в Клину. Но содержание наемной квартиры было не по карману Петру Ильичу, и он вскоре перешел жить к сестре Александре Ильиничне Давыдовой в Каменку.

По воспоминаниям Кашкина, с 1872 года «началась активная деятельность Чайковского как композитора, вполне зрелого, окончательно определившего свой путь в искусстве». Его «Вторая симфония», исполненная в 1872 году в Москве, имела большой успех, и «он стал любимцем публики» (Кашкин). В следующем 1873 году с большим успехом прошло представление его фантазии «Буря». Пользовались популярностью его фортепианные пьесы и романсы: «Слеза дрожит» (1869), «Вальс Каприс» (1868), шесть романсов, написанных в 1869 году, и шесть романсов, созданных в 1872 году. Первые оперы Чайковского имели меньший успех, чем вокальные произведения. Несмотря на это, Чайковский с этого времени утвердился как композитор, и его популярность с каждым годом росла. В связи с преподавательской работой в консерватории времени для музыкальных сочинений постоянно не хватало. Но судьба оказалась благосклонной к нему и дала ему возможность проявить свои уникальные музыкальные способности.

Глава 4

Ангел-хранитель

Трудно сказать, как сложилась бы творческая судьба Чайковского, если бы не появился на его жизненном пути человек со щедрой и благородной душой. Возможно, многие его замыслы так и не воплотились бы в жизнь. Для творчества, помимо вдохновения и свободы, нужны материальные средства и моральная поддержка. Все это Петр Ильич нашел в лице почитательницы его таланта, своего «ангела-хранителя» – московской меценатки Надежды Филаретовны фон Мекк.

В тот период времени (вторая половина ХIХ века) не все талантливые люди могли реализовать плоды своего труда. Некоторые таланты, как в России, так и в других странах, погибали, задавленные нуждой или непониманием общества. Но немало было и тех людей, с помощью которых создавались не только больницы, сиротские и странноприимные дома, промышленные предприятия, но и учреждения культуры и искусства.

Москва во второй половине ХIХ века таких благотворителей насчитывала не десятки, а сотни. Наиболее крупными из них были графы Шереметевы, князья Голицыны, купцы Бахрушины, Алексеевы, Морозовы, Мамонтовы и многие другие. Но никто из них не обратил внимания на далеко не блестящее материальное положение еще довольно молодого, но подававшего блестящие надежды профессора Московской консерватории, композитора Петра Ильича Чайковского, с трудом выбивавшегося из нужды. Вместо того чтобы посвятить себя полностью композиторскому искусству, он вынужден был зарабатывать себе на жизнь преподавательским трудом.

В конце 1876 года московский скрипач Котек доставил от московской меценатки Надежды Филаретовны фон Мек Чайковскому заказ на сочинение симфонии. Чайковский быстро выполнил заказ и передал через того же курьера заказчице, за что получил щедрое вознаграждение с одновременным письмом. Она писала: «Милостивый государь, Петр Ильич! Позвольте принести Вам мою искреннюю благодарность за скорое исполнение моей просьбы. Говорить Вам, в какой восторг привело меня Ваше сочинение, считаю неуместным. Вы привыкли и не к таким похвалам, и поклонение такого ничтожного существа, как я, Вам покажется смешным. Прошу верить, что с Вашей музыкой живется легче и приятнее. Примите мое истинное уважение и самую искреннюю преданность. Надежда фон Мекк. 18 декабря 1876 года».

Чайковский уже на следующий день послал ей ответ: «Милостивая государыня, Надежда Филаретовна! Искренне благодарен Вам за все любезное и лестное, что Вы изволили мне написать. Считаю, что мой труд не стоит такого щедрого вознаграждения. Для музыканта среди неудач и всякого рода препятствий утешительно думать, что есть небольшое меньшинство людей, так искренне и тепло любящее наше искусство. Искренне Вам преданный, Петр Чайковский».

Через два месяца от Надежды Филаретовны пришло новое послание: «Хотелось бы сказать Вам о моем фанатичном отношении к Вашей музыке. Это самое высокое чувство из всех чувств, возможных в человеческой природе». 16 февраля 1877 года Чайковский просит удостоить его «письменным изложением» того, что она хотела бы ему сказать. С этого времени началась их регулярная переписка, которая длилась 14 лет. Чайковский навел справки о неожиданной корреспондентке, из которых узнал, что Надежда Филаретовна, в девичестве Фроловская, вдова недавно умершего (в январе 1976 года) крупного железнодорожного магната, построившего Либаво-Роменецкую железную дорогу. Миллионерша, живет на широкую ногу, имеет дома в Москве и в Подмосковье, виллы за границей. Не молода, на 9 лет старше Чайковского (родилась в 1831 году), имеет одиннадцать детей, и есть уже внуки. Самой маленькой дочери Милочке 5 лет. У нее большой штат прислуги. Содержит у себя трех музыкантов. Горячая поклонница таланта Чайковского. Сама играет на нескольких музыкальных инструментах, но является всего лишь дилетантом.

Восторгаясь музыкой Чайковского, Надежда Филаретовна в одном из писем сообщила, что хочет облегчить его материальное положение и назначает ему постоянную «бюджетную сумму» в шесть тысяч рублей. С этого времени она стала высылать каждый месяц ему деньги, по почте или с курьером. Оплатила долги Чайковского и посоветовала ему отдохнуть за границей в комфортных условиях. Материальную помощь композитору она оказывала бескорыстно, по велению сердца из любви к искусству.

Свою переписку они держали втайне, о ней знали лишь самые близкие люди. Из писем Чайковский узнал, что у них много общих интересов, совпадали и некоторые взгляды на искусство. Он был удивлен, что, оказывая материальную помощь, Надежда Филаретовна ни разу не выразила желания встретиться с ним. Свои отношения они поддерживали только в письменной форме. «Полюбив мою музыку, Вы не стремитесь к знакомству с ее автором. Я думаю, Вы страшитесь не найти во мне тех качеств, которыми наделило меня Ваше воображение, и что при близком знакомстве Вы не найдете во мне человека, который бы соответствовал Вашему идеалу. Приятно сознавать, что среди мирской суеты, творческих забот, непостоянства успехов есть человек, который не только любит музыкальное искусство, но умеет ценить его, и даже очень высоко, что на свете есть душа, которая чувствует так же глубоко, как моя», – писал Чайковский в одном из писем. Он долгое время не знал, как выглядит его благодетельница, как одевается, какой у нее голос, походка, и постоянно ожидал возможности увидеть ее хоть издали.

За ее материальную поддержку, которая приняла постоянный характер, Чайковский платил ей своей бесконечной благодарностью. Из писем он узнал, что она равнодушна к религии, но «верит во все доброе» и соблюдает церковные обряды. Сам же Чайковский трепетно относился к религии и церкви. Любил слушать голоса певчих. «Мое самое великое наслаждение, когда открываются Царские ворота и раздаются голоса певчих: “Хвалите Господа с небес”. Это одно из величайших наслаждений. С церковью я связан крепкими узами». В очередном письме к своей благодетельнице он писал: «Я вдумываюсь в свою жизнь и вижу в ней перст Божий, указывающий мне путь и оберегающий от бед. Почему воля Всевышнего оберегает меня, я не знаю, Бог все свои творения любит одинаково, но меня он хранит, и я проливаю слезы благодарности за его милость ко мне».

Многие музыкальные произведения Чайковского потрясли воображение Надежды Филаретовны, и она в благодарность дарит ему часы. «Меня скоро не будет на этом свете, поэтому прошу принять в подарок от меня вещь, которая всегда будет при вас и напоминать обо мне». Часы были очень дорогие, роскошно оформленные. «Часы получил, – пишет Чайковский в ответном письме, – и буду носить их до конца своих дней. Изящество подарка свидетельствует о Вашей доброте». Ему было неловко получать от нее материальную помощь, и он принимает решение в будущем посвятить ей что-нибудь из своих музыкальных произведений.

По ее совету он освободился от обязанностей службы в консерватории: «Если работа станет Вам невмоготу, то можно с нею распрощаться», – посоветовала его благодетельница. В 1879 году он окончательно вышел из состава профессоров Московской консерватории. Теперь он только один раз в месяц приезжал, чтобы проверить работы учащихся, и мог полностью посвятить себя композиторскому делу.

Надежда Филаретовна обеспечивала его безбедное существование и поддерживала морально. В письмах они обсуждают не только музыкальные темы, но и бытовые и даже отношение к любви. «Любили ли Вы кого-нибудь? – спрашивает она в письме и сама же отвечает: «Я думаю, что нет. Вы слишком любите музыку, чтобы любить женщину. Я знаю только один эпизод Вашей любви – это Арто Дезире». Надежда Филаретовна не признавала платонической любви: «Это полулюбовь. Это любовь воображения». Но и на такой, казалось бы, щекотливый вопрос он дает ей обстоятельный ответ: «Вы спрашиваете, знакома ли мне платоническая любовь. Отвечаю: и да, и нет. Испытал ли я счастье в любви? Отвечаю: Нет, нет и нет! Понимаю ли неизмеримую силу этого чувства? Отвечаю: да, да, да. Я пытаюсь в музыке выразить мучительность и блаженство любви. Удалось ли мне это – судить другим. Музыка красноречивее слов».

Будучи за границей, отдыхая за ее счет, он не перестает напоминать ей об этом и без конца благодарит. «Участие во мне далекого друга возбуждает во мне бодрость и жажду работы». А Надежда Филаретовна благодарит его за наслаждение, которое доставляет ей музыка и его письма: «Я жду их, как солнечных лучей». Свою помощь Чайковскому она объясняла тем, что «ему нужно идти вперед и получать вдохновение, а для этого он должен быть материально обеспечен. Я хочу беречь Ваш талант». И она берегла его много лет. Ему было неловко, что она очень превозносит его талант, восхищается всем, что он сочиняет, но в то же время дорожит ее мнением. Он задолжал ростовщикам около трех тысяч рублей, и Надежда Филаретовна выплатила эту сумму. В благодарность за материальную поддержку Чайковский в мае 1877 года посвящает ей одну из своих симфоний – 4-ю. Но в дарственной надписи не указал ее имени, написав: «Моему лучшему другу». Их переписка прервалась во время тяжелой болезни Надежды Филаретовны и потери ею многих объектов недвижимости. Можно сказать, что она стала «ангелом-хранителем» Чайковского и была причастна к его творчеству, хоть предпочитала оставаться в тени.

Глава 5

Женитьба

Нет ничего тягостнее сознания сделанной глупости.

И.С. Тургенев

В начале 1877 года Петр Ильич в одном из писем к брату Модесту сообщает, что решил создать свою семью. «Я серьезно решил вступить в законный брак с кем бы то ни было. Я нахожу, что мои склонности суть величайшая и непреодолимая преграда к браку, и я буду всеми силами бороться со своей природой. Я сделаю все возможное, чтобы в этом году жениться. А если для этого не хватит смелости, то бросить все мои привычки. Разве не убийственна мысль, что люди, меня любящие, могут стыдиться меня. А ведь это сто раз было и еще сто раз будет. Словом, я хотел бы жениться, чтобы зажать рот разным презренным тварям, мнением которых я не дорожу, но они могут причинить огорчение моим близким людям. Я так заматерел в своих привычках и вкусах, что сразу отбросить их, как старую перчатку, нельзя. Да притом я не обладаю железным характером и после моих писем к тебе я уже три раза отдавался силе природного влечения. Меня бесит, что и ты не свободен от моих недостатков».

Твердо решив изменить свой образ жизни, Петр Ильич стал подыскивать невесту. Он советуется по этому деликатному и сугубо личному вопросу с профессором Московской консерватории Кашкиным Николаем Дмитриевичем: «Я ищу пожилую женщину, не претендующую на пылкую страсть, чтобы обо мне говорили, что я семейный человек, а не бродяга какой-то». К поискам он подключил и других приятелей. Но как говорится в пословице: «На ловца и зверь бежит». В один из летних дней 1877 года слуга принес Петру Ильичу несколько писем, среди которых его заинтересовало письмо от одной девушки – Милюковой Антонины Ивановны. Она писала, что ей 29 лет, окончила Московскую консерваторию и еще во время учебы полюбила Петра Ильича и теперь уже 4 года не может смотреть на других мужчин. Просит навестить ее.

Чайковский, человек впечатлительный, с тонкой душой, не мог оставить без внимания признания девушки. Он ответил ей на ее послание. В письме написал, что он не молод, ему 37 лет, «я брюзга, сварлив и подвержен меланхолии, я весь состою из противоречий». Девушка не замедлила с ответом: «Это ничего не значит. Я готова броситься Вам на шею и расцеловать. Я честная и порядочная девушка, и первый мой поцелуй будет Ваш. Умоляю! Приходите ко мне. Жить без Вас не могу и, наверно, скоро покончу с собой».

Чайковский не смог вспомнить такую ученицу в Консерватории и обратился к пианисту и педагогу Лангеру Эдуарду Леонтьевичу (1835–1908), в классе которого она обучалась.

– Была такая в моем классе, – вспомнил Лангер. – Дура. Но смазливая.

Чайковский, не зная девушку, не мог питать к ней каких-либо чувств, но испугался, что из-за него кто-то должен лишиться жизни. И решил посмотреть на девушку, которая так настойчиво добивалась его внимания. Тем временем Антонина Ивановна тщательно готовилась к встрече: подвела брови, подкрасила губы, надела лучшее платье и стала ждать.

Во время свидания Петр Ильич обратил внимание, что девушка довольно красивая, с большими выразительными глазами под длинными ресницами, с прекрасным цветом лица, очень стройна и женственна. Она рассказала Петру Ильичу, что у нее есть мать вдова, живет в Клину, брат и сестра, имеют свои семьи. Повторила свои уверения в любви к нему. Он попросил ее исполнить на фортепиано что-нибудь из его музыкальных сочинений. Но, оказалось, она не знала ни одного из них. Он удивился, что любит его 4 года, но не интересуется его музыкой. После его визита Антонина Ивановна написала, что она никогда еще не принимала у себя холостых мужчин и после его посещения может пострадать ее репутация. «Теперь или Вы сделаете меня своей женой, или я покончу с собой». Петр Ильич написал, что не чувствует любви к ней, но если она испытывает искреннее расположение к нему, то готов жениться, «если это Вам необходимо».

О своем решении Петр Ильич написал Надежде Филаретовне 3 июля 1877 года: «Я неожиданно стал женихом. В последних числах мая я получил письмо от девушки, которая удостоила меня своей любовью. Письмо было написано так искренне и так тепло, что я ответил на него, но не дал повода. При свидании с нею ничего, кроме симпатии, к ней я не испытал. Но если я отвернусь от нее, то сделаю ее несчастной. Она меня любит беспредельно. Я должен или отказаться от нее ценой гибели этой девушки, или жениться. Я пошел к ней и сказал, что не люблю ее, но буду преданным другом. Сказал о моей раздражительности и нервозности. Дожив до 37 лет, я с антипатией отношусь к браку. Но силой обстоятельств я вовлечен в положение жениха, хоть и не увлечен невестой. Но нужно изменить строй жизни и стараться о благополучии другого человека. И я решил – то, что определено судьбой, это неизбежно. В моем столкновении с этой девушкой есть что-то роковое. Пожелайте мне не падать духом ввиду перемены в моей жизни. Я женюсь без любви, но поощряю ее любовь. Я ей сказал, что можно ожидать от меня и на что она может рассчитывать. Я пришел к ней с братом Анатолием и еще раз предупредил ее, что не люблю ее и не обещаю семейного счастья».

В том же письме Петр Ильич просит у Надежды Филаретовны взаймы некоторую сумму денег на свадьбу. Венчание состоялось 6 июля 1877 года. Обряд совершал настоятель отец Разумовский. Венцы над женихом и невестой держали брат Петра Ильича Анатолий и его друг скрипач Котек. Присутствовала мать невесты.

Любовь – это трепетное чувство, которое влияет на поведение человека, делает его одухотворенным. Настоящая любовь стыдлива, ее не выставляют напоказ и не кричат о ней громко и часто, как Антонина Ивановна, а прячут в глубине души. Петр Ильич сразу признался невесте, что не чувствует к ней любви. Да и не могла она возникнуть в одночасье, как по заказу. С угнетенной душой и смятенными чувствами стоял он под венцом. Он согласился на эту жертву, чтобы «спасти одну человеческую душу», не думая о своей. Он рассчитывал, что невеста поймет его и примет те условия, о которых он писал в письме.

После венчания Петр Ильич повез молодую жену на съемную квартиру. Позже он писал: «Я готов был закричать от душивших меня рыданий, но нужно было разговаривать и развлекать жену». Но жена не понимала его состояния. Она была весела и довольна тем, что осуществилась ее мечта – стать женой талантливого композитора. Первый месяц прошел в поездках для знакомства с родными и близкими. Молодожены посетили в Петербурге отца Чайковского. Антонина Ивановна обняла и поцеловала старика и его жену. И они «растаяли», как позже писал Петр Ильич. Невеста отцу понравилась. Он был доволен, что сын, которого уже считали закоренелым холостяком, женился. Но его жена – Елизавета Михайловна Липпорт, увидев, что спать они легли в разных местах, спросила, счастлив ли он в супружестве.

– Вполне, – коротко ответил Петр Ильич, отводя взгляд в сторону.

Следующий визит молодоженов был к матери Антонины Ивановны в Клин. Там жили одну неделю. Мать приготовила для них отдельную комнату, где стояла широкая кровать с пуховиками, взбитыми подушками. Но муж устроился на диване. Он не испытывал какого-либо влечения к жене, а ее присутствие рядом даже раздражало его. Все остальные родственники Чайковского приняли его жену очень радушно. Но у мужа не было радости на душе. Несмотря на внешнюю привлекательность жены, он оставался равнодушным к ней. Он рассчитывал, что со временем привыкнет к жене и у него появятся какие-то чувства к ней. Но время шло, а чувства не приходили. «Я сразу почувствовал, что любить свою жену не смогу и привычка никогда не придет», – писал он Надежде Филаретовне.

Это были разные натуры: он любил одиночество, она – общество, он любил музыку, а она была равнодушна к ней, он любил посещать театры, а она ими мало интересовалась. В очередном письме к своей благодетельнице Чайковский описывает свое впечатление о жене: «Как в голове у нее, так и в сердце абсолютная пустота. У нее нет искреннего чувства ко мне. Она ни разу не попыталась узнать, что я делаю, не знает ни одной ноты из моих сочинений, не была ни на одном концерте Музыкального общества».

Молодожены сняли квартиру в Москве и стали ее обустраивать. Две недели, проведенные с женой в Москве, для Чайковского были, по его словам, «настоящей пыткой», «это были самые невыносимые дни». О продолжении работы над оперой «Евгений Онегин», которую стал писать в начале 1877 года, не было и речи, не было ни времени, ни вдохновения. «На меня нашла тупость, я не могу приняться за работу. На меня находят минуты безумия, во время которых душа наполняется такой лютой ненавистью к жене, что хочется задушить ее. Но я никого не могу винить, кроме себя».

Как тяжкое бремя воспринял Петр Ильич свою женитьбу. Закабалив себя узами супружества, он понял, что они стали тормозом для его творчества. Семейная жизнь чужда его натуре. Терзанием для него было и представление жены профессорам консерватории, которое состоялось по просьбе Николая Григорьевича Рубинштейна. Было много поздравительных речей, после которых стали кричать традиционное «Горько!», и он вынужден был, подавляя отвращение, целовать жену под любопытными взглядами своих друзей.

Антонина Ивановна стала обустраивать квартиру и вскоре заявила, что «гнездышко готово и кухарка есть». Все было сделано со вкусом, но супруг остался равнодушным к «гнездышку». Французский писатель Виктор Гюго писал: «Женская душа понимает мужчину лучше, чем он сам себя понимает». Но это относилось далеко не ко всем женщинам. Свою жизнь с нелюбимой женой Петр Ильич описывает в письмах к Надежде Филаретовне. В ответном письме она сочувствует ему: «Я читала Ваши письма, и слезы застилали глаза: где же талисман счастья, где справедливость? Почему лучшим людям так дурно живется на земле? Судьба безжалостно играет людьми». По ее совету он принимает решение отдохнуть у родственников или в одном из ее имений: «Может быть, я отдохну и буду по-иному смотреть на жену. Она меня любит и желает, чтобы наша жизнь была спокойной. Встречая на пути людей, подобных Вам, понимаешь, что путь не так тернист и этого достаточно, чтобы не отчаиваться».

Но и после отдыха настроение Петра Ильича оставалось мрачным. «Жена делает все, чтобы угодить мне. Но я с негодованием смотрю на это. У меня глубокая безысходная тоска. Но стыдно погружаться в свои будничные дела, когда на карте стоит будущее страны, когда под Плевной текут потоки крови». А жена суетилась и хлопотала возле него, стараясь ему угождать, все время напоминала ему о своей любви, заходила к нему в комнату в полуобнаженном виде, делала все, чтобы привлечь его внимание к себе, буквально навязывала ему свою любовь. Но даже сладкое блюдо, если его употреблять часто и неумеренно, надоедает. У него нарастала неприязнь к жене, которая, по его словам, «превратилась в ненависть». По просьбе Надежды Филаретовны Петр Ильич описал внешность жены: «Она среднего роста, блондинка, лицо смазливое, глаза красивые, но без выражения. Губы тонкие, и ее улыбка неприятная. Ей 29 лет, но на вид 23. Жеманна, нет прелести, которая отражала бы внутреннюю красоту, она дается природой. Я женился не по велению сердца, а по стечению обстоятельств. Моя женитьба была мечтой моего отца и моих близких. Но когда я очутился наедине с женой, я почувствовал, как она мне неприятна. Тщетно я боролся с чувством антипатии к ней, которого она не заслужила. Но что мне делать с непокорным сердцем. Антипатия росла и превратилась в лютую ненависть, которую я не ожидал от себя. Я потерял способность владеть собой. Я хочу выйти из омута лжи, фальши и притворства».

Петр Ильич понял, что не может дать жене то, чего требовала ее женская натура, и ужаснулся. Он рассчитывал, что со временем привыкнет к ней и в душе появятся какие-то чувства. Но время шло, а чувства не появлялись. Нужно было обустраивать жилье, а денег не было, и он обращается за помощью к Надежде Филаретовне. «Нам не на что жить, прошу Вас увеличить мой долг на одну тысячу. Вы одна сможете протянуть руку помощи и вывести меня из скверного положения. Я раздражен и не в состоянии работать. Не знаю, что со мною делается. Я никогда не привыкну к жене. Я очень несчастлив. Ваша дружба – единственная отрада в моей жизни». Он уехал на несколько дней в Каменку, откуда писал Надежде Филаретовне: «Жена любит меня и желает мне спокойствия и счастья. Мне жаль ее. Но на меня нашло какое-то отупение, я не могу приняться за работу». Желанное спокойствие так и не посетило его. Произошло объяснение с женой, о котором он написал Надежде Филаретовне: «Был поток слез и уверений в любви, и я не знал, как прекратить эту сцену». В письме он выразил опасение, что она будет презирать его за малодушие. В ответном письме Надежда Филаретовна пишет: «Как Вы могли подумать, что я презираю Вас. Я вместе с Вами переживаю Ваши страдания. Вы так мне дороги. Не думайте о деньгах и позвольте мне заботиться о Вас. Зачем Вы так печалитесь и так встревожены. Вы доставляете счастье другим людям и сами должны быть счастливы». Она оплачивает его долги и помогает с обустройством квартиры.

Угнетенное состояние духа Петра Ильича продолжало нарастать. Не смог он побороть антипатию к жене, но у него не было повода для развода с нею через три месяца после женитьбы. Она постоянно клялась ему в любви, выполняла его малейшее желание, в квартире поддерживала порядок. Не мог он обвинить ее и в измене. Но ненависть к ней побороть не смог. Все три месяца он находился в тревожно-тоскливом состоянии. Угнетала безвыходность положения. Все родные советовали не порывать с женой, а оценить ее хорошие стороны и побороть отчуждение. Но дальнейшая жизнь с женой показалась ему «жалким прозябанием»: «Я смотрю на жену как на помеху. Притворяться и создавать видимость семейных отношений – это глубокая мука. Смерть кажется мне единственным исходом», – писал в дневнике окончательно отчаявшийся супруг.

В один из дней, поздним вечером Петр Ильич вышел из дома. Долго бродил по улицам города и оказался на берегу Москвы-реки. У него мелькнула мысль – покончить со своими мучениями. Он стоял у самой воды, окутанный вечерним сумраком, и смотрел на холодные волны реки. Редкие прохожие не обращали на него внимания. Ему казалось, что все силы природы, которые всегда были его опорой, сейчас отступились от него, и он остался один на один со своим горем, со своей безысходностью. Он вошел в воду сначала по колено, потом по пояс. Одежда отяжелела от воды и мешала ему продвигаться вглубь реки. Был конец сентября. Вода была холодной, она охладила его чувства и отрезвила разум. Ради чего и кого он хотел погубить себя? Его гибель нанесет тяжелую травму его родным, «убьет престарелого отца, приведет в отчаяние сестру и братьев», – думал в смятении несчастный человек. «Надо простудиться, заболеть и умереть естественной смертью, и никто не узнает о моем поступке». Почувствовав озноб, он вышел из воды.

Дома его встретила жена, которой он сказал, что ловил рыбу с рыбаками и упал в воду. На следующий день он послал телеграмму Анатолию с просьбой вызвать его в Петербург. Получив вызов от композитора Направника, Петр Ильич сразу же выехал в столицу. Встретив брата на вокзале, Анатолий не сразу его узнал, так сильно он изменился: это был старик, наполовину седой, с бледным осунувшимся лицом, полупотухшим взглядом. Брату Петр Ильич объяснил, что не может вернуться к жене: «Я не могу вернуться в Москву и не могу никого видеть». В дневнике он записал: «При встрече с братом вышло наружу то, что я скрывал в глубине души. Со мною было что-то ужасное». Анатолий отправился в Москву к Рубинштейну и сообщил об удрученном состоянии брата. Они вдвоем поехали к Антонине Ивановне. Она была польщена тем, что сам директор консерватории прибыл к ней и говорит как с равной. Рубинштейн и Анатолий объяснили ей, что Петр Ильич болен, ему требуется длительное лечение за границей, после которого он к ней не вернется, так как семейная жизнь вредна для него. Через несколько дней Антонина Ивановна уехала в Одессу. Но вскоре ее разыскала там сестра Петра Ильича – Александра Ильинична Давыдова и привезла к себе в Каменку. Она надеялась восстановить их семейные отношения. Антонина Ивановна вела себя как отвергнутая жертва и вызвала сочувствие у Александры Ильиничны. Жила больше месяца, после чего Анатолий нашел ей жилье, а Петр Ильич взял на себя обязанность выплачивать ей пожизненно пособие, с тем «чтобы она ни в чем не нуждалась и не пыталась восстановить семейные отношения».

Антонина Ивановна, уехав из Каменки и получая пособие от Петра Ильича, жила безбедно, а о разводе не хотела и слышать. Периодически напоминала ему о себе письмами. Одно из них написала на 16 страницах. Обвиняла его в том, что он обманул ее, и тут же снова клялась в любви. «Вот кто меня угробит, – писал Петр Ильич Надежде Филаретовне. – Одно ее имя приводит меня в состояние безумия. В сентябре я был на волосок от смерти, я стоял на краю пропасти и не упал в нее потому, что надеялся на Вас. Вашей дружбе я обязан своим спасением. Чем отплачу? Я прошел через ужасное испытание и вышел из него с душой не убитой, но глубоко уязвленной. Жена моя обладает спокойным нравом. Она переносит мое бегство с таким равнодушием, которое я не могу объяснить. Как я был слеп и безумен. Меня нужно презирать за малодушие и глупость. Она пишет брату, что я ее обманул, а я всю вину беру на себя. Мне казалось, что кроме смерти нет другого исхода. А теперь я хочу доказать, что Вы не напрасно пришли мне на помощь, может быть, после себя я оставлю что-нибудь, достойное славы. Прощайте, мой лучший, мой бесценный друг».

Надежда Филаретовна в каждом письме старается успокоить его мятущуюся душу и уверяет в своей преданности ему: «Когда Вы женились, у меня как будто что-то оторвалось от сердца. Было тяжело. Мне казалось, что она отняла у меня то, на что одна я имею право, потому что люблю Вас, как никто другой. Я ценю Вас выше всего на свете».

Надежда Филаретовна одобрила его разрыв с женой: «Я рада, что Вы сделали решительный шаг и вырвались из притворства и обмана. Вы боролись до изнеможения сил и ничего не достигли. А мне не свойственно такое пожертвование, которое делаете Вы. Я с Вами переживаю Ваши страдания. Даст Бог, музыка заполнит Вашу жизнь и облегчит страдания».

Антонина Ивановна недолго печалилась от разлуки с мужем, она нашла сожителя и в следующем году родила ребенка, которого отдала в Воспитательный дом. А еще через год родила второго ребенка и отдала туда же. А третьего ребенка предложила Петру Ильичу усыновить, чем привела его в ярость. Получив свободу от семейных уз, Петр Ильич продолжал преподавательскую работу в консерватории и композиторскую в свободное время. Но свободного времени было до обидного мало, и Надежда Филаретовна, узнав, что Петр Ильич страдает от взыскательности Николая Григорьевича Рубинштейна, предложила «распрощаться с ним», что он и сделал (как указывалось выше, в 1879 году).

Глава 6

Обретение свободы

Инстинкт свободы был заложен в натуре Петра Ильича самой природой. Но ему приходилось нередко подавлять его и подчиняться воле обстоятельств. Он испытывал страдание от того, что лишен возможности жить так, как ему необходимо для его творчества. «Я вынужден толкаться в кругу столичной жизни, и мне нужны силы, чтобы выдержать это». Заручившись поддержкой Надежды Филаретовны, Петр Ильич вышел из состава преподавателей Московской консерватории. На его место был определен бывший талантливый ученик Чайковского – Танеев Сергей Иванович (1856–1915), получивший в 1878 году звание профессора (в дальнейшем композитор и дирижер).

Освободившись от преподавательской работы, Чайковский теперь сам распределял свое время, сам устанавливал для себя режим и распорядок дня. Он перешел жить почти постоянно к сестре в Каменку, где ему предоставили небольшой домик, в котором он поселился со своим слугой Алексеем. Лишившись постоянного заработка, Петр Ильич мог рассчитывать теперь на доходы от реализации своих музыкальных трудов. Но у него был надежный тыл в виде материальной помощи от Надежды Филаретовны, за что он постоянно благодарил ее в письмах: «Вся поэзия и прелесть моей дружбы с Вами состоит в том, что вы близки и дороги мне, а между тем мы с Вами незнакомы в обыденном смысле слова». Они общались только в письменной форме и с выражением самых теплых и искренних слов: «Здравствуйте, мой милый, дорогой, несравненный друг. Чувствовать Ваше присутствие вблизи – это такое блаженство, которое невозможно выразить словами».

Петр Ильич хотел увидеть свою благодетельницу хотя бы издали. И вскоре такой случай представился. Он увидел Надежду Филаретовну в театре. Она сидела в ложе с тремя детьми. Он обратил внимание, что она худощава, одета несколько кричаще – в довольно пестрое платье, украшенное павлинами, у нее высокая прическа, в которой сверкали драгоценные заколки. Лицо ее не отличалось красотой, но выражало пытливость и величие.

Надежда Филаретовна постоянно стремилась к тому, чтобы кто-то из членов ее семьи стал ближе к Петру Ильичу. В то время когда он отдыхал в одном из ее имений, она написала, что хочет прислать к нему свою 5-летнюю дочь Милочку. Но он не столько отдыхал в ее прекрасном имении, сколько работал, и боялся, что в ее присутствии нарушится ритм его трудовых часов, которого он всегда строго придерживался. И он объяснил в письме, почему не может принять Милочку: «Я хочу любить Вашу Милочку так, как любил до сих пор. Но если она явится ко мне, то очарование будет нарушено. Всё Ваше семейство дорого мне, а Милочка в особенности. Что я смогу ответить ей, если она спросит, почему я не бываю у Вас? Пришлось бы знакомство начинать со лжи. Ради Бога, пусть всё останется так, как было». Надежда Филаретовна удовлетворилась ответом и больше не обращалась к нему по этому поводу. Она написала ему: «Я объяснила Милочке, что поедет к Вам, когда вырастет. Она осталась довольна».

Петр Ильич в каждом письме не забывал выражать свою благодарность Надежде Филаретовне за то, что дала ему возможность все свое время посвящать творческой работе. «Что касается денежной помощи, которую Вы деликатно и сочувственно предлагаете, то у меня не найдется слов, чтобы благодарить Вас за то, что освобождаете меня от финансовых затруднений», – писал он 21 июля 1879 года из Каменки. Когда Петр Ильич находился в каком-либо из имений Надежды Филаретовны, она с семьей освобождала это помещение, выезжая за границу или в другое имение. Чтобы увидеть ее вблизи, Петр Ильич однажды пробрался в парк и спрятался за беседкой, откуда наблюдал за праздничным вечером, который она устроила для своих младших детей и внуков. На следующий день он сообщил ей об этом: «Вы прошли очень близко от меня, а я находился возле беседки, все время опасаясь, что меня примут за вора и спустят собак. Я видел всё, но сам не был никем замечен. Когда Ваш сын Коля спросил у брата Саши, удался ли вечер, я чуть не крикнул из своей засады: «Да всё отлично!» Такое ребячество позабавило Надежду Филаретовну.

Освободившись полностью от работы в консерватории, Петр Ильич всего за несколько месяцев написал оперу, симфонию, концерт для скрипки с оркестром, литургию, несколько пьес и песен, продолжал работать над оперой «Евгений Онегин». Он сам был удивлен своей продуктивности.

Глава 7

Особенности личности

На формирование личности Чайковского, которое началось еще в детстве во время жизни в Воткинске, оказали влияние, помимо родителей, его гувернантки и учителя, также и весь окружающий мир. С годами менялся как внешний облик Петра Ильича, так и направление его мыслей. Основной чертой личности Петра Ильича одни считали доброту и великодушие, другие – сострадание и самоотверженность. Некоторые отмечали его «благородство, честность, достоинство и справедливость». Сам он считал себя робким и застенчивым. «Природа наделила меня нерешительностью, способностью теряться и падать духом», – писал он в дневнике. Но природа наделила его и еще одним неоценимым даром – музыкальным талантом, который явно у него стал проявляться только в 27 лет. До этого времени его музыкальные пробы не поражали оригинальностью.

Первый музыкальный руководитель Чайковского – Антон Григорьевич Рубинштейн, кроме трудолюбия и добросовестного отношения к делу не отметил у Чайковского каких-либо выдающихся способностей. Но как писал литератор и общественный деятель Б.И. Бурсов: «гений – это загадка на века и тысячелетия». Во внешнем облике Петра Ильича не было ничего, что бросалось бы в глаза: ни атлетической фигуры, ни особой красоты или выразительности лица. Он не был так красив, как его старший брат Николай и младший Анатолий. Его красота была в его душевных качествах. Его облик облагораживали доброжелательность, тактичность и деликатность. Он располагал к себе доверительностью, готовностью прийти людям на помощь в любую минуту, в любой обстановке. Его друг Ларош восхищался великодушием и снисходительностью Чайковского к людям: «Он избегал говорить людям то, что могло быть неприятным для них». Даже голос Чайковского – мягкий баритон с задушевными нотками, соответствовал его характеру.

Ларош отмечал еще одну черту его личности – стремление все делать быстро: «Он быстро ходил, быстро писал, быстро читал, во время обеда успевал просмотреть две-три газеты, легко и быстро овладевал предметом, умел нравиться людям самых противоположных вкусов». Кругозор Петра Ильича был обширен. Кроме музыки он интересовался и другими видами искусства, а также литературой и историей, особенно русской. Музыку Моцарта любил с юности и до конца своих дней. Восхищался оперой Бизе «Кармен», которую не сразу оценила публика. «Я уверен, – писал он, – что через десять лет “Кармен” будет самой популярной оперой в мире». Восхищался вальсами Штрауса.

Чайковский не был мстительным. Он не отвечал людям злом за их зло не потому, что боялся обидчиков, а потому, что считал борьбу с ними бессмысленной. «Своей добротой он умел добиться таких результатов, каких не могли добиться другие» (Рязанцев). Будучи мягким и добрым, он, однако, умел в нужный момент мобилизовать свою волю и направить ее к нужной цели. Сердце имел чувствительное. Многое его трогало и волновало. С болью в душе видел, как стареет отец, силы которого «клонились к упадку». Приобрел собачку Бишку, но потом пришлось расстаться, так как переживал, что не может понять собачий язык. «Мне кажется, что собаки что-то хотят, а сказать не могут».

Петр Ильич легко впадал в уныние от невзгод, но умел радоваться даже небольшим своим удачам. Любил одиночество и тишину, не любил «многолюдство и бешеное коловращение городской жизни». Уклонялся от визитов, говорил, что «устает от них до отупения и нравственного изнеможения». Всю жизнь стремился к свободе и независимости, но постоянно попадал в зависимость от кого-то: в детстве – от своих родителей, во время учебы и работы – от своих руководителей, а потом в материальную зависимость от своей благодетельницы Надежды Филаретовны (до 1890).

Обостренно воспринимал громкие звуки. Стук экипажей казался ему громоподобным и раздражал: «Он приводил меня в бешенство». Политикой не занимался, но считал, что не все законы совершенны. Возмущался грубым и даже жестоким обращением некоторых собственников со своими слугами. Об одном из них он писал: «Люди поднимают нос перед ним, потому что он лакей, а я не знаю никого, чья душа была бы чище и благороднее его души». Любил простор, из-за чего избегал лодочных прогулок: «Тесное пространство лодки тяготит меня, я люблю движение, моя любимая форма прогулки – пешком и в одиночестве, люблю ходить вольно, где хочу, погружаться в мечты и обдумывать свои сочинения».

Певица Мариинского театра Медея Ивановна Фигнер в воспоминаниях о пребывании Петра Ильича в имении Лобынское Тульской губернии писала: «Петр Ильич очень любил простор деревни, часами проводил на балконе, любуясь ширью полей и лугов».

Не любил фотографироваться: «Это для меня настоящая пытка, я не умею позировать, у меня в мускулах появляются судороги, и на фотографии выражение лица получается хищное и кровожадное». Во время шторма на море обнаружил у себя ценную особенность: он не был подвержен морской качке. При переезде через океан, когда почти все пассажиры и даже многие из команды судна испытывали головокружение и тошноту и лежали на палубе, он спокойно сидел в каюте. Его вестибулярный аппарат был устойчив. Чайковский с самого детства был набожным. «Я молюсь Богу, хоть не знаю, кто он, где он, не знаю, что он есть, но до меня доходит голос Божьей правды, я вдумываюсь в свою жизнь и вижу в ней перст Божий, который указывает мне путь и оберегает от бедствий, – писал он Надежде Филаретовне. – Почему Всевышний оберегает меня, я не знаю, Бог все свои творения любит одинаково, но меня он хранит, и я проливаю слезы благодарности за его милость ко мне».

Любвеобильное сердце Петра Ильича не выносило чужих страданий. Получив известие о гибели Александра II, был настолько поражен, что, по его словам, «едва сам не заболел». Прочитав о том, как Жанна д’Арк умоляла палачей не сжигать ее, а отсечь голову, он записал в дневнике: «Я страшно разревелся». Близко к сердцу принял смерть Николая Григорьевича Рубинштейна в марте 1881 года: «Слезы душили меня от утраты Николая Григорьевича, смутные мысли бродили в голове по поводу исчезновения хороших людей и неразрешимых для ума вопросов о смерти и смысле жизни». Без конца, почти в каждом письме к Надежде Филаретовне благодарил ее за материальную помощь: «Мне стыдно, что я злоупотребляю Вашей дружбой и добротой. Мне стыдно, что я наделен Вами всеми благами свободного человека и жалуюсь на тяжесть труда, от которой Вы хотите меня избавить». Установил для себя строгий и четкий распорядок дня, от которого почти никогда не отступал. Это была эпилептическая черта его характера. С годами менялся его внешний облик и направление его мыслей, он постепенно избавлялся от застенчивости, нерешительности и зажатости, становился более раскованным и общительным, но до конца своих дней оставался эмоциональным, склонным к слезливости. Его друг Ларош позже писал: «Чайковский 60-х годов и 80-х – это два разных человека, хоть 20 лет – не очень большой период жизни». Чайковский за это время из бледного худощавого юноши превратился в осанистого интеллигентного мужчину. Он по-прежнему обезоруживал всех своей добротой, мягкостью и деликатностью.

Немецкий философ Артур Шопенгауэр (1788–1860) писал: «Человек не может выйти за пределы своего сознания и соприкоснуться с миром». Чайковский не только соприкасался с миром, он брал от него то, что необходимо было для его творчества. Не имея медицинского образования, разбирался в медицинских вопросах, лечил себя водными процедурами вместо лекарств. На вопрос Надежды Филаретовны, почему воспитанник Модеста Коля Конради – глухонемой, дает медицински грамотный ответ: «Его отец женат был на родной племяннице, а дети, рожденные от близких людей, имеют аномалии». Подметил еще одну генетическую черту: «У гениальных людей почти не бывает гениальных детей: у Моцарта и Гёте дети были полуидиотами».

Петр Ильич подчинялся не только голосу своего разума, но и голосу своего сердца и всегда жертвовал собой ради блага других людей. Задолго до своей кончины стал беспокоиться о судьбе своего слуги Алексея Ивановича Софронова (1859–1925). Он пишет Надежде Филаретовне: «Если я умру, возьмите к себе Алешу, он хороший человек и будет Вам полезен». Но его благодетельница дала ему разумный совет: «Умереть мы с Вами успеем, давайте лучше думать о жизни». Когда Алексей был взят на военную службу, Петр Ильич тосковал и даже плакал.

Справедливость, которую оратор и доктор философии Марк Тулий Цицерон (105–43 до н.э.) считал «высшей добродетелью», была одной из основных черт характера Чайковского. Петр Ильич радовался не только своему благополучию и своим успехам, но и счастью близких ему людей. После знакомства брата Анатолия с дочерью московского фабриканта Коншина – Прасковьей Владимировной (1864–1940) Петр Ильич пишет Надежде Филаретовне: «Я получил письмо от Анатолия, дышащее такой полнотой счастья, что и мне стало весело на душе». Вскоре Анатолий женился, и его брак был прочным и счастливым.

Свадебное путешествие молодожены провели в марте 1882 года во Флоренции, где находился и Петр Ильич. А в следующем году у них родилась дочь Тата. Прасковье Владимировне Чайковский посвятил Вторую сюиту (1883 г.). Он любил детей, и они любили его. Особую привязанность обнаружил к маленькой дочери Анатолия Тате и к своему племяннику (сын сестры) Бобу – Владимиру Львовичу Давыдову (1871–1906). Любовь к нему доходила до обожания, он всегда хотел видеть его рядом с собой. Мальчик был очень красив, и Чайковский писал: «Моя любовь к чудо-малышу все растет, у него тонкая натура, богатая симпатичностью». В 1881 году Петр Ильич писал в дневнике: «Боб меня с ума сводит своей прелестью. С ним я занимаюсь на качелях, забираюсь на крышу. Куда только не заберешься ради этого ангела. Играю с ним в “секрет”, гуляю в саду, читаю басни Крылова, играю ему детские песенки и кадрили. Если нет работы, то начинаю жаждать Боба. Страх, как я его люблю».

Петр Ильич был чрезвычайно восприимчив ко всем звукам окружающего мира, которые в его голове превращались в ритмичную музыку. Они меняли свой оттенок в зависимости от его душевного состояния. «В моих сочинениях выражена вся моя русская душа», – писал он в дневнике. До конца своих дней Петр Ильич сохранил основные благородные черты своей личности, заложенные природой, их не изменило даже тяжелое нервно-психическое расстройство (аффект-эпилепсия). Он остался, по словам Лароша, «воплощением светлых сторон человечества».

Глава 8

Заграничные поездки

Благодаря материальной помощи Надежды Филаретовны Чайковский много раз выезжал за границу, сначала в качестве туриста, а позже со своими концертами, как композитор. Во время поездок он имел возможность не только увидеть достопримечательности тех мест, которые посещал, но и услышать отзывы публики на свои концерты. После душевных потрясений, связанных с женитьбой и попыткой на самоубийство, Петр Ильич по совету Надежды Филаретовны в начале декабря 1877 года прибыл в Париж и был потрясен его красотой. «Я хожу пешком, все осматриваю. Что за чудный город, здесь много интересного, – восторгался он, осматривая его достопримечательности, – Берлин жалок по сравнению с ним».

По поводу расстройства своей нервной системы он решил посоветоваться с местным доктором Аршамболом. Удивился, что тот не спросил, чем он занимается и «от чего нервен», но поинтересовался, откуда приехал. Узнав, что из России, заметил, что климат там суров и неблагоприятен для здоровья. Видимо, никаких конкретных рекомендаций доктор не дал, т. к. Петр Ильич написал Надежде Филаретовне: «Я в недоумении, нужно ли следовать советам такого доктора?» Она посоветовала ему лечиться «водами»: «Я не люблю докторов, особенно знаменитых, так как убедилась в их шарлатанстве». После Парижа Петр Ильич отправился в Сан-Ремо, где находился около месяца. «Я гулял один среди торжественной тишины леса и вдыхал запах цветов. Эти минуты ни с чем не сравнимы, – писал он друзьям. – Но я поклонник русской природы. Как меня тянет в Россию!»

Чайковский не переставал восхищаться Италией: «Как она прекрасна! Я удивляюсь, как люди не тонут в море впечатлений?» 10 февраля 1878 года Чайковский прибыл во Флоренцию, гулял в одиночестве, осматривал город. Друзьям писал: «Город симпатичный, много памятников старины, но мне ненавистны люди, которые всю жизнь хотят находиться за границей из-за того, что в России меньше комфорта». Много интересного увидел в Риме. Был в Ватикане, «видел я там Сикстинскую капеллу, фрески. Но для жизни я предпочел бы Флоренцию, это чудное и сладкое сновидение».

В марте 1878 отдыхал в Кларенсе. В начале 1879 года он снова посетил Париж и снова поражался его своеобразной архитектуре. «Это самый чудный город из всех существующих городов, здесь изящество и комфорт». Из европейских городов на него произвел неизгладимое впечатление Неаполь. Он снял виллу в живописном месте, удаленном от городской суеты. Друзьям пишет, что наслаждается «несравненным зрелищем», которое открывается из его окон: «Сидишь, смотришь, и хочется смотреть без конца. Во время захода солнца картина до того божественна, что я плакал от счастья». И это несмотря на то, что Неаполь был ему менее приятен, чем Рим и Флоренция. Из его окна был виден Везувий. В то же время он сетовал на то, что эта необыкновенно красивая панорама отвлекает его от работы: «Чтобы написать оперу, нужно углубиться в себя и забыть окружающее, а в Неаполе я не мог позволить себе этого, так как не мог оторваться от окна». Он очень глубоко чувствовал и воспринимал красоту окружающего мир и писал восторженные письма с выражением глубокой благодарности той женщине, которой был обязан «счастливыми часами и днями, ради которых забываешь горестные стороны жизни».

На юге Европы Петра Ильича восхищало все – и стройные кипарисы, и роскошные пальмы, и прозрачные волны моря. Но это все было чужое, и он, созерцая эти прелестные картины, с тоской вспоминал русское раздолье, крик петуха на рассвете и лай собак во дворах. «Как начинается весна, так меня влечет домой, в нашу бедную, но бесконечно милую Родину». Южная природа в Европе была настолько классической, что создавалось впечатление ее неестественности. Из Неаполя он пишет Надежде Филаретове: «Чувствую, что Неаполь будет отвлекать меня от работы. Ведь не даром этот город не принес никаких услуг ни науке, ни искусству. А многие считают, что Неаполь нужно увидеть и умереть».

Пребывание в Неаполе «омрачала дороговизна и недобросовестность держателей гостиниц и отелей». Ему предъявили громадные счета для оплаты, которые вдвое превышали сумму, указанную в договоре. Из-за этого он вынужден был покинуть снятую им виллу. «Мне жалко было виллы, но я рад был выбраться из вертепа разбойников, которые наделали мне массу неприятностей. Но при созерцании красоты Неаполя, моря и Везувия неприятные эпизоды канули в пучину забвения».

Он перебрался в другой отель, менее роскошный, но не дорогой, «хоть вид и не так обширен, но там я чувствую себя спокойнее». Он не отказал себе в желании посмотреть на Везувий вблизи и пишет в одном из писем: «Был я на Капри, поднялся на фуникулере на Везувий, был на самом краю кратера. Лава, которая излилась прошлой ночью, еще не остыла, и держится серный запах». В каждом письме он пишет, что яркая красота Неаполя не дает возможности заниматься творческой работой, так как целыми часами «невозможно оторваться от окна, глядя на чудное синее море, на Везувий и на всю эту несравненную красоту». Из-за этого он решил сократить срок пребывания в Неаполе, хоть и считал, что «Неаполь способствует вдохновению». Кроме красивой природы его отвлекали и звуки города: «Ни на одну минуту не смолкают шарманки, они доводят меня до отчаяния. На улицах много нищих, которые пристают, показывают свои раны и язвы».

Из-за границы Петр Ильич регулярно писал Надежде Филаретовне о своих впечатлениях и своих занятиях: «Я еду в Венецию и Флоренцию, – писал он в одном из писем, – у меня проснулось вдохновение к сочинительству. Кажется, муза снова ко мне благоволит, и источник вдохновения не угас. Родная моя, спасибо Вам за всё». Из Флоренции он писал своей благодетельнице: «Город симпатичный, много ландышей и памятников старины. Я спокоен, здоров и счастлив и ни минуты не забываю, кому обязан этим».

В Сорренто Петр Ильич был три дня и тоже был очарован его красотой: «Я думаю в будущем году провести здесь несколько недель в то время, когда зацветут лимонные и апельсиновые деревья и когда отовсюду будет нестись запах цветов». После этого турне он заявил, что «почувствовал себя бодрее, сильнее физически и морально». В марте 1879 года вернулся в Россию в день репетиции оперы «Евгений Онегин» в Московском Малом театре.

Будучи в России, Чайковский работал над оперой «Орлеанская дева», которую окончил в 1879 году, написал несколько симфоний и вокальных произведений. В конце 1879 года он посетил Рим. Остановился в комфортабельной гостинице, из окна которой обозревал город. Ему понравилось, что рядом не было соседей и окна выходили на солнечную сторону. «Рим полон разнообразия, – пишет он друзьям, – и занятия музыкой в голову не идут. А что за чудные голоса у итальянцев! Я не скучаю в Риме, но полноту счастья можно получить только в деревне».

Перед самым Новым 1880 годом, 30 декабря 1879 года, будучи в Риме, Чайковский получил известие о плохом состоянии здоровья отца: «Он говорит невнятно, плохо понимает обращенную к нему речь, что-то ловит руками». Петр Ильич готовился вернуться в Россию, чтобы застать отца в живых, но получил из Петербурга известие о его смерти. Илья Петрович умер 11 января 1880 года на 85-м году жизни от сердечно-сосудистых расстройств. Петр Ильич по возвращении увидел только его могилу, которую долго орошал слезами.

В следующую поездку за границу Петр Ильич снова посетил Неаполь, где наслаждался «его ослепительной красотой: «Я в безумном восторге, мне показалось, что я попал в сказочную страну, но с тоской думаю о России. Я люблю русскую речь, русский язык, русский склад ума, русского человека и русские обычаи». Во Флоренции восхищался тем, что там избыток солнца, воздуха и его любимых фиалок. «Жизнь во Флоренции – это чудесное и сладкое сновидение. Я под лучезарным небом Италии, – писал Петр Ильич друзьям, – но мысленно представляю себя под другим небом, не таким лучезарным, но родным». При воспоминании о России у него всегда тоскливо сжималось сердце. Ностальгию чаще всего испытывают русские люди, попавшие за границу на длительное время, и в основном мужчины, женщины быстрее адаптируются к новой обстановке.

В начале 1881 года Петр Ильич предпринял новую поездку в Европу. Был в Риме, Неаполе, Ницце, Париже. 3 марта 1881 года, когда находился в Неаполе, его разыскали два русских моряка и сообщили об убийстве террористами императора Александра II. «Это известие так поразило меня, что я чуть не заболел. При таких, позорящих Россию случаях мне тяжело находиться за границей». А через несколько дней пришла новая тревожная весть об опасной болезни Николая Григорьевича Рубинштейна. Последние три месяца он испытывал сильные боли в животе, сопровождавшиеся иногда тошнотой и рвотой. Сильно похудел. По совету профессора Г.А. Захарьина его повезли в Ниццу. Сопровождал его слуга Григорий и Московский городской голова Сергей Михайлович Третьяков (младший брат Павла Михайловича). В Вильно было получено известие об убийстве Александра II,и Третьяков вернулся в Россию. В дальнейшей поездке Рубинштейна сопровождал автор знаменитого на весь мир салата – Оливье. Он ехал в Берлин на Кулинарный съезд и туда привез Рубинштейна, поместив его в одну из гостиниц. Оттуда две поклонницы Рубинштейна доставили его в Париж, где его встретила жена Третьякова Елена Андреевна. Она поместила Николая Григорьевича в Грандотель и вызвала доктора Поэтта, который диагностировал туберкулез кишечника. Из-за тяжести состояния в Ниццу его не повезли, оставили в Париже под наблюдением докторов. К нему никого не допускали, даже друзей. Исключение сделали только для И.С. Тургенева, который посетил его за два дня до смерти. Николай Григорьевич был настолько слаб, что не мог двигаться даже в пределах постели, но не осознавал тяжести своего состояния. Рассматривая свои исхудавшие руки, сокрушался, что не сможет теперь играть на фортепиано так же хорошо, как раньше.

12 марта 1881 года утром он съел порцию устриц и мороженое, после чего наступил упадок сил. После обильной рвоты потерял сознание и после обеда скончался. Рядом с ним, держа его за руку, сидела до последней минуты его жизни Третьякова Елена Андреевна. Слуга Григорий тотчас послал телеграммы Чайковскому в Ниццу и брату Рубинштейна Антону Григорьевичу в Испанию. Петр Ильич прибыл в Париж, когда покойного уже отпевали в церкви. На панихиде присутствовали Тургенев, Полина Виардо, французский композитор Жюль Массне и члены русского посольства в Париже. Вскоре прибыл из Испании Антон Рубинштейн. Тело поместили в оцинкованный гроб и отправили в Москву, где оно было предано земле при большом стечении народа. Церемонией похорон распоряжался один из пяти директоров Российского музыкального общества (в будущем московский городской голова) Николай Александрович Алексеев со своим двоюродным братом К.С. Станиславским (тогда еще носившим фамилию Алексеева).

Печальный кортеж медленно двигался по улицам Москвы при звуках траурной музыки. Сопровождавшие несли в руках зажженные факелы. За гробом следовал брат Николая Григорьевича – Рубинштейн Антон Григорьевич, профессора и учащиеся Московской консерватории, друзья и почитатели таланта усопшего. Чайковского на похоронах не было. И даже по возвращении в Россию он поехал в Петербург, минуя Москву. Друзья объяснили это тем, что «его страшно поразила смерть друга» (воспоминания Н.Д. Кашкина), которому не исполнилось еще 46 лет. Он посвятил Рубинштейну несколько своих музыкальных произведений, и среди них Трио «Памяти великого художника», которое получило высокую оценку даже взыскательной публики Лейпцига. Надежде Филаретовне Чайковский писал: «Я был на панихиде и у гроба Николая Григорьевича Рубинштейна. Страшно и больно сознавать, что Николай Григорьевич лежит в этом ящике и в багажном вагоне поедет в Москву. Я нахожу утешение только в том, что такова воля Божья». В письме от 20 марта 1881 года он пишет ей: «Завтра я еду в Петербург, минуя Москву, она представляется мне мрачной могилой, слишком жива память об утрате. Вас удивляет, что я не поехал в Москву на погребение, я не хочу встречаться с Антоном Григорьевичем, он ведет себя так, как будто рад смерти брата, мне тяжело это видеть». Надежда Филаретовна делится с ним своими проблемами: «Добрые люди придумали, что я дала один миллион на убийство государя императора Александра Второго и что я будто бы с горя уезжаю за границу навсегда».

В 80-х годах Петр Ильич продолжал поездки в Европу, но уже не как турист, а с концертами из своих произведений. Был в Берлине, Париже, Лондоне, завел новые знакомства. В 1886 г. был в гостях у Полины Виардо. Ивана Сергеевича Тургенева там уже не было, он умер в 1883 году. Во Франции Петр Ильич обратил внимание на фермерские хозяйства. «Бездна разделяет наших мужиков от французских фермеров», – писал он друзьям.

В начале 1888 года Петр Ильич был с концертами во многих европейских городах: Праге, Лейпциге, Берлине, Гамбурге, Дрездене, Лондоне. Во время пребывания в Лейпциге Петр Ильич посетил Концертный зал, где сидел рядом с норвежским композитором Григом Эдвардом Хагерупом и его женой норвежской певицей Ниной Хагеруп. Они оба маленького роста, и один журнал написал: «Там сидел знаменитый русский композитор Чайковский со своими детьми – мальчиком и девочкой». В Лейпциге Петр Ильич встретил, к своей радости, русских людей: пианиста Александра Ильича Зилоти и Бродского Адольфа Давыдовича – скрипача и профессора Лейпцигской консерватории. В письме к брату Модесту Ильичу он писал 21 декабря 1887 года (2 января 1888): «Если б не Бродский и Зилоти – умереть». В Праге его концерты прошли с большим успехом: «Меня приветствовали так, как будто я представлял всю Россию. Был устроен банкет, и я сказал речь на чешском языке по записке». Там он несколько раз встречался со знаменитым композитором Дворжаком.

В следующем 1889 году Чайковский снова давал концерты в Берлине, Дрездене, Кельне, Франкфурте, Париже и Лондоне. Писал друзьям, что тоскует «до отчаяния» по России. В Лондоне ему не понравился климат: «Здесь почти постоянная ночь от тумана». Шествие его по Европе с концертами было триумфальным. «Я путешествую по-царски в спальном вагоне, а по городу в роскошной коляске». В Берлине Петр Ильич встретил свою первую любовь – певицу Дезире, обедал у нее. «Старушка очаровательна, как и 20 лет назад, – писал он друзьям, – но голос уже не тот». Его успех за границей был ему приятен, но «для меня невыносимы новые знакомства и визиты».

Были курьезные случаи. «За границей прошел слух, что я сошел с ума, – писал Петр Ильич друзьям, – прислали ко мне двух скрипачей, чтобы они убедились в этом». Несмотря на роскошь и богатство Европы, удивительную красоту природы, он всегда с радостью возвращался в свою бедную полунищую Россию.

Глава 9

Волшебный мир музыки

«При мысли великой, что я человек, всегда возвышаюсь душою», – писал в ХIХ веке русский поэт Василий Андреевич Жуковский (1783–1852). Петр Ильич Чайковский «возвышался душою» при мысли, что он композитор, что его музыка служит всему человечеству, что она, по выражению Надежды Филаретовны фон Мекк, «затрагивает все человеческие инстинкты, облегчает горе и отвлекает от тяжелых впечатлений действительности».

Петр Ильич не мыслил своей жизни без музыки: «Только музыка возвышает меня до степени человека». Музыка оказывает влияние на мысли и чувства всех людей, живущих на земле, независимо от их национальности, пола и даже возраста. Музыку Чайковского любил слушать Лев Николаевич Толстой. Во время концерта в Московской консерватории, слушая посвященное ему «Анданте», он прослезился. Чайковский записал в своем дневнике: «Я никогда в жизни не был так польщен и тронут в моем авторском самолюбии, как тогда, когда Лев Николаевич, слушая “Анданте” моего квартета и сидя рядом со мной, залился слезами».

Чайковский всю жизнь стремился достичь совершенства в своем музыкальном творчестве, чтобы получить признательность публики. А для этого ему нужно было неустанно работать. «Слава в руках труда», – писал знаменитый итальянский художник и мыслитель Леонардо да Винчи (1452–1519). Чайковский к славе шел через труд. «Какими бы ни были врожденные способности, – писал он, – для плодотворного творчества нужен труд, труд и труд. Меня спасает труд, я лучше себя чувствую во время труда, а если я предаюсь праздности, то меня одолевает тоска и сомнения в способности достичь совершенства».

«Вдохновение рождается из труда и во время труда», – писал в 1940 году журнал «Огонек». Стремление Чайковского к музыкальному творчеству было вполне осознанным, но в то же время направляемое каким-то внутренним побуждением. Многие мелодии возникали у него во время прогулок. Французский писатель и мыслитель Жан Жак Руссо (1712–1778) писал: «Оставаясь в покое, я почти не могу думать, мне необходимо, чтобы тело находилось в движении, тогда и ум начинает двигаться».

Вдохновение было не постоянным, но, по словам Петра Ильича, «всегда была потребность к труду, я могу сочинять музыку в любой обстановке и в любую минуту». Однако когда музыку он писал «по заказу», то ему нужно было «настраивать себя и побеждать лень». Для полноценной творческой работы ему необходимы были тишина и уединение. «В течение нескольких часов я не должен видеть ни одной живой души и знать, что и меня никто не видит и не слышит. Во время сочинения я имею привычку громко петь и даже танцевать, и мысль о том, что меня кто-то увидит и услышит, меня угнетает. Без этих условий я не могу работать спокойно и легко».

Разнообразие тематики не мешало Чайковскому быть неповторимым в каждом жанре. Его воображению не было предела: закончив одно музыкальное произведение, он тут же начинал записывать новую мелодию. Писал сюиты, кантаты, романсы, балетную музыку. Оперы он считал не очень высоким видом музыкального искусства, но писал их часто, так как они предназначались для широкой аудитории. Он больше был склонен к симфониям, хоть они были доступны более узкому кругу слушателей.

На творческое воображение Чайковского действовала благотворно не только красота окружающей природы, но в немалой степени красота и благозвучие стихов. Перечитывая поэтические произведения русского поэта и драматурга Толстого Алексея Константиновича (1817–1875), только что умершего, Чайковский заинтересовался особенно одним из них:

Средь шумного бала, случайно

В тревоге мирской суеты

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты.

Стихи сильно подействовали на воображение Петра Ильича, и он в 1878 году написал к ним музыку. Романс имел огромный успех. Он пользуется популярностью и в настоящее время.

«В душе художника отражается всё, что он видит и слышит, должна иметь отражение и эпоха», – писал Чайковский. И она получила отражение во многих его музыкальных произведениях. Петр Ильич был восприимчив ко всем звукам окружающего мира, но особенно к музыкальным, которые пробуждали в его душе самые возвышенные чувства. В его музыкальных ритмах было что-то трогательное, задушевное, завораживавшее чувства. Слова со временем забываются, уходят из памяти, и остаются только звуки мелодии, которые тревожат душу, будят «далекие воспоминания о безвозвратно ушедших днях» (Н. Мекк).

Свое вдохновение Чайковский называл «внутренним непоборимым побуждением», музыку – «исповедью души посредством звуков». По его мнению, музыкальные ритмы меняли оттенки в зависимости от его душевного состояния – веселые, ликующие или грустные. «В моих сочинениях выражена вся моя русская душа», – писал он в дневнике. На вдохновение влияла окружающая среда, особенно красота природы, созерцание которой способствовало возникновению мелодий. Звуки внешнего мира – пение птиц, шелест листвы, дуновение ветра, шум морских волн – в его голове превращались в ритмическую музыку. Посторонние явления – внезапные стуки, появление лакея, голоса соседей, стук колес экипажа – прерывали зародившуюся в голове мелодию, и если он не успевал ее записать, то она терялась иногда безвозвратно: «Вдохновение отлетает, и мне приходится его искать подчас тщетно, и тогда на память приходит рассудочная деятельность».

О том, как Петр Ильич понимал свое вдохновение, он написал в письме к Надежде Филаретовне: «При вдохновении главная мысль приходит сама собой, и когда она обретает определенную форму, меня охватывает блаженство, я забываю все и делаюсь точно сумасшедший, всё внутри трепещет и бьется. Едва успеваешь записать одну мысль, как приходит другая, грёзы охватывают душу, и все муки забыты. При внутренней потребности музыки повинуешься внутреннему голосу, и работа идет с непостижимой быстротой. Только в одиночестве и на лоне природы я испытываю минуты настоящего счастья».

Кроме природы на него благотворно действовала похвала, на которую не скупилась Надежда Филаретовна. В каждом письме она писала восторженные отзывы о его творчестве. Если публика холодно принимала его сочинения, то он падал духом: «Мне кажется, моя песенка спета, источник вдохновения иссяк». Когда «Чародейка» (1885–1887) потерпела «фиаско», пресса обрушилась на него со злобой, он спасался от депрессии путешествием за границу. Его оперу «Опричник» (1870–1872) тоже публика приняла холодно, но тогда его упавший дух постаралась развеять Надежда Филаретовна: «За такую музыку можно жизнь отдать. Мне кажется, что Господь Бог создал Вас для того, чтобы людям легче жилось на свете. Вы чистый проповедник. У Вас человек и искусство соединяются прекрасно и гармонично».

Перед каждой постановкой в театре его музыкальных произведений Чайковский сильно волновался: «За несколько дней до представления я нахожусь в тревожном состоянии духа, а в момент представления мое беспокойство достигает крайних размеров и доходит до степени мучительных терзаний». Когда его опера «Орлеанская дева» была холодно воспринята публикой, он за кулисами плакал, как ребенок, и бичевал себя: «Я бездарность, я не буду больше писать опер». Но после даже небольшого успеха его волнения тут же исчезали, и душа наполнялась радостью бытия.

Музыка Чайковского покорила царскую семью. 20 марта 1884 года его пригласили на обед великие князья – Константин Николаевич и его 32-летний сын Константин Константинович. Они выразили свое восхищение его творчеством. А он, смущаясь и теряясь, благодарил их за внимание к нему.

Создавая каждое новое музыкальное произведение, Петр Ильич всегда тревожился о его судьбе, о том, как его воспримет публика. После первого не очень удачного дирижирования в 1868 году, описанного выше, Петр Ильич 18 лет не подходил к пульту. В начале декабря 1886 года заболел главный дирижер Большого театра, и Петру Ильичу пришлось дирижировать самому во время репетиций, а потом и представления оперы «Черевички» (переименованная в 1886 году опера «Кузнец Вакула»). 4 декабря 1886 года он пишет брату Модесту: «Сегодня я на первой оркестровой репетиции дирижировал так, что всех удивил. Много раз я решался бросить дирижирование, но переломил себя, пришел, был восторженно принят музыкантами, сказал довольно смело речь и очень смело стал махать палкой. Теперь я знаю, что могу дирижировать». После этого Петр Ильич стал сам дирижировать оркестром. 26 декабря 1886 года он пишет брату Анатолию: «Я уже семь раз дирижировал на репетициях “Черевичек”, и с каждым разом я становлюсь спокойнее и увереннее. Моя деятельная жизнь повлияла на мое здоровье, ибо все мои болезни как рукой сняло».

5 марта 1887 года в Петербурге был дан концерт Филармонического общества под управлением Чайковского, который имел огромный успех. «Концерт был одним из лучших в сезоне и крайне интересным в музыкальном отношении», – писал композитор и музыкальный критик Геллер Константин Петрович 7 марта 1887 г.

Появились и другие хвалебные отзывы о дирижерском мастерстве Чайковского. Композитор и музыкальный критик Кюи Цезарь Антонович, который был всегда негативно настроен к Чайковскому, вынужден был признать его талант. Он написал 12 марта 1887 года положительный отзыв в одну из газет: «Чайковский явился не только композитором, но и капельмейстером, и капельмейстером он оказался превосходным… Он мог быть дирижерской находкой для концертов Русского музыкального общества».

Петр Ильич был счастлив и делится своими впечатлениями с Надеждой Филаретовной: «Вечер 5 марта будет самым сладким воспоминанием для меня. Мои попытки дирижирования отняли у меня несколько лет жизни, а теперь я испытал минуты счастья и блаженства».

Через два года Петр Ильич стал чувствовать себя совершенно уверенно за дирижерским пультом. 20 ноября 1889 года в Петербурге, как отмечала пресса, «состоялся вокально-инструментальный концерт, посвященный 50-летию художественно-музыкальной деятельности Антона Григорьевича Рубинштейна». Исполнялась оратория юбиляра «Вавилонское столпотворение». Композитор и музыкальный критик профессор Петербургской консерватории Николай Феопемптович Соловьев в своей рецензии писал: «Все лучшие мировые общества слились в один колоссальный хор, который по своей звучности представлял явление совершенно неслыханное у нас в Петербурге. Господин Чайковский, управляющий концертом, руководил оркестром и хорами на славу».

По воспоминаниям певицы и родственницы Петра Ильича Александры Валериановны Панаевой-Карцовой, перед началом концерта он сидел один «на диванчике и рыдал. Его увели в другую комнату. Но вскоре племянник его сообщил: «Истерический припадок у дяди прошел, он просто переутомился, работая день и ночь с неподготовленным оркестром и хорами, не высыпаясь и недоедая». Успокоившись, Петр Ильич появился в зале. «Мне показалось, что он не совсем уверенными шагами направлялся к своему месту», – вспоминала Панаева-Карцова. – Я страшно волновалась и мысленно приговаривала: “Голубчик дорогой, воспряньте духом”». Его встретили аплодисментами, и он «постепенно воодушевился», и «в этом скромном небольшом человеке появилась самоуверенность и властность». Н.Ф. Соловьев писал: «Главное достоинство в руководительстве господина Чайковского – это энергия и большая жизненность. В местах, полных полета, капельмейстер чувствовал себя в своей сфере и вел дело с юношеским энтузиазмом. Юбиляр выходил вместе с Чайковским многократно при громе рукоплесканий».

Только в конце 80-х годов Петр Ильич стал спокойнее и увереннее в себе, сумел полностью преодолеть страх перед дирижерским пультом.

Глава 10

Душевные расстройства

У знаменитого композитора рано появились болезненные расстройства в виде пароксизмов. Они были следствием патологической наследственности (дед по линии матери и дядя страдали припадками с потерей сознания). Повлияли и стрессовые ситуации, на которые его организм реагировал эпилептиформными разрядами. Настоящих развернутых припадков, которые свойственны генуинной эпилепсии, у Чайковского, скорее всего, не было, во всяком случае, о них никто из его окружения не упоминает.

В июне 1849 года во время пребывания в пансионе 9-летний Чайковский заболел корью, осложнившейся, как писали его современники, «нервным расстройством и страданием спинного мозга» (Берберова). Подробно симптомы этого расстройства современниками Чайковского не описаны. А более поздние исследователи переписывали одну и ту же фразу, без ее расшифровки. Мать Чайковского Александра Андреевна 28 февраля 1850 года писала, как уже указывалось выше, бывшей гувернантке Фанни Дюрбах: «Характер Пьера очень изменился, он стал чувствительным и на всякое, не по вкусу сказанное слово слезу уж тут как тут».

Инфекционное заболевание отзвучало, но появились изменения в его характере. Современные психиатры (Г.П. Колупаев, В.М. Клюжев, Н.Д. Лакосина, Г.П. Журавлев) считают, что это «был переломный момент между здоровьем и болезнью, когда он из скромного и послушного мальчика превратился в капризного и несговорчивого». По мнению этих авторов, с этого же времени (1850 год) «появились приступы тоски и неопределенных страхов, стал боязливым и болезненно застенчивым». Более подробных описаний этих «изменений» в доступной литературе не найдено.

Приступы тоски и страха смерти, появившиеся в детстве, продолжались и во время пребывания в Училище правоведения, «и со временем приобрели доминирующий характер» (Колупаев Г.П. и др. Экспедиция в гениальность). В 1861 году, когда Чайковскому исполнился 21 год, «острые проявления болезни стали сопровождаться галлюцинациями», – пишут те же авторы, без указания характера галлюцинаций – были ли они зрительными, слуховыми, тактильными, обонятельными или др. Исследователь И. Глебов писал, что в 1861 году был «период мучительных сомнений и отчаяния, тяготение к смене явлений и постоянному контрасту».

В том же году Чайковский в письмах стал упоминать о появившихся «удариках» после нервных потрясений, неприятностей, при этом ощущал «упадок сил и духа». «Ударики» сопровождались чувством омертвения конечностей. Позже он стал называть их «замираниями». В 26 лет стал писать о приступах беспредметной тоски и острой головной боли – «как будто иглу воткнули в середину головного мозга». Эти явления появлялись внезапно при умственном или чрезмерном физическом напряжении, а иногда без причины, и «никакие средства не помогали, боль исчезала мгновенно сама собой или от внешнего “толчка”». Иногда приступ сопровождался «онемением конечностей».

Петр Ильич писал и о других проявлениях болезни, «о приступах возбуждения и экзальтации», которые чередовались с приступами «пониженного настроения, тоски и страха». Начиная с 1876 года (ему 36 лет) он часто писал о «приступах депрессии со страхами: «У меня три дня хандра, это меня мучает, нужно начинать работать, и хандра пройдет».

В 1879 году, когда ему было 39 лет, он пишет Надежде Филаретовне из Каменки, что чувствует «такое непостижимое утомление всего организма, что не в состоянии двигаться и сообразить какой-либо мысли». Она предлагает ему отдохнуть, и он с радостью соглашается. Был три недели в Сиамаки, откуда писал, что состояние его улучшилось: «До чего же я легко и бодро теперь себя чувствую».

В сентябре 1880 года он снова пишет о приступах головной боли, об ощущении присутствия «иглы в головном мозгу». «У меня плохое состояние нервов, а повода для этого нет». В следующем месяце (октябрь 1880) пишет об «упадке сил и угнетенном состоянии духа». Все приступы были полиморфными. В появлении приступов никаких закономерностей не было, они появлялись в разное время года, дня и месяца, иногда были ежедневными по 5 дней подряд, а иногда в месяц один раз. Заканчивались сном в течение двух часов, после которого чувствовал себя бодрым, «как будто обновленным», а иногда в течение одного или двух дней ощущал «разбитость и слабость».

Однажды, во время его пребывания в Каменке, появившаяся внезапно головная боль была настолько нестерпимой, что он, по его словам, «плакал, как ребенок». Она держалась 3 дня и исчезла внезапно после получения неожиданного приятного известия: его приглашали в Москву на репетицию одной из его опер.

В одном из писем к Надежде Филаретовне Чайковский подробно описал проявления приступов: «Сначала появляется ощущение остановки работы сердца, потом невидимая сила сдавливает грудь, прерывается дыхание, прерываются мысли в голове, затем начинается замирание или онемение всего тела – я не мог пошевельнуться, застывал в неподвижности». В такие моменты он ощущал, что жизнь его прекращается и он погружается в небытие. Эти явления сопровождалось сильнейшим страхом смерти и ужасом перед «надвигавшейся катастрофой». Он расценивал их как «временное погружение в потусторонний мир, и он «не в состоянии был стряхнуть с себя это оцепенение». Сколько времени он находился в таком отрешенном от реального мира состоянии, он не пишет, скорее всего, оно продолжалось несколько минут. Полной потери сознания, судя по описанию Чайковского, у него не было, а было только его сужение, так как он осмысливал окружающее, но смутно, а все его внимание было приковано к внутренним ощущениям. Некоторые исследователи считали, что приступы сопровождались потерей сознания.

В одном из писем Петр Ильич пишет об иных проявлениях болезни: «Я думаю, ни один доктор в мире не слыхал о странной болезни, которой я страдаю: у меня насморк сопряжен с головной болью, утратой обоняния. Оно потом восстанавливается, но в извращенном виде: все запахи отвратительны, меня тошнит, и желудок отказывается принимать пищу».

В 1876 году (ему 36 лет) он пишет: «Когда пил воды в “Вишах”, на меня напала такая безумная хандра, что доктор посоветовал мне уехать до окончания курса лечения». Такие приступы современные психиатры (Колупаев, Клюжев, Лакосина, Журавлев) относят к особому виду эпилепсии, так называемой «аффект-эпилепсии». Это наиболее удачный термин, так как пароксизмы были аффективно окрашены: возникали после эмоциональных потрясений и сопровождались страхом смерти. Такое нервно-психическое расстройство никогда не приводит ни к слабоумию, ни к изменению личности. Умственные и творческие способности Чайковского оставались высокими до последнего дня его жизни. Но некоторые психиатры называли такие приступы эквивалентами эпилепсии. Однажды такой приступ застал его в театре во время репетиции – сцены одного из его музыкальных произведений. 19 января 1880 года во время пребывания в Риме отмечался очередной пароксизм болезни. Он писал родным: «Нервы мои стали очень плохими. Я провел ужасную ночь: мне показалось, что я умираю. К утру заснул тревожным сном. Весь день чувствовал себя нехорошо: все меня раздражало. Позже сон вернулся, но некоторое время держалось нервное расстройство». 23 января в Риме был карнавал, на котором композитор присутствовал. После окончания маскарадных представлений 31 января он писал Надежде Филаретовне: «Суета произвела на меня неблагоприятное впечатление, появилось раздраженное состояние духа, непостижимое нерасположение к труду». В феврале после некоторого перерыва снова появились пароксизмы. В письме к родным 12 февраля он пишет: «Сплю нехорошо, каждую ночь страдаю “замираниями”».

В эти дни на него произвели тяжелое впечатление сведения из России о готовящихся «ужасах». Настроение оставалось подавленным до конца февраля. Вернувшись в Россию, продолжал жаловаться на «невеселое настроение: «Страшит меня милая Родина, где тяжело, грустно и жутко жить». В то же время уверял, что не поменял бы ее ни на какие комфортные условия в другой стране.

27 ноября 1880 года Чайковского (ему 40 лет) напугал приступ другого характера: «Я испытал странное ощущение, мне вдруг показалось, что я давно умер и то, что было со мной прежде, кануло в бездну забвения, и я стал другим, как будто из другого мира и из другого времени. Эту болезнь мне пришлось заглушить усиленной работой и возлияниями Бахусу, но в результате получил крайнее утомление». Надежда Филаретовна посчитала это следствием употребления алкоголя и посоветовала воздерживаться от него. Хотя такие явления были характерны для эпилепсии.

В декабре 1880 года Петр Ильич пишет ей о «нервном расстройстве» другого характера: «У меня появился бред, тоска несносная и отвращение к пище». Какой «бред» он имел в виду, не уточнил. А через несколько дней, 23 декабря 1880 года, он снова пишет о «нервном припадке»: «У меня случился странный нервный припадок, каких еще никогда не было. Это было следствием страданий, которые я претерпел в Москве. Поехал в Киев. Всю дорогу спал, а проснулся здоровым».

5 января 1881 года, будучи в гостях у певицы Александры Валерьяновны Панаевой-Карцовой (1853–1942), вел себя странно: сел между двумя своими братьями Анатолием и Модестом и все свои реплики передавал через них, как через переводчиков, хоть все говорили на русском языке. Послушав пение хозяйки, он через одного из братьев попросил спеть что-нибудь еще. Это не понравилось отцу Панаевой, который стал возмущаться «гримасами» композитора. На этом вечере присутствовали друзья Чайковского – поэт Алексей Николаевич Апухтин и правовед Александр Александрович Жедринский. Они объяснили его необычное поведение тем, что «он в болезненном состоянии». На другой день, когда прекратился приступ депрессии, он пришел в веселом настроении, поцеловал руку хозяйки и поблагодарил за прекрасный вечер. «Когда он входил в норму, то становился обворожительным», – писала позже певица.

Один из приступов случился с Чайковским 10 августа 1883 года, когда был в гостях у брата Анатолия: «У меня был приступ нервной головной боли, мне показалось, что я умираю. Заснул в полном изнеможении, а когда проснулся, почувствовал себя совершенно здоровым». Такой же приступ был в 1884 году, во время его пребывания в Париже. А затем после просмотра оперы «Евгений Онегин» в Петербурге: «У меня от волнения случился странный нервный припадок, от которого три дня не мог прийти в себя».

В 1884 году, когда Петр Ильич был в Париже, внезапно «появился приступ убийственной жгучей тоски». Уехал в Италию, но и там несколько дней был в депрессии. В феврале 1885 года Чайковский прибыл к родным в Петербург и рассказал, что перед отъездом из Москвы на него «напал страх смерти, меня стали преследовать головные боли типа невралгии, во время которых я не могу ничем заниматься, даже письма пишу с напряжением и почти с ума схожу от головной боли. Меня спасет одиночество и спокойствие». Не переносил шума городской толпы. Когда был в Ватикане, раздражали посетители: «Я все время думал, скорее бы вернуться к себе, чтобы не слышать шума и не видеть людей». Уехал в Рим, но и там «жгучая тоска долго не покидала меня, мое болезненное состояние застилало мне красоту Рима».

В августе 1886 года жил в Майданове, там «беспокоила убийственная мысль о краткости человеческого существования, и от этого напала хандра». Но стоило ему уехать из Майданово, как почувствовал себя здоровым, «тоска исчезла внезапно».

В 1888 году, когда находился в Москве, появились приступы другого характера: «У меня появились никогда ранее не встречавшиеся приступы удушья, типа астмы, стесненное дыхание, биение сердца и расстройство нервов».

Будучи в Сиамаках, отмечал состояние, близкое к гипоманиакальному: «легкость в теле, довольство, полноту жизни и безмятежное счастье». Несмотря на частоту приступов, они не повлияли глубоко на его умственные способности. Но были отмечены некоторые черты, свойственные эпилепсии: педантичность, точность и четкость в распределении времени, обстоятельность. Его друг Ларош писал: «Он никогда не отступал от установленного распорядка дня». О том же писала дочь Н.Д. Кашкина – Софья Николаевна Нюберг-Кашкина: «Он был точен в распределении времени». Эту деталь отметила и Алина Ивановна Брюллова (1849–1932), мать глухонемого мальчика Коли, которого опекал Модест Ильич вплоть до его женитьбы. Она писала: «Его день был строго распределен: утром писал, даже если не было вдохновения. Писал для того, чтобы дисциплинировать свои мысли, приучать их к порядку».

Петр Ильич постоянно боялся, что во время одного из приступов «замирания» он «замрет навсегда или проснется идиотом, без памяти». 24 ноября 1886 года появилась снова сильная головная боль, которая не покидала его ни на одну минуту и «дошла до ужасающей степени, ни днем, ни ночью я не мог ни работать, ни спать, ни читать, ни гулять» (из письма к друзьям). И вдруг он получает депешу из Москвы, куда его приглашали на репетицию оперы. Весть была радостной для него. Ночью он крепко спал, а проснувшись, почувствовал себя совершенно здоровым. Он понял, что для борьбы с такими явлениями ему «нужно бросать умственную работу и куда-нибудь уезжать». 24 ноября он уже присутствовал на репетиции оперы «Черевички». А вскоре почувствовал себя способным начать другую оперу – «Чародейку».

Помимо «замираний» у Чайковского периодически появлялись приступы «хандры». Утром чувствовал себя спокойнее, «а вечером нападала тоска, готов кричать от ужаса перед жизнью». Эпилептоидные черты личности: педантичность, скрупулезность – Чайковского были нерезко выражены и не были помехой для его творчества. Даже наоборот, благодаря им он умел четко установить режим своей работы.

После возвращения в Россию из поездок за границу большую часть времени проводил у сестры Александры Ильиничны Давыдовой в Каменке, где имел отдельное помещение. Первое время после перемены обстановки чувствовал себя удовлетворительно. Но вскоре заболела сестра – воспалительные явления дыхательных путей. Старшая дочь сестры Таня пристрастилась к морфию, делала ежедневные уколы, а когда морфия не было – страдала тяжелой «ломкой». Не знал, чем облегчить их страдания. Не доверял местным врачам, считал их «малосведущими». В связи с волнениями и беспокойством о здоровье близких людей снова появились депрессивные расстройства и нарушился сон. Надежде Филаретовне писал: «Все грустно, я раздражен, страшусь чего-то неопределенного. От бессонницы чувствую усталость и слабость, непостижимое утомление всего организма. Я в припадке ипохондрии. Иногда мне кажется, что меня никто не любит и никогда полюбить не сможет, что я жалкий презренный человек, что я делаю одни глупости и, кроме музыки, ни на что больше не гожусь» (письмо от 6 ноября 1877 года из Флоренции).

Петр Ильич старался сам разобраться в своих болезненных явлениях: «Живя в Кларенсе среди тишины и покоя, я грустил и хандрил и не знал, чем объяснить меланхолию. Погода чудная, места прекрасные, есть на что посмотреть, а меня грызет гигантская тоска, думал, причина в горах. Я их пересеку, и начнется радостная жизнь, но этого не случилось». Он чувствовал себя плохо не только после переутомления или нервного перенапряжения, но и от безделья. 9 сентября 1880 года он пишет Надежде Филаретовне: «От длительного отдыха у меня тоска, томленье и слабость. Я не выдержал и занялся симфонией – и сразу стал бодрым, здоровым и спокойным. Оказалось, что я и двух дней не могу прожить без дела».

После осмотра достопримечательностей – палаццо Боргезе, Триволи и др. – он пишет родным: «При таких впечатлениях нужно блаженствовать, а у меня какой-то таинственный червь грызет сердце. Что со мной делается? Я не в своей тарелке. Плохо сплю, нет бодрости и свежести. Иногда мне кажется, что я страдаю какой-то таинственной физической болезнью». Он обращается за помощью к местным врачам с жалобами на то, что у него «сердце не в порядке». Но врачи не нашли отклонений в работе сердца.

Помимо пароксизмов «замирания», страх за жизнь возникал у него и во время приступов депрессии с тяжелой тоской, упадком физических и нравственных сил. Своему «незабвенному другу» Надежде Филаретовне фон Мекк он писал 30 июля 1879 года о таких приступах: «Я чувствую по временам непостижимое утомление всего организма, доходящее до того, что я не в состоянии сделать ни одного движения и сообразить какой бы то ни было мысли. Пропасть между мной и остальным человечеством все больше расширяется». Петр Ильич стал проявлять все больше какую-то болезненную любовь к племяннику Бобу: «Мне даже страшно становится, как я его люблю». Такая патологическая привязанность – нередкое явление при эпилептической болезни.

Полиморфизм вышеописанных болезненных приступов, их аффективная окраска (депрессия, страх смерти) подтверждают мнение современных ученых психиатров (Колупаев Г.П., Клюжев В.М., Лакосина Н.Д., Журавлев Г.П. Экспедиция в гениальность) о том, что «все особенности болезни Чайковского напоминают больше аффект-эпилептическую картину, где истерические симптомы смешиваются с эпилептическими, а не являются самостоятельным комплексом». В книге «Психиатрия. Национальное руководство» это заболевание описано под названием «Идиопатическая эпилепсия», характерными признаками которой авторы считают наследственное предрасположение, начало в детском или подростковом возрасте, отсутствие неврологических нарушений, нормальные умственные способности и благоприятный прогноз».

Помимо вышеописанных пароксизмов Петр Ильич страдал расстройством сексуального предпочтения. Секс или половое влечение – это потребность, заложенная в натуре человека природой и необходимая для продолжения рода. В некоторых случаях оно приобретает патологический характер. Таких расстройств множество, и одним из них является влечение к своему полу. Судя по воспоминаниям современников, а также на основании писем и дневников Чайковского эта сексуальная патология стала выявляться у него в пубертатном возрасте. Расстройства сексуального предпочтения, имеющие одинаковую клиническую картину, нередко имеют разную причину возникновения. Нетрадиционная ориентация, одним из видов которой является, как указано выше, влечение к своему полу, может носить характер врожденной патологии или приобретенный вследствие частого повторения дурной привычки.

Академик А.В. Снежневский в «Руководстве по психиатрии» (1982) пишет по этому поводу: «Прежде всего необходимо отличать истинные перверсии (извращения) от псевдоперверсий, которые в большинстве случаев нельзя отнести к половым извращениям. Последние имеют вынужденный характер при изоляции от лиц противоположного пола». По Снежневскому, «к истинным относятся перверсии, при которых половое влечение постоянно и неизменно реализуется извращенным способом и дает единственную возможность полового удовлетворения. Влечение к нормальной половой жизни у таких лиц полностью отсутствует». Причиной подобных расстройств является или наследственность, или эндокринная патология, или психические аномалии – при истерических проявлениях или эпилепсии. «Случаи врожденного полового извращения встречаются сравнительно редко» (Снежневский). К таким редким случаям и относилась патология у Чайковского. На ее наследственную природу указывает наличие такого же расстройства у его родного брата Модеста. Расстройства сексуального предпочтения (парафилии) один из зарубежных авторов – П. Карнес разделил на три уровня. К первому уровню он отнес гомосексуализм и мастурбацию – наиболее легкие формы расстройств. Такие действия, если не сопровождаются садизмом или педофилией (влечение к детям), «не подлежат уголовному наказанию».

Помимо врожденного расстройства сексуального поведения, существует приобретенное. У таких лиц имеется критическое отношение, «что позволяет пациенту бороться с ним» (Психиатрия. Национальное руководство, 2009). Это основная масса пациентов, которые после применения комплексного лечения – психотерапия, физиотерапия, медикаментозное лечение, применение социальных мер вплоть до смены места работы – полностью излечимы. Пациенты возвращаются к полноценной нормальной сексуальной жизни. Но лечение врожденных сексуальных расстройств не всегда дает положительный эффект. После лечения может появиться влечение к противоположному полу, но способность к воспроизведению потомства большей частью не восстанавливается.

Отличить врожденный гомосексуализм от приобретенного могут только врачи, в основном психиатры, сексопатологи и эндокринологи. В одном из психиатрических учреждений работала врач-психиатр, кандидат медицинских наук, ныне покойная, которая интересовалась сексуальной патологией. Она безошибочно ставила диагноз уже во время первой беседы с пациентом, умела еще до получения лабораторных данных отличать врожденное расстройство как болезнь от приобретенного как результата привыкания. При этом она учитывала манеру поведения (жеманность, кокетство), тембр голоса, строение тела (диспластичность) и вторичные половые признаки. В обществе же отношение к половым извращениям типа гомосексуализма однозначное, их считают распущенностью. Разбираться в таких нюансах – прерогатива медицинских работников. Разграничение подобных расстройств имеет не только терапевтическое значение, но и социальное и даже юридическое.

Петр Ильич осознавал свой порок, пытался победить его силой воли и даже путем женитьбы, стеснялся его, тщательно скрывал от окружающих и возмущался, когда кто-то пытался проникнуть в его интимную жизнь. Эта болезнь (подчеркиваю, болезнь, а не распущенность) была его постоянной душевной болью (прошу простить за тавтологию, но она напрашивается). В обществе людей с такими расстройствами всего 1–2 процента, остальные случаи приходятся на приобретенные расстройства.

Нарушение сексуального предпочтения в «Психиатрии. Национальное руководство» фигурирует под названием парафилии, в «Руководстве по психиатрии» акад. Снежневского – перверсий. Несмотря на высокий уровень развития медицины, лечение врожденных сексуальных пороков в настоящее время является пока еще проблемным. Но в лечении приобретенных расстройств достигнут поразительный прогресс, затруднения только в том, что не все пациенты хотят расстаться со своими пороками.

Глава 11

Величие духа

Я всегда был за тех, кому горше и хуже,

Я всегда был за тех, кому жить тяжело.

А. Вертинский

Петр Ильич Чайковский был велик не только своим музыкальным талантом, он был велик прежде всего добротой своей всеобъемлющей души. До конца своих дней он вешал на свои, не очень могучие плечи чей-нибудь груз, нередко в ущерб своему здоровью и своему карману. Его любвеобильное сердце было сострадательно. На это обратили внимание еще в детстве его мать Александра Андреевна и гувернантка Фанни, которая называла его, как указано выше, «стеклянным мальчиком». На любую, даже небольшую обиду или несправедливость по отношению к нему или другим людям он реагировал слезами, своим единственным средством защиты. Повышенная эмоциональность сопровождала его всю жизнь. Один из его близких друзей – Герман Августович Ларош писал о нем в своих воспоминаниях: «Душа у него была тонкая и нежная, а доброта почти безграничная». Петр Ильич чутко реагировал на все беды и горести людей, которые называл «слепым капризом бессмысленной судьбы». Он не выносил чужих страданий. И, как писал профессор Московской консерватории Николай Дмитриевич Кашкин, «готов был скорее себя поставить в затруднительное положение, чем отказать нуждавшемуся в материальной помощи».

Будучи на отдыхе в Италии, Петр Ильич увидел лежавшую на тротуаре женщину. Все проходили мимо, а он остановился и узнал от нее, что она безработная и умирает с голоду. Он нанял фиакр, довез до ее жилища, дал денег, чтобы хватило на пропитание на несколько дней, и обратился в Департамент полиции с просьбой помочь женщине найти работу. Но там объяснили, что это известная аферистка, которая таким путем обирает доверчивых иностранцев.

Но и после этого случая Петр Ильич остался верен себе. Вскоре он получил письмо от незнакомого 23-летнего молодого человека по фамилии Ткаченко, который писал, что хотел бы заняться музыкой, но ради куска хлеба вынужден работать кондуктором на железной дороге. Писал, что жизнь его зашла в тупик, и если Чайковский ему не поможет, то покончит с собой. Петр Ильич всегда пугался смерти, особенно насильственной. Он вызвал молодого человека в Москву, оплатил проезд и помог устроиться в Московскую консерваторию. Надежде Филаретовне написал: «Ткаченко страдает от несоответствия его стремлений с действительностью. Он развит, умен и страстно хочет заниматься музыкой. Это честная и благородная душа, но у него нравственный надлом. Мне его жалко, и я решил взять его на свое попечение».

Во время учебы Ткаченко в консерватории Петр Ильич постоянно интересовался его судьбой, радовался его успехам. Но спустя некоторое время Ткаченко вдруг снова явился к Чайковскому со странным заявлением:

– Вы не рассчитывайте, что я приехал вас благодарить. Я понял, что вы оказываете мне помощь для собственных благ, чтобы заслужить репутацию благотворителя. А я не хочу быть жертвой Вашей популярности.

Чайковский был поражен такой неблагодарностью, но понял, что это больной человек. Он посоветовал ему не останавливаться на достигнутом и продолжать учебу. Педагога и инспектора Московской консерватории Карла Карловича Альбрехта попросил опекать Ткаченко, так как сам уезжал на длительный срок за границу.

Надежда Филаретовна была возмущена поведением Ткаченко. Она пишет Чайковскому: «Вы слишком возвышенны для такой дрянной натуры. Я бы предоставила ему самому заботиться о себе. Это человек без сердца и нравственных понятий. Он хочет обратить на себя внимание. Такие натуры отвратительны». Позже Ткаченко попал в поле зрения психиатров.

В 1887 году Петру Ильичу пришлось снова проявить свой альтруизм. Он получил письмо от Николая Дмитриевича Кондратьева (1832–1887), богатого помещика Харьковской губернии, где имел свое имение «Ниши». Он был другом Чайковского и почитателем его таланта. Кондратьев писал, что он «тяжело болен» и просит Чайковского навестить его. Петр Ильич, не задумываясь, прерывает лечение в Боржоми и едет с несколькими пересадками (то в поезде, то на пароходе, то в экипаже), «чтобы исполнить долг дружбы». Кондратьева он нашел в тяжелом состоянии, он умирал от чахотки. Чайковский принял на себя роль сиделки и стал самоотверженно ухаживать за ним. Друзьям написал: «Я скучаю ужасно. Утомился физически и нравственно, похудел, постарел, у меня появилась апатия и ощущение, что и мне скоро умирать». Уехал он только через полтора месяца в середине сентября 1887 года после получения вызова на репетицию одной из его опер. После отъезда Чайковского Кондратьев через неделю умер, а Петр Ильич укорял себя, что не остался с ним еще на некоторое время, чем продлил бы его жизнь. Дочь Кондратьева Надежда Николаевна оставила воспоминания о том времени, когда Чайковский приезжал к ним на несколько дней для отдыха. При этом сообщала много интересных сведений о его привычка, образе жизни, увлечениях.

Надежда Филаретовна, узнав о такой самоотверженности Петра Ильича Чайковского, пишет ему: «У Вас сострадательное отношение ко всем страждущим в ущерб себе». Петр Ильич по возможности опекал и своих родных. Несколько недель находился за границей с племянницей Таней (дочь сестры Чайковского Александры Ильиничны), страдавшей наркотической зависимостью. Поместил ее в клинику знаменитого французского психиатра Шарко, где ее лечили постепенным снижением доз морфия и заменой его другими лекарствами. И он жил из-за нее в Париже несколько недель. «Таня удерживает меня в Париже, – писал он друзьям в 27 февраля 1884 г. – Я взял ответственность за нее на себя, но хочу скорее вернуться домой. А где мой дом? – спрашивал он себя. – Скорее всего, это Каменка, но нет в их доме покоя и счастья».

Таня выписана была из клиники с улучшением. Нашла жениха, родила внебрачного сына Жоржика, которого усыновил бездетный брат Чайковского Николай Ильич. Жених Тани оказался непорядочным человеком, приходил к ней в нетрезвом состоянии, устраивал скандалы. И она от брака с ним отказалась. Петр Ильич свободные минуты посвящал ей: развлекал чтением книг или игрой на фортепиано. Сожалел, что она губит себя наркотиками. Надежде Филаретовне писал: «Она очень красива, одарена способностями, хорошо поет, играет на фортепиано, но постоянно хандрит. У нее скучный вид и недовольство всем. Мне очень жаль ее». Таня жила не долго. Она скончалась на балу Дворянского собрания 21 января 1887 года в возрасте 24 лет от передозировки морфия.

Будучи в Харькове, Петр Ильич узнал, что один из кларнетистов Харьковского оркестра Феофан Панченко болен и находится в больнице, навестил его и помог, сколько сумел, из своего тощего кармана. Работая в Московской консерватории, выручал из затруднительного положения друзей. С трудом добился возвращения на работу в Консерваторию бывшего ее директора (1881–1883) Губерта Николая Альбертовича (1840–1888). По этому поводу он обращался за поддержкой к одному из самых влиятельных директоров Русского музыкального общества – Николаю Александровичу Алексееву (в будущем Московский городской голова (1885–1893)). Губерт был восстановлен, но вскоре умер. Инспектором в консерватории с 1889 по 1914 г. стала его жена Губерт Александра Ивановна. В 1874 году Петр Ильич сделал своим стипендиатом (т.е. стал платить за обучение), как указывалось выше, учащегося Московской консерватории Литвинова Александра Александровича (1861–1933), в будущем скрипач, дирижер оркестра Большого театра в Москве.

Чтобы поддержать кандидатуру на директорство своего бывшего талантливого ученика Танеева Сергея Ивановича (1856–1915), Чайковский снова вошел в число директоров Русского музыкального общества и стал работать в классе свободного сочинительства, приезжая на службу один раз в месяц для проверки работ учащихся. Танеев занимал пост директора Московской консерватории с 1885 по 1889 г., а в дальнейшем был дирижером. Дружил с Чайковским больше 25 лет, участвовал в создании Дома-музея Чайковского в Клину, подготовил к изданию многие его музыкальные сочинения. Чайковский при своей жизни посвятил ему фантазию «Франческа да Римини».

Петр Ильич постоянно изыскивал талантливых детей. Из Каменки писал Надежде Филаретовне: «Я нашел музыкальный талант у дочери священника, поместил в консерваторию, добился для нее бесплатного места в приюте». У 15-летнего сына одного служащего в Каменке обнаружил «дарование в живописи» и поручил брату Анатолию поместить его в Училище ваяния и зодчества. Но содержание его отцу оказалось не по карману, и Чайковский просит Надежду Филаретовну приютить его у себя: «Я думаю, что из него выйдет толк». Но у нее свободных комнат не нашлось, и она предложила оплачивать его съемную квартиру.

У 8-летнего сына Сахарного завода Петр Ильич обнаружил музыкальный талант: «Он играет с листа и импровизирует, он вундеркинд в полном смысле, я хочу отправить его в Смелу для обучения». В середине 80-х годов Чайковский, снимая дачу в Майданове, обнаружил, что дети крестьян и дворовых людей неграмотны. Он пишет Надежде Филаретовне: «Там дети неприкаянные. У меня сердце сжимается от жалости к ним». И он начинает хлопотать об открытии для них школы, вкладывает часть своих средств. 20 января 1886 года школа в Майданово с помощью местной администрации и духовенства была открыта.

У друга Чайковского Германа Августовича Лароша временами появлялась апатия, когда он переставал посещать службу в консерватории и целыми днями лежал в постели. «К сожалению, он не обходится без постороннего толчка. Ему нужна нянька, и эту роль я взял на себя». Чайковский стал приезжать к нему на два часа в день, чтобы записывать с его слов статью о Моцарте, которую вскоре опубликовал.

Один из приятелей Чайковского, скрипач Котек, страдавший чахоткой, находился в Швейцарии. Там его состояние в 1884 году ухудшилось до такой степени, что врачи посчитали его безнадежным. По просьбе Котека Петр Ильич спешит к нему, чтобы облегчить его страдания. «Мысль о том, что Котек доживает последние дни один среди чужих людей, была мучительной для меня. К нему приближается смерть, как я ее ненавижу». Не мог сострадательный Чайковский видеть, как на его глазах агонизирует близкий ему человек, который очень хотел жить, и он посвятил себя уходу за ним, уехал только после вызова по музыкальным делам. Через несколько дней после его отъезда Котек скончался. «Смерть Котека произвела на меня удручающее впечатление», – написал Петр Ильич друзьям. Посетив в Петербурге престарелого отца, Петр Ильич не мог без слез смотреть, что силы его «клонятся к упадку». «Я смотрел на его исхудавшее лицо, тусклый взгляд, и сердце сжималось от мысли о его близком конце», – писал он одному из братьев.

Петр Ильич был удручен тем, что преданный ему слуга Алексей Иванович Софронов (1859–1925), который служил у него с 1871 года, с трудом выносит тяготы солдатской службы. Переписывается с ним. В одном из писем пишет: «Голубчик мой Леня! Получил сегодня утром письмо от тебя. И радостно, и грустно было читать. Радостно потому, что получил известие от тебя, а грустно потому, что тоскую по тебе. Вернусь с прогулки, вижу, тебя нет в комнате, и грустно становится, и слезы душат меня. Я от тебя никогда не отвыкну и с нетерпением буду ждать того дня, когда ты вернешься. Все постыло от того, что тебя нет». Петр Ильич навестил Алексея в казарме и, увидев его исхудавшего и печального, плакал вместе с ним. Выхлопотал ему отпуск у начальника, который был поклонником творчества Чайковского. Новый слуга Петра Ильича был нерасторопным, не знал его привычек, и ему самому пришлось наводить порядок в шкафу и на столе, самому составлять меню обеда. Надежде Филаретовне он писал: «Я не привык обходиться без Алексея, при нем каждая бумага была на своем месте, а теперь я совершенно потерян. Он знал мои привычки, был полезен в нужное время». После двух лет службы Алексей был комиссован из-за близорукости и вернулся к Чайковскому. Нашел себе невесту – мастерицу одного модного магазина, женился, а через год Петр Ильич уже стал крестным отцом его сына Егорки.

До конца своих дней Петр Ильич заботился о ком-то, опекал, оберегал, оказывал бескорыстно посильную помощь, за что заслужил любовь и уважение всех, кто его знал.

Глава 12

Скитальческая жизнь

Великий русский композитор почти до конца своих дней не имел собственного угла, скитался по чужим или жил из милости у родственников. Будучи в Петербурге, жил то у отца, то у его брата, то у друзей. С переездом в Москву жил при консерватории, потом его приютила у себя сестра Александра Ильинична Давыдова в поселке «Каменка» Чигиринского уезда Киевской губернии. Ему предоставили небольшой домик из трех комнат с террасой. Там он жил со своим неизменным слугой Алексеем. Ему нравился степной воздух и степной простор. Он много гулял в одиночестве, до обеда работал – сочинял музыкальные произведения, после обеда иногда ходил на рыбалку, но охоту не любил, так как должен был проливать чью-то кровь. По вечерам играл в вист. Очень серьезно относился к игре, радовался, как ребенок, если выигрывал, и огорчался, если проигрывал. Долго не мог заснуть, все думал: «И зачем это я с червей пошел, надо было с пик». В Каменке он жил почти постоянно более 15 лет, периодически выезжая за границу или в имения Надежды Филаретовны по ее приглашению. Несколько раз отдыхал по 3–4 недели в летнее время в имении «Браилово» в Каменец-Подольской губернии. Петр Ильич считал его «райским уголком». Там был большой дом, комфортно обставленный, много музыкальных инструментов. При доме – большой парк с клумбами цветов. К его услугам были кареты и лошади в конюшне. Его обслуживал только один камердинер. «Блюда на столе появлялись, как по волшебству, наверно, и в раю нет такой жизни», – писал Петр Ильич в дневнике. Во дворе была купальня, которой он пользовался ежедневно. Все обитатели дома выезжали за границу, и он был там один, иногда брал с собой слугу Алексея. В доме была полная тишина, необходимая ему для творчества. Три комнаты в доме были в его полном распоряжении. Каждая комната поражала комфортом: диваны, стулья, инкрустированные столики, декоративные вазы, статуэтки, музыкальные инструменты.

«Здесь такая полнота счастья, что становится страшно. При созерцании здешних мест не могу удержаться от слез. Это предел мечты, предел моих желаний», – писал он своим близким. Но он едва успевал насладиться этим чудесным местом, как нужно было его освобождать, так как это была чужая собственность. Петру Ильичу особенно нравилось отдыхать в «Сиамаках», в трех верстах от «Браилова». Здесь был очень чистый и, как ему казалось, ароматный воздух, много простора, уютный дом, большой парк с клумбами цветов, пруды с прозрачной водой, много грибов, которые он любил собирать. Он знал грибные места, но никому их не показывал. Любил утренние прогулки, когда воздух был чист и наполнен ароматом сада. Любил слушать пение птиц. «Хандра у меня исчезла от одной обстановки в “Сиамаках”, – писал он Надежде Филаретовне. – Легко и бодро себя чувствую. До чего здесь хорошо: тишина, чистый воздух, уют. Всего много, и желать больше нечего. Собираю грибы, хожу в купальню, я хорошо плаваю. Я свою жизнь здесь сравниваю со сновидением. В душе у меня тихая радость. Это Вам я обязан этими счастливыми минутами».

Петр Ильич любил деревенский простор, любил природу и жил в гармонии с нею, любил наслаждаться ее запахами, слушать ее звуки, изучать ее еще нераскрытые тайны. При созерцании природы, как он говорил своим друзьям, ему казалось, что какая-то «высшая неосязаемая сила» воздействует на его мысли и чувства, заставляет забыть жизненные невзгоды и несовершенства человеческих законов. Любил наблюдать заход солнца: «Он до того божественно хорош, что мне хочется плакать, – писал он в Дневнике. Природу он любил в любое время года, но особенно весну с лучезарными днями, пением птиц, благоуханием цветов и трав. Он любил бродить один «среди степного приволья» и погружаться в мечтания, и сердце его наполнялось счастьем и безмятежностью, а в голове начинали звучать музыкальные ритмы, то нежные и чарующие, то печальные, то бравурные, как марши.

Красоту природы он воспринимал всей своей чувствительной душой, а она дарила ему всё, что имела, – и солнце, и воздух, и зеленые рощи, и раздолье полей. Его стремление к природе никогда не исчезало, но с годами только усиливалось: «Чем ближе к старости, тем больше я хочу быть ближе к природе», – говорил он друзьям. У него были свои особенно любимые им цветы: ландыши, жасмин, сирень, розы, резеда, ночные фиалки, с их неповторимым ароматом. Походы в лес за грибами было его страстью. Особенно он любил белые грибы с упругими шляпками и характерным неповторимым запахом. От них веяло лесной свежестью. В семье его сестры, у которой он жил, грибы были на столе и летом (свежие), и зимой (соленые и маринованные). Петр Ильич любил собирать клюкву. Он осторожно срывал ее ярко-красные гроздья и складывал в лукошко, а вернувшись домой, вместе со своим слугой Алексеем заготавливал ее впрок.

Петр Ильич не любил шумную городскую жизнь: «Дела задерживают меня то в Петербурге, то в Москве, а душа стремится в Каменку, где все дышит спокойствием и теплотой, вся поэзия жизни в деревенской тишине и одиночестве». В Каменке прошла большая часть его сознательной жизни.

Периодически Петр Ильич отдыхал еще в одном имении Надежды Филаретовны – в Плещеево, где было много зеленых насаждений, цветов, садовых деревьев. Жил на полном обеспечении хозяйки, которая держала там пять коров и Петру Ильичу писала, что у нее всегда «свежее сливочное масло и сливки». Иногда ему приходилось по нескольку недель проводить в московском доме Надежды Филаретовны на Рождественском бульваре. Там было 52 комнаты. Чтобы их осмотреть, требовалось несколько часов. Сама она на это время со своими близкими уезжала за границу. Прислуге оставляла записку: «Музыкального сочинителя впустить, проводить по дому, показать комнаты, рояль и орган, подготовить три комнаты во флигеле. Исполнять все его желания, еду подавать по просьбе. Без вызова не входить». Дворецкий Иван Васильев убирал комнаты, подавал еду, водил Петра Ильича в баню. Здесь никто его не беспокоил, так как не знали его местопребывания. В саду цвели розы, росла резеда. Все располагало к полноценному отдыху, он интенсивно работал, в основном после завтрака. Много читал или, как он выражался, «проглатывал» книги, журналы и газеты.

Но даже в «божественной обстановке» в Браилово и Сиамаках по временам ощущал «неопределенное беспокойство»: «Когда смотрю на мирные картины, на ивы, на ласточек, что-то мне говорит о том, что прочной радости нет. Грустно, грустно, смертельно грустно». Спокойнее он чувствовал себя утром, «а вечером нападает тоска на меня, и я готов кричать от ужаса перед жизнью». И в то же время он боялся смерти, одно это слово «вызывало страх и отвращение». Часто писал друзьям о своих страхах, повторяя: «Боюсь, что утром проснусь идиотом, без памяти», тяжело на душе, а от чего, не знаю».

Иногда Петр Ильич отдыхал в имении «Гранкино», «где степная природа и деревенская глушь». Там он провел все лето 1884 года. Друзьям пишет, что он усердно работает, – «пишу сюиты». В 1889 году снял дачный домик в селе Фроловском, писал музыку к балету «Спящая красавица» по одноименной сказке Шарля Перро. Но там не было полной тишины из-за большого числа отдыхающих дачников. К тому же вскоре был вырублен лес, в котором он любил гулять.

После возвращения в Каменку его жилье там казалось убогим и бедным. Каменка ранее принадлежала отцу Льва Васильевича Давыдова, декабристу, сосланному в 1826 году в Сибирь на каторжные работы. Теперь Лев Васильевич был ее владельцем. Жил с женой Александрой Ильиничной (сестра Чайковского) и шестью детьми. С ними жила его престарелая мать Александра Ивановна Давыдова, с которой любил беседовать Петр. Ильич. Она помнила о приезде в Каменку Пушкина по пути в ссылку. Там он писал повесть «Кавказский пленник». Она даже в 80-летнем возрасте была еще бодрой, живой, имела хорошую память. В 1878 году в Каменку привезли двух детей только что умершей старшей сестры Петра Ильича от первого брака отца Зинаиды, остальные трое ее детей остались на попечении других родственников.

Очень тяжелым для Петра Ильича был 1881 год. Его слугу Алексея, как указывалось выше, призвали в армию. Заболела сестра Александра Ильинична. Петр Ильич пишет Надежде Филаретовне: «Этот год тяжелый. Сколько у меня было тревог, волнений и страхов. Я в возмущенном состоянии духа. У сестры нарыв в животе, она слаба. Созывали консилиум, нашли камни в печени и почках, ее посылают на лечение. С кем ехать? Анатолий на службе. У Тани нервное расстройство, Модест с Колей. Один я свободен. Давно я не был так расстроен. Всюду уныние и горе. Злой рок не дает им счастья. В их семье один я здоров. Но с больной душой. О музыкальных делах не могу думать без слез. Я начинаю терять терпение, боюсь сам заболеть. Меня поддерживает только вера в Божье милосердие».

Муж Александры Ильиничны – Лев Васильевич Давыдов занимался разведением сахарной свеклы, что приносило неплохой доход – не менее 100 тысяч рублей в год. Старшая дочь Давыдовых Таня страдала, как указывалось выше, пристрастием к морфию, который вводила себе несколько раз в день. Ее сестра Вера рано вышла замуж, жила отдельно, умерла в 1888 году, остались двое несовершеннолетних детей. Средняя дочь Давыдовых Анна Львовна (1864–1942) по желанию Надежды Филаретовны познакомилась с ее сыном Николаем Карловичем фон Мекк (1863–1929), с которым была помолвлена в 1883 году, обвенчана в 1884 г. После помолвки Надежда Филаретовна пригласила невесту к себе в гости, но боялась, что не понравится ей: «Я не симпатична. У меня нет женственности. Я не умею быть ласковой. У меня головные боли и спазмы в груди, я плохо сплю. Боюсь разочаровать невесту». Но брак оказался счастливым. Молодожены приобрели дом в Москве на Малой Никитской улице. Муж позже был председателем правления Московско-Казанской железной дороги. Первый их сын Андрейка умер в младенчестве, а в 1889 году у них родился второй сын Кирюша. Надежда Филаретовна писала Петру Ильичу: «Коля с Аней живут дружно и поют в унисон».

Много было в жизни Чайковского как радостных, так и горьких моментов. Но один из них он никогда не забывал – смерть своей матери в 1854 году, когда ему было 14 лет. «Это было самое сильное горе, испытанное мною. Ее смерть имела громадное влияние на весь оборот судьбы моего семейства», – писал в дневнике Петр Ильич.

Глава 13

Лучи славы

«Слава в руках труда», – считал итальянский мыслитель и художник Леонардо да Винчи (1452–1519). Это изречение великого итальянца, безусловно, знал Чайковский. Он был усердным и неутомимым тружеником до последних часов своей жизни. Работал, по его словам, «почти до изнеможения своих сил». Друзьям писал: «Я так устаю, что порой теряю способность думать и соображать». Помимо работы над своими музыкальными сочинениями, он находил возможность принимать посетителей, которые обращались к нему с просьбой оценить их музыкальнее возможности.

Славу Чайковский завоевывал ценой своего здоровья. Выход каждого музыкального произведения сопровождался хлопотами и хождениями по издательствам, а также материальными издержками и душевными терзаниями. Его талант не сразу оценили по достоинству, первая «Кантата» (1865) и «Увертюра» (1866) не произвели впечатления. Композитор и музыкальный критик Александр Николаевич Серов (1820–1871) разочарованно произнес: «Я ожидал от него большего». Композитор и музыкальный критик Кюи Цезарь Антонович (1835–1918), профессор фортификации, один из представителей «Могучей кучки», первое время не признавал у молодого Чайковского музыкального таланта. Алина Ивановна Брюллова, мать глухонемого мальчика Коли Конради, воспитанника Модеста Ильича, писала в своих воспоминаниях: «“Кучка” в лице желчного и ядовитого Кюи очень травила Чайковского, когда он начинал свою карьеру, что доставляло ему много горьких минут. Позже, когда Чайковский стал известным и всеми любимым композитором, они стали искать сближения с ним, незлобливый Чайковский сейчас же пошел им навстречу». Только музыкальный критик, в дальнейшем профессор Петербургской и Московской консерваторий, Герман Августович Ларош был в восторге от «Кантаты» Чайковского.

Директор и руководитель Московской консерватории Николай Григорьевич Рубинштейн опытным глазом, а вернее слухом, музыканта определил, что под скромной внешней оболочкой Чайковского созревает крупный талант, и он всячески не только поощрял его развитие, но и способствовал ему. Устраивал концерты из его произведений, пробивая дорогу к популяризации его творчества.

Сложный и не очень покладистый характер Рубинштейна, его требовательность, а иногда и бесцеремонность, резкий тон в обращении были для Чайковского своего рода стимулятором творчества. Чайковский высоко ценил положительные качества Рубинштейна – честность, бескорыстие и преданность своему делу – и был его искренним другом. Он многому научился у Рубинштейна, который поражал его умением извлекать из инструмента неповторимые звуки, заставлявшие замирать сердца слушателей. Поражало не только трудолюбие Рубинштейна, но и его настойчивость, твердость и решительность. Он умел добиваться своей цели: решил быть первым пианистом в Москве и завоевал это право, хотел, чтобы Московская консерватория процветала под его руководством, и добился этого. Надежда Филаретовна высоко ценила талант Рубинштейна: «Его игра – это глоток свежего воздуха, она завораживает». Написанная Чайковским в 1873 году фантазия по В. Шекспиру «Буря» имела огромный успех, чему в немалой степени способствовал Николай Григорьевич Рубенштейн. Н.Д. Кашкин писал: «Эти два артиста (Рубинштейн и Чайковский) до такой степени сроднились душой, что у них выработалось какое-то общее понимание музыки. Николай Григорьевич к сочинениям Чайковского относился с такой горячностью, как будто это были его собственные, и вкладывал в них всю душу». Вышедшие после «Евгения Онегина» оперы: «Орлеанская дева», «Мазепа», «Черевички» и «Чародейка» – не имели большого успеха. Неожиданный крупный успех «Пиковой дамы» превзошел ожидания Чайковского. Но во время генеральной репетиции, на которой присутствовал император Александр III с женой, произошел досадный и в то же время комический инцидент. У исполнителя роли Германа Николая Николаевича Фигнера, при переодевании на дому, лопнули трико, и портному пришлось ехать для их замены в театральный гардероб. Подошло время начала представления, а Фигнера все не было. Все в волнении ходили по сцене, но больше всех волновался Петр Ильич, «он ходил бледный, с жалобными глазами и от времени до времени вздыхал» (В.П. Погожев).

– В чем же задержка? – спросил государь.

Директор императорских театров Всеволожский Иван Александрович, «сидевший сзади кресла императора», громко сказал:

– У Фигнера штаны лопнули, ваше величество.

Император расхохотался, и обстановка разрядилась. Наконец Фигнер прибыл. Он был взволнован, но «свою роль сыграл превосходно и получил одобрение императора». А после спектакля виновника происшествия хотели уволить от службы, несмотря на то что он был любимец публики и представления с его участием обеспечивали большие сборы. Но за него вступились Погожев Владимир Петрович – управляющий императорскими театрами и Петр Ильич Чайковский. Поставленная позже опера Чайковского «Иоланта» такого успеха не имела. Но его балеты «Лебединое озеро» и «Спящая красавица» «были чистыми перлами и имели бешеный успех».

Тайны гениальности, как и многие другие тайны мира, пока еще не раскрыты. Гений Чайковского появился и вырос на русской почве. Свежесть и неповторимость его мелодий обеспечили им долгую жизнь. Настоящая слава к Чайковскому пришла в середине 80-х годов ХIХ века, когда он получил признание не только в России, но и в Европе. Даже в Лейпциге, где публика скептически относилась к русской музыке, высоко оценили его талант после исполнения одной сюиты, Первого квартета и «Трио», посвященного Рубинштейну. Немецкий пианист и дирижер Ганс Бюлов (1830–1894) был высокого мнения о музыке Чайковского. «Он интересуется русской музыкой и мной, – писал Чайковский. – Он расточает восторженную похвалу, и его отзыв для меня приятен. И Стасов высказывает ко мне большую симпатию».

Петр Ильич был счастлив, что его материальное положение благодаря помощи Надежды Филаретовны стабилизировалось, но «боялся привыкнуть к благам и очерстветь». А она заботится о нем, советует ему «не утомляться составлением либретто, беречь себя и отдохнуть на море, в бесконечном пространстве которого можно схоронить всякое горе, тоску и обманутые надежды».

Лучи славы Чайковского с трудом пробивались сквозь туман непонимания, то вспыхивали ярким светом, то ослабевали, но никогда не погасали. Свежесть музыкальных образов и мелодичность музыки обеспечивали ему долгую творческую жизнь. О своем творчестве Чайковский писал: «Мои произведения прочувствованы душой. Благо, есть родственная душа, которая чутко отзывается на мою музыку. Это воодушевляет меня».

Он не любил писать «Трио», объясняя это тем, что по устройству слухового аппарата он «не переносил комбинацию скрипки, виолончели и фортепиано». Он считал, что при исполнении теряются достоинства каждого инструмента. Особенно высоко публика оценила его оперу «Евгений Онегин». Во время ее репетиции в 1881 году под управлением Направника оркестранты встали, а Направник сказал приветственное слово. С 4-й симфонии (написана в 1877 г.) началась заграничная слава Чайковского. Высокую оценку публики получил балет «Лебединое озеро». Композитора много раз вызывали и аплодировали стоя.

Не всегда лучи его славы ярко блестели, не всегда его творчество получало высокую оценку публики. Опера «Мазепа», поставленная 13 ноября 1887 года, успеха не имела. «Критики втоптали в грязь оперу “Мазепа”, но есть и сочувствующие, и это прежде всего сам государь император. Я чувствую прилив энергии и готов приняться за новое сочинение. Работа спасает меня», – писал в дневнике Чайковский.

В марте 1884 года Чайковского вызвали в Гатчину к государю и государыне, которые благодарили его за высокое творчество. «Я тронут был до глубины души их участием, но ужасно страдал от своей застенчивости», – говорил Петр Ильич своим друзьям. Он был не из тех, кто кичился славой, хоть признавался, что славу любит, но борется между стремлением к ней и ее последствиями, «в этом трагический элемент славы». Его шокировало, когда люди начинали проявлять интерес не только к музыке, но и к его личности, и даже «старались приоткрыть завесу» над его интимной жизнью. «Эта мысль тяжела для меня, – писал он друзьям. – Я подобен бабочке, которая стремится на огонь и обжигает крылья, но появляется порыв к творчеству, и я опять лечу на огонек». После провала оперы «Мазепа» он пишет Надежде Филаретовне: «Я в состоянии душевной меланхолии».

И его благожелательница и почитательница снова старается взбодрить его: «Мне больно, что вы огорчены холодностью публики и злостью прессы. Публика не смогла сразу оценить Ваше сочинение, а пресса – это цепная собака, которая злится сама не знает за что. Вас не приветствуют петербургские журналисты потому, что считают Вас москвичом. Не сокрушайтесь по этому поводу, Ваша слава растет с каждым днем. Пошли Вам Бог силы и энергии».

Чайковский был тонким ценителем музыкального искусства, как отечественных, так и западноевропейских музыкантов: «Играя Моцарта, я чувствую себя бодрее и моложе, почти юношей». В феврале 1884 г., слушая в Париже оперу французского композитора Массне «Манон Леско», он отметил: «Великолепное исполнение, превосходная постановка. Нам далеко до Франции». Но Надежда Филаретовна была другого мнения: она не любила музыку Массне.

Четыре сюиты Чайковского имели немалый успех (1878, 1883, 1886, 1887). После исполнения одной из них 18 января 1885 года он писал: «Вся масса публики была потрясена и благодарна мне. Ради таких минут стоит жить». В то же время он признавался, что от успехов он больше страдает, чем радуется им, так как за ними следовали встречи, банкеты, поздравления, те торжества, которых он не любил: «Для меня нет ничего ненавистнее, как выставлять себя напоказ».

Особенно торжественный и теплый прием он встретил во время пребывания в США в 1891 году. Он поразил их своим творчеством, а его поразила Америка высоким уровнем развития. Он сам дирижировал оркестром и после похвальных статей в прессе удивился: «Неужели я так хорошо дирижировал?» Он отметил, что американцы вели себя раскованно, как будто бы не боялись наказания за свои поступки. Он был на одном митинге социалистов, которые выступали с антиправительственными лозунгами. На одном транспаранте было написано: «Братья! В свободной Америке мы рабы». Отмитинговав, они мирно разошлись, никто их не разгонял.

Петр Ильич удивлялся не только богатству Америки, но и обычаям: «Здесь много удивительного, что поражает воображение. Все, с кем я встречался, были милы и любезны. По сравнению с Парижем, здесь радушие и прямота. Все услужливы безо всякой задней мысли, даже старый фотограф был радушен на американский лад. Все предупредительны и услужливы». Несмотря ни на что, он тосковал по своей бедной, но милой его сердцу Родине. Встретившись с двумя русскими женщинами, жившими много лет в Америке, и услышав русскую речь, он не сумел сдержать слез и, устыдившись своей душевной слабости, выбежал в другую комнату.

Его Родина, по сравнению с цивилизованной Европой и богатой Америкой, была бедна культурой, эстетикой, образованностью населения и материальной обеспеченностью некоторых его слоев, но богата патриотическими чувствами людей и честными тружениками. Хоть были и мародеры. Они есть всюду, но их число ничтожно мало по сравнению с патриотами России. Когда Чайковский в последний раз появился в Америке перед публикой, его много раз вызывали, кричали «браво», махали платками. И он снова удивлялся, что «в прессе писали не столько о моей музыке, сколько о моей персоне, а в театре дамы пучили на меня глаза». Торжества в Нью-Йорке превзошли все его ожидания. Он был признан одним из лучших композиторов планеты. Его музыка покорила мир. Но он и здесь избегал быть на виду у публики, не любил публичности, боялся популярности. Проявление излишнего внимания к нему вызывало страдание.

В Америке Петр Ильич встретился с русским посланником Струве, с секретарем русского посольства в Вашингтоне П.С. Боткиным (сын известного русского терапевта Сергея Петровича Боткина). Перед отъездом ему подарили «Статую свободы» в миниатюре, а он волновался: «Как я доставлю в Россию эту штуку, пропустят ли»? Проводы были торжественными. Музыка не знает национальных преград. Когда зазвучал марш в честь русского композитора, Петр Ильич почувствовал гордость в душе от того, что в его лице Америка чествует Россию. О нем много писали в газетах. Одна из них отметила: «Он высокий, худощавый, хорошо сложенный, интересный мужчина лет под 60». Он удивился, ведь ему шел только 51-й, и он стал рассматривать себя в зеркало: «Неужели я так постарел за эти дни?» «Американские нравы мне симпатичны, – писал он друзьям. – Условия проживания здесь роскошные, обслуживание отменное. Но я думаю о России», – записал он в дневнике 16 (26) апреля 1891 года. Не понравились ему небоскребы: «Дома здесь колоссальные до бессмыслицы. Вид с крыши великолепен, но при взгляде на мостовую у меня кружилась голова». В поездках по Америке его сопровождал импресарио Цет Юлий Иванович, венгр. Владелец музыкальной фирмы. Он был организатором его концертов и способствовал популяризации его музыки.

Особенно Петра Ильича поразил прощальный обед в его честь. На столе около каждого гостя стоял столовый прибор, возле него для дам букет цветов, для него букетик его любимых ландышей. Здесь же помещался его портрет в изящной рамке и грифельная дощечка с отрывками его сочинений. Все торжества и почести он считал обременительными для себя. Пребывая в роскошных апартаментах, он думал о Родине. «Тоска по России угнетает меня до сумасшествия». В день отъезда толпа женщин махала ему белыми платками. Америка хоть и поражала воображение Чайковского, но уютнее он чувствовал себя в России.

В течение всей жизни лучи славы то вспыхивали ярким светом, то тускнели, но никогда не погасали. Его всегда вдохновляла моральная поддержка Надежды Филаретовны: «Я счастлив, что есть в мире родственная душа, которая чутко отзывается на мою музыку и вдохновляет меня».

Настоящая слава пришла к Чайковскому в конце 80-х годов, после его очередного турне по Европе.

Глава 14

На последнем этапе

К 45 годам Петра Ильича стала тяготить скитальческая жизнь. «Мне 45 лет, а я все еще бездомный скиталец, – писал Чайковский 3 августа 1855 года. – Я устал от кочевой жизни, мечтаю приобрести крохотный клочок земли с домиком вблизи Москвы, чтобы после поездок за границу возвращаться к себе домой». Но это желание еще много лет оставалось только его мечтой.

Начиная с 1885 года Петр Ильич стал подыскивать для себя собственное жилье. Подключил к поискам Алексея и своих приятелей. Но оказалось, что найти его не просто. Петр Ильич хотел, чтобы у него был небольшой дом, с небольшим земельным участком вблизи леса и реки или другого водоема, вблизи железнодорожной станции и недалеко от Москвы.

В 1885 году ему нашли временное жилье в Майданове в двух верстах от города Клина в имении владельцы Надежды Васильевны Новиковой. Место было живописное, но не очень удобное, так как в летнее время было много дачников, которые гуляли по парку, отвлекали его от работы, а недалеко жила хозяйка. Петр Ильич всегда работал в одиночестве, которого здесь не было. К тому же летом долго горел торф, заволакивая окрестности едким дымом. Жил там года полтора. Потом ему нашли одно прекрасное место вблизи Москвы, рядом была река, лес, большой дом и большой земельный участок. Петр Ильич решил его приобрести. Но когда узнал цену, схватился за голову: просили 25 тысяч. А у него таких денег не было. «Мне бы за две тысячи маленький домик с маленьким участком», – объяснил он друзьям. Пришлось опять снимать временное жилье в 12 верстах от Клина в селе Фроловском в имении госпожи Паниной. Там не было дачников, и хозяйка жила в другом месте. При доме был большой сад, рядом роща. Здесь была тишина и условия, более приемлемые для занятия творчеством, за которое он принялся «с азартом». Но здесь он тоже был на положении временного жильца. Прошло еще немало времени, прежде чем Петр Ильич поселился, наконец, в своем доме на окраине Клина. Здесь было все, что он требовал для себя: и лес, и водоем, и железнодорожная станция близко, а в Клину вся инфраструктура – магазины, аптека, почта.

Петр Ильич поселился на втором этаже, его слуга Алексей – на первом. Там же была комната для любимого племянника Боба, две комнаты для гостей. Он часто гулял один в окрестностях своей усадьбы. Увидев его, местная детвора тотчас окружала его, и он одаривал ее всем, что было в его карманах. Но детей становилось с каждым днем все больше и больше, они караулили его выход в надежде получить подарок, так что иногда ему приходилось, когда заканчивались подарки, спасаться бегством. Вместе с Алексеем и его женой он делал запасы на зиму даров природы – готовил квашеную капусту, мариновал грибы, укупоривал в банки клюкву.

В сентябре 1890 года Петр Ильич получил от Надежды Филаретовны последнее письмо, в котором она сообщает, что лишилась многих объектов своей недвижимости, находится на грани разорения и «бюджетную сумму» высылать ему не может. Письмо заканчивалось словами: «Не забывайте и вспоминайте иногда». Это был большой удар по бюджету Петра Ильича, несмотря на то что зарабатывал немало своим творчеством. Его музыкальные произведения становились все более совершенными и более популярными. В январе 1890 года его балет «Спящая красавица» имел громкий успех. В конце того же года после постановки оперы «Пиковая дама» ему преподнесли серебряный венок.

Петр Ильич не хотел прерывать письменных отношений с Надеждой Филаретовной и поддерживает связь через ее секретаря и зятя В.А. Пахульского. 6 июня 1891 года Чайковский пишет ему: «Мне хотелось, мне нужно было, чтобы мои отношения с Надеждой Филаретовной нисколько не изменились вследствие того, что я перестал получать от нее деньги. К сожалению, это оказалось невозможным вследствие очевидного охлаждения Надежды Филаретовны ко мне. Быть может, от того, что я лично никогда не знал Надежды Филаретовны, она представлялась мне идеалом человека, и я не мог представить себе изменчивости в такой полубогине, мне казалось, что скорее земной шар может рассыпаться в мелкие кусочки, чем Надежда Филаретовна сделается в отношении меня другой». Пахульский вернул Чайковскому его письмо и написал, что Надежда Филаретовна не может ему ответить по болезни, но по-прежнему относится к нему с уважением. Так эти два близких по духу человека и не встретились до конца своих дней. Она пережила Чайковского всего на три месяца.

В своем доме на окраине Клина Петр Ильич жил со слугой Алексеем, его женой Катей и маленьким сынишкой Егоркой. Там жил и любимый 22-летний племянник Петра Ильича Давыдов Владимир Львович (Боб). После смерти дяди он в 1898 году вышел в отставку (был военнослужащим) и поселился в Клину.

Из этого дома Петр Ильич отправился в свою роковую поездку в Петербург, где ему суждено было закончить свой жизненный путь.

Глава 15

Кончина и похороны

Все живое на земле имеет свое начало и свой конец. Люди недолговечны, их жизнь коротка, а болезни и несчастные случаи еще больше укорачивают ее. Человек едва успевает приспособиться к жизни, утвердиться в ней, как она обрывается. Таков закон природы, перед которым бессилен человек. Собираясь в Петербург, Чайковский не думал о скорой гибели и в беседе с друзьями заявил, что собирается работать до 56 лет, после чего позволит себе отдых от творческой работы и займется цветоводством. В Петербурге в 1892–1893 годах свирепствовала холера. Осенью 1893 года она пошла на убыль. Но еще уносила человеческие жизни.

6 октября 1893 года к Петру Ильичу в Клин прибыли его друзья Поплавский Юлиан Игнатьевич (1871–1958), виолончелист, которого Чайковский называл «чудесным симпатичным юношей», и Анатолий Андреевич Брандуков (1859–1930), виолончелист, в дальнейшем композитор и дирижер. Поплавский вспоминал позже, что перед отъездом Петр Ильич «был оживленным, радостным». На следующее утро они втроем отправились в Москву, откуда Петр Ильич отбыл в Петербург. Поплавский оставил подробное описание обстановки в доме Чайковского в Клину, при этом отметил, что для человека с мировым именем обстановка была довольно скромной. В двухэтажном деревянном доме было несколько комнат. Спальня и кабинет Петра Ильича находились на втором этаже. В гардеробе среди одежды находилось его пальто, которое «могло смело конкурировать на выставке старых мод» (Поплавский Ю.И.). В библиотечной комнате – ноты, портреты Моцарта, Глинки, Николая Рубинштейна. Книги некоторых зарубежных и отечественных авторов. В нижнем этаже комнаты для гостей, для семьи слуги Алексея с женой и ребенком Егоркой. Комната для любимого племянника Петра Ильича – Давыдова Владимира Львовича (Боба).

7 октября 1893 года Петр Ильич с Брандуковым и Поплавским отправились в Москву. Петр Ильич был веселым, оживленным. Тепло попрощался с Алексеем и его женой Катей, поцеловал своего двухлетнего крестника Егорку. Из Москвы Петр Ильич отправился в свою роковую поездку в Петербург, куда прибыл 10 октября 1893 года. Поселился на съемной квартире брата Модеста и племянника Владимира (Боба). Уже на второй день начались его деловые встречи с издателями, режиссерами и музыкантами. Присутствовал на репетициях 6-й симфонии. Она была исполнена 16 октября (по старому стилю) 1893 года под управлением Петра Ильича. В Петербурге она большого успеха не имела. Через два дня Петр Ильич пишет П.И. Юргенсону: «С этой симфонией происходит что-то странное. Что касается меня самого, то я горжусь ею больше, чем каким-либо другим моим сочинением». Он рассчитывал по возвращении в Москву исполнить ее там под своим управлением.

О прибытии Петра Ильича в Петербург пресса не сообщила: не положено по рангу. В журнале прибытия его фамилию не отметили. После репетиций он помогал брату и племяннику обустраивать квартиру. Вечером 20 октября посетил ресторан Лейнера с друзьями и братом Модестом. Там будто бы выпил стакан холодной воды из-под крана. На следующий день, из воспоминаний брата, выпил некипяченой воды из графина. По музыкальным делам направился к композитору и главному режиссеру Мариинского театра Эдуарду Францевичу Направнику (1839–1916). По пути «почувствовал недомогание и вернулся домой» (В.Э. Направник – сын композитора). Помимо дискомфорта в животе, начался понос, позже присоединилась рвота. Домашние средства эффекта не оказали. Камердинер вызвал из театра Модеста и Боба. Модест сразу же послал за своим приятелем врачом Бертенсоном Василием Бернардовичем. Состояние Чайковского стало быстро ухудшаться. К вечеру появились признаки обезвоживания организма: сухость слизистых, лицо осунулось и потемнело, запали глазные яблоки, голос стал глухим. Обеспокоенный быстрым нарастанием болезненных признаков, Бертенсон вызвал для консультации своего брата Бертенсона Льва Бернардовича (1850–1929), врача терапевта, лейб-медика, и он сразу же поставил диагноз – холера в алгидной стадии (тяжелое состояние с одышкой, понижением температуры и быстрым обезвоживанием организма).

Несмотря на применение средств, которые были в то время в распоряжении врачей, состояние продолжало катастрофически быстро ухудшаться. Неудержимые позывы на стул и обильные испражнения изнуряли. Уже через несколько часов Петр Ильич так ослабел, что не мог самостоятельно подниматься с постели. Был вызваны два врача А.К. Зандер и Н.Н. Мамонов, которые дежурили у постели больного постоянно. После принятых мер понос прекратился, и Петр Ильич поблагодарил врачей.

У его постели, кроме врачей, находились племянник Боб, брат Модест и прибывший в столицу брат Николай. После прекращения поноса вскоре обнаружилось нарушение почечной функции – прекратилось выделение мочи. Хотели применить последнее средство – ванну с теплой водой. Но Петр Ильич боялся этого средства, помня, что после ванны умерла его мать. Однако, видя неэффективность принимаемых мер и критическое состояние больного, его на простыне опустили в ванну с теплой водой. После этой процедуры у него ослабел пульс, пропал почти полностью голос. Полупотухший взгляд пытался уловить искру надежды в глазах окружавших его лиц, но видел только их растерянность.

На следующий день состояние Петра Ильича продолжало ухудшаться. По временам терял сознание, а стоявшие рядом люди со страхом смотрели, с какой ужасающей быстротой уходит жизнь великого человека. Взгляд его все больше тускнел, и земной мир с его радостями и печалями стал отдаляться от него, отдалялись и силуэты людей, стоявших у его ложа, затухали их голоса. 24 октября несколько раз он погружался в забытье, пульс становился все слабее, а дыхание затрудненным. Поздно вечером 24 октября врачи признали состояние безнадежным. Сердечная деятельность ослабела, начался отек легких. Возможно, в его затухающем сознании прозвучала мелодия 6-й симфонии как последний музыкальный аккорд, после чего наступил мрак вечности. Замерли в немом отчаянии люди, стоявшие у его ложа с сознанием своей беспомощности против всесилия смерти.

25 октября (6 ноября) 1893 года в 3 часа 15 минут сердце великого человека остановилось навсегда. Родные Петра Ильича и врачи стояли у смертного ложа потерянные, все еще не веря в реальность утраты. Сразу же были введены карантинные меры – в квартиру никого не допускали и никого не выпускали из нее. «Была произведена дезинфекция» (Воспоминания о Чайковском, 1962). Тело было помещено в оцинкованный гроб, наглухо закрытый крышкой.

Отпевание проходило в Казанском соборе Петербурга при огромном стечении народа. Храм не мог вместить всех, и многие стояли вокруг него. Похоронная процессия при звуках траурной музыки медленно двинулась в сторону Александро-Невской лавры. Впереди шли представители духовенства с хоругвями. За ними следовал катафалк с телом покойного, а перед катафалком разбрасывали ветки хвои. За гробом шли многочисленные процессии от разных организаций, учебных заведений. «Тут были все труппы театров петербургских и московских, оба столичных отделения Русского музыкального общества с консерваториями, Училище правоведения, кружки и школы», – писал участник и организатор похоронной процессии, управляющий Петербургскими императорскими театрами Владимир Петрович Погожев. Из государственной казны было отпущено на похороны пять тысяч рублей по указу императора Александра III. Гроб опустили в могилу на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.

25 октября Лев Бернардович Бертенсон выразил Модесту Ильичу соболезнование в письме: «Страшная болезнь, от которой погиб Ваш незабвенный брат, сроднила меня с ним, с Вами и всеми теми, кому он был дорог. Я не могу прийти в себя от страшной драмы, которую мне пришлось пережить. Я решительно не в состоянии передать всех мук, которые я испытываю».

Через неделю после похорон Чайковского в Дворянском собрании снова зазвучала его 6-я симфония, а на его дирижерском месте теперь стоял его друг, главный дирижер Мариинского театра Эдуард Францевич Направник. В газетах сообщалось: «Зал был задрапирован черным крепом, все присутствующие были в траурной одежде, на возвышении стоял бюст композитора, увитый цветами, окруженный пальмами. Все присутствующие рыдали».

Погиб человек необыкновенного музыкального дарования, оставив миру свои бесценные труды. Сердце великого музыканта умолкло навсегда, но не умолкли и никогда не умолкнут звуки его неповторимых мелодий.

Послесловие

Память о великом русском композиторе сохранилась в многочисленных воспоминаниях его современников. Через два года на могиле Чайковского на средства дирекции театров был установлен его бюст работы скульптора Каменского Павла Павловича. В 1898 году в Петербургской консерватории установлена его мраморная статуя. Оборудован и превращен в музей дом Чайковского в Клину, в котором работали многие члены его семьи. Имя его присвоено Московской консерватории. Это лишь небольшая дань любви народа к одному из величайших творцов музыкального искусства.

Судьба покровительницы Чайковского, его «ангела-хранителя», Надежды Филаретовны фон Мекк оказалась тоже трагичной. Последние три года она страдала тяжелым заболеванием – туберкулезом горла и сосудистыми расстройствами. У нее почти пропал голос – говорила полушепотом, бездействовала и «усыхала» правая рука, и она писала письма, «водя ею левой рукой» (Воспоминания Анны Львовны фон Мекк – родной племянницы Чайковского). Своей бескорыстной помощью материальной и моральной Надежда Филаретовна способствовала расцвету таланта Петра Ильича. Умерла в Ницце на 63-м году жизни, оставив о себе добрую память своих соотечественников. Поредела и ее многочисленная семья: умер в отрочестве сын Миша, в 1892 году умер ее любимый 40-летний старший сын Владимир Карлович фон Мекк. У нее осталось 10 детей и 25 внуков. Умерла Надежда Филаретовна в Ницце в январе 1894 года.

Заключение

В первой четверти ХХ века Иосиф Эмильевич Мандельштам писал: «От художника мы требуем, чтобы у него был свой голос и свое лицо». Петр Ильич Чайковский, родившийся в ХIХ веке, не мог знать этого изречения, но тем не менее полностью оправдал пожелания своего соотечественника, судьба которого оказалась трагичной: он был осужден по политической статье и скончался в Исправительно-трудовом лагере 27 декабря 1938 года.

Петр Ильич, скончавшийся чуть ли не в одночасье, оставил миру свои гениальные творения, обессмертившие его имя. В них отразились все движения его души, тонкой и чувствительной, а также духовная жизнь русского народа. Он не афишировал свое дарование, не писал о нем в прессе, а тихо в одиночестве писал бессмертную музыку. Композитор и профессор Петербургской консерватории Глазунов Александр Константинович (1865–1936) через 20 лет после смерти Чайковского, в 1913 году, писал: «Мелодия вечна, а потому вечно будет жить и П.И. Чайковский. Трудно найти не только в русской, но и в иностранной музыке подобного композитора, который был так ярок, силен и самобытен во всех родах музыкального творчества – инструментального, фортепианного, симфонического, оперного и романсного, как Чайковский. На его музыке воспитывается вся наша консерваторская молодежь» (Театр и жизнь: журнал. № 170).

Петр Ильич за свою не очень продолжительную жизнь испытал и радость вдохновения, и горечь от разгромной критики прессы. Он постоянно стремился к справедливости, к равенству между людьми, чтобы богатство и бедность, горе и радость были поделены поровну, чтобы никто не был обделен судьбой.

Дирижер, педагог и общественный деятель Хессин Александр Борисович, который по совету Петра Ильича оставил юриспруденцию и посвятил себя музыке, считал Петра Ильича «настоящим музыкальным гением». По мнению Надежды Филаретовны, «музыка Чайковского – это все человеческие инстинкты, она доставляет божественное наслаждение». Потому и не сходят со сцены более полутора веков его музыкальные произведения. Музыка Чайковского была, есть и будет неповторимой и бессмертной. А сам композитор навечно останется в памяти человечества не только как создатель гениальных музыкальных произведений, но и как человек великой и благородной души. «Гений сильнее смерти» (Горький).

Комментарий автора

Имея 50-летний стаж работы психиатра, я (автор книги) впервые столкнулась с удивительным явлением: люди, не имевшие медицинского образования, пишут, что они разобрались во всех болезненных проявлениях Чайковского, поняли, от чего он умер, а врачи, имея высшее медицинское образование и опыт работы, по их мнению, не сумели этого сделать, то ли по своему невежеству и безграмотности, то ли умышленно поставили заведомо неверный диагноз и лечили от холеры, а он, по их мнению, «умер от отравления мышьяком». А видели ли эти авторы хоть одного больного холерой? Врачи во время эпидемии видели ежедневно сотни таких больных и сумели бы отличить холеру от отравления. Течение болезни Чайковского наблюдал до последнего часа его жизни Бертенсон Лев Бернардович. Это был опытнейший врач, лейб-медик, лечил элиту, а после смерти Чайковского его не только не осудили, но через 9 лет в 1902 году его допустили лечить великого русского писателя Л.Н. Толстого.

Некоторые авторы (Орлова) пишут, что после смерти Чайковского не было карантина и санитарно-эпидемиологических мер. Хотя, по воспоминаниям современников Чайковского (В.Э. Направник, Ю.М. Юрьев, В.П. Погожев и др.) весь день 25-го числа к телу не было доступа. Швейцар всем объяснял: «Пока не будет дезинфекции, не велено никого пускать» (Юрьев Ю.М.). В квартиру не только никого не пропускали, но и никого не выпускали из нее, а за это время была проведена дезинфекция.

Автор одной публикации (Орлова) предполагает, что Чайковский умер от яда, который он принял, будто бы с целью самоубийства, и к этому его подтолкнула его нетрадиционная ориентация. Сенсация заманчива, она привлекает внимание общества. Орлова пишет: «Дискутировать вопрос о сексуальной ориентации вряд ли уместно». На это можно ответить: вряд ли уместно дискутировать вопрос о медицинском невежестве этого автора, который, по всей видимости, незнаком не только с психиатрией, но даже с общей медициной и с криминалистикой и грубо вмешивается в чужую область знаний.

Писатель и музыковед Александр Познанский, судя по его публикациям, провел глубокое расследование причин смерти великого композитора. Он совершенно справедливо замечает, что у Чайковского «не было никаких причин накладывать на себя руки, он получил мировое признание и строил далеко идущие планы». Пианист Василий Львович Сапельников (1868–1940) писал о Чайковском в тот период времени: «Его дух и физические силы находились в полном расцвете. Он горел желанием творить. Хотел написать хорошую оперу». К этому можно добавить, что к самоубийству могла привести витальная депрессия типа раптуса, которой у Чайковского не было, судя по воспоминаниям его родных и близких. О болезни Чайковского и причине смерти писал врач В.Б. Бертенсон (Исторический вестник. 1912. Т. 28). Версия самоубийства абсолютно надуманная.

Одна из авторов (Орлова) пишет, что разоблачение тайны (которую она открыла) грозило ссылкой в Сибирь и позором. Он вроде бы боялся, что Милюкова может привлечь его к ответственности. О какой ссылке трактует эта авторша и о какой ответственности? Какое обвинение могла предъявить Милюкова, когда они спали отдельно и Чайковский не совершал ни садизма, ни каких-либо других противоправных действий. Один из зарубежных авторов разделил случаи нетрадиционной ориентации на три уровня, при этом гомосексуализм наряду с мастурбацией отнес к первому уровню расстройств, не подлежащих уголовному наказанию. К тому же врачи конца ХIХ века разобрались бы в причине сексуального расстройства – врожденное оно или приобретенное.

Не очень достойно выглядит и скрупулезное выискивание партнеров в архивах и музеях, с опубликованием имен, времени и мест встречи. Выставлять напоказ интимную жизнь любого человека, тем более гениального и всемирно известного, неэтично и даже преступно. Каждый человек, имеющий какие-то пороки развития, стесняется их и, понимая неправильную реакцию на них некоторых лиц, старается скрыть от посторонних глаз. Многие носят темные очки, чтобы скрыть косоглазие. Это не значит, что их нужно срывать и показывать всем его врожденный порок, заявлять об этом громогласно. Авторы публикаций о Чайковском решили вывернуть наизнанку то, что он тщательно скрывал, боролся как мог с этим пороком, но в силу своего болезненного состояния не мог противиться ему. Влечение было неуправляемым, на что указывал сам Чайковский: «Несмотря ни на какие клятвы, нет возможности удержаться от своей слабости». Современная медицина еще не все врожденные пороки может исправлять, и задача врачей – научить пациентов жить с такими пороками. Реализация такого непреодолимого влечения, которое свойственно больным эпилепсией, приносит им временное облегчение. Автор (Орлова) приводит фамилии партнеров Чайковского. Но у людей с традиционной ориентацией бывает во много раз больше сексуальных партнеров, как об этом сообщили в интервью два творческих работника: у одного из них было сто партнеров, у другого – около двухсот.

Сексуальная потребность – это инстинкт, заложенный самой природой, и эта потребность нуждается в удовлетворении, и от того, что кто-то будет это поощрять или осуждать, она не перестанет существовать. Но некоторые недобросовестные люди, преследуя меркантильные цели, позволяют себе вмешиваться в медицинские вопросы, смаковать интимную жизнь великих людей, выставлять напоказ их недостатки и пороки развития, не понимая их природу и трактуя их безграмотно. Это непорядочно, неэтично и бестактно. Чайковский был стыдлив. Он скрывал свой врожденный порок, и рассуждать об этом должны только профессионалы, имеющие специальную подготовку и опыт.

Наше общество еще не настолько эрудированно, чтобы разбираться в медицинских вопросах. Люди принимают на веру то, что им преподносят средства массовой информации. Суждения непрофессионалов наносят вред пациенту и его близким.

Перечень несостыковок и непрофессиональных выводов в некоторых публикациях можно продолжать до бесконечности, но думаю, что и приведенных примеров вполне достаточно.

Недобросовестным авторам следует помнить пословицу: «Не зная броду, не суйся в воду».

Иллюстрации

7 мая 1840 года родился один из величайших композиторов Петр Ильич Чайковский. Его творчество стало неоценимым вкладом в развитие российской и мировой культуры

Дом, в котором родился П.И. Чайковский

Петр Чайковский в юные годы

Будущий композитор (слева) в кругу семьи

Будущий композитор (слева) в кругу семьи

Чайковский у Пирогова. Художник А. Сидоров

Ноты, написанные рукой П.И. Чайковского

Памятник П.И. Чайковскому в Москве

Content

Зинаида Агеева
Чайковский. Гений и страдание

Предисловие

Глава 1 Детские годы

Глава 2 В Петербурге

Глава 3 В Москве

Глава 4 Ангел-хранитель

Глава 5 Женитьба

Глава 6 Обретение свободы

Глава 7 Особенности личности

Глава 8 Заграничные поездки

Глава 9 Волшебный мир музыки

Глава 10 Душевные расстройства

Глава 11 Величие духа

Глава 12 Скитальческая жизнь

Глава 13 Лучи славы

Глава 14 На последнем этапе

Глава 15 Кончина и похороны

Послесловие

Заключение

Комментарий автора

Иллюстрации