Красная роса

НЕ ЗАБЫВАЙ МЕНЯ, СОЛНЦЕ

Каждый год, как только наступала весна, мы, деревенские мальчишки, бежали на курган в полуверсте от нашего аула. Там цвели первые подснежники. Там мы встречались с весной.

Однажды на южном склоне кургана мое детское внимание привлек небольшой позеленевший камень. На нем чьей-то рукой были нацарапаны слова: «Здесь похоронен…» Дальше нельзя было разобрать — камень ушел в землю, и его разъедала вода.

Помню, я спросил у матери: «Что это был за человек?» Она сказала, что это был русский джигит, работал у нас в совхозе, и говорили, будто слагал стихи, а погиб он во время паводка, еще до войны.

На второй, а может, на третий год войны к нам пришла буйная весна — река вышла из берегов и затопила все окрестности.

Как только она утихомирилась и вода сошла, мы, как всегда, побежали на курган за цветами.

Я хотел увидеть тот камень, но его не было: река обрушила берег и вместе с ним унесла и могилу…

«Вот судьба… — подумал я грустно. — Жил человек, наверное, любил, радовался, страдал. Где все это теперь? Река унесла последнее…»

Шли годы. Взрослые старели, мы взрослели. Я учился уже в большом городе. И как-то, по возвращении в родной аул, сидя на кургане, куда мы прибегали в детстве, я вспомнил, подумал о той судьбе. Что это был за человек, который, как говорила мать, слагал стихи?

Так из того, что видел и слышал, о чем думал, за что болел, сложилась эта повесть.

I

И вот он остался один и усталым взглядом скользнул по чужой, полупустой избе с тремя маленькими оконцами, низким темным потолком, непокрытым столом, небеленой печью и убогой железной койкой на тоненьких ножках…

«Приехал. Больше ехать некуда», — вздохнул он, расстегнул пальто и, как путник, остановившийся только передохнуть, подсел к окну и стал всматриваться в надвигающиеся сумерки.

Невдалеке на пустыре — подобие деревенской площади — высилась старая почерневшая мечеть; ему казалось, будто она неживыми окнами глядит в свое далекое прошлое.

За мечетью тянулась улица с вросшими в землю домами. Изборожденная проталинами степь и конусообразные молчаливо-угрюмые курганы вызывали тоскливую мысль, что все в мире бренно.

«Жалкая мысль», — подумал он.

Все, на чем бы он сейчас ни останавливал взгляд, вызывало ощущение оцепенелости. Казалось, то, что происходит здесь сегодня, не отличается от того, что было вчера, а завтра опять повторится это же самое…

На небе клубились слоистые тучи. Под ними бесшумно пронеслась стая запоздалых галок.

Мимо окна протрусил всадник.

Мелькнула вдалеке чья-то фигура.

И вновь — тишина. Его пронзило неожиданно ясное ощущение одиночества. Он почувствовал, как перехватило дыхание и к горлу подкатился комок.

— Надо с кем-то повидаться, поговорить — с кем угодно, только не быть одному! — прошептал он, быстро поднялся и вышел во двор.

Между тем тучи надвинулись и повисли, грозя вот-вот обрушиться на землю. «Была бы хоть Ягда — не было бы такой тоски», — едва успел он подумать, как синим пламенем вспыхнули тучи и робко, нерешительно загремел гром. А потом все кругом заблестело, небо разорвалось с оглушительным треском. И посыпались крупные капли.

Они погнали его обратно в дом.

За окном шумно хлынул обложной дождь, и сразу потемнело. Он скинул задубевшие сапоги, разделся и улегся на койку.

А дождь шумел по крыше, плескался, стучал в окна. Вскоре он застучал по полу: крыша и потолок недолго сдерживали ливневый натиск.

Капли перестукивались по углам и еще больше нагнетали в нем чувство затерянности, одинокости.

Память из недосягаемой теперь дали стала воскрешать образы, лица, видения… Он лежал здесь, но всеми своими помыслами продолжал оставаться там, в Москве. И потому, что здесь у него пока еще не было другой, новой жизни, вчерашнее, в котором он жил и которое еще не стало воспоминанием, с удивительной ясностью и отчетливостью вновь обступило его.

Память вернула его к поэтическому вечеру. К тому вечеру, где он первый раз был не один, а вместе с ней.

Будто сейчас, он видел зал Политехнического музея, заполненный молодежью.

Она, в шелковом красном платье, с голубой лентой в косичках, смотрит на сцену. А он смотрит больше на нее, чем на сцену. По правде сказать, даже все время на нее. А на сцену только иногда, для приличия.

Иногда она слегка дотрагивалась до его локтя. И он замирал, умиротворенный этой близостью.

Только один раз, как ему показалось, отдалилась она от него. Это когда на сцену вышел Луговской и — стройный, широкоплечий, с углубленно-сумрачным взглядом — читал свои стихи. Она слушала его не только одобрительно — восторженно.

Когда поэт ушел, она сидела притихшая, будто думала о чем-то своем…

С вечера они вышли, держась за руки.

Пошли по Тверской, свернули на бульвар. А потом сели на скамейку.

— Ах, даже голова закружилась! — сказала она, откинувшись назад. — Сколько на мою бедную голову стихов обрушилось! И Кирсанов, и Уткин, и Светлов…

— А знаешь, кто мне сегодня на вечере больше всех понравился?

— Знаю.

— Кто?

— Луговской.

— Правда…

Он вздохнул:

— Едва ты увидела Луговского, я оказался от тебя за сотню верст…

Она засмеялась.

— Если бы ты был девушкой, ты тоже влюбился бы в него по уши. Он такой могучий. И бас у него совсем как у Маяковского.

— Вообще, странный народ поэты, — продолжала Тоня. — Порой я их не совсем понимаю.

— Просто они все воспринимают немного ближе к сердцу и немного острее, чем другие, — ответил он.

— Значит, и ты?

— Ну какой я поэт! Пока… Я — будущий животновод. — И с улыбкой прибавил: — Как и ты.

Она покосилась в сторону памятника Пушкину, силуэтом проглядывавшего в ночном сумраке, и сказала:

— Я никак не могу представить себя среди коров, овец, где-то в глуши. И тебя не могу представить. Ведь ты хотел быть поэтом.

— Хочу, — сказал он. — Несмотря на то, что есть Лермонтов, Маяковский… Но они в мои годы неслись по жизни вихрем. А я?..

Я буду там, где должен быть…

Куда поставит класс…

— А дальше?

Он потянул ее за руку:

Но мне нигде не позабыть

Сиянья серых глаз…

Она отодвинулась:

— Не надо, Сергей. И проронила: — Ты очень хороший парень, Сережа. С тобой легко, интересно. Но как бы тебе сказать… я все еще не могу понять сама себя… Ой, кажется, дождь! — оглянулась она и встала. — Спасибо за вечер, — улыбнулась, отошла и махнула рукой: — Прощай…

— Почему «прощай»?.. Когда же теперь?

Она помолчала.

— Позвонишь… До свидания.

Он слышал шелест ее платья, слышал, как замерли шаги. А сам все стоял и стоял под раскачивающимся тусклым фонарем, всматриваясь в засветившиеся окна.

«Чем она привлекла меня? — думал он. — Красотой?.. Ведь и до нее бывали встречи, милые лица. Они исчезали и гасли. И никогда не было у меня чувства большой потери».

…Последнее воскресенье летних каникул.

На Лиственной аллее, под раскидистым деревом, волнуясь, он ждал ее. Он видел, как медленно темнеют листья на деревьях, пруд, опаленный вечерним солнцем, стал похож на громадную рыбу с золотистой чешуей; со стороны института доносилась музыка — «Вальс-фантазия» Глинки. И сквозь все видимое и слышимое пробивалась одна мысль: сейчас придет она.

И вот она показалась на другом конце аллеи. В сером костюме, с отчетливым стуком шагов, тонкая и крепкая, она шла оттуда, откуда лилась музыка. Вмиг она и этот вальс слились в одно. И в этом слиянии было что-то сказочное и волшебное.

Она была какой-то новой, преображенной, можно было только безотчетно отдаваться ее обаянию.

Они сидели, бродили по аллее под звон вечерних трамваев, слушая друг друга и совсем молча.

Потом в тихий и таинственный час ночи они углубились в безлюдную темноту парка. Там он робко привлек ее к себе. Она прижалась, подняла к нему лицо…

Через неделю он позвонил Тоне и пригласил на «Синюю блузу»[1]. Она согласилась. Только сказала, что будет не одна, а с Ягдой. Кто такая Ягда? Это девушка, с которой она познакомилась на практике в Башкирии. «Славная девушка, тебе понравится», — сказала Тоня.

Ягда оказалась нежной смуглянкой. Не высокая и не маленькая. Черные косы туго заплетены и переброшены со спины на грудь. Оленьи глаза ее смотрели открыто, казалось, прямо в душу.

В антракте он угощал их мороженым, смешил в меру. Ягда звонко смеялась. Тоня отзывалась полуулыбкой. Ее будто что-то отвлекало, будто мысли ее были не здесь. Она казалась уставшей, бледной.

Нарочитый пафос синеблузников им не понравился. Они ушли не досмотрев. Поехали провожать Ягду до общежития.

Ягда с первой минуты повела себя естественно: держалась непринужденно, не суетилась, была откровенна.

Потом они остались вдвоем. Всю дорогу Тоня шла не поднимая глаз и молчала. Он робко, с тревогой поглядывал на нее, не зная, как нарушить это молчание.

«Где ее прежнее оживление, как его вернуть? Почему десять дней назад было так хорошо, а сейчас так тяжело?..» — думал он. Но объяснений не было.

У подъезда, когда они остановились, он спросил:

— Может, тебе нездоровится?

— Я здорова.

С тем и разошлись. Это было во вторник.

А в субботу, в туманный, дождливый вечер, он уехал на практику в Челябинскую область. На целых пять месяцев.

То, что было с ней, с Тоней, спустя месяц как он уехал, рассказала ему потом Ягда. И то, что она рассказала, он представлял потом будто увиденное им самим.

В конце октября Ягда позвонила Тоне домой. Тоня пригласила ее к себе. Когда Ягда пришла, Тони дома не оказалось. Ягда подождала и, не дождавшись, пошла по Тверскому бульвару. И тут на скамейке она увидела Тоню. Рядом с ней сидел мужчина. Ягда присела на другую скамейку. Мужчина вскоре встал, отчужденно сказал что-то и ушел.

Когда Ягда подошла к Тоне, она сидела, закрыв лицо руками.

— Тоня, что случилось? — спросила Ягда. — Он тебя обидел?

— Мне просто нехорошо, — ответила Тоня.

— Я тебя вылечу! Что ни говори, через год — врач. На практике, помнишь, ты пришла ко мне — помогла.

— А сейчас не поможешь.

— Тоня, кто этот человек?

— Он… учится у нас в аспирантуре. Я… У меня будет от него ребенок. Сегодня он узнал. Теперь поздно что-либо предпринять.

Ягда, ошеломленная, спросила:

— Сколько месяцев?

— Четыре.

— И еще через четыре вернется с практики Сергей, — сказала Ягда. Затем спросила: — Послушай, а почему ты тогда встречалась с Сергеем?

Тоня вся сжалась при этом вопросе.

— Что ж, мы с ним товарищи, — сказала она. — Когда мне было трудно, я шла к нему. Перед отъездом на практику он приходил ко мне. Был радостным и грустным. Я хотела сказать — и не смогла.

— Он пишет?

— Вот, с дороги прислал. — Тоня протянула ей письмо.

«Напрасно стоял я на платформе, — писал он, — и ждал, ждал, глядел, глядел, и так, и через очки, напрасно вглядывался в туман, сквозь моросящий дождик — тебя не было. Я не сержусь, я знаю: что-нибудь помешало. Но все-таки как тоскливо!.. Не подумай, что у меня рука от тоски дрожит, нет, это поезд трясет меня, как котенка за шиворот, поэтому вместо букв — каракули».

В письме были и стихи:

Я от взгляда ее краснею,

Любуясь жилкою на виске,

Но наша сердечная дружба с нею —

Дом, построенный на песке…

Но как-то я удивился очень,

Прочитав в календарном листке:

«Как раз бывает особенно прочен

Дом, построенный на песке».

И вспомнил: она так дает свою руку,

Со мною бродит, больше ни с кем,

Может, и правда прочная штука

Дом, построенный на песке?..

— Я никогда не получала таких писем… — только и сказала Ягда.

На это письмо Тоня отозвалась довольно быстро. Она просила у Сергея извинения, что не могла его проводить. Сообщала: в институте собираются организовать группы ускоренного выпуска. Спрашивала, что он думает, если организуют. Писала, что появилось звуковое кино. О себе — ни слова.

На свое второе письмо ответа он не получил. Правда, письма приходили с большой задержкой. Он ждал. Письмо могло и затеряться — он не исключал теперь и такой возможности. И отправил заказным третье.

Последние три месяца на практике пролетели в ожидании, что ответ будет, должен быть, но его так и не последовало. А когда уже остался месяц, целиком отдался только одному желанию — увидеть, поскорее увидеть. Он теперь знает цену своему чувству.

Когда он выехал в Москву, был уже февраль.

Последнюю ночь в пути от ожидания встречи он почти не спал.

Москва — близкая для него и такая трогательная — стояла в голубой сини морозного утра.

В институт Сергей приехал как раз во время перерыва. В сутолоке коридора с возрастающим волнением он начал искать Тоню. Окинул взглядом полупустую аудиторию, где занималась она; подошел к окну, где она обычно стояла. Ее нигде не было. Остановил ее однокурсника.

— Ты Тоню не видел?

— Амилину? Она в больнице…

— В больнице?..

Парень объяснил. Услышав это, он задохнулся.

Он ничего не видел вокруг себя, не помнил, как добрел до дома. Но домой заходить не стал: потянуло на Тверской бульвар.

Сидел он — на той же скамейке, на которой когда-то сидели вдвоем, — долго и одиноко, безразлично смотрел вокруг.

«Как это случилось, как могло случиться, что я не знал того, что многие знали? — спрашивал он себя сейчас. — Не понимаю… А что тут понимать? — вдруг вознегодовал он на себя, подобно тому, как человек, глубоко задумавшийся, нечаянно ударяется обо что-то и взрывается злостью и досадой на самого себя. — Я слишком был занят собой, влюблен я был или не влюблен. А о ней, о ее сердце забыл».

Утром он уже был в больнице. Он пришел первым. До приемного часа еще было далеко.

За перегородкой гардероба вздыхала няня, натягивая на себя халат:

— Ну, началась суета… Господи боже мой!..

Увидев Сергея, стоящего на пороге со свертком в руках, кинула:

— А тебе что не спится в такую рань?

— Я к Амилиной. Как она?

— Эх, милый, — сказала няня, — тут конвейером идет дело, упомнишь разве все фамилии?

Шаркая шлепанцами, она подошла к зеркалу, поправила косынку:

— Гляжу, усов-то еще нет, а уже в отцы успел!..

В другой бы раз он улыбнулся, а сейчас не получилось.

Она повернулась, окинула его взглядом:

— Волнуешься?.. Это потому, что первый.

— Да, наверно…

— Завсегда так бывает, — сказала няня. И уселась. — Вот у двоюродной сестры моей знакомой было так…

— Тетенька, — сказал он, — потом поговорим. Узнайте, как там, что с ней?

— С кем это?

— Да с Амилиной!

Няня уставилась на него:

— Постой… Ты не к этой ли… как ее… ну, студентке?

У него внутри похолодело: сейчас скажет что-то страшное, жуткое. Он выдавил:

— К ней…

— Так бы и сказал, дурачок! — выпалила няня, и ее белесое, почти безбровое лицо расплылось в улыбке. — Радуйся — сын. Вылитый ты!

Теперь улыбка вспыхнула сама, от нее невозможно было удержаться: Тоня жива, родила благополучно — это сейчас было единственное, чего он желал, а все остальное было безразлично, несущественно.

Он взволнованно и тревожно ходил из угла в угол; в памяти возникали улыбка Тони, прядь волос, ее руки, в ушах звучал ее голос, ее особенная интонация. Его захлестнул круговорот новых чувств. Странно: в душе у него обиды не было. Наоборот, он чувствовал сейчас себя даже виноватым перед нею. И он мысленно сказал ей: «Прости».

А это слово потянуло за собой другие, они складывались в строки, он замыкал их рифмами. Вот замкнул окончательно:

Прости… Быть может, даже пошлым

И глупым иногда я был,

Я, незнакомый вовсе с прошлым,

Тебя невольно оскорбил…

Быть может, знай я все вначале,

Я прежним парнем мог бы быть…

Но уж теперь моей печали

Не разогнать, не потушить.

Я буду здесь, я буду злиться,

Я буду верен до конца.

Из сердца все на свете лица

Не выжгут твоего лица.

— Здравствуй, Сергей.

У застекленной двери в белом халате стояла Ягда.

— Здравствуй, Ягда! Ты от нее?

— Да. Заходила проститься. Уезжаю.

Она исподлобья, без улыбки смотрела на него.

— Как она чувствует себя?

— Сын, Сережа, сын… Бедная, трудно ей пришлось…

— Никак не могу представить себе: Тоня — мать… — проговорил он.

Ягда сняла халат, посмотрела на часы.

— Ты… уезжаешь? Куда уезжаешь?

— Домой, в Башкирию. И насовсем.

— Что-нибудь случилось?

— Рабочие письмо прислали, — ответила она, укладывая халат в чемоданчик. — В прошлые каникулы я в совхозе врачом работала. И вот пишут: на весь совхоз один фельдшер, плохо дело. Подумала, подумала и решила ехать. Последний курс как-нибудь окончу…

— Когда поезд?

— Через час.

— Подожди, я черкну несколько слов Тоне и провожу тебя.

Ягда выпрямилась.

— Провожать не надо, Сережа, — сказала она.

— Почему? Увидимся ли еще?..

— Все идет как надо, Сережа. И тут ничего не поделаешь. — Она протянула руку: — Прощай.

Ему показалось, что теперь все уходят от него. Вот была она, девушка с оленьими глазами, и тоже проскользнула мимо, пошла своей дорогой.

«Что я знал о ней?.. — с грустью подумал он о Ягде. — Ровным счетом ничего».

Он подсел к столу и быстро, торопливо начал писать.

«Тоня! Поздравляю тебя. Передай привет маленькому человечку. Это было очень важно — то, что там с тобой происходило, — и мучительно и значительно в одно и то же время. Это ведь экзамен на женщину. Что будет, как это произойдет, что предстоит перенести, хороший ли он получится, — эти мысли разве не колотились в твоем сердце? (Ведь ты, Тоня, во многом еще девочка.) Мне представляется такое усталое, такое милое лицо, какое было у тебя однажды на вечере в химичке, когда мы ушли с «Синей блузы», — помнишь?

Напиши, чего тебе хочется, я привезу. Только не пиши, Тоня, чтобы я не приезжал.

Тоня, как ты назовешь сына? Правда ведь не так, как звали отца, не так, Тоня, да?..»

И подписал: «С. Ч.» Письмо звучало как робкая жалоба сильного, но вдруг потерявшего уверенность человека. А коль нет уверенности, душу греет надежда.

Няни все не было. Он остановил сестру и отдал письмо ей.

Через какое-то время из глубины коридора раздался такой отчаянный крик, что он невольно прижал руку к заколотившемуся сердцу. И тут увидел перед собой няню.

— Как это называется, окаянный? — сказала она сердито.

Он оторопел.

— Что же ты ей пишешь?.. Она прочитала твое письмо и плачет. Чем недоволен?!

«Как хорошо, что вы ничего не знаете. А что она плачет, я тут ни при чем. Хотя мне очень хочется, чтобы я был при чем».

Нет, не покорностью и уничижением, а своей любовью и преданностью он хотел обновить исковерканную ее жизнь.

То, что некоторые посмеивались над ним — он это знал — или сочувствовали снисходительно, не имело для него ровно никакого значения.

Между тем время шло, и шло даже слишком быстро. Курс выпускали ускоренно. Начались экзамены, бессонница, хлопоты.

Все ближе и ближе день выпуска, день отъезда, день расставания.

Синим мартовским вечером он шел по Охотному ряду. Среди звона и шума, встречая оживленные лица и взгляды, он еще сильнее, острее тосковал по Тоне.

И, уже перестав ощущать окружающее, замкнувшийся, сосредоточенный, он сочинял для себя — для нее:

Весь этот пыл мучительный

не выражу стихами я.

Но ты не просишь этого,

ты чувствуешь сама

мои ладони робкие,

мой взгляд, мое дыхание,

биенье сердца мальчика,

сведенного с ума.

Я жду, что ты подымешься,

такая ж сумасшедшая,

и мне подашь порывисто

горячую ладонь.

Как злое и ненужное,

откинешь все прошедшее

и снова станешь девушкой,

такой же молодой.

Но подошел выпуск. И все, что он удерживал в себе, подступило к сердцу. Откладывать больше было нельзя. Нужно знать твердо: да или нет. И в воскресенье, последнее для него в Москве, он отправился к ней домой.

Поднявшись на четвертый этаж, Сергей дал короткий звонок. Повторил. Никто не отзывался… Он заметил, что дверь не заперта, и вошел в переднюю. Шагнул в комнату. В комнате царила теплая, солнечная тишина. По радио тихо, будто из-за стены, лилась мелодия — ее вели виолончель и скрипка.

Взгляд его остановился на фотографии над ее кроватью. Фотокарточка висела и раньше. Но, как ни странно, он никогда не обращал на нее внимания. А теперь рассматривал ее в упор. Это был «он».

Сбоку за шторами послышался писк. Он пошел туда и на детской кроватке увидел крошечное личико. Это была частица ее. Сергей взял младенца на руки, такого теплого, курносенького.

С грудой белья стремительно вошла Тоня, остановилась.

— Сергей?..

И он будто ступил на узкую доску, которую протянули над пропастью.

— Проснулся? — излучая ласку, проговорила она и бросила белье на кровать.

Он тоже просиял. Вдруг почувствовал себя спокойно и весело.

— Гляди, как он на мир смотрит. Так все незнакомо и ярко, должно быть…

Она, разбирая белье, светилась ровной улыбкой, и в ее глазах, в движениях он не улавливал ощущения потерянности.

— Хоть ты и против стихов, но я перед ними бессилен:

У русских по отчеству принято звать,

А я предлагаю и́наче:

И если Тонькою кличут мать,

То сыну быть Антони́нычем.

— Я слышала, ты получил назначение, — сказала она.

— Да. В Башкирию.

— Когда же в путь?

— Думаю, послезавтра.

— Я тебе дам адрес Ягды. Увидишь — передай от меня привет.

Она взяла ребенка на руки.

— С каким нетерпением я жду, когда малыш проснется! — сказала она и прижала ребенка к груди.

И в этом ее трепете, поглощавшем, как ему казалось, ее всю, он увидел ее матерью…

— Твою радость можно понять, — сказал он. — Когда соберешь какой-нибудь паршивый карбюратор, и то чувствуешь гордость. А тут — человек! Помнишь, как ты однажды читала Шевченко и сказала: «Это все прошлое, а где настоящее? Его нет».

— Настоящее теперь вот в нем, — сказала она, глядя на ребенка.

— А прошлое?

— Прошлое… загадка.

Внутренне сопротивляясь, он спросил:

— А он?

— И он… загадка, — ответила она.

Сергей оторопел: как это так? В чем же загадка?…

К «нему» Сергей не испытывал неприязни или ревности. Было скорее какое-то любопытство: ему хотелось узнать, что это за человек, которого она любила и любит. Лучше ли он его, умен ли, что делает, что в нем есть?

Но сейчас, когда он увидел, как она делает «загадку» из простого и, может быть, пошлого человека, в нем начала подниматься к «нему» ненависть.

«Человек, который расходится с женщиной только из-за того, что она хотела иметь ребенка, пошл и мелок, а вовсе не загадка», — хотелось сказать ему, и он мучился, что не может сказать этого.

Она оправляла детскую кровать. Сергей подошел, опять взял ребенка на руки, подержал, потом положил обратно. И тут он потерял нить разговора, обнял Тоню за плечи.

— Не знаю, — проговорил он, — что мне теперь делать? Почему я тебя люблю… именно тебя?

— Я тебя никогда не забуду, Сережа, — сказала она, не пытаясь высвободиться. — Только ушло что-то важное… важное для меня. Нам обоим тяжело. Ты уезжаешь… — И как выстрел: — Забудь меня.

Он почувствовал, что его будто сильно придавило и он не может ни двинуться, ни говорить. Он только услышал:

— Уходи… уходи же!

Он видел, как она отошла, упала грудью на стол и заплакала, беззвучно и безутешно…

Сейчас он видел и себя, стоящего у вагона рядом с матерью с чемоданом в руке; мать порывисто обняла его, он успокаивал ее, вытер ее слезы, она о чем-то просила, он обещал.

Потом скрежет железа, стук колес, грохочущий тамбур, и он, пылающим лбом прильнувший к холодному стеклу, и слова, стучащие в душу:

Несись же, поезд,

несись же, поезд,

Под вздохи поршня,

под стук колес.

Не надо, сердце,

к боям готовясь,

Не надо,

не надо,

не надо слез.

…В полудреме, в полусне Сергей перевернулся на спину. И от последних слов видения, не окрашенные уже ни в какие чувства, сошлись над его головой.

II

Наутро Сергей проснулся от прикосновения луча.

В окна лился солнечный свет.

Сергей вскочил на ноги, сделал несколько резких приседаний, глубоко вздохнул.

«Все в порядке», — подумал он, будто перед стартом. Потом выбежал в сенцы, плеснул на грудь и в лицо студеной водой, вытерся.

Он надел новую рубаху, новые брюки, большие сапоги, причесал на пробор волосы и вышел на улицу.

Все стояло на том же месте, перед ним был тот же мир, что и вчера. И в то же время все было иным.

Вчерашний невзрачный, чужой ему мир, умытый дождем, освеженный грозой, казалось, улыбался ему теперь мило и снисходительно.

Солнце искрилось, словно на расстоянии вытянутой руки. Курились курганы. Дымилась в сизых снеговых пятнах степь.

Звонко и весело перекликались петухи, ликовал скворец, на крышах по-весеннему чирикали воробьи.

Теплый, легкий ветерок разносил запахи талого снега, земли, корней, волновал этими запахами, стеснял дыхание и в то же время как бы открывал какую-то отдушину в Сергее. У него сейчас было такое ощущение, будто он после долгой болезни только что встал с постели и первый раз вышел на улицу.

«Как все хорошо… И как всем хорошо…» — думал Сергей, еще не зная толком, за какое дело примется сейчас, но примется с чувством полноты всех своих сил. Он вышел за калитку и зашагал по улице в амбулаторию, к Ягде.

Сергей шагал то по тающему снегу, то по обнажившейся размытой земле, здоровался со всеми встречными, — те удивленно останавливались, оборачивались.

Они еще не знали, что он отныне главный зоотехник совхоза и заместитель директора по животноводству.

В амбулатории Сергею ответили, что Ягда уехала по вызову на дальнюю ферму, но сегодня должна вернуться, сами ждут.

Тогда он отправился в совхозную лавку. В кармане у него лежала записка директора совхоза на имя продавца — об обеспечении его, Чекмарева, продовольствием на пять дней.

— Где лавка? — спросил он парнишку.

Тот показал:

— Вон. Железная крыша.

Над крыльцом добротного пятистенного дома висели две заржавленные жестяные вывески: на одной — «Лавка», на другой — «Столовая». «Чудесно. Как раз вы мне обе нужны», — подумал Сергей.

В лавке, заваленной пустыми ящиками, покупателей не было. За перегородкой сидела монументальная тетя и щелкала семечки.

Сергей протянул ей директорскую бумагу, где было написано: «Отпустить, что причитается, как специалисту первой категории, на пять дней».

Продавщица прочла записку, потом вынула из-под прилавка буханку хлеба, пачку махорки и положила их перед Сергеем.

— На пять дней, — сказала она, снова принимаясь щелкать.

— Как? — удивился Сергей.

— Что «как»? — переспросила она. — Всем так.

Ему вдруг стало неловко, что он, еще ничего не сделав, претендует на что-то большее.

Сергей вышел из лавки и толкнул другую дверь, где столовая.

За сколоченным из досок столом несколько парней ели суп. Без хлеба. Сергей это сразу заметил.

Встретили они его более чем равнодушно. Но, увидя у незнакомца буханку хлеба и пачку махорки, все подняли головы и дружелюбно раздвинулись, уступая ему место.

Сергей заказал себе обед и подсел к столу.

Ребята молчали.

Мозглявый, низкорослый парень метнул на Сергея острый взгляд и задал вопрос:

— Ну, как думаем жить? Коммуной али единолично?

Сергей запросто спросил:

— Насчет хлеба, что ли?

Ребята засмеялись. Сергей положил буханку на серединку стола.

Тот, что задал вопрос — его звали Вася, — взял хлеб в руки, с великодушным видом отрезал большой ломоть и положил его перед здоровым парнем с густыми нависшими бровями. Потом отхватил не меньший кусок себе. И пустил буханку по кругу.

Она, все уменьшаясь и уменьшаясь, вернулась к Сергею небольшой горбушкой.

«Так это и есть ваша коммуна?..» — подумал он и принялся за суп.

Ребята не спеша свернули цигарки.

Затем встали и, густо попыхивая махоркой, пошли через улицу к конному двору. Сергей вместе с ними.

Во дворе там и сям из-под оседающего снега чернел разный инвентарь: плуги, сеялки, бороны… Стены сарая дырявы, как решето. Метель, очевидно, была постоянной гостьей в этом сарае.

Сергей остановился около неприглядного, будто глиной вымазанного гнедого с грязью на впалых боках. Обернулся к ребятам и встретил взгляд Васи. По всей вероятности, его конь.

— Это что? — спросил его Сергей. — Почему такой грязный?

— Задом бьет. Не подступиться! — проговорил Вася.

Сергей снова взглянул на гнедого. Вася торжествующе ухмыльнулся:

— Ага-а!

— Где скребница? — потребовал Сергей.

Вася пожал плечами:

— Если коней за хвост подымаешь, чтоб на ногах держались, для чего скребница? — и кивнул внутрь сарая.

Там лежали и стояли лошади, безобразные от грязи и худобы.

— Коней раньше кормом поднимали! — ввернул подошедший румяный мужчина с рыжей бородой.

— Это и вашей бабушке было известно, — огрызнулся Сергей. — А вот что у них холки сбиты да в грязи они, всыпать бы кое-кому…

Мужчина, задетый словами Сергея, язвительно и вызывающе спросил:

— А ты что за начальник?

Сергей, ничего не ответив, взял пучок соломы, свил его жгутом и пошел к коню. Ребята насторожились. Вася прикусил губу, как бы желая, чтобы конь и вправду лягнул.

Сергей подошел сбоку к коню. Конь поддал задом — Сергей отлетел в сторону.

Раздался взрыв хохота.

Лежа на земле, Сергей вдруг — трудно объяснить, какая тут была связь, — вспомнил где-то прочитанный им случай, как воины Александра Македонского долго не могли объездить одного коня: конь боялся своей тени; кто бы ни сел, конь, увидев свою тень, шарахался в сторону и сбрасывал седока с седла. А Македонский подошел, сел на коня и повел его прямо на солнце.

Случай был иного характера, но осенила мысль. «Почему сбоку, а почему же не спереди?» — подумал Сергей и быстро поднялся на ноги.

Снова взял солому, свил ее жгутом. Зашел спереди и крепкой хваткой обнял коня за шею. Конь мотал головой, старался высвободиться.

— Постой… Ну постой же… — ласково уговаривал его Сергей, перебирая рукой по загривку, поглаживая его шею.

Гнедой, вздрогнув, расслабил ноги. И Сергей начал чистить его — шею, грудь, бока, спину. Конь успокоился и стоял опустив голову.

Наконец, вычистив коня, Сергей отбросил пучок соломы и отряхнулся; коротко посмотрел на Васю и мужчину с бородой:

— Глядите, глядите…

— Откуда такой хозяин? — шмыгнул носом Вася. — Больно разошелся.

— Я-то?.. Главный зоотехник.

Кто-то свистнул. Мужчина приоткрыл рот. Самоуверенность Васи как ветром сдуло.

— Чтоб сегодня лошади были вычищены! — обращаясь к мужчине и Васе, твердо произнес Сергей. — Завтра проверю. — А остальным сказал: — Проводите в коровник. Покажите коров.

Вместе с парнями Сергей вышел за ворота. И тут, не веря своим глазам, он остановился.

По рыхлой дороге к двору шагал подросток — в той же одежде, в какой Сергей видел его три дня назад, — и широко улыбался.

Удивляясь и удивляя ребят, Сергей притянул подростка к себе.

— Добрый день, старый приятель! — сказал он ему.

— Добрый день…

— Значит, всерьез?

Подросток смахнул пот со лба и ответил:

— Магсюм ходить кончил. А убежать — некуда.

В районном центре, куда Сергей три дня назад добрался со станции пешком, он зашел в чайную, чтобы подкрепиться перед дорогой в совхоз. Заказал себе котлеты, чай и принялся за еду.

Мягкие лучи солнца падали на соседний стол, за которым нешумно, по-деловому распивали бутылку четверо мужчин. А чуть поодаль от них сидел подросток в рваном, с разноцветными заплатами бешмете, скособоченных ботинках, обвязанных шпагатом, и тоже рваной, когда-то дорогой каракулевой шапчонке. Обветренное лицо его покрывали розовые, желтые, фиолетовые пятна, глаза глубокие и умные. На коленях он держал гармонь и сидел, несколько отвернувшись от стола, как бы подчеркивая своим видом, что никаких претензий к этому заведению у него нет.

И на предложение одного из выпивох он заиграл… Не такая уж мудреная штука тальянка, но подросток творил чудеса: тальянка то плакала, то жаловалась тихонько, а то захлебывалась вдруг в печали. Мужчины покачивали головами, переговариваясь между собой по-башкирски, одобрительно цокая языком.

Настроение тальянки в чем-то совпало с настроением Сергея, и он сидел и слушал, хотя ему надо было уже идти.

Когда мужчины ушли, подросток шмыгнул за стол и принялся уписывать все то, что те не доели. И вдруг Сергей увидел его другим, беззащитным и близким, будто они сейчас были на равных правах.

Он подошел к нему и сказал: «Славно играешь». Подросток широко улыбнулся. Сергей прибавил: «Однако не дело это — пьяниц развлекать». — «Умирать тоже неохота. Понимать надо».

Это прозвучало почти строго.

Сергей достал конверт, сунул в него тридцатку, на конверте написал адрес и положил его перед подростком.

«Вот мой адрес, — сказал он, застегивая пуговицы. — Если припрет, приходи».

Подросток лукаво улыбнулся.

И вот теперь он стоял перед Сергеем. С пестрядинным мешком за спиной. Сергей озабоченно размышлял:

— Куда бы тебя определить…

Один из парней, смерив мальчишку взглядом, посоветовал:

— Может, в свинарник?

Подросток лихо сплюнул сквозь зубы:

— Магсюм умирать будет — свиньями не будет.

Парни разразились хохотом.

— Ничего себе…

Сергей посерьезнел и обратился к одному из парней:

— Проводи в столовую, чтобы покормили. Устрой пока у меня, а там решим.

Лицо Магсюма выразило одновременно и благодарность, и достоинство, и радость, что он все-таки не зря протопал по вязкой грязи эту сотню верст.

Сергей с остальными четырьмя парнями отправились в коровник. Чем ближе они подходили, тем явственнее слышался мощный рев.

По двору денника бродили голодные коровы, кидались из угла в угол, тянулись к свисавшей с крыш соломе: апрельская испарь, пахнущая землей, согретым навозом, будто дразнила скотину; иные, собрав все четыре ноги вместе, бессильно покачивались, и казалось, что они вот-вот упадут, рухнут, рассыплются всеми своими ребрами, острыми костями, выпирающими из-под кожи.

Сергей растерянно взглянул на ребят.

Здоровый, с густыми бровями парень, который все время недобро косился на Сергея, теперь смотрел на него с грустной усмешкой. Сергей обратился именно к нему:

— Что будем делать?

Тот сдвинул брови и ответил:

— Надо гнать… В горы надо гнать!

— За чем же дело стало?

— Приказа нет, — отозвался круглолицый крепыш. — Ждут, когда дорога установится. А скот не может ждать.

— Надо гнать, — повторил парень. — Тех, которые шагать могут…

— А как с остальными?

— Надо снять и потравить крышу… Им хватит…

Сергей молчал. Молчали и остальные, выжидая, что скажет на это их новый главный зоотехник. Он думал, что начало его работы свершилось там, возле гнедого коня, и только теперь понял, что предстоит еще много таких начал, когда потребуется быстро принимать решения, не тратя времени на раздумье, когда от этих решений будет зависеть не только его личная судьба, но и судьба людей, с которыми предстояло ему жить и работать.

— Давайте отделять.

До обеда тем только и занимались, что отделяли более крепких коров от изможденных, которые наверняка не выдержат вязкую дорогу.

После обеда ребята поставили двоих снимать крышу денника, а густобровый парень по имени Садрый и круглолицый крепыш Лукман вместе с Сергеем вывели скот со двора в степь и по раскиселившейся дороге погнали в горы.

Садрый в сбитых сапогах, заложив руки назад, шагал впереди стада, Сергей с Лукманом замыкали.

Чавкала под ногами грязь, смешанная со снегом. Коровы шли тяжело, с трудом передвигая ноги.

Обсыхающие склоны, степные скаты кое-где уже покрывала первая зелень. Земля всасывала талые воды.

В синем небе, казавшемся большим экраном, жемчужно заливался жаворонок. Под вешним солнцем все в степи оживало и передвигалось.

Сергей, расстегнув на груди рубаху, рассеянно улыбался, глядел в ясную опаловую даль, и она почему-то не звала, не манила его, как раньше. Он усмотрел в этом добрую примету, ибо уже проникался желанием выстрадать свою судьбу здесь, на этой земле, присматриваясь к людям, выращивая скот, радуясь каждому новорожденному телку, запоминая приметы каждого времени года, разбираясь в погоде, как бы заново узнавая окружающий мир, чтобы увидеть себя и таким, каким еще, кажется, не был.

«Поначалу не хватит опыта. Опыта скотовода, — подумал он. — До приезда сюда я в глаза не видел такого совхоза. Мои знания только теоретические».

Рядом шагал Лукман. Он бубнил свое. Сергей прислушался.

— …К началу зимовки было восемь тысяч голов скота. Так. А двух тысяч уже нет. Тысяча из них пошла под вынуж-денный убой, — растянул он иронически. — Куда ни сунься — то же самое: «Акт составлен, шкура снята, труп зарыт…» А объяснят, что «в совхозе рабочих рук не хватает». Зачем так говорить? Осенью в совхоз пригнали коров. Вот этих самых. А корма нет. Сарая нет… Уж если принимать скот, так надо умеючи! Ведь телята уши друг другу обсосали… Обалдеть можно!

Слова эти отражали действительное положение дел. Вчера ветеринарный фельдшер совхоза с отчаянием рассказывал Сергею, как минувшим летом в совхоз прислали шесть племенных быков породы шотгорн. В первые же месяцы зимовки всех этих быков уморили голодом. Падеж телят зимой был огромный. В конце марта часть телят распределили по дворам. Животноводство в расстройстве. Хозяйство в убытке.

«Надо готовиться, — думал Сергей теперь. — Чтобы избежать впредь такой зимовки, надо готовиться уже сейчас. Скоро начнется сев. Посеять под фураж горох с ячменем. Это белок и фосфор. А без них хорошего приплода не жди».

За крутым склоном неожиданно открылось урочище. Внизу пенилась, ломая берега, река. Горы находились по ту сторону реки, верстах в двух от берега.

Кто-то надсадно звал с другой стороны:

— Паро-ом!

Показался и застывший у берега паром.

Стадо подогнали к берегу. Осмотрели причал, проверили крепление троса. И коров начали загонять на паром. Он вместил все стадо.

Садрый встал у кормы, Сергей взялся за железный трос.

Лукман поставил поперечную жердь, закрепил перила деревянным штырем и, прыгнув на паром, вместе с Сергеем налег на трос.

В бурном, с водоворотами течении паром слегка подкачивало. Он шел боком — тяжело, но уверенно.

Уверенно работал огромным рулевым веслом и Садрый.

Когда дошли до середины реки, вода закипела с головокружительным натиском. Она тянула паром вниз. Но он упорно полз к берегу. Из-за быстрого течения он почти не отражался в воде.

Вдруг, как выстрел, что-то треснуло. Сразу и не поняли что. Но тут стоявшие с краю коровы одна за другой начали падать в реку. Только успели понять, что это под напором животных не выдержала и переломилась жердь, как паром резко качнулся, накренился в другую сторону и остальные коровы, давя, сшибая друга друга, повалились в реку.

От резкого крена Сергея швырнуло к борту, и быть бы ему тоже в реке, если бы вовремя не подоспел Лукман, подхватил его за шиворот и так прижал к стойке, что у него в боку сильно хрустнуло.

— На лодку! — загремело над ухом.

Не помня себя, начали в шесть рук лихорадочно подтягивать трос. И едва паром ударился о причал — бросились вниз, к лодке. Все это делалось настолько молниеносно и отчаянно, что времени на раздумья не оставалось.

Видел Сергей, как животные силились плыть против течения и выбивались из сил.

«Почему плывут против течения?.. — подумал Сергей, во всю мочь работая веслом. — Не хотят оторваться от людей… — сама собой возникла догадка. — И свою смерть, и свое спасение ждут от нас».

Садрый, стоя на корме, стал зазывать и сгонять животных.

Наконец, будто связанные одним арканом, они поплыли наискосок, к отлогому берегу. Парни облегченно перевели дух.

Но шагах в десяти от берега животные вдруг остановились. Так останавливается лодка, врезавшаяся днищем в песок.

Течение ослабло, коровы ногами коснулись дна, но идти на берег сил уже не было.

Пробовали их погнать — с места не сдвинулась ни одна.

— Фу! — вздохнул Садрый, выпрямившись, стянул с себя стеганку и спустился по грудь в мутную реку.

Яростно выругавшись, Лукман последовал за ним.

Сергей тоже скинул пальто, весь сжался и с лодки вывалился в реку — холод перехватил дыхание, побежал по жилам, огнем обжег спину.

Ухватившись за корму, он оттащил лодку к песчаному берегу и вернулся обратно.

Садрый и Лукман уже выволакивали коров на сушу. Они брали к себе на плечо голову животного и тянули.

Сергей, как ни пытался, так приладиться не смог. Потому он заходил к корове сзади и, уперевшись плечом, толкал ее к берегу, тужился и, поскользнувшись, барахтался в воде.

Когда наконец вышли на берег, все трое замерли, скрючившись: их трясло крупной, лихорадочной дрожью, судорога сводила челюсти.

— Н-н-надо просушиться. А то пр-р-ростудимся, — сказал Лукман.

Дрожа от стужи, Лукман и Сергей пошли собирать плавник для костра.

Вскоре, раздевшись почти догола, развесив одежду у костра, они начали греть бока, спины, ноги. Жарились, выгоняя из тела озноб.

А через некоторое время, чуть сутулясь, точно повзрослев за эти два-три часа страха и стужи на несколько лет, они опять шагали за стадом к горам.

Малиново-красное солнце коснулось горизонта, и степь, холмы, горы зажглись нежным цветом заката.

Поднявшись на плато, стадо завернули с дороги на тропинку, спустились в предгорье и, наткнувшись за холмом на стог сена, парни обрадовались ему как неожиданному спасению.

На склонах волновался прошлогодний ковыль. Тянуло запахом полыни. Рядом журчал родник. А чуть ниже в лощине распахнулось круглое озеро.

Бугрилась и глыбилась привольная земля, далью уходившая в яицкие и казахские степи.

И все, единодушно одобрив место, решили расположить здесь стоянку летнего лагеря.

С этого дня жизнь Сергея, его интересы и заботы переместились в степь.

Теперь он день и ночь был на гуртах, перекочевавших на летние пастбища. Если попадал в центральную усадьбу, его сейчас же тащили в дирекцию на заседание. Кончалось заседание — и айда на лошадь, опять на гурты, распределять пастбищные угодья, выводить оборот стада, план сдачи масла по каждой ферме.

Скот после тяжелой зимовки поправлялся медленно, удои не повышались, план сдачи масла не выполнялся, не хватало рабочих.

От всего этого у Сергея голова шла кругом.

Домой он писал о себе:

«Как я живу? Да что ж, очень хорошо. Не голодаю ли? Нет, не голодаю, ем прилично. Что за местность? Довольно однообразная. Степь и степь, лесов нет. Но погода хорошая, и воздух в степи замечательный.

Все? Вопросов больше нет? Считаю собрание закрытым».

А в своем отчете в трест «Башскотовод» он заявил:

«…Никакого контроля с вашей стороны нет. Система сдельщины для условий Приуралья не разработана. Строительство в совхозе ведется плохо. Положение со скотом тревожное».

Молодой совхоз становился на ноги трудно, очень трудно.

III

На выгоревшем небе пылает яростное солнце.

Над степью струится и дрожит полуденный горячий воздух. Кажется, будто ковыльные курганы медленно раскачиваются, как бы наплывая друг на друга. Земля изнемогает от тяжелой жары.

По степи, обливаясь потом, носятся четверо парней. Они бегают уже с раннего утра, отбирая скот для отправки на мясокомбинат, в город Орск. Это Сергей, старший гуртоправ Садрый и двое погонщиков.

Скот, спасаясь от остервенелых оводов, сбился в кучу. Бычка или телку, которые подлежат отправке, выводят из стада, животное срывается с места и, никуда не сворачивая, как очумелое плюхается в пруд. И замирает, высунув только голову.

После полудня, наконец отобрав гурт, ребята выводят его на дорогу.

Юноши побежали седлать коней.

А Садрыя Сергей задержал:

— Приходи на стан.

И, не оглядываясь, зашагал прямо, без дороги, на стоянку летнего лагеря.

Солнце теперь не жгло, как в полдень, а как-то обволакивало своим жаром. Жухлая трава под ногами хрустела. С сухим стрекотом прыгали кузнечики. От духоты кровь стучала в висках.

Придя на стан, Сергей сразу нырнул в тень высокой лиственницы и упал на колени — меж камней из-под земли бил ключ — и приник к воде. Ключ бил ледяной струей.

Вволю напившись, он зачерпнул воду кепчонкой и нахлобучил ее на голову.

— Кху-а-а… — выдохнул блаженно; вода, обжигая тело, потекла за ворот.

Родник был так свеж и приветлив, что хотелось посидеть возле него, ни о чем не думая.

Разогретая лиственница истекала густым конопляным запахом. Сергей окинул ее легким взглядом и, заметив на стволе свежую трещину, зиявшую, словно рана, подумал: «Пропадет дерево…»

Послышался приближающийся топот лошади и говор.

Сергей перекинул через плечо кожаную сумку и вышел навстречу.

На длинном щеголеватом коне подъехал Лукман — красный, здоровый, волосы выгорели на солнце. Вместе с ним явился и суровоглазый, сильно загоревший Садрый. Он явно торопился.

— Ну, чего? — бросил он недовольно. — Задерживаешь. Там не мог сказать?

Сергей смахнул капли с подбородка.

— Дай-ка путевку.

— Зачем?

— Нужно.

Садрый достал из кармана путевку и отдал. Сергей обернулся к Лукману:

— Лукман, вызвал тебя вот почему: этот гурт в Орск придется вести тебе.

— Не придется… — ответил Лукман, вытирая рукавом пот с лица. — Можешь не уговаривать.

Сергей замолк. Он знал Лукмана: не захочет — не уговоришь.

— Ну что ж. — Сергей перевел дух. — Тогда придется мне… Слазь с коня!

Лукман нахмурил брови, растерялся:

— А Садрый?

— Садрый… не может, — не сказал — отрубил Сергей, чтобы пресечь всякие расспросы.

Садрый исподлобья следил за Сергеем.

— У меня свой гурт, — заговорил Лукман. — Кому его доверю?

— Найду кому, — сказал Сергей. — Пока тебя нет, сам присмотрю. — И устало добавил: — Послушайся, Лукман. Надо будет — я тебя послушаюсь. Больше некому, кроме тебя.

Лукман посидел на коне в раздумье. И снизошел:

— Ладно. Поведу.

Сергей протянул ему путевку:

— Скачи домой. Собирайся в путь. Гурт догонишь. За гуртом следи в оба. Шибко не гоните. Отчет — за каждый килограмм. Ну, давай.

— Пока.

Лукман повернул лошадь и крупной рысью пустился вниз по дороге.

Рассыпавшись пестрым стадом и поднимая огненную пыль, гурт уже уходил. Уходил навсегда, на бойню.

Сергей кивнул Садрыю на скамейку. Садрый сел. Без крайней надобности вытянуть из него слово было делом нелегким. Сейчас ему спешить было незачем. Он молчал.

— Прошлый раз… ты гнал гурт? — спросил Сергей наконец.

— Вроде я.

— Ты в пути продал корову? Заменил ее двухмесячным бычком.

Садрый негодующе прищурил один глаз. Потом сказал:

— Ну?

Сергей даже засопел.

— Тут за каждый килограмм чуть не душу отдаешь, а ты калымишь?! Все, разговор закончен. — Он поднялся с места.

Садрый не двинулся, сказал только:

— Погоди… Сядь.

Сергей обернулся. Поколебавшись, сел.

— Что делать думаешь? — спросил Садрый настороженно, глядя в одну точку.

— Это мое дело, — ответил Сергей.

— Не для себя я это… — обмякшим голосом сказал Садрый. — Хотел сестре купить корову.

Сергей показал рукой за спину:

— Там расскажешь.

Садрый с последней надеждой выдавил:

— Ты не скажешь.

— Кончай. Сделал — ответишь.

Глаза у Садрыя сузились в ниточку.

— Я тебе рот прикрою, — уронил он глухо.

— Я тебе прикрою! — И Сергей поднялся.

Садрый схватил его за руку:

— Подожди ты!

Сергей рванулся было в сторону, но ловкий Садрый взял его за грудки. Повалил на стол. Сергею показалось, что качнулось небо.

— Як тебе как к человеку, а ты меня губить?! — хрипел Садрый, навалившись на Сергея всем телом и вцепившись в его горло. — Думаешь, из выгоды делал?.. Скажи теперь… Скажи…

Садрый был сильным и тяжелым. Сергей сопротивлялся, как мог. От нестерпимой боли в висках и груди он передернулся. Он задыхался. «Не посмеет», — промелькнула мысль. И вдруг Сергей почувствовал, что начинает куда-то проваливаться.

Судорожно он стал шарить по карманам брюк. Вытащил пистолет… И в ускользающем сознании, из последних сил ударил Садрыя дулом пистолета в подреберье. Садрый выпрямился, но в следующий миг подломился, схватился за живот и побрел к времянке и там, за времянкой, упал.

Придя в себя, Сергей, как подброшенный, вскочил на ноги.

Держась за горло, оглянулся по сторонам. Завидев за хибарой скорчившегося Садрыя, посмотрел на него пристально, потом тихо, беззлобно бросил:

— Ду-урак!

И стал искать очки. Они лежали под столом. Он протер их и надел. И сразу поднялась в нем тошнота, голова закружилась. Чтобы не упасть, он оперся руками о край стола, опустился на скамейку.

За спиной послышался мягкий скрип колес.

С подъехавшей двуколки сошел Карпов, директор совхоза.

— Здравствуй, Сергей.

— Здравствуйте.

Высокий, белокурый и длиннолицый, вытирая пот со лба, он подсел рядом:

— Гурт отправил?

— Выехали.

— Ладно… Кто главным?

— Лукман, — ответил Сергей.

— Почему не Садрый?

— Должен был он, — сказал Сергей. — Поехал Лукман. Так вышло…

Карпов спешил.

— Ладно, — сказал он, — это твое дело. Вот что: дня через три… надо отправить другой гурт — молодых бычков. Пришла телефонограмма от Багаева. Не выполняем план, отстаем с мясом. — Вздохнул: — Вот, на совещание вызывают.

— Молодняк надо придержать. До октября, — сказал Сергей. — Больше же мяса будет.

— Еще что скажешь?

Сергей спокойно прибавил:

— Пусть пока растут. К осени они дадут дополнительно сто центнеров мяса.

— Кому сказки рассказываешь?

Сергей промолчал. Он скосил взгляд в сторону времянки. Но там было тихо.

— Не дает вам покоя этот молодняк, — проговорил Сергей и добавил: — Зачем вам это нужно? Для чего?

— План выполнять надо, план.

— Это же безрассудно!

Карпов веско отрезал:

— Дискуссию ты оставь! Через три дня чтобы гурт был готов к отправке. Вот так.

— О чем совещание?

— Об искусственном осеменении.

Сергей удивился:

— В такую страду?.. Засуха. Надо бы обсудить, как уберечь скот в предстоящую зиму. Мы-то с вами, может, и выйдем из положения: у нас горох, ячмень. А другие?

— Ты вот что, — сказал Карпов, — ты думай о себе. — Он встал. — Ну, мне некогда. Так вот, насчет бычков учти.

— Всего хорошего.

Карпов уехал. Снова воцарилась звенящая степная тишина. Из-за хибары показался Садрый. Угрюмый, пряча глаза, сел на изрубленный щербатый приступок и опустил голову.

Сергей смотрел на него задумчиво и с грустью. «Что делать? — думал он. — Покрывать?.. Это преступление. Как дважды два… — Но поднимался и другой вопрос: — А если сейчас одним махом решу его судьбу, буду ли я прав до конца?».

И, глядя на Садрыя, на его посеревшие широкие скулы, Сергей вспомнил весну, паром — беду, которая чуть не стоила им жизни, вспоминал и видел и слышал теперь многое, что тогда не видел, не слышал. «На лодку!» Он теперь слышал — это был голос Садрыя. Видел: это Садрый руководил тогда действиями его и Лукмана. Это он повернул коров и повел их за собой к отлогому берегу. Многое было у него в крови от деда, от прадеда. Была у него жилка скотовода. Это он первый прыгнул в ледяную воду.

«А если по совести, — подумал Сергей, — то половину скота выволок на себе Садрый. Да что половину! Всех, Выволок из беды…»

Сергею стало не по себе. И он сказал:

— Как ты мог пойти на такое?..

Садрый заговорил с продолжительными паузами:

— Прошлый год вернулся из армии… Мать не застал. Поступил в совхоз… Сестер отдал учиться… За скотиной ходил — дождь там, буран, — как скажут… Все это ладно. А осенью мою старшую сестру муж бросил… Уехал… У сестры чахотку нашли… Пятеро детей у нее… И без коровы… Пятеро детей без коровы! — еще раз повторил Садрый, словно эти четыре слова были весомее, чем любые другие. — Решил не жениться, взял их на себя. И я забыл, как смеяться… Но однажды в степи закричал: я добра хочу, хочу, чтобы сироты улыбались… Пусть я пропаду, а им пропадать не дам. Неужели добро не покроет один грех? Один я кричал в степи. И… продал я эту корову. — Голос у него дрогнул и оборвался.

Он встал, поднял котомку, плащ, закинул за спину.

— Ладно, — сказал он покорно. — Милости я не прошу, ты не думай. Не надо. Мне все равно.

— Я же тебя застрелить мог… — выговорил Сергей и почувствовал, как по голове у него побежали мурашки.

— Лучше бы застрелил… Мне все равно.

Сергей, ошеломленный, отвернулся. Ему сейчас нужно было найти слова, которые прозвучали бы для Садрыя как сигнал об опасности, в котором таился, однако, и намек на спасение.

Взгляд его вдруг остановился на трещине в стволе лиственницы… Сергей обрадовался сверкнувшей внезапно мысли.

Садрый уходил.

— Погоди! — крикнул ему Сергей.

Садрый обернулся.

— Погоди, — повторил Сергей, — вот что… Там, возле нового коровника, должен быть цемент. Сделай раствор и захвати лопату.

Садрый бросил на Сергея косой взгляд, отвернулся и зашагал дальше. Но, дойдя до угла недостроенного коровника, он замедлил шаг, свернул направо.

Вскоре Садрый появился снова: в руках он держал ведро, лопату и выжидал.

Сергей показал на лиственницу:

— Трещину видишь?.. Запломбируй.

Садрый подошел к дереву. Осмотрел его… А потом лопатой небрежно, но точно шлепнул цемент в трещину. Подумал с секунду и широкой крепкой ладонью стал ее заделывать.

— Вот и хорошо, — сказал Сергей. — Жить теперь ей.

Садрый смотрел не мигая. Он знал многое, но чтобы человек мог пломбировать дерево, трещину на нем, видел впервые. По всему чувствовалось, что ему было приятно это открытие.

— Человека, — продолжал Сергей, сняв очки, — тоже губит первая трещина… Удается ее заделать — благо, не удается — жди беды…

Он стоял к Садрыю так близко, что разглядел, как у того капли пота с лица струйками стекают вниз по шее.

— Так. Теперь иди в гурт молодняка. И гони за перевал. До осени сдавать не будем. Без моего согласия — гурт никуда, понял?

— Понял… — сказал Садрый, закинул рюкзак и плащ за спину и двинулся в путь.

— Ну, счастливо! — сказал ему Сергей вслед.

Садрый повернулся. Глянул на зоотехника… И впервые за три месяца знакомства с ним он увидел человека, резко несхожего с тем, который прибыл в совхоз весной. Тот был узкоплечий, очкастый, какой-то беспомощный, и Садрый прятал снисходительную улыбку при встречах с ним. Этот был и шире в плечах, и тверже. И терпеливее. И теперь скорее он, Садрый, виделся самому себе беспомощным и нуждающимся в защите…

— Счастливо… — промолвил Садрый растерянно. Потом откашлялся и пошел в сторону от дороги, по которой погнали гурт, на перевал.

Садрый еще долго был виден шагающим по тропе, потом скрылся в лощине.

Сергей прислонился к ограде, глядя на дорогу. Солнце уже утратило свой беспощадный металлический блеск. Линия горизонта, дальних далей обозначилась теперь ясно и отчетливо. Сергей ждал Магсюма, которого утром отправил на коне в центральную усадьбу за почтой. Его все не было.

«Придется заночевать здесь, — подумал Сергей, — а завтра надо начать объезд совхоза». Объехать совхоз — это значило проделать верхом не одну сотню верст.

Наконец-то ожил легкий степной ветерок. Сергей взглянул на остывающее небо. В дымчатой синеве кружил ворон.

У Сергея уже не было досуга предаваться долгим раздумьям, как прежде. Но при каждой передышке, которая выпадала ему, он с обостренным чувством всматривался во все окружающее и в любой вещи, на которой задерживался его взгляд, хотел увидеть то таинственное, главное, что как бы ожидало своего первооткрывателя.

Ворон кружил медленно, не снижаясь. А потом камнем падал вниз и, будто ударившись о землю, взмывал ввысь и ложился на крылья, испуская звенящие клики, хмельной от простора и одиночества…

«Вот птица, — подумал Сергей, — о которой создалось самое превратное мнение… никогда не знавшая славы орла, чуждая ястребиному тщеславию… Но в отличие от этих хваленых птиц с таким завидным спокойствием встречающая и переносящая все превратности жизни… Может быть, в том и есть настоящая гордость».

Сергей радовался сейчас тому, что все, что он видит и слышит, не скользит мимо него, а проходит сквозь него, рождая в нем ощущение родной стихии, вне которой человеку трудно, почти невозможно раскрыться в полную меру сил.

И ему вспомнилось последнее письмо матери. Она болезненно тревожилась, боялась за каждый его шаг. Она еще писала, что соседи жалеют его; вот, дескать человек: окончил вуз, получил высшее образование — и поехал в глушь, в деревню, в степь, в полудикие места.

Сергей старался рассеять ее тревоги: здесь он доволен, счастлив как говорится. Почему? Да потому, что работать в Москве — семь часов ежедневно сидеть в каменной коробке, что-то писать, считать, чертить — нудная жизнь. Работать здесь — значит носиться верхом, организовывать людей, управлять жизнью совхоза. Это трудно. Но лучше трудно, чем нудно.

Он не обманывал ни себя, ни мать. А если он действительно жалел о чем-то, то лишь о том, что отсюда не может пройти на Лиственную аллею. На Тверской бульвар… В воспоминании о Тоне было что-то мучительное, горькое.

Сергей оттолкнулся от ограды… и тут, шагах в десяти от себя, увидел Ягду. Она стояла и веточкой обмахивала лицо. Сергей на миг оторопел от неожиданности.

— Ягда, — проговорил он, — кажется, ты из тех, которые приходят незаметно…

— А ты из тех, кто прячется, — улыбнулась она. — Как поживаешь?

— Очень хорошо. И мясо выращиваем, и масло выделываем, и кумыс пьем. Здорово, в общем… Вот еще один гурт отправил. Заметь: специально для Москвы. Пусть видят, чем мы тут занимаемся.

Ягда засмеялась:

— И пусть едят на здоровье.

Сняв кепчонку, Сергей провел пятерней по волосам.

— Притомилась?

— Маленько притомилась, — призналась Ягда. — А вообще в степи не чувствуется усталости.

— Истинная правда. Раньше я задыхался, а здесь — хоть бы что!.. Пойдем по ягоды?

— Когда-нибудь… Знаешь, я к тебе по делу.

— А я-то думал… Ладно, давай дело.

— Дом под больницу не строится.

— У меня тоже коровник не строится.

— Нет у меня рабочих.

— У меня тоже нет. Откуда их взять…

Ягда молча кивнула в знак согласия.

— Много у меня людей болеет, — будто про себя, сказала она после короткого молчания. — С детства не могу переносить смерть человека… Когда я не могу спасти больного, удержать его, я сама вместе с ним умираю. Никого не вижу, ничего не хочу…

Она стояла потерянная и притихшая. И горестно-нежное чувство колыхнулось в сердце у Сергея. Он тихонько положил руку ей на плечо.

— Сниму завтра с ферм по человеку, с подводами.

Ягда улыбнулась. Они вместе сели на припеке.

— А как стихи, пишутся? — спросила Ягда.

— Пишутся.

— Хорошие?

— Не знаю, но Гнедому моему нравятся, — отшутился Сергей. — Вчера даже прослезился.

— Может, и мне прочтешь?

— Я прочел бы самые лучшие стихи, Ягда. Тебе первой, — сказал Сергей. — Но самые лучшие еще не написаны.

Степь порыжела. Солнечные дали запорошились золотой пыльцой. Пруд засверкал зеркальной гладью. Потянуло запахами истомившихся без дождя трав.

В долине приглушенно и робко зазвучала песня. Потом метнулась ввысь. Развернулась вширь. Самого певца не было видно, и казалось, что поет сама степь… Песня проникала в душу, и утешала, и в чем-то убеждала, и будто что-то подсказывала.

Сергей, молча прослушав до конца спросил:

— О чем эта песня?

Ягда задумалась.

— Песня говорит, — сказала она затем, — что люди — одни как облака, другие как земля… Облака блещут на солнце, увлекают, но они быстро тают. А земля, которую мы часто не замечаем, каждый раз приносит нам обновление. И постоянна в доброте, в правде. Так говорит песня…

— Удивительно… — вслух размышлял Сергей — Я только теперь начинаю понимать, отчего башкирские песни протяжны и все на полутонах. Они рождаются в степи. А степь даже в солнечный день таит какую-то невыразимую светлую грусть. Она берет за сердце.

Ягда отозвалась:

— Когда-то было: отец забирает меня с собой на охоту. Вечером, на привале, запоет эту песню, потом схватит ружье и палит в небо дуплетом. И говорит мне: береги сердце, сердце береги, все беды наши от нетерпения сердца…

Над головой заливался невидимый жаворонок.

— Ягда, ты любишь кого?

— Угу, — кивнула она.

— Скучно, — сказал Сергей, — когда в сердце нет жильцов. Нет, не скучно, а, пожалуй, страшно. Мне сейчас любовь кажется такой далекой…

— А он любит другую…

Сергей проговорил:

— Выходит, у нас с тобой одна судьба…

И ему вспомнилось, как после того первого посещения им Тони в больнице с пылающей головой он брел домой. Сквозь ветви деревьев, согнувшихся от тяжести снега, просвечивало скудное солнышко. Сергей тогда вдруг вспомнил про Ягду. «Ведь она уезжает, — спохватился он. — Мало ли что она сказала: не надо провожать. Неизвестно, с каким чувством уезжает…» Недолго думая, он вскочил в трамвай и прямым ходом поехал на Казанский вокзал.

На пути стоял челябинский поезд. Только что объявили посадку. Спешили носильщики. Появились первые пассажиры. Сергей ожидал возле хвостового вагона…

Увидев Сергея, Ягда на миг остановилась. Расширенными глазами посмотрела на него и улыбнулась.

— Это Сережа, — сказала она двум провожавшим ее девушкам, взяла его за руку и не отпускала, пока не дошли до ее вагона. Она словно уезжала не навсегда, а просто за город на воскресенье.

Когда поезд тронулся, Ягда махала рукой и все кричала:

— До свидания!.. До свида-а-ния-а-а!..

Спустя несколько дней выпускникам мясомолочного института бросили призыв: «Даешь штурмовой! Учебу — досрочно!»

Страна штурмовала высоты пятилеток.

Недаром

мы гнали стада за версту,

Недаром

в навозе марались,

Под теплою шерстью

слушали стук

Артерии феморалис.

Недаром

над нами бродила луна,

Лучами беля, как известкой.

Она нам — корова —

как песня родна

И как свои пальцы, известна.

По сизому небу плывут облака.

Корова жует и думает:

«Сердитые люди

отняли телка,

В овсяной соломе мало белка,

И жизнь моя очень угрюмая».

Я запахом талого снега дышу,

Я знаю тоску коровью,

И я не чернилами это пишу,

А собственной сердца кровью.

И я говорю:

«Растай, тоска,

Коровья печаль, —

затихни.

В вузе, где мелом

стучит доска,

Учится зоотехник.

Он пишет конспекты,

листает тома,

Льет кислоту в бюретки,

Он готовится

силу ума

На службу отдать пятилетке.

И он придет

среди пыльных степей,

Среди леска поределого

Строить силосные башни тебе,

И заново мир переделывать».

Стихи, написанные в те дни…

А скоро перед выпускниками животноводческого факультета развернули огромную карту. Сергей выбрал Башкирию и через три дня выехал в Уфу, в распоряжение треста «Башскотовод».

В тресте его принял худощавый мужчина во френче и галифе с орденом Красного Знамени на груди. Он ознакомился с документами Сергея и задал вопрос:

— Почему, например, вы стали скотоводом?

Сергей улыбнулся:

— С детства люблю молоко — наверное, потому.

Дядька рассмеялся — ответ ему явно понравился — и, взглянув еще раз на диплом с отличием, спросил:

— А нет желания работать в тресте… инструктором?

Сергей раздумывал и колебался. Но потом сообразил, что это, в сущности, та же канцелярская работа, которую он терпеть не мог.

Он подумал о совхозе, где была на практике Тоня и где теперь работала Ягда. И сказал: а не пошлют ли его в этот совхоз?

Мужчина поднял голову, пристально посмотрел Сергею в глаза. Что совхоз самый дальний, Сергею было известно. А вот то, что он трудный и бедный и никто не хотел туда ехать, этого Сергей не знал. Дядька тут же связался по телефону с каким-то Веревкиным, велел оформить приказ. Потом дал Сергею сто рублей: «На дорожные расходы». И сказал, уже прощаясь:

— Что нужно? Наука нужна. Но главное — человек нужен. Хорошо знающий свое дело… И вот еще что. Вы видели виноградную лозу?.. Лоза отдает плодам солнечный сок. Мало отдавать людям все. Надо отдавать лучшее в себе.

Слова эти Сергею запомнились.

Потом он ездил целый день по Уфе. На «открытом автобусе» — грузовой машине, в кузове которой сделаны скамеечки, — проехал по всем маршрутам (их было целых два), да еще по нескольку раз. Побывал в книжном магазине Башгиз, в его читальне, где люди могли читать все новые журналы и книжные новинки, и отметил про себя: «Не дурно бы кое-чему и Москве поучиться у Уфы». А вечером пошел на Белую — посмотреть на ледоход. Там, провожая день, написал:

Рот мой наполнен беспечным свистом.

Что мне? Брожу, ничего не делая.

Здесь надоест, так поеду на пристань,

Погляжу, как злится река Белая.

А утром он уже покачивался в скрипящем вагоне, примостившись в углу у окна, жевал булку, которую успел купить перед отъездом, и жадно глядел на пролетающий мимо него мир — на голые тополя, свинцово блестящие лужицы, стаи перелетных птиц, на казавшиеся одинаковыми фигуры людей, конусообразные курганы и далекий синеющий лес. Все летело мимо него, уходило в иную даль…

«Душа человека не обогащается, — подумал Сергей, — а скудеет, когда вот так мимо него пролетают пейзажи, люди, звери. Это точно…»

С Ягдой он встретился, как приехал в совхоз. Ягда сама договорилась с хозяйкой, чтобы та присматривала за Сергеем. И однажды, растроганный ее заботой, он признался ей: «В тебе, Ягда, есть что-то такое, что глазами матери смотрит…»

— Сергей, у тебя что — другой рубахи нет? — спросила Ягда, точно угадывая его мысли.

— А что?

— Она же у тебя рваная. Вся спина…

— Да ну? Утром только надел. — Удивляясь, он рукой пошарил по спине. — Эх, хорошая была рубаха… — вздохнул он, поняв, что это разодрал ему в схватке Садрый.

Ягда открыла чемоданчик.

— У меня только розовые нитки. Как быть?

— Обожаю розовое, — сказал Сергей. — Валяй розовыми.

Она начала зашивать прореху. Сергей, пытаясь взглянуть себе за спину, проговорил:

— Вот что значит женщины.

— Хотя ты их теперь избегаешь… — сказала она.

Сергею было хорошо с Ягдой, она настраивала его на радостный, спокойный лад. И он сказал:

— Таких, как ты, поискать надо.

— Могу поспорить, ты так не думаешь.

Сергей коротко ответил:

— Проиграешь.

Издали послышалась дробь конских копыт. Сергей поднял голову — по дороге стремглав летел всадник. Сергей сразу узнал своего Магсюма.

— Погляди-ка, Ягодка, — сказал Сергей, — на Гнедого: не скачет, а парит… — И авторитетно прибавил: — Потому что к скачке относится серьезно. Бесхитростен.

— О, ты уже знаешь толк в конях… — сказала Ягда и вдруг засмеялась.

Сергей понял, что она вспомнила день, когда он первый раз сел на коня.

А было так. В первые дни, как приехал в совхоз, ездил Сергей в тарантасе. Но вот предстояло ехать на пятую ферму. Оказалось, что добраться до нее можно только верхом. Сергей с Ягдой пришли на конный двор. У двора кучкой стояли рабочие.

— Оседлайте мне лошадь, — сказал Сергей небрежно, как будто всю жизнь только и давал такие распоряжения.

Пошли седлать. У Сергея сердце екнуло… Горожанин, он не знал лошади, а верхом на нее не садился ни разу. Трудное или легкое это дело? Сначала ему казалось, что легко — что ж такого, сел и поехал, — но он вспомнил, что существуют для чего-то школы верховой езды, что есть какие-то правила и законы, и Сергею стало не по себе.

— Готово, — сказал конюх, хлопая Серого по крупу.

«Сумею ли я хоть влезть на седло?» — подумал Сергей, но, против ожидания, это ему удалось легко.

Жеребец спокойно вышел из ворот. Но тут кому-то из конюхов вздумалось огреть Серого жичиной. Жеребец бросился вперед, Сергей, выпустив повод, успел ухватиться за луку и, как мяч, запрыгать в седле. Серый порядком помотал, потряс его по улице, потом, недолго думая, повернул к ближайшей избе, остановился перед окном и ткнулся носом в стекло. Изнутри чьи-те лица прильнули к окну. Покраснев, Сергей взял повод, уравнял его в руках, повернул жеребца и поехал тихо-тихо.

Проехав версты две, он попробовал перейти на рысь. Но всякий раз начинал при этом так подскакивать, что принужден был обеими руками хвататься за луку и крепко держаться за нее, чтобы не вылететь из седла. Прыжки причиняли мучительную боль. «Неужели все всадники так же прыгают в седле? А если нет, что они делают, чтобы не прыгать?» — думал он, да так и не разгадал этого секрета.

Вернулся он в деревню совершенно разбитым.

— В следующий раз я охотнее понесу лошадь на себе, чем сяду на нее, — сказал он Ягде, сильно рассмешив ее.

…В летний лагерь карьером влетел Магсюм. Ягда кончила зашивать прореху на рубашке.

— Спасибо Ягда. — Сергей обернулся к Магсюму: — Ты что, ошалел?

Магсюм слез с коня.

— Здравствуйте, Ягда-апа!

— Здравствуй, дружок.

— Уф-ф… — выдохнул Магсюм, опьяненный скачкой и ветром. — От конь! — и откинулся спиной на траву.

— Ну ладно, чего привез-то!

Из кирзовой сумки, перекинутой через плечо, Магсюм, вывалил перед Сергеем кипу газет:

— Вот тебе «Комсомолка»… «Литературная»… «Животновод»… «Правда». — Снова откинулся на спину. — Читай, буду слушать.

Сергей с Ягдой засмеялись.

— Любит газету. Хлебом не корми — дай послушать, — сказал Сергей.

— Без газеты бяда-а, — рассудил Магсюм, уставившись в небо. — На одном месте вертишься без газеты.

Магсюма Сергей считал своей находкой. Ухаживать за конями он тогда его не отпустил: оформил курьером и оставил при себе. С тех пор Магсюм стал правой рукой Сергея. Утром они вставали вместе. Если Сергей утрясал дела в дирекции, Магсюм седлал коней, поил их, приводил к воротам дирекции и ждал «хозяина».

Когда Сергей работал дома, Магсюм тоже сидел рядом.

Сергей поднимался, разгибал спину и замечал Магсюма, приближавшегося глазом к микроскопу или уткнувшегося в учебник анатомии животных: он словно хотел вникнуть в дело Сергея, в мир, для него еще недоступный.

— Да, дружок, — говорил ему Сергей, — коль связался со скотом, его надо знать. И жизнь его, и путь его развития — от белка до телка. — И давал Магсюму журналы со своими пометками: — Надо отвезти на вторую и третью фермы.

Магсюм седлал коня и скакал. Разносил журналы и записки Сергея гуртоправам, говоря им:

— Знать надо. От белка, до телка надо знать.

Когда Сергею приходилось оставаться подолгу в степи, Магсюм помогал ему забывать о себе, не чувствовать в степи одиночества. Он нес Сергею свои первые радости, и первые догадки, и первые синяки. И Сергей волновался вместе с ним и при любом случае поддерживал его хорошие порывы, оберегал его достоинство.

Весной закладывали фундамент нового коровника и дома для скотников. Как-то к стройке на телеге подъехал Магсюм и, подняв печную заслонку, радостно заорал.

— Эй, что я привез!.. Со старой фермы содрал!

— Дурень ты этакий! — раздраженно бросил кто-то из плотников. — Еще стен нет, а он о трубе печется… — И подняли Магсюма на смех.

Сергей взглянул на Магсюма, стоящего с жалкой улыбкой, и так, чтобы услышали все, крикнул:

— Молодец, Магсюм!

Рабочие обернулись. Сергей взял у него заслонку.

— Ты умеешь, Магсюм, мечтать. И раньше нас видишь конец дела.

И Магсюм снова радостно улыбался, извлекая из телеги всякие вьюшки и задвижки.

Но и Магсюм не хотел оставаться в долгу перед Сергеем. Он по одному взгляду Сергея угадывал его настроение, всегда показывал, что он способен не уставать, знал, кому что говорить при Сергее и о чем умалчивать.

— А больше… ничего? — спросил Сергей, когда Магсюм вывалил газеты. Он ждал письма от Тони.

— Больше ничего, — ответил Магсюм, быстро поднялся на ноги и увел коня в тень.

Сергей и Ягда уткнулись в газеты.

Из газет Сергей раньше всего брал в руки «Комсомольскую правду». Минута, другая, и с ее страниц начинала вставать жизнь большой страны с ее удалью и размахом, радостью и слезами, запахами степей и гулом строек. И все это теперь было видимо, слышимо, осязаемо…

Около Сергея и Ягды, подъехав неслышно, остановился верховой. На белогривой золотистой лошади сидел Камал, красивый, статного сложения и знающий себе цену парень.

— Ты меня вызывал? — спросил он.

Сергей перевернул газету.

— Сначала поздороваться бы надо.

— Здравствуй… те.

— Амбары ни к черту не годятся, — сказал Сергеи, снимая очки. — Свой дом, товарищ завхоз, тесом кроешь, а совхозное хочешь — небом? До уборки не справишься — в твой дом фураж ссыпать буду.

Камал сидел, тихо перебирая гриву лошади.

— Договоримся так: к воскресенью чтоб крыши были отремонтированы. Так и записываю… Все.

— Учтем.

Сергей подумал, что ночевать в лагере не придется: перед объездом совхоза хоть ненадолго нужно заглянуть домой. Он поднялся и пошел в хибару.

Вдруг он услышал разговор за времянкой.

— …сваху собираешься прислать?

Сергей узнал голос Ягды.

— Да вот… думал, дом поставлю, уж потом…

Это Камал.

— А что со мной не посоветуешься? Я ведь свах не признаю.

— Мы же с тобой с девяти лет обручены. Помнишь, как друг другу уши укусили? Мать так и говорит: моя сноха.

Потом после некоторого молчания снова Ягда:

— Но у меня есть три условия.

— Хоть сто.

— Первое: быть человеком.

— Пойдет.

— Второе: быть поэтом. Хорошие стихи писать.

— Не приходилось… Ладно, попробую.

— Третье: достроишь дом — сдашь под больницу.

— Ты что… спятила?

— Значит, быть человеком и поэтом легче, чем дом отдать? Пока.

Шаги замерли в стороне. Медленный топот лошади тоже затих вдали.

Когда Сергей вышел из хибары, Ягда сидела внизу у родника, опустив глаза. Он направился было к ней, но внезапно перед ним вырос Магсюм и сунул ему письмо:

— Получай. Из-за него скакал.

Сергей раскрыл конверт и застыл у порога.

Месяц тому назад он получил от Тони письмо. Оно было короткое, недосказанное. Но между строк он уловил, что живется ей нелегко. Она наверстывала упущенное, чтобы окончить курс вместе с группой. Сергей тогда, получив зарплату, половину отослал ей.

Это было второе письмо. Вскрыв конверт, он увидел фотографию.

«Зачем… почему она прислала ее?» — думал он вглядываясь в знакомое и родное лицо, в котором было что-то недоступное и обещающее в одно и то же время.

Из всего написанного ею он понял только одно: в конце июля она сдает последние экзамены и после этого могла бы приехать к нему, в совхоз.

Сергей стоял, чувствуя, как в нем все приходит в движение, в душе его будто поднимался ветер.

Он посмотрел на запад, туда, где, по его определению, должна была быть Москва.

На горизонте разрастались опаловые по краям, беломраморные тучи. Они шли в зенит, раскрывая глуби неба.

Сергей глядел на них, и ему казалось, что еще немного, еще неделя-две — и перевернется вся его жизнь.

IV

Потом ему в голову стали приходить вопросы. В письме Тони трудно было увидеть что-либо определенное. Какие чувства стоят за ее письмом? Что в ней изменилось? Может, вправду она теперь больше нуждается в нем?..

Но спустя три недели, когда, получив телеграмму, он выехал на станцию встречать ее, им овладело одно-единственное чувство — возрастающее возбуждение от предстоящей встречи.

А сойдя перед вокзалом с двуколки, с букетом полевых цветов в руке, Сергей выбежал на перрон и вскоре увидел Тоню, выходящую из вагона, и он поразился — перед ним стояла совсем не та Тоня, которую он знал, а какая-то новая: каштановые волосы гладко причесаны и связаны в тугой узел на затылке; плавные и мягкие движения; на матово-белом лице одни глаза, большие и серые, — и вот они улыбнулись, точь-в-точь, как это ему грезилось. И светлели, будто дивясь чему-то и решаясь на что-то…

Второй день Тоня жила в совхозе. Они сидели вдвоем в комнате. Тоня вручную шила наволочку, а Сергей придерживал край ткани.

С голубого вечернего неба новый месяц глядел в окно комнаты, ставшей уютной, веселой, с желтыми занавесками на окнах, шумом примуса за дверью.

Сергей пытался осмыслить происшедшее: исполнилось то, о чем он даже перестал мечтать.

Для него Тоня была той единственной, с которой он никогда не будет тосковать по иной, как, слушая одну, проникновенную, единственную в своем роде музыку, не думаешь о другой, да и не можешь, потому что она охватывает тебя всего. Хмельной от счастья, Сергей ловил теперь каждый ее взгляд, ее смех, ее слова и ее молчание.

Тоня на миг подняла глаза, мягко улыбнулась и спросила, продолжая шить:

— О чем думаешь?

Он точно очнулся:

— Я?..

Не умеющий притворяться — а сейчас даже маленькое притворство показалось бы ему кощунством, — он сказал:

— Да не пойму: наяву это или во сне?

Она просветлела тихой нежностью и промолвила:

— Ты такой же, каким был. Господи, ты такой же… С тобой мне не страшно и ничто меня не тревожит. Просто это, наверно, потому, что ты не тщеславный.

— Я все думаю, как ты сможешь жить в этой деревне…

— А ты меня не разлюбишь?

От этих ее слов Сергея обдало острой радостью.

— Надеюсь… нет.

— Ты меня уже пугаешь… — сказала она.

Он откинул голову и тихо, словно самому себе, начал:

Тебя мне даже за плечи

не вытолкать из памяти,

Пусть ты совсем не прежняя,

пусть стала ты другой,

Но переливы глаз твоих

и губы цвета камеди

В сознанье озаряются,

как вольтовой дугой.

Я буду помнить корпус наш,

шаги твои по Лиственной,

Холодное молчание,

горячие слова.

Там пруд пылал как озеро

и бред казался истиной,

И от улыбки чуточной

кружилась голова.

Она, любовь, с тобой у нас

не распускалась розою,

Акацией не брызгала,

сиренью не цвела.

Она шла рядом с самою

обыкновенной прозою,

Она в курносом чайнике

гнездо себе свила.

Она была окутана

лиловым чадом примуса,

Насмешками приятелей

и сутолокой групп.

Но на душе тоска была,

и я в огонь бы ринулся

За искорку в глазах твоих,

за очертанье губ.

Теперь с тоскою кончено,

теперь твои артерии

С моими перепутаны

и переплетены.

И как рисунок бабочки

на шелковой материи,

Над нами тень раскинулась

ибряевской луны…

Она внимательно слушала. Потом задумчиво-грустно сказала:

— Хорошие стихи… В одной минуте — год жизни…

В радости и удивлении Сергей встал. «В одной минуте — год жизни…» Это и есть чудо поэзии. Как чудо снежного кома на ладони, что в мгновение воскрешает нам детство… Взволнованно, но очень сдержанно он сказал:

— Знаешь, я здесь… перестал было писать стихи.

— Почему?

— Здесь, только здесь, я понял, что художнику или тому, кто готовится им стать, необходимо — прежде всего — научить себя относиться и к людям, и к животным, и к деревьям с таким пониманием… вернее, чувствовать, что живешь с ними одной жизнью. Иначе ничего не увидишь, ничего не поймешь… Словом, сейчас главное — к старым, извечным явлениям выработать совершенно новое отношение.

— А к каким старым явлениям?

— Вот недавно… один гуртоправ хотел меня задушить… Что я почувствовал? Боль в груди, в висках… Я боролся и вдруг начал терять сознание. Наступило мгновение, когда решается: жизнь или смерть. Помедлишь — все. И в это мгновение, желая только одного — жить! — с ужасом, судорожно — не знаю, как только удалось мне — вытащил пистолет и из последних сил ударил. Как пришел в себя после этого, не помню. Но когда открыл глаза, хлынула радость… Зла к этому человеку не было… И пришли совсем иные слова — мы заговорили. Пришло — и немедленно — новое решение. Со стороны я видел голый факт. Но видеть — еще не значит увидеть.

Это было не отвлеченное рассуждение. Он говорил о собственном опыте, о пережитом, продуманном. Только выстраданное самим ведет к зрелости.

Тоня мгновение смотрела ему в лицо, потом снова взялась за наволочку.

— Если бы не эта твоя убежденность, не эта вера, я бы, может, сюда не приехала…

Сергей удивленно спросил:

— Только из-за этого?.. — Но подумал и улыбнулся: — Что ж, пожалуй, и это немало.

Она протянула к нему руки с таким трепетом, словно ей предстояло все по-новому пережить.

Каждый вечер, взявшись за руки, они уходили в степь, собирали цветы. А потом подымались на курган за деревней. На тот самый курган, где весной цветут первые подснежники. С этого кургана было видно далеко-далеко…

Стояли ясные, погожие дни конца августа. На солнце ярко, успокаивающе блестела желтая стерня. Весело летали ласточки. Свежо краснела рябина. Лето еще держалось за сочную зелень, еще грело задумчивые курганы.

И только в беззвучной голубизне неба, в сиянии степных закатов, в прозрачности воздуха и далей и в том, как высоко летали голуби, чувствовалось что-то предосеннее, едва уловимое, как далекий дымок в вечернем воздухе.

Тоня любовалась всем, что ее окружало, была подчас даже ласковой с Сергеем. Иногда ему казалось, что она наслаждается своей властью над ним. Но на душе у него было легко.

В степи она собирала цветы — белые ромашки, малиновый клевер, какие-то еще оранжево-алые, маленькие синие и бархатисто-лиловые — и нежно и задумчиво глядела то на один, то на другой цветок, будто ища и припоминая что-то нужное.

И тогда он спросил ее: «Тоня, второй раз, наверно, все заново начинаешь?» Она ответила: «Нет, продолжаешь… Опираешься на то хорошее, что в тебе осталось».

Москву она не вспоминала, во всяком случае при Сергее, и он тоже не вспоминал.

Тоня для него теперь присутствовала во всем: и поздние степные цветы, и теплый ветер, и уходящее солнце, и даже шум примуса — все теперь говорило о ней.

Иногда Сергей немного удивлялся, как она, такая красивая, милая, а главное — истинная горожанка, решилась жить в этой деревенской глуши, где ни театра, ни электричества, ни даже радио… Но мысль эта была легкая, не тревожная.

Приезду Тони радовались в совхозе многие. И лишь один человек, как замечал Сергей, не радовался: Магсюм. Как всегда, он утром приходил к Сергею и спрашивал: не подать ли коней? Сергей отвечал: нет, никуда не едем. Магсюм мял в руках кепчонку и косился на Тоню, что всегда очень смешило ее.

Сергей был счастлив как никогда. И ему подчас казалось, что больше ничего не надо, только бы жить вот так, вдвоем, под этим чистым небом, под этим солнцем, что сияет над ними.

Заметался пожар голубой.

Позабылись родимые дали.

В первый раз я запел про любовь,

В первый раз отрекаюсь скандалить… —

шептал он про себя есенинские строки, поражаясь тому, какое смирение приходит к человеку с любовью.

Да, бывают такие полные дни. И они образуют свою особую жизнь.

Пройдет время, многое изменится, но ты будешь вновь и вновь возвращаться к этим неповторимым дням.

Последняя августовская ночь… Она прошла как один миг.

И теплое, залитое солнцем лето как-то вдруг сменилось холодной и трезвой осенью.

V

Осень уже была во всем: и в унылой тишине степи, и в облаках, забивших небо наглухо, и в далях, затянутых водянистым туманом, и в черноте дорог, и в полосках ряби стального цвета на реке. Осень и в озабоченных лицах людей.

В поле домолачивали горох с ячменем, давшими чудесный урожай. Люди ему не могли нарадоваться — он обещал хорошую зимовку, здоровье скота, добрый приплод — и трудились не отходя от молотилки ни днем, ни ночью…

Приступая к молотьбе вместе со всеми, Сергей еще не представлял, каких сил и навыка требует эта работа. Встав подавальщиком, он вкладывал все силы, чувствуя, как в нем нарастает одуряющее напряжение. Молотьба будто выворачивала ему плечи. К полудню у него в глазах начинало двоиться, его стало шатать. «Нет, не выдержу», — думал он, смахивая пот с лица. Но воля упрямилась.

Вечером, как только машина смолкла, он, не глядя ни на кого, со вздохом и улыбкой упал на солому и распластался. Но никто из рабочих не стал потешаться над ним. И Сергей усмотрел в этом вежливость земледельца, знающего, что такое труд и что такое усталость.

Только на третий день словно заработали в нем какие-то до этого бездействовавшие мышцы и открылось новое дыхание…

Теперь он всматривался в рабочих — в их напряженные плечи, сосредоточенно расширенные глаза, видел их руки, которым ничего не дается даром, — и к нему подступали чувства нежности и братского единения с ними.

— Давай!.. Быстрее! — надрывался Лукман, поглядывая на небо.

Небо мутилось дождем.

И вот рев молотилки перешел в сухой рокот, машина начала стучать впустую, требуя снопов, и, не получая их, утихла.

Все облегченно перевели дух.

— Ну, теперь и покурить впору, — отряхнулся Муртаза от соломы и пыли. — Сергей Иваныч, выстрели-ка из своей «Пушки».

— С такими кормами нынче, я вам скажу, ни одна корова не посмотрит на нас с упреком, — улыбался Лукман, закуривая папиросу. — Корма есть — голова не болит.

— Да, поработали, — согласился Сергей, протирая очки и ощущая тяжесть усталого тела. — Получим наряды — и по домам. С утра на всех подводах надо зерно свезти в амбар. — Он кивнул Камалу: — С тебя буду спрашивать. — И обернулся к Садрыю: — Пригонишь гурт бычков с перевала. Послезавтра поведешь в Орск.

— Ладно.

— Надо бы, Сергей, и тебе поехать на комбинат, — посоветовал Лукман. — Обсчитывают там. Прошлый раз тоже: бык — высший сорт, а приемщик пишет — средний. Ну, я, конечно, в кулаки. Добился. Да ведь раз на раз не приходится.

Сдержанно засмеялись.

— А что ты скажешь? — обратился Сергей к Садрыю.

— Было б лучше.

— Хорошо. Тогда в путь. Я догоню. Ты тоже пригонишь свой гурт, — сказал он Лукману. — Поставим на откормку.

— Пора.

— Дмитрий Алексеевич, — обратился Сергей к ветфельдшеру Полухину, — когда начнем браковку скота?

— Завтра начнем, Сергей.

— Добро. Как будто все.

Из-за поворота показалась запряженная парой тачанка. Все повернули к ней головы.

Это подъехали Багаев — заведующий райземотделом, и Степан Петрович Карпов — директор совхоза.

— Ну что, отмолотились? — спросил Карпов, оглядывая гумно.

— Осталось вывезти, — ответил Сергей.

— Горох с ячменем также пойдет государству, — сообщил Карпов, кашлянув в кулак.

Сергей даже не сразу понял: «Как?»

— Сверх плана. Такое решение.

— Если это за счет скота, на такое «сверх плана» плюнуть, — отрубил Муртаза.

— Плюнешь… — ответил Карпов буднично. — Только в другом месте.

— Перед вами не преступник, Степан Петрович, рабочий, — заметил Сергей.

— Ладно, Сергей, — махнул рукой Карпов, — кончай дискуссию. За уклонение от хлебосдачи знаешь что бывает?

В первые месяцы работы в совхозе Сергей испытывал к Карпову смешанное чувство. С лицом внушительным и по-своему приятным, Карпов, бывший военный, своей активностью производил впечатление на районное начальство. На работников совхоза смотрел как бы со стороны, не всегда скрывая свое превосходство над ними, оценивал человека одной фразой: «Тянет в нашу сторону»; в сложных ситуациях любил говорить: «Государство не тетка, шутить не любит»; на заседаниях наливался темной строгостью, при нем голоса не повышали. То ли простодушно, то ли продуманно шел за готовыми решениями, принадлежащими тем, чье мнение «повыше нашего». Там, наверху, все прикинули, учли, и твоя трудность — спутник общей трудности новой жизни. Это сбивало с толку. Но теперь Сергей знал, что трудности имеют и другую подоплеку, идут и от других причин.

Две недели назад Сергей с Садрыем пригнали в центральную усадьбу гурт быков с далекого горного пастбища. Это был тот самый гурт, который летом, по приказу Карпова, должен был идти на бойню.

Пустив стадо пастись возле речки, Сергей и Садрый сели на склоне холма, чтобы немного передохнуть после длинного перегона. Догорал светлый, не по-осеннему теплый день. Садрый из горного тростника мастерил курай, Сергей наблюдал за муравьями.

— Муравьи — сплоченный народ, — сказал Садрый.

— Этим они и сильны, — отозвался Сергей.

— Вот воробьи тоже друг за друга стоят. Однажды я видел, как воробьи — целая стая — убили коршуна.

— Да?.. А сколько до этого коршун убил воробьев?..

Садрый удивленно вскинул на него взгляд:

— Да, так было… Тоже видел?

— Они сплотились только после того, как случилась беда…

Садрый, цокнув языком, покачал головой:

— Точно.

И тут к ним на склон поднялся Карпов, здороваясь издали:

— Здорово, мужики.

— Здравствуйте, Степан Петрович, — поднялся Сергей на ноги.

Шел Карпов не спеша, раскованно неся свое тело. От обычной резковатой манеры держаться не было и следа. Косоворотка расстегнута, лицо раскраснелось, он был слегка навеселе.

— Да, буренки отмахали… не буренки — зубры! — сказал он с удовольствием, взглядывая на Садрыя. — Не иначе как ты какие-то секреты знаешь, а?

— С секретом работаем, — пробормотал Садрый.

— Быков не взвешивали?

— Выборочно, — ответил Сергей. — В среднем за три месяца — почти по центнеру привеса. Триста быков — минимум двести пятьдесят центнеров.

— Значит, правильное было решение — сдавать осенью, — сказал Карпов.

Сергей промолчал.

— Ну так, значит, секреты раскрыть не хочешь? — высился Карпов над Садрыем.

— Чего раскрывать… Хорошей травой корми, горной водой пои, купай почаще… как с ребятишками обходись. — И с криком: — Сарыбаш! Куда?! Вернись! — Садрый побежал вниз.

Карпов опустился на землю. Сергей подсел рядом.

— Как съездили? Что нового в Уфе?

— Уфа шуми-ит, — добродушно щурясь, вздохнул Карпов. — По асфальту ходят, в ресторанах сидят. Живут люди. Что, жена, приехала? Иль не жена?

— Жена.

— Насовсем?

— Коль зимой не заскучает, насовсем.

— А ты не давай заскучать… — улыбнулся Карпов. — Да, зима тут длинная… — И, как бы вспомнив, сказал: — Вот что… надо из гурта оставить пять быков.

— Для хозяйственных нужд?

— Двух надо в трест. Да районному руководству придется одного дать, там тоже есть хотят. Да и сами… Быка не обещаю, но половину смогу. Зимой с мясом — веселее…

Они помолчали.

— Чего молчишь? — произнес Карпов наконец.

— А что говорить, раз надо, — сказал Сергей смиренно.

Карпов сразу оживился.

— Ты за этот гурт обиды не таи, — сказал он с явным облегчением. — Поладим. — И приподнялся. — Гурт когда намерен отправлять?

— Через пару дней. Вот только что пригнали. Пусть пастухи малость отдохнут.

— Добре.

Сергей долго глядел Карпову вслед, пока фигурка его не слилась с цветом жухлой травы. Все стало вдруг в мире сложней и ответственнее. «Может, это и будет тот последний раз, когда я был ему нужен…» — подумал он.

А когда подошел Садрый, сказал ему:

— Собирайся. Гурт погоните завтра с рассветом. Документы сейчас оформлю.

— Карпов?

— Нет, я.

Садрый пристально взглянул на него.

— Понял… Сколько быков он велел оставить?

— Пять.

Садрый подумал немного.

— А ты сам с нами поехать не сможешь?

— Сколько дней в пути?

— Шесть.

— Хорошо, послезавтра я вас догоню. Гурт, Садрый, для рабочих Магнитки. Ни одного килограмма на сторону. Это твоя победа.

— С чем имеем дело? — вдруг спросил Садрый философски спокойно.

— Мы имеем дело вот с чем… Вот, например, человек в гневе вместо того, чтобы бить собеседника, возмущается… или стучит кулаком по столу. Тем самым он разряжает свой гнев. Понимаешь?

— Это…

— Это перенос действия… А мы этот конфликт разрешим высоким способом.

Садрый рассмеялся.

— А можно я там — перед рабочими — речь скажу?

— А что скажешь?

— Я скажу: я — Садрый Габбасов. Он — Сергей Чекмарев. Мясо — вам. Даешь пятилетку!

— Пойдет.

С рассветом Садрый вместе с двумя парнями погнали гурт быков в Магнитогорск.

После того случая Сергей не мог представить, что они с Карповым сядут друг против друга и будут искренне обсуждать дела совхоза. И когда теперь услышал от него: «За уклонение от хлебосдачи знаешь что бывает?» — он ему бросил:

— Я не пекусь, чтобы для меня зима веселее была. — Потом сказал спокойно: — В Башкирии за последние четыре года поголовье скота сократилось наполовину…

Его прервал Багаев:

— А вам не известно, отчего сократилось?

— Да, отчасти прирезали… Но в прошлом году только в этом совхозе пало две тысячи голов. Это отчего?

— Ящур и голод скосили, — поддержал Полухин Сергея. — У коров языки опухли, сено не берут, вот и дохли.

Сергей объяснил, что совхоз скотоводческий, что в совхозе почти девять тысяч голов крупного рогатого скота и что этот горох с ячменем они посеяли на корм скоту, под фураж.

— Это не фураж — хлеб! — резко перебил Багаев. — По-твоему, скот кормить хлебом, а народ — соломой?

— А вытянуть все из хозяйства — кому на пользу? — спросил Полухин.

— «Вытянуть?» — Лицо у Багаева словно отвердело. — А зимой концентраты от кого получаете? Не от государства?..

Сергей прикинул: совхоз в ста тридцати верстах от станции. Начни сейчас вывозить — вся тягловая сила будет отвлечена. А дел невпроворот: солома не убрана, крыши не отремонтированы, надо картошку выкопать, корма подвезти, а впереди зима. И он предложил:

— Давайте зерно ссыплем в амбар, под пломбу. Зимой, нужно будет, вывезем.

— А вот это, милый, не твоего ума дело, — ответил Багаев.

— Надо решать всем вместе, — сказал Лукман. — По совести, без озорства.

— Кровь из носа шла, когда план выполнили. Надрывались, чтоб скотину кормами обеспечить! — сказал Садрый. — А теперь отнять последнее?

— В совхозе есть коммунисты, — напомнил Полухин, — давайте посоветуемся.

— Стране нужен хлеб, товарищ Полухин, — припер его Багаев.

— Стране совхоз тоже нужен, — возразил Полухин.

— Думаете, мы это не понимаем?

Сергей взглянул на Багаева, на его гладкое энергичное лицо.

— Вы понимаете… Но я, как главный зоотехник, не согласен с таким решением.

— Он у нас, товарищ Багаев, всегда много на себя берет, — вставил Камал.

Багаев обернулся к Карпову:

— Разговаривать с ним не стоит. Открыто саботирует. За такое дело отдают под суд. Под суд! — и направился к тачанке.

— Всех не засудишь! — выкрикнул Садрый Багаеву вслед.

Багаев смерил Садрыя долгим взглядом и сел в тачанку. Карпов поднялся следом и тронул лошадей.

Мельчайшей пылью моросил дождь. Все стояли, понурив головы, молча переминаясь с ноги на ногу.

— Надо сопротивляться, — нарушил Муртаза молчание.

— Ты это брось. Знаешь… — предупредил Камал.

— Заткнись, кулацкий выродок! — осадил его грозно Садрый.

Подгоняемые дождем, все отправились домой.

Глядя на облака с чернеющими разрывами, Сергей всем существом переживал случившееся. Нет, он не хотел противоречить интересам государства. Но, и не желая того, он был против сдачи этого зерна. Это диктовалось тайнами производства, по которым семена в зерновом, корма в скотоводческом хозяйствах принимаются за абсолютные данные, как климат и почва. И в то же время в Сергее поднимались сомнения. «А может, так нужно?.. Ведь не о своей личной выгоде печется Багаев… Не в этом дело, — вскоре сказал он себе мысленно. — Дело в нежелании считаться с людьми… жить вместе с ними — в их усилиях, радостях и печалях — вот что нетерпимо», — думал он, поглядывая на рабочих, устало поднимающихся вместе с ним на пригорок.

Дома у него в это время сидели, не зажигая лампы, Тоня и Ягда. Тоня говорила:

— Когда вы уехали — ты, а потом Сергей, — я еще не чувствовала пустоты. Все заполнил сын. Я жила как во сне… Будущее, к которому я так стремилась, о котором так жадно мечтала, уходило все дальше и дальше. К прошлому, казалось, пути не было… И вдруг я увидела себя — одну, такую маленькую… и Сергея. Я всегда знала, что нужна ему. А это ведь тоже что-то значит… — Она вздохнула: — И вот… сына оставила у матери, а сама — сюда.

— Что ж, все правильно, — сказала Ягда.

— Если б не прошлое…

— По прошлому можно тосковать, но возвращаться к нему мы не можем, — заметила Ягда.

— Почему не можем?.. — Тоня вдруг остановила себя, затем сообщила: — Я получила письмо от Глеба. Он просит у меня прощения… Хочет, чтобы я вернулась…

Ягда с удивлением взглянула в ее лицо — такое непроницаемое в эту минуту.

— И что же теперь?..

Тоня молчала.

— Сергей так счастлив с тобой…

— Возможно.

— «Возможно»! Ты это знаешь лучше меня.

— Что из того, что знаю, — сказала Тоня. — Глеб — отец моего ребенка, а я — мать. — Она покачала головой. — Нет, не это главное… Для меня он — первые встречи, первые радости. Не могу я его забыть, вот и все.

— Ты же сама захотела приехать к Сергею — не он притащил тебя.

Тоня не ответила.

«Откуда мне знать, по каким законам живет сердце человека, — подумала Ягда. — Я знаю пока только одно: если я не могу спасти больного, я сама вместе с ним умираю. А когда мне удается помочь ему и он оживает, я сама вместе с ним воскресаю… Разве можно просить у людей отзывчивости, доброты?.. Но требовать честности от них можно», — подумала она. А вслух сказала:

— Тоня, вырви из сердца прошлое.

— Но как заставить себя жить сегодня? Как? — с упорством отчаяния спросила Тоня.

Ягде стало не по себе — такое потерянное у Тони было выражение.

— Не знаю как… — сказала Ягда, — но бросить Сергея сейчас — значит предать его.

— Предать?

— Играть на чувствах человека, запутать его и уехать — разве не предать?.. — вдруг вскипела под удивленным Тониным взглядом Ягда. — Там потерпела неудачу, приехала сюда, увидела, что ты любима… Он, чем может, лечит твою рану. А ты приняла это как должное.

— Да что ты понимаешь? — сказала Тоня.

Ягда встала и сорвала с вешалки свое пальто.

— Я вижу… — сказала она, задерживаясь у порога, — тебе действительно лучше уехать. Только не тяни с этим. — И она вышла из комнаты.

Деревню обняло ночное небо.

Подойдя к калитке, Сергей на миг остановился. В последние дни, возвращаясь домой, он думал: вот войдет, и все будет как прежде. Прежде, когда он верил ее глазам.

Плащ он повесил в передней, а когда открыл дверь, Тоня сидела на кровати. Он поставил у порога новые сапоги.

— Тебе купил. Должны подойти… Дожди начинаются.

Она кивнула на стол:

— Там тебе повестку принесли, — и пошла разжигать примус.

В повестке говорилось, что Чекмареву С. И. необходимо явиться в райвоенкомат на медицинскую комиссию для определения в войсковую часть.

Тоня вернулась и, скрестив руки, прислонилась к печке. Сергей торопливо отложил бумагу:

— Все это пустяки… Сегодня… последнее зерно отняли. Что теперь будет… А скота по Башкирии все меньше и меньше.

— Скажи, пожалуйста, — спросила она, — почему ты для работы выбрал Башкирию? О чем ты здесь писать собираешься?

Сергей поднял голову. Его удивил неожиданный вопрос.

— Писать?.. А зачем писать? — Он вздохнул. — Надо жить, жить…

— Жизнь в каждом из нас, — ответила она. — И каждый хочет, чтобы ему было как можно лучше.

— Может, и так… — сказал он и подумал: «Жизнь для себя сушит мозг».

— Ты спрашиваешь, почему я выбрал Башкирию?.. — вспомнил он ее вопрос. — По-моему, Толстой сказал: земля башкир похожа на землю Геродота — она пустынна, не обжита… Теперь она пробуждается, как от резкого толчка… Меня интересовали эти переходы из одного состояния в другое, оттенки смежных состояний, чувств. Поэтому выбор Башкирии можно считать не случайным.

— Только что-то не видно этого резкого перехода, — отрезала Тоня холодно.

— Ну, это видно тогда, когда что-то делаешь сам, — сказал Сергей, поднял голову и на резко обозначившемся лице Тони увидел такую безысходную тоску, что опять встревожился: «Что произошло?.. Что у нее на душе?» Но она ничего не высказывала. И он не расспрашивал. Он стыдился этого.

«Неужели наше сближение было только случайностью? — думал он. — А как же тогда ее слова: «А ты меня не разлюбишь»?»

— Тоня, напиши письмо матери, — сказал он, — пусть приезжает. И маленького привезет.

Она молчала.

— То, что было хорошего, светлого между нами, — сказал он наконец, — то, что я считал своим счастьем, не забудется. Но давай, Тоня, откровенно… Я выдержу.

— Я съезжу домой, — тихо прошептала она.

— За сыном?

Она вытирала слезы.

— Скажи мне: почему ты плачешь? Ну почему ты плачешь?..

Она плакала весь вечер. Это сбило его окончательно с толку. Он не мог ни подойти к ней, ни успокоить ее.

Потом она уснула. А он долго не мог заснуть.

Ночь стала пустой и огромной. Мысли у него ворочались, как в тине. Он спрашивал себя: к чему он может прийти, если у него не хватит сил бороться со своим чувством. Но ответа не находил.

А в душу стучались слова; стучались и вязались в строки.

Есть любовь — подставляй только губы…

Кидай поцелуи, как мячи…

Но есть любовь —

Только стисни зубы

И молчи.

Ему захотелось поговорить с Ягдой. И она словно встала рядом с ним. «Что происходит? Что?..» — спрашивал он. «Не знаю», — отвечала она. «Что-то встало между нами… Не любит она меня, вот что», — сказал он. «Она создана для любви. Но все, что могла, она уже отдала… Либо стань сильнее ее, либо…» — «Никому так не хотел счастья, как ей… И никогда не чувствовал себя так мучительно не на месте, как сейчас». — «А может, ты любишь свою мечту? И боишься расстаться с ней?»

И тут в нем что-то дрогнуло, и он открыл глаза. Оттого ли, что ветер пронесся над крышей или сердце его было чутким и не уставшим, но только внутри вдруг что-то дрогнуло. «Чего я хочу? — спросил он себя. — Ощутить достоверность ее чувств, ее любви ко мне? И, лишь ощутив, поверить в их истинность? Но это же характер скептика… Если я ограничиваю себя чувством и хочу только любить, умею ли я любить?.. А что она тоскует, плачет… А может, это потому, что в ней умирает прошлое, и она с чем-то в себе прощается? И не должен ли я понять ее, любить ее, а не только свои чувства к ней?..» И вскоре он поймал себя на том, что в душевной боли расслабил волю, утерял ясность, без которых остаются лишь попытки и неуверенность в себе. А с ними человеку очень трудно жить.

И у горла затрепетали строки:

Я высунусь на улицу

И погляжу вперед.

Грустится ль мне, тоскуется ль, —

Никто не разберет.

Рукою не усталою

Придвину микроскоп,

К холодному металлу я

Прижму горячий лоб.

VI

Вслед за промозглыми осенними дождями и мокрым снегом наступила зима.

Времена года менялись, и каждое из них оставалось в памяти своими близкими болями и радостями. Если один день приносил радость, а другой — боль, то третий обязательно дарил мудрость. А мудрость допускает все человеческое, этим она укрепляет душу. И Сергей словно поздравил себя с тем, что не замкнулся ни в своей радости, ни в своей боли…

Он возвращался на кошевке с самой дальней фермы к себе в Ибряево.

Багровое с морозу солнце стекало к горизонту. По белой волнистой степи прогуливался длинный, острый ветер.

Из-под копыт коня летели снежные комья. Гнедой бежал ходкой рысью, не требуя ни кнута, ни палки. Сергей, доверившись коню, поплотнее завернулся в тулуп и погрузился в думы…

Он был доволен собой. На курсы скотоводов, которые он открыл, повалил млад и стар. Его поразила жадность скотоводов к знаниям. Проработав весь день на морозе, они набивались в школу, чтобы слушать премудрости зоотехники. Сергей сперва боялся, что мужички собьют его каким-нибудь ехидным вопросом. Но на второй день, когда у него совсем исчез голос, они принесли ему чаю и стали оберегать его. «Кажется, авторитет на высоте», — подумал он тогда и улыбнулся.

Людей интересовало все: и болезни скота, и пути борьбы с ними, и содержание белка и фосфора в каждой культуре, и законы наследственности… И он, подбадриваемый светящимися глазами слушателей, говорил до глубокой ночи.

Сергей не терпел, чтобы рядом с ним откровенно или чинно скучали. Поэтому, изложив какую-нибудь точку зрения, иногда даже неверную, он ставил ее на обсуждение, вызывал между слушателями жаркий спор. Затем он говорил, чье мнение сходится с мнением научным, и этого момента все ожидали с нетерпением…

В последний вечер, когда кончились занятия, Сергей невольно подслушал такой разговор:

— Вот, а ты не хотел идти, — говорил один парень другому.

— Не знал, вот и не хотел, а теперь узнал и уже не пропущу!..

«Да, ничего само собой не делается. Ко всему надо приложить руки, — думал теперь Сергей. — И в то же время, как присмотришься, как подумаешь, то убеждаешься: башкиры уже не те. Они меняются на глазах…»

И он припомнил картину, свидетелем которой был недавно, возвращаясь из Уфы.

В пути он услышал, что на днях возле деревни Ишимбай — «вон, в пяти верстах от тракта», указал ему попутчик — ударила девонская нефть.

Он решил посмотреть и свернул с тракта влево.

На подходе к деревне он увидел вышку и черную струю, бьющую в небо. Вокруг стояла толпа.

Он подъехал. Мощный фонтан, взорвав степь, словно снимал старое представление об этой земле… Сергей разглядывал теперь лица людей. Они, вытянув шею, запрокинув головы, зачарованно глядели на этот фонтан. И Сергею почудилось, что башкиры смотрят не на фонтан, а на небо, которое увидели впервые. Нет, не чудилось, а действительно было так: ведь это была радость приобщения к высшим свершениям человеческого разума.

«Вот это и есть тот переход из одного состояния в другое, который я хотел видеть…» — подумал он.

Сергей и не заметил, как въехал в Ибряево. Уже смеркалось.

— Долго же ты… — встретила его Тоня, когда он вошел в комнату.

Она была в том сером костюме, который очень шел ей, делал ее обаятельно собранной — такой, какой он встречал ее в Москве.

Сдерживая волнение, он только стиснул ей руку.

— Как обещал.

— Уже приходили несколько раз. Ждут, — сказала Тоня, собирая на стол.

— Значит, идем в театр, на премьеру. — Он снял шубу и, приглаживая волосы, бегло взглянул на себя в зеркало и увидел улыбчивые серые глаза, короткие брови, чуть заостренный подбородок. «Лицо, что не долго помнится», — отметил он. Нос никуда не годился: обмороженный, он сейчас лупился. «Да ничего, я уже женатый».

Они сели ужинать.

— Хорошо зажарена! — заметил Сергей, с удовольствием уминая картошку. — Из пустяка ты можешь делать чудо.

— Достал бы мясо — бифштекс бы сделала.

— Не обессудь, не могу, — отозвался Сергей.

И подумал: «Как быстро все скакнуло в цене вверх: пуд ржаной муки дошел до ста пятидесяти рублей, картошка — до тридцати! Хлеб получаем с перебоями».

— Говорят, зайцы по пяти рублей. Надо будет налечь на зайцев.

— Терпеть не могу зайчатину, — сказала Тоня.

— С голоду не пропадем… Писем не было?

— Молчат. Славка, что ли, заболел…

— Завтра получка. Вышли им сколько нужно.

Они помолчали. Но в молчании теперь не было натянутости. Стало легче и разговаривать и встречаться взглядами.

Жизнь, словно утомленная от ударов и метаний, пошла спокойным и ровным шагом. Сергей быстро привык к положению женатого человека.

Сначала он удивлялся: «Почему же она не уехала? Решила остаться?»

Но как-то однажды она уронила: «Человек слаб к доброте, это надо понимать…»

В словах этих он уловил что-то от благодарности, и в то же время в них была необъяснимая грусть.

Сергей никогда не навязывал Тоне свою волю. Наоборот, во многом он подчинялся ей: в житейских вопросах он считал ее более опытной.

Самым мучительным для нее становились длинные вьюжные вечера, когда мир невольно замыкался в четырех стенах. Тогда она молча вздыхала. Правда, и в ясные дни она не особенно сияла. Никогда больше не бывала самозабвенно пылкой, как в те августовские дни. Однако Сергей верил: того, что есть у него, хватит на двоих, и со временем своей любовью он все равно покорит ее…

Через четверть часа они были в клубе за кулисами. Все лихорадочно готовились к выходу. Сергей еле признал переодетого и загримированного Садрыя. Трудно было узнать и Васю, и Ягду, «Другие и вовсе не узнают», — улыбнулся Сергей.

Пройдя на сцену, он через щель занавеса глянул в зал и ахнул: «Мама ро́дная!..» Люди сидели друг у друга на коленях, на подоконниках. Те, что не помещались в клубе, прильнули к окнам с улицы; трещали рамы. Несмотря на мороз, дверь распахнута настежь.

Десятки глаз впивались в свежую стенную газету «Красный гурт» — отныне главный печатный орган совхоза. Вместо обычной «малопитательной» передовицы Сергей написал большими буквами теплое поздравление с Новым годом и началом второй пятилетки. Делали зарисовки с лучших рабочих совхоза.

Не забыли и о сатире и юморе.

Была в газете карикатура на парня-лодыря. К его фотографии подрисовали огромный живот.

— Это не я! — твердил парень, оглядываясь. — Не мое брюхо.

Над ним весело смеялись.

В Ибряеве за всю его историю впервые показывали спектакль-концерт.

А было так. С наступлением зимы начали работать по вечерам кружки полит- и культминимумов. В центральной усадьбе кружок вел агитпроп совхоза Назаров, коренастый мужчина лет двадцати пяти, с брюшком и жестким ежиком.

Однажды на занятия пришел Сергей.

В плохо отапливаемом клубе, все имущество которого состояло из старенького батарейного приемника да испорченного барометра, парни и девчата сидели в полушубках и бешметах. На столе перед сценой тускло горела лампа-семилинейка. В задних рядах царил полумрак. Сергей сел в самом последнем ряду.

Прослушав Назарова битый час, Сергей с трудом понимал, о чем речь, и с удивлением заметил, что этот агитпроп ничем по сути не отличается от того Никиты Петровича, преподавателя обществоведения, которого он знавал еще в Еткульской ШКМ во время практики. Тот так же ловко перескакивал с одной темы на другую.

«О чем же он говорил? — спрашивал Сергей себя. — Да ни о чем, в общем. Это не вода. Вода освежает человека, а такие речи расслабляют. Вода делает человека бодрым, а от таких речей хочется спать. В сущности же, политика — самая увлекательная вещь».

Сергей перестал слушать, кто что говорил, кто что отвечал. «Нет, так дальше дело не пойдет, — сказал Сергей про себя. — Люди в шубах и бешметах просидят и выйдут на улицу, даже не почувствовав, что они побывали в клубе. А клуб должен быть центром воспитания, огоньком культуры. Чтобы человек приходил сюда стряхивать с себя апатию и лень, наполняться новым дыханием, светом. В клубе нужны свежие газеты и журналы. Надо устраивать живые диспуты. А почему бы не ознакомиться для начала с жизнью замечательных людей? Разве эти ребята и девчата знают, какими были в жизни Маркс и Ленин, Дзержинский и Маяковский, как они боролись ради лучшего будущего?.. Человек взрослеет, если он думает не только о своей судьбе, но и задумывается над судьбами других — людей светлых и самоотверженных… А может, и начать нужно с какого-то представления, с концерта, с живой газеты? Чтобы люди потянулись в клуб. Скука — вот с чем нужно бороться сегодня в деревне. Это тоже политика».

Улучив короткую паузу, Сергей пробрался к столу, перехватил растерянный взгляд Назарова и обернулся к ребятам. И сказал, что думал.

— А если уж нам организовывать такие вечера, — заключил он, — не лучше ли прийти на них вооруженными песнями, играми, веселыми шутками? Как думаете?

Ребята и девчата заулыбались и захлопали.

Когда Сергей оглянулся, Назарова не было.

Тут же, не откладывая в долгий ящик, решили поставить спектакль. Сергею поручили подобрать подходящую пьесу.

Перебрав в памяти многие пьесы, Сергей остановился на «Отелло». Он сильно «ужал» трагедию. На собрании молодежи распределили роли. Для большего впечатления подготовку спектакля решили держать в секрете.

И начали репетировать. Все делалось с задором. Через месяц спектакль и концерт были готовы…

Спектакль шел то в полной тишине зала, то под свист и улюлюканье. Но когда Яго — Вася, оставшись наедине с Отелло — Садрыем, произнес: «Я не знаю, как вам сказать… Он говорил, что…» — в зале насторожились.

— Что он? — тихо спросил Отелло.

— Лежал! — сказал Яго.

— О, проклятие! — заорал Отелло — Садрый как бы от невыносимой внутренней боли. — Платок… Заставь его признаться, а потом повесь в награду… О носы, уши, губы! Возможно ли!.. Платок, платок! О дьявол! — И Отелло — Садрый упал в судорогах, рыдая.

— Дал бы я ему в шею! — сказал в зале кто-то.

— Вот паразит… Что с человеком сделали. Надо же… — вздохнула женщина.

— Доконали! — сквозь слезы сказала девушка, сидевшая у печки.

Перед началом последнего действия Сергей заметил: Садрый и Вася за сценой сидели на досках и курили, точно после тяжелой работы.

— Если еще одна свинья перебьет — уйду к чертям! — заявил Вася.

— Ты, Вася, — пробасил Садрый и покачал головой, — хуже Яго: сколько тебя ни вари, все сыростью пахнешь…

А зал накалялся. И вот началась финальная сцена с Отелло и Дездемоной. Дездемону играла Ягда.

— Молилась ли ты на ночь, Дездемона? — спросил Отелло, сверкая глазами.

— Что это значит, милый мой?

— Ну-ну, молись, да только покороче. Не хочу я тебя убить, пока ты к смерти духом не приготовилась…

— Ты говоришь о смерти?

— Да, о смерти.

— Нет, клянусь душой! — Дездемона всплеснула руками. — Пошли за ним, спроси его.

— Не лги, не лги, красотка: ты на смертном ложе.

— Да, но умру не скоро.

— Нет, сейчас же. Поэтому признай свой грех открыто.

Сергей из зала уловил женский шепот:

— Неужели убьет?

— Пожалеть должен… — сказал мужской голос.

Отелло, обезумев, склонился над Дездемоной.

— Дай мне жить! — взмолилась Дездемона.

— Сгинь, шлюха!

— Убей хоть завтра! Дай пожить сегодня!

— Ты борешься…

— Хоть полчаса!

— Я начал, и я кончу.

Садрый, окончательно войдя в роль, завершил трагедию по-своему: не задушил, а вытащил из-за голенища длинный убойный нож.

Зрители замерли затаив дыхание.

— Люди! — завопил вдруг из зала женский голос. — Ведь зарежет!

И на сцену вихрем взлетел огромного роста мужчина и в одно мгновение скрутил сзади руки Садрыю.

Сергей, исполнявший обязанности режиссера, подбежал к мужчине:

— Ты что делаешь?! Это же спектакль… Мужчина злобно покосился на него:

— Спектакль?! А зачем же он нож достает?.. Будто он не знает, что железо может удлиниться![2]

Сергей бросил взгляд на блестевший на полу нож и невольно улыбнулся: «Малость переборщил».

А Садрый, перекосив лицо, сокрушенно вздыхал:

— Эх, темнота… Какое впечатление испортил, дурак!

Зал уже надрывался от смеха и неистово хлопал.

Концерт был построен необычно. Как было уговорено, Муртаза, будто идя с работы, поднялся на сцену, расстегнул шубу, опустился на табурет и будничным, немного усталым голосом начал рассказывать о тонкостях своего ремесла скотовода. И люди слушали его навострив уши: он зря болтать не будет. Муртаза даже умудрился кое-кого из зрителей втянуть в короткий диалог. И те охотно откликались.

Вопрос, как жить, как работать, оказался далеко не праздным.

Потом запели сатирические куплеты. Как только разнесли завклубом Бураканова, с первого ряда встал Лукман, обернулся к Бураканову, важно восседавшему с женой в первом же ряду, и крикнул на весь зал:

— Бураканов! Для какой потребности ты в клубе тараканов развел? Муллам на радость?

Сотни людей разом загоготали.

Разделали под орех молодого проходимца, отвезшего кому следует в подарок бочонок башкирского меда и вернувшегося в Ибряево в звании муллы.

Затем прошерстили гуртоправа Бусыгина, двоюродного брата Карпова. Он спьяну загнал коня до смерти, а отделался легко — сдал совхозу дохлую овечку.

— Ох-хо-хо! — взревел зал.

— Правильно!

— Дайте высказаться!

Неожиданно поднялся здоровый мужчина, разыскал взглядом Бусыгина и решительно крикнул:

— Мы у тебя корову прогусарим, если за неделю коня не вернешь! Понял?

На каждый куплет зал бурно отзывался.

«Расшевелили народ, чего нам и хотелось», — радовался Сергей.

Потом пошли пляски, песни, шутки. Завершил концерт на своей тальянке Магсюм. Он с башкирских песен перешел к «Варшавянке», сыграл «Коробейников» с вариациями и протяжную песню про степь. Через несколько минут в зале установилась удивительная тишина; многие из зрителей закрыли глаза, будто сидели не в душном маленьком зале, а на кургане в степи.

Когда закончили концерт, на сцену ввалился багровощекий старик с маленькими, точно приклеенными черными усиками.

— Эх, брат, — сказал он, положив руку Сергею на плечо. — Тут кошка, перебежавшая дорогу, становилась целым событием. Но… Но вот такого, чтобы до слез…

Все довольно улыбались. Это была работа, понятная и видимая всем. И Сергей подумал о другой работе — о той, что незримо шла в нем.

Душа его жила неясной тревогой, обрастала словами-вестниками. Но записывать их не было времени.

Нет, он далек от иллюзии, что каждое его слово достойно увековечения. Он понимает, что сейчас важно действие, потому что уже знает: нельзя добиться нужного, оригинального путем одного лишь размышления. Только в действии обнаруживается истина о человеке, его корни. Во всяком случае, он всегда нуждался в живых лицах, в реальном факте, только опираясь на них, начинает у него работать воображение. Как он эти факты повернет, как объяснит, что он из них сделает, это уже зависит от степени ума, знания, таланта, но живое, осязаемое для него всегда было как земля под ногами… И еще: то, что ты написал, должно быть такой же опорой для других, как и для тебя самого. Для этого нужен выход в реальную человеческую драму… Да, он чувствует, что его жизнь неразрывно связана со словом. Вот поэтому, когда что-нибудь интересное случается, невольно думает, как он это опишет… Конечно, многие мысли, краски чувств он теряет, и они, вероятно, никогда но вернутся больше, а если и вернутся, то непосредственнее, точнее в их выражении уже не будешь. Поэтому надо постараться записывать главные, неповторимые впечатления, единственные слова. Они должны являться как бы опорными пунктами. Чтобы потом вытянули за собой те мысли, те чувства, которые не успел записать.

Так он думал и приходил к мысли: одно ясно — зерна брошены, всходы есть, и не где-нибудь, а вот здесь, на этой земле. А что пережито, прочувствовано — вспомнится, запишется. Идет еще только первая половина жизни, а впереди — годы.

VII

Деревья стояли во влажном, слегка лиловом блеске и, если приложиться к ним ухом, издавали слабое, тонкое шипение, как перед взрывом…

Он вошел в денник и тут же увидел большие, добрые глаза коровы. Возле нее лежал только что родившийся теленок. Сергей бросился к нему, поднял его на ноги.

— Здравствуй! — сказал он новорожденному, потрепав по голове.

Теленок открыл глаза, растопырил дрожащие ноги и ткнулся мордочкой в вымя матери. А мать ласкала, ласкала и причесывала его языком.

«А как же иначе? У коровы тоже есть свои радости. Она тоже как человек, — подумал Сергей, глядя на нее с умилением. — Если считать корову только скотом, тогда кто я? Скотник?..»

Мысли его оборвал прибежавший Магсюм; запыхавшись, он выдохнул:

— Девчата бегут!

— Как — бегут? — не понял Сергей.

— Ну, драпают!

Сергей только сейчас обнаружил пустоту денника. Ни привычной утренней возни, ни голосов во дворе.

— И где же?

— По большаку чешут!

— Понятно… — проговорил Сергей, размышляя. — Сходи к Ягде. Позови ее сюда.

Магсюм нетерпеливо поморщился.

— Выполняй.

Тот развалистой походкой поплелся к воротам.

Оседлав лошадь, Сергей не помчался вдогонку, а рысью поскакал по лугам. Он решил кругом объехать беглянок.

Вскоре он заметил на холме вынырнувшую из овражка цепочку девушек и успокоился и стал спускаться на большак.

Сразу за лугами, на перепутье дорог, как бы проездом на третью ферму, Сергей «невзначай» столкнулся с беглянками, навьюченными узелками и сундучками.

Увидев Сергея, девушки метнули на него косые взгляды и той же чередой безмолвно последовали дальше.

«Я уже вычеркнут», — отметил Сергей.

Поравнявшись с ними, он равнодушно спросил:

— Уезжаете?

Девушки молчали. Но вскоре одна из них все-таки откликнулась:

— Уезжаем… На Магнитострой.

— Значит, покидаете степь?

— Степь твоя — мачеха нам! — отозвалась рыжая Катя.

Снова пошли молча.

— Да, трудно, — согласился Сергей. — Жаль только: сжился я с вами.

Темноглазая красавица Халида украдкой взглядывала на него, будто ее тоже связывало с ним что-то хорошее.

— Ну что ж, не поминайте лихом! Насильно держать не можем. — Сергей выпрямился в седле.

Глаза у девушек оттаяли, губы криво улыбнулись.

— Ты тоже не поминай…

— Мы на тебя не в обиде. После этих слов, взглянув на нелегкие сундучки и помолчав в раздумье, Сергей махнул рукой и слез с Гнедого:

— Да неужели бы не дал лошади, если б попросили! За кого вы меня принимаете? — и великодушно протянул повод самой рослой девушке, Даше: — Возьмите до третьей фермы, мне все равно туда. А там сообразим.

Все нерешительно, удивленно остановились. Но, увидев на лице Сергея непритворную грусть и доброту, они откуда-то извлекли веревку. Связали сундучки и мешки в два узла и со смехом закинули их на спину Гнедого.

— Садись! — Сергей показал Даше на седло.

— Да ты что? Сроду не садилась…

Тогда Сергей тоже не стал садиться. И они дружно зашагали по упругой, укатанной полозьями дороге. Сергей начал рассказывать, как до Гнедого — коня-то, в общем, видного, бесхитростного, но с норовом — судьба послала ему лошадь, которую он назвал Маруськой. Рыжая кобылка, ничем не привлекательная с виду. Этот свой рассказ Сергей готовил для рукописного журнала «Буран», который он начал издавать в совхозе. Теперь он как бы проверял его на слух.

— И я не за красоту ее полюбил, а за чудесный характер, — чуть врастяжку выговорил он. — А какой характер называется у лошади чудесным? Она не ленива… по движению повода и колен знала, требуется от нее рысь, галоп или только шаг. Она была вынослива, могла делать перегоны по сорок верст ежедневно. Она была добросовестна, и уже сама первая, бывало, никогда не остановится и не перейдет с рыси на шаг, хоть и устанет. Она была быстрая: ее маленькие ноги могли семенить очень хорошо. Она была… Она была первой моей любовью среди лошадей, и, как первая любовь, она не позабудется.

Девушки мило улыбались, тихо пересмеивались.

— Вдобавок она ко мне относилась хорошо. Не скажу, чтобы любила меня — это было бы, пожалуй, слишком смело, — но, по крайней мере, относилась с уважением: не лягалась, не кусалась, лизала мои руки, давала себя оседлать, когда я оставлял ее, не привязав.

Так жили мы с нею дружно, носились по степям, питались травой и хлебом, причем траву ела преимущественно она, а хлеб — я, как вдруг неожиданное несчастье свалилось нам на голову. Несчастье это, впрочем, нужно было ожидать. Вернулся Денисов и потребовал свою лошадь обратно. Вдобавок сказал, что она у меня похудела. Но это неправда, конечно, она у меня поправилась, а не похудела, это все говорили, и потому мне показалось еще более обидным. Лошадь была уже год закреплена за Денисовым, знала его лучше меня, директор тоже встал на его сторону. Надо было ее вернуть, но сделать этого я не мог. Я не представлял, как я буду жить без Маруськи! Да больше мне ни одна лошадь и не нравилась. В эти дни я испытывал тоску…

Рассказ, ни к чему, собственно, не обязывающий, да размытая дневным светом степь, видно, убаюкивали память, возвращали душевное равновесие, и девчата шли, посмеиваясь про себя то ли растроганно, то ли снисходительно.

— Мне уже снова вернули нелюбимого Серого, но я потихоньку увел из конюшни Маруську, оседлал ее и уехал на самую дальнюю ферму. Дня четыре ездил я и был счастлив, но, увы, надо же было когда-нибудь вернуться. Вечером приехал я, поставил Маруську на конюшню, а на следующее утро, еще до рассвета, на ней уехал Денисов… Вскоре после того я встретил его на первой ферме, где у нас шло совещание. «Где Маруська?» — спросил я его запиской, и он ответил вопросом на вопрос: «Разве она не приходила?» Оказывается, Маруська сбросила его с седла и убежала неизвестно куда, поймать ее он не мог. Поиски Маруськи не привели ни к чему… — вздохнул Сергей.

— Лошадь, она тоже знает, к кому пристать и от кого удирать, — сказала Анна.

— А к тебе-то она почему не вернулась? — спросила Катя.

— А что толку к нему возвращаться, коль удержать не мог, — съязвила Даша.

И Сергей не мог не признать в душе, что отчасти Даша права: уж коль тебе любо с кем-то и тому с тобой хорошо, за него надо драться.

Перед оврагом, на развилке дорог, Сергей достал из кармана папиросу. Чтобы закурить, он приостановился, весь подобрался и в мгновение ока вскочил на коня; резко повернул его назад — и дал шенкеля. Гнедой длинной рысью помчался обратно в село.

Девушки остолбенели. А опомнившись, кинулись за ним.

Длинноногая Даша неслась во весь опор.

Сергей, увидев ее за своей спиной, не на шутку встревожился: перейти на галоп он не мог, тогда слетят сундучки с узелками, и он, зажав их руками, движением колен требовал от Гнедого быстрой и мягкой рыси.

Так друг за другом они и вломились на скотный двор. Там уже ожидали Ягда с Магсюмом.

Даша, задыхаясь от бега и злости, еще не в силах выговорить слово, сорвала с седла свой узелок, обожгла Сергея бешеным взглядом:

— Притворщик несчастный!.. Силком удержать хочешь?.. Не-ет, теперь не удержишь…

Как перед финишем, ошалев, вбежали во двор остальные девушки.

— Ух ты, гад! Тьфу! — плюнула в сторону Сергея Катя.

— Ты чего это издеваешься, а?! — встала перед Сергеем Анна.

Магсюм быстро заслонил Сергея:

— Ну-ка! Иди ополоснись.

— С утра до ночи ишачили как проклятые, а что получили? — Она показала фигу: — Вот что!

— Мы вам не ломовые лошади. Еще за каждую дохлятину отвечай! — Катя отвязала свой сундучок. — Нашли дураков!

Другие также разобрали свои пожитки.

— Обманывали!

— На одной картошке сидели!

Сергей вспыхнул:

— А я что, бешбармаки ем! А ей, думаете, сладко, — показал он на Ягду. — Она ради вас учебу не закончила!

— Пусть бы заканчивала…

— Где живем? В телятнике живем! — выкрикнула Катя.

— Нам всем по двадцать. Не можем мы так, — сказала Халида.

— Гульнуть — и то не на что! — сказала Анна.

— Такое великое в стране творится, — проговорила в сердцах Даша, — а тут в дерьме сидишь да им же еще спасибо скажи! — Она закинула мешок за спину. — Пошли!

— Но знайте: вы трусы и преступники, — жестко сказала Ягда.

— Ладно, это наше дело.

Девушки тронулись, теперь их ничем нельзя было удержать.

Но не успели сделать и пяти шагов, как остановились: в воротах появились Карпов и Багаев. За ними шел Камал.

— Это куда собрались?.. — окинул Карпов девушек взглядом. — Бежать?..

— Зачем «бежать»? — опередил Сергей всех. — Переселяем! — И кивнул на дом. — Тут телят будем держать.

Как отнеслись к этому девушки, он не заметил: подошли Тоня, Садрый и Муртаза. Сергей обратился к Тоне.

— Как анализы?

— Неважные. — Она отдала ему бумаги.

Сергей углубился в анализы. Они были тревожные. Скот страдал от белкового голода. Фосфора не хватало. «Для такого скота инфекция — гибель», — подумал он.

— Почему человека от дела отстранил? — показал Карпов Сергею на Камала.

— Тайным размолом крупчатки занимается. С хлебом перебои, вот и спекулирует.

— Ты мне с первого дня за прошлое мстишь, — бросил Камал. — Но я за кулака-отца не отвечаю.

— Работай конюхом. Обирать рабочих не позволю.

— Так вот, — сказал Карпов Сергею, — мы приехали акт составить. Семьдесят шесть голов пало по болезни.

— По какой болезни? — не понял Сергей.

— А чем докажешь, что не по болезни? — сказал Карпов. — Анализами? Теперь поздно. Ветфельдшер кто? Полухин? Акт им составлен? Нет. Кто виноват?

— Вот поэтому, наверное, и решение — передать дело в суд, — сказал Багаев.

В это время из подъехавшей к воротам кошевки вылез Полухин. Узкий в плечах, худой, подтянутый, он смущенно откашлялся:

— Сергей…

Полухину Сергей верил, как самому себе. Как старому большевику, участнику штурма Зимнего дворца, гражданской войны, кристальной чистоты человеку. Сергей очень сблизился с ним, многому учился у него, особенно его спокойствию. Полухин также тянулся к Сергею, восторгался его знаниями. Несмотря на это, Сергей сейчас перебил его:

— Как было с актом?

— Карпов требовал акт на падеж по болезни, — сказал Полухин.

— Не было этого! — запротестовал Карпов.

— Товарищ Карпов с тридцатого года член партии, — одернул Полухина Багаев, — а вы клевещете на него!

— Тридцать первый, тридцать второй, тридцать третий… — Полухин вздохнул: — Да-а-а…

— А вот товарищ Полухин с шестнадцатого года в партии, — сказал Садрый и загнул пальцы: — Шестнадцатый — двадцать шестой — десять; двадцать шестой — тридцать первый — пять? Пятнадцать. Тридцать первый, тридцать второй, тридцать третий…

Багаев шагнул к Сергею.

— Ну, вот что, — сказал он, — ты главный зоотехник. Если падеж от плохого ухода, прежде всего отвечаешь ты головой. Понял?

— А вы надеетесь остаться в стороне? Отвечать будем вместе.

— Вот как! — Багаев кинул на Сергея быстрый взгляд. — Нет уж, милый, извини! — и собрался уходить.

«Уходит, когда вопрос не решен, узлы не развязаны?..»

И Сергей решительно сказал:

— Подождите!

Багаев остановился:

— В чем дело?

«Сказать правду. Надо сказать, даже если какой-то контакт будет оборван», — быстро подумал Сергей и выложил:

— Минувшим летом вы урожай подсчитали на корню. Обязались сдать миллион пудов хлеба. Район не собрал столько. Вам бы признаться, но вы пошли дальше: «Пропадем, но сдадим!» И сдали все: и фураж, весь кормовой фонд. До последнего килограмма.

Багаев, видно, не ожидал, что вопрос будет поставлен с такой прямотой. Он молча, с прищуром следил за Сергеем.

— Где обещанные корма? — спросил Сергей. — Где ваши концентраты?.. Кого обманываете?

Багаев побагровел:

— На трудностях играешь?..

— Каждый день думаем, какую крышу разбирать будем. Больше кормить нечем. Кого вы обманываете?

— Ну, ты, парень, говори, да не заговаривайся! — услышал Сергей голос Карпова.

Хотелось задать еще несколько вопросов, но Сергей сдержал себя.

— Когда переезжаешь быструю реку, — проговорил он, — надо брать выше того места, куда вам нужно, иначе снесет. Вы видите только, что под носом, сегодняшний день, а что будет через десять лет, вас это не касается. Но речка-то течет!

Багаев подошел к нему близко:

— И что ты все конфликтуешь? Или у тебя есть особые причины?..

— Есть! — сказал Сергей вдруг громко. — Не знаете дела, не любите людей… — Его взгляд остановился на раскрытом верхе коровника. «Чем кормить дальше? Чем?» — Вы примете конкретные меры, чтобы спасти скот или нет? Вас тревожит то, что рабочие покидают совхоз?

— Нам известно, — сказал Багаев необычно басовито и энергично, — что вы потакаете нездоровым настроениям. Сеете панику.

«Продолжать бесполезно», — подумал Сергей и замолчал.

Даша изумленно воззрилась на Сергея, затем на Багаева:

— Что же это происходит? Кому теперь верить? Вы же неправду говорите…

— Вот сейчас соберем скотоводов всего совхоза и спросим, — сказал Садрый глухо, но внятно, — кто Чекмарев? Они скажут, чему он их учит. — Он слегка дернулся к Багаеву: — А вы чему учили? Можете вы меня научить, как скот вырастить, как дупло в дереве пломбировать? Можете вы меня научить, как человеком стать? «Напомним», «вправим», «засудим»… Раньше у нас товарищ Быков работал. С рабочим говорил, будто дорогую чашку держал. Скот понимал, землю понимал, сердце понимал. — Он вздохнул: — Грустно, очень грустно… — Он обернулся к Муртазе: — Завтра мою крышу разбирать будем. Скот есть просит.

— Надо бы вывести такую породу, — съязвил Муртаза, — которая есть не просит.

Тут быстро подошел Лукман. Спросил Полухина:

— Сообщили?

Даже в походке Лукмана было что-то тревожное. Сергей обернулся к Полухину:

— Что?

— Беда, Сергей, — сказал Полухин, чуть не разрыдавшись. — Пали коровы, которым ввели вакцину.

Сергей смешался. Впервые за этот день растерялся.

— Какие коровы? Какая вакцина? — стал допытываться Карпов.

Полухин и Лукман молчали. Сергей только сейчас услышал, как над головой громко, яростно стучит дятел.

— Ну?

Лукман рассказал. Это было позавчера.

Три дня назад на третьей ферме возникла угроза эпидемии. Полухин лежал больным. Сергей не стал его поднимать и сам всем коровам ввел вакцину. Теперь Лукман сообщил, что десять из них не выдержали: слишком тощие.

— Не имели права вводить вакцину без разрешения дирекции! — сказал Карпов. — Это преступление! По статье!

— А если б увидел и смылся, преступлением не было бы? — спросила Даша.

Муртаза вздохнул:

— Такой статьи в законе нет.

— Зарвался, — сказал Багаев.

— Он работает больше других! — отчеканила Ягда.

— Составьте акт, — сказал Багаев Карпову.

— Катитесь вы к черту со своим актом! — воскликнула Даша и повернулась к девушкам: — Не могу я уехать сейчас, девчата… Нельзя. Просто нельзя.

В это время Магсюм, в сторонке наблюдавший за происходящим, попятился назад и скрылся за плетнем. Сопровождавший Сергея во всех его поездках по совхозу, он имел одну забавную привычку: при важных разговорах или столкновениях Сергея с людьми он моментально исчезал. Сергей, освободившись, начинал искать, окликать Магсюма и шел в контору, чтобы дожидаться его там. Магсюм являлся не сразу, на допрос Сергея отвечал независимо и односложно: «Дело было». Сергей начал было думать: «Друзей, видно, завел», но вдруг обнаружил тайну исчезновений Магсюма. Оказалось, он никуда не уходил, а «окапывался» поблизости и подслушивал, что люди говорят между собой после ухода главного зоотехника. Сергей, обнаружив это, смутился и спросил его, зачем он это делает. Тот многозначительно подмигнул: «Пригодица».

Когда во дворе остались трое, Карпов обратился к Камалу:

— Переезжай во второе отделение. Доконает он тебя тут. Кладовщиком согласен?

— Спасибо, Петр Степанович, — сказал Камал и добавил: — А насчет него еще неизвестно, кто кого…

С этими словами Камал ушел.

— Как у Чекмарева дела с армией? — спросил Багаев Карпова.

— Комиссию прошел. Дирекция ходатайствует бронь… — ответил Карпов.

Багаев помолчал, затем сказал:

— Пусть послужит.

VIII

— Ну и полушубок у тебя, — приподняв на руках и рассматривая полушубок Сергея, вздохнула Тоня. — Весь зализан коровами.

Сергей невольно улыбнулся.

— Они сегодня у меня ладони целовали… — сказал он, разбирая бумаги на рабочем столе; деловые он откладывал в одну сторону, поэтические тетради и записи — в другую.

Тоня принялась пришивать к полушубку пуговицы.

— Сколько же мы с тобой не увидимся… — сняв очки, проговорил Сергей, и по сердцу его будто прокатилась тугая волна.

«Да, мне с тобой всегда неспокойно, — подумал он, протирая стекла и взглядывая на Тоню. — По я уже привык к этому чувству… С ним хорошо работается и мыслится по-особенному. Всегда как бы на острие ножа. Это славное чувство, когда в нем нет тревоги…»

— А может, и совсем не увидимся, кто знает, — сказал он, и мысль его вернулась к письму, которое он случайно обнаружил на днях, роясь среди своих бумаг в комоде.

Что это за письмо, Сергей сообразил не сразу, но из того, что уже успел прочесть, понял: письмо от «него» и «он» умоляет Тоню вернуться в Москву, казнится, прощает все… Сергей не стал дочитывать, но дату заметил: «25 февраля». Тоня не говорила об этом письме, молчал и он.

— Глупости, — ответила Тоня. — Может, еще оставят: за тебя хлопочут.

— Уже не хлопочут… Я остановил.

Тоня удивленно вскинула на него взгляд.

— Ни к чему мне эта бронь, — сказал Сергей. — Я не могу пользоваться тем, чем другие не пользуются.

Тоня опустила глаза и задумалась.

— Вообще ты с Багаевым поругался зря, — произнесла она через некоторое время. — Ты от него зависишь. А человек он энергичный.

— Только есть разница, — ответил он. — Одни свою энергию отдают людям и работают с перспективой, другие — лишь бы удержаться… любыми средствами… в служебном кресле. У них своя мораль. — И он подумал о своем письме в Москву: «Почему нет ответа?»

— Сергей… — мягко окликнула Тоня. — Если случится — не возьмут тебя, уезжай сразу в Москву. Не возвращайся.

— А что может случиться? Уже часть назвали.

— Люди говорят, что Карпов сказал: «Чекмарева спасает отъезд. Он должен заплатить за десять коров». Ты слышал это?

— Слышал.

Сунув тетради в кожаную сумку, Сергей подошел к портрету Маяковского:

— Я это возьму с собой.

Снял портрет со стены и осторожно положил в рюкзак.

— Бритву не забыл?

— Да, еще бритву.

Достал из ящика стола бритву, бросил в рюкзак и глянул на часы:

— Что-то не едут. Пойду узнаю.

…Когда Сергей вернулся обратно и вошел в переднюю, за дверью он услышал голос Тони:

— А успел прочитать?

— Ночь не спал. Хорошая книга.

Сергей сразу узнал Садрыя. «Повесть «Казаки» возвращает», — догадался он.

— Офицера жалко, — пробасил Садрый. — Красивый, умный офицер. Казаком хотел стать… А казаки его не принимают. И казачка не любит.

— Отчего же так?

— Городской он, понимаешь. — И еле слышно добавил: — А вот Сергея мы приняли.

— Он ведь тоже городской.

Садрый помолчал. Затем произнес:

— Недавно с ним навоз вывозили. По колено в навозе стоим. Сергей посмотрел на солнце и сказал: «Как думаешь, лицо, душу, слова наши не забудет ли оно когда-нибудь?..» Ходил в навозе, а навоз не видел… небо видел, солнце видел, стихи шептал…

Во дворе послышались голоса. Сергей вошел в комнату. Вслед за ним ввалились Даша с Халидой.

Даша обмотала Сергею вокруг шеи пуховый шарф:

— Будет на память.

Халида протянула ему перчатки.

А Садрый вытащил спрятанный под мышкой шлем:

— Бери. С армии сберег.

Сергей натянул на руки перчатки, надел шлем:

— Ну вот, половина обмундирования уже есть.

Пришли Полухин и Лукман. Они сказали, что лошади поданы.

Садрый попросил Тоню подать стаканы и вытащил из кармана две бутылки:

— Перед дорогой не грех.

Сергей со стула взял несколько книг и положил на стол:

— Это вам от меня на память.

Полухин взял одну из книг, раскрыл ее:

— «Скотоводство». Академика Иванова книга…

— Мой учитель, — ответил Сергей.

— Так это же для уважающего себя скотовода сокровище!

— Потому она и достается мне, — отнял Садрый книгу и отложил в сторону.

Сергей Полухину сказал:

— Разговаривал с прокурором насчет тех незаактированных коров. Он член бюро райкома. Просил письменное объяснение. Приеду в райцентр, занесу.

Зная, что Тоня сейчас может остаться на его месте, Сергей уговаривал ее быть главным зоотехником. Она уклонялась, говорила, что не осилит. Теперь при всех Сергей выразил свое желание.

— С меня лаборатории хватит, — коротко ответила Тоня.

Сергей неловко улыбнулся:

— Ну пора трогаться, — сказал он.

Все встали вокруг стола, на миг замолчали. И в тишине прозвучал голос Садрыя:

На сердце снег,

На сердце снег,

На сердце снег садится.

Храни в груди веселый смех,

Он в жизни пригодится!

— Спасибо тебе, браток. Никто не знает, а я знаю: есть дерево, оно далеко отсюда. Помни: оно тосковать по тебе будет.

«Человека не охватить одним взглядом», — подумал Сергей, поглядев на широкое, доброе и грустное лицо Садрыя, на три стрелки в уголках его глаз, и поднял стакан:

— Будьте счастливы!

Все молча чокнулись и выпили.

— Теперь посидеть полагается, — сказала Даша.

Присели. Сергей взглянул на часы:

— Где же Ягда?

— Наверно, по вызову пошла, — промолвила Халида.

— Что же это она?.. — повторил Сергей, зная, что Ягда никогда не опаздывала.

…Ягда закончила обход своих больных. Собралась идти провожать Сергея. Уже сняла халат. Тут прибежала девочка:

— Скорее, скорее! С мамой плохо!..

И Ягда побежала. Мать девочки билась в припадке эпилепсии. Пока сделали укол, пока больная успокоилась, прошло полчаса.

Выйдя, Ягда метнулась по переулку, на ходу свертывая халат. Но вдруг перед ней вырос Камал и преградил дорогу.

— Здравствуй, — сказал он, глядя в упор.

— Здравствуй… Ну что?

— К нему бежишь? Провожать бежишь?

— К нему.

— Поговорить нужно, Ягда.

— Не о чем нам говорить.

— У меня от этого, может, жизнь зависит. До каких пор мне сердце в зубах держать?

— Я ничем помочь не могу.

— У Сергея есть Тоня. Не нужна ему твоя любовь.

— Мне нужна.

— Он отделил тебя от меня. Растоптал меня… — сощурился Камал со злым смирением.

— Неправда это!

— Он мне поперек горла встал!

— Вот это правда, — подтвердила Ягда. — Не только тебе — еще кой-кому. — Она хотела идти, но Камал остановил ее.

— Ты предала меня, — сказал он. — Меня начали бить — ты в сторону.

Мгновение они безмолвно смотрели друг на друга.

— Вам все можно. Вместе учиться поехали. Тебя приняли, а я — сын кулака. Мне дороги нет. Нет дороги. От отца отказался. Ради тебя. Руку всем протягивал, хотел жить… Но если руку долго держать протянутой, она может сжаться в кулак…

— Руку протягивал? Знаем. Всегда для того, чтобы взять побольше, — сказала Ягда.

И в Камале словно что-то надломилось.

— Ягда, — сказал он, — одна ты у меня осталась. — И голос его дрогнул. — Ягда…

Она решительно отстранила Камала и пошла вперед. Выйдя из переулка на улицу, Ягда встретила Дашу и Халиду, они сказали, что Сергей ждал ее и только что уехал. Она быстро зашагала в контору.

Перед конторой стояла гладкая и сытая лошадь, запряженная в кошевку. Ягда недолго думая отвязала ее, села в кошевку, рысью проехала деревню и погнала лошадь галопом в степь.

Сергей с Садрыем успели отъехать с версту. Ягда догнала их перед большим оврагом, на развилке дорог.

Увидев ее, Сергей приложил руку к груди.

— Лихо! — сказал он, спрыгнул с коня и, подойдя к Ягде, радостно обнял ее.

— С глаз долой — из сердца вон! — сказала Ягда.

— Я же теперь не начальник, — уселся Сергей в кошевку против Ягды, — а простой красноармеец.

Садрый, держа его коня на поводу, отъехал подальше. Ягду Садрый любил и, наверно, понимал больше Сергея.

Ягда с чуть заметной улыбкой молча глядела на Сергея, ее глаза светились умным и непривычным блеском. Сергей отвел взгляд в сторону, осмотрелся. Небо то затягивалось низкими сизыми облаками, то вдруг просветы между ними расширялись, и при свете солнца далеко и ясно виднелись лесные сторожки, коричнево-сизая степь в белых снеговых пятнах и опаленный солнцем край южного горизонта.

— Ты так переменился в последнее время… — проговорила Ягда… — Похудел… и повзрослел.

— Это мне мама всегда так говорила… — ответил Сергей. — Ты будешь очень счастливой, Ягда… Даже если бы ты не захотела. Счастье вырастет из тебя самой.

— Одной трудно быть счастливой… — отозвалась Ягда и вздохнула. — От меня прежней осталось только мое имя, вот что стало со мной, Сергей…

У Сергея дрогнуло сердце.

Застигнутый врасплох, он медленно обернулся к Ягде.

— Ты ни о чем не догадывался, Сергей, — усмехнулась она.

— Мне остается благодарить тебя, Ягда, — сказал он.

— Значит, прощай? — сказала Ягда.

— Да, Ягда, — ответил Сергей.

Ягда уткнулась ему в полушубок и заплакала.

IX

Когда призывники прошли вторую медицинскую комиссию, Сергею сообщили, что он зачислен артиллеристом и подлежит отправке в город Благовещенск.

«Значит, в Сибирь», — подумал он, сидя в коридоре на скамейке, и, вспомнив слова Тони: «Если случится, не возьмут тебя…» — слегка усмехнулся.

Душой он оставался в совхозе. Он, как заблудший, все думал о доме, о Тоне, и его пронизывала какая-то мальчишеская тоска, какую он испытывал в детстве по матери. Хотелось увидеть Тоню. Но достать рукой до звезды казалось более возможным, нежели теперь увидеться с Тоней.

Его окликнули:

— Просят зайти в комиссию.

Он вошел и назвался.

Румяный дядька с шрамом через лоб к щеке и шпалами на петлицах взглянул на него.

— Так вот, дорогой… — начал он и выдержал маленькую паузу. — По всем статьям вроде бы орел, но по одной — по глазам — не подходишь.

И ему сказали, что по этой причине он освобождается совсем от службы в Красной Армии. И выдали военный билет на руки.

Ошеломленный таким резким и неожиданным оборотом, он покинул комиссию, вспоминая, как он подозрительно путался в нижней части таблицы, на мелких шрифтах, и подумал: «А если не в артиллерию, а в пехоту, я прошел бы?.. Ну, раз вернули воинский билет — значит, я не гожусь и туда…»

Он надел полушубок, распростился с призывниками, с которыми успел познакомиться, взял рюкзак и вышел из здания.

На улице было ослепительно ярко и светло, как бывает обычно весной в деревне. Кругом таяло. По крыше с шумом сползал снег и гулко падал на землю. Сергей облокотился на решетчатую ограду.

«Тоня как в воду глядела», — подумал он теперь без усмешки.

«Ты сейчас вольный казак, — сказал он себе. — Хочешь — езжай в Москву, хочешь — возвращайся обратно, а хочешь — катись куда глаза глядят. Ну и положение… Устраивает ли оно меня?.. Откровенно говоря, оно в эту минуту меня не веселит. Чувство какой-то ущербности, честное слово».

Он, ступая прямо в талую воду, пошел на вокзал.

Прежде всего он выяснил, когда поезд на Саракташ. Ему нужно было доехать до станции Дубиновка.

Поезд отходил поздно, в третьем часу ночи. Оставалось спокойно и терпеливо дожидаться поезда.

Он вышел на перрон: только что подошел и уже собирался отходить поезд «Орск — Москва».

Сергей прижался к стене и стал смотреть, как кто-то с кем-то встречается, кто-то с кем-то прощается, может, на время, а может, и навсегда… Все виденное запоминалось со всеми подробностями и задевало самые чуткие струны души.

Вскоре он перестал видеть окружающее: сшибаясь друг с другом, начали рождаться слова и ложиться одно за другим в строки.

Опомнившись, он заметил, что простоял в таком положении около часу.

Затем он вернулся на привокзальную площадь и долго сидел на пригреве, глядя на тающие облака и прислушиваясь к голосу репродуктора. Говорили о тревожном положении в Германии, об обращении Тельмана к немецкому народу, о военных маневрах в Японии, о новых стройках на Урале, о подготовке к Первому Всесоюзному съезду советских писателей…

После короткой паузы зазвучала увертюра бетховенского Эгмонта.

Следя за ней, Сергей прислушивался к самому себе и все больше чувствовал, что оживает для новых мыслей, новых чувств. И, всматриваясь в разгуливающих или сидящих в глубоком раздумье пассажиров, в их лица и спины, слушая их смех, мирный говор, он ловил себя на том, что он не только смотрит, но и старается представить себе, о чем люди думают, чем живут, чего они хотят. И когда они улыбались, задевали друг друга шутками, Сергей тоже невольно улыбался им. А если на их лицах видел грусть, он хмурил брови. В нем поднималась волна какой-то особой, непривычной нежности. Что-то непостижимое было в этом новом посвящении его в жизнь.

К нему словно снисходила другая, им еще не испытанная любовь и огромное спокойствие.

«Человек противоречив, — подумал Сергей. — Написать об этом, об этой музыке, об этой нежности, о себе, о пути к высшим человеческим ценностям, — разговаривал он с самим собой, — и любить, верить, страдать, рисковать, понять, чтобы каждое слово было отмечено печатью достоверности, чтобы на каждом слове лежала правда воображения…»

Музыка смолкла. Сергей продолжал сидеть взволнованно-сосредоточенный.

И вдруг, как в озарении, в какие-нибудь несколько минут он увидел то, что жило, билось в нем, но что никак охватить не мог. Он тихо, счастливо засмеялся. И все прожитые за год дни, дни забот и тревог, радости и веселья, смуты и уныния, приобрели в нем свой особый смысл, новую ценность…

Потом наступил тихий — алый снизу, зеленый сверху — апрельский вечер, озарив все вокруг светлой и праздничной грустью. Прелесть горизонта, дальних далей, точно сошедших со старинной картины, будила в душе тоску по матери, по дому.

Когда стемнело, Сергей вошел в станционный зал с полукруглыми окнами и рядами скамеек. Все места были заняты. Но какая-то добрая душа подвинулась и пригласила его сесть.

Вскоре пришла ночь. Двери перестали хлопать, и в зале остались только глухой говор, легкий храп и сонное тиканье стенных часов. «Ску-чай, ску-чай, ску-чай…» — будто говорили они.

Часы показывали половину двенадцатого.

Он взял рюкзак и вышел на перрон. И его обдало свежестью ночи, запахами тающего снега, угля, земли и степи. Поддувал мягкий ветерок, и вдали мигали сигнальные семафоры.

У палисадника он опустился на скамейку, положил голову на рюкзак и, прислушиваясь к приглушенным покрикиваниям маневровых паровозов, изморенный ходьбой, ожиданием, волнениями и мыслями, мгновенно и крепко задремал…

Очнулся Сергей от прикосновения чьей-то руки к его плечу и голоса:

— Товарищ, проспите поезд.

Сергей поднял голову:

— Куда? Какой поезд?

— Магнитогорск — Москва.

— А мне в другую сторону… — сладко потянулся Сергей и нечаянно локтем задел соседа: у того из руки выскользнула булка.

— Простите, ради бога, — взмолился Сергей, впервые посмотрев на мужчину.

— Да ничего. Ничего. Вы спали как сурок, зря я вас разбудил, — сожалел мужчина и достал папиросы. — Курите?

Закурили. Сделав полную затяжку, мужчина проговорил:

— Хорошая нынче весна…

— По какой же примете?

— Степь дышит, как молодая роженица, — лукаво улыбнулся мужчина.

Сергей покосился на соседа. Лицо смуглое, сухое, морщины резкие, какие бывают обычно у человека, работающего под открытым небом. Но в то же время короткое драповое пальто с воротником, шапка из черного каракуля. Всем обликом смахивает скорее на интеллигента.

— Степь дышит, как молодая роженица… Хорошо, — одобрил Сергей. — А я вот сегодня, — вспомнил он свое, — наблюдал за почками… и мне казалось, они жмурятся на солнце и сладко всхлипывают.

Лицо мужчины засветилось благодушной улыбкой.

— Наверно, — сказал он, — иногда как бы прожектором освещается то, чего ты до этого не видел.

— Это точно, — согласился Сергей.

Вдали длинно прогудел паровоз.

— Далеко едете? — поинтересовался мужчина.

— Обратно, в совхоз.

— Почему «обратно»?

Сергей, чуть помолчав, признался:

— В армию не взяли.

— Вот как. Болезнь?

— Глаза подвели.

— Из какого же вы совхоза? — тоном сочувствия спросил мужчина. — Я тут, можно сказать, каждое село знаю. Моя родина.

Сергей назвал свой совхоз.

— А кем же работали?

— Главным зоотехником.

Мужчина вдруг заметно подался к Сергею:

— Чекмарев?.. Сергей… Иванович?

— Да… — поразился Сергей. — А вы кто?

— Гайсин моя фамилия, — сказал мужчина. — Вот еду в Зиянчурино, секретарем райкома.

— Вот те на! — воскликнул Сергей. — А я сперва было почему-то подумал, что вы скотовод. Откуда вы меня знаете?

— Всему виной ваше письмо академику Иванову. Вы писали о положении в районе.

— Неужели письмо дошло?

— Академик с письмом пришел к нам, в Наркомзем. Это письмо перевернуло и мою жизнь. Был в Уфе на утверждении…

— Внимание! — заговорил репродуктор. — Скорый поезд Москва — Магнитогорск прибывает на второй путь. Повторяю…

— Знаете, перед отъездом из Москвы, — сказал Гайсин, — я встретился с академиком, посоветовался кое о чем. Милейший человек. Говорил о вас… Между прочим, он показал мне ваши стихи, те, что вы ему послали. Очень понравились. Вы одаренный человек…

Сбоку хлопнула входная дверь, и Сергей невольно оглянулся.

Из зала ожидания вышла с чемоданом в руке девушка и стала спиной, глядя в ту сторону, откуда должен был скоро прийти московский поезд. Свет шел спереди, и фигура девушки казалась вырезанной из черной бумаги.

Сергей сразу подался вперед. Даже со спины, в полутьме, он признал ее и приподнялся со скамейки:

— Тоня!

Она вздрогнула, обернулась и выпустила чемодан.

— Сергей… ты?

Он метнулся к ней, она к нему, и они обняли друг друга.

— Откуда? Зачем ты здесь? Что случилось? — освободившись из объятий, начала спрашивать Тоня.

Сергей снял очки и вздохнул:

— Забраковали. Вот они подвели… А ты куда?

— Ой, Сереженька, если бы мог понять. Не могла я остаться там, в пустом доме. Опостылело.

И он понимал ее. Только проговорил:

— Как хорошо, что мы не разминулись!

В это мгновение к ним подошел Гайсин. Тоня с недоумением посмотрела на Сергея.

— Тоня, это товарищ Гайсин. Новый секретарь райкома. А это моя жена, — представил Сергей Тоню.

Они поздоровались.

— Вы теперь, наверное, поедете в Москву… — сказал Гайсин Сергею.

«Кажется, испытывает», — подумал Сергей.

— Москва — там крупные писатели, есть с кем потолковать, есть где печататься, — продолжал Гайсин. — А вам это нужно. Я понимаю вас.

«Похоже, благословляет отъезд. И в чем-то он прав, прав, черт побери!» — успел подумать Сергей, и в этот момент, пыхтя, слепя глаза, подошла, громада паровоза.

Вдоль вагонов, волоча корзины, мешки, чемоданы, побежали пассажиры и начали осаждать двери.

— Ну что ж, мне пора… — сказал Гайсин и протянул Сергею руку. — Желаю вам удачи. — Пожал руку Тоне: — Всего доброго.

И пошел на посадку.

Сергей, глядя ему вслед, подумал: «Видно, толковый человек».

— Сережа, — оборвала его мысли Тоня, — представляешь, в субботу мы уже будем в Москве! Приедем и сразу в Сандуновские бани пойдем. Любишь Сандуны?

— Что и говорить, — невольно улыбнулся он. — Особенно бассейн…

— А потом будем бродить по Москве… — счастливо засмеялась она. — Ой, что же мы стоим? — Она открыла сумочку, порылась в ней. — Сереж, у тебя будет семь рублей? У меня купейный, не ехать же врозь.

С бьющимся сердцем Сергей наблюдал за выражением лица Тони. Она сияла. Словно подталкиваемый сильным попутным ветром, против которого невозможно устоять, он вынул из кармана десять рублей.

— Я сейчас, мигом!

Она побежала на вокзал.

«Каждый хочет, чтобы ему было как можно лучше», — почему-то вдруг подумал Сергей, глядя на паровоз, окутанный матово-розовым паром.

Он никогда не воспринимал что-либо дважды одинаково. То, что он передумал днем, провожая посторонним взглядом поезд Орск — Москва, сейчас словно рикошетом вернулось к нему, выражая его смятение.

Послушай, друг, мне уже надоело

Ездить по степи вперед-назад,

Чтобы мне вьюга щеки ела,

Ветер выхлестывал глаза.

Жить зимою и летом в стаде,

За каждую телку отвечать.

В конце концов всего не наладить,

Всех буранов не перекричать.

Мне глаза залепила вьюга,

Мне надоело жить в грязи.

И как товарища, как друга

Я прошу тебя: отвези!

Ты отвези меня в ту столицу,

О которой весь мир говорит,

Где электричеством жизнь струится,

Сотнями тысяч огней горит.

Возьми с собой, и в эту субботу

Меня уже встретит московский перрон.

И разве я не найду работу

Где-нибудь в тресте скрипеть пером?

Я не вставал бы утром рано,

Я прочитал бы книжек тьму,

А вечером шел бы в зал с экраном,

В его волшебную полутьму.

Я в волейбол играл бы летом

И только бы песни пел, как чиж…

И тут произошло короткое замыкание. Сердце еще во власти мечты, а разум уже словно споткнулся обо что-то, и в мечтах его появилась будто брешь.

«В человеке столько существ, столько противоречий…» — провел Сергей по лбу рукой.

«Ты всегда избегал красивых фраз… Но как ни верти, хотел ты участвовать в делах своего времени?.. Хотел ты утвердить себя если пока не словом, то хотя бы делом, которое вел? Разве ты так уж плохо начал?..»

«А что я скажу в Москве? Не хочу ли я воспользоваться путаницей в своих мыслях?.. — спросил он себя. — Еду только потому, что она уезжает. С ней?.. Но ведь она меня не любит…»

— Внимание! — хлестнул голос из репродуктора. — Скорый поезд Магнитогорск — Москва прибывает на первый путь. Магнитогорск — Москва прибывает на первый путь.

— Все в порядке! — прибежала Тоня с билетом. — Правда, другое купе, но там разберемся, положи билеты себе.

«Как она возбуждена, улыбается и сияет. Будто все это было припрятано до поры до времени…» — подумал он. А вслух сказал:

— Я и не упомню, когда ты была такой радостной в последний раз…

— Положи билеты себе, — нетерпеливо сказала она. Он, уже чувствуя себя разлученным с нею, выдавил:

— Тоня, я не еду.

Она посмотрела на него долгим и зорким взглядом:

— Сережа, что случилось?..

— Не могу…

Тоня как-то сразу изменилась и сжалась. Скуля колесами, подошел поезд. Вагоны выставили свои окна, отливающие яркими огнями.

— Сережа! — взяла она его за руку. — Ну, я прошу тебя, я тебя умоляю.

— Но ведь ты меня не любишь, — сказал он.

— Зачем же ты так?.. А то, что ты для меня сделал, в такое трудное время взял под свое крыло, разве можно забыть?

— Но ты меня не любишь, — повторил он.

— Ведь ты не знаешь, что я испытывала, когда ты уехал. — Глаза ее увлажнились. — Мне казалось, земля ушла из-под ног…

Он прошептал, как прокричал:

— Но ведь ты меня не любишь!

Он видел ее побледневшее лицо — это причиняло ему боль. Именно боль заставила его понять, что он не должен унижать ее и себя до объяснений, упреков и обид. Он не однажды решал за нее, чувствуя потребность оберечь ее от новых непредвиденных ударов.

«Теперь пусть решает сама, — произнес он мысленно, подавляя в себе то паническое чувство, которое появлялось у него даже при небольших размолвках с нею. — Пусть решит сама. Пусть решит сама».

Секунды будто растянулись.

Впереди ударили в гонг. Он уронил:

— Тоня, опоздаешь…

Она опалила его быстрым взглядом, взяла чемодан и пошла к поезду.

Но через несколько шагов она оглянулась. И что-то сокровенное в нем дрогнуло. В следующее мгновение он похолодел. Невольно подался за нею. Чуть не крикнул: «Тоня, подожди!»

Он видел, как она поднялась в вагон, исчезла.

Резкий свисток раздался над самым ухом. Лязгнули сцепления…

И вагоны медленно стали сечь его отсветами окон. Плыл груз человеческих судеб. Вот прошел ее вагон…

Колеса уже стучали где-то в глубине ночи. А Сергей стоял, не в силах двинуться. Внутри у него все онемело.

«Это сейчас. Это только пока», — думал он, зная, что будет хуже.

В зале ожидания царил полумрак, пассажиров заметно поубавилось. Стояла глубокая тишина.

Сергей прошел к скамейке, на которой сидел часа три назад.

«Произошло…» — сказал он себе, тут же утер со лба холодный пот и откинулся на спинку скамейки, уставившись в пустоту.

«Что бы изменилось от того, если бы я даже поехал с ней в Москву?.. — пришла к нему новая мысль. — Удар в Москве был бы тяжелее вдвойне. Я бы завыл, как щенок… И каждый день моей жизни неизменно связывался бы с этим днем. Этот день остался бы со мной на всю жизнь…»

Он подумал, что можно еще догнать Тоню, если сесть на следующий поезд. Но перед глазами встала степь. С ее небом, крупными пятнами цветов, освежающими утрами и заунывными песнями. С ее родниками, над которыми он часто склонялся, омывая лицо, когда бывало жарко. Он вспоминал степь, не баловавшую его, порою даже подавлявшую его грузом забот. И в то же время дарившую ему нечто постоянное и необходимое всегда…

Он бросился навстречу этому чувству, как к чему-то спасительному и верному, чтобы в нем найти сейчас опору для себя.

Но нет, пожалуй, это не верно,

Я, пожалуй, немного лгу.

Степь без меня проживет, наверно, —

Это я без нее не могу!

Стихи взяли его в плен, снова властвовали над ним, ставя заслон его соблазну — уйти в воспоминания, — и через некоторое время, как бы придавая прочность своему признанию, он произнес еще одну строфу:

У меня никогда не хватит духу —

Ни сердце, ни совесть мне не велят —

Покинуть степь, гурты, Гнедуху

И голубые глаза телят.

— Я в долгу, стихи, перед вами, — прошептал Сергей.

Но, зная, что стихи для него не просто плод досужих упражнений, а он сам, мера его честности перед самим собой, и то, что он никогда еще не изменял стихам, тому, что однажды выразил в них, сказал:

— Но и вы у меня в долгу.

Шел третий час ночи. С нарастающим грохотом приближался поезд. Через минуту — три к станции подошел товарный поезд. Сергей, охваченный желанием во что бы то ни стало уехать, не оставаться больше одному, пошел к машинисту и спросил его, не останавливаются ли они в Дубиновке. Коренастый, весьма солидный старик вежливо ответил, что, мол, да, будет остановка, Тогда Сергей показал свои документы и попросил подвезти его до Дубиновки. Машинист просмотрел документы, почесал за ухом и кивнул на паровоз: «Ладно, садись».

Вскоре паровоз оглушительно закричал и, весь окутанный паром, медленно тронулся, продымленный запахами дальних дорог.

X

В Зиянчурино Сергей добрался после полудня. И первым делом направился в райком. В приемной первого секретаря пожилой женщине, сидевшей за столом, он назвал свою фамилию и попросил доложить о нем Гайсину.

— А, это вы и есть? — оторвалась она от бумаг и показала на дверь. — Пройдите.

Когда Сергей открыл дверь, в кабинете зазвонил телефон, и он было попятился назад, но Гайсин, увидев его, жестом пригласил войти и приник к трубке.

— Слушаю! Так… Из Сибири! — Гайсин поморщился, как от зубной боли. — Почему так издалека?.. Нет, хотелось из соседней области, чтобы быстрее… Овес и ячмень, конечно, нас устраивает. Сколько центнеров? Две тысячи?.. Ну что ж, будем ждать. Говорю, ждать будем! Спасибо, всего хорошего. — Клацнула трубка, Гайсин встал. — Так и чувствовал — вернетесь. — И тут снова зазвонил телефон. — Да… Это срочно?.. Тогда отложим. Завтра. — Он кивнул на кресло у стола и открыл дверь, распорядился: — Будут просить — пожалуйста, занят. И ни с кем не соединять.

Гайсин сел на стул против Сергея и вопросительно посмотрел на него улыбающимися глазами.

— Говорят, айсберги переворачиваются, — ответил Сергей, сминая сосущую тоску, что было поднялась в нем, — а человек тем паче. Решил прямо к вам.

Гайсин вздохнул, медленно погасил улыбку и выдвинул крутые плечи вперед.

— Скажите, при вас была в совхозе эпидемия?

— Нет… Заболело несколько коров в двух отделениях.

— А теперь эпидемия охватила всех.

После бессонной ночи и скитаний Сергей чувствовал себя будто в полусне, а тут вмиг отрезвел.

— За неделю?! Но больной скот был отделен!

— Что, по-вашему, случилось?

Сергей взялся рукой за лоб. И вдруг его пронзила догадка, она не уходила, и сердце его на мгновение замерло.

— Крупнейший совхоз… — проговорил Гайсин. — Восемь тысяч голов крупного рогатого скота… Что вы думаете?

«Неужели так? — раздумывал Сергей. — Скот от голода дошел до падежа… Подсудное дело… А болезнь — стихийное бедствие: акт составили, трупы зарыли. Не в первый раз».

— Мне кажется… — сказал он, мысленно находясь уже в совхозе и почти не видя Гайсина, — смешали коров — больных и здоровых.

— Продолжайте. — Гайсин смотрел на него во все глаза.

«Если каждое высказанное слово становилось бы достоверным, было бы куда легче», — подумал Сергей, а вслух сказал:

— Надо разобраться.

— А разобраться можете только вы, — ответил Гайсин. — Вы единственный инженер-животновод во всем районе.

— Это не просто.

— Да и не это сейчас важно, чтобы разобраться… Надо спасти скот.

— Дайте распоряжение, — сказал Сергей, — чтобы мне выписали удостоверение, достали вакцину и дали хорошего коня.

Гайсин вызвал своего помощника и повторил ему то, о чем просил Сергей, добавив, что все это нужно сделать как можно скорее.

— До совхоза сто тридцать верст… по распутице. — Гайсин взглянул на часы. — Пять часов… К утру доберетесь?

— Доберусь.

— Вы обедали?

— Что?.. Успею.

Сергей встал с кресла и принялся ходить по кабинету от стола к дверям и от дверей к столу, приводя в порядок события и мысли и чувствуя, как у него возникают один за другим вопросы.

— Скажите, — остановился он перед Гайсиным, — как перенести энергичный и жесткий взгляд… озабоченность и самоуверенность, когда тебя буквально прижимают к стене, говоря: я забочусь об общем, не могу дойти до каждого, я исхожу из государственных соображений, ты ничего не понимаешь. Как противостоять этому?.. Может, для вас, руководителей большого масштаба, думать об общем и есть думать о каждом?

— Думать обо всех вообще — фикция, удобная ложь.

Наступило молчание. Сергей как бы про себя сказал слова старинной башкирской песни:

Скачет олень по степи широкой,

И слезы льются у него из глаз,

Думает он: если сразит меня охотника стрела,

Тогда погибнет и олененок мой…

— Сильная песня… — Гайсин покачал головой. — Впервые слышу.

— Древние башкиры знали толк в стихах. Даже больше — предвосхитили будущую поэзию.

— Вы так думаете?

— Я это знаю… Ну ладно. — И Сергей заторопился.

Гайсин поднялся с места:

— Как у нас говорят — не уставать.

— Я сделаю все, что могу.

Гайсин вынул из ящика стола пистолет.

— Возьмите. На всякий случай. В степи всякое бывает.

Сергей взвесил в руках пистолет и улыбнулся.

— А вы не замечали, пистолет придает смелость? — спросил он.

Оба сдержанно засмеялись.

— Спасибо вам.

— Держите меня в курсе. Чуть управлюсь — приеду.

— До встречи.

Выйдя из райкома, Сергей, пока достанут вакцину и подготовят лошадь, отправился в школу рабочей молодежи. Месяц тому назад по его ходатайству там начал учиться Магсюм.

Во дворе общежития на подсохшей площадке с веселым гамом и криком ребята играли в лапту. Но среди них Магсюма не было.

Сергей продолжал искать его взглядом, ему хотелось, чтобы встреча была неожиданна. И вскоре в одном из ближайших углов он заметил парня в ватнике: согнувшись над книгой, он будто обнюхивал страницы.

Сергей подошел к нему сбоку и посоветовал:

— Подними брови и расширь глаза.

Магсюм, проводивший Сергея из райцентра в армию, обомлел, зажмурился, затем, вскочив на ноги, не бросился, а крепко прижался к Сергею.

Они зашагали в чайную. В ту самую, где встретились в первый раз.

Знакомый фикус у окна. На стене — та же медведица с тремя медвежатами. Тот же стол, за которым они сидели год назад. Такая же весна, предвечерний час. И у него в душе было такое же чувство, как и тогда, и в то же время не такое же. В прошлую весну его чувства к Тоне, его отношения с ней походили на недостроенный дом, но была надежда. Зная, что у любви длинная дорога, Сергей думал, что рано или поздно своей любовью он может покорить ее. И он сказал себе: «Повесть будет продолжаться, я так хочу. Не знаю, как она будет продолжаться, не знаю, чем она окончится, но продолжаться она будет». Теперь же жизнь его с Тоней походила на дом, давший трещину. И уже не было надежды. И от этой мысли у него перехватывало дыхание. Жгло глаза. Магсюм молча и зорко следил за ним, и Сергею казалось, что тот все знает, чувствует его состояние, но понимает, что спрашивать не надо.

— Ты смотри! — взял Магсюм Сергея за руку и кивнул на толстую буфетчицу. — Прошлый год как щепка была, а теперь как много ее стало. — И цокнул языком. — Быстро человек меняется.

— Все мы меняемся, Магсюм… — вздохнул Сергей.

Лицо у Магсюма было гладкое и румяное. Да и вообще совсем другой парнишка.

Отобедав, они покинули чайную и по солнечной знакомой улице направились в райком. Завершив рабочий день, люди уже расходились по домам. Они улыбались, задевали друг друга шутками. Сергей видел их, видел все, что улыбалось, ликовало вокруг, но сейчас не мог ни ответить, ни улыбнуться им.

У крыльца райкома стоял оседланный иноходец с белой гривой и подвязанным хвостом. Сергей оценил взглядом все стати лошади. Приземистая, поразительно длинная. У нее широкая грудь, блестящие, спокойные глаза, толстая шея и крупные мышцы ног.

— Добрый конь, — повеселел Сергей. — Такой свезет.

— В райкоме худого коня держать не будут, — ответил Магсюм. — А Гнедой все же лучше. У Гнедого одного не хватает — языка.

— Да, Гнедой… — только и проговорил Сергей.

У помощника Гайсина все было готово. Вакцину Сергей пристроил в кожаной сумке, получил удостоверение и попрощался.

Он взял иноходца за повод и вместе с Магсюмом вышел за село, на большак.

— Ну, пока, дружок, — сказал Сергей. — Как только установится дорога, пришлю лошадь, приедешь на воскресенье.

Он сел на коня.

— Счастливо! Не уставай! — сказал ему Магсюм.

Сергей мягкой рысью поехал на запад, в сторону светлого горизонта.

Вечер был ясный и теплый. Алые курганы стояли в неподвижной, счастливой тишине весны. Курлыча, пролетали журавли. Сергей вновь ощутил в себе силу жить, он пригнулся к гриве коня и перешел на скок. Он решил до ночи сделать большой перегон и доехать до аула Абзан.

Когда он въехал в Абзан на взмыленном коне, ночь заполняла землю и небо.

В тиши синих сумерек, подзывая к себе уютом, теплились окошки, заливалась гармонь, где-то рядом рассыпался девичий смех.

«Отмахал семьдесят верст. Остается шестьдесят», — прикинул Сергей.

После Абзана началась крутая ночная мгла. Все исчезло с глаз. Ни огонька вокруг. Дорога Сергею была знакома: она теперь тянулась по кочковатым полям и перелескам.

Несмотря на то что ее часто перебегали ручьи и буераки, конь шел уверенно и ровно.

Он брал холм за холмом, аул за аулом…

Спустившись с горы Хасанки в долину, Сергей выехал на широкий зилаирский тракт, спичкой осветил часы — было без малого два — и поехал размашистой рысью, все больше прибавляя ходу.

В три часа ночи он свернул на север, на дорогу, ведущую в совхоз, и въехал в осиновую рощу, зажатую горами. В роще царила мертвая тишина.

«До Большой Сурени девять верст, — рассчитал Сергей, — а там еще десять — и совхоз».

Выбравшись из рощи в поле и преодолев подъем на курган, Сергей при слабом свечении рассвета снова безжалостно погнал коня.

Слившись с конем, он слышал, как у иноходца тетивой звенит все внутри от нарастающего напряжения.

Проехав небольшую шумливую речку вброд, Сергей повернул за лугами влево: впереди, в полуверсте, под низинным туманом лежала река Большая Сурень.

На берегу он сильно осадил коня.

По взбухшей реке плыли голубые льды, на месте бывшего моста торчали головки искривленных свай…

— Не успел! — прошептал Сергей, прислушиваясь, как у него колотится сердце. Оно колотилось скорее от возбуждения и скачки, нежели от растерянности.

Сергей решил дать немножко передохнуть коню, покрывшему за вечер и ночь столь большое расстояние, и ждать наступления утра.

Вернувшись к стожку неподалеку от берега, он слез с лошади, поводил ее, чтобы остыла немного, а потом стреножил. После этого Сергей сел под стожок, вытянув затекшие ноги, и съел ломоть черного хлеба с солью, прихваченный в столовой.

Где-то за рекой дробью прокатывало во все стороны предутреннее неистовство тетеревов.

Долгая скачка в безмолвии и с постоянным гулом в голове заглушила в Сергее все чувства. Все, что было вчера, позавчера, словно отмело прочь, в сторону.

Но теперь он остановился, и его охватывала предутренняя тишина. И он все больше и больше, сам не замечая того, возвращался к себе, к тем чувствам, к той боли, что жили, бродили в нем, от которых он пытался бежать: лишь бы в путь, лишь бы вдаль. Устать до изнеможения, чтобы приглушить тоску.

Сейчас перед ним вехами вставали то институт, то Политехнический музей, то родильный дом и прощание с Тоней, когда он сказал себе: «Повесть будет продолжаться…» Он вспоминал ее последнее письмо и то, как он ехал встречать ее, как с букетом полевых цветов бежал на перрон, как светлели ее глаза, и о том, как они вечерами, держась за руки, уходили в степь, как она собирала цветы; сверкали степные скаты, уходило солнце, а они подымались на курганы, откуда было видно далеко-далеко…

Вспоминал он и тень под большой березой, струнный гул пчел, минуты забытья, свои стихи, ее широко открытые, обращенные к небу глаза, в которых отражались кучевые белые облака.

Он вспоминал и жаркий день, раскрытое окно, откинутую ветром занавеску, за которой спала она, а он стоял у окна, поражаясь тому смирению, которое пришло к нему с любовью.

Так восстанавливал он теперь и перемены в ее настроении, ее слова: «Человек слаб к доброте, это надо понимать», которые воспринял с необъяснимой грустью, ее молчание, ее вздохи, которые она не скрывала от него…

Он не брал на себя право ее судить, хотя чувство большой утраты ни на минуту не покидало его. Только все думал: что с ней станет? Будет ли она счастлива?

Сергей не представлял сейчас, как войдет в тот дом, в ту комнату, где каждая мелочь — напоминание о Тоне.

Будет ли он ее ждать?

И вспомнилась ему история, которую рассказал ему Садрый. Как-то прошлой осенью они встретились с ним на макушке кургана. Кругом простиралась безоглядная степь, дорога тянулась до самого горизонта. Сергей посмотрел на Гнедого, стоящего рядом, уставясь вдаль, и сказал Садрыю: «Вот так всегда. Замирает на месте и всматривается в степь. Отчего?.. Будто кого-то ждет…» — «Любил он одну кобылу… — вздохнул Садрый. — Саврасая ее звали. Их всегда мы в пару запрягали. Бывало, Гнедой пойдет иноходью, она весело затрусит. Он переходит в рысь, она — в галоп. Лете-ели — как птицы. Вечером я их отпрягал и гулять пускал. А она голову на его шею положит и маленько задремлет… Никогда не расставались». — «Где же она теперь?» — спросил Сергей. «Прошлый год ее продали, — ответил Садрый. — Увидал ее какой-то казах, дал большие деньги… Вечером, как Гнедого отпряг, он бросился бежать по дороге. За ней… Вернулся через три дня… похудевший, тихий. Ничего не ел. И заболел… «Гнедой, — говорил я ему, — не имеешь права жить печально, тебя никто не поймет, пропадешь, слышишь?» Начал понимать, стал ходить. А забыть не может. Ждет все…»

«Сегодня воскресенье… Она уже в Москве», — подумал он, прикрыв веки, и вдруг увидел, как на него взглянули ее глаза.

«Я сейчас брожу по Москве, — зыбко улыбнулась она. — Как приятно чувствовать под ногами асфальт, — она закинула руки за голову, — видеть хорошо одетых людей… На Тверском афиши, афиши… В Консерватории сегодня Четвертая симфония Чайковского. В театре Мейерхольда дают «Даму с камелиями», а в Нескучном саду на оттаявших прудах появились белые лебеди. Их надо увидеть, чтобы понять, как прекрасна весна в Москве…»

Но через мгновение она явилась другой, встала так ощутимо рядом, что он даже услышал ее дыхание, и сказала:

«Я вернулась, Сережа… Никогда не поздно. Я вдруг поняла, что люблю именно тебя… И нам никуда уже не уйти друг от друга, Сережа».

Тихое ржание коня вернуло Сергея к действительности, и он вскочил на ноги, слегка махнул у себя перед липом рукой, отгоняя видение.

Он был как в огне. Он знал, что ему будет худо, но не ожидал, что оно случится именно сейчас, здесь.

«Сукин ты сын… — сказал он себе. — У тебя неудачи — это лишь твоя беда…»

Туман уже рассеивался, небо поднималось выше — легкое и чистое. Светало.

Отдохнувший иноходец стоял, подняв голову, навострив уши. Сергей подошел к нему и расстреножил его.

Затем он укоротил ремень сумки и надел ее на шею. Пистолет переложил в нагрудный карман.

«Надо… Надо добраться… Завтра будет поздно», — подумал он, похлопав иноходца по шее, словно уговаривая, и, сосредоточившись на том, что предстояло ему, сел на коня и спустился по откосу к реке.

Конь, войдя в воду, остановился.

— Ну, ну, не робей! — Сергей дернул его за повод.

И конь медленно, со смиренной решимостью, двинулся вперед. Потом оторвался от дна и поплыл, задрав голову. Ледяной холод обжег и побежал по всем жилам. Течение было густое и спокойное, и иноходец уверенно рвался к противоположному берегу.

— Отличный конь! — сказал Сергей, видя, как животное умно и ловко пробирается по разводью, огибает водовороты.

Но внезапно все ожило. Волны закружились как звери, река закипела головокружительным натиском, и коня стало кружить и заносить, точно затягивая в петлю. Сергей грудью припал к холке коня.

— Выручай… Выручай, милый! Возьми мою силу, — дернулся он в седле, желая помочь лошади. — Ну, ну, еще! — подбадривал и умолял он ее, и обезумел от страха, когда волны покрыли голову коня, и тот ушел, провалился куда-то в темную глубь. Вынырнув, конь невидяще и обреченно посмотрел вверх, держась на пределе сил и нетерпеливо фыркая, и Сергей почувствовал, как по телу коня прокатываются судорожные толчки, и, придушенно вскрикнув: «Ну!» — кинул себя вперед.

— Ох! — вздохнул он, вырвавшись из водоворота, и почувствовал, как жарко его шее и лицу.

Стремительно надвигался покатый, заросший жестким кустарником берег. Сергей вытянул руку, цепко ухватился за ветку вербы, ощутив в ладони едва распустившиеся почки, и тут вдруг то ли почувствовал, то ли уголком зрения отметил чье-то присутствие на берегу, и короткое ощущение это совпало с оглушительной вспышкой, которая взорвалась у него в мозгу…

Когда он пришел в себя и открыл глаза, то сразу ничего не различил, а потом увидел, что плывет без коня, стиснутый двумя крыгами. Кровь заливала глаза.

«Что случилось?..» Он зажал пальцами висок — висок был проломлен, и из него била теплая кровь, очков не было. И как ни старался представить, был ли человек на берегу или не был, слышал ли звук от удара или выстрела, не мог точно вспомнить.

Он попытался было взобраться на крыгу, но сообразил, что этого делать нельзя: льдины разойдутся, тогда надо будет плыть, а плыть, пожалуй, он не сможет.

Вскоре он почувствовал странную легкость. Плоть точно улетучилась. Мысли расплывались и таяли. И он перестал зажимать висок ладонью.

Но через какое-то время к нему пришло яростное пробуждение. Как срезанный лист выбрасывает перед смертью последний, самый живительный сок, так последним жизненным всплеском была для него вдруг наступившая на мгновение ясность. И он вздрогнул: «Сумка! Вакцина, тетради!»

Лихорадочно, боясь упустить это мгновение, он немеющими руками снял через голову сумку и с упрямством, превозмогая непомерную боль, из последних сил бросил ее на берег.

«Мне повезло, что вернулось сознание», — с усилием подумал он.

Сделав последнее, что в силах был сделать, он положил голову на край льдины. И в озаренном сознании отлетающим вихрем пронеслись края и страны, где он хотел побывать, дни и годы, которые он рассчитывал прожить, рассказы, стихи и книги, которые он хотел написать…

«Думал только о жизни, — подумал он. — Смерть не принимал в расчет. Да и можно ли было принимать? Она ничем не напоминала о себе».

А в следующий миг все отодвинулось, исчезли все видения, и перед его взором возникла мать — человек, любивший его и страдавший за него больше, чем кто-либо из любимых им. Она чудилась бегущей к нему, бегущей и протягивающей к нему руки, и от этих протянутых рук, близких, как наяву, ему на короткий миг стало вдруг жутко. Но вот отняло и ее.

И в это мгновение сквозь кровавую пелену он увидел, как, разостлав по реке сверкающую дорожку, восходит солнце. И он неотрывно глядел на него, как на немого свидетеля всех дел на земле.

Вдруг оно расплылось. И, сознавая, что это конец, он, уже отрешенный от всего земного, то ли подумал, то ли прошептал:

— Не забывай меня… солнце.

КРАСНАЯ РОСА

Есть люди, для которых военное прошлое, как они утверждают, было самым ясным и ярким в их жизни. И самым значительным, когда, несмотря на все горести и трагедии, беды и радости у них были высокими, а дружба такой непреложной. Будто далеким горным массивом видится им теперь это прошлое. И помнится оно уже больше рассудком, чем чувствами.

Но есть люди, для которых те годы стали точкой духовного восхождения, люди, которые сумели те вершины и раны донести до сегодняшнего дня. Не потому ли они так эмоционально помнят ее, войну?

И не потому ли, когда, опомнившись от своего счастья или неполадок, мы слушаем их — то, что они рассказывают, ни на что не претендуя, точно наедине с собой, может быть, единственный раз, — нам вдруг становится неловко и больно от сознания, что мы приравняли их к себе, не выделяя из общего ряда: мы не знали ни их чувств, ни мыслей, которыми они жили и живут. И вдруг коротким озарением нам освещается вся их жизнь — и прошлая, и сегодняшняя.

Так случилось у меня с Мурзиным, с моим земляком.

Может, еще и оттого, что жил он, насколько я знаю, незаметно, скромно неся свою нешумную службу адвоката, не лез ко всякому встречному с душой нараспашку, рассказ его сразу, с первой же минуты завладел моим вниманием, и вскоре я и сам начал отстреливаться, бежать в атаку и падать с ним.

А услышал я вот что.

— В ту пору я был комсомольцем, можно сказать, еще юношей, — рассказывал он задумчиво, без жестов, словно вспоминая для себя. — За плечами средняя, потом партизанская школа и три года в тылу врага. А в настоящем у меня были одни взорванные мосты и эшелоны. И я ничего не знал, кроме войны…

И все же более памятная для меня война началась с осени сорок четвертого года.

В ту осень меня с Ушияком и несколькими партизанами забросили из Киева в Словакию. Мы сколотили отряд из двухсот добровольцев, местных жителей, в основном из словаков, и только что начали подрывную работу, как неожиданно поступил приказ — пробиться в Моравию и Чехию и организовать там партизанское движение.

Мы шли болотами и лесистыми горами. У каждого был рюкзак с минами, боеприпасами. Несли еще пулеметы и рацию. С неба без конца сыпал дождь. Питались мы сухарями и салом. Костры разжигать не смели — каждый день слышалась далекая автоматная стрельба. И шли, не просыхая ни на один час.

На седьмые сутки мы вконец вымотались. Поднимались на гору, а за ней вставали новые, и нельзя было сказать, видишь ли их или это только кажется. На крутых подъемах уже подталкивали в спину обессилевших товарищей.

В эту, седьмую, ночь мы подошли к реке Ваг. Берега ее простреливались — чуть ниже по реке высился железнодорожный мост. По нему с погашенными огнями проходили эшелоны. Мы отыскали брод, под сплошной пеленой дождя протянули канат, по нему перебросили мины и пулеметы, потом, держась тесным рядом, переправились все.

Совершенно окоченев, не помня себя от усталости, к утру добрались до лесной деревни Штявник. Люди были измотаны, еле стояли на ногах, многих лихорадило. Решили немножко отдохнуть, поднакопить силы перед тем как перейти границу.

За то короткое время, пока мы здесь находились, к нам примкнула большая группа словаков. Примкнули и советские офицеры Степанов и Настенко, бежавшие из лагеря для военнопленных. Мы всех приняли в отряд. Однако в глубине души я был насторожен. Ведь они не прошли проверку боем. Я помнил также, как те словаки, которые с нами шли, там, в Словакии, при первой же бомбежке шарахались в сторону, а потом, когда получили приказ, некоторые даже отказывались идти в Моравию. Они говорили, что хотят освободить сперва свою Словакию. Не будь Ушияка, не знаю, смогли бы мы их уговорить. Ушияк, сам словак, твердо сказал всем, что они не имеют права поддаваться национальным чувствам, когда общий враг — фашизм. Тревожили меня и Степанов с Настенко. И не потому, что были в плену. На самом деле они могли погибнуть в концлагере, а теперь их именем воспользовались другие, чтобы войти в доверие, а потом предать. Случалось и такое…

В Штявнике отряд стал называться Первой Чехословацкой партизанской бригадой имени Яна Жижки.

После короткого обучения новичков мы ночью подкрались к границе. И нашли ее плотно закрытой. Кругом были минные поля, проволочные заграждения. Фашистская Германия считала Моравию и Чехию своим плацдармом. Последним прибежищем. И держала там миллионную армию под командованием генерал-фельдмаршала Шернера.

Но задание — прорваться любой ценой — надо было выполнить.

Через два дня небольшая группа, сбив пограничную заставу, захватила восемь тяжелых пулеметов, схему минных полей и карту охраны границы. А спустя день мы пересекли ее. Прошли скорым маршем полтора десятка километров и на рассвете остановились в лесу на круглой поляне. До желанной горы Княгиня оставалась всего ночь перехода.

Место было глухое, в случае боя хорошо обозримое.

Выставили в двух километрах от стоянки скрытые посты. Вместе с Ушияком укрыли рацию и радистку с охраной на скалистом откосе и разрешили партизанам отдохнуть.

В шестом часу вечера прибежали дозорные и доложили — в эту сторону идет отряд эсэсовцев с собаками: взяли след. Уйти дальше засветло мы не могли — нарвались бы на гарнизон врага. Коротко посовещались. Мнение было единое. Приказали окопаться бесшумно и только за густыми зарослями. В полной тишине заняли полукруговую оборону.

Я вырыл себе окоп за толстым дубом у самой опушки. Замаскировал его ветками, в выдолбленную нишу поставил крупнокалиберный пулемет, сложил ленты, связки гранат. Бой, по приказу Ушияка, должен был начать я.

Эсэсовцы появились из березового подлеска. Двумя колоннами спорым шагом стали подниматься на холм. Все высокие, здоровые, в глубоких стальных касках. Они все больше входили в нашу подкову. Я уже ясно видел их лица, загорелые и настороженные… Подпустив их почти вплотную, я открыл огонь. И одновременный точный удар раздался со всей опушки. Рота опрокинулась, половина ее сразу поникла, партизаны продолжали крушить отползающих; человек двадцать немцев добежали до леса и залегли там.

И в это время за подлеском послышался гул моторов. Рокот танков звучал непрерывно, то чуть утихал, то снова нарастал. Я черкнул на бумаге: «Ян, будет бой. Уйти в лес? Светло, нас догонят. Рассеют бригаду. Перебьют по одному. Твое решение?» И отдал ее юному словаку слева от меня: «В лес — и к Ушияку! Быстро!»

Едва успел докурить папиросу, прибежал юноша с ответом: «Продержаться до ночи», а внизу показались пять танков и цепь грузовых машин, переполненных солдатами. Я сосчитал: тридцать четыре машины… У юного словака был карабин, и я сказал ему: «Если что-нибудь со мной — заменишь».

Танки на малой скорости, сокрушая лес снарядами, вышли на поляну. За ними согнувшись шла пехота. И у меня задрожало в животе, сразу повлажнели ладони; я сорвал ветку полыни, разжевал ее и проглотил.

Когда танки дошли до середины поляны, я уже ничего не чувствовал; взял на мушку смотровую щель крайней справа машины и нажал на гашетку. Опушка снова ощетинилась огнем. На правом фланге крайний танк развернулся к лесу, уже неуправляемый уперся в толстый каштан и обнажил за собой солдат. Несколько партизан запустили по ним гранаты. Остальные четыре танка приостановились и начали бить из пушек и пулеметов. Снаряды теперь ложились на окопы, комья земли сыпались на меня со всех сторон. Под гром разрывов, через все, что ревело и рушилось, я слышал разнобой голосов и предсмертные крики. Я сменил третью ленту, и тут снизу со склона, с тыла застрекотали автоматы, и у меня впервые мелькнула мысль, что мы погибли. Весь охваченный дрожью, развернул пулемет и начал сечь дубняк. Лихорадочно вставляя последнюю ленту, оглохший от грохота, вдруг краем глаза заметил, как шагах в двадцати от меня ломится танк и как на левом фланге словаки бросились на эсэсовцев, поползли навстречу машинам, которые пошли вперед, и увидел юного словака слева от себя: он сидел в окопе, откинув голову, изо рта булькала кровь. Сердце у меня замерло, дыхание перекрылось. Вздох уже как спасение. Я схватил связку гранат и швырнул танку под выхлоп. Раздался взрыв, меня подхватило вихрем и что-то ударило по голове изнутри.

Очнулся я на спине у Степанова, когда он подбегал к откосу. И в свете закатного солнца увидел поляну: она сплошь была покрыта телами. Среди сотен убитых были тяжелораненые. Поляна шевелилась, стоны и крики неслись на меня. Все во мне кричало, я вырывался к раненым, пока куда-то не полетел.

Второй раз очнулся утром и узнал, что мы снова в Штявнике и от бригады, из четырехсот двадцати партизан, в живых осталось восемьдесят три человека.

Пошатываясь, я вышел к партизанам. Молча обходил их, изможденных и раненых. Обходил, остро ощущая, что мне нужно объясниться, если уж не с ними, то хотя бы с самим собой.

Я чувствовал вину перед словаками — живыми и мертвыми. Я ошибся. Главное в них было вовсе не то, что они до этого боя разбегались при первой же бомбежке, а то, что они потом стыдились этого. Молча и тихо. И в самую трудную минуту, когда от командиров ничего уже не зависело, бились насмерть, зная, что с фашистами нельзя жить. Вот что понимали они, эти простые трудяги… А я смотрел на них с недоверием: не разбегутся ли в первом же бою? Это простительно случайному попутчику, но не тому, кто с ними идет по дороге жизни и смерти. И теперь я стоял перед ними и чувствовал себя беспомощным и ненужным — я не знал, что сказать и что делать…

Я слушал, смотрел на него и видел, как в нем, в каждой черточке его лица отражалось, отстаиваясь в глазах глубоким светом, все то, о чем он сейчас рассказывал. Но мне и этого было мало.

Мне хотелось послушать его боевых товарищей. А что они говорят?

Рассказывает Василь Настенко:

— Помню вечер, когда мы в Штявнике слушали радио. Немцы говорили, как был окружен и уничтожен крупный отряд террористов. Это мы, значит. Сообщали, что по приказу министра протектората бандиты, убитые на месте боя, захоронению не подлежат. Кто попытается их хоронить, будет расстрелян вместе с семьей… Словаки плакали.

А через пару дней к нам под Штявник стали прорываться рабочие и студенты. Они все были вооружены. Шли группами и хорошо знали друг друга. За неделю бригада выросла до пятисот человек. И начали готовить третью попытку.

В последний день на совет командиров, как офицера, позвали и меня. Ушияк, командир бригады, предлагал идти в Моравию всей бригадой сразу. Говорил, что сейчас нужен успех. Его поддерживало большинство. Я тоже. Это был рослый обаятельный словак, с мягкими голубыми глазами. Мурзин был его противоположностью: ростом небольшой, но тело ладное, черная борода, крутой лоб, взгляд спокойный и пристальный, который меня даже стеснял.

Он сидел сгорбившись, понурив голову и молчал. Потом тихо начал говорить, что граница заперта еще двумя дивизиями СС. Схватки не миновать. Выдержит ли бригада открытый бой? Нет. Успех нужен. Но он уже не может рисковать людьми. Вероятность потерять их очень большая. Значение прорыва настолько велико, что даже героическая смерть их не оправдает — будет провалом. Он предложил пробиться поначалу группой из сорока человек, взорвать два-три моста, отвлечь силы от границы и лишь после этого пустить остальных. Мнения разделились, начались споры. Мурзин не вмешивался. Но весь вид его говорил: «Можете со мной не соглашаться, но по-другому нельзя». За него вступились словацкий учитель Гаша и Степанов. В конце концов Ушияк сдался.

Группу повел сам Мурзин. Я тоже примкнул к ней, не хотел отрываться от Степанова. Вместе были в лагере, вместе бежали, если погибать — тоже вместе.

Шел сильный дождь, порывами бил ветер. В кромешной тьме мы подошли к речке у границы. С вечера там нас поджидал Гаша. Прошептал:

— Патрули с собаками прошли пять минут назад, через пять вернутся.

Мы вскинули автоматы и след в след проскочили линию. Нырнули в лес. Выстрелов сзади не было. Но я боялся собак. Впереди шел Мурзин, за ним Гаша — проводник, я, радистка Саша, Степанов замыкал. Мы держались в двух шагах друг от друга и, несмотря на полнейшую темень, угадывали и не теряли друг друга. Вдруг Мурзин остановился. В чем дело? Я чутко прислушался. О, господи… перед нами тихо скулят собаки и немцы разговаривают. Я крайне подивился слуху Мурзина. Как же он услыхал, а мы нет?.. Без него мы бы определенно влипли. Повернули — и в гору. Пошли гуськом по скалистому гребню. За каждым поворотом могли ударить пулеметы. Мурзин как-то мне сказал: «Я не люблю, когда высмеивают врага и зубоскалят перед боем». Я вспомнил про это, когда в хвосте отряда послышался смех. Мурзин повернулся:

— Кто? — спросил шепотом.

Подошел Костя Арзамазцев:

— Я. Тут я анекдот…

— Я бы тебя расстрелял… но не здесь, — прошипел Мурзин, снял с пожилого чеха тяжелый рюкзак и повесил Косте на свободное плечо: — Неси. До конца!

Вел он нас по топям, по бурелому, по кручам. Гнал и гнал. Жестоко и безжалостно. Тащили себя и груз, как волы в упряжке. Сердце у меня работало с перебоями. Шаги стали неверными. В глазах уже все расплывалось. «Дай, дай людям передохнуть, черт, души в тебе нет!» — крыл я его уже вовсю про себя и в то же время минутами боялся, как бы кто-нибудь не взбунтовался против него. Сказать слово никто не решался. Шли, подавленные бессилием. И только один Мурзин шел и шел впереди, держа наготове автомат…

На второй день утром начали взбираться на гору Княгиня. По осклизлой крутизне. Цеплялись за ветки, даже за стебли травы. И вот, наконец, взобрались, дошли до цели, до заколоченного туристского домика. Все дышим судорожно, смотрим друг на друга. Щеки у всех ввалились, под глазами синие круги, а одеты кто во что: одни в пальто и мерлушковых шапках, другие в плащах и шляпах, а третьи в мундирах с чужого плеча, скособоченных ботинках… Потом молча обнялись, загалдели. Мы живы, мы добрались!

Вечером, после сна, Мурзин собрал всех. Долго помолчав, сказал:

— Содруги… спасибо всем. — Опять помолчал, и будто самому себе: — Как же наши там? Как Ушияк?.. Надо помочь. Это наш долг. Я делю отряд на три группы. Командиры: Ян Мелик, Степанов и я. Поблагодарим содруга Гашу за его помощь. Я его отпускаю домой. Всем готовиться в путь. — Меня задержал: — Василь, извини, брат… тебе придется идти обратно. Пусть Ушияк ведет остальных. Укажешь дорогу.

— Слушаюсь, капитан! — Я отдал честь.

Он вяло усмехнулся и жестом велел сесть. Я сел. Ждал, что он скажет. Молчание затянулось. Я искоса глянул на него и оторопел. У Мурзина по лицу текла слеза… Мы ничего не сказали друг другу. «Юноша, совсем юноша, — подумал я. — Нет, тут не жестокость… Он зажал душу в кулак. Страх поражения, трагедия на поляне гнали его. Беспощадность, если она от желания спасти людей — несомненно лучше жалости. Она, жалость, на войне часто оборачивается бедой».

И первый раз за короткое наше знакомство меня невольно потянуло к Мурзину…

Три ударные группы, взрывая под городами Всетин и Визовицы железнодорожные мосты и эшелоны с техникой, стянули на себя силы с границы. И даже после этого остальная часть бригады дошла до горы Княгиня, чудом вырвавшись из окружения и потеряв один взвод. Прав был Мурзин: они не смогли бы пробиться сразу всей бригадой. Пойди они на этот шаг, были бы разгромлены и перебиты. А теперь же был совершен прорыв, для предотвращения которого гитлеровцы делали все.

Спустя два дня после перехода к ним в штаб прибежал лесник Ткач, предупрежденный о бригаде учителем Гашей, и сообщил, что на гору Княгиня собирается идти немецкий батальон. Дом Ткача стоял в пятнадцати верстах от лагеря. Заметая следы, партизаны сожгли туристский домик и ушли дальше в горы. Обосновались в горной лощине у бурной реки, отрыв за несколько дней — уже на зиму — землянки и бункеры.

А когда в конце октября к ним прибыли рабочие дружины, посланные подпольщиками, Ушияк и Мурзин создали два отряда во главе со Степановым и Грековским. И отправили их по Моравии и Чехии, чтобы развернули боевые действия. Мурзин остался с Ушияком на основной базе с отрядом из двухсот человек.

И через неделю началось… Взрыв за взрывом. Шернер, генерал-фельдмаршал, срочно отозвал из Словакии две дивизии СС, подавившие там национальное восстание. Гиммлер с Кальтенбруннером подослали в Моравию Отто Скорцени, матерого шпиона, который расправился в свое время с властителем Венгрии Хорти, похитил в сорок третьем году самого Муссолини. Головы Ушияка и Мурзина были оценены во сто тысяч марок. И сотни тайных агентов уже искали пути, чтобы пробраться в штаб бригады.

Обо всем этом я узнал позже из документов и из того, что мне поведали очевидцы.

Слушая Мурзина, я понимал, что он не все мне рассказывает. Может быть, из чувства такта. А скорее всего оттого, что у него, несомненно, был тот редкий час, когда памяти сигналит только сердце, вызывая в ней до крика отчетливые видения, только то, что переживается им как настоящее и будет жить в нем до последнего его часа. И я не мог, не хотел выводить Мурзина из его душевного настроя. Он рассказывал, я слушал.

— …Это случилось шестого ноября. Ровно через полмесяца, как мы прорвались в Моравию и расположились в глухом лесу у горной реки.

За четыре дня до этого из Киева, из штаба партизанского движения, известили, что к нам вылетают два самолета с грузом — питанием для рации, радиоминами, противотанковыми ружьями, теплой одеждой и медикаментами. Как же они нам были нужны! Мы ответили: зажжем четыре костра прямоугольником на горе Княгиня. Дни стояли ясные, безоблачные. Ночью самолеты покружили — и улетели. Утром из штаба сообщили, что костры горели не только на горе, но и у подножия ее. О сигнале знали Ушияк, я, радисты Володя и Саша, Мелик — командир группы разведчиков, и Дворжак — наш связной. Я ни в ком не сомневался. Кроме Дворжака. Утром, когда получили радиограмму, Ушияк послал его в город Остраву.

Как только Дворжак вернулся на другой день, я усадил его и сказал:

— Вы отсутствовали тридцать часов. Пожалуйста, дайте отчет. За каждый час.

Ушияк поднялся:

— Я против этого допроса.

— И все же я прошу его отчитаться.

Дворжак отчитывался, а я подсчитывал в уме. У него не хватало двух часов.

— Где два часа?

— Я не проверял каждый шаг по часам, — ответил Дворжак спокойно. — Дорога была трудная, везде засады. — Лицо его было опущено, он разглядывал свою руку, лежащую на коленях. — Чего вы от меня хотите? — вдруг спросил он резко. — Что я, по вашему мнению, мог сделать? Выкладывайте сразу, чем вот так ловить…

Я уже сдавался. Он не первый раз ходил связным в разные города и точно выполнял задание. Всегда был предусмотрителен, хотя я никак не мог привыкнуть к его то тусклому, то цепкому взгляду. Смущал он меня иной раз и тем, что благодарил за всякую малость.

В это время влетел в землянку радист.

— Из штаба просят новый сигнал!

— Передай — треугольник из трех крестов на Княгине, — ответил Ушияк при Дворжаке, давая ему понять, что он вне подозрения.

— Отменяется, — сказал я. — Мы с командиром еще подумаем.

Ушияк переменился в лице. Мы остались вдвоем.

— Вот что, — сказал он после долгого молчания. — Дворжак здесь человек известный. Причем с давних лет. Я прошу больше его не трогать.

— Значит, ты ему веришь?

— Верю. Как ты поверил и веришь Степанову и Настенко.

Он был прав. Решить судьбу этих двух офицеров Ушияк в Штявнике поручил мне. Я им поверил. Хотя он не знал, как я долго не мог решиться, взвешивая «за» и «против», то жалел их, то ожесточался. Допрашивал их два дня, каждого по отдельности. Тогда Настенко сказал мне: «Лучше бы ты меня пристрелил… Не веришь — черт с тобой!» Да, подозревать всегда неприятно. Но предает один, а страдают многие…

— У тебя нет фактов против него, — сказал Ушияк.

— Кроме совпадения ухода его из отряда и появления других костров.

— Маловато, — промолвил он и добавил: — Ты слишком осторожный человек, Мурзин… Ты можешь вызвать обиду, раздражение наших коммунистов.

«Тебя пугает осторожность? Ты говоришь о раздражении, возможной обиде, когда твоя земля стонет от фашизма?» — хотел я спросить его, но сдержался и сказал лишь:

— Ладно, Ян… вы словаки, ты знаешь их лучше…

Я очень любил Ушияка. Мы вместе учились в Киеве, в партизанской школе, там и сдружились. И он настоял в штабе, чтобы нас забросили вместе. Без него положение мое в Словакии, в качестве начальника штаба бригады, особенно вначале, было бы спорным и нетвердым. Он всегда вступался за меня. Когда некоторые словаки не хотели идти в Моравию и Чехию, он не раз говорил им, как люди далекой Башкирии, моей родины, окружили вниманием руководителей компартии Чехословакии, которые в то время находились в Уфе. И у меня тепло делалось на сердце, и я в душе благодарил Ушияка. А теперь, первый раз, между нами пробежал холодок.

Спустя два дня после этого Дворжак утром возвратился из Остравы. Доложил Ушияку:

— Ян! Тебя ждут представители Пражского подполья. На Чертовом Млине. Я не привел их сюда, чтобы не знали расположение отряда.

— Правильно сделал, — одобрил Ушияк. — Пойдем, Мурзин.

— Пусть Дворжак ведет их сюда.

— Зачем?.. — посмотрел Ушияк на меня с досадой.

— Что мне сказать им? — спросил Дворжак. — Что Мурзин боится и не идет?

Ушияк стал собираться. Я не хотел обижать его своим недоверием и только проговорил:

— Хорошо. Но я возьму с собой Настенко и для охраны несколько партизан.

Утро было туманное, небо серое. Стылый воздух уже холодил руки. Желтые листья падали на высохшую траву. Деревья выступали из тумана одно за другим. В лощинах пробивались сквозь завалы сушняка.

Через час по крутой лесной тропинке мы поднялись на пригорок. Здесь тумана не было, из-за туч проглядывало солнце. И в просвете меж деревьями я увидел поляну Чертовый Млин. По правую ее сторону — дубовый подлесок, по левую — короткая полоса голого берега, за поляной — сосновый бор.

Двух чехов я поставил у небольшого густого ельника. Дворжак внезапно свистнул. Настенко вскинул автомат, я вынул из кобуры парабеллум.

— Это условный сигнал, — сказал Дворжак.

Но сердце у меня недобро стиснулось, холодок пробежал по коже; мне почудилось, что в подлеске кто-то есть. Я стоял и прислушивался. На широком красном лице Дворжака нельзя было ничего прочесть. Настенко вприщур следил за ним. Над поляной кружил ворон и каркал.

— В чем дело? — услышал я голос Ушияка и, быстро оглянувшись, встретил на себе, к моему удивлению, вроде бы дружелюбный и кроткий взгляд Дворжака, какой бывает у человека, когда он молча просит прощения, но сказать об этом не решается. Я никогда не видел его таким.

В это время из соснового бора показались трое в штатском и шляпах.

— Идем, идем, — взял Ушияк меня за локоть. — Не бойся.

Мы вышли из леса, и обе стороны пошли на середину поляны. Ушияк и те трое уже приветливо улыбались. Я облегченно вздохнул, и сунул парабеллум в кобуру. Настенко опустил автомат дулом вниз. Не успели мы подойти друг к другу шагов на тридцать, как из подлеска застрочили автоматы…

Рассказывает Василь Настенко:

— От двух ударов по ногам я упал. Падая, увидел, как повалились Мурзин с Ушияком, а Дворжак и «представители» бросились в подлесок. Стрельба разом оборвалась. Мурзин рывком подхватил Ушияка и меня, и мы, хромая, припустили к берегу. Сзади раздались два выстрела, Мурзин упал на колено, мы рухнули в бурьян.

«Поранили в ноги, теперь возьмут живьем», — с этой молниеносной мыслью я развернулся и увидел, как немцы выбежали из подлеска, и я выпустил по ним все, что было у меня в диске. Они упали, залегли.

— В лес! — шепнул мне Мурзин. — Может, успеешь сообщить. Живо! Мы прикроем.

Я выполз из бурьяна, вошел в лес, и слева у ельника открыли огонь наши чехи. И здесь уже были немцы, закрывали нам проход. Забыв о боли в ногах, я что было силы затрусил по лесу: только бы успеть, только бы мне успеть. Но с каждой минутой силы мои убывали. Даже в случае погони я не смог бы ускорить бег. Ноги подкашивались, двигались почти как ходули — пока я не упал.

Мурзин продолжал свой рассказ.

— …Мы попятились ползком к берегу. В горле у меня клокотало. Скорее, скорее! Когда немцы поднялись и побежали к нам, меня будто обдало резким ветром, и тут я носком ощупал край яра; быстро обернувшись, заметил далеко внизу бурный поток и со всей силой толкнул Ушияка вниз и прыгнул сам.

Мощный толчок сотряс мое тело. Я подумал: разбился о камень, но тут же всплыл на поверхность и захлебнулся пеной. С берега стреляли, меня стремительно катило и перевертывало под прибрежными кустами; я никак не мог отдышаться, судорожно хватал ртом воздух и летел, летел и боялся, что меня отнесет на середину… Наконец все-таки я выровнял движение рук и ног и крепко уцепился за ветку, повис. Чуть отдышавшись, посмотрел назад, на противоположный берег… и в полуверсте от себя увидел Ушияка. Увидел, как он тяжело, ползком, карабкается на берег, к кустарнику. Боль и нежность колыхнулись у меня в сердце. «Добрый, наивный Ушияк…» — прошептал я, глядя на него, пока он не скрылся в кустарнике, и, не в силах больше держаться за ветвь, поплыл дальше. Течение несколько замедлилось. Река теперь все поворачивала вправо… И вдруг далеко впереди я узнал нашу старую иву, наклонившуюся к самой воде. Сердце забилось и с надеждой, и с тревогой; я подплывал к нашему лагерю.

Послышались крики… немецкие слова, один выстрел и смех. Меня всего колотило. Это было не только от холода. Весь пронизанный болью, несчастьем, чувством вины, я приплыл к иве. Работая руками, вытянул себя из воды и лег плашмя на низкий отлогий берег. Будто в бреду, я видел совсем рядом множество немцев в эсэсовской форме — орущих, пьющих, играющих на губной гармошке, а под их ногами — сплетение тел, наших партизан, разгромленный лагерь шагах в пяти от себя — нашу радистку, милую Сашеньку, опрокинутую на спину. Она была заголена до пояса, над ней издевались; руки она держала на животе, из правого подреберья сочилась алая кровь. Убили ее совсем недавно.

Все тело у меня содрогалось. Меня мутило, выворачивало. Немцы могли услышать, увидеть, а я все лежал и не двигался. Помимо того что иссякли силы, что-то во мне надломилось. Мне теперь было все равно. Я не хотел жить. «Побежденный тот, кого никто не ждет, — ворочалась одна-единственная мысль. — Побежденный тот, кого никто не ждет…» Вдруг гармошка перестала играть, все умолкли. «Что это?» Справа на берегу, из-за деревьев, донеслись голоса: «Форвертс! Форвертс!» и повизгивание собак. Словно кто-то другой стянул меня назад, погрузил в воду, и я поплыл; показывал голову только на миг, чтобы глотнуть воздуха. Плыл и плыл…

Наконец я не выдержал — лютый холод клещами стянул мне грудь. Я выкарабкался на берег и вполз в заросли. Уткнувшись в колючую траву, все еще думал, что плыву. Думал: «Надо бы встать… Выдержать… Выдержать, даже если знаю, что нельзя выдержать». Я не мог приподняться — подламывались руки.

«Ты обязан встать», — зло сказал я себе и сел. Кругом была тишина. С трудом снял набухший кровью сапог. На правой ноге, ниже колена, зияли две раны, боль отдавала в бедро. Раздевшись догола, кое-как выжал одежду и кожаную куртку. Нижней рубашкой обмотал ногу. Оделся и долго валялся в зарослях, чтобы усилить кровообращение. Потом проверил парабеллум, сапог с правой ноги засунул за пояс. «Твоя служба не кончилась. Шагай!».

И побрел в каком-то сумеречном состоянии, продираясь через кустарники в лес. После ледяной, пробирающей до костей воды, идти по земле, дышать воздухом казалось благодатью, хотя только шорох шагов говорил мне о том, что я иду. Глухо шумели высокие деревья, изредка мелькали белыми стволами березы. Я искал дом лесника Ткача.

Поплутав по лесу, в ранних сумерках я увидел впереди — метрах в ста — маленький деревянный мостик через неглубокий ров. «Вот и лягу под ним», — шагнул я туда, но вдруг что-то меня остановило, предостерегая.

Я стоял, словно пробуждаясь от сна. И в моей памяти промелькнуло лицо женщины.

За два дня до этого я возвращался от наших дозорных, и на лесной тропке мне встретилась цыганка с длинным худоватым лицом. Выглядела она лет на тридцать, и смотрела на меня спокойно, ничуть не встревоженно, и сказала, что я не немец, потому что смуглый, чернобородый, как цыган. «Что ж, угадала, я не немец», — усмехнулся я. Она шла, по ее словам, к своей сестре, проживающей в верстах сорока отсюда. «Дай руку, — предложила она вдруг, — я тебе кое-что скажу». Я ответил: в этом нет нужды, сам все знаю, да и одаривать нечем. Она сказала, что ей от меня ничего не нужно. Я протянул руку. Разложив карты на тропинке, она посмотрела на мою ладонь. «Тебя ждет беда и длинный путь», — сообщила она. «Тяжело будет?» — я ухмыльнулся. «Будет у тебя боль», — пообещала она. «А какая? Переживание, ранение — в чем боль?» Она ответила, что не знает — какая именно боль, а поможет мне «король» червонный с открытым сердцем, потом снова дальний путь. «Ага, «король» червонный… с открытым сердцем. Запомнил», — подшучивал я над ней. Она снова подвергла мою ладонь тщательному осмотру и глядела на карты так сосредоточенно, словно желая выудить для меня что-то более определенное. Наконец она подняла лицо, участливо погладила мою руку и изрекла: «У тебя будет две дороги. На одной стоит смерть, на другой — цветы. Пойдешь где цветы — погибнешь. Пойдешь где смерть — придешь к своей семье».

Теперь, приглядываясь к мостику, неподалеку от себя я увидел… несколько желтых, похожих на одуванчики цветов… Что это: провидение или просто совпадение? «А что, если с этой встречи с цыганкой продлится моя жизнь?..» — подумалось мне вдруг.

Немцев я уже знал: разогнались за человеком — не успокоятся, пока не догонят. А у меня перед ними никаких преимуществ. И я сказал себе: «Не спеши».

Я круто свернул направо, спустился по склону и, пройдя с полкилометра, наткнулся на узкую, но довольно глубокую речку. Дно ее было устлано галькой. Вошел в воду и тут же пожалел, что это сделал, — ломотный холод побежал по всем жилам, тупо сковал мозг. И я поплыл по течению.

Стараясь не следить по берегу, полез к кусту, из последних сил выгнулся всем телом, поднялся и пошагал к мостику. Заполз под него, подтянул ноги, и сразу же в глазах заметались огненные круги. Я провалился то ли в сон, то ли в беспамятство.

Следующее, что до меня дошло, это гончий лай собак, голоса: «Эй, ты! Поди сюда!.. Что ты здесь бродишь?» — «Я лесник, паны. Меня знает начальник полиции…»

«Кажется, я не в бреду. Кажется, это в самом деле…» — Открыв глаза, я ждал.

Вскоре все побежали вниз по моим следам. Топот ног, голоса, лай собаки утонул в безмолвии. Смерть пронеслась совсем рядом.

Будто кто-то трясет и трясет меня за плечо. Я с трудом размыкаю веки. Плохо соображая, вижу бородатое лицо: «Ткач». Слышу:

— Жив, братор? Спознал?.. Полежи.

Спустя какое-то время Ткач привел человека в форме лесника. Человек представился: «Кржановский!» Он быстро и безжалостно начал сдирать с моей ноги присохшую рубашку. Затем плеснул на раны фиолетовую жидкость, перебинтовал и протянул мне термос и хлеб с маргарином.

Они вдвоем потащили меня по лесу, озираясь по сторонам. Потом стали рыть землю под огромным дубом. Я видел, чувствовал, как они спешат, волнуются. Ну вот, наконец уложили меня в яму на овчину, сверху накрыли другой, завалили землей, листьями; оставили маленькую щель, чтобы я не задохнулся. Шепнули, что придут завтра.

Уже четыре дня я лежал в яме. Нога у меня все пухла и горела. Я уже наложил ремнем жгут чуть ниже бедра, чтобы опухоль не полезла вверх. Каждый день я слышал где-то голоса, лай собак. Ночами ревел лес, я плакал. Лесники не приходили. Прострельная боль уже схватывала сердце и долго не отпускала. До моего сознания дошло наконец: гангрена! И я решился.

Наступало утро. Я выполз из ямы. Разбинтовал ногу и ужаснулся: она была вся черная. Казалось, не выдержу малейшего прикосновения.

Я достал чудом уцелевший компас. Разбил стекло, взял острую половину… и одним махом провел по ноге сверху вниз. И потерял сознание. Придя в себя, начал выскабливать, выскребать весь гной. Насухо вытерев ногу, кое-как обернул ее тряпками и влез в нору.

Когда появился Ткач, он показался мне привидением. И только услышав его голос, поверил, что это он.

— Ох, умрешь, пан капитан… Умрешь. Что же мне с тобой делать?.. — вздохнул Ткач.

Я не отвечал, голос у меня заглох, только смотрел на небольшой каравай хлеба. Взял его нежно, с любовью… Хлеб! Вот в чем разлит дух человека…

— Ты пять дней голодал, довольно, сразу нельзя! — вырвал Ткач краюху.

Промывая мне ногу марганцовкой, он тревожно оглядывался и рассказывал, что кругом свирепствуют немцы, рыщут с собаками; каждый день наведываются к нему, пытают про меня, подозревают его, потому он и не мог прийти. Я понимал его. Он обещал разыскать ребят.

Я разрезал весь кусок сала на тонкие пластинки и облепил ими, по нашему обычаю, ногу и перевязал ее чистыми бинтами. Ткач снова замаскировал яму, сказал, чтобы не выходил, пока он не придет.

На другой день я очнулся, задыхаясь. Сунул палец в щель — снег! Нога тупо ныла. Я ощупью перебинтовал ее. Снег валил весь день и ночь. А к утру прояснилось, подморозило. Ночи теперь были светлые и звонкие от луны и снега.

А у меня начинался жар. Ночами я все время куда-то проваливался, днем кто-то коленом давил мне грудь. Я бредил. Все время ел снег. Временами от мысли, что я лежу в могиле, сердце обморочно холодело. «Сколько дней это продолжается? Кто мне скажет?» А Ткач не приходил. «Вызволи меня отсюда, брат, вызволи. Тка-а-а-ач!» — кричал я. Но моего голоса, видно, и в двадцати шагах не было слышно.

И вдруг мне сделалось совсем спокойно. Жар утих. Медленно разливался белый свет. Я только вяло жевал траву и чувствовал, как на шее, в волосах шевелятся, кусаются вши и как по лицу ударяют капли: «Дождь…»

Тишина обступила меня со всех сторон.

Между явью и сном вдруг мне почудилось, что у меня не стало желудка. Положил руку на живот. Ничего не было. Через какое-то время обнаружил, что нет головы. «Где голова?.. Мама!» — Я вздрогнул от своего голоса и понял, что это конец. «Надо выйти». Жизнь жалась к сердцу. И я с трудом выполз из ямы. Пошел. Работая локтями… Вдоль чащи… По бугру… От дерева к дереву… От мрака к мраку: то трезвел я от озноба, то терял сознание…

Двадцать один день пролежал он в этой яме. Раненый, с воспалением легких, со смертью дых в дых.

Его нашел Ткач у опушки леса, в сорока шагах от своего дома. Он лежал, положив голову на вытянутую руку.

Мне нелегко было поверить в то, что он перенес и как он остался жив.

Рассказывает Ян Мелик:

— Мы искали Мурзина. Уже думали: утонул. Двадцать пять дней уже прошло, как случилась беда. Если бы его поймали немцы, слух бы дошел сразу. Но вот — новая весть! Мы с Арзамазцевым прибежали в штаб, к Степанову: «Командир, пошли нас!» У него сидел лесник и плакал.

Мы взяли с собой по пять дисков к автоматам, лекарства, дали Ткачу пистолет и отправились.

Сорок километров шли целый день, обходили немецкие дозоры. До дома Ткача дошли к вечеру. С ходу ворвались в сарай. Вытащили из погреба Мурзина. И у меня по спине побежали мурашки: перед нами лежал высохший, сморщенный старик. Костя опустился на колени и зарыдал. Я приподнял Мурзину голову, и мне стало не по себе: лицо его было почерневшим, глаза безумными. Я подумал: он сошел с ума.

— Капитан, ты узнаешь нас? — спросил я его.

— Ян… Мелик… Костя… — едва слышно ответил он, вцепился в мою руку и прошептал: — Ян… нелегко быть человеком…

Я было тихо засмеялся, но потом подумал: «Ему надо верить. Он это пережил».

Можно ли было корить Ткача, что он невольно оставил Мурзина на погибель? Нелегкая роль выпала старику. Навестив Мурзина второй раз, он вернулся домой и застал у себя карателей. Две недели держали они его и Кржановского под охраной, измучили допросом. Что-то учуяли, но не могли дознаться.

Примерно в полночь мы подошли к железнодорожной линии. Днем мы ее обходили кружным путем, а теперь решили дорогу сократить. Опустили носилки, присмотрелись, прислушались. Тьма и тишина. Здесь днем и ночью проходили войска. А поезда часто взлетали на воздух. Мы стояли на вершине подъема, составы всегда вползали сюда с трудом. Думалось, немцев здесь нет. Мы полезли к насыпи, и тут в небо взлетели ракеты. Вспыхнули прожекторы. На секунду я почувствовал под ногами шпалы, рельсы, и мы уже оказались за насыпью, в кустарниках. Сзади ударил пулемет. Длинные лучи прожекторов ощупывали полотно. Мы бежали лесом. Вслепую. То и дело налетали на деревья. В темноту, в темноту! Выскочили на прогалину, побежали по пашне. Земля липла к сапогам. Я весь взмок. Красный туман застилал глаза, гудело в голове. В изнеможении упали в лесу. Лицо у меня горело как огонь.

Я приподнялся на локтях, услышав слабый голос Мурзина:

— Ушияк… Настенко… что с ними?

— В другой раз, капитан. Тут у нас занятие поинтереснее.

Он снова вцепился в мою руку, притянул к себе:

— Что с ними?

Деваться было некуда. Я сказал: Настенко жив. Приполз в отряд Степанова. Четыре дня полз. Потом рассказал, что Ушияк в тот день, когда они прыгнули с берега, спасся. Добрался до села Челядно, попал в хорошую семью, к добрым людям. Его упрятали. Но через три дня Дворжак его разыскал. О предательстве Дворжака те люди не знали. Увидели его партбилет и раскрылись. Тотчас же Дворжак привел эсэсовцев, и они окружили место, где лежал Ушияк; он был ранен в бедро. Увидев в сторонке Дворжака, Ушияк с криком: «Подлец!» — дважды выстрелил, но тот сумел отскочить. Не желая сдаться живым, Ушияк последнюю пулю пустил себе в висок.

Мурзин едва слышно сказал:

— Был чист… не верил в подлость…

Рассказывает Василь Настенко:

— Как только Мурзина доставили в отряд, Степанов послал в Киев, в Штаб, радиограмму. А на другой день уже был ответ: «Капитану Мурзину принять командование бригадой».

В тот же день Мурзин принял у себя, в большой землянке, сорок проверенных партизан — чехов и словаков. Лежал он с закрытыми глазами, не в силах даже поднять веки. Надбровья, виски у него пожелтели. Он напоминал труп. Молча, неподвижно сидели партизаны. Не один я, наверно, думал, что не сможет он связать мысли и заговорить.

— Я в полном сознании, — вдруг сказал он глухо, почти шепотом.

Все сразу оживились, заулыбались. Мурзин начал прикреплять партизан попарно к городам, очагам сопротивления. Наказывал им общаться с населением, набирать людей, готовиться к наступлению.

Здесь же он принял решение: учредить комиссию по отбору добровольцев. Эти чехи и словаки являлись теперь и представителями комиссии на местах, в отрядах. Вечером партизаны отправились выполнять задание.

А через месяц, как только Мурзин немного оправился, стал ходить, мы с ним пустились верхом в длинный и опасный путь — проверять боевое состояние отрядов. К этому времени в составе бригады было две тысячи человек. Четыре батальона и три отряда.

Первым мы решили посетить батальон покойного Грековского. Две недели назад Виктор был убит. Возвращался с небольшой группой, добыв сапоги для партизан. Негаданно напоролись на карателей. Уже благополучно отходили. Тут ему один из партизан — националист — в спину и выстрелил. Думал, не заметят. Его повесили.

В лагерь батальона мы нагрянули внезапно и увидели, как партизаны троих повернули лицом к стене, собираются их расстрелять.

— Стой! — вырвалось у меня.

Прибежали несколько человек партизан и увели нас в землянку. Они имитировали расстрел. Чтобы испытать новобранцев. Мурзин тут же собрал всех.

— Верность нельзя пытать недоверием, — сказал он.

— А как быть? — спросили его. — Два предательства!..

Подумав, Мурзин ответил:

— Братья мои… самая лучшая тактика, родившись утром, днем становится силой, а к вечеру может стать негодной… Впереди бои. И пусть каждый будет уверен, что никто ему не выстрелит в спину. Смерть будет смотреть нам в глаза… И каждый в бою будет наедине со своей совестью. Исключение только подтверждает правило: все плохими быть не могут. Иначе нам не победить. Иначе нам быть раздавленными. Теперь надо верить друг другу. Мы начинаем бои.

Глядел я на него и каждый раз дивился: откуда у него, двадцатитрехлетнего хлопца, столько знаний, такта, гибкости? Он начинал там, где другие наши командиры останавливались — на твердой воле и умении командовать. Он раньше других проникал в смысл каждого явления. И получалось, что люди сами этого хотели, а он им только подсказал. «Это особый тип человека, — думал я. — Надо беречь его. Беречь. В нем все».

«Только против одной бригады немцы бросили две дивизии СС. Это был для них тяжелый урон — 60 эшелонов с войсками и техникой, 86 мостов, которые взорвали, пустили под откос партизаны. Они оставляли за собой огонь, гибель. Одно лишь имя бригады, имя Мурзина наводило на фашистов страх, пробуждало в народе решимость бороться, выдержать».

(Из документов о бригаде имени Яна Жижки.)

Мурзин продолжал свой рассказ.

— …Если вытянуть в одну линию все наши операции, все ситуации, в какие мы попадали, они показались бы почти одинаковыми. Со стороны. Но для меня каждая из них имеет свою мету… Подчас мы прорывались из оцепления, как сквозь заросли. В чешских областях действовали группы армий «Центр» и «Австрия». Кругом стояли сильные гарнизоны. Они иной раз блокировали нас в считанные минуты. В каждом бою мы оставляли за собой людей, которые только утром сидели передо мной, тосковали по семье, думали о завтрашнем дне. Душа у меня все время болела. Командиру это очень мешает. Но ничего с собой я не мог поделать…

Когда наши войска вошли в Германию и Австрию, продвигались на запад, «обнимая» Чехословакию с двух сторон, мы получили срочное задание: дать полные сведения о планах, о расположении армий врага, которые обороняли Чехословакию. Время не ждало. И нам хотелось получить информацию быстро, всю сразу и малой кровью. Шли усиленные поиски.

В городе Голешове стоял штаб войск особого назначения. Командовал ими майор Гюбнер. Шофером у него был Ганс Кох — немецкий коммунист. Ганс сообщил нам, что Гюбнер симпатизирует Советской Армии, недоволен политикой фашистов, а жена у него полячка, антинацистка. Мы попросили Ганса достать для нас биографию майора и при удобном случае узнать у него, не захочет ли он со мной встретиться.

Спустя две недели Ганс передал нам: Гюбнер согласен на встречу. Я стал изучать его биографию. Шестьдесят лет. Имеет пятерых детей. Чистокровный ариец. Член нацистской партии. С 1934 года майор. Воюет шесть лет. Более десяти лет майор… Что толкает его к нам? Обида? Страх перед близкой расплатой? Влияние жены? Или берет нас на мушку?

Местом встречи назначили дом лесника на окраине Голешова. Условия Гюбнера: с его стороны будут двое, с нашей — тоже двое. Мы не могли расположить отряд вблизи дома: Гюбнер в любой момент мог это разузнать и, в лучшем случае, не прийти. Оставив группу партизан в версте от дома, в лесу, мы с Настенко взяли с собой один автомат, пистолет, фотоаппарат. За десять минут до встречи приблизились к дому, залегли.

В назначенный час на дороге показался черный «оппель». Вскоре подъехал к воротам. За рулем сидел Ганс. Он загнал машину во двор, когда мы вышли навстречу. Сейчас что-то произойдет… Без заминки, расправив плечи, подошел Гюбнер. Взглянул в упор, без улыбки. Мы все вместе пошли в дом…

— Я вас сразу узнал, майор, — ровным голосом, на немецком, сказал Гюбнер. — Ваша фотография — на столе у моего заместителя.

— Располагайтесь, господин майор, — ответил я, еще не зная, чем это может кончиться.

Гюбнер достал карту из планшета:

— Разговор начнем с этого.

Он развернул карту. Я посмотрел, и сердце у меня забилось с новой силой. Там было обозначено все: дислокация армий, оборонявших Чехословакию, номера дивизий, их численный состав, аэродромы, количество самолетов, базы снабжения войск, линии тактической обороны…

— Господин майор, извините нас… — Мы взглянули друг на друга, и я увидел перед собой старого, осунувшегося человека, который уже разочаровался во всем. — Мы должны это сфотографировать.

Гюбнер кивнул. Настенко начал снимать.

— Помогите нам, — сказал Ганс, — отделаться от заместителя майора. Он мешает.

— Да, да, его следует устранить, — проговорил Гюбнер устало. — С ним нельзя.

— Что нельзя?..

— Как я предполагаю, вы ждете от меня не только сведения, но и оружие…

Я своим ушам не поверил.

— Да, господин майор. Как солдат, я вам обещаю: в любой трудный момент, если пожелаете, можете перейти к нам.

На том мы расстались.

А на третий день — с помощью Ганса — наши ребята убрали заместителя Гюбнера.

Так Ганс Кох оказал нам великую услугу, продолжая доставать все новые сведения. Мы пополнили наши арсеналы противотанковыми ружьями, пулеметами, боеприпасами. А в десятых числах апреля предложили Гюбнеру вместе с семьей перейти к нам. Он отказался. Тогда мы Ганса взяли к себе — больше не могли рисковать его жизнью.

Это был отличный немецкий парень. Со светлой головой. Мы очень берегли его.

И все же через пару дней, как он к нам пришел, чуть не случилась беда. В ту ночь Ганс должен был встретить на окраине Голешова своего товарища. Немца-антифашиста. Чтобы привести его к нам. Настенко с Меликом и Степановым были на задании, и я не мог Ганса пустить одного. Он взял ручной пулемет, я пистолет, две гранаты, и мы пошли.

Земля уже подсыхала, только в оврагах и под кручами дотаивал зернистый снег.

До Голешова оставалось еще полчаса ходьбы; мы только подошли к шоссе, как впереди, за дорогой, замаячили несколько фигур.

— Хальт!

Я выстрелил, Ганс застрочил, те ответили; мне левую ногу пронзила пуля, Ганс перестал стрелять.

— Плечо…

Не помня себя, я выхватил у него ручной пулемет:

— Ложись! — И с колена открыл огонь, потом бросил обе гранаты.

И мы вбежали в лес.

Смерть толкнулась в нас и отошла в сторону…

После этого наши отношения с Гансом стали особенно нежными. Теперь мы с ним ни на один час не разлучались. Глядя на него, я часто думал о том, что не всех немцев фашистам удалось одурачить. Работа Компартии, Тельмана не пропала даром. Жизнь Ганса оборвалась трагически. Но об этом потом.

В середине апреля мы все батальоны, отряды, группы срочно вызвали под Голешов. Двадцатого числа собрали бригаду в кулак.

Зарядили теплые, ласковые дожди. Зацвела вишня. Солнце светило урывками. Ночами стояли туманы.

Все мы были возбуждены, настроение приподнятое. Как долго мечтали мы об этом дне, когда пойдем в атаку все вместе. Всей бригадой.

Внезапными ночными ударами овладели городами Визовицы, Всетин, многими селами и станциями. А двадцать девятого апреля совместно с корпусом Людвига Свободы мы освободили Фриштак.

После бури объятий, пальбы по небу и короткого отдыха корпус Свободы умчался на Прагу, а мы, как условились с генералом, двинулись на город Злин. Шли пешком, ехали на конях, на трофейных легковых машинах. У многих в стволах автоматов качались цветы. И первый раз за все годы войны я прикрепил к гимнастерке свой комсомольский значок.

Под косыми лучами солнца перед нами, внизу, лежал Злин. На запад убегала змейкой единственная асфальтовая магистраль и железная дорога. Наши разведчики доложили, что в городе стоят горные части СС. Те самые части, которые гонялись за нами. А теперь мы добрались до них. Решили ударить по ним в эту же ночь, чтобы не успели они взорвать завод «Батя», и нанести им максимум потерь.

С наступлением ночи мы один батальон направили на западную окраину города: отрезать магистраль и железную дорогу на Прагу, где шли ожесточенные бои. Только по этим дорогам могли отступать фашисты.

С остальными батальонами мы скрытно подошли к городу с северо-востока, со стороны леса. В едином порыве, не давая опомниться врагу, ворвались в город; смяли на ходу патрульных; приблизились к казармам; зло и гулко застучали наши пулеметы, противотанковые ружья… В первые секунды со стороны противника протрещало несколько пулеметных очередей, а затем все стихло. Доносились только отрывочные команды, лай собак, шум машин. Боя фактически не было. Эсэсовцы, видно, приняли нас за регулярные войска. И, бросив технику, бежали кто как мог.

Первого мая в Злине состоялся митинг. Вся огромная площадь была заполнена народом. Люди приехали со всего Валашского края. Кругом цветы, весенний дух, улыбки и синева неба. Я будто плыл в этой синеве, и будто каждый мой нерв распрямлялся и вставал на свое место.

Кто-то легонько подтолкнул меня к трибуне:

— Тебя, тебя просят…

Я поднялся на трибуну, дыхание у меня перехватило.

— Да здравствует победа!.. Да здравствует наше братство! — Больше я ничего не мог сказать.

Вся площадь взорвалась возгласами: «Братство! Братство! Братство!..»

Вечером я спустился к реке и долго сидел под абрикосовыми деревьями, приложив ладони к земле и заглядевшись на текущую воду. Тепло шло ко мне в ладони. На сердце у меня было не совсем светло. Небо, что я видел, пересекала пепельная рябь. Такую же рябь я ощущал в душе.

Я вспоминал своих партизан, которые не дошли до этого дня: Яна Ушияка, Ивана Степанова, Ткача, Гашу, Виктора Грековского. Настоящих, беззаветных. «Сколько времени, долго ли мы их будем помнить?» — спрашивал я себя.

За рекой крестьяне на быках допахивали поле, засевали хлеб, женщины сажали картошку, на солнечном лугу резвились дети. Меня остро коснулась мирная жизнь.

«Как будем жить дальше? — думал я. — Как я сам буду жить? Ведь я ничего не знаю, кроме войны… Нет, как мы будем жить? Среди нас, оставшихся в живых, должно быть особое братство. Узнаем ли мы друг друга через десять, через двадцать лет? Будем ли жить так же чисто и собранно, как жили до сих пор, подставляя плечи друг другу? Пронесем ли мы это через всю свою жизнь?

Я чувствовал, как уже ухожу от одной жизни и робко вхожу в другую…

12 мая центральной площади города Злин (ныне Готвальдов) присвоили его имя, имя Мурзина. А спустя несколько дней его наградили «Золотой звездой за свободу Чехословакии».

Через двадцать с лишним лет он вернется сюда.

Мурзин продолжал свой рассказ.

— Вылетел я через неделю, как получил телеграмму. Летел, и то теплое, то горькое чувство поднималось во мне. Ближе к Праге меня охватила острая тревога.

Когда самолет приземлился, я, кажется, первым сошел с трапа и быстро зашагал к вокзалу. Не успел я дойти до середины поля, как в толпе, которая собралась в проходе, встрепенулся мужчина. Встрепенулся и пустился бежать навстречу. Я приостановился, присмотрелся, потом побежал, всхлипывая:

— Ганс!.. Ганс!.. родной…

Мы оба рыдали, обнявшись. А мимо проходили пассажиры, поглядывая на нас с недоумением.

Подходя к толпе, я сразу узнал наших — охватил их одним взглядом. Они стояли молчаливой кучей. Боль и нежность сжали мне сердце:

— Братор!

И тут всех нас прорвало. Как же мы все-таки истосковались друг по дружке…

Ганса о встрече, как я тут узнал, известил телеграммой Ян Мелик. Ганс жил в Австрии, в небольшом городке. Ему не давали визу. Дело дошло до Вены. Все-таки он своего добился. Но его предупредили, что ему это даром не пройдет.

Неделю мы с Гансом разъезжали по городам и селам, которые вместе освобождали. Он остался таким же светлым и стойким, каким был и тогда, в годы войны. А ведь ему, так подумать, потребовалось гораздо больше силы, чем нам, чтобы не порвать с прошлым, не отступать от тех истоков.

Расстались мы с ним в Голешове, столь памятном для нас обоих… Прощание было грустным. Сердце у меня щемило. В глазах у Ганса стояли слезы.

— Да, нелегко решить, что важнее, — вдруг вздохнул он в последнюю минуту. — Но то, что я приехал, мы встретились, было правильно. Прощай, друг.

Я не мог говорить, с комом в горле обнял Ганса. Он уехал, но оставил мне свое ясное тепло.

Я еще на месяц остался в Чехословакии. Встречи, собрания, митинги.

Когда я вернулся в Прагу, мне передали телеграмму. В ней была всего одна фраза:

«Погиб Ганс».

Да, даром ему это не прошло… Его убили через несколько дней после возвращения, когда он на машине с грузом поднимался по горной дороге неподалеку от своего городка. Убили за память…

Мурзин надолго умолк. Сидел с остановившимся взором.

«Фашизм — это не цвет, черный или коричневый, — думал я. — Это сила, убивающая в человеке память. Не убив ее, ему невозможно поставить человека на колени».

* * *

Он шел безлюдной осенней луговиной с невысокими хребтами и сухими болотами, покрытыми ольхой и осиной. В низинах кое-где лежали синеватые туманы.

Когда уже занялось прозрачное утро и ярко порозовел восточный закраек неба, он пошел вдоль невысокого извилистого берега, припоминая реку, петлявшую между ракитовыми кустами и тальником. Берег был покрыт сухим, мягким мхом, и на нем угадывалась едва заметная тропка, которая вскоре совсем затерялась среди дождевых промоин. Он обогнул залив с чистым песком у кромки, и в отдалении показался косогор с обнажениями красной глины, и он узнал пригорок, за которым вздымались горы, обшитые лесом. Глухая тоска, вдруг сдавившая ему грудь, погнала его вперед.

Ступив на старый деревянный мостик, он, уже во власти захватившего его воспоминания, вдруг ощутил, как сотрясаются доски от топота ног, и худые, вспотевшие лица, чуть сгорбленные фигуры партизан всплыли в его памяти. Они неслись попарно, с оружием в руках, стремительно и одержимо, чтобы скорее войти в лес, пока низинный туман не прорвался, полз от ложбины на косогор. Шли не за добычей и славой и не с безгласным повиновением, а чувствуя в себе достаточно силы, чтобы глядеть в глаза необходимости. Такими близкими и крупными виделись они ему сейчас…

Он спустился в ложбину, прошел по ней с полкилометра, потом пересек заброшенную дорогу и мимо притихших лиственниц по росной траве начал подниматься на пригорок. Осторожно, с легким шумом перепархивали птицы.

Продираясь сквозь колючие перевитые кустарники, он меж стволов берез, будто по ту сторону времени, увидел поляну. Под синью отстоявшегося неба она мерцала голубоватым светом.

Он настороженно подошел к поляне, замкнутой лесом, и почувствовал, как что-то стиснуло его сердце. И по густым зарослям бурьяна побрел вверх по склону, зорко поглядывая по сторонам. Все здесь росло крупно и буйно. Пахло вянущей травой и семена высохших цветов сыпались ему на ноги.

Он остановился у самой опушки перед раскидистым толстым дубом, с каким-то родственным чувством прислонился к его стволу, покрытому шрамами, охватил взглядом обломки деревьев в сумраке леса и опустился на землю лицом к поляне. «Вот, — сказал он про себя. — Пришел. — И подумал: — Теперь могу быть спокойным».

Безмолвие лежало окрест. Только разбуженный ветерок шевелил татарник, протянувший свое огнистое соцветие. Ни людей. Ни голоса птиц. Немо все кругом.

Тут не было могил.

«Они здесь, — сказал он себе, зная, что их тогда не дали хоронить. — Они все вместе». И лишь на мгновение широко прошумел ветер, качнулись верхушки деревьев.

Сердце у него после подъема билось гулко и неровно. Он сидел с закрытыми глазами, откинув голову к стволу.

И в этой оглушающей тишине послышались ему голоса. Он услышал топот ног, лязг металла и увидел людей, уткнувшихся лицом в землю, разрывы снарядов, охлесты земли и клочья летящего дыма. И, уже переживая все заново, он видел и себя, юношу, лежащего под дубом с пулеметом, лихорадочно вставляющего новую ленту; и воочию увидел, как танк пошел на него, лез беспощадно, и как раздался клокочущий взрыв, и его подхватило вихрем и отбросило, как ему показалось, к тому откосу, где крики и стоны шли на него, стоны и крики людей… людей, — он уже плакал, — людей, кровью и телами которых здесь пропитан пахотный слой земли…

— Простите нас… Простите меня… — прошептал он, и слезы текли по его лицу.

Он открыл глаза. Виски у него горели.

Слева, из-за откоса, выкатывалось багровое солнце. Он посмотрел на поляну — и содрогнулся: она вся была покрыта красной росой.

БЕЛОЕ МОЛОКО

Подгоняемый тоской по просторным горам, он пригнал гурт телят на джайляу[3] по первой же травке.

Каждой весной он спешил перекочевать на летнее пастбище, чтобы раньше других попасть на крутые холмы, у северных склонов которых в жару бывает прохладная тень, на увалы с зарослями и малой речкой и на небольшое плоскогорье с одинокой березой, откуда открывается неохватная даль.

Нет, это джайляу ничем не отличалось от других. Росла та же трава, гуляли те же ветры. Но это было его джайляу, его холмы и увалы, каждая складка которых была близка ему и понятна. Каждая тропка на этих холмах была проложена его отцом, его предками, тоже скотоводами. Они, эти тропки, могли бы рассказать о его детстве и юности. Потому здесь он острее ощущал родную землю, а это чувство — он уже знал наверняка — необходимо скотоводу, с весны до глубокой осени живущему вдали от людей, словно он один во всем мире.

На круглой спине лысой горы схлестывались южные и северные ветры. Они теряли свою скорость и вялыми волнами скользили влево и вправо, вниз по склонам, озаренным солнцем. Мягкие ветры разносили запахи степных трав, корней, стесняли дыхание, волновали и будили память.

Ощущение весны было настолько всеобъемлющим, что можно было охватить взглядом каждую травинку и, чувствуя, как растворяешься в зеленом затишье, услышать тонкий голос цветка. День как сон, как миг.

А впереди, словно бросая вызов самому острому взору, бугрилась широкая древняя земля, уходящая далеко-далеко холмистыми рядами.

Вблизи зеленые, а дальше светло-бирюзовые и бледно-голубые у кромки неба, они поднимались один над другим, — каждый следующий был чуть-чуть выше предыдущего, — и едва приметными линиями отодвигали горизонт на самый край света.

Они всегда напоминали ему годы.

И, перебирая глазами эти перевалы-годы, он частенько запевал старинную башкирскую песню «Зюльхиза». Пел он самозабвенно, уносясь мыслью в далекие времена. Замечая, как его внимательно слушают луга, облака и стадо телят, он верил, что поет душевно и ладно, и считал, что пастух обязательно должен уметь петь, а если нет у него этого дара, то ему незачем пасти скот: самому будет скучно и скотине будет скучно.

По до-лам, по холм-ам идет оле-е-ень,

Зюльхиза,

С реш-и-имостью одолеть доли-и-ину-у,

Зюльхиза… —

пел он, осмысливая каждое слово, и с каждым словом песня крепла и голос наливался силой. И ему чудилось, что это не олень, а он сам идет, рассекая грудью ветер.

И вот тут-то в упорном восхождении к вершине песня, дрогнув, вдруг падала вниз: не удалось Зюльхизе, как оленю, вырваться из долины.

И в полночь плачет же-е-нщина-а-а,

Зюльхиза,

Что жи-и-и-знь проходит напра-а-сно-о-о,

Зюльхиза…

Его пронизывали острая грусть и смутное беспокойство. Может, не столь за себя, сколь за кого-то. И теплое чувство благодарности судьбе охватывало его. Охватывало и иссякало, как ручеек, уходящий в песок. И тайный смысл песни оставался нераскрытым, загадочным.

О чем же она?.. Что недосказано? Не об олене, не об этой женщине только песня. О чем-то другом, очень большом, думал он, предчувствуя, что мысль где-то рядом, должно быть, в душе, в его душе…

Прошло время, сменилась не одна весна и осень, пока он понял ее и удивился мудрости древнего предка.

Он понял, что каждый человек у истока своей жизни стоит как бы на холме, на перевале. Он исполнен такой упругой, лучистой силы, что любые перевалы кажутся ему нипочем.

Но перед перевалами лежит долина. А она — полоса неизвестности. И годы упорства. И годы соблазна, когда все зовет и влечет тебя. Ты — распустившийся цветок. А долина — яркая и пестрая — так и манит тебя.

И если ты думаешь, что она и есть жизнь, и не устоишь перед соблазнами и легкими желаниями, наделяя их всеми достоинствами настоящей жизни, — ты уже пленник долины и ее привычек, и они освобождают тебя от необходимости что-то решать.

И это в лучшие годы молодости, когда ты должен идти, чувствовать себя в пути, искать себя, свое призвание, пропуская через сердце многие увлечения и интересы, и творить то, что есть в тебе, чтобы подняться на новый перевал, откуда открываются твоим глазам широкий мир, неизведанные радости и отчасти угаданное будущее.

Теперь он это понимал, он, одолевший долину и несколько перевалов.

И поглядывая на стадо, на телят, наблюдая, как они, застоявшиеся за зиму, приходят в себя, разгибают спины, щиплют молодой ковыль или блаженно лежат на обогретой земле, он, удовлетворенно улыбнувшись, опустился на плоский голубоватый камень, извлек из кирзовой полевой сумки пожелтевшие фотографии и стал рассматривать их.

Воспоминаниям предавался он редко. Да и дни его мало отличались один от другого. Но теперь пришла такая минута, когда, чтобы идти дальше, к новым перевалам, необходимо было оглянуться, вспомнить и подумать.

Вот она, их семья, — в пятидесятом году. Все шестеро его братьев и сестер, с женщиной, которую отец привел домой через год, как умерла их кровная мать.

Все стоят сгрудившись у дряхленького саманного домишки. Отца на снимке почему-то нет, видно, был на гуртах. Старший брат — Саиткол — положил руку на плечо новой матери, а она — величественная, вся в белом, с черным кружевом на груди — прижала его, Кильди, к себе, как бы ограждая от новых ударов. И в этом ее жесте и светлой улыбке — вся ее душа. А в ее платье, ниспадающем богатыми складками, могло бы укрыться все их семейство.

Женщина, полюбившая его отца, страстного и доброго человека…

На память ему приходит, как каждую осень на стройной белогривой лошади, улыбчивый, прокаленный солнцем, отец с гуртом спускался с гор, как люди с поклоном приветствовали его и как мать вольно, с веселой дерзостью шла ему навстречу и смиренно приникала к его шинели.

Из далекого далека приплывает, как вечерами он вел детей в степь любоваться сиреневыми далями, алыми закатами. Он говорил: «Глядя на закаты, постигаешь мудрость». А потом дома смешил всех забавными шутками, показывал, как танцуют старики. Один жест, один взгляд — и он, молодой, превращался в старика. Запевая:

Хай!

Сама зовет милым взглядом.

Славно бьется сердце вновь.

Раз целуешь — кровь играет,

Два целуешь — бродит кровь! —

«старик» водил плечами, сверкал глазами, лихо подбадривал себя выкриками, а сам — ни с места. Боялся: одно резкое движение — и рассыплется. Все покатывались со смеху: «Не по тебе сало, старый кот!» А мать, глядя на отца, так и светилась, так вся и светилась нескрываемой любовью. И эта любовь ее согревала всех в семье живым чувством счастья.

Три года отец нес ее словно на крыльях — то ли любовь была тому причиной, то ли благодарность. А когда любимый несет тебя на крыльях, то, видно, любая тягость не в тягость. И счастье, испытанное тобой так полно, не может истребить потом никакая беда.

Беда случилась на четвертый год: старые фронтовые раны уложили отца в постель.

Семь лет, целых семь лет пролежал он, не в силах подняться, и тихо страдал — не от болезни страдал, а от мысли, что сделал теперь ее, любимую, несчастной, взвалил на нее шестерых детей.

Бог ты мой как достойно перенесла она эти годы. Ни единого упрека, ни одного вздоха. Всегда прямая, радостная, независимая, она, уже захваченная иным течением жизни, не вообще жизни, а ее личной, ничуть не изменилась, только стала сдержанней и тверже, чтобы сохранить ту сердечность и то дружелюбие, что муж ее посеял и укрепил в доме, в своих детях.

А беда приближалась, делалась все отчетливее. Жизнью семьи завладела тревога. И по сердцу его, Кильдибая, ударяла худоба сестер.

А спустя, кажется, месяц, как Саиткола взяли в армию, беда уже стояла на пороге.

И вдруг — рухнули горы, из-под ног ушла земля, осталось только небо, а посреди него солнце, и ветер выпевал и выпевал свою щемящую песню без начала и без конца… Умер отец.

Так весной пятьдесят восьмого года оборвалось детство. Он простился со школой и пошел пасти скот. Как его покойный отец. С зари до заката…

С фотографии старший брат, пышущий здоровьем, излучал уверенность, силу и обещание.

Вспоминая, как Саиткол, вернувшись из армии, тут же сел на трактор, в одно лето одел и обул семью, впрягся коренным и как сестры и братишки, когда тот возвращался домой с работы, смотрели на него с неописуемой радостью, с надеждой, что теперь-то заживут, встанут на ноги, он, Кильдибай, даже теперь, сидя на холме, не мог до конца объяснить себе то, что с братом тогда произошло.

Да, Саиткол хорошо начинал. Жил со всеми одним помыслом. Но вскоре стал сбиваться с привычного, казалось, лада. Каждая получка уже несла с собой тревогу. Каждая выпивка стала уносить какую-то долю надежды. И прошлое в нем начало отслаиваться от его настоящего. А настоящее — тот порок, которому он поддался, — было вокруг него и теперь отнимало у него большую часть дня.

И стало казаться, что каждый приходящий день — для него разрушительная сила.

— Я, стиснув зубы, молчал, — прошептал Кильдибай, вспоминая, как он начал бояться брата, который до сих пор был его другом. — Сестры упрекали меня, что мне безразлична твоя судьба. С тоской стонал я, глядя на тебя, когда ты уезжал. Одна мать понимала, знала что у меня сердце сжимается от боли, что я не молчу, я только не говорю.

Потому что он не верил, что словами, увещеваниями можно изменить судьбу человека.

И свое тогдашнее бессилие и то, как брат отгораживался от людей, освобождал себя от больших волнений, закрывал себе выходы к свету, подсказали ему потом, гораздо позднее, много поучительного, подсказали больше и точнее, чем счастье и благополучие. Он понял, что чувство близости с людьми, потребность в чистых, глубоких привязанностях даруют человеку сильный жизненный интерес и крепят его.

А вот другая фотография. Снялись в шестидесятом году, весной, у холма.

Он вглядывался в фото, и ветерок, долетающий издалека, вдруг донес до его слуха давно умолкнувшие и вновь зазвучавшие голоса, голоса девчат.

Их было двенадцать. Все студентки, из Оренбургской области, приехали по настоятельной просьбе райкома комсомола, на лето. Совхоз в том году задыхался без доярок. Газеты писали «догоним, перегоним», а тут совсем съехали с круга — коров некому стало доить.

Он вспомнил, как к нему пришел тогда бригадир фермы, Калимулла Аитов, которого он, Кильдибай, знал с того времени, как помнил себя. Несмотря на свои шестьдесят лет, Аитов был подвижен и горяч. Цепкий, пристальный взгляд его смущал любого, а уж у кого совесть нечиста, повергал в смятение. Однако с некоторых пор, хоть и привычно, с редкой хозяйской хваткой правил он фермой, горькие думы и беспокойство все ниже клонили его голову.

Молча постоял он, покурил и каким-то чужим, приглушенным голосом проговорил:

— Ферма в прорыве, Кильдибай… горит синим пламенем. — А глаза смотрели студенисто и неподвижно. Потом он распахнул ворот рубахи, словно ему не хватало дыхания. — Для человека, если он связан с землей, со скотоводством и живет по их уставу, это большая боль, понимаешь?.. Все здесь создано нашим трудом, нашим потом.

И взгляд его вдруг стал колючим, упорным.

— Нельзя, чтобы оно пало прахом. Самым низким человеком буду, если это допущу…

Посидев с минуту оцепенело, он чуть ли не с гневом обратился к нему:

— А эти хрупкие девчонки?.. Знаю, залетные птицы… Но ведь они по доброте души откликнулись на наш крик! Разве можно допустить, чтобы они надрывались, поднимали фляги, полные молока… и уехали, плюнув на всех и на все?.. Нет. Среди них должен быть парень. Сильный и честный. Чтобы согревать и волновать их, понимаешь? Но не более того, упаси бог! Просто согревать — до самого сердца. — Он уже улыбался. — Чтобы показать им: мы тоже не обделены добром, лаской и благородством!

— Не узнаю я тебя, дядя Кали… — со вздохом отозвался он, чуть замявшись. — Заискивать ты стал. Ну, с другими ладно. Зачем со мной так?

— Иди дояром, браток, — выдохнул Погорелов.

Он оторопел. Калимулла завершил словами, которые произносил в трудную минуту:

— Теперь ты понимаешь, Кильдибай, почему это так необходимо?!

Он не проронил ни слова, да в этом и не было нужды. Выслушав Калимуллу и глядя на его заострившееся лицо, он с минуту маял себя думами и решил поддержать его, друга отца, во всяком случае, попытаться это сделать.

А чего стоило это ему тогда… Аульчане смеялись, сверстники язвили насмешками: «Девчонки ему от ворот поворот дали, так он, ха-ха-ха, к коровам пошел…»

А на вторую неделю, как на грех, с ним приключилась беда. Хуже и не придумаешь.

Это случилось во время дневной дойки. Он подсел к корове, вздрагивавшей от остервенелых оводов, только начал было доить, и тут она качнулась и лягнула — удар чудовищной силы угодил ему в лицо. Боль прошла сквозь все его тело. Он опрокинулся на спину и потерял сознание…

Когда пришел в себя, он не знал, долго ли пролежал так. Словно с трудом пробуждаясь ото сна, собрался с духом и сел и почувствовал, как кровь из носу, треснувших губ и выбитых зубов струйками стекает по подбородку. И в обморочной качке, будто в облаке пара, он возле себя увидел ее, Валю. Вот она, крайняя на этом снимке.

Видно вспомнив старинный обычай, она окунула его голову в ведро с парным молоком и, быстро сняв платок, расшитый тесьмою, наглухо повязала ему лицо. Потом опустилась рядом, обхватила колени руками, склонила голову и начала плакать. Тогда сквозь платок он выговорил:

— Не надо. Я сейчас думал. Крепко думал! Подлец буду, если сдамся…

А голова раскалывалась, точно водили там каленым железом, и он, задыхаясь, глотая воздух ртом, сжимал кулаки, чтобы снова не потерять сознание.

А на другой день, после дойки, они пошли в степь. И он, все еще с глухо повязанным липом, ни с того ни с сего, скорее из озорства, полез на дерево. На высоченную березу с гладким, почти без веток, стволом.

И когда он останавливался, не в силах дальше ползти, она кричала снизу:

— Выше! Еще!

Он изо всех сил вцепился в ствол и карабкался вверх, а она все кричала:

— Выше, Кильдибай, выше!

Он добрался до самой верхушки и опасно закачался на ветке. И, глядя, как она, задумчивая, замкнутая в своей тайне, хлопает в ладоши, ликует, и, слушая трель жаворонка и разноголосые звуки степи, он затрепетал от мысли, которая пришла ему в голову, от мысли, что это и есть хорошая жизнь, когда ты сознаешь свои силы и достигаешь вершины того дела, которому ты себя посвятил.

Очень хорошая, нужная это была мысль…

То лето еще продолжалось, и рассветную тишину и светлое голубое небо, казалось, взламывала песня, смех, голоса девчат, и среди них — голос ее.

Утренняя дойка проходила в обильной росе, в прохладе, свет растекался по всему небу, и цветы, растущие большими полянками, горели радугой.

Потом из-за холмов вываливалось солнце, теплел ветер и воздух становился горячим. Спины девушек темнели от пота.

Бесхитростные были они, работящие. Все светлые и чистые. Как белое молоко.

Загонял он их малость, правда. Но после дневной дойки он давал им полный роздых.

Девчонки бросались в речку, плескались, сверкали зубами, а потом до самого вечера, обнаженные, лежали на траве. Они улыбались ему, звали, а он, юношески застенчивый, затылком чувствуя их взгляды, поднимался вверх по речке, углублялся в заросли и там, скинув с себя все, стирал рубашку, майку, трусы и, развесив их, тоже загорал.

«Ты Кильди, — напоминала ему мать каждый раз, — работаешь с девушками. Они будут спать, а ты не спи — иди к реке, блюди чистоту». И еще говорила: «Они будут звать тебя, ластиться, а ты не иди. Когда идут, они беременеют до свадьбы».

Вечером он приходил на дойку свежим, чистым и подтянутым, чем всегда удивлял и умилял девчат.

И каждый вечер они вдвоем, держась за руки, поднимались на холм и, прижавшись друг к другу, долго сидели, глядя, как наливается алым цветом степь, кромка неба и как расправляют крылья облака.

Синими-синими глазами, как мартовское небо, она пронизывала его, в ответ он только пожимал ей руку, вкладывая всю свою нежность, и тихая улыбка трогала ее губы. Какая-то простота и вместе с тем усложненность была в их взаимном тяготении друг к другу, тревожное очарование, не открывающее своей тайны.

Он ощущал, что души их живут вместе, а мысли — чутьем, обострившимся в те дни, он ловил — живут отдельно. Может, потому, что она была студентка, горожанка и должна была учиться, а он… Ну кто он?

«Учись, у тебя душа богатая, иди своей дорогой, высоко взлетай, бодри других, как меня взбодрила», — говорил он ей мысленно и в душе благодарил ее. За то благодарил, что она пробудила в нем трепетные, высокие чувства и желание выразить их во всей полноте.

И когда они уехали, все двенадцать, кинув из кузова к его ногам цветы, каким одиноким почувствовал он себя на этих холмах и увалах, где ему предстояло теперь работать с многодетными женщинами, которым было уже не до смеха и песен, и ощущением пустоты наполнилось все вокруг.

О нет, не только ощущением. Ведь когда пришла пора большого отела, из молодежи в совхозе оставались или совсем никудышные, или самые преданные. С каждым днем их становилось все меньше.

И, уезжая из родной деревни, убегая в город, они, уже сменившие крестьянскую одежду, одаривали его, прибегавшего прощаться с ними прямо с фермы в своих посконных портах, улыбкой сочувствия, которое ничуть не отличалось от оскорбления.

Внешне ничем не выдавая своих чувств, он долго глядел им вслед, и к горлу его подкатывал комок. Он не брал на себя право их судить.

«Городу тоже люди нужны, нужна молодежь, — думал он, однако никак не мог отделаться от мыслей: — Но а эти уехали с желанием помочь городу?.. Что они понесли туда? Умение пока что брать, а не давать? Но почему же они уезжают? Не хватает им гордости делом отца? А кто ее должен воспитывать?.. Отец мой, покойный, никогда не высказывал своего желания, чтобы я стал скотоводом. Но я всегда им гордился. Потому что он достойно нес свое дело. Потому что он не жаловался на свое дело. А ведь бывало же ему тяжко. Но он этого не показывал. Как же полюбить дело своего отца, если он — как я не раз видел — смотрит телевизор и в присутствии детей завистливо вздыхает: «Вот как в городе весело живут…» Будто такое веселье, что там показывают, — первая забота. Того не понимают, что честному трудяге везде всегда нелегко. Потому что он серьезно живет».

И, провожая своих сверстников, он, Кильдибай, не верил, не верил, что они достигнут цели. Ибо нельзя добиться большой удачи, очертя голову меняя свою жизнь.

Эта горечь его была сродни той боли, какую он испытывал, когда геологи, ищущие нефть, без всякой нужды уничтожали тракторами цветочные поляны на пастбище, березовый подлесок, а на озерах глушили динамитом рыбу, а потом снимались и уходили, испоганив все. Будто чужая земля…

У пшеничного поля росли две молодые березы. Почти из одного корня. Березы были не простые. Их посадили в сорок третьем году эвакуированные украинцы. В деревне по сей день вспоминают, как украинцы, уезжая к себе на родину, обнимали эту землю, которая их приютила и которую они ласкали, как свою родную. И, уже прощаясь, в память о братстве посадили на краю поля пару берез. А сельчане переименовали деревню в «Украинку».

Любо было смотреть на эти березы… Даже в самые жаркие дни, когда трава хрустела под ногами, березы оставались нежно-зелеными и трепетали листьями от малейшего дуновения. Стоило тебе подняться на холм, они, перехлестываясь ветвями, будто радовались и звали к себе. Хорошо было сидеть в жару в их прохладной тени. Листья смягчали солнечный свет, и глаза различали каждый цветок, каждую травинку.

Как-то он возвращался с дневной дойки и вдруг из поймища услышал впереди четкий стук топора. У него ёкнуло сердце, он выбежал в поле, но было уже поздно; одна из берез лежала на земле, ее уже рубили вовсю. Перед палаткой сидели осоловевшие мужчины и жарили мясо, нанизав кусками на проволоку. От ярости, обиды, от всего, что переполнило чашу его терпения, он задрожал, перехватило горло.

— Зачем срубили? — выдохнул он с отчаянием.

— Твоя, что ли, береза?

— Моя! Рабочих! Это памятник! — прокричал он, сжимая кулаки, чуть не рыдая.

— Какой еще памятник?.. А где написано? — притворно оглянулся весь оплывший, видно, от сидячей жизни, мужчина. — Чего выдумываешь?

— Водкой залили глаза… сволочи…

— Эй, ты, селянин, потише, — повернулся к нему бородач с топориком. — Идешь, вот и топай мимо.

«Что с вами сделали… — со слезами на глазах смотрел на мертвую березу и на ту, что теперь осталась одна. Одна в поле. — Чужие, страшные вы люди…»

Он закусил губу и молча побрел прочь. А что он мог еще сделать?

Только на работе чувствовал он облегчение, там недоумение и отчаяние мешались, притуплялись.

Каждый день приносил уйму дел и всевозможных забот. В первую очередь надо было доить коров и следить при этом, с чистыми ли руками приступают женщины к дойке. «Да откуда ты взялся на нашу голову?!» — слышать от них. А потом их же подменять, их же, когда они неделями не выходили на работу из-за хвори детей.

Жизнь, где труд никогда не кончается, где, убрав навоз, надо вымыть и вычистить полы и стелить новую подстилку, а отерев пот, ехать за силосом. А там уж пора раздавать сено, да не бросать его — жуй, мол, корова, а перекладывать из кормушки в кормушку да подкладывать; а распрямив спину и вздохнув, не забыть открыть отдушину, проветрить хлев, чтобы коровы не тонули в запахе аммиака, особенно едком, когда густо валит снег.

Жизнь, где не нужно много слов, ибо все и так заранее известно, а труд требует изрядной доли смирения и, наверное, немного мужества…

К январю — февралю коровы начинали жить каждая своей отдельной жизнью, прислушивались уже не к шквалам метели, сотрясающим хлев, а к тупым толчкам в боку, и жили предчувствием материнства, и мычали утробно. Тут уж — чертыхайся, дуй в небо и землю, но пальцем их не тронь и не дери горло, сминай свое настроение, сочувствуй им, будь человеком! Если далее у тебя ноют пальцы и суставы, стоит тебе попасть в тепло.

Ибо не тот скотовод, кто хорошо пасет, а тот скотовод, кто живет ожиданием доброго приплода и радуется каждому новорожденному телку.

А коровы уже старели, вымя у них провисало, подгрудки усыхали, задние ноги не доставали до передних, ели обильно, а молока давали все меньше.

Прослышав, что в соседней деревне пускают телку под нож, они с Калимуллой седлали коней и устремлялись туда. Даже в неурочное время Калимулла мог ради него, Кильдибая, отложить все свои дела, будто веря в особую его судьбу.

Ну, а как увидеть у телки хорошее будущее? Ведь тут так легко ошибиться.

Калимулла говорил ему:

— Это как в поговорке: плоти много, а человека нет. Что, вымя незаметное? Чепуха? Было бы оно ласковое…

Угловатый, с крючковатым носом и худым лицом, выражавшим всегда какую-то дремлющую мысль, он, сосредоточенно сопя, минуту-другую молча оглядывал телку. Потом пояснял:

— Запомни, не в том суть коровы, что она вымястая. Вымя большое часто оттого, что там много соединительной ткани и жира. Это нам ни к чему.

И без суматошливой ретивости водил его вокруг телки, все больше входя в раж.

— Коров надо выбирать, как собак для охоты. Ты погляди, погляди — все вымя сплетено из тугих вен, кровеносных сосудов. Значит, надо полагать, там много желез. Вот отчего зависит молочность! — И, сощурившись, с прозрачной улыбкой заключал: — А какая широкая кость, и какая легкая поступь, а когда стоит — будто выросла из земли. И источает тепло… томится жаждой оплодотворения!

И тридцатипудовую старую корову меняли на нее.

Потом Кильдйбай уже сам приглянувшуюся телку выхватывал прямо из гурта, который шел на мясо. И не ошибался.

Так, за два года, мечась между дойками по стадам и деревням, перебрав не одну сотню телок, он обновил всю свою группу. И время пошло отсчитывать дни и месяцы того трудного года в его жизни.

Были промежутки времени, о которых он ровным счетом ничего теперь не помнил. Просто пустые пробелы. Месяцы, похожие друг на друга, заполненные работой. Но эту весну и этот год он помнил хорошо.

Зима сменилась весной, солнце в полном безветрии согрело землю, она вновь вся облачилась в зелень, и сердце его зажило ожиданием какого-то чуда, какой-то встречи и превратилось в одно желание.

Никогда еще, быть может, тоска по любви не рвалась из его души так сильно, как в ту весну.

В хмельное цветное утро он удил рыбу. Роса блестела изумрудами в густой траве. Высоко переливалась птичья перекличка, слитно пели соловьи. А река словно плыла и плыла, сама в одну сторону, а берега — в другую. Отрешенность от всего и затаенное желание уплыть, уехать в неисхоженные земли подступали к сердцу, сдвигая его с привычного круга жизни. «Один. Все время один… Что я в жизни видел, где бывал?.. К черту все это, к черту коров!» Но вслед за этим подкатывало другое: «А куда уйти? И при чем здесь земля? Да разве не я припадаю к ней, к степи, даже после краткой разлуки с ней? Куда уйти от гор, озер в лугах, от весеннего прилета птиц и стона журавлей в небе? Куда уйти от тропок отца, от матери, от сестер и братьев?..

Вдруг услышав легкие шаги, он повернулся и оказался лицом к лицу с женщиной. Она улыбалась дерзкой и одновременно спокойной улыбкой.

Он замер.

— У вас клюет, — сказала она.

Поплавок ушел вниз, он подсек и вытащил голый крючок. Она рассмеялась.

Когда она ушла, он запомнил ее так, будто рассматривал часами. Помнил ее нежную бледность, глубокий блеск глаз и цветастое платье, плотно облегающее ее плечи и бедра. Он увидел то, что хотел увидеть.

Радость, которая вскипала в нем и которую он испытывал, оказавшись рядом с ней, невозможно вообразить. Все, что зрело в нем, вырвалось наружу. От улыбки трудно было удержаться, в ней были все его чувства, которые он неспособен был выразить словами. Нежность к ней была совсем иная, нежность, какую он в себе даже не подозревал.

Всего несколько дней назад ее, этой женщины, еще не было, а теперь он ни о чем не мог думать, кроме как о ней, и ему стало ясно, что она давно жила в нем.

Они исходили вместе все холмы и лощины; на цветущих лугах стоял струнный гул — роились пчелы, на солнце смеялась река, и отовсюду сочилось благоухание дня. Все в природе приобрело для него новое значение, теперь все вокруг было любовью.

Там, на холмах, где трава была до колен, он узнал, узнал без любопытства и не зарываясь в ее прошлое, что она была замужем, развелась.

Он воспринял это очень спокойно и, уловив ее нелегкие вздохи, сказал:

— Разошлась — значит, любовь прошла.

Широко открытыми глазами она смотрела в глубь чистого неба, и в этом ее взгляде виделись ему и недоумение, и упрек, и грусть, и жажда любви и счастья.

Она, глядя на его громадные руки, говорила:

— Ну и руки у тебя… Ну и лапища…

А он среди полевых цветов срывал несколько веток земляники с пунцовыми ягодами, протягивал ей, и лицо ее озарялось улыбкой и добродушием.

Он помнил и тот день, когда, пораньше подоив коров и сдав молоко, с радостно-рассеянной улыбкой пошел через степь в деревню. Шел и чуточку удивленными глазами смотрел на колосящееся пшеничное поле, на реку, сверкающую сквозь листву бегущими струйками, на жаркий багрянец уходящего дня и слушал, как звонко бьет в поле перепел, и ощущал, как земля пружинит у него под ногами. На что бы он ни глядел, во всем была она. Летняя ферма, коровы остались за спиной, отошли в сторону, и он с замиранием сердца думал о встрече с ней. И, вспомнив ее слова: «Ну и лапища у тебя…» — он глянул на свою руку — грубую и прочную — со вздувшимися венами и усмехнулся: «Подходящие».

А когда вошел в деревню, он проникся вдруг братской нежностью к почтальону, совершавшему свой обход.

— Привет, дед!

Старик остановился, вскинул голову и печально сказал:

— Напрасно помял душу, Кильдибай… Не ходи, она уехала, в свой город уехала…

Больше он ничего не слышал, только видел, как у старика открывается и закрывается рот. Кровь бросилась ему в голову и отхлынула.

Она уехала, не попрощавшись с ним и не оставив ни слова. Он не помнил, как добрел до дома.

Вечером, когда он сидел у окна, глядя в степь, в надвигающиеся сумерки, к нему подошла мать.

— Кильди, помнишь, как в народе говорят, — сказала она, — у женщины, вдохнувшей однажды запах мужской рубашки, голова потом долго лежит отдельно… Вот что главное. А то, что она не хочет выйти замуж за «доярку», это пустяки…

Он вздрогнул.

— Она так сказала?..

— Да, сынок, — вздохнула мать.

И первый раз он — доверившийся и отвергнутый — усомнится в своих руках и возненавидит их.

Он снова вернется к стаду и с огненным кругом перед глазами будет стоять, осматриваясь, как будто находится в незнакомом месте, ничего не чувствуя, точно потеряв саму душу свою. А коровы будут ждать его…

Он наклонится, чтобы взять ведро, и горячая капля упадет ему на руку. Он быстро отвернется, чтобы не показать дояркам лицо, борясь с вдруг нахлынувшим чувством. Это будет слеза по несвершившейся любви, любви, не нашедшей отклика.

А когда он повернется, то на площадке не обнаружит женщин, а потом увидит, как они сидят и доят его коров…

И руки, безобидные руки, — если бы они были зеркалом, отразили бы еще не пройденный путь и черты его судьбы, — с сознанием важности своего дела, не гнушаясь ничего будничного, возвратят ему жизненный интерес, вновь заслонят его и отогреют ему сердце.

Они будут двигаться в равномерном ритме, с возрастающим напором, то поднимаясь, то опускаясь, набираясь сил от чистого, сверкающего белого молока.

Едва размяв затекшие мышцы и отерев лицо, но чувствуя волнение в жилах, он брал на плечи коромысло с полными ведрами и, спасая молоко от страшной жары, осторожно, чтобы не оступиться, не расплескать ни единой капли, экономя каждый жест, каждый шаг, спускался к речке, в тень, к флягам в воде и с пустыми ведрами, весь в поту, бежал обратно.

Вверх и вниз, вверх и вниз. И степь зыбилась и плыла перед его глазами.

Руки, руки… За день они переносили несколько тонн. Все делалось вручную. И он снова поверил своим рукам. В часы, когда он, изнуренный, заляпанный грязью, оставался наедине с собой, испытывая отвращение к еде, а в голову лезли невеселые мысли, они, эти руки, хранили тайное спокойствие, будто в них жило умудренное «все приемлю».

Это они, когда коровы чесались о дерево, мыли их и чистили, поливали, опрыскивали и умащивали раны мазями, пальцами рылись в копытах, если там гнездился гнус. Телки, которых он так привередливо отбирал, теперь давали в надое прибавки по полтонны. Это прошлый труд благодарил его. А что касается до сегодняшнего труда, то при его нынешней, с ощущением пустынности жизни только в нем мог он выразить себя.

Каждый вечер изнеможенный, обессиленный, с распухшими пальцами, не поднимая глаз от земли, проходил он мимо деревенской площади возле моста. Там толпились его сверстники, взрыдывала гармонь, рассыпался девичий смех, мелькали обнаженные руки, улыбающиеся губы. Остановившись поодаль, он пристально смотрел на своих однолеток — нарядных, веселых, — и радость и горечь пробивались в нем внезапными взрывами и, смешавшись, тяготили, мешали ему. Он возвращался домой и ничем не выдавал своих чувств.

Тепло, желания жили и вскипали в нем. Вскипали и волнами уходили вглубь. Он все подчинил одной цели: добиться, добиться удачи, продолжая дело, за которое взялся.

В один из этих дней — было это в самом конце лета — он подоил коров, в ожидании молоковоза вычистил их, а когда машина так и не пришла, перетащил в речку все фляги с молоком — женщины после вечерней дойки не задерживались ни на одну минуту, бежали домой, к мужьям и детям, — и уже к ночи, еле передвигая ноги, добрался до омета сена и почти без памяти рухнул и забылся. Сон отпустил его утром. Очнулся он и вздрогнул: рядом, склонив голову, не шевелясь, сидела мать. Он увидел ее сгорбленную спину, желобок шеи, пряди волос, упавшие на щеку, и сердце у него толкнулось в грудь и сжалось: «Всю ночь искала, одна. О, господи…» Она задумчиво разглядывала доцветающие боярки. Вдовьей грустью несло от нее… Медленно повернув голову, она тихонько вздохнула, пригладила волосы.

— Счастлив будешь в старости… коль от трудов падаешь в молодости, — сказала она своим ровным голосом и молча покивала головой.

Вдруг оба невольно схватились за руки, и он, далеким отголоском сознания отметив, какой волнующий свет излучили ее глаза, сидел и думал о ней, в которой для женской радости было еще всего вдосталь — крепкая стать, гладкое лицо, ласковые руки, зоркость. Он знал и видел, насколько она еще женщина, какой притягательной силой она обладает и как дымка грусти туманит ее лицо подчас. И если бы она позволила себе круто переменить жизнь, он не осмелился бы упрекнуть ее. Но в то же время от мысли, что они могут разлучиться, она может уйти от них, тоскливое чувство волной проходило по его сердцу. Может, поэтому, даже в дни настоящего покоя, его чувства к ней оставались напряженными, побуждая его обуздывать свои прихоти, не огорчать ее даже случайной тенью.

Он потом только узнал о том, как она собирала всех его братьев и сестер и спрашивала их: «Все ли мы даем вашему брату, нашему кормильцу, все, что он заслуживает? Чувствует ли он, ложась спать, что мы думаем о нем, болеем за него? Что у него есть дом, что ему с нами теплее, чем там, на пастбище, среди скота?.. Если не все, это опасно не для него, а для нас и для меня. Значит, это я вырастила вас нечуткими и равнодушными».

Но все равно каждый вечер, вернувшись домой, стоило ему сесть, прислониться к стене, как бы он ни старался совладать с собой, отяжелевшие руки и накопившаяся усталость тянули и клонили его вниз. То было последнее напряжение. Он изнемогал, терял силы, как раз в наибольшем подъеме, когда был близок к цели…

А когда кончился год и начался новый, к нему приехали из района, прямо на ферму, и сказали, что он добился самого высокого надоя для целинных районов страны и что он награжден орденом Ленина.

Мать, услышав эту весть, закрыла глаза, покачнулась, потом подошла и взяла в ладони его голову.

— Если бы ты знал, Кильди, — сказала она, — до чего же я счастлива!

Больше она не могла говорить.

Он, окруженный своими братьями и сестрами, испытывая небывалую легкость на душе, стоял в обнимку с матерью — более родной в преданности ему, чем если бы их связывало кровное родство. Стоял гордый, уверенный в себе — победивший и превзошедший себя.

Он принял орден Ленина как справедливую награду. И год-перевал стал воспоминанием…

Холмы медленно раскачивались, наплывали друг на друга. Над степью дрожал горячий воздух. Горизонт сжался. Солнце стало уже совсем белым и невыносимым.

Он встал и, громко свистнув, погнал телят, разморенных жарой, на северный склон, к изгибу реки Танакай, окаймленной зеленью деревьев.

В лощинах веяло легкостью и прохладой. Синий ковыль, низкая полынь, шалфей, тысячелистник, чабер, горицвет выдыхали новый воздух — мягкий, целебный.

Трава здесь была сочная и богатая, и телята опять паслись с жадностью.

Вздохнув полной грудью, он собрал сухие и твердые, как кость, сучья, разжег костер, сварил в прокопченном котелке чай из листьев земляники и съел кусочек жареной баранины с луком и пшеничным хлебом.

Теперь он сидел лицом к перевалам, как бы к прошедшим годам своим.

Их можно было разглядеть каждый в отдельности. Вблизи они были широкими, с тенистыми ущельями и крутобокими логами, потом делались узкими, снова расширялись, затем сливались и сходили на нет.

Среди них виднелся новый перевал-год. Самый досадный.

В тот памятный год доярок в совхозе прибавилось, и его призвали в скотоводы — поручили телят.

Телята рождались хилыми и часто болели. Едва он успевал чуточку выходить мальцов, как тут же их отбирали и пополняли гурт слабыми.

Он не спорил, думал: «Значит, так выгодно совхозу, а не тому или иному лицу».

Вскоре он заметил, что его поторапливают принимать новые и новые группы новорожденных. В работу он вкладывал свою дисциплину и напористость. Но удовольствия не получал: телята, которых он успел выходить, в других руках снова хирели. Что-то было не так, с самого начала не так.

Он не мог уже бездумно работать — на плечах лежал груз недавней победы.

Он думал: «Либо это дело с трудом поддается освоению, либо я просто недостаточно глубоко его понимаю». А его все поторапливали и поторапливали.

Как-то он слушал по радио передачу об академике Королеве. Одна мысль, высказанная ученым, сразу насторожила его: если сделаешь быстро и плохо, то скоро забудется, что сделал быстро, и будет помниться, что сделал плохо. А если сделаешь медленно и хорошо, то забудется, что сделал медленно, и будет помниться, что сделал хорошо…

Точно пелена спала с его глаз. Только подобные мысли не следует слушать холодным сердцем. Великие мысли — не те, что доставляют удовольствие разуму, а те, что вливают в тебя животворную силу и говорят тебе: «Иди!»

И, сидя у приемника, он вдруг явственно увидел перевалы, залитые солнцем, синеву неба, стадо тучных животных, а он сам стоит на вершине холма, ощущая себя не просто пастухом, а часовым и лекарем целого народа телят. И он засмеялся от всего сердца.

Но одно дело — воображать, другое — мочь. Нахрапом этого не достигнешь. Тут нужно терпение. И постоянство.

Он стал расспрашивать стариков. Обратился к опыту предков, к их мыслям, которые так легко предали забвению. Они соответствовали его характеру.

И, приложив все это к своему труду и опыту, бросил дерзкий вызов Привычному:

— Доведу телят до осени сам.

— Где ты такое видывал? — увещевал его зоотехник. — У каждого периода, когда выращивают телят, свой знаток. Не ясно тебе?

— Знаток периода… — Он рассмеялся. — Знаток телят, мне понятно. А знаток периода… Фу, давненько не смеялся с таким удовольствием. Потому телята и хиреют, что их перебрасывают туда-сюда, а как отвечать — все друг на друга.

И настоял на своем.

Рано утром телята, поднявшись уже, ждали его. Он поил их теплым молоком, каждого одаривая лаской. Если оставалось лишнее молоко, он, когда бывал в плохом настроении, спрашивал: «Н-ну, кто понахальнее?!» Телята, растерянные, топтались на месте, поглядывали друг на друга и поглядывали на него. Если же бывал в хорошем настроении, он обращался к ним: «Ну, кто красивее?» Те сразу бросались к нему, тыркались, оттесняли друг друга и лизали ему руки. Всем было хорошо и весело.

А когда началась весна, он погнал их в степь, привел на холмы, отливающие зеленью, а сам побежал к одинокой белой березе, такой близкой и понятной, обнял ее и долго терся щекой о ее ствол.

Яркое солнце отражалось на яркой зелени. И эта белизна березы, эта синева неба и эта зелень переливались в его сердце и потом долго стояли перед его глазами.

Он знал, что даже очень исхудалые коровы, кожа которых к весне обвисала складками, как только выходили в степь, тут же преображались.

Но эти телята, несмотря на то что и час водопоя и час отдыха соблюдал он аккуратно, всячески холил их, выхаживал, поправлялись, росли медленно.

«Почему так? Что еще надо делать?» — ломал он голову, да так и не находил ответа.

Он вложил в работу все силы, всю душу.

А когда пришла осень и взвесили телят, от обиды, досады он чуть не разрыдался. «Сколько труда положил, сколько выхаживал — и все зря…»

«Собачий ты хвост! — сказал он себе тогда. — Ты воображал, что знаешь скотину и стоит только тебе захотеть — все будет по-твоему».

И новый смысл открылся ему в той поговорке: не тот скотовод, кто хорошо пасет, а тот скотовод, кто ждет доброго приплода…

«А добрый приплод откуда?.. От раннего отела — вот откуда!»

От одной мысли об этом он в первый миг растерялся. Хлопотная эта вещь — ранняя случка…

«Менять время отела! Чтобы зародыши весной завязались… Когда тело матери насыщено полезными соками, цветами медоносными, разными минералами… Когда от солнца, горного воздуха кровь у нее густая-густая. Менять!» Вот к чему пришел он тогда.

А потом целый год провел в ожидании.

Этот год — пятый перевал — был, пожалуй, самый веселый и волнующий.

В середине марта прогремел гром и зарядили теплые проливные дожди. Снег сошел за какую-нибудь одну неделю. Маняще зазеленели горы. Наступила ранняя весна.

Он снова выгнал телят на летнее пастбище. Рядом пасли стадо коров.

На взлобьях холмов уже пестрели крохотные цветочки. Дни стояли ясные, лучистые. И так ощутима и прекрасна была небесная твердь.

На склоне лениво разгуливал племенной бык, эдакое чудовище с кольцом в носу.

Когда хороший бык в стаде — коровы спокойны, приятно возбуждены, приносят много молока, а если плохой — хуже нет: коровы бывают раздражены, вяло пасутся, ревут тоскливо, но особенно тяжело молодым телкам, когда в них просыпается чувство материнства.

Вот почему добрый бык в стаде — помощник пастуха, даже его союзник.

Но этот бык знал себе цену. А он, Кильдибай, уже спешил: поджимали сроки. Он подходил к быку с мольбой: «Ну, друг». Тот, окатив его взглядом: «Знаю, знаю… Дай передохнуть», — поглядывал вдаль. «Чтоб тебя!..» — ругался Кильдибай, но потом смягчал свою недостойную брань: «Чего сердиться? Дело же тонкое…»

Когда наконец бык снисходил, он, Кильдибай, чувствуя, как спина у него вся взмокла от волнения, записывал: «Рыжая телка. Родит в середине декабря».

Он все сделал, чтобы приплод получить в ноябре — декабре. Что, он о себе только думал? Нет, он обо всех думал, обо всем совхозе. Сердца у него хватит на всех.

Кажется, он никогда еще не видел такого обилия цветов, как в то лето. По всей степи, по всем отложьям они с ласковым шелестом колыхались из конца в конец, и от их томительного потока частенько почва уходила из-под ног. Начинался зной, обволакивающий своим жаром, никли цветы и тускнели горы в мареве, и вдруг от степной грозы с коротким ливнем снова оживало и светлело все вокруг…

— Кильди, — спросила его в то лето мать, с задумчивой грустью спросила, — не пора ли тебе жениться?

— Тебя жалею, мама, — ответил он, помолчав.

Она протяжно вздохнула:

— Если не будешь мужчиной, не сумеешь жену взять в руки — спиной ко мне будешь… А если сумеешь быть мужчиной — меня в обиду не дашь.

В тот вечер, когда он вовсе неспроста сказал: «Тебя жалею», он подумал, что за эти годы столько рук цеплялись за него — все сестры и братья. Иной раз он чувствовал, что задыхается под грузом ответственности за них. Это тоже не могло его не тревожить.

Ведь их, братьев и сестер, надо было не только кормить, одевать, учить. Он заменял им отца; и хотя бывал с ними не особенно разговорчив, они всегда тянулись, льнули к нему, несли ему свои первые радости и первые неудачи, а порой и такие горести, перед которыми он иногда даже терялся.

Однажды, помнится, младшая сестра вернулась из школы со слезами. Всегда с сестрами — весь внимание, он стал ее расспрашивать.

Оказывается, в классе шел разговор на тему: «Моя мечта». Ученики говорили о своих мечтах: быть ученым, космонавтом, а она встала и объявила: «А я хочу быть дояркой!» А учительница ей: «Тут, я думаю, и мечтать не надо». Та заупрямилась: «Неправда! Вы нехорошо говорите».

Он сидел и думал: «Может, это у нее серьезно. Важно — любить свое дело и хорошо его делать. Зачем унижать? А еще учитель…» Тень этого недоумения потом долго лежала у него на душе.

А к матери приходили свахи. Она, смеясь, рассказывала ему, мол, сватают девушку из соседней деревни, хвалят, что из бедной семьи.

— Что, тебе ее бедность нравится? — подшучивал он.

Она на это ответила:

— Как будто чем беднее человек, тем он лучше. Да и то неправильно сказано — бедный… Ведь главное, чтобы она в твою сторону смотрела.

Он молчал. Что он мог ответить ей?

— Съезди-ка, сынок, в деревню Таштугай. Присмотрела я там одну девушку, — сказала она вдруг. — Дочь Керимбая, кузнеца. Хвалить не стану. Сам увидишь.

— И в сердце поднимется такой буран… — отшутился он.

Спустя три дня его вызвали в райцентр — на комсомольский слет. В райкоме комсомола ему сказали, что на слете много выпускников средних школ и что он должен выступить, рассказать о своей работе.

Дом культуры был полон. Парни и девчата сидели, подняв к трибуне юные напряженные лица. «Чем удивлю?» — думал он, глядя на них, но когда рассказывал о тонкостях своего ремесла и о тех волнениях, какие пережил в эту весну, желая получить ранний приплод, зал зацвел улыбками и потом взорвался смехом — дружелюбным и веселым. Однако закончил он выступление лукаво и своевольно: «Но суть-то, братцы, в том, что внутри смешного».

После слета к нему подошла девушка.

— Вы очень хорошо говорили, — сказала она.

— Спасибо, — ответил он, подумав, что ей ни к чему льстить ему, говорить неправду.

— А как будем до дому добираться? — спросила она вдруг. — Из нашего совхоза тут вы да я.

Она была из деревни Таштугай.

День клонился к вечеру. Попутных машин уже не было. Они пошли напрямую, обширной долиной.

Под косыми лучами солнца серебристо переливался ковыль, вспархивали стрепеты, остро пахло соками разнотравья. Они шли быстро, и он удивлялся ее легкой, веселой поступи. Надо было иметь крепкие ноги и сильное сердце, чтобы поспевать за ним. Когда одолели подъем на курган, он сорвал дикую гвоздику и протянул ей. Она теперь шла, поглядывая на него сквозь резные лепестки. На вопросы отвечала просто и коротко. Окончила десятилетку. В этом году. В институт пока не пойдет — не выбрала профессию. Живут втроем. Мать домашняя хозяйка, отец — кузнец. Она была дочь Керимбая…

Он проводил ее до Таштугая и на холме, прощаясь, взял да и сказал:

— Нурдидэ… может, встретимся?

— Встретимся?..

— Через неделю, в этот час, у рощи.

Поймав устремленный на себя взгляд, он прищурился. Глаза у нее были карие, с длинными ресницами, а на шее темнела родинка.

— Хорошо, — сказала она, улыбнувшись. — Через неделю, в этот час…

В день встречи лил проливной дождь. Он вымок до нитки, сидя под кустом. Она пришла вовремя, сняла свой плащ, и они под ним укрылись. Он чувствовал на щеке ее волосы, она слабо дрожала всем телом — тонким и чутким — и улыбалась еле заметной улыбкой, как бы приглашая к сердечности.

Нурдидэ, которой незачем было притворяться и что-то себе и другим доказывать.

Тогда он взял в ладони ее руки, и перед ними медленно поплыл зеленый луг, окутанный розоватым туманом. И в нем что-то дрогнуло и сладостно стиснуло ему сердце.

Через месяц он явился к Керимбаю просить руки его дочери.

— Помолвлена, — властно сказала мать Нурдидэ. — Осенью из армии вернется ее жених.

Керимбай — рослый, с крупным круглым лицом и серебристыми висками — сидел, тоскливо уставившись в угол, а когда вышел провожать его, с тихой доверительностью в голосе простонал:

— Уж если она вобьет себе что в голову, мудрено с ней сладить…

Кильдибай не мог понять: как это маленькая, ничем не привлекательная женщина сумела подмять под себя сильного, красивого мужчину? Кому и чему мы поклоняемся?

Вечером, навестив своих родственников и услышав звон молота в кузне, он зашел к Керимбаю проститься.

— Стало быть, она тебе нравится? — похлопал кузнец по его плечу.

— Конечно.

— Ты ей тоже нравишься. — Керимбай плюнул в кулак и взял молот в руки. — Жених… Слюнтяй он, пустобрех. Подбивает ее в городе жить. Как послужил в армии, так и родная деревня ему не мила стала. Не бывать этому! — ударил Керимбай по наковальне. — Уж тут-то будет по-нашему! — ударил он еще раз молотом. — Не быть мне Керимбаем!

Так в его жизнь вошла Нурдидэ.

Когда они поженились, мать дала им подушку — одну на двоих. На его удивленный вопрос, она ответила: «Чтобы головы ваши не лежали отдельно…»

Однажды к ним приехала мать Нурдидэ. Увидев, как они возвращаются из телятника, держась за руки, прижавшись друг к другу, она их пожурила:

— Людей бы постеснялись. Вы же не в городе живете.

— Сватья, не надо так, — сказала мать. — Пусть ходят. Пусть их тепло переходит друг в друга. У любви своя правда.

Она вошла в его жизнь светло и ровно.

Нурдидэ, любящая по-своему: не показно, не на словах, а с готовностью быть с ним рядом с зари до зари.

Нурдидэ, которая оценила его по достоинству и родила ему дочь и сына.

Нурдидэ, которая даже сквозь слезы слышит его.

Стоял ноябрь, подернутый клубящимся туманом.

Он жил теперь в постоянном ожидании и волнении, что будет, как оно получится, не погибнут ли телята от мороза, и не повлечет ли за собой этот ранний отел беду? Ведь еще никогда в совхозе коровы не телились так рано, в самом начале зимы. Люди не шли на это. Потому что хлопотливо, требуется хорошее стойловое кормление, теплый хлев.

Он все двери в телятнике обил войлоком, заменил подгнившие доски на потолке, утеплил все углы, сверкавшие изморозью, побелил стены, запасся сухой хорошей соломой для подстилки, проверил крышу, чтобы не протекала дождевая и снеговая вода. Работа, усталость — к этому он был готов. Но ведь не всегда твои усилия кончаются победой. Он это уже знал. Поэтому в жестах, словах его прорывалось нетерпение, даже раздраженность.

А гибкий, жилистый ветер уже вздымался от земли к небу, бились кроны деревьев, снег полз вверх по склонам и тревожно курились гребни холмов.

И вот когда все растворилось в белом потоке метели, пришло то, чего он ждал. Животные застонали в родовых потугах. Он зашептал по-мальчишески: «Наш день, други. Ведь я целый год ждал. Ну, милые…»

И началось, началось.

Он бросался к каждому теленку, золотистому, голубовато-серому, поднимал его на ноги, рассматривая придирчивым взглядом. Теленок открывал глаза, растопырив дрожащие ноги, тянулся к матери, а она тянулась к нему, желая обласкать его. И тут, не смея взглянуть в ее глаза, глаза, объятые ужасом, он уносил теленка от матери.

Ему тогда было грустно думать об этом. Но он вспомнил перевалы, ведущие счет годам.

И каждый раз, увидев родившегося теленка, крупного, такого живого и красивого, он преображался. И, закутав его в овчинную шубу и подняв, как ребенка, в снежном кипении нес к себе в телятник.

Он уже знал — правда, сперва только чувствовал, догадывался, а потом, роясь в книгах, натолкнулся на мысль ученого, вдруг подтвердившую его догадку, — живое существо, которое новорожденный видит в течение первых часов после появления на свет, оставляет в нем, новорожденном, неизгладимый след, подчас на всю жизнь. Имеет значение именно первое увиденное живое существо и его добрый, ласковый жест.

Вот потому-то, отлучив маленького от матери и опустив на ноги у печки, дышавшей жаром, он принимался гладить и ласкать его. А ласки у него хватало на всех.

Знаешь ли ты эту тайну и охвачен ли ты нежностью к слабости этих беспомощных, бестолковых существ — не в том ли сокровенный смысл профессии скотовода?

В телятнике было столько забот, волнений — ведь возле теленка иной раз надо дежурить, как у постели больного: ты услышал хрип в его дыхании и это тебя встревожило. А тут еще зоотехник, к мнению которого ты должен был прислушаться, а ты резко повернул по-своему, следит за тобой и кривит губы:

— Мороз-то прижимает. Ну, как же теперь?..

И в тишине его голос звучит зловеще.

В другой бы раз он оборвал его на полуслове: «Знание — штука серьезная, я согласен. Но твои знания — пока только твои. Не мешай!» Но сейчас речь шла об ответственности: болезни и падеж, год назад считавшиеся естественными — не без того, мол, — теперь стали бы для него, отважившегося сломить привычное, угрожающими, роковыми. Потому он смиренно просил об одном:

— Ради бога, займись своим делом…

А мороз, пронизывающий ветер и буран набирали силу, впрямь тревожа.

И каждое утро он поил своих подопечных теплым молоком и неистово выскребывал полы и щедро застилал их сухой подстилкой. А потом, выгнав телят на длинный пролет, давал им пробежку.

Зима в том году выдалась затяжная. В первые же сырые апрельские дни у других скотников многие неокрепшие, слабые телята простудились, заболели. И в многолетнем Привычном уже выявилась ущербность. И все-таки главный экзамен был впереди, на подходе к осени.

Однако же именно его телята раньше всех покинули стойла и двинулись гуртом на холмы, на весенние выпасы, с тем, чтобы летом уйти в урочища на плоскогорье. И хотя после майского праздника сразу захолодало, задождило, телята перенесли это легко и залоснились новой шерстью.

Каждое утро он первым делом ощупывал их головы, осматривал шерстистые ноги, гладкие, как кремень, копыта; как огня избегал сырых пастбищ и пастбищ, изрытых сусликами, чтобы животные не поедали травы, землю вокруг норок и — упаси бог! — не схватили кишечной болезни. Она-то и губит скотину, точит ее изнутри, не дает расти. Поэтому поутру он пас там, где растут тысячелистник, пижма, зверобой, ранняя полынь — незаменимое лекарство от подобных болезней и лучшее средство для аппетита.

А когда небо очистилось, земля немного подсохла и задышала, наступила теплынь. Благодать! Брызнули и запылали на солнце целые поля колокольчиков, дикой гвоздики, белой ромашки, земляники. Небо стало таким шелковисто-синим, что ему казалось, будто оно полощется над головой.

Он уже знал, что самое драгоценное время — это первые недели, первые месяцы, когда телята быстро растут, — вот когда надо обеспечить удачу. В эту пору спокойствие, самоуверенность нужно отложить в сторону, если ты хочешь довести дело до хорошего конца.

Но тут уж одного пастбища недостаточно. Самое время прикармливать, да по строгим нормам. Если не знать, как кормить телят на мясо, понесешь большой убыток. Здесь, брат, и недокармливать худо, закармливать тоже не к добру.

Говорили ему: «Душа меру знает, лишнего не съест, а что съест, то на пользу».

Поверил он этому тогда и стал телят кормить вволю. А они зажирели, завяли, потеряли аппетит, перестали расти. «Ах, дурак… ума своего нет, так слушайся других», — досадовал он и начал давать телятам такую пробежку, что те за неделю сбросили жир, подтянулись и снова стали пастись с жадностью.

И к концу лета у них — приземистых, длинных, широкогрудых — спина, поясница, ляжки, крестец обросли мясом, созрели.

Осень в том году затянулась против обычного, в степи травы, корма хватало.

А когда выпал первый снег, он пригнал свой гурт к весам, где уже толпились скотоводы. Взвесили его телят. Взвесили — и все застыли от изумления: вес их превосходил самые смелые ожидания.

Но тут кто-то из молодых скотоводов бросил:

— Что-то здесь не так. От жира у них вес!

— Не иначе… — поддакнул другой.

— Да уж, наверно… — откликнулся Кильдибай с мягкой непререкаемостью.

На такие подковырки он не обращал внимания, ему это было безразлично. Однако вдруг он увидел, что все стоят и почему-то отмалчиваются. Вот тогда-то его бросило в дрожь:

— Режьте одного! Сейчас же! — настаивал он, глубоко оскорбленный. — Режьте перед всеми!

В тот же день сделали контрольный убой и увидели: туша животного покрыта сплошным красным поливом — с тонкими просветами жира в шее и плечах.

«Зависть, злословие… Откуда это?.. От развращенного сердца, должно быть», — пришла к нему тогда — и, кажется, безошибочно — такая мысль.

«Выходит, — думал он, — вроде бы ты знаешь, как пасти, как обихаживать животных, а на самом деле ты еще не познал до конца свое дело, суть его от тебя укрылась».

Мясо было вкусное, душистое, а шурпа из него такая янтарная и крепкая, что старики, опытные скотоводы, собравшиеся отпраздновать благословенный праздник убоя скота, по старинному обычаю, который так неразумно, нерасчетливо забыт, посадили его как главного скотовода на самое почетное место и поклонились ему.

Нет, это прошедший год и этот, уходящий, своей синью и зеленью, росистыми утрами и жарким маревом, жаворонками и криком отлетающих журавлей уже уплывший, отзвучавший год опять поблагодарил его.

Еще один перевал, еще один год миновал…

Перед ним под послеполуденным солнцем покойно лежали три перевала. Первый — зеленый, второй и третий за ними — фиолетово-синие. Все крутые, памятные в его жизни.

Когда он еще только поднимался на третий перевал, к нему в начале весны приехал из газеты корреспондент — молодцеватый, розовощекий, в замшевой куртке и берете. Осмотрел его ферму, держался очень почтительно, обменялся с ним несколькими ничего не значащими фразами, косясь на его длинные, будто оттянутые, пальцы, постоял с немой озадаченностью, потом сказал, что все это хорошо, но он, Кильдибай, живет вчерашним днем. Сейчас, мол, мясо выращивают механизированным способом.

— А у меня оно вкуснее, — только и ответил он, а про себя подумал: «Зачем же ко мне пожаловал, брат, если я вчерашним днем живу?» И замкнулся.

На том и разошлись.

«Вот как важно правильно начать разговор, если ты хочешь, чтобы человек раскрылся, — подумал он, оставшись один. — Надо запомнить».

А ведь было, было о чем потолковать. Невысказанное сидело в нем, все то, что копилось и наслаивалось.

Он мог теперь не только предсказать погоду, а знал уже нечто такое, что приходит к тебе, когда ты вырос, много лет проработал, возмужал на природе. И твой характер, и склад ума, и мысли твои — все, все, видно, от нее, внушены ею. Мысли, такие же естественные, как движение руки, как голоса, наставления земли.

Понимание пришло к нему позже. Оно, видно, приходит вместе с отчаянием, с первыми победами и от необходимости, приходит, когда следуешь тому, что на тебя судьба возложила, и сознаешь, что ты обязан знать свое ремесло очень хорошо, если хочешь, чтобы надежда обернулась удачей.

Часто, бродя по лощинам, с обостренным слухом и зрением озираясь на каждом шагу, он не просто наблюдал за тем, как стрелой летит ястреб на добычу, с каким великодушием кормят вороны слепых и раненых собратьев, и какой синей бывает роса по утрам, и какое упорство заложено в ростках, и как летят пчелы за взятком, будто скользя по невидимому пути и не обращая внимания ни на что, даже на великолепные цветы, растущие у самого края их пути: у них другая цель — та, что указана разведчицей, и ничто на может отвлечь их.

Нет, наблюдая, он думал, возвращался к самому себе, прислушивался к тому новому, что зарождалось в его душе.

Так появилась привычка чувствовать себя в природе — в любой день, в любую погоду, — и с той поры познание тайны не покидало его.

«Вот ведь, а говорят — скотина дура, — поражался он своему внезапному открытию. — Утром в росе она одну траву ест, к другой принюхивается, а к третьей приглядывается… Днем же, когда роса сходит, стебли жесткими становятся, она ест ту траву, к которой принюхивалась, сочный ковыль… оставляя на вечер ту, к которой утром только приглядывалась… А ведь у всего есть свой смысл, свои причины…»

И он внимательно следил, чтобы понять и запомнить.

«Да, вечером цветы щиплет… — И это открытие вызывало в нем благоговейное чувство посвященности, приобщения к сокровенному. — Когда они выделяют самые полезные соки. Вот не думал…»

И с глубоким удивлением он рассматривал стебли, траву, листочки.

«А почему она утром грубую траву ест? Почему?.. В росе и жесткая трава мягкая. Так. Поутру скотина голодная. Так. А еще?.. — Мысль билась и рождала новую мысль: — Ей нужна и грубая пища — вот почему! Нужна, как сейчас говорят, клетчатка. Вот в чем дело…»

И тогда ему показалось, что мысль его коснулась чего-то очень важного, и он замер, погрузившись в раздумье.

«Вот почему мясо еще дорого обходится… — Он чувствовал, как мысль слишком вяло развертывается. — Ну, пошевеливайся!» — подстегивал он свою голову и ощущал, как что-то отворяется в нем для ясного понимания.

«Что, раньше крестьяне скотину и соломой кормили — только от бедности?.. А что теперь с соломой делаем?.. Скотину в культурных условиях выращиваем и на лучшие результаты надеемся. Какую-нибудь одну, две, от силы три травы даем. А спроста ли у нас говорят, лошадь за день сорок трав ест, корова — пятьдесят, овца — пятьсот? А ведь в этих травах все есть, все витамины, все минералы, все лекарства. А что в двух-трех травах?.. Что человеку нужно, то и скотине нужно. Я же знаю, как хорошо ей на цветочных лугах, на горных пастбищах… и на пастбищах, где ковыль, тысячелетний ковыль, ведь его корни никогда не отмирают. А мы ковыль, горные отложья распахиваем. «Ковылю конец — степи конец, степи конец — скотине конец, скотине конец — народу конец» — вот что говорит наша поговорка, народный ум… Ковыльная степь с цветами за тебя наполовину сработает. Что-что, уже это-то я знаю».

И все же тогда, года три назад, не было в нем настойчивости: не только не хватало убеждения, что его правильно поймут, — он еще не мог подкрепить то, что знал, о чем думал, вескими фактами, результатами своего труда.

Но то, что он сломил Привычное и каждой весной с гуртом уходил в степь, изо дня в день шествовал за ним, обрел терпение, ни в чем не уступающее терпению солдата, и повторял хорошо продуманное, не прошло бесследно.

За эти годы, рассчитывая на собственную стойкость и пытливость, он поднялся в своем деле на высоту, на какую, кажется, редко кто еще поднимался.

Да, время беспрерывно, оно соткано из мельчайших переплетений. Любой твой шаг, любой поступок не остается бесследным. Они в прошлом и в сегодняшнем. Они одарили его силой понимания и убеждением.

Он-то думал, что сила понимания облегчает жизнь. Да, было и это. Он чувствовал, как увереннее стала его рука и просветлело его сердце.

И тем не менее она, сила понимания, легла на плечи, нелегким грузом: оказывается, за нее приходится платить больше, чем за бездумье.

По дороге домой с джайляу, по возвращении в аул на час-другой, его теперь непременно задерживал кто-нибудь из аульчан: нес ему свою радость или горесть.

— Кильди, сегодня у нас ученый был, — вставал на пути кто-нибудь из стариков.

— Та-ак…

— Старинную утварь, рухлядь всякую собирал. А на меня ноль внимания. Будто меня и нет. Обидно, сынок.

— Понимаю.

— Так ведь тут из каждой щели встает история, судьба! А на это наплевать. Рухлядь ему нужна…

— Дед, — отвечал он после короткого молчания, — я всего-навсего скотовод, где мне о делах ученых судить. Но вот почему ты старинную утварь рухлядью называешь? Для нас рухлядь, а для ученых ценность. Не обижайся, дед. У каждого своя задача…

Завидев из окошка, как на улице остановилась двуколка секретаря парткома и как люди от своих ворот зашагали к двуколке, он, распаренный после бани, накинув пиджак на плечи, тоже выходил.

— Почему в столовой мяса нет? — уже прижимал секретаря чабан Шарифулла. — Мы тут вкалываем, мясо выращиваем! Куда это годится?

— Наверно, думают, чабанам можно и без мяса, — поддакивала ему жена — крупная, налитая.

— А почему в магазине яиц нет, парторг? Это в середине-то лета? — наскакивала доярка Сайпанова, очень разбитная, голосистая женщина.

— Товарищи, мясо по лимиту. На год сто двадцать центнеров. Надо уложиться. Лимит…

— Да ты не лимит, а мясо давай! Хочешь чтобы мы работали? — не унимался чабан. — Ты уж лимитом, пожалуйста, не козыряй. Я правду…

— Обожди-ка, Шарифулла, — не выдержав, вмешивался он, быстро думая, неторопливо подбирая слова. И, глядя чабану в лицо, сам наступал: — Вам в этом году… когда сына провожали в армию… совхоз дал овцу? Бесплатно.

— Ну и что? При чем тут…

— А тебе, тетя Аклима, на свадьбу дочери — дали овцу? Тоже бесплатно. А ведь стоишь, молчишь… Сколько парней нынче в армию проводили?

— Двадцать шесть! — откликался девичий голос.

— Двадцати шести овец нет. А сколько свадеб было?

— Двадцать три, кажется…

— Да кто их считал…

— Тридцать свадеб было нынче, — уточнял он. — И всем по овце. И всем бесплатно. А совхоз один… Когда человек только за свой дом держится и больше ничего не видит, это плохо. Но когда рука не поднимается свою картошку посадить, своих кур держать да детей чистыми содержать, это еще хуже. У тебя, Сайпанова, трое детей, у дочери двое, один меньше другого, а ты летом, в деревне, яйца ищешь. Я посмотрел твой дом, ведь у меня в телятнике чище! Сто двадцать центнеров мяса — и все для рабочих мало тебе?.. А что же вы у секретаря о том не спрашиваете, почему к нам театры не приезжают? Почему мы, скотоводы, смену себе не готовим?.. Кто об этом должен думать? Кто?.. Если хлебороб растит себе замену, скотовод тем более должен растить! Хлеборобу, если ему туго — субботник, воскресник, — приедут из города, помогут убрать. А скотоводу кто поможет, когда ему туго? Горожанин, что ли, поможет — скот пасти, телят выхаживать, хлев чистить? Никто не поможет. Только на себя полагайся. Только на себя…

Да, живя в природе, среди мира животных, иной раз, в осенние дни и ночи, когда раскисали тучи и поля, шли дожди отвесным валом, он ощущал, как на него наваливается холодная тоска, как вскипают слезы в глазах…

Но стоило ветру прогнать тучи и проклюнуться солнцу, снова теплело его сердце.

И, рассматривая травы, поздние степные цветы, наблюдая облака, наполненные светом, алые туманы, стелющиеся по земле, и то, как свободно льется свет от солнца и каким огнем горят поля и деревья, он получал бесценное наслаждение и помнил ощущения этих открытии.

Подчас его спрашивали:

— С весны до осени ты на джайляу один. Не давит ли тебя одиночество?

Он отвечал:

— Когда начинает давить, я с горами, с цветами разговариваю.

— Да ты шутник, — говорили ему. Тогда он их спрашивал:

— А ты мне вот скажи, почему цветы живут так радостно и открыто?..

И видя, что тем нечего ответить, понимая, что цветы учат не каждого, он объяснял:

— Потому что они знают, что у них жизнь коротка… Да. И хотят прожить свою жизнь открыто и радостно. А разве ты хуже цветка?..

Не один раз, глядя на широкий степной закат, от полноты переживания он терял ощущение времени и пространства; и чувствовал себя то холмом и зеленым лугом, то песней и цветком. «Все это мое, мое богатство», — говорил он.

Вот тогда-то он понимал смысл старинной песни, которая долго оставалась для него загадкой.

Чем богат ваш край родной?

Чем богат он, скажи?

Ах, цветы у нас в краю, цветы!

Так сказал, заплакав, милый мой.

Ты спросил, друг дорогой,

Чем народ наш богат?

Наши песни душу полонят!

Так сказал, заплакав, милый мой.

Он понимал, что печаль песни не от того, что люди нуждались в жалости или в сострадании, а от извечного желания сохранить свою душу и свою человечность.

«Народ, — думал он, — который и цветы и песни считает своим богатством, это большой народ».

И в тишине, глядя на курганы в вечном покое, на голубые камни, похожие на надгробные памятники, он задумывался:

«Что остается от человека? От его радостей, дум и страданий?..»

И к нему приходило откровение:

«Лучшее, что было в человеке. Все то, что овеяно дыханием добра и страсти. Этим вечен человек и вечна жизнь».

Перед ним лежал последний перевал. Может быть, он останется самым светлым и памятным в его жизни.

В этот год его, лучшего скотовода Башкирии, проводили на съезд комсомола в Москву.

Впервые он уезжал так далеко. В поезде, примостившись у окна вагона, он пожирал глазами неисчислимые деревни и города, названия которых знал лишь по книгам, безбрежные просторы весенних половодий, ахнул при виде Волги-реки, и державно выплывал перед ним образ Родины, которой конца-краю нет…

А когда поезд приближался к столице, он с возрастающим волнением думал: «Какая же она, Москва? Такая ли сказочная, как на открытках и в песнях?»

И как только приехал в Москву, он тут же отправился на Красную площадь.

Смиренно немея, мимо кремлевской стены вышел на площадь и пораженно остановился. Ему показалось, что его обманули: она была маленькая…

Каждое утро он шел по ней, на съезд, и каждый раз ему чудилось, что она становится все шире и шире.

А в последний день, когда он вновь пришел на площадь, чтобы попрощаться с ней и с Москвой, она виделась ему, огромной и бескрайней.

— Смыслом она большая, — прошептал он, еще раз оглядывая ее, крепко слитую в единое. — Это тебе не степь… Все правильно и разумно.

Теперь, сидя на склоне холма, он вспоминал радость, от которой у него захватывало дух, свое потрясение, когда все сливалось воедино: и выступления юношей и девушек, и их улыбки, озаренные светом. Такими, со светлыми улыбками, они остались в его памяти.

Он вспоминал также и свое выступление на съезде, когда рассказывал о своем совхозе, о той работе, какую они проделали, чтобы лучше примениться к земле, на которой живут, и поняли: в горно-степных районах Башкирии, богатых ковылем, разнотравьем и цветами, выгоднее разводить скот, что подтверждается и его личным опытом, и опытом других скотоводов.

На съезде он еще раз убедился и запомнил на всю жизнь, что всякая работа достойна, если она выводит тебя к людям, открывает в тебе свет. Но чтобы это убеждение жило в тебе каждый миг, а не только на съезде и в ту минуту, когда стоял на трибуне и на тебя словно накатывала волна, хотя ты смутно понимал, что сейчас намного опередил себя, — твоя работа должна радовать тебя и тогда, когда ты снова возвращаешься к будням и остаешься с ними один на один.

Вот о чем он думал, сидя в зале после своего выступления.

Ибо он уже знал случаи, когда на человека наваливалось сразу слишком многое, что нужно усвоить, соразмерить со своими возможностями, а он, этот человек, не в силах укротить взыгравшее сердце, все принимал на веру, а лотом, уступив своему тщеславию, бросал работу, которая его подняла и которую он не кончил, и спотыкался о свою славу, однажды пришедшую к нему, и упускал ее.

Ехал он домой будто родившимся заново. Нет, он не изменился. Он просто поверил в себя, в свою судьбу. Ехал и со светлой грустью думал: «Юность прошла. Никогда я уже не поеду на съезд комсомола. Мне уже скоро тридцать… Вроде и не много. Но в степи и возраст чувствуешь не так, как в большом городе. В городе, как я видел, и пятидесятилетний рядится в молодого… Но и то верно, что взрослым становишься в работе. А я уже в пятнадцать лет был скотоводом…»

А как вернулся, ему предложили поехать учиться. В совпартшколу. На экономиста или агронома. При этом сказали: «Ты должен продвигаться». Потом потрепали его по плечу и добавили: «Не всю жизнь тебе оставаться скотоводом».

Он крепко подумал.

Вспомнил все перевалы, малые и большие, все дрогнувшие вёсны, опаленные летом, все осени, неудачные и щедрые, все боли и отчаяния свои, и тот первый год, такой теперь далекий, будто тридцать лет прошло с тех пор, вспомнил и злой день, когда лишился зубов, и тот час, когда карабкался на березу, а потом качался на ветру, взволнованный от мысли, что это и есть хорошая жизнь, когда достигаешь вершины дела, которому себя посвятил. Все прошло перед его глазами.

И он сказал:

— Отец мой всю жизнь был скотоводом… Но каким скотоводом! Мне бы до него дотянуться…

И он дал себе слово: будет учиться, только заочно и на зоотехника. Он останется скотоводом, он не достиг еще вершины в своем деле, не все задуманное воплотил в жизнь. Много сил и знаний еще потребует скотоводство — эта древняя профессия на земле…

Он взглянул на остывающее небо, голубовато-сизые волны ковыля и на цветы, бегущие с холмов.

«Эх, степь родная… что за сила в тебе и в твоих далях?» — подумал он, вдохнув глубокую тишину и чувствуя, как сердце его теснит сладкая тоска.

Телята с речки медленно поднимались в гору.

Он погасил костер, собрал вещи и пошел за стадом, продолжая думу свою:

«Когда я с телятами брожу в горах, между небом и землей, я их друг, кормилец и защитник. Я пою их самой чистой водой, лучшей травой кормлю, и они меня за это уважают и слушаются… Ведь я даже во сне пасу. Ну что городской человек? Отработал — побежал домой. А дело его остается лежать. Кирпич ли положил, гайку ли сделал — человек уходит домой, а они остаются лежать. Я на часы не смотрю. Ложусь спать, а тревожусь. Моя работа продолжается. Я в тревоге просыпаюсь — и сперва на небо гляжу, на погоду. Хороша ли она для скота? На телят гляжу. Не заболел ли кто, не обижает ли кто кого? А у каждого свой характер, даже, оказывается, свое горе. Я этого не знал. Но в прошлом году у меня из стада корова пропала. В три дня все увалы и холмы обежал. Нет нигде. Потом приходят мальчишки и говорят: «Дядя Кильдибай, не твоя ли корова там в кустах?» Побежал. Моя! Стоит, а в ногах телок. Только что родился. Эта корова была самая красивая и тихая в стаде, а другие все норовили ее рогами пырнуть. Когда пришла пора телиться, она и спряталась в кусты. Не о себе думала, о детеныше думала.

Он шел и воочию видел, как осенью со своим гуртом будет спускаться с гор, к людям, чтобы сказать, что он тосковал по ним, что он среди них.

Только тоскуя по ним и любя их, он владел и горами, владел и степью, и цветы обращались к нему с улыбкой и пониманием человека.

* * *

Взгляду постороннего человека мой край с его конусообразными холмами, длинными перевалами, степью и полутонами красок может показаться небогатым, однообразным. Он ничем не ошеломляет, не пленяет сразу. Но для меня он милее всех земель — в нем вся полнота человеческих чувств и настроений. Смотришь ли ты на широкую степную зарю, на розовое серебро вишен, на зыбь ковыля, на истрепанного за век ворона, дремлющего на позеленевшем камне, слушаешь ли разноголосое птичье пение, таинственные шорохи и странную щемящую мелодию, которая доносится невесть откуда — то ли ковыль шелестит, то ли ветер вьется меж камней, — все здесь вызывает раздумье, все полно тончайшей поэзии. Здесь любви предшествует узнавание.

Тихими, неприметными, даже странными покажутся туристу, наверное, и мои земляки — в большинстве скотоводы. Разве не странно, как человек, промотавший свою жизнь где-то на стороне, когда ему перевалит за пятьдесят, возвращается насовсем в родную степь и первым делом бросается искать родник. А найти его не так-то просто: все источники открыты, они все имеют названия. Но если ему все-таки удается найти родник, он оглашает сельчанам эту весть. Удостоверившись в истинности открытия, те принародно присваивают источнику имя блудного земляка. Теперь он снова свой и теперь он может легко вздохнуть: увековечил имя! Никому в моем краю не хочется исчезнуть без памяти о себе…

И ограниченными бытом, кругом своих забот почудятся стороннему взгляду мои сородичи — скотоводы. Но есть еще их глаза, глядящие куда-то далеко за холмы, соразмерность их силы и желания, и работа — реальная и откровенная. Люди отгонного скотоводства зависят во многом от себя, от своей честности и упорства — в этом они сродни подлинным художникам. Они знают: хитрость как волна, вернется обратно и ударит их; долгому одиночеству они противопоставляют свое оружие — поэтическое восприятие жизни; оно дает им силу овладеть своим настроением, направить интересы на наблюдение явлений внешнего мира. Не потому ли они своевольны, великодушны и инстинктивно становятся на защиту всего живого? Они не могут делать ставку на одну физическую выносливость.

Живя вместе с ними, я никогда не чувствую, что рискую упустить что-то в жизни. Надежность, верность своему слову, прочность идеи их жизни — вот что очень существенно в них. Не по этим ли качествам тоскует душа современного человека?

«Белое молоко» было написано там, на наших холмах, когда я слушал неторопливые беседы скотоводов, бродил с ними на перевалах, где раздумье, по полной растворимости в природе, длится годы, а по своему откровению — один миг.

Примечания

1

«Синяя блуза» — вид агитационного, эстрадно-драматического представления 20-х годов; название получил от одежды участников.

2

У башкир есть поверье, что ножом нельзя замахиваться, он может «удлиниться», выйти из воли человека.

3

Джайляу — летнее пастбище.

Content

Красная роса

НЕ ЗАБЫВАЙ МЕНЯ, СОЛНЦЕ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

КРАСНАЯ РОСА

БЕЛОЕ МОЛОКО

Примечания