Кевин Лейланд

Неоконченная симфония Дарвина: Как культура формировала человеческий разум

Переводчик Мария Десятова

Научный редактор Елена Наймарк, д-р биол. наук

Редактор Виктория Сагалова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта И. Серёгина

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры З. Скобелкина, Л. Татнинова

Арт-директор Ю. Буга

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайн обложки А. Бондаренко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Princeton University Press, 2017

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Посвящается Генри Плоткину,

который отправил меня в этот путь

Введение

Эта книга – плод коллективного труда. И хотя писал я ее один, в ней собраны и описаны результаты работы целой команды – сотрудников возглавляемой мной лаборатории и других моих коллег, с которыми мы вот уже 30 лет занимаемся гигантской научной задачей: пытаемся разобраться в эволюции культуры. Я надеюсь представить убедительное научное объяснение, как в ходе эволюции могли появиться человеческий разум, наши интеллект, язык и культура и как наш вид смог достигнуть столь невероятных высот в технологиях и искусстве. Но, кроме того, мне хотелось показать без прикрас и весь научный процесс как он есть – со всеми его пробуксовками, тупиками и фальстартами, моментами озарения и душевного подъема, взлетами и спадами, тот путь, который вел нас к открытиям. Я изложу в этой книге историю наших поисков; познакомлю вас с сотрудниками лаборатории Лейланда, бывшими и нынешними, и опишу наши попытки решить невероятно захватывающую загадку эволюционного происхождения человеческой культуры. Я не беллетрист, и, хотя старался рассказывать как можно более доступно, драматических поворотов, щекотания нервов и стремительного развития событий в моем повествовании не будет. Тем не менее, надеюсь, детективная составляющая в нем все-таки останется и читатель почувствует тот азарт, который охватывал нас, когда эксперименты и теоретические разработки приносили открытия, продвигавшие наше исследование еще на один шажок.

В первую очередь, конечно, хочу поблагодарить исследователей, о работе которых я веду речь на этих страницах. Мне повезло объединить усилия с исключительно талантливыми людьми – наш проект безмерно выиграл от упорного труда, ценных идей, тщательно продуманных экспериментов и блестящих теоретических разработок множества студентов, дипломников, аспирантов и молодых специалистов, а также, конечно, сотрудников нашей лаборатории и коллег из других научных учреждений. В их числе Никола Аттон, Патрик Бейтсон, Нелтье Богерт, Роберт Бойд, Джиллиан Браун, Калум Браун, Ифке ван Берген, Джек ван Хорн, Майк Вебстер, Джефф Галеф, Стефано Гирланда, Льюис Дин, Элис Кауи, Дэниел Каунден, Ханна Кейпон, Джереми Кендал, Рейчел Кендал, Ронан Кирни, Ники Клейтон, Бекки Коу, Кэтрин Кросс, Люси Крукс, Изабель Кулен, Йохен Кумм, Роб Лаклан, Тим Лилликрап, Ханна Льюис, Шон Майлз, Том Макдональд, Анна Маркула, Алекс Месуди, Том Морган, Ана Наваррете, Майк О'Брайен, Джон Одлинг-Сми, Том Пайк, Генри Плоткин, Люк Ренделл, Саймон Ридер, Понтус Стримлинг, Салли Стрит, Эд Стэнли, Уилл Суони, Алекс Торнтон, Игнасио де ла Торре, Бернар Тьерри, Кара Эванс, Магнус Энквист, Киммо Эрикссон, Маркус Фельдман, Лорел Фогарти, Пол Харт, Уилл Хоппитт, Стивен Шапиро, Юнас Шестранд, Эндрю Уайтен, Клайв Уилкинс, Керри Уильямс, Натали Уомини, Эшли Уорд, Эндрю Уэйлен и Лаура Шуинар-Тули. Во всем, что касается вклада этой книги в научное понимание культурно-эволюционной проблематики, заслуга всех поименованных такая же, как и моя собственная.

В работе над самой книгой мне помогали многие люди. Я хотел бы поблагодарить тех, кто прочел и всю рукопись целиком, и одну или несколько глав и поделился своими мыслями и замечаниями. Это Роб Бойд, Шарлотта Бранд, Джиллиан Браун, Алексис Брин, Эллен Гарленд, Рейчел Дейл, Николас Джонс, Льюис Дин, Хилтон Жапьяссу, Дэниел Каунден, Саймон Кирби, Ники Клейтон, Майкл Корр, Клэр Лейланд, Шейна Лью-Леви, Килин Марри, Элена Миу, Ана Наваррете, Джон Одлинг-Сми, Джеймс Оунсли, Мурильо Паньотта, Люк Ренделл, Кристофер Риттер, Питер Ричерсон, Кристиан Рутц, Джозеф Стабберсфилд, Ватару Тойокава, Камилла Труаси, Текумсе Фитч, Тим Хаббард, Стюарт Уотсон, Эндрю Уэйлен, Натан Эмери, а также два рецензента, пожелавшие остаться неизвестными. Все они помогли существенно доработать книгу, с одной стороны, повысив ее научную точность, а с другой – сделав текст более понятным широкой читательской аудитории. Отдельной благодарности заслуживает Кэтрин Мичем за разного рода организационную поддержку, которую она оказывала, от верстки и редактирования примечаний до составления списка литературных источников, сочетая при этом поразительную трудоспособность и тщательность.

О том, чтобы написать такую книгу, я задумался почти 30 лет назад, еще во время работы над дипломом в Университетском колледже Лондона. Тогда меня вдохновила замечательная монография Джона Боннера «Эволюция культуры у животных» (The Evolution of Culture in Animals), изданная Princeton University Press в 1980 г. Мне очень понравились его панорамный взгляд и широчайший охват при рассмотрении вопроса, масштабы которого меня просто ошеломили. Но после столь же вдохновляющего разговора с психологом из Университета Макмастера Джеффом Галефом, выдающимся специалистом в области социального научения у животных, работа Боннера в моем представлении встроилась в конструкцию обширной научной области, которую Галеф так блистательно возглавлял не одно десятилетие. Благодаря Джеффу я осознал, что книга Боннера при всех ее достоинствах не дает исчерпывающего объяснения тому, как могла развиться человеческая культура из социального научения и традиций, наблюдаемых у других животных. Из той беседы с Джеффом мне также стало ясно, какая гигантская исследовательская работа нужна, чтобы приблизиться к разгадке тайн, скрывающих основы эволюции культуры. Основополагающая работа Боннера и призыв Галефа обеспечить строго научное объяснение заронили во мне мысль когда-нибудь замахнуться на эту нелегкую задачу.

Кроме того, я хотел бы поблагодарить Элисон Калетт из Princeton University Press, которая помогла включить книгу в издательский план и подтолкнула меня к тому, чтобы написать ее, – по крайней мере лет на десять раньше, чем я собрался бы сделать это сам. Бетси Блюменталь, Дженни Волковицки и Шейле Дин я очень признателен за помощь в подготовке книги к изданию. Спасибо всем сотрудникам PUP за поддержку, подбадривание и терпение на протяжении всего процесса работы над книгой, который у меня изрядно затянулся.

Большую часть книги я написал будучи в научном отпуске, который проводил в лаборатории Ники Клейтон на факультете экспериментальной психологии Кембриджского университета Великобритании. Я в огромном долгу перед Ники и сотрудниками лаборатории сравнительного познания, которые окружили меня заботой и погрузили в свою спокойную и вместе с тем вдохновляющую атмосферу, способствующую продуктивному литературному труду. Особенно выиграли от этого творческого обмена последние главы книги. Отдельное спасибо Джиллиан Браун, Джулии Кунц, Росу Одлингу-Сми, Сьюзан Перри, Ирене Шульц, Каролине Шуппли, Шону Эрншоу, а также Карелу ван Схайку за любезно предоставленные фотографии.

Я благодарен Научно-исследовательскому совету по биотехнологии и биологическим наукам (BBSRC), Национальному совету по исследованию природных ресурсов (NERC), Королевскому научному обществу, Шестой и Седьмой рамочным программам ЕС по развитию научных исследований и технологий, программе Human Frontier Science, Европейскому совету по научным исследованиям, а также Фонду Джона Темплтона за финансовую поддержку моих проектов. Безгранично признателен Полу Уотсону, Кевину Арнольду и Хезер Миклрайт из Фонда Джона Темплтона, поддерживавшим мои исследования на протяжении многих лет.

Наконец, главная и величайшая благодарность – моему научному руководителю Генри Плоткину, которому я столь многим обязан. Генри посвящал меня в тонкости академических норм с неиссякаемым терпением, великодушием и энтузиазмом. Он учил меня разрабатывать эксперименты, критически мыслить, соблюдать баланс теории и практики, помнить о том, как важны порой бывают мелочи. Наши утренние беседы по пятницам – одно из самых ярких воспоминаний о моей аспирантуре, и возможность общаться с ним в таком объеме я считаю несказанной честью и огромным везением.

Кевин Лейланд

Март 2016 г.

Сент-Эндрюс, Великобритания

Часть I

Основы культуры

Глава 1

К родословной Homo Sapiens

Любопытно созерцать густо заросший берег, покрытый многочисленными, разнообразными растениями с поющими в кустах птицами, порхающими вокруг насекомыми, ползающими в сырой земле червями, и думать, что все эти прекрасно построенные формы, столь отличающиеся одна от другой и так сложно одна от другой зависящие, были созданы благодаря законам, еще и теперь действующим вокруг нас. ‹…› Таким образом, из борьбы в природе, из голода и смерти непосредственно вытекает самый высокий результат, какой ум в состоянии себе представить, – образование высших животных[1]{1}.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ВИДОВ

Глядя из окна своего кабинета в Даун-Хаусе на просторы сельской Англии, Чарльз Дарвин мог с удовлетворением отметить, что теперь вполне представляет себе процессы, в ходе которых выплеталась многосоставная ткань окружающей нас природы. В последнем, самом, наверное, знаменитом и бесспорно самом выразительном, абзаце «Происхождения видов» (The Origin of Species) Дарвин описывает населенный растениями, птицами, насекомыми и червями густо заросший берег – сложную живую систему, пронизанную замысловатыми внутренними взаимосвязями. Гигантский вклад Дарвина в науку заключается в том, что сегодня немалую часть этого великолепия мы можем объяснить действием эволюции путем естественного отбора.

За моим окном раскинулся Сент-Эндрюс, небольшой городок на юго-востоке Шотландии. Из этого окна я тоже вижу кусты, деревья и птиц, но основную часть пейзажа составляют каменные здания, дымоходы и церковный шпиль. Кое-где высятся телеграфные столбы и мачты линии электропередачи. Вдали на юге виднеется школа, а на западе – больница, к которой стекаются дороги с точечками спешащих обитателей пригородов. Глядя на все это, я невольно задаюсь вопросом: способна ли эволюционная биология так же убедительно, как она объясняет закономерности существования живой природы, объяснить существование дымовых труб, машин и электричества? Сумеет ли наука описать происхождение молитвенников и церковных хоров так же последовательно, как она говорит о происхождении видов? Можно ли объяснить эволюцией компьютер, на котором я печатаю этот текст, запущенные в небо спутники или создание научной концепции всемирного тяготения?

На первый взгляд вопросы эти кажутся праздными. Да, человек появился в результате эволюции и получился на редкость умным приматом, преуспевшим и в науке, и в технике. Как утверждал Дарвин, «из борьбы в природе» возник самый высокий результат – высшие животные, а наш вид уж точно можно назвать высочайшим из высших. Разве не очевидно, что именно благодаря разуму, культуре, языковым способностям мы сумели покорить и самым радикальным образом преобразовать свою планету?

Однако стоит хотя бы чуть-чуть задуматься, как объяснение начинает шататься, трещать по швам и почти мгновенно рассыпается в прах, оставляя после себя груду еще более каверзных вопросов. Если разум, язык или, допустим, способность мастерить сложные орудия развились у человека постольку, поскольку повышают возможности выживания и размножения, почему эти способности не обрели остальные виды? Почему другие высшие обезьяны, наши ближайшие родственники, обладатели общих с нами генов, не строят ракеты и космические станции и не высаживаются на Луну? У животных существуют традиции (питаться определенной пищей, издавать характерные для обитателей данной местности трели), которые ученые тоже называют культурой, но эти традиции не носят характер закона, нравственных ценностей, институтов и не проникнуты символизмом, как в человеческой культуре. Традиции применения орудий у животных не подразумевают постоянного усложнения и увеличения разнообразия с течением времени, как свойственно нашим технологиям. Трелям зяблика так же бесконечно далеко до арий Джакомо Пуччини, как муравьям, которыми любят лакомиться шимпанзе, далеко до блюд высокой кухни, а способностям животных считать до трех – до разработки Ньютоном дифференциального и интегрального исчисления. Между когнитивными способностями и достижениями человека и соответствующими способностями животных лежит огромная и, судя по всему, непреодолимая пропасть.

Эта книга – попытка разобраться, как появился «густо заросший берег» человеческой культуры, и докопаться до животных корней человеческого разума. Она исследует самый проблематичный и загадочный вопрос истории человечества – как в результате эволюции возник вид, настолько отличающийся от всех остальных. В ней рассматривается путь, который проделали наши предки от обезьян, перебивающихся муравьями, клубнями и орехами, до современного человека, сочиняющего симфонии, декламирующего стихи, танцующего в балете и строящего ускорители частиц. Однако фортепианные концерты Рахманинова появились отнюдь не в результате действия законов естественного отбора, а космические станции возникли вовсе не «из голода и смерти» в борьбе за выживание. И у разработчиков компьютеров и айфонов детей пока что рождается не больше, чем у представителей других профессий.

Так какими же законами объясняется бесконечное совершенствование и диверсификация технологий или смена моды в искусстве? Объяснения, основанные на теории культурной эволюции{2}, согласно которой соперничество культурных особенностей ведет к смене поведения и технологий{3}, можно считать хотя бы в каком-то приближении удовлетворительными, только если в них будет уточняться, как в принципе развился разум, способный выстраивать сложную культуру. Но, как станет ясно из последующих глав этой книги, те интеллектуальные способности нашего вида, которыми мы дорожим больше всего, тоже развивались в водовороте коэволюционного взаимодействия, в котором культура играла жизненно важную роль. Собственно, мой главный тезис заключается в том, что в эволюции человеческого разума невозможно выделить один главный двигатель. Поэтому в центре нашего внимания окажутся ускоряющиеся циклы эволюционного взаимодействия, в ходе которого переплетающиеся культурные процессы подкрепляют и усиливают друг друга в безудержном самонаращивании, в результате чего сложились фантастические мощности нашего расчетливого разума.

Другая важная тема данной книги и один из характерных принципов подхода нашей исследовательской группы к изучению человеческого познания и культуры – осмысление отличительных особенностей человеческого вида через сравнение с аналогичными свойствами у животных. Такое сравнение помогает не только посмотреть на достижения нашего вида со стороны, но и проследить эволюционные пути к этим впечатляющим достижениям. Мы не просто пытаемся объяснить возникновение технологии, науки, языка и искусства с научной точки зрения, но также ищем корни этих явлений непосредственно в поведении животных.

Возьмем для примера ту школу, которая виднеется из моего окна. Благодаря чему она появилась? Большинство ответит не задумываясь: ее построили рабочие строительной компании по заказу совета округа Файф. Однако для биолога-эволюциониста вопрос этот невероятно сложен, поскольку его интересует не механическое исполнение как таковое, а то, как человек в принципе оказался способен осуществить подобное. Человек, получив необходимые навыки, может построить и торговый центр, и мост, и канал, и пристань, но ни одна птица не соорудит ничего, кроме гнезда или шалаша, а пределом строительных возможностей любого термита останется насыпной холм.

Если задуматься, масштаб сотрудничества и взаимодействия, необходимых для постройки школы, просто потрясает. Представьте себе, сколько рабочих должно скоординировать свои действия в нужном месте и в нужное время, чтобы правильно заложить фундамент, установить окна и двери, проложить электропроводку, трубы канализации и водоснабжения, покрасить деревянные части. Представьте компании, с которыми заключаются договоры – на строительные материалы, доставку, закупку или аренду оборудования, наем рабочих, бухгалтерский учет. Представьте все те фирмы и предприятия, которые производят инструмент, гайки, болты, шурупы, шайбы, краску, оконные стекла. Представьте людей, которые конструировали этот инструмент и оборудование, выплавляли металл, валили лес, изготавливали бумагу, чернила и пластик. И так далее, без конца и края, вглубь, вширь и во всех направлениях. Без всего этого взаимодействия, безграничной сети договоров, обмена и совместной работы, выполняемых преимущественно не связанными между собой индивидами за отсроченное вознаграждение, школа бы не появилась. Это основанное на сотрудничестве взаимодействие не просто однократная акция, оно проявляется в своей безупречной слаженности изо дня в день при строительстве все новых и новых школ, больниц, торговых и досуговых центров по всей стране и по всему миру. Для нас это обыденность, поэтому непременное успешное завершение строительства школы мы считаем настолько само собой разумеющимся, что готовы жаловаться, если строители не уложатся в сроки.

Я зарабатываю на жизнь в том числе изучением животных, и меня завораживает сложность их социального поведения. Шимпанзе, дельфины, слоны, вороны и множество других видов демонстрируют высокие и богатые когнитивные способности, свидетельствующие зачастую о впечатляющем уровне разума, приспособленного в процессе естественного отбора к среде, в которой каждый из этих видов обитает. И тем не менее, если нам понадобится своими глазами убедиться, какие высоты творчества, сотрудничества и коммуникационного взаимодействия нужны для возведения здания, достаточно выдать группе животных материалы, инструменты и оборудование для строительства – и посмотреть, что получится. Я уже вижу, как шимпанзе начнут размахивать трубами и швыряться кирпичами, демонстрируя друг другу, кто тут главный. Дельфины могут как будто бы даже осмысленно поиграть с плавучими материалами. Врановые или попугаи, скорее всего, выберут из общей кучи какие-нибудь диковинки, чтобы украсить ими гнезда. Вовсе не хочу принижать способности других животных, достигших невероятных высот развития в их собственных областях, но если в эволюции поведения животных науке удалось к настоящему моменту разобраться довольно глубоко, то происхождение человеческих когнитивных способностей и сложных систем, которые являют собой наше общество, технологии и культура, по-прежнему понимается слабо. Для большинства из нас, представителей индустриального общества, каждый аспект жизни целиком и полностью зависит от тысяч актов основанного на сотрудничестве взаимодействия с миллионами индивидов из сотен стран, значительную часть которых мы видеть не видели, знать не знаем и которые для нас практически не существуют. Исключительность этого сложного и причудливого взаимодействия мы все еще недооцениваем, однако в действительности ни у одного из представителей прочих 5–40 млн видов, населяющих нашу планету, не наблюдается ничего даже отдаленно похожего{4}.

Не менее изумляющим кажется эволюционному биологу в моем лице внутренний распорядок школы, а также деятельность учеников и персонала. У нас нет убедительных данных, что другие высшие обезьяны готовы прилагать особые усилия, чтобы хотя бы чему-то обучить своих друзей или родственников, не говоря уже о том, чтобы сооружать специальные здания для отработанной, как на промышленном производстве, передачи огромных пластов знаний, навыков и ценностей оравам детей. Обучение, под которым я подразумеваю активное и целенаправленное просвещение другой особи, в природе встречается редко{5}. Не принадлежащие к человеческому виду животные способны помогать друг другу – обеспечивать пищей или объединяться в союзы, но помощь такого рода они оказывают в основном своему потомству или ближайшим сородичам, имеющим общие с ними гены и, соответственно, такую же склонность приходить на выручку{6}. У нашего же вида учителя-специалисты тратят уйму времени и сил на абсолютно не состоящих с ними в родстве детей, помогая тем обрести знания, хотя эволюционную приспособленность самого учителя это никак не повысит. Получение учителем вознаграждения за свою работу, которое можно расценивать как разновидность обмена (товар за труд), не разрешает загадку, а лишь переводит ее в другую плоскость. Фунтовая монета или долларовая купюра не имеет самостоятельной ценности, банковский счет по сути своей виртуален, а банковская система – это непостижимо сложный институт. Объяснить, как появились деньги или финансовые рынки, ничуть не проще, чем объяснить, из каких побуждений учителя стремятся обучать не родственных им детей.

Глядя на здание школы, я представляю классы с рядами парт, за которыми сидят одетые в одинаковую форму ученики и все до одного (ладно, хотя бы многие) внимают наставлениям учителя. Но почему они это делают? Зачем утруждать себя усвоением информации о событиях древних времен или ломать голову, вычисляя угол абстрактной геометрической фигуры? Другие животные учатся только тому, что приносит им непосредственную пользу. Капуцины не заставляют детенышей зубрить, как их предки кололи орехи сотни лет назад, и ни одна певчая птица не растолковывает своему выводку, о чем поют ее соседи в лесу через дорогу.

Любопытно для биолога и то, что все ученики одеты одинаково. Кто-то из детей растет в малообеспеченной семье, и необходимость покупать отдельную одежду для школы ощутимо бьет по родительскому карману. Получив аттестат, многие из этих молодых людей сменят школьную форму на другую (наверняка такую же неудобную) – возможно, на деловой костюм, а может, на белое с голубым облачение врачей и медсестер в той больнице поблизости. Даже студенты в моем университете, при всем их свободомыслии, либерализме и радикализме, носят одно и то же – джинсы, футболки, толстовки, кеды. Откуда такое единообразие? Ведь у других животных нет ни моды, ни стандартов внешнего вида.

Дарвин дал исчерпывающее объяснение долгой и безостановочной истории биологического мира, но происхождение культурной сферы обозначил лишь намеком. Рассуждая об эволюции «умственных качеств», он признавался: «Без сомнения, было бы очень важно проследить развитие каждой способности в отдельности, начиная от состояния, в котором она находится у низших животных, и кончая состоянием ее у человека; но у меня недостает ни умения, ни знания, чтобы взяться за это»{7}. Сейчас, оглядываясь назад, мы понимаем, почему Дарвин не брался исследовать происхождение интеллектуальной мощи человечества, – это действительно монументальная задача. Чтобы дать удовлетворительное объяснение, необходимо проникнуть к эволюционным истокам самых поразительных наших свойств – таких как мышление, язык, сотрудничество, обучение и нравственность, – однако большинство из них являют собой не просто отличительные, а уникальные особенности нашего вида. Поэтому так трудно искать ключи к далекому прошлому нашего разума через сопоставление человека с другими видами.

Усугубляет эту трудность тот неоспоримый факт, что человек невероятно успешен как вид. Наш ареал не имеет себе равных – мы заселили практически все наземные среды обитания на Земле, от распаренных тропических лесов до промерзшей тундры, распространившись повсюду в количествах, намного превышающих типичные для любого другого млекопитающего нашего размера{8}. Мы демонстрируем поведенческое разнообразие, не имеющее аналогов в царстве животных{9}, однако (в отличие от большинства других животных видов) обусловлено оно вовсе не лежащим в основе генетическим разнообразием, которое у нас, наоборот, нетипично низкое{10}. Мы решили бесчисленное множество экологических, социальных и технологических задач – от расщепления атома до орошения пустынь и секвенирования генома. Мы настолько заполонили планету, что в конкурентной борьбе в сочетании с разрушением сред обитания доводим до вымирания массу других видов. Все виды, которые могут потягаться многочисленностью с человеком, за редким исключением относятся либо к одомашненным нами (скот или собаки), либо к нашим комменсалам-нахлебникам (мыши, крысы, комнатные мухи), либо к нашим паразитам (вши, клещи и черви), то есть к размножающимся благодаря нам. Если учесть, что цикл развития, социальная организация, половое поведение и манера добычи корма у человека тоже сильно изменились по сравнению с принятыми у других высших приматов{11}, у нас есть все основания утверждать, что эволюция человека отличается необычными и поразительными проявлениями, которые нельзя списать на наше самомнение и которые требуют объяснений{12}.

Как станет ясно из последующих глав, своими экстраординарными достижениями наш вид обязан непревзойденному культурному потенциалу. Под культурой я подразумеваю широкомасштабное накопление коллективно используемых знаний, усваиваемых путем научения, и последовательное усовершенствование технологий{13}. Иногда успехи человечества пытаются объяснить наличием у нас выдающегося ума{14}, однако в действительности выдающимся он стал благодаря культуре{15}. Конечно, интеллект как таковой тоже важен, но кардинально отличает наш вид от других именно способность объединять догадки и знания отдельных людей и основывать на этом новые решения. Технический прогресс двигают вовсе не изобретатели-одиночки, бьющиеся над задачей в отрыве от всех остальных; практически все инновации – это переработка или усовершенствование уже существующих технологий{16}. Проверять этот тезис мы будем на простейших артефактах, поскольку невозможность в одиночку разработать такой сложный объект, как, допустим, космическая станция, сомнений не вызывает.

В качестве примера давайте возьмем канцелярскую скрепку. Если вы полагаете, что этот изогнутый особым образом кусок проволоки появился на свет благодаря какому-то одному творческому гению, ваше заблуждение вполне простительно, и все же вы невероятно далеки от истины{17}. Бумагу изобрели в I столетии в Китае, но только к Средним векам европейцы стали изготавливать и использовать ее в таких количествах, что понадобилось приспособление, позволяющее временно скрепить стопку бумажных листов. Поначалу для этого пытались применять булавки, но они ржавели и оставляли некрасивые дыры, а проколотые углы документов быстрее истрепывались. К середине XIX столетия в ходу были громоздкие зажимы (вроде тех, которые мы сегодня видим на планшетах) и небольшие металлические клипсы. За последующие десятилетия появилось множество самых разных форм, рожденных в ожесточенной конкурентной борьбе. Первый патент на скрепку из согнутой проволоки был выдан в 1867 г.{18} Однако с массовым производством дешевых скрепок пришлось подождать до конца XIX в., именно тогда были изобретены проволока нужной пластичности и машина, способная эту проволоку гнуть. Но форма канцелярской скрепки по-прежнему оставляла желать лучшего – среди предлагаемых был, например, прямоугольный контур, соединенный внахлест по одной из длинных сторон. Несколько десятилетий XX в. производители перебирали самые разные варианты, пока наконец не сошлись на всем нам сегодня знакомой и привычной конфигурации «двойной овал», известной как «Джем»[2]. На создание простейшего на первый взгляд предмета ушли столетия разработки, переработки и доработки{19}. Даже сегодня, несмотря на успех формы «Джем», по-прежнему предлагаются новые версии дизайна металлической скрепки и ширится выбор более дешевых пластиковых разновидностей, выпущенных за последние несколько десятилетий.

История канцелярской скрепки – наглядный пример смены и усложнения технологий: аналогичные преобразования происходят и в других областях. Богатая и разнообразная культура человечества проявляется в сложнейших знаниях, институтах и рукотворных объектах. Эти многомерные комплексные составляющие культуры редко возникают в один присест – они создаются в ходе многократного постепенного усовершенствования существующих форм и создания так называемой кумулятивной культуры{20}. Кроме умственных способностей в ряду признаков, выгодно отличающих человека от остальных животных, нередко называют язык, сотрудничество и повышенную социальность. Но, как мы вскоре увидим, эти свойства, скорее всего, порождены нашими исключительными культурными возможностями{21}.

Я посвятил свою научную карьеру изучению эволюционных истоков человеческой культуры. В нашей лаборатории мы опираемся как на экспериментальное исследование поведения животных, так и на математические эволюционные модели, позволяющие отвечать на вопросы, к которым неприменим экспериментальный метод. Мы принадлежим к научным кругам, уже установившим, что многие животные, включая млекопитающих, птиц, рыб и даже насекомых, перенимают знания и навыки у других представителей своего вида{22}. Посредством подражания{23} животные усваивают, что можно употреблять в пищу, где ее находить, как обрабатывать, как выглядит хищник, который на них охотится, как от него ускользнуть и т. д. За счет подражания новое поведение распространяется в самых разных природных популяциях – от дрозофил и шмелей до макак-резусов и косаток, – тому есть тысячи документированных свидетельств. Распространяться с такой скоростью за счет увеличения частоты встречаемости благоприятствующих ему генов в ходе естественного отбора поведение не может, так что оно, безусловно, основано на научении. Так как разнообразные отклонения поведенческого репертуара в локальных популяциях нельзя объяснить ни экологическими, ни генетическими вариациями, такую поведенческую изменчивость часто описывают как «культурную»{24}. У каких-то животных выявляется на удивление широкий культурный репертуар, поражающий многообразием и различием традиций и неповторимостью поведенческих профилей в каждом сообществе{25}. Богатый репертуар наблюдается у некоторых китов и птиц{26}, но апогея традиции у животных (за пределами человеческого рода) достигают у приматов, где распространяемые посредством социального взаимодействия разные поведенческие паттерны, касающиеся среди прочего использования орудий и социальных условностей, отмечены у нескольких видов (в частности, у шимпанзе, орангутанов и капуцинов){27}. Экспериментальные исследования других высших обезьян в неволе приносят убедительные свидетельства подражания{28}, использования орудий и прочих составляющих сложной (по крайней мере по сравнению с иными животными) когнитивной деятельности{29}. Однако, несмотря на это, даже у высших обезьян и дельфинов традиции не усложняются со временем в отличие от человеческих технологий, и само понятие кумулятивной культуры применительно к животным пока еще спорно{30}. Самый, пожалуй, подходящий пример существования подобной культуры у животных предложил швейцарский приматолог Кристоф Бёш, доказывавший, что раскалывание орехов камнем у шимпанзе усложнялось и совершенствовалось с течением времени{31}. Кто-то из шимпанзе начал класть раскалываемые орехи на второй камень, используя его в качестве наковальни, а парочка особей даже додумались фиксировать «наковальню» еще одним камнем, чтобы та не качалась. Хотя заявление Бёша представляется правдоподобным и, если подтвердится, будет соответствовать некоторым определениям кумулятивной культуры, пока оно остается под вопросом. Даже самый сложный вариант такого способа колки орехов вполне мог быть изобретен отдельной особью, а это значит, что применение орудий в данном случае не подразумевает опоры на опыт предшественников{32}. То же самое касается всех примеров поведения шимпанзе, которые пытаются рассматривать как свидетельство в пользу их кумулятивной культуры{33}: у нас нет прямых доказательств, что какой-то из усложненных вариантов развился из более простых. Такими же спорными оказываются косвенные доказательства наличия кумулятивной культуры у других видов, в частности у новокаледонских воронов{34}, прославившихся способностью изготавливать из прутьев и листьев сложные приспособления для добычи пищи{35}. Новое усваиваемое поведение распространяется в животных популяциях часто, однако совершенствуется в поисках лучшего решения редко (а может, и никогда).

У человека же, напротив, строго документированных свидетельств возникновения, усовершенствования и продвижения инноваций хватает с избытком{36}. Самой наглядной иллюстрацией могут послужить археологические данные{37}, переносящие нас на 3,4 млн лет назад, во времена галечных орудий, которыми пользовалась группа родственных австралопитекам африканских гоминин, возможно, являвшихся древними предками человека{38}. Технология, известная как олдувайская (по первым находкам орудий в танзанийском ущелье Олдувай), представлена простыми каменными отщепами, отбитыми от крупного камня-нуклеуса камнем-отбойником, из тех, что применялись для разделки туш, отделения мяса от костей и извлечения костного мозга{39}. Следующая веха в технологии изготовления каменных орудий – 1,8 млн лет назад. К этому времени формируется культура, названная ашельской и связанная с другими группами гоминин – Homo erectus и Homo ergaster. Ашельская технология характеризуется применением ручных рубил, которые отличались большей методичностью в изготовлении и превосходно подходили для разделки крупной добычи{40}. Ашельская технология в сочетании с выходом гоминин за пределы Африки и свидетельствами в пользу систематической охоты и использования огня не оставляет сомнений в том, что по крайней мере на этом витке человеческой истории наши предки успешно пользовались кумулятивными культурными знаниями{41}. Около 300 000 лет назад гоминины уже насаживали кремневое лезвие на деревянное древко{42}, сооружали очаг внутри жилища{43} и закаляли в огне наконечники копий для охоты на крупную дичь{44}. Еще 100 000 лет спустя неандертальцы и первые Homo sapiens изготавливали из одного камня целый набор орудий{45}. На африканских стоянках, датируемых 65 000–90 000 лет назад, обнаруживаются образцы абстрактного искусства, орудия из отщепов и пластин, зазубренные костяные наконечники гарпунов{46} и составные орудия, в которых ударная или режущая часть насаживалась на черенок, а также проколки (шила), используемые для изготовления одежды{47}. Примерно 35 000–45 000 лет назад, а возможно даже ранее{48}, появляются в изобилии новые орудия – резцы, зубила, скребла, остроконечники, ножи, сверла, буры, копьеметалки и иглы{49}. Этот же период отмечен изготовлением орудий из рога, слоновой кости и кости других животных, транспортировкой сырья на дальние расстояния, сооружением сложных убежищ, созданием живописи и украшений, а также ритуализацией погребений{50}. Дальнейшее усложнение технологий связано с переходом к земледелию, за которым мгновенно последовали изобретение колеса, плуга, систем орошения, приручение животных, образование городов-государств и бесчисленное множество других новшеств{51}. Еще сильнее темпы развития ускорил промышленный переворот{52}. Продолжая неустанно двигаться по пути усложнения и все большего разнообразия, человеческая культура достигла головокружительных технологических высот сегодняшнего инновационного общества.

Даже если шимпанзе, орангутаны и новокаледонские вороны действительно пусть и грубо, но совершенствуют свои простейшие приемы использования орудий, до человеческого прогресса им все равно бесконечно далеко. Может, в каком-то ограниченном аспекте традиции у животных и напоминают некоторые составляющие человеческой культуры и познания{53}, однако факт остается фактом: никто, кроме человека, не разрабатывает вакцины, не пишет романы, не танцует в «Лебедином озере» и не сочиняет лунные сонаты, покуда представители большинства нечеловеческих видов, обладающих зачатками культуры, по-прежнему колют орехи в дождевых лесах и не пробовали ничего слаще муравьев и меда.

Как ни велико искушение противопоставить человека всем остальным живым существам в качестве единственного обладателя «культуры», нужно учитывать, что сама эта наша возможность, очевидно, сформировалась в ходе эволюции. И здесь перед естественными и гуманитарными науками встает та самая монументальная задача – выяснить, как на древних корнях животного поведения и познания человек взрастил эту уникальную и незаурядную способность. Загадка становления культуры оказалась на удивление крепким орешком{54} – главным образом потому, что для ответа требуется разобраться со множеством других эволюционных головоломок. Сперва нужно понять, почему животные в принципе подражают друг другу, и выявить закономерности использования ими социальной информации. Затем определить ключевые условия, способствовавшие развитию кумулятивной культуры, и когнитивные предпосылки для ее выражения. Необходимо вычленить факторы, обусловившие эволюционное развитие способностей к поиску новаторских решений, обучению других, сотрудничеству и конформности (усвоению групповых норм). Принципиально важно знать, как и зачем люди изобрели язык и как его использование привело к появлению сложных форм сотрудничества. И, наконец, ключевой момент – надо выяснить, как все эти процессы и способности влияли друг на друга, формируя наши разум и организм. Только тогда исследователи начнут понимать, как человек стал уникальным обладателем великолепного набора когнитивных навыков, обеспечивших процветание нашего вида. Именно над этими вопросами много лет бьется моя исследовательская группа, и нашими стараниями, а также стараниями других ученых, работающих в этой области, какие-то ответы уже появляются.

Кому-то из читателей может показаться неожиданным, что проблема эволюции человеческого разума и культуры представляется настолько серьезной. Ведь Дарвин еще полтора столетия назад так много сумел сказать об эволюции человека – уж наверняка с тех пор удалось продвинуться намного дальше{55}. На самом же деле в «Происхождении видов» Дарвин не затрагивает эволюцию человека в принципе, если не считать сделанного вскользь в финальных фразах замечания, что «много света будет пролито на происхождение человека и его историю»{56}. На то, чтобы развить свое загадочное утверждение, у Дарвина ушло больше десяти лет, по прошествии которых он все же опубликовал еще два фундаментальных труда на эту тему: «Происхождение человека и половой отбор» (The Descent of Man and Selection in Relation to Sex, 1871) и «О выражении эмоций у человека и животных» (The Expression of the Emotions in Man and Animals, 1872). Примечательно, что в этих книгах Дарвин почти ничего не говорит о человеческой анатомии, вместо этого сосредоточиваясь на вопросах эволюции «умственных способностей человека». Этот акцент невероятно важен. Викторианским читателям, как и нам, умственные различия между человеком и другими животными явно представлялись гораздо ярче выраженными, чем физические. Как сознавал Дарвин, разобраться в эволюции когнитивных функций сложно из-за необходимости убедить читателя, что у человека они развивались именно эволюционным путем. Происхождение умственных способностей обещало стать главным полем битвы вокруг эволюции человека.

«Происхождение человека» являет собой типичный образец дарвиновского доказательства. Дарвин утверждал, что умственные способности человека изменчивы и что интеллектуальная одаренность давала преимущество в борьбе за выживание и размножение:

Но для того, чтобы избежать неприятелей или успешно нападать на них, для того, чтобы ловить диких животных, выделывать оружие, необходима помощь высших умственных способностей, именно – наблюдательности, рассудка, изобретательности и воображения{57}.

Дарвин пытался опровергнуть распространенное убеждение, популярности которого способствовали труды французского философа Рене Декарта, что животные не более чем машины, движимые инстинктами, и только человек обладает разумом и способен на высокоорганизованную мыслительную деятельность{58}. Дарвин стремился показать, с одной стороны, что животные обладают более высокими когнитивными функциями, чем считалось прежде, а с другой – что у человека есть инстинктивные склонности. Огромным множеством примеров, среди которых вырабатывающееся у крыс умение избегать ловушек и использование орудий высшими обезьянами, Дарвин документально подтверждает признаки интеллекта у многих животных и способность даже простых животных к обучению и запоминанию. Современный взгляд замечает в этом анализе легкий налет антропоморфизма – так, Дарвин считает, что птицы своим пением выражают восторг от окружающей красоты, в защите гнезда усматривает наличие некоторых представлений о частной собственности и даже у своего пса находит зачатки духовного развития. Тем не менее данные, представленные Дарвином, бросали серьезный вызов картезианскому резкому противопоставлению умственных способностей человека и животных.

Кроме того, собирая свидетельства наличия у человека поведенческих характеристик, общих с другими животными, Дарвин составил впечатляющий реестр мимических выражений, одинаковых у нас и у них{59}. В частности, он отмечает, что низшие обезьяны, как и человек, обладают «инстинктивным страхом перед змеями» и, как и мы, реагируют на них визгом, криками и отражающимся в мимике испугом. Документируя эти наблюдения, Дарвин положил начало научной традиции, которая существует по сей день и которая призвана продемонстрировать, что разница в умственных способностях между человеком и другими животными не столь велика, как полагали ранее.

Главное для нас здесь, что подход Дарвина к объяснению эволюции человеческого разума совпадает по своей сути со стратегией, которую он применяет к эволюции человеческого организма. Он стремился сузить казавшуюся непреодолимой пропасть между интеллектуальными способностями человека и других животных, показывая, что в каждой отдельно взятой характеристике у человека достаточно сходства с животными или у животных достаточно сходства с человеком, чтобы в ходе естественного отбора могла образоваться цепочка промежуточных форм. В данных, представленных Дарвином, таких цепочек нет, но выстраивать их он и не намеревался. Он просто предположил, что выстроить их для демонстрации эволюционной преемственности умственных способностей в принципе возможно.

Позиция Дарвина решительно расходилась с позицией его современника Альфреда Рассела Уоллеса, почти одновременно с ним додумавшегося до идеи эволюции путем естественного отбора. Уоллес пришел к выводу, что сложный язык, интеллектуальные способности, а также музыка, искусство и нравственные принципы не могли появиться у человека в результате одного лишь действия естественного отбора, а значит, тут не обошлось без божественного вмешательства{60}. На суде истории Уоллесу вынесли, пожалуй, слишком суровый приговор: его отказ искать научное объяснение происхождению психической деятельности расценили как слабость – в сравнении с отвагой Дарвина{61}. Но корить Уоллеса за малодушие было бы несправедливо, его оценка имеющихся данных честно отражала состояние знаний на тот момент. Дарвин называет свои объяснения эволюции умственных способностей «несовершенными и отрывочными»{62}. Его позиция основывалась на твердом убеждении, что в дальнейшем наука будет располагать более точными сведениями, позволяющими понять разрыв в умственных способностях человека и животных. И время подтверждает его правоту.

Эволюция человеческого разума – это неоконченная симфония Дарвина. Но в отличие от неоконченных произведений Бетховена или Шуберта, которые можно представить публике, лишь соединив оставленные этими композиторами обрывочные наброски, неоконченную симфонию Дарвина взялись доработать его интеллектуальные преемники. За прошедшие десятилетия продвинуться удалось весьма ощутимо, и у нас появлялись зачатки ответов на загадку эволюции умственных способностей человека. Однако по-настоящему убедительная теория стала выкристаллизовываться только в последние несколько лет. Дарвин считал двигателем эволюции интеллектуальных способностей соперничество – за пищу или за половых партнеров, и гипотеза эта (если рассматривать ее в широком смысле) получает подтверждение{63}. Но то, что центральную роль в происхождении разума играет культура, мы осознали совсем недавно.

Открытия, совершенные Дарвином и его интеллектуальными преемниками, значительно сгладили существующую в нашем представлении разницу между когнитивными способностями человека и животных по сравнению со строгой дихотомией, принятой в викторианские времена. Теперь мы знаем, что люди и их ближайшие родственники среди приматов во многом обладают одинаковыми когнитивными навыками{64}. Длинный перечень притязаний человека на уникальность – мол, это единственный вид, умеющий пользоваться орудиями, обучать, подражать, передавать сообщения с помощью сигналов, помнить прошлое и прогнозировать будущее, – наука постепенно прореживает, поскольку при тщательном и более пристальном изучении когнитивные способности животных поражают неожиданным богатством и сложностью{65}. Однако психические возможности человека по-прежнему стоят особняком по отношению к способностям других животных, и степень развития научных областей, занимающихся сравнением когнитивной деятельности, позволяет с уверенностью утверждать, что полностью эта граница между нами и животными, скорее всего, не сотрется{66}. За сотню лет интенсивных исследований ученые безоговорочно подтвердили то, о чем большинство людей все это время догадывались интуитивно: разрыв действительно существует. В ряде ключевых областей, в частности социальной, человеческие когнитивные способности намного превосходят те, которыми располагают даже самые умные из остальных приматов.

В прошлом многие исследователи поведения животных признавали подобное очень неохотно – подозреваю, что они боялись укрепить такими высказываниями позиции тех, кто отрицает эволюционное происхождение и развитие человека в принципе. «Хороший эволюционист» подчеркивал преемственность интеллектуальных качеств человека и других приматов. Рассуждения о нашем умственном превосходстве считались антропоцентрическими, а у тех, кто противопоставлял человека остальной природе, часто подозревали некие личные мотивы. Может быть, человек и уникален, выдвигался аргумент, но ведь и остальные виды неповторимы. Средства массовой информации тем временем трубили о говорящих обезьянах и хвостатых макиавеллиевских стратегах, создавая впечатление, что другие приматы не уступают в коварстве и умении строить козни самым большим хитрецам и злодеям людского племени, обладают неким потенциалом высокоорганизованной коммуникации и поражают богатством интеллектуальной и даже нравственной жизни{67}. Эта доктрина лила воду на мельницу политических и природоохранных программ, внушая общественности, что остальные высшие обезьяны настолько неотличимы от нас, что заслуживают особой защиты или даже распространения на них прав человека, – речь заходила уже о том, чтобы причислить их к людям{68}. Такие взгляды насаждает среди прочего старинный и вполне развитый жанр научно-популярной литературы, предлагающий читателю поискать в себе животное начало. Рисуется красочный портрет «голой обезьяны», приспособленной жить мелкими общинами в лесу, а потом ни с того ни с сего переселенной в современные условия, с которыми мы в результате справляемся плохо{69}. Нас (по крайней мере мужскую часть) назначают «мужчинами-охотниками», которых естественный отбор готовил к жестокой и суровой борьбе{70}. Другие книги приписывают нам груз животного наследия, под давлением которого мы рано или поздно уничтожим сами себя{71}. Нередко такие тома пишут авторитетные ученые, использующие данные науки о поведении животных и достижения эволюционной биологии.

На мой взгляд, мы чересчур превозносим поверхностное сходство между поведением человека и других животных, будь то за счет преувеличения интеллектуальных успехов животных или раздувания звериной природы человека. Даже если шимпанзе и в самом деле ближайший родственник человека, мы все равно не они, а они не мы. Уже не актуальны попытки «подтвердить» эволюционное происхождение человека, демонстрируя преемственность наших умственных способностей и способностей других ныне существующих животных, – сегодня это анахронизм. Нам теперь доподлинно известно то, о чем Дарвин мог только догадываться: в промежутке от 5 до 7 млн лет, отделяющих нас от того периода, когда на планете жил общий предок человека и шимпанзе, существовало несколько ныне исчезнувших видов гоминин. Ископаемые останки почти не оставляют сомнений в том, что по своим интеллектуальным способностям эти гоминины тоже были промежуточным звеном, отделявшим человека от шимпанзе{72}. Разрыв между высшими обезьянами и человеком действительно существует, но дарвиновскую теорию это ни в коем случае не опровергает, поскольку пробел в процессе развития когнитивных способностей заполняют наши вымершие предки.

Тем не менее для этой книги необходимо продемонстрировать подлинность разрыва в умственных способностях между человеком и другими живущими приматами – и это для нас отправная точка. Потому что мы, люди, бесспорно и очевидно, живем в сложном обществе, вращающемся вокруг лингвистически кодированных правил, нравственных принципов, норм и социальных институтов с огромной опорой на технологии, а наши ближайшие родственники из числа приматов – нет. Будь эти различия иллюзорными – потому ли, что в человеческой когнитивной деятельности господствуют звериные склонности, которые поддаются тем же объяснениям, что и у остальных животных, или потому что другие животные обладают скрытым потенциалом мышления и выстраивания сложного социума, – проблема объяснения происхождения разума отпала бы сама собой, как и предполагали и, возможно, надеялись, эволюционисты в течение целого века. Однако различия, как мы еще увидим, отнюдь не иллюзорны, и проблема никуда не исчезает.

Обратимся к генетическим данным. Наверное, во всей истории науки наиболее превратно понимаемый статистический факт – наличие у человека и шимпанзе 98,5 % общих генов. Для многих это означает, что в шимпанзе 98,5 % человеческого или что 98,5 % генов шимпанзе работают точно так же, как наши, либо что вся разница между человеком и шимпанзе объясняется 1,5 % генетических различий. Все эти толкования в корне неверны. Указанный процент – сходство на уровне последовательностей ДНК во всем геноме. Геномы человека и шимпанзе представляют собой всю совокупность пар оснований ДНК, включающую десятки тысяч, даже миллионы пар оснований на каждый ген, кодирующий белок. У человека таких кодирующих белок генов насчитывается около 20 000, и они составляют лишь небольшую часть нашего генома. Разница в 1,5 % – это около 35 млн нуклеотидов, не совпадающих у представителей двух наших видов. Большинство из этих нуклеотидов никак не влияют на функции генов, но есть и такие, которые, напротив, воздействуют очень сильно. Даже одно-единственное изменение может повлиять на действие гена, а это значит, что номинально одинаковый у человека и шимпанзе ген может действовать по-разному. Многие из затрагиваемых таким образом генов кодируют факторы транскрипции (белки, которые, связываясь с последовательностями ДНК, регулируют транскрипцию других генов), в результате чего небольшие различия в последовательностях у двух видов оборачиваются огромным несходством{73}.

Дальнейшие генетические различия между человеком и шимпанзе обусловлены вставками и удалением (делецией) генетического материала{74}, разницей в промоторах и энхансерах (элементах, включающих и выключающих гены){75}, а также межвидовой разницей в количестве копий каждого гена. Эта разница возникает как за счет потери генов, так и за счет их удвоения (обычно в линии гоминин); удвоение (дупликация), в свою очередь, может быть адаптивным в тех случаях, когда требуется увеличить продукцию генов{76}. В ходе одного из исследований было показано, что 6,4 % всех человеческих генов отличаются от генов шимпанзе числом копий{77}. Кроме того, у генов возможно множество вариантов считывания: в частности, в ходе так называемого сплайсинга[3] кусочки гена (экзоны) переставляются и стыкуются по-разному, в результате получается множество разных генетических продуктов. Такой «альтернативный сплайсинг» отнюдь не редкость. Ему подвержены более 90 % человеческих генов, а из генов, общих для человека и шимпанзе, выраженные различия в сплайсинге демонстрируют 6–8 % генов{78}.

Гораздо важнее самих генетических различий оказываются различия в использовании генов у разных видов. Для наглядности можно представить гены в форме детских кубиков – одинаковых, по сути, кирпичиков, из которых тем не менее можно соорудить совершенно не похожие друг на друга постройки. Даже если гены шимпанзе и человека будут абсолютно одинаковыми, они все равно могут работать по-разному, поскольку их можно включать и выключать в разном месте в разное время и настраивать их действие слабее или сильнее. Аллан Уилсон и Мэри-Клэр Кинг из Калифорнийского университета в Беркли, первыми обратившие внимание на поразительное генетическое сходство между человеком и шимпанзе, предположили, что различия между этими двумя видами связаны не столько с разницей в генетических последовательностях, сколько с тем, когда и как эти гены включаются и выключаются{79}. Время подтвердило их догадку{80}. В рамках масштабного проекта под названием «Энциклопедия элементов ДНК» (ENCODE), который в 2003 г. начал реализовывать американский Национальный институт исследований генома человека с целью выявить все функциональные элементы человеческого генома, было обнаружено около 8 млн участков связывания, и многие различия между видами объясняются именно варьированием таких преимущественно регуляторных элементов{81}.

Проиллюстрировать этот механизм можно на примере различий между английским и немецким языками. Письменные символы (буквы алфавита) у двух этих индоевропейских языков одинаковы, но в немецком используется умляут (две точки над гласной, меняющие ее произношение){82}. Однако было бы нелепо утверждать, что разница между этими языками обусловлена одним лишь умляутом или что англоговорящему для овладения немецким достаточно выучить правила чтения умляута. Различия между двумя языками связаны не столько с разницей в фонологических элементах, сколько с тем, как используются буквы, как они складываются в слова и предложения. То же самое с генами. В числе ключевых эмпирических открытий, совершенных за последнее время в области эволюционной биологии развития, или, как ее кратко называют, эво-дево[4], вывод, что эволюция, как правило, идет путем изменений в механизмах генной регуляции – за счет «обучения старых генов новым фокусам»{83}. Среди того, что может меняться, – время производства белка, область организма, в которой экспрессируется ген, количество производимого белка, форма генного продукта и т. д. Разница между человеком и шимпанзе гораздо больше обусловлена тем, как включаются и выключаются все наши гены, чем мелкими различиями в их последовательностях.

В выборке генов, которые у человека и шимпанзе все-таки отличаются, огромный перевес имеют экспрессирующиеся в мозге и нервной системе{84}. В эволюционной ветви гоминин гены, экспрессирующиеся в мозге, подвергались сильному положительному отбору, в ходе которого свыше 90 % их повышали свою активность по сравнению с генами шимпанзе{85}. Такая разница должна существенно сказываться на функциях мозга. Паттерны экспрессии генов в мозге шимпанзе (в отличие от экспрессии в тканях других органов) гораздо больше схожи с паттернами экспрессии у макак, чем у человека{86}. В анатомическом и физиологическом отношении мозг шимпанзе намного больше похож на мозг низших обезьян, чем на человеческий{87}. Человеческий мозг в три раза крупнее по размеру и по-другому структурно организован: в частности, у человеческого мозга пропорционально больше, чем у мозга шимпанзе, площадь неокортекса и прямее связи между неокортексом и другими отделами{88}.

Из этого следует, что биологическое сходство между человеком и шимпанзе не настолько велико, чтобы ожидать какого-либо значительного или когнитивного тождества. Шимпанзе действительно наши ближайшие родственники, но лишь постольку, поскольку остальные члены нашего рода – Homo habilis, Homo erectus, Homo neanderthalensis и прочие{89}, равно как австралопитеки и все остальные гоминины (парантроп, ардипитек, сахелантроп, кениантроп), уже вымерли. Если бы они уцелели, мы бы так не носились сейчас с шимпанзе и не возлагали на них такие надежды.

Давайте, отбросив все предубеждения, посмотрим, что все же такого особенного в человеческих умственных способностях. Тщательный экспериментальный анализ когнитивных задатков человека и других животных за последние 100 лет дает исследователям возможность выявить действительно уникальные составляющие нашего познания. Проблема не надуманная, поскольку история знает множество заявлений в духе «только человек способен на то-то и то-то» или «только человек обладает тем-то и тем-то», которые впоследствии, когда заявленные свойства обнаруживались у представителей других видов, отправлялись на свалку. Кроме того, сравнение человека с другими высшими обезьянами выявило черты, роднящие нас с прочими животными. Собственно, изучение общих качеств оказалось не менее познавательным, чем поиски признаков человеческой уникальности, поскольку подобные сравнения помогают нам реконструировать прошлое, позволяя делать предположения о свойствах наших предков и в результате проследить эволюционную историю черт современного человека. И тем не менее по-прежнему между нами существуют некоторые разительные отличия.

Возьмем, например, способность человека к сотрудничеству, которая в последние годы активно изучается с помощью экономических игр. В одной из них под названием «Ультиматум» два игрока должны поделить некую денежную сумму. Первый говорит, какую долю возьмет себе и какую оставит партнеру, а второй должен либо согласиться на это предложение, либо отвергнуть его. Если второй игрок соглашается, сумма делится как договорились, но если он отказывается, то оба остаются ни с чем. Самое интересное, что в действительности второму игроку всегда невыгодно отказываться, поскольку любая предложенная ему доля все же лучше, чем ничего. А значит, первый игрок, по идее, всегда может предложить минимум, а себе оставить львиную долю. Однако обычно люди так не делают. Обычно они проявляют гораздо большую, чем можно подумать, щедрость (наиболее типичное предложение – поделить сумму «по-честному», пополам) и гораздо чаще, чем предполагало бы рациональное поведение, склонны отвергать предложенное (отказываются, как правило, от доли, составляющей меньше 20 %). Более того, величина предложений и частота отказов в разных обществах разная и зависит от принятых там культурных норм. Так, особенно щедрые предложения наблюдаются в культурах, где принято делать много подарков{90}. Люди, таким образом, явно расположены к сотрудничеству и ожидают ответного сотрудничества от других. Мы часто руководствуемся в своих поступках чувством справедливости, учетом позиции другого человека и принятыми в обществе условностями. Мы испытываем безотчетное побуждение «играть по-честному» даже с совершенно незнакомыми и чужими нам людьми независимо от того, есть ли вероятность увидеть их снова. Этим выводам вторят результаты буквально тысяч экспериментов, охватывающих множество разных по типу и характеру случаев взаимодействия в широком спектре контекстов{91}.

Что же произойдет, если предложить такую игру шимпанзе? Психологи Кит Дженсен, Жузеп Колл и Майкл Томаселло разработали для них упрощенную версию игры «Ультиматум». По условиям этой остроумной версии шимпанзе-«водящий» мог сделать выбор из двух вариантов – в одном пищевое вознаграждение делилось поровну между ним и партнером по игре, в другом водящему доставалось больше. Выяснилось, что шимпанзе склонны выбирать тот вариант, в котором они получают максимум, неважно, справедливо это или нет по отношению к остальным{92}. По сравнению с человеком шимпанзе выглядят эгоистами, однако рациональным в данном случае будет именно их поведение, а не наше. Подобные исследования, а их много, подтверждают гипотезу, согласно которой в ходе отбора у гоминин усиливались и предупредительность к другим, и учет действующих в данном сообществе норм справедливости{93}. Из этого не следует, что другие высшие обезьяны вообще никогда не сотрудничают; шимпанзе, как и большинство прочих приматов, делают это в ограниченном ряде ситуаций{94}. Но, как позволяют утверждать обширные экспериментальные данные, масштабы их сотрудничества никак не сравнимы с человеческими.

Многие выдающиеся приматологи считают, что у остальных приматов сотрудничеству мешает, по крайней мере частично, отсутствие способности учесть позицию другой особи, с которой предполагается кооперироваться{95}. Изучением этой проблемы занялись в ходе классического исследования специалисты по сравнительной психологии Дэвид Примак и Гай Вудрафф, задавшиеся вопросом «Есть ли у шимпанзе модель психического состояния?»[5]. Они попытались выяснить, понимают ли шимпанзе (как взрослые люди), что у других особей могут быть отличные от их собственных представления, намерения и цели{96}. Эта задача многих заинтересовала, и последовал целый поток экспериментов, призванных сопоставить поведение шимпанзе с поведением маленьких детей. Полученные данные в большинстве случаев побуждали исследователей ответить на вопрос Примака и Вудраффа отрицательно. Однако более поздние эксперименты позволили предположить, что какие-то предпосылки к наличию модели психического состояния у шимпанзе существуют{97}. Так, получены свидетельства, что шимпанзе способны распознавать намерения экспериментатора; они по-разному реагируют на отказ человека давать им пищу просто из-за нежелания и на физическую невозможность выдать пищевую награду, а также на умышленное действие и на случайную оплошность{98}. Некоторые исследователи также утверждают, что шимпанзе в какой-то мере способны понимать чужие цели, знания и представления. Однако эти выводы остаются дискуссионными{99}, и, главное, ничем не подтверждается, что шимпанзе учитывают возможность ложных представлений у других{100}. Человек же в отличие от шимпанзе, как правило, начинает понимать это к четырехлетнему возрасту, а может быть, и гораздо раньше{101}, из чего следует, что данная способность эволюционировала в линии гоминин. Кроме того, человек без труда воспринимает разные разряды и уровни представлений, суждений и понимания: вы, например, понимаете мое утверждение, что моей жене кажется, будто наша дочь считает короткую стрижку самым удачным вариантом причесок матери, хотя на самом деле дочь хвалит эту стрижку, просто чтобы сделать ей приятное. Подобные представления о мнениях вполне естественная и распространенная составляющая человеческой когнитивной деятельности, и мы способны углубляться в них до шестого уровня. Другим высшим обезьянам трудно дается даже первый из них{102}.

У читателя, не знакомого с исследованиями в области сравнительной психологии, может вызвать недоумение тот факт, что в лабораторных тестах на когнитивную деятельность шимпанзе всех возрастов сопоставляют с человеком только в детском возрасте{103}. Казалось бы, справедливее сравнивать ровесников из двух разных видов. Отказ от сопоставления со взрослыми людьми, а не с детьми (преимущественно не старше трех лет) продиктован тем, что взрослые уже сильно окультурены человеческим обществом, поэтому сравнение с детьми – это попытка выявить изначально заложенные, «природные», различия между двумя видами до того, как на одном из них отразится влияние социума. Однако насколько оправдан такой подход – вопрос спорный: к четырем-пяти годам человек уже успевает подвергнуться довольно значительному культурному воздействию. Возможно, гораздо ближе к истине более прагматичное основание для такого возрастного неравенства: при выполнении большинства когнитивных заданий сравнивать взрослого шимпанзе со взрослым человеком просто бессмысленно, поскольку второй даст первому сто очков вперед. В тестах на умственные способности взрослых человекообразных обезьян опережают даже дети до трех лет. Так, специалист по психологии развития Эстер Херрманн и ее коллеги провели целую серию когнитивных тестов с участием детей в возрасте двух с половиной лет, а также шимпанзе и орангутанов в возрасте от трех лет до 21 года. Как показали эти эксперименты, даже совсем маленькие дети обладают когнитивными навыками, сравнимыми с навыками взрослых шимпанзе и орангутанов в части обращения с окружающим материальным миром (это среди прочего пространственная память, вращение предметов, использование орудий), и превосходят взрослых шимпанзе и орангутанов уровнем когнитивных навыков в социальной сфере (социальное научение, коммуникативные жесты, понимание намерений и т. п.). Как правило, при выполнении этих заданий результаты у детей оказывались в два раза лучше, чем у обезьян{104}. И хотя в других экспериментах у шимпанзе обнаруживается впечатляющий уровень социального научения и социального познания{105}, исследования, в которых предусмотрено прямое сравнение представителей двух видов, выявляют сильный разрыв между человеком и другими высшими обезьянами{106}. Гипотеза, согласно которой бурное развитие социального интеллекта связано с нашими предками-гомининами, теперь получает широкое признание{107}.

Пожалуй, область, в которой лучше всего наблюдается качественная разница между умственными способностями человека и других приматов, – коммуникация. У животных она представлена разными по типу знаками, касающимися выживания (тревожные сигналы, предупреждающие о приближении хищника, и т. д.), брачных игр и спаривания (набухание половой кожи у обезьян некоторых видов), а также прочими социальными оповещениями (например, демонстрацией доминирования){108}. У каждого из таких сигналов очень четкое значение, и они, как правило, относятся к текущим, сиюминутным обстоятельствам. Человеку же язык позволяет обмениваться идеями, касающимися ситуаций сколь угодно отдаленных во времени и пространстве (я могу рассказать вам о своем детстве в центральной части Англии, вы можете сообщить мне о новой кофейне в соседнем пригороде). За редким исключением, таким как танец у пчел, с помощью которого они сообщают о расположении богатых нектаром цветочных полян, коммуникация у животных не касается того, что не происходит «здесь и сейчас». Шимпанзе не делятся воспоминаниями о найденном вчера термитнике, гориллы не обсуждают заросли крапивы на другом краю леса. Да, и у животных вроде бы встречаются голосовые сигналы, символизирующие объекты окружающего мира: знаменитый пример – обезьяны верветки, которые водятся по всей южной Африке и, как утверждается, используют три разных сигнала для обозначения хищников – крылатых, млекопитающих и пресмыкающихся{109}. У приматов других видов тоже иногда предполагают подобное. И все же у приматов издаваемые звуки в основном состоят из отдельных не связанных между собой сигналов, которые редко комбинируются для передачи более сложных сообщений, а любые нетипичные составные сообщения возникают при очень ограниченном ряде случаев. Так, некоторые обезьяны могут одновременно информировать других и о наличии хищника поблизости, и о том, где именно тот находится{110}. Человеческий язык, напротив, ничем не ограничен и позволяет каждому овладевшему его символами производить бесконечный поток высказываний и комбинировать слова в совершенно новые предложения.

Романтики не оставляют надежду на то, что у животных, тех же шимпанзе, например, или дельфинов, все-таки есть свои сложные системы естественной коммуникации, которые человек пока еще не открыл. Многим из нас импонирует мысль, что «высокомерные» ученые поторопились отказать животным в способности общаться друг с другом, просто не сумев расшифровать загадочный набор посвистов и криков. Увы, обольщаться, судя по всему, не стоит. За столетие с лишним подробного и тщательного изучения коммуникации у животных проблесков предполагаемой сложности почти не обнаружилось. Напротив, представить убедительные доказательства, что сигналы шимпанзе или дельфинов обладают соответствующими свойствами, оказалось на редкость трудно{111}. Шимпанзе, безусловно, во многом смекалисты, но коммуникация у них определенно не богаче, а возможно, даже беднее и меньше похожа на язык, чем у особей остальных видов{112}. Это значит, что системы коммуникации нельзя расположить в виде непрерывного спектра из схожих форм, начиная с человеческого языка, к которому будет примыкать какой-либо высокоорганизованный животный протоязык, и так далее, постепенно снижая сложность от одной животной коммуникационной системы к другой, до противоположного края спектра, на котором окажутся, допустим, простые послания, улавливаемые органами обоняния. Языковые различия носят скорее качественный характер. Даже если вынести за скобки разницу между человеческим языком и прочими и ранжировать коммуникационные системы у животных от самой простой до самой сложной, то выясняется, что наиболее сложными естественными коммуникационными системами могут похвастаться вовсе не ближайшие к человеку виды{113}.

Может быть, человекообразные обезьяны все же в принципе способны на более сложную коммуникацию, чем та, которую мы наблюдаем у них в естественной среде? Не исключено, что гипотезу простой преемственности еще можно реабилитировать, если научить обезьян разговаривать, – исполнению этой мечты посвящено несколько нашумевших исследовательских проектов{114}. Человекообразные обезьяны, конечно, не приспособлены к сложной вокализации в силу особенностей своего анатомического устройства – их физиология и управление голосовым аппаратом не позволяют производить звуки членораздельной речи. Это установили еще в 1940-х гг. американские психологи Кит и Кэти Хейз, воспитывавшие с рождения Вики, самку шимпанзе, которая жила у них в доме и с которой они пытались обращаться так же, как с собственными детьми. Вики научилась произносить всего четыре слова: мама, папа, кап (англ. cup – чашка) и ап (англ. up – вверх) – причем, по всем свидетельствам, довольно невнятно. Результаты хотя и не особенно обнадеживающие, но все-таки это какой-никакой прогресс по сравнению с предшествующей попыткой. Ее предприняли другие супруги-психологи – Уинтроп и Луэлла Келлогг, которые растили вместе со своим сыном Дональдом самку шимпанзе Гуа. Начали они обучение, когда Гуа было семь месяцев и Дональду примерно столько же. Через пару лет Келлоггам пришлось свернуть эксперимент: Гуа не выучила ни единого слова, зато Дональд принялся подражать звукам, издаваемым шимпанзе. Настоящих успехов исследователи в этой области дождались только в 1960-х гг., когда возобновить эксперименты отважилась третья пара – Аллен и Беатрис Гарднеры. Свою юную шимпанзе Уошо они догадались обучать не речи, а американскому языку жестов. По имеющимся данным, Уошо освоила более 300 слов жестового языка, большей частью через подражание, и даже обучила некоторым из них младшего шимпанзе по имени Лулис. Кроме того, Уошо умела при необходимости спонтанно комбинировать жестовые символы – например, увидев лебедя, она, к всеобщему восторгу, показала жестами «вода» и «птица». Проект вызвал большой ажиотаж и повлек серию новых экспериментов с «говорящими обезьянами» – шимпанзе Нимом Чимпски, гориллой Коко и бонобо Канзи, которых обучали жестам или искусственному языку лексиграмм (символов).

И все же громкие заявления о том, что высшие обезьяны обрели язык, не выдерживают строгой критики – в этом все лингвисты практически единодушны{115}. Животные успешно выучивали значения символов и могли объединять их в простые сочетания из двух-трех слов, но признаков освоения грамматического строя и синтаксиса они не выказывали. Человеческий язык отличается от коммуникационных систем у животных использованием грамматических и семантических категорий (существительные, прилагательные, союзы, настоящее, прошедшее и будущее время глаголов и т. д.), которые служат для выражения неизмеримо более сложных смыслов. Может быть, Уошо, Коко и Канзи и усваивали значение большого числа слов и символов (хотя ни одна из обезьян не дотягивала по количеству выученных слов до обычного трехлетнего ребенка), принципиально намного важнее, что никто из них не продемонстрировал ничего хотя бы отдаленно напоминающего овладение сложной грамматикой человеческого языка. Этот огромный контраст признали даже самые ярые сторонники гипотезы, допускающей сложность коммуникации у высших обезьян{116}. Между передачей информации у шимпанзе и шекспировской комедией – бездонная пропасть.

Такие же романтизированные представления существуют и относительно нравственности у животных, всю глубину которой наука тоже еще, мол, не постигла. Эта богатая идея разгоняет до космических скоростей продажи научно-популярных книг и приносит золотые горы Голливуду. Сколько животных в телесериалах и детских книгах – от Лэсси до Флиппера и чудо-коня Чемпиона, – которые (зачастую гораздо лучше людей) понимают сложные и запутанные ситуации и выражают вполне человеческие моральные эмоции – сочувствие или чувство вины. И снова эту романтику убивают исследовательские данные: в популярной литературе часто утверждается, будто животные отличают, «что такое хорошо и что такое плохо», но в научных работах таких свидетельств днем с огнем не отыскать. Высказывания о наличии у животных нравственного сознания опираются в основном на частные случаи – увлекательные истории, главным образом о человекообразных обезьянах (но встречаются рассказы и о низших обезьянах, дельфинах и слонах), которые ведут себя так, будто испытывают сочувствие или сострадание к другому животному. Так, они будто бы утешают больных, слабых или умирающих особей либо «мирятся» после драки{117}. Однако к таким сообщениям нужно подходить осторожно и интерпретировать приводимые свидетельства вдумчиво.

Животные, несомненно, ведут насыщенную эмоциональную жизнь – как показывает большой массив научных данных, многие формируют устойчивую привязанность, переживают стресс, откликаются на чужое эмоциональное состояние{118}. Но это отнюдь не то же самое, что обладание нравственными качествами. Даже если порой кажется, что животные отличают «добро» от «зла», однозначно трактовать их поведение в таких случаях не получается. Животное может всего-навсего следовать простейшим правилам, не задумываясь и не заботясь о ком-либо. Так, например, груминг пострадавших от чужой агрессии может быть выгоден «утешителю» как отличная возможность сколотить новый союз. Примирение у приматов может преследовать сиюминутные цели – например, добраться до вожделенных ресурсов или сохранить ценные отношения, разрушаемые конфликтом{119}. Собака совершенно не обязательно «осознает вину», когда ее ругают, – она, вполне возможно, попросту усвоила, что, состроив виноватую морду, быстрее получит прощение. Далеко не факт, что чьи-то крики пробуждают в животном именно сочувствие, – эмоциональная реакция на них может быть вызвана страхом за собственную шкуру (явление, называемое эмоциональным заражением){120}. Некоторые авторы расценивают примирение после драк и ссор у низших обезьян как указание на их способность испытывать «чувство вины» или «прощать» и доказывают, что в эволюционном контексте самым экономным объяснением будет допустить проявление у наших ближайших родственников тех же эмоций и когнитивных способностей, что и у нас{121}. Однако эти доводы быстро теряют убедительность, стоит нам узнать, что аналогичное поведение отмечается и у рыб{122}. Следует ли из этого, что они тоже умеют прощать? Смущает критиков и то, что на каждую историю, вроде бы говорящую о наличии у тех или иных животных нравственных склонностей, обычно приходится гораздо больше случаев, указывающих на эгоистичное и эксплуататорское поведение представителей того же вида{123}. В научной литературе полным-полно примеров безучастности животных к чужим страданиям и готовности воспользоваться чужой слабостью. Проявления «нравственных» склонностей у других видов, кроме человека, если и наблюдаются, то как исключение из правил.

Человек неотделим от животного царства, и за 100 с лишним лет скрупулезных исследований в нескольких областях ученые выявили множество свидетельств преемственности между нашим поведением и поведением других животных. Но, несмотря на это, в ходе экспериментов подтверждаются и важные различия между когнитивными способностями и развитием их у человека и у наших ближайших родственников среди животных. Эта разница требует эволюционного объяснения. Полтора века назад Чарльз Дарвин представил первые заслуживающие доверия оценки, касающиеся эволюции человека, но, учитывая недостаток данных палеонтологической летописи, его доводы неизбежно были призваны скорее проиллюстрировать процессы, в ходе которых происходило эволюционное становление человека, чем поведать саму историю нашего происхождения. Обнаруженные за минувшие полтора столетия буквально тысячи ископаемых останков гоминин позволили восстановить наше эволюционное прошлое гораздо подробнее{124}. Однако подробности эти заключаются преимущественно в зубах и костях, каменных орудиях и археологических находках, дополненных грамотными заключениями о рационе и образе жизни. Сведения же из истории человеческого разума по-прежнему немногочисленны, умозрительны и косвенны.

Дарвин понимал, что по-настоящему убедительная концепция человеческой эволюции должна затрагивать и духовно-умственные способности человека, включая культуру, язык и нравственные качества, и, несмотря на 100 с лишним лет масштабных и успешных исследований, задача эта по-прежнему грандиозная. Насколько она грандиозная, до сих пор осознают далеко не все. Стремясь сперва подвести научную базу под эволюцию человека, а потом не обрушить ее, ученые явно не спешили признавать, что в когнитивном отношении человек очень сильно отличается от других высших обезьян. Не скрою, что и мой научный путь начинался с таких же умонастроений. Однако по мере накопления результатов сравнительных когнитивных экспериментов и выявления резкой разницы между умственными способностями человека и других высших обезьян эволюционные биологи (и я в их числе) вынуждены были признать, что при эволюционном развитии в линии гоминин явно произошло нечто необычное. Это предположение подкреплялось и данными анатомии, указывающими на почти четырехкратное увеличение размера человеческого мозга за последние 3 млн лет{125}, и данными генетики, свидетельствующими о значительном повышении уровня генной экспрессии в человеческом мозге{126}, и данными археологии, которые говорят о гиперэкспоненциальном росте сложности и многообразия наших знаний и технологий{127}. Далеко не все высоты человеческого эволюционного развития вызывают восторг – исключительные способности мы проявляем среди прочего к войне, разрушению, преступлениям и уничтожению мест своего обитания. Однако и эти нелестные для нас качества подчеркивают отличие нашего эволюционного пути. И как все это понимать?

Эта книга призвана объяснить эволюцию необычайных культурных способностей человека, давая по мере изложения аргументов ответы на загадки возникновения человеческого разума. Мой рассказ – о том, как за счет смешения уникальных, сугубо человеческих, способностей формировались качества, необходимые для существования представителей нашего вида в коллективе себе подобных. Но объяснить происхождение разума и культуры – это еще не всё: безусловно, на такой сложный орган, как человеческий мозг, и на такие многомерные способности, как когнитивные, должно было воздействовать много самых разных и сложных факторов отбора. Несмотря на это, предлагаемая история не домыслы и не догадки, на всем своем протяжении она подкреплена научными данными и открытиями.

На самом деле эта книга не только об эволюции культуры – она рассказывает и о программе научных исследований, распутывающих историю развития культуры. Это синтез моих собственных трудов, а также трудов моих студентов, ассистентов и сотрудников, в команде с которыми мы работаем над этой темой больше четверти века. Это повествование о том, как функционирует современная наука, в том числе как происходит рассмотрение научных проблем, как глобальные проекты вырастают из случайных открытий, как благодаря полученным данным возникает новый поворот в исследовании, как за счет объединения разных научных методов (эксперимента, наблюдения, статистического анализа и математического моделирования) удается глубже разобраться в теме. Мне хотелось без утайки описать все наши трудности, все наши фальстарты, моменты озарения и отчаяния. Эта книга – в самом буквальном смысле детектив, рассказывающий, как один вопрос тянул за собой другие, как мы шли по следу, шаг за шагом приближаясь к разгадке – не менее интригующей и головоломной, чем в любом романе о сыщиках. Эту «разгадку», которая будет постепенно, от главы к главе, все четче проступать перед читателем, можно, пожалуй, считать новой теорией эволюции сознания и разума.

Начинается же наша история с прозаического на первый взгляд наблюдения, что множество животных – от крошечных дрозофил до гигантских китов – обучаются необходимым для жизни навыкам и усваивают ценные знания, подражая другим. Наверное, это покажется странным, но разобраться, почему дело обстоит именно так, то есть почему подражание распространено в природе столь широко, науке удалось лишь совсем недавно. Орешек оказался настолько крепким, что пришлось устраивать целое научное состязание по его раскалыванию. В результате разгадка была найдена: как убедительно доказали участники упомянутого состязания, подражание оправдывает себя тем, что подражающие перенимают уже опробованные адаптивные решения, «протестированные» другими. Из этого состязания мы вынесли очень важный урок: естественный отбор неустанно продвигает все более эффективные и точные способы подражания.

Разобравшись, зачем животным подражание, мы смогли оценить, насколько хитро оно устроено. Животные подражают отнюдь не слепо, не бездумно и не всему подряд – в социальном научении велика стратегическая составляющая. Копирование подчиняется разумным правилам – например, «Подражай, только когда научение путем проб и ошибок будет чересчур затратным» или «Подражай поведению большинства», – зарекомендовавшим себя в качестве весьма эффективных способов воспользоваться доступной информацией. Более того, оказалось, что теперь мы можем прогнозировать модели подражательного поведения, опираясь на эволюционные принципы. И вот тогда в ходе экспериментального и теоретического анализа начало складываться понимание, как в результате отбора, направленного на повышение эффективности и точности подражания, некоторые приматы стали все больше полагаться на социальную передачу информации. Этот процесс закладывал основы традиций и культур, представлявших собой кладезь ценных знаний, которые обеспечивали популяции адаптивную пластичность, позволявшую гибко реагировать на возникающие трудности и создавать для себя новые возможности. У этого сильного упора на социальное научение имелись и другие, менее очевидные, последствия, в числе которых были и перемены в воздействии естественного отбора на эволюционирующий мозг приматов, что, в свою очередь, влияло в дальнейшем на их когнитивные способности. В определенных эволюционных ветвях приматов способности к социальному научению развивались параллельно с усиленной инновативностью и использованием сложных орудий, способствуя выживаемости. Возможно, такие же механизмы обратной связи действовали и в других ветвях, в том числе у некоторых птиц и китов, но с ограничениями, которые у приматов не возникали. Результатом стал разрастающийся по принципу снежного кома неудержимый процесс, в котором разные составляющие познания усиливали и продвигали друг друга, приводя к необычайному увеличению размеров мозга в некоторых ветвях приматов и к эволюции высокого интеллекта.

Одно из ключевых открытий состояло в том, что в жестких условиях, идентифицируемых с помощью математических моделей, этот бесконтрольный процесс благоприятствовал обучению, которое мы определяем как затратное поведение, направленное на обеспечение усвоения знаний другими. Эта высокоточная передача информации позволила культуре гоминин диверсифицироваться и наращивать сложность. Результаты экспериментальных исследований и другие данные позволяют предположить, что отбор, направленный на повышение эффективности обучения, был тем самым критическим фактором, который объясняет, почему у наших предков развилась речь. Масштабное распространение обучения в сочетании с развитием речи служит, в свою очередь, ключом к разгадке возникновения у людей разностороннего сотрудничества. Исследование продвигалось, и с каждым новым шагом добавлялись все новые и новые наборы данных, подкрепляющие эту теорию, и картина происходившего в нашей эволюционной ветви вырисовывалась все четче. В частности, были получены свидетельства беспрецедентного взаимодействия культурных и генетических процессов в эволюции человека, что способствовало бесконечному наращиванию вычислительных мощностей нашего мозга. Из этих данных следовало, что такие автокаталитические процессы продолжаются до сих пор; ускорение культурных перемен, которое движет технологическим прогрессом и диверсификацией искусства, выступает непосредственной причиной сегодняшнего взрывного роста населения Земли и тех изменений в масштабах всей планеты, которые это влечет за собой.

Но самая большая неожиданность подстерегала нас на финишной прямой: когда мы почувствовали, что наконец подходим к логичному объяснению эволюционного происхождения культурных возможностей человека, нас осенило, что на самом деле мы открыли гораздо большее. Мы не подозревали, что сумеем попутно проникнуть в тайны зарождения умственных способностей, сотрудничества и технологий. Теперь у нас есть новая теория происхождения сложного общества и того, почему только человек, один-единственный в животном царстве, владеет речью. Мы сумели объяснить, почему представители нашего вида исповедуют около 10 000 различных религий{128}, и установить причины технологического взрыва, породившего десятки миллионов патентов{129}. Кроме того, мы пролили немного света на то, как человеку удается рисовать закаты, играть в футбол, танцевать джиттербаг и решать дифференциальные уравнения.

В эволюционной ветви, ведущей к человеку, произошло нечто необычное. Ни у кого из предков других ныне существующих животных не отмечается такого абсолютно бесспорного и резкого усиления умственных способностей. Человек – это не просто тюнингованная обезьяна, история его развития подчинена совершенно иной эволюционной динамике. Все виды уникальны, но человек уникален по-особому. Чтобы объяснить торжество нашего вида, необходимо разобраться, что в нас поистине присуще только нам, и прокомментировать это с точки зрения эволюционных принципов. Для этого требуется проанализировать эволюцию культуры, поскольку, как выясняется, культура не просто одна из составляющих человеческих умственных способностей или придаток к ним и не просто блестящий итог эволюционного процесса, вроде павлиньего хвоста или цветка орхидеи, воплощающих восхитительный результат действия дарвиновских законов. Культура у человека сама составляет значительную долю объяснения. Постичь происхождение и развитие действительно экстраординарных признаков нашего вида – мышления, языка, сотрудничества и технологий – оказалось так непросто, поскольку они, в отличие от большинства других свойств, формировавшихся в ходе эволюции, не являют собой адаптивную реакцию на внешние условия. Человек, можно сказать, создал себя сам. На развитие наших умственных способностей гораздо больше, чем климат, хищники или болезни, влияли условия, складывавшиеся благодаря деятельности наших предков, управляемой научением и социальной передачей. Человеческий разум не просто сформирован для культуры – он сам сформирован культурой. И, чтобы понять эволюцию познания, мы должны сперва осмыслить эволюцию культуры, поскольку у наших предков – и, возможно, только у них – именно культура изменила эволюционный процесс.

Глава 2

Повсеместное подражание

…Не удастся поймать большого числа старых животных на одном месте или в одного рода ловушку, или, наконец, отравить их одним и тем же ядом. Нельзя думать, что все они попробовали яда или что все попадали в западню. Они, стало быть, научились осторожности на примере своих пойманных или отравляемых собратьев{130}.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН. ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА

Серая крыса, вопреки своему латинскому наименованию (Rattus norvegicus), родом вовсе не из Норвегии, а из Китая, откуда она за последние несколько сотен лет распространилась по всем континентам, кроме Антарктиды. Ее считают одним из «самых успешных млекопитающих планеты, помимо человека»{131}. Она поражает своим ареалом и приспособляемостью – крысиные колонии столуются в мусорных баках на Аляске, пробавляются жуками и гнездящимися на земле птицами на Южной Георгии, а между ними плодятся почти на каждой ферме и в каждом городе{132}.

В успехе крысы отчасти отражена долгая история ее связи с человеком – отношений, в которых мы показали себя незваными и безжалостными партнерами. Однако, несмотря на многовековую войну, в которой в ход шли и мышеловки, и отрава, и окуривание, ни одному Крысолову еще не удалось извести окончательно этого самого неистребимого из вредителей. Причина, как предположил Дарвин, в том, что крысы ловко избегают всех орудий уничтожения – и удается им это за счет подражания.

Во времена Дарвина считалось, что копируют других только дети и обезьяны, а остальные животные в своем поведении подчиняются инстинктам{133}. За глаголом «обезьянничать», выражением «кривляться как мартышка» кроется распространенное убеждение, что приматы – и, возможно, только они – способны кому-то подражать. Дарвин здесь, как и во многих других научных вопросах, опередил свое время, установив, что подражание присутствует в природе повсеместно. И сегодня у нас есть обширный массив неопровержимых экспериментальных данных, подтверждающих, что социальное научение присуще самым разным животным{134}.

Дарвин подозревал, что за долгую историю отлова млекопитающих вредителей отбор должен был выработать у них «сообразительность, осторожность и хитрость»{135}, и крысы этими качествами, безусловно, обладают. Попытки взять под контроль их численность, а они продолжаются не одно десятилетие, провалились отчасти потому, что крысы крайне чутко и остро реагируют на любое изменение в своей среде обитания{136}. Поведение крыс я изучал несколько лет. Я наблюдал, как они присматриваются украдкой к любой новой пище и к любому новому объекту, напружинившись и почти припадая брюхом к полу, готовые дать деру при малейшем признаке опасности. Если все будет в порядке, любопытная крыса в конце концов отважится попробовать еду, но и после этого будет какое-то время употреблять незнакомый продукт изредка и понемногу.

До середины прошлого века против крыс применяли отраву, которая была эффективна лишь в больших дозах, а от небольшого кусочка приманки животному всего лишь становилось плохо; в результате они приучались избегать нового источника пищи. И хотя случалось, что полчища крыс на первых порах удавалось сократить, вскоре после применения нового яда крысы начинали отьедать от приманки все реже и колонии быстро восстанавливали прежнюю численность.

Действенным оружием в борьбе с крысами оказался появившийся в 1950-х гг. варфарин, яд медленного действия: поскольку недомогание наступало спустя значительное время после его употребления, вредители не связывали ухудшение самочувствия с приманкой и не приучались ее избегать. Яды этого типа использовались против крыс и других грызунов по всему миру, но всегда с переменным успехом, и рано или поздно в популяции выживших вырабатывалась к нему генетическая резистентность.

В середине прошлого века досада на неистребимость крыс побудила человека наконец заняться изучением их поведения вплотную. Немецкий эколог Фриц Штайнингер, много лет искавший наиболее действенные методы контроля грызунов-вредителей, первый из ученых представил данные, подтверждавшие догадку Дарвина, что крысы спасаются от ядов благодаря социальному научению{137}. Спустя несколько десятилетий наблюдений и экспериментов Штайнингер пришел к выводу, что неопытных крыс от искушения отведать потенциальную пищу предостерегают опытные особи, уже убедившиеся в токсичности приманки. Это было важное открытие, хотя кое-что Штайнингер определил не совсем верно. Механизмы передачи информации окажутся более многочисленными, разнообразными и тонкими. Через несколько десятков лет канадский психолог Джефф Галеф, главный мировой авторитет в области социального научения у животных, наконец добрался до сути проблемы.

В ходе блестяще разработанной серии экспериментов, проводившихся более 30 лет, Галеф со своими студентами методично раскрывал многообразие средств, за счет которых паттерны добычи пищи у взрослых крыс влияли на пищевой выбор других крыс, особенно молодых. Как обнаружил Галеф, крысы не столько избегают употребления в пищу того, что вызывает недомогание у других особей, сколько оказывают устойчивое предпочтение пище, которую ели сородичи, оставшиеся здоровыми. Эти механизмы достаточно эффективны, чтобы на их основе выстраивались охватывающие всю колонию традиции, благодаря которым грызуны отдают приоритет безопасной, удобоваримой и питательной еде и почти не притрагиваются к отравленной.

Примечательно, что механизмы передачи начинают действовать еще до рождения. Если детеныш крысы получит представление о том или ином вкусе еще в материнской утробе, то после появления на свет он будет предпочитать именно такую пищу. У детенышей крысы, которая во время беременности ела чеснок, отмечается предпочтение к пище с чесночным привкусом{138}. Молоко кормящих самок тоже пропитывается вкусом и запахом поедаемой пищи, и этого вполне хватает, чтобы впоследствии у «сосунков» выработалось соответствующее пристрастие{139}. Позднее, когда детеныши начнут употреблять твердую пищу, они будут кормиться исключительно там, где присутствует кто-то из взрослых крыс{140}, – в первую очередь просто потому, что ходят следом за взрослыми, – таким образом они усваивают стимулы, связанные с пищей{141}. Даже если извлечь их из социального окружения и кормить изолированно, подрастающие крысята будут есть только то, что при них ели взрослые{142}.

Пищевой выбор у крысиного молодняка может формироваться и без физического присутствия старших. Покидая место кормежки, крыса оставляет пахучий след, который служит крысятам указанием искать пищу именно там, где ее уже кто-то добывал и употреблял{143}. Кроме того, кормящиеся взрослые оставляют сигналы в виде отходов жизнедеятельности – фекалий и мочевых меток, как поблизости от источника пищи, так и на самой еде{144}. Будучи студентом магистратуры Университетского колледжа Лондона, я пытался разобраться, какую роль играют эти сигналы в передаче пищевых предпочтений, и обнаружил, что вокруг мест кормежки сосредоточивается значительное количество меток и фекалий{145} – знаков, успешно доносящих послание: «Эта еда безопасна». Если я как-то вмешивался в эти сигналы – устранял следы мочи, оставляя только фекалии, или убирал фекалии и оставлял только мочевые метки, или даже заменял помеченную пищу другой, – «сообщение» сразу же теряло силу, и другие крысы переставали отдавать преимущество этому кормовому участку. Крысы явно были настроены прилежно подражать друг другу – если не сталкивались с чем-то подозрительным (в таком случае они моментально переключались на режим повышенной осторожности).

Помимо этого, я обнаружил, что могу сам устанавливать экспериментальные традиции потребления конкретной пищи у групп крыс, которые никогда не встречались друг с другом{146}. Я ставил миску с определенной едой на одном краю чистого вольера и давал крысам покормиться там несколько дней. В течение этого периода крысы помечали место кормежки. Потом я удалял их из вольера и ставил такую же миску, но с иной по вкусу и запаху едой той же питательной ценности на другом краю вольера. После этого я каждый день помещал в вольер по новой крысе, наблюдая ее пищевое и маркировочное поведение, а затем удалял из вольера. Наблюдения показали, что крысы поддерживают установленную за несколько дней традицию питаться кормом из первоначальной, помеченной, миски, – и эта традиция сохранялась на протяжении нескольких смен обитателей вольера. Обонятельные сигналы, оставляемые первой группой крыс, теряли силу через двое суток, а значит, для поддержания традиции в течение более долгого времени грызунам необходимо было не только сохранить пристрастие к кормежке на маркированном участке, но и обновлять метки, оставленные предшественниками.

Между тем ни один из вышеупомянутых процессов ученые не считают основным способом передачи крысами своих пищевых предпочтений. После того как крыса поест, остальные станут считывать связанные с пищей обонятельные сигналы в ее дыхании и запах пищи на ее мехе и усах, идентифицируя съеденное{147}. Воздействие недавно поевшей крысы на пищевой выбор ее сородичей бывает на удивление мощным – вплоть до того, чтобы полностью перечеркнуть предшествующие предпочтения или избегание{148}. Эти сигналы в сочетании с другими механизмами передачи пищевых пристрастий, такими как обонятельные метки, стабилизирующие процесс{149}, могут формировать специфические для данной колонии традиции приверженности к определенной пище{150}. Таким образом крысиным колониям удается успешно отслеживать модификации удобоваримости и токсичности разнообразных и постоянно обновляемых по ассортименту пищевых продуктов – это принципиально важная адаптация для всеядного «мусорщика»-приспособленца, которому предстоит протянуть на своем разнообразном, бесконечно меняющемся рационе целую жизнь в опасном и непредсказуемом мире.

В этой главе будет представлен краткий обзор свидетельств социального научения у животных. Моя задача – продемонстрировать повсеместность подражания в живой природе. Учиться у других – широко распространенный метод, за счет которого животные обретают навыки и знания, необходимые для существования в нашем суровом и не знающем снисхождения мире. Чужим опытом пользуются все живые существа, от слонов и китов до муравьев и сверчков. Без этого опыта, чего бы он ни касался – пищи, хищников, брачных партнеров, – животным не уцелеть. В следующих главах я покажу, как многообразие ролей, которые играет социальное научение в жизни разных социальных животных, образует основу для эволюционного развития сложной когнитивной деятельности.

Демонстрируемая крысами способность считывать пищевые сигналы с дыхания других особей обнаруживается у грызунов еще нескольких видов, а также у собак и летучих мышей{151}. Аналогичные механизмы есть и у других животных. Так, например, рыбы – существа, как хорошо известно, скользкие – выделяют слизистый секрет, покрывающий все их тело: он позволяет лучше плавать, уменьшая трение, а еще защищает от внешних паразитов, которые просто смываются с чешуи. Но, как выяснила моя аспирантка Никола Аттон, у рыб некоторых видов слизь приобрела дополнительное свойство. В слизи, а также в рыбьей моче содержатся пищевые сигналы, которые улавливаются другими рыбами. Если недавно кормившаяся рыба подает одновременно с пищевыми сигналами еще химические признаки испытываемого стресса, другие рыбы, судя по всему, делают вывод, что этого корма лучше избегать. Когда же указывающих на стресс химических веществ в воде не обнаруживается, рыбы, руководствуясь пищевыми сигналами в слизи, очень скоро вырабатывают пристрастие к новому рациону{152}. Схожий механизм выявлен и у шмелей: доставляющие нектар в гнездо шмели-фуражиры помещают душистую добычу в соты, где другие члены колонии ее пробуют и начинают отдавать предпочтение цветам именно с таким ароматом{153}. Есть то, что едят другие, – весьма адаптивная стратегия, при условии что у применяющих ее имеются в наличии эффективные механизмы, которые препятствуют распространению «ложной» информации.

Повсеместность социального научения у животных была открыта совсем недавно и для научного сообщества явилась неожиданностью{154}. Тридцать лет назад, когда я только начинал изучать социальное научение и традиции у животных, исследователи были твердо убеждены, что оно присуще главным образом животным с крупным мозгом. Разумеется, все мы были в курсе таких примеров, как распространение навыка открывания бутылок с молоком у птиц, когда представители около десятка видов, включая большую синицу и лазоревку, приноровились расклевывать крышки из фольги на бутылках, оставляемых в европейских городах молочниками у подъездов домов, и добираться до сливок{155}. Кроме того, было доподлинно установлено, что многие певчие птицы обучаются песенкам у взрослых сородичей и что это может приводить к возникновению певческих диалектов, разнящихся от местности к местности{156}. Зафиксированные региональные версии трелей нескольких птиц, в частности белоголовых воробьиных овсянок и зябликов, часто называли культурными вариациями{157}. Однако открывание молочных бутылок и пение расценивались как специализированные механизмы, не означавшие, что птицы способны таким же образом перенимать у сородичей и другие поведенческие привычки. Исследователи склонялись к тому, что естественный отбор сформировал у этих животных узконаправленные механизмы, позволяющие усваивать социальным путем определенные виды информации, не связанные, однако, с их общей подражательной способностью. Такой же специализированной адаптацией, подогнанной под ограниченный видоспецифичный контекст, считался знаменитый танец пчел{158}, с помощью которого они передают сведения о местонахождении источников пищи, – это свойство рассматривалось как аналогичное, а не гомологичное человеческой культуре.

На роль бесспорного образца в социальном научении у животных могло претендовать, пожалуй, только мытье батата у японских макак. В 1953 г. молодая самка японской макаки по кличке Имо из стаи, обитавшей на островке Кошима в Японии, принялась перед тем, как съесть батат, мыть его в пресноводном ручье{159}. Этот прежде незнакомый им продукт стая Имо получила на берегу от японских приматологов. Батат она полоскала в воде, чтобы, по всей видимости, смыть грязь и песок, и такая неожиданная чистоплотность, выглядевшая занятным признаком цивилизованности и сходства с человеком, привлекла немало внимания.

Привычка распространилась, и вскоре мыть предлагаемую пищу либо в ручье, либо в море научилась вся стая. Когда через три года после первого нововведения Имо внедрила второй инновационный прием, связанный с добычей корма, – она начала очищать пшеницу от песка, бросая ее горстями в воду и затем зачерпывая всплывающие зерна{160}, – широкой известности в узких кругах ей уже было не избежать. Знаменитый гарвардский биолог Эдвард Уилсон назвал Имо «обезьяньим гением»{161}, а Джейн Гудолл, признанный знаток поведения шимпанзе, охарактеризовала ее как «одаренную»{162}. Насколько эти славословия оправданны, мы разберем в следующей главе, а пока отметим, что изобретения Имо подхватила вся стая. И, что еще важнее, это была не случайность – ведь поведенческих традиций у макак наблюдается немало{163}.

В 1970–1980-х гг. приматолог Уильям Макгрю собрал свидетельства существования различных поведенческих традиций в африканских популяциях шимпанзе{164}. Когда начали появляться данные о традиционном поведении высших и низших обезьян еще некоторых видов, утвердилось представление о социальном научении как об отличительной характеристике приматов{165}. Поскольку мы, люди, обладаем развитым интеллектом и вместе с тем активно пользуемся социальным научением, исследователи, возможно интуитивно, связали эти два свойства воедино и решили, что на эффективное подражание способны только ближайшие наши родственники. Это предположение оказалось полностью ошибочным.

Разумеется, социальное научение широко распространено и у низших, и у высших обезьян. Самый известный пример – четко выраженные традиции использования орудий у шимпанзе по всей Африке, получившие известность благодаря знаменитой статье специалистов по психологии развития Эндрю Уайтена и его коллег в журнале Nature{166}. Какие-то популяции шимпанзе пользуются прутьями для извлечения термитов из термитника, какие-то тем же способом добывают муравьев или мед, какие-то колют орехи каменным «молотком». В каждой местности у шимпанзе складывается свой репертуар привычек{167}, и каждый из них простирается далеко за пределы области добычи корма. Менее известны благоприобретенные традиции груминга в определенных позах, плясок под дождем и использования растений в лечебных целях{168}. Данные исследований индивидуального развития свидетельствуют, что эти поведенческие модели усваиваются посредством социального научения{169}. Так, шимпанзе в Национальном парке Гомбе-Стрим в Танзании вылавливают термитов из термитников с помощью прутьев или других длинных предметов. Приматолог Элизабет Лонсдорф обнаружила, что разнообразие подобных приемов у молодых шимпанзе явно коррелирует с количеством времени, которое посвящала этой охоте их мать{170}. Показательно, что молодые самки наблюдают за матерью подолгу и в результате перенимают ее способы действий, тогда как сыновья более непоседливы, поэтому их техника добычи пищи не совпадает с материнской{171}.

Специфическим для группы ритуалам кормежки, коммуникации и устройства лежбищ{172} следуют и другие близкие родственники человека – орангутаны{173}. В их поведенческой культуре, как и у шимпанзе, распространено использование орудий для добычи пищи – орангутаны, в частности, применяют листья для сбора колючих плодов и для зачерпывания воды из древесных расщелин. Есть традиции, связанные с конструированием, например сооружение подобия зонтика для защиты от стихии. Есть коммуникационные сигналы, такие как «чмокающий посвист», издавая который орангутаны прикладывают к губам сложенные рупором ладони, чтобы усилить звук и тем самым показаться крупнее и мощнее – на страх хищникам. Есть обычаи, смысл которых пока остается загадкой: так, по крайней мере в трех популяциях существует забавная повадка при отходе ко сну издавать «непристойное фырканье» губами{174}. Среди повадок орангутанов встречаются удивительно напоминающие человеческое поведение. В умении делать из листьев «чашки» для питья дождевой воды или «постель» для ночлега, может быть, ничего особенного нет, зато в двух популяциях орангутанов на Борнео была отмечена привычка во время сна прижимать к себе, словно куклу, сверток из листьев{175}.

Илл. 1. Белоплечие капуцины Коста-Рики придерживаются необычных социальных условностей, варьирующихся от популяции к популяции. На снимке две взрослые самки Румор и Седония из Пелонской стаи демонстрируют любопытную местную традицию – обнюхать руки партнера и воткнуть палец в его глаз. Манеру тыкать пальцем в глаз, предположительно, завела Румор, за которой числится не одна инновация. Снимок публикуется с разрешения Сьюзан Перри (Susan Perry)

Не менее поразительны причудливые социальные условности, бытующие у коста-риканских капуцинов, – о них мир узнал благодаря обстоятельным многолетним исследованиям, которые вели приматолог из Калифорнийского университета Сьюзан Перри и ее коллеги{176}. Ученые выяснили, что в отдельных популяциях у этих обезьян довольно необычные региональные привычки, в числе которых обнюхивание чужих ладоней, посасывание разных частей тела друг у друга, тыканье пальцами друг другу в рот и глаза{177}. Например, в одной из групп в заповеднике Ломас Барбудал у обезьяньих пар принято одновременно засовывать пальцы друг другу в нос и оставаться в таком положении несколько минут, иногда покачиваясь, будто в трансе. В двух других группах (Куахиникильская и Станционная стаи) к обнюхиванию ладоней добавляется сосание пальцев, тогда как у обезьян в Пелоне отмечен обычай погружать свой палец в глаз партнера таким образом, что он на целую фалангу входит между веком и глазным яблоком (илл. 1). О функции этих специфических для всей стаи или для более малой группы социальных условностей можно только догадываться – предполагается, что они нужны капуцинам ради проверки прочности взаимоотношений. Такой же полнейшей загадкой, в отличие от находящей вполне функциональное объяснение привычки японских макак мыть продукты, остается подмеченная в нескольких популяциях того же вида манера часами колотить одним камнем о другой{178}. Возможно, это зачаток каких-то музыкальных упражнений, возможно, социальный сигнал, а возможно, побочное следствие скуки или избытка времени.

И все-таки, хотя распространенность и разнообразие традиций не оставляют сомнений, что у приматов многих видов социальное научение играет жизненно важную роль, это никак не исключает вероятности такой же центральной роли подражания у других животных. Дарвин, как всегда, оказался здесь проницательнее многих. В своем письме в газету The Gardener's Chronicle в 1841 г. он отмечал, что некоторые пчелы взяли привычку проделывать, подобно шмелям, отверстия в цветах, чтобы добывать нектар, и предполагал, что этот прием они освоили благодаря межвидовому подражанию.

Если это подтвердится, мы получим, на мой взгляд, очень поучительный пример приобретенного знания у насекомых. Коль скоро мы поражаемся, что один вид обезьян способен перенять у другого определенный способ очистки плодов с твердой оболочкой, каким же откровением будет для нас обнаружить подобное у насекомых, славящихся своей инстинктивностью{179}.

Прав ли был Дарвин, предполагая, что пчелы подражают шмелям, все еще не установлено{180}, зато мы можем утверждать наверняка, что и шмелиный способ добычи нектара, и применение обезьянами орудий для колки орехов представляют собой традиции, передаваемые социальным путем.

Посредством социальной передачи распространяются сведения не только о том, что употреблять в пищу, но и где ее найти и как обрабатывать. Представители бессчетного множества таксономически разнообразных видов узнают, наблюдая и взаимодействуя с сородичами, как добыть тот или иной корм. Одно из самых убедительных исследований было проведено норвежцем Тором Слагсвольдом и канадкой Карен Вибе – зоопсихологами, исследовавшими социальное научение в дикой среде. В рамках эксперимента они перекладывали яйца синиц-лазоревок в гнезда больших синиц{181} и наоборот (этот экспериментальный метод известен как «перекрестное воспитание»){182}. Хотя эти два вида соседствуют и пищу добывают вместе в смешанных стаях, пищевые ниши у них разные, и до недавнего времени считалось, что это различие обусловлено предпочтениями, развившимися в ходе эволюции, а не выработанными в результате научения. Лазоревки питаются преимущественно на тонких верхних веточках деревьев, склевывая почки, личинок и летающих насекомых, тогда как большие синицы поедают более крупную беспозвоночную живность и в основном кормятся на земле или стволе и толстых нижних ветвях. Как и многие другие пернатые, эти птицы добывают корм смешанными, многовидовыми группами, поскольку многочисленность обеспечивает более эффективную защиту от хищников, а объединение особей упомянутых видов удачно еще и потому, что свободно от пищевой конкуренции.

Слагсвольду и Вибе удалось количественно охарактеризовать последствия выращивания птиц приемными родителями, принадлежащими к другому виду, в естественной для них по всем остальным параметрам среде. Метод «перекрестное воспитание» послужил отличной иллюстрацией воздействия раннего научения на самые разные повадки{183}. Лазоревки, выращенные большими синицами, перенимали их пищевые привычки, и наоборот. Высота, на которой кормились подросшие птенцы, а также тип и размер добычи смещались в результате социального научения в сторону предпочитаемых приемными родителями. Иногда большие синицы даже пытались добывать корм, свешиваясь с ветки вниз головой, как вырастившие их лазоревки, хотя каждый раз при этом падали! Аналогичный сдвиг в сторону пристрастий приемных родителей отмечался и в выборе места для устройства гнезда{184}, брачного партнера{185}, вариациях трелей{186} и тревожных сигналов{187}. Эти птицы усваивали огромную часть своего видоспецифичного поведенческого репертуара путем социального научения.

Данные множества других исследований подтверждают, что путем социального научения перенимаются самые разные поведенческие модели. У дельфинов есть традиция добычи корма с использованием морской губки, с помощью которой они ворошат слой придонных отложений, вспугивая спрятавшихся в нем рыб{188}. Свои традиции охоты на тюленей существуют у косаток – например, смывать ластоногих со льдины огромной волной, которую они поднимают, кидаясь к льдине всей стаей{189}. Рыба под названием брызгун, умеющая эффектно сбивать летящих насекомых, метко выстреливая изо рта струйкой воды, учится этому приему, наблюдая за сородичами{190}. Таких разных животных, как сурикаты и пчелы, роднят популяционно-специфичные привычки, касающиеся ночлега, – какие-то группы встают спозаранку, какие-то поднимаются поздно, и такие традиции нельзя объяснить экологическими различиями{191}. Даже у кур отмечались кровожадные каннибальские повадки, усвоенные путем социального научения{192}. Как было установлено в ходе экспериментального исследования, наблюдения кур за другими птицами, питающимися кровью, оказалось достаточно, чтобы пробудить у этих домашних птиц склонность к поеданию представителей своего рода. В животном царстве каннибализм широко распространен как в диких популяциях, так и на птицефабриках – там он представляет серьезную проблему для содержания животных, поэтому выяснение его предпосылок имеет важное экономическое значение{193}.

Великолепной иллюстрацией повсеместного влияния социального научения в природе выступает копирование чужих решений при выборе брачного партнера, когда животные руководствуются в своих предпочтениях брачными решениями других особей того же пола. Эта форма подражания распространена очень широко, ее примеры мы находим у насекомых{194}, рыб{195}, птиц{196} и млекопитающих{197}, включая человека{198}. О том, что крупный мозг для подражания совершенно не обязателен, как нельзя более наглядно свидетельствует склонность крошечных самок дрозофилы выбирать тех же самцов, которых уже выбирали для спаривания другие самки{199}.

При этом выбор брачного партнера не ограничивается только теми примерами, где особи непосредственно наблюдают за ухаживаниями или спариванием других. В брачном выборе существуют и косвенные сигналы, оказывающие такое же воздействие, как незаметные послания, оставляемые крысами с помощью отходов своей жизнедеятельности. У рыб многих видов самцы строят гнезда, среди которых самки затем выбирают то, в которое будут метать икру. Обычно в своем решении самки руководствуются оценкой качеств самца, но у некоторых видов выбор больше зависит от свойств гнезда. У ряда рыб, например, на выбор гнезда влияет количество уже имеющейся в нем икры – чем больше икры, тем чаще его будут выбирать{200}. Гора икры в гнезде подсказывает самке, что его владельца выбрало уже немало ее товарок, а значит, он отличный производитель. Обеспечить предельное количество икры в гнезде настолько принципиально для привлечения самок, что самцы некоторых видов идут даже на воровство икры из чужих гнезд для повышения своих шансов{201}. Эволюционные биологи привыкли считать, что самцы у животных всеми силами стараются не допустить «адюльтера», в результате которого им придется растить потомство другого самца. При этом самцы рыб пользуются «адюльтером» как способом манипулирования самками и увеличения собственного репродуктивного успеха.

Самый, пожалуй, тщательно изученный пример подражания при выборе полового партнера относится к гуппи{202} – небольшой южноамериканской тропической рыбке, столь популярной у аквариумистов. Биолог Ли Дугаткин из Луисвиллского университета провел серию экспериментов, в которых двух самцов гуппи разводили по противоположным секциям аквариума, отделенным от центральной части прозрачными перегородками, и к одному подсаживали демонстрационную самку, создавая тем самым впечатление, что она выбрала его в качестве партнера{203}. В центральную часть тем временем запускали подопытную самку, чтобы она могла понаблюдать за обоими самцами. После этого демонстрационную самку убирали, перегородки снимали, а подопытную рыбку отпускали плавать по всему пространству аквариума, позволяя обоим самцам за ней ухаживать. Как показал эксперимент, подопытные самки значительно больше времени проводили рядом с самцом, к которому до этого подсаживали демонстрационную самку, то есть на их выбор брачного партнера явно повлиял увиденный чужой выбор. Как и у крыс, считывающих сигналы с дыхания товарок, воздействие подражания на выбор партнера оказывалось достаточно сильным, чтобы перечеркнуть прежние предпочтения{204}. У наблюдавших за своими товарками самок гуппи зачастую равнодушие к самцам, выбранным другими самками, сменялось внезапным интересом.

К подражанию при выборе партнера{205} склонна и другая тропическая рыбка – пецилия мексиканская{206}. Однако у пецилий в подражании участвуют и самцы – они тоже предпочитают самок, популярных у других. Любопытно, что у рыб данного вида склонность к подражанию формирует в ходе естественного отбора стратегию обманного поведения, к которой прибегают самцы, чтобы уменьшить конкуренцию. Когда за их ухаживаниями наблюдают соперники, самцы пецилий начинают увиваться за менее популярной из двух самок, чтобы хитростью заставить наблюдателя выбрать менее привлекательную партнершу!{207} Надо отметить, что в животном царстве (за исключением человека) поведение самцов пецилии мексиканской – единственный известный пример намеренного обмана с целью помешать социальному научению. В принципе, одно из основных слабых мест стратегии подражания заключается в том, что объект копирования может быть вовсе не заинтересован предоставлять подражателю верные сведения. Почему же, несмотря на это, социальное научение у животных остается в целом честным – вопрос, к которому мы вернемся в следующих главах.

Важная роль социального научения подтверждается и в иных, помимо добычи пищи и выбора полового партнера, видах деятельности. Как уже упоминалось выше, многие самцы певчих птиц, согласно обширным экспериментальным данным, перенимают свои трели у отцов или, гораздо чаще, у взрослых самцов-соседей, в результате чего во многих случаях образуются местные варианты песенной традиции, называемые диалектами{208}. Недавние исследования указывают на существование вокальных традиций и у многих млекопитающих, в частности у китов и дельфинов{209}. Многие из этих исследований были посвящены бутылконосым дельфинам{210}, косаткам{211} и горбатым китам{212}. Например, все самцы одной из популяций горбатых китов исполняют песню, которая постепенно меняется на протяжении брачного сезона, – генетическими изменениями такую быструю трансформацию объяснить не удастся{213}. Значит, горбатые киты, судя по всему, усваивают свои песни путем социального научения, а затем постоянно вносимые модификации распространяются от кита к киту по всему океану. Надо сказать, что песни горбатых китов Тихого, Атлантического и Индийского океанов заметно отличаются, но иногда можно наблюдать, как эти мелодии, каждая из которых характерна для отдельного региона, претерпевают кардинальные изменения. Так, в 1996 г. в Тихом океане, у восточного побережья Австралии, у двух горбатых китов была зафиксирована новая песня, не похожая на преобладающую у остальных 80 горбатых китов этой местности. Год спустя новый мотив исполняли и другие киты, и к 1998 г., всего через два года после ее появления, эту новинку подхватили все зарегистрированные учеными тихоокеанские киты{214}. Новый вариант напоминал песню китов Индийского океана, обитающих с противоположной стороны австралийского континента, поэтому исследователи предполагают, что несколько горбатых китов переплыли из одного океана в другой, принеся с собой свой будущий хит. Как свидетельствуют более поздние наблюдения, такая смена репертуара может происходить на регулярной основе и, что любопытно, всегда распространяется в одном направлении – на восток, охватывая по дороге популяции на западе и в центре южной части Тихого океана{215}.

Многим животным только через научение удается узнать о таких важных локациях, как выгодные места для кормежки, участки, где можно не опасаться хищников, места для отдыха, подходящие территории для поиска брачных партнеров и размножения, а также о безопасных переходах между этими точками. Лучшие примеры данной формы социального научения мы находим у рыб. Так, рыбы многих видов демонстрируют приобретенные путем научения традиции неоднократного использования локаций – мест для спаривания, сбора в косяки, отдыха, кормежки, а также маршрутов перемещения по естественной среде своего обитания, – раз за разом (каждый день, каждый сезон или каждый год) возвращаясь на одни и те же выбранные для той или иной деятельности участки{216}. Усваиваемые через социальное научение традиции, касающиеся мест для спаривания, отмечены, например, у синеголовой талассомы{217}; рыбы этого вида поколение за поколением приплывают на одни и те же участки для спаривания в коралловых рифах Карибского бассейна. Теоретически такие традиции необязательно указывают на социальное научение: любые поведенческие различия между популяциями могут быть обусловлены генетической разницей или вариациями местных экологических факторов. Чтобы отследить роль, которую играет научение, специалист по эволюционной экологии Роберт Уорнер из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре изымал целые популяции талассомы из среды и помещал на их место другие популяции того же вида. Если выбор мест для спаривания определяется средовыми или экологическими факторами, рассуждал Уорнер, то новая популяция выберет для этой цели ту же площадку, что и прежняя. И наоборот, если предпочтение обусловлено приобретенной традицией, то совпадения выбора у старой и новой популяций ждать бессмысленно.

В эксперименте Уорнера талассомы выбирали совершенно новые места для спаривания, которые затем оставались неизменными на протяжении всего 12-летнего периода изучения{218}. Однако в более позднем исследовании, когда Уорнер быстро, всего через месяц, заменял обосновавшиеся на новом месте популяции, новички использовали для спаривания те же площадки, что и их непосредственные предшественники{219}. Судя по всему, изначально рыбы выбирали места для спаривания и пути передвижения исходя из собственной оценки оптимального использования ресурсов окружающей среды, и затем эти поведенческие модели закреплялись как приобретенная традиция. В дальнейшем, даже после изменения каких-то параметров среды, традиция сохранялась, и поведение рыб расходилось с тем, которое диктовали бы сугубо экологические факторы. Это явление известно как «культурная инерция»{220} – изначально термин применялся к таким историческим событиям, как освоение Гренландии викингами, провалившееся из-за того, что колонисты не сумели приспособить свою культуру к непривычным условиям среды{221}. Судя по высокому уровню смешения популяций, наблюдаемому у талассом на раннем этапе жизни, сколько-нибудь заметная генетическая дифференциация у рифовых популяций отсутствует. Принимая во внимание этот фактор, можно с уверенностью утверждать, что отмеченный в ходе исследования традиционализм указывает на культурную вариативность.

Полевые исследования приобретенных миграционных традиций, у рыб например, вдохновили меня и моих студентов на ряд лабораторных экспериментов. Мы хотели проверить, действительно ли рыбы способны приобретать знания о местонахождении важных ресурсов, просто следуя за сведущими товарищами. Студентка Кембриджского университета Керри Уильямс провела небольшое исследование миграции рыб с целью выявить механизмы, лежащие в ее основе{222}. Путем многократных повторов Керри приучила гуппи-демонстраторов выбирать в лабораторных аквариумах один из двух альтернативных путей к источнику пищи. Затем она подсадила в демонстрационные популяции неприученных рыб, и те, плавая вместе с демонстраторами, осваивали их путь к пище. Спустя пять дней, испытывая новичков отдельно от демонстраторов, Керри выявила у подопытной группы заметную склонность к предпочтению того же пути, что выбирала демонстрационная, несмотря на наличие альтернативного маршрута равной протяженности и сложности. Эксперимент показал, что для освоения пути к пище рыбе достаточно просто плавать в одном косяке со знающими маршрут особями. И чем выше число демонстраторов, делающих определенный выбор, тем эффективнее учится подопытная группа. В массе демонстраторы подкрепляют поведение друг друга, повышая тем самым свою надежность как примера для подражания и давая сильное и четкое указание на путь, который следует предпочесть{223}.

Дальнейшие эксперименты мы проводили по модели «цепь передачи», приучая небольшой косяк рыб к одному из двух маршрутов, а затем постепенно заменяя в этом косяке приученных «основоположников традиции» неискушенными новичками и наблюдая, сохранятся ли предпочтения маршрутов, несмотря на постепенную смену состава косяка{224}. Как и следовало ожидать, спустя несколько дней после удаления «основоположников» остальные по-прежнему предпочитали те же маршруты. И хотя один из путей был существенно более длинным и энергозатратным по сравнению с альтернативным, им все так же охотно пользовались особи, которых навели на него приученные к этому маршруту «основоположники».

Позднее в Сент-Эндрюсском университете мы показали, что в качестве традиций в лабораторных популяциях могут поддерживаться не только маршруты, но и приемы добычи пищи{225}. Мы приучали рыб-демонстраторов кормиться в закрытых сверху узких вертикальных трубках, тем самым вынуждая подопытных перемещаться в воде так, как они в обычных условиях не делают. Хотя ничего сложного здесь, казалось бы, не было, освоить этот прием добычи корма самостоятельно, без приучения, рыбы не могли. И если обученные особи устойчиво кормились в таких трубках, то ни один из неофитов, которым предлагали такой способ кормежки, не сумел научиться ему сам. Однако при подсадке в группу, состоящую из опытных демонстраторов, необученные особи осваивали вертикальные трубки мгновенно, и в результате закладывались традиции, поддерживающие новый способ добычи корма за счет социального научения.

Хотя лабораторные традиции, создающиеся в ходе таких экспериментов, исчисляются днями или неделями, а не годами, они все же позволяют сделать выводы о вероятных механизмах существования более устойчивых традиций, наблюдаемых в природных популяциях{226}. В результате экспериментов мы установили, что рыбы предпочитают вливаться в более крупные косяки{227} и склонны перенимать поведение большинства{228}. В совокупности такие простые процессы, как объединение в косяк, копирование чужого поведения в случае неуверенности и чрезмерная оглядка на поведение группы, порождают традиции, которые могут оказаться чрезвычайно устойчивыми, оборачиваясь поддержанием поведения, уже ничем не обоснованного и даже дезадаптивного{229}. Именно эти простые механизмы и порождают культурную инерцию, которую мы наблюдаем в диких популяциях. Обычно эволюционным биологам представляется, что поведение животных должно быть оптимально приспособлено к условиям среды, и зачастую именно так дело и обстоит. Однако полевые эксперименты, такие как проведенное Робертом Уорнером исследование поведения талассомы, показывают, что выбор мест для спаривания и образования косяков в природных популяциях не всегда можно спрогнозировать исходя из условий среды, и лабораторные эксперименты помогают нам выяснить причины этого{230}.

Аналогичные процессы могут обусловливать и особенности ежегодной миграции птиц на дальние расстояния. Эколог Томас Мюллер из Мэрилендского университета получил в результате недавнего исследования перелетных американских журавлей убедительные свидетельства, что менее опытные птицы этого вида получают знания о маршруте от более опытных{231}. Мюллер и его коллеги разработали для реинтродуцируемой популяции перелетного американского журавля инновационный режим обучения с использованием сверхлегкой авиации. Выращенных в неволе птиц приучали в первом перелете следовать за летательным аппаратом. В последующих перелетах, в которые птицы отправлялись поодиночке или группами, исследователи отмечали преобладающее влияние на ход миграции социального научения. Полученные данные позволяют утверждать, что молодые птицы, как правило, изучают особенности маршрута в процессе перелета с более опытными. Та же модель наблюдается даже у насекомых. Так, начинающие пчелы-фуражиры с большей вероятностью будут следовать инструкциям по поиску кормовых участков, зашифрованным в пчелином танце, чем искать их самостоятельно, тогда как опытные фуражиры обычно руководствуются танцами только в том случае, если предшествующий вылет прошел впустую{232}.

Этот краткий обзор свидетельств распространенности социального научения в природе будет неполным без упоминания последней области, в которой оно играет принципиальную роль, – распознавание и избегание хищников. Не быть съеденным, само собой разумеется, одна из главных задач любого животного, однако обзавестись точными знаниями о хищниках не так легко. Многие виды обладают сформировавшимися в ходе эволюции механизмами защиты, но полагаться исключительно на «предустановленные» стратегии спасения от хищников было бы опрометчиво, поскольку на сцене всегда может появиться новый враг с неизвестной тактикой. В изменчивом мире от животного требуется умение постоянно модифицировать свое оборонительное поведение за счет обучения. Однако в этой области учиться путем проб и ошибок крайне затруднительно, поскольку первая же оплошность грозит стать последней и пробовать будут уже ошибившегося – на зуб. Поэтому вполне объяснимо, что социальная передача страхов и оборонительного поведения оказывается одной из преобладающих форм подражания в природе.

На макак-резусов{233}, обитающих в азиатских лесах и лугах, охотится немало хищников, включая больших кошек, псовых, хищных птиц и, главное, змей. Однако выращенные в неволе резусы не выказывают страха перед змеями, а это значит, что оборонительное поведение, наблюдаемое в природных популяциях, – приобретенное. Собственно, молодняк узнает, что змеи представляют угрозу, только из реакции более опытных сородичей – по воплям, мимическому выражению ужаса и отчаянным попыткам спастись бегством. В ходе тщательно продуманных экспериментов было установлено, что именно за счет этого наблюдательного опыта юные макаки учатся распознавать врагов-хищников, устанавливая связь между стимулом – змеей – и реакцией – испугом других обезьян, которая вызывает эмоциональный отклик у наблюдающего{234}. Экспериментаторы демонстрировали обезьянам живые сцены или видеокадры, в которых другие обезьяны пугаются либо змей, либо показавшихся (благодаря ловким манипуляциям исследователей) страшными объектов, которые обычно страха не вызывают, например цветов, а затем тестировали реакцию подопытных на те же стимулы{235}. При предъявлении экологически релевантных объектов, таких как змеи, оказывалось, что страх перед ними у наблюдавших вырабатывается быстро и закрепляется прочно{236}. Одно-единственное социальное столкновение с обезьяной, пугающейся змеи, вызывало у наблюдающего мощную реакцию страха, которая сохранялась и спустя несколько месяцев{237}. При предъявлении нерелевантных стимулов такого обусловливания не возникало. Все эти данные означают, что механизм выработки страха путем наблюдения был отрегулирован естественным отбором так, чтобы распознавать подлинные угрозы. Преимущество такого способа усвоения знаний о хищниках заключается в том, что он позволяет выработать у обезьян потенциальный страх перед любыми видами змей, независимо от размеров и окраски, причем очень быстро, но не зародить суеверного страха перед безопасными объектами, такими как цветы.

Специфичность вырабатывания страха у обезьян контрастирует с результатами сходного исследования, касающегося обучения распознаванию хищников у европейских черных дроздов{238}. Эти птицы часто сбиваются в большие стаи, чтобы сообща давать отпор противнику, и совместными усилиями прогоняют сов, ястребов и других хищников. Молодняк учится распознавать опасность, кроме прочего, посредством наблюдения за этим коллективным преследованием. Эрнсту Курио с коллегами из Рурского университета в Бохуме удалось создать для молодых дроздов видимость, будто взрослые дрозды ополчаются на чучело совы, на безобидную птичку филемона и даже на пластиковую бутылку. Впоследствии подопытные точно так же набрасывались на все эти стимулы, явно зачислив их в категорию опасных{239}. Судя по всему, у этих птиц в отличие от обезьян естественный отбор еще не до конца отрегулировал избирательность вырабатывания страха.

Учитывая несомненную адаптивную ценность вырабатывания страха относительно безопасным путем – наблюдения за другими, вполне закономерно, что этот механизм существует у многих животных, включая насекомых, рыб, птиц, мышей, кошек, коров и приматов{240}. Современные исследователи пользуются этой способностью животных учиться посредством наблюдения, чтобы повысить эффективность программ сохранения и восстановления видов{241}. Австралийский биолог Калум Браун, проходивший стажировку в моей кембриджской лаборатории, обнаружил, что достаточно показать молодому лососю ужастик, в котором другого лосося съедает щука, чтобы выработать у первого жизненно важное для него стремление держаться подальше от крупных хищников. Кроме того, Калум сумел тем же методом – наблюдением за опытными особями – «обучить» молодь лосося употреблять в пищу незнакомые (но подходящие) им продукты{242}. Впоследствии нашими протоколами социального научения воспользовались некоторые нерестовые хозяйства Квинсленда в рамках программы восстановления природных популяций лосося и других рыб. В нерестовых хозяйствах молодь выращивается в огромных резервуарах с неестественно высокой плотностью популяции и питается гранулированным кормом, а после выпуска в естественную среду миллионными косяками должна либо в два счета научиться распознаванию пищи и врагов, либо погибнуть. До сих пор уровень выживаемости был крайне низким – всего несколько процентов, поэтому даже небольшое обучение молоди перед выпуском в естественную среду может значительно улучшить и этот параметр, и промысловый возврат.

Этот краткий обзор примеров подражания в природе не более чем пробежка по верхам и лишь намек на бесчисленное множество разных способов использования животными информации, предоставляемой другими. В научных материалах, касающихся поведения животных, хватает и описаний экспериментов по социальному обучению, и докладов о распространении нового поведения в популяциях, и перечисления тысяч межпопуляционных различий в традициях. Я в своем обзоре ограничился случаями из ряда лучше всего изученных функциональных областей в наиболее интенсивно исследуемых системах животного мира. Однако польза социального научения так велика, что оно обнаруживается и в гораздо менее предсказуемых контекстах, включая обстоятельства, в которых науке еще только предстоит прояснить функции передаваемого поведения. Подражание присуще далеко не одним лишь умным, обладающим крупным мозгом и высокоорганизованным животным, а также нашим близким родственникам – оно присутствует в природе повсюду, по крайней мере среди тех ее представителей, чья сложность допускает ассоциативное научение. Животные регулярно изобретают новые способы решения встающих перед ними задач, и новшество нередко подхватывает вся популяция, иногда порождая поведенческие различия, схожие с «культурами». Дарвин был прав, полагая, что поведение животных управляется не только «инстинктами» и «врожденными наклонностями»{243}, на него влияют помимо прочего приобретенные и передаваемые социальным путем знания и опыт. О пользе подражания говорит его распространенность и успех, который оно обеспечивает таким непохожим животным, как пчелы, крысы и орангутаны.

Широко распространено социальное научение и у нас, людей. Дети, как и обезьяны, тоже способны выработать сильную и устойчивую реакцию отторжения на пугающий объект, в том числе и на игрушечную змею, если этот объект объединится в их восприятии с выражением испуга у матери{244}. Очень часто оказывается, что дети, испытывающие неконтролируемый страх при виде тех или иных животных либо страдающие острой боязнью определенных обстоятельств, например темноты, когда-то видели испуг своих родителей в такой же или схожей ситуации{245}. И хотя подобные фобии довольно сильно отравляют нам жизнь, они порождены высокоадаптивными процессами. В общестратегическом смысле вполне разумно опасаться того, что вызывает страх у других людей. Подражание – высокоадаптивная стратегия, в которой, как подтвердят дальнейшие главы, человек особенно поднаторел.

Описанные в этой главе исследования ставят довольно закономерный, но от того не менее интригующий вопрос: что такого хорошего в подражании, раз оно настолько широко распространено в природе? Этот невинный, казалось бы, интерес таит в себе массу сложностей. На первый взгляд, ответ очевиден: подражание позволяет животному быстро обзаводиться ценными знаниями и навыками. Однако эволюционным биологам такое объяснение не дает покоя уже не первое десятилетие, поскольку, как показывают математические модели, эта интуитивная догадка не совсем верна. Теоретически подражание может способствовать передаче не только ценных идей, но и неподходящих или устаревших, а значит, никакого успеха не гарантировать. То есть отслеживать изменения в окружающей среде позволяет и несоциальное обучение. Вопрос, почему же все-таки подражание другим себя оправдывает, вырос в крупную научную проблему, известную как парадокс Роджерса – в честь первым привлекшего к ней внимание антрополога Алана Роджерса из Университета Юты{246}. И только в последние несколько лет у нас наконец появилось четкое объяснение. Разрешить загадку помогло международное состязание – о нем, а также о принесенных им открытиях мы поговорим в следующей главе.

Глава 3

Зачем подражать?

Момент, которым я больше всего горжусь в своей научной карьере, – появление фотографии моего трехлетнего сына на страницах журнала Science. Снимок, на котором я стригу газон, а за мной по пятам идет малыш, радостно толкающий игрушечную косилку, был опубликован в комментариях к моей статье, появившейся в том же номере (илл. 2){247}. Статья была посвящена подражанию – в ней я рассказывал о результатах исследований, объясняющих, почему оно так широко распространено в природе и почему мы, люди, так в нем преуспели, – поэтому фотография пришлась как нельзя кстати. Нечасто выпадает случай одновременно потешить родительскую гордость и внести вклад в науку.

Прощаю вас, если вы подумали, что фото было постановочным и я сделал его специально для статьи, однако в действительности оно сделано на много лет раньше, в саду нашего прежнего дома, где эта игрушечная газонокосилка не единожды изъездила двор вдоль и поперек. Каждый раз, видя, что я иду косить, сын выскакивал следом и пристраивался за мной со своей косилочкой. Он делал это из года в год и только лет в десять перестал. С рациональной точки зрения непонятно, чем радует ребенка такое подражание отцу, однако удовольствие его очевидно.

Читатели, у которых есть дети, наверняка припомнят схожие примеры подражания у собственных отпрысков. У многих маленьких детей наступает такой период, когда им необходимо копировать человека, с которым они себя идентифицируют или к которому эмоционально привязаны. В возрасте от двух до четырех лет мой сын повторял за мной едва ли не всё. Помню игрушечный набор для бритья, с пластиковой бритвой и тюбиком «пены», который ребенок радостно тащил в ванную, когда я брился. Когда у сына появилась младшая сестра, подражатель сам стал примером для подражания. Дочь ходила за старшим братом хвостом и повторяла все его слова и действия. Как-то сын попробовал выключить свет, с размаха ударив рукой по выключателю, и сильно ушибся – дочка тут же проделала то же самое, хотя видела, что брат вскрикнул от боли и разревелся.

Илл. 2. «Совсем как папа!». Поведение автора – стрижка газона – с энтузиазмом копировалось в течение многих лет. Склонность к подражанию у маленьких детей не только принципиально важна в развитии ребенка, но и, возможно, сыграла ключевую роль в эволюции человеческого разума. Фотография публикуется с разрешения Джиллиан Браун (Gillian Brown)

Феномен такого выраженного пристрастия к подражанию у детей уже не первое десятилетие интенсивно изучают специалисты в области психологии развития{248}. Как показали результаты классических экспериментов стэнфордского психолога Альберта Бандуры в 1960-х гг., маленькие дети способны перенять жестокое поведение, понаблюдав за агрессией взрослых по отношению к надувной кукле Бобо{249}. Исследования Бандуры стали широко известны как изменившие облик современной психологии; они продемонстрировали, что человек часто учится посредством наблюдения, а не под воздействием прямого вознаграждения или наказания. Конечно, социальное научение прививает не одни только агрессивные замашки, дети усваивают за счет него также полезные знания и навыки. Поскольку повторение за другими в раннем возрасте усиливается, достигая пика примерно в четыре года, а затем ослабевает, но так и не пропадает полностью, можно предположить, что подражание у детей выполняет, кроме прочего, социальную функцию – скрепляет взаимоотношения{250}.

Подражание – далеко не единственная форма социального научения, практикуемая человеком. Немало информации мы получаем из прямых указаний или, напротив, из более тонких процессов, мотивирующих либо связанных с вниманием, однако подражание, безусловно, важная для нас практика адаптации. Даже там, где, как в вышеприведенных примерах, социальное научение выглядит иррациональным и слепым, подражание все-таки избирательно. Дети не копируют подряд все, что видят и слышат, они повторяют за другими, следуя некой стратегии, набору правил. Эти правила могут показаться странными и даже нелепыми, но исследователи социального научения сумели в них разобраться, опираясь на принципы эволюционной теории.

Большинство людей, даже не выказывающие особой тяги к образованию, все же демонстрируют неутолимую жажду знаний. За всю свою жизнь, с первого вздоха до последнего, мы поглощаем целый океан культурной информации. Мы приобретаем от окружающих столько знаний, что немудрено забыть, насколько вообще-то мы придирчивы к тому, как и что именно перенимаем. Даже если вынести за скобки формальное образование, наше взросление и личностное становление предполагают постоянное усвоение знаний и навыков по мере того, как мы учимся у родителей и других значимых для нас людей ходить, говорить, играть, отличать плохие поступки от хороших, бросать мяч, готовить, убирать, водить машину, ходить за покупками, молиться; узнаём, как относиться к деньгам, религии, политике, наркотикам и множеству других вещей и вопросов. И тем не менее, даже если дитя человеческое в силу нашего эволюционного прошлого чрезвычайно расположено впитывать то, что ему говорят другие, и даже если мы гораздо больше, чем любой другой из обитающих на Земле видов, зависим от культуры{251}, мы по-прежнему крайне разборчивы в том, чему подражаем.

Будь социальное научение действительно бездумным, мы устраивали бы сольный концерт на всю округу после каждого похода на мюзикл. Если бы мы копировали подряд и без разбора все, что видим, то превращались бы в кровожадных злодеев после каждого просмотра триллера или боевика. Конечно, вероятная способность насилия на телеэкранах, в кино и компьютерных играх провоцировать агрессию – проблема серьезная и ненадуманная. Между жестокими видеоиграми и агрессивным поведением корреляция и вправду существует, она подтверждена немалым количеством исследований{252}. Тем не менее эту корреляцию нельзя трактовать однозначно, поскольку если у заядлых игроков в Grand Theft Auto[6] и обнаруживается повышенная склонность к насилию, то нельзя исключить вероятность, что такие игры просто привлекают тех, у кого уже была соответствующая предрасположенность, а не превращают тихонь в агрессоров. Зато эти исследования ясно показывают: если воздействие медиапродукции на агрессию и существует, то едва уловимое. Настораживающему влиянию экранного насилия подвергается, судя по всему, малая доля особо впечатлительных зрителей; не исключено также, что это насилие оказывает слабое и недолгое воздействие на более широкий круг потребителей, однако большинство людей явно не стремятся с кем-нибудь расправиться, посмотрев «Рэмбо» или «Прирожденные убийцы». Да, так называемые подражающие преступления совершаются, но у многих из тех, кто копирует нашумевшие случаи, увиденные в СМИ, и без того есть психические проблемы или криминальный опыт.

Совершаются даже самоубийства в подражание кому-либо – и эта проблема тоже настолько серьезна, что во многих странах у полиции и средств массовой информации принято в сообщениях о подобных происшествиях скрывать подробности. Бывали случаи, когда волна такого рода самоубийств прокатывалась по школе или определенной местности либо – когда счеты с жизнью сводил кто-нибудь из знаменитостей – вызывала всплеск в статистике смертности на уровне всей страны. Так, например, в августе 1962 г. после смерти Мэрилин Монро, вызванной передозировкой барбитуратов, было совершено на 200 самоубийств больше по сравнению со среднестатистическим уровнем{253}. Но какой бы трагедией ни были все эти случаи для каждой отдельной семьи, они все же исключительны – у сотен миллионов людей известие о гибели Мэрилин Монро не пробудило никакого желания последовать ее примеру.

Нельзя не вспомнить и об экспериментальных исследованиях социального научения у детей – их результаты говорят о склонности представителей нашего вида к так называемому чрезмерному подражанию, в силу чего человеческие дети, в отличие от шимпанзе, обучаясь какому-то делу, будут копировать и «нерелевантные» действия, выполняемые демонстратором{254}. От этого открытия даже отпочковалась небольшая отрасль исследований. Однако характеризовать такое подражание как «неизбирательное»{255} или «неэффективное»{256} крайне некорректно, поскольку у этой склонности почти наверняка есть своя социальная функция{257}, при этом некоторые примеры безоглядного полного подражания вполне могут объясняться недостаточно продуманной методикой эксперимента. Как было установлено в ходе более поздних экспериментальных исследований, дети, наблюдая многократные демонстрации в исполнении одних и тех же лиц, которые совершают пресловутые нерелевантные действия, быстро догадываются, что эти маневры излишние, и уровень чрезмерного подражания резко падает{258}. Точно так же, когда дети принимают участие в исследованиях цепочек передачи, в которых выполнение задания с ящиком-головоломкой передается от одного участника к другому, все нерелевантные действия, изначально введенные демонстратором, быстро отсекаются, и далее транслируются только нужные{259}. Человек подражает, и подражает вовсю. Но отнюдь не слепо. Слепое подражание не было бы адаптивным.

Разумеется, человек обретает новые знания не только за счет подражания – социального научения; и мы, и другие животные учимся в том числе и на собственном опыте, путем проб и ошибок, в ходе так называемого несоциального научения. По итогам нескольких аналитических исследований с использованием эволюционных моделей был сделан вывод, что для успешного существования в нестабильной и меняющейся среде животным, как правило, требуется некое сочетание социального научения и несоциального{260}. Интуитивно это можно представить в виде аналогии. Когда кому-то из животных удается отыскать или раздобыть пищу, рядом тут же оказываются другие животные и пытаются ее стянуть. По крайней мере, более крупным или доминирующим особям таскать пищу, добытую другими, проще, чем обеспечивать ее самим. В результате в группе животных, например в стае скворцов или вьюрков, кормящихся вместе, обычно устанавливается равновесие между добытчиками и нахлебниками{261}. Всем в таких группах обычно достается примерно равное количество пищи{262}. И это не случайность. Животные переключаются с нахлебничества на добывание и наоборот в зависимости от того, какая стратегия оказывается более продуктивной. Если добытчиков много, то паразитировать легко и особых затрат не требуется, однако если добытчики настолько редки, что таскать у них пищу оказывается невыгодно, приходится охотиться за ней самим. Конечный результат – частотно-зависимое равновесие между добытчиками и нахлебниками.

Сказанное относится и к научению. Кто-то решает незнакомые задачи путем проб и ошибок, непосредственно взаимодействуя с окружающим миром, а не наблюдая за другими, и в процессе этого добывает знания о том, как справиться с конкретной проблемой. Таким добытчикам приходится, в частности, долго блуждать в поисках воды или укрытия; глотать незнакомую пищу, рискуя отравиться или заболеть; знакомиться с хищниками, чудом избегая гибели в их зубах и когтях. У таких особей, которых можно назвать несоциальными учениками, научение сопряжено с существенными затратами.

Однако при всей своей затратности несоциальное научение, в противоположность альтернативной стратегии научения социального, позволяет получить точную, надежную и актуальную информацию. Социальное же научение – это информационное нахлебничество. Путем наблюдения особи без усилий получают информацию от других, узнавая, например, где найти укрытие или как спасаться от хищников. При этом нахлебники рискуют обрести устаревшие сведения или информацию, пригодную для объекта подражания, но не очень подходящую подражателям, особенно в меняющейся или пространственно вариативной среде. Чтобы получить надежную информацию, особь должна копировать тех, кто добыл, взаимодействуя со средой как таковой, знания из первых рук, то есть подражать и несоциальным ученикам{263}. Поэтому, согласно прогнозам на основе теоретических исследований, в популяции должны сочетаться социальное научение и несоциальное. И точно так же как распределение пищи между добытчиками и нахлебниками достигает равновесия и совершается в одинаковых долях, отдача от стратегий несоциального и социального научения, согласно модельным прогнозам, будет примерно равной. Логика здесь такая же, как и с добычей пищи: особи переключаются на ту стратегию, которая оказывается более выгодной. Выражаясь языком эволюционной биологии, в состоянии равновесия стратегии социального и несоциального научения должны одинаково влиять на приспособленность, то есть шансы выживания и размножения у особей с той и с другой стратегией равны{264}.

Первым на парадоксальность вывода, что приспособленность у социальных учеников при таком равновесии будет не выше, чем у несоциальных, обратил внимание антрополог Алан Роджерс, как уже упоминалось в предыдущей главе; к этому заключению его привел математический анализ{265}. На определенном уровне его замечание абсолютно логично. Когда социальное научение редко, его выгода превышает выгоду от несоциального научения, поскольку в популяции распространена надежная информация, добываемая преобладающими в ней несоциальными учениками. Так как приспособленность у социальных учеников на этом этапе выше, поначалу их доля за счет естественного отбора увеличивается. Однако с увеличением количества социальных учеников уменьшается количество несоциальных, добывающих надежную информацию, и у первых возрастает вероятность получить ложные сведения – в этом случае выгода социального научения начинает сокращаться. Если довести ситуацию до крайности – несоциальных учеников не осталось совсем, все только подражают друг другу, но никто не взаимодействует прямо со средой, находя другим способом оптимальное решение той или иной проблемы, – то при изменении среды (например, при появлении незнакомого хищника) результат будет плачевным: некому будет научиться распознаванию новой опасности и тому, как избежать ее. При таких обстоятельствах приспособленность, обеспечиваемая несоциальным научением, будет выше, чем социальным, и количество несоциальных учеников начнет расти. Соответственно, в популяции должно предположительно установиться равновесие между социальным и несоциальным научением. Это состояние баланса определяют как смешанную эволюционно стабильную стратегию (ЭСС){266}, при которой приспособленность особей в результате социального и несоциального научения становится равной{267}.

Как мы уже знаем, данное явление назвали парадоксом Роджерса{268} – ведь обнаруженная закономерность входит в очевидное противоречие с общепринятым утверждением, будто культура усиливает биологическую приспособленность. В конечном – эволюционном – счете приспособленность оценивается по количеству оставленного потомства. Признаки, определяющие высокую приспособленность, – те, которые помогают особи выжить и размножиться, то есть оставить многочисленное потомство. Человеческая культура вроде бы такую приспособленность повышает, поскольку распространение технологических новшеств раз за разом приводило к росту населения, означающему, что выжить и оставить потомство удается многим представителям популяции. Собственно, именно по этой причине – в связи с ростом населения – человеческой культуре и отводят принципиально важную роль в успехе нашего вида. Население планеты, еще 10 000 лет назад не превышавшее миллиона, теперь перевалило за 7 млрд{269}. После земледельческой и промышленной революций уровень рождаемости и продолжительность жизни резко выросли{270}. Эти показатели говорят о том, что широкое распространение прогрессивных технологий может повысить среднестатистическое количество выживающего потомства. На этом фоне полученные Роджерсом данные выглядят парадоксально, поскольку ставят под вопрос представление, согласно которому в основе успеха нашего вида лежит социальное научение.

Ценность математических моделей заключается в том, что они позволяют ученым проиграть сценарий «А что если?». Мы не можем промотать человеческую эволюцию как киноленту, но можем построить математическую модель и посмотреть, как развивались бы наши предки, обладай они теми или иными качествами либо подвергайся тем или иным формам естественного отбора. Математическая модель дает ответы на эти вопросы. И если полученные результаты расходятся с теорией, это не значит, что моделирование не сработало, – напротив, они могут оказаться очень познавательными. Роджерс, выстраивая свою модель, исходил из того, что социальные ученики подражают слепо, без разбора. Его результаты недвусмысленно показывают, что неизбирательное копирование не повышает приспособленность особей сверх того, чего можно достичь за счет несоциального научения. Отсюда следует важный вывод: если историей своего успеха человек и вправду обязан социальному научению, то наше подражание не может быть неразборчивым{271}.

Иными словами, оправдывает себя лишь стратегическое подражание, а не бездумное. Как подсказывают и экспериментальные модели, и рассуждения на основе обычного здравого смысла, с которых начинается эта глава, социальное научение будет адаптивным лишь при условии, что особи сумеют проявить избирательность в том, когда именно полагаться на социальное научение и у кого именно учиться{272}. За счет длительного естественного отбора у человека и у других животных должна была развиться склонность пользоваться особыми правилами принятия решений{273} – и этими так называемыми стратегиями социального научения{274} определяются обстоятельства, при которых отдельной особи следует воспользоваться информацией, полученной от других, и при которых не следует.

Одно из таких правил – подражать нужно, когда несоциальное научение будет затратным. Оно гласит, что если животные могут легко и без расходования ресурсов решить проблему самостоятельно путем проб и ошибок, то пусть именно так и поступают. Но если особь сталкивается с чрезвычайно трудной задачей, которая потребует больших усилий или сопряжена с серьезным риском, – такой как, например, сложная многоступенчатая добыча пищи, – следует посмотреть, что именно делают другие, и повторять за ними.

Еще одно стратегическое правило – подражай, когда не уверен. Если особи находятся на знакомой территории, понимают проблему и знают, как ее решить, им нужно полагаться на собственный опыт. Если же они оказываются в незнакомой ситуации – в новой среде, при столковении с неизвестным хищником и так далее – и не убеждены в оптимальности своих действий, лучше подражать другим.

Третье правило – подражай, когда не удовлетворен. То есть если текущее поведение приносит богатые дивиденды, его и придерживайтесь. Но если результат вас разочаровывает, лучше повторяйте за другими; возможно, тогда отдача от ваших действий повысится.

Все это примеры так называемых стратегий «когда», диктующих время и условия, при которых надлежит обращаться к социальной информации{275}. Помимо них есть еще стратегии «кто», указывающие, у кого имеет смысл перенимать знания{276}. В частности, можно подражать большинству, а можно тому, кто пользуется наибольшим престижем или демонстрирует самое успешное поведение. Все эти правила подвергались эмпирическому и теоретическому изучению, и все так или иначе подтверждаются{277}.

Загвоздка в том, что исследователи, конечно, с легкостью перечислят множество на первый взгляд вполне вероятных стратегий социального научения. Особи могут предпочитать подражание родственникам, знакомым или каким-то престижным фигурам; могут учиться в первую очередь у старших, более опытных или более успешных; могут наблюдать за тенденциями, отслеживать отдачу, получаемую другими, или пробовать быстро распространяемые варианты; могут копировать других в определенных состояниях – при беременности, болезни, в детстве. Кроме того, эти разные принципы копирования можно комбинировать, получая неожиданные условные стратегии типа «Подражай, когда сам не уверен, а все демонстраторы ведут себя последовательно» или «Подражай лидеру, когда не удовлетворен текущей отдачей от своих действий»{278}.

Сразу возникает закономерный вопрос: какая стратегия социального научения будет лучшей или, чтобы не слишком отрываться от действительности, какая стратегия будет оптимальной в тех или иных обстоятельствах? Традиционный способ поисков ответа на такие вопросы – построить математическую модель с использованием, например, методов эволюционной теории игр или популяционной генетики, позволяющих вычислить стратегию, которая обеспечивает наивысшую либо, предположительно, эволюционно стабильную приспособленность. Логика здесь в том, что естественный отбор за многие тысячелетия своего действия должен был привести к формированию у животных таких когнитивных способностей, которые обеспечивают применение оптимальных правил в случае принятия решений. А значит, вычисление оптимальной стратегии методом математического моделирования позволит нам четко спрогнозировать, что искать в природе. Данный подход широко используется в таких дисциплинах, как эволюционная биология и поведенческая экология, и в целом очень эффективен. Однако при определении оптимальной стратегии социального научения он дает сбой{279}. Дело в том, что такие методы позволяют одновременно анализировать лишь небольшое количество конкурирующих по своим достоинствам стратегий. Между тем вероятных наборов правил социального научения очень много, их гипотетическое пространство огромно. Кроме того, спектр анализируемых стратегий явно будет ограничен теми, которые предпочтет исследователь, учитывающий, в свою очередь, собственные возможности при обращении к математическим методам. В реальном же мире могут применяться гораздо более совершенные стратегии социального научения, о которых пока еще никто не думал.

Мне эта проблема долго не давала покоя. Эксперименты, проведенные сотрудниками нашей лаборатории, позволяли с полным основанием предположить, что подражание у животных носит стратегический характер. Результаты экспериментов указывали и на вероятные варианты стратегий, однако эти сведения редко можно было назвать исчерпывающими. Мы разрабатывали и математические модели для определения оптимальной стратегии, но не могли избавиться от сомнений – вдруг стратегия, сочтенная нами лучшей, в действительности уступает тем или иным вариантам, о которых мы даже не задумывались. Как, сосредоточившись на двух-трех находящихся на виду версиях, мы можем быть уверены, что нашли ту самую, оптимальную, если существует столько гипотетических альтернатив?

Беспокоила меня и другая проблема. Полученные данные, по идее, указывали на то, что стратегии социального научения, учитывающие определенные условия – например, состояние животного, отдачу для объекта подражания или количество особей, придерживающихся данного поведенческого варианта, – окупятся скорее, чем жесткие и неизменяемые стратегии копирования. Однако из этого следует, что «оптимальная» стратегия социального научения{280}, которую мы, возможно, все-таки отыщем, может требовать от особи довольно сложных расчетов при выборе, воспользоваться ли социальной информацией. Хватает ли животным сообразительности для таких расчетов? У шимпанзе или японских макак, наверное, хватило бы, в это я еще поверю, но, согласно результатам исследований, подражание практикуется и у дрозофил, и у сверчков. Возможно ли, чтобы даже беспозвоночные вычисляли отдачу, получаемую сородичами, и отслеживали частотную зависимость? Мы знали, что адаптивным социальное научение будет только при избирательном использовании, и у нас были все резоны полагать, что естественный отбор сумел отточить механизм принятия решений у животных и сделать его высокоэффективным. Но тогда подражатель должен быть умным, а между тем социальное научение отмечается у животных, не особо отличившихся в умственном отношении. Все это несколько озадачивало.

Чтобы не топтаться на месте и сделать полноценный шаг вперед, нам нужен был способ сравнить, причем одномоментно, относительные преимущества очень большого количества стратегий социального научения, включая те, о которых мы даже помыслить не могли. Я долго ломал голову, как изыскать такой способ, пока наконец не нашел решение. И, что интересно, все это время решение было у нас перед носом – его оставалось только скопировать.

Итак, в один прекрасный день меня осенило, что задача, стоящая перед исследователями социального научения, напоминает ту, с которой столкнулась в 1970-х гг. другая группа ученых – исследовавших эволюцию сотрудничества. Если мы хотели установить оптимальный набор правил подражания, то наши предшественники пытались доискаться до поведенческих стратегий, с наибольшей вероятностью ведущих к сотрудничеству. Экономист Роберт Аксельрод, профессор политологии и государственной политики из Мичиганского университета, значительно продвинулся в изучении проблемы сотрудничества, организовав турнир (фактически даже два турнира) на основе так называемой дилеммы заключенного. С помощью этой игры успешно моделируются многие ситуации из реальной жизни, предполагающие сотрудничество.

Условия игры следующие: двух преступников задержали по одному и тому же обвинению и рассадили по разным камерам. Но следствию не хватает улик, и вынести приговор можно, только если задержанные станут свидетельствовать друг против друга, изобличая сообщника. Преступники могут пойти на сотрудничество друг с другом и молчать – тогда оба получат по небольшому сроку. Могут предпочесть предательство сообщника и дать показания против него. Но если так поступят оба, то каждый из них получит большой срок. Если же предаст один, то его отпустят, а другой надолго угодит в тюрьму. По условиям игры предательство оказывается выгоднее сотрудничества. Это значит, что мыслящий строго рационально и думающий только о себе заключенный должен выдать сообщника, то есть оба преступника, рассуждая подобным образом, будут свидетельствовать друг против друга. Однако в названии игры не зря фигурирует слово «дилемма»: если заключенные решат заботиться об интересах друг друга, оба выгадают больше, чем при обоюдном предательстве; и при этом у каждого есть мотив сдать сообщника и свалить на него всю вину.

Игру, состоящую из череды раундов, в которых игроки помнят предшествующие решения противника и выстраивают, исходя из этого, собственную стратегию, назвали повторяющейся дилеммой заключенного. На турниры по решению этой воспроизводимой дилеммы, в которых предполагалось вырабатывать разнообразные стратегии сотрудничества, Аксельрод пригласил своих коллег со всего мира{281}. Предложенные стратегии, которые сильно различались по степени сложности, наличию сотрудничества на первоначальном этапе, готовности простить прошлое предательство и так далее, разыгрывались в состязании, призванном определить эффективность разных типов поведения. Победила в итоге стратегия психолога из Университета Торонто Анатолия Рапопорта, обозначенная как «око за око»[7]. Использующие ее игроки сотрудничают в первом раунде, а в последующих повторяют выбор, сделанный соперником в предыдущем. В области изучения поведения в XX столетии исследование Аксельрода признается одним из самых прорывных – оно дало мощный толчок к изучению сотрудничества, выросшему в самостоятельное направление эволюционной биологии не в последнюю очередь благодаря вниманию, которое привлекли к теме упомянутые турниры.

Вдохновленный этим опытом, я задумался, не сможем ли мы использовать подобный импульс для привлечения интереса к нашей научной области, организовав турнир, призванный определить лучший способ научения. Ведь можно устроить состязание на основе игры, которую мы придумаем сами; наш турнир будет открытым и бесплатным, и всем будет предложено высказывать свои идеи, касающиеся оптимального подражания. А затем мы установим эффективность каждой из этих идей, столкнув их между собой в компьютерных симуляторах и сопоставив результаты. Если удастся найти много желающих поучаствовать в таком состязании, мы получим богатые россыпи новых идей, помогающих понять, кому и когда лучше подражать. Можно даже назначить премию, чтобы усилить интерес к турниру. Выйдет ли из этого что-нибудь полезное, предугадать было трудно. Конечно, мы надеялись, что состязание позволит найти наиболее универсальные ответы на вопросы, чем выгодно подражание и как лучше всего его применять; но успех никто не гарантировал. Учитывая, какого труда требовало от нас намеченное состязание, мы могли сильно прогадать. К счастью, турнир прошел на ура и не только помог разрешить давнюю загадку и выяснить, почему подражание так распространено в природе, но и позволил получить ключевые представления о механизмах, посредством которых культурные процессы направляли эволюцию человеческой когнитивной деятельности.

Мне удалось получить финансовую поддержку нашего проекта в виде гранта от Евросоюза для себя и моих коллег из Швеции и Италии. Проект стал одной из частей масштабной научно-исследовательской программы «Культаптация», посвященной культурной эволюции{282}. В рамках программы рассматривались разнообразные эмпирические и теоретические подходы к исследованию социального научения и эволюции, а моя роль заключалась в курировании задуманного турнира. Грант позволил нам взять в штат молодого специалиста, недавно окончившего аспирантуру, и возложить на него основную долю работы по организации состязания и анализу предложенных идей. Я остановился на Люке Ренделле, удачно сочетавшем опыт исследования социального научения у китов и знания в области вычислительной биологии. Решение оказалось более чем верным – Люк превосходно справился с задачей.

На первом этапе сложнее всего было разработать игру для предстоящего турнира. Аксельроду в этом отношении оказалось проще, поскольку дилемма заключенного к тому времени уже зарекомендовала себя как инструмент исследования феномена сотрудничества – это была хорошо известная игра со знакомыми правилами. Для социального же научения никакого зарекомендовавшего себя аналога не существовало. Мы с Люком быстро осознали, что вся затея практически полностью зависит от того, сумеем ли мы правильно подобрать игру. Чем больше мы об этом раздумывали, тем очевиднее становилось, как велик шанс все провалить. То есть мы легко могли придумать игру скучную, в которой никто не захочет принимать участие, или бесполезную, совершенно оторванную от реальной жизни, или, самое досадное, банальную, которая вызовет лавину столь же банальных решений.

Опасаясь этого, мы решили созвать что-то вроде совета экспертов, в который пригласили специалистов по социальному научению, культурной эволюции и теории игр, чтобы они помогли нам организовать турнир наиболее разумно и продуктивно. В этот совет вошли Роберт Бойд из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, Магнус Энквист и Киммо Эрикссон из Стокгольмского университета, а также Маркус Фельдман из Стэнфорда – все они крупные величины в области культурной эволюции и теории игр. Кроме того, нам очень пригодились помощь и рекомендации Роберта Аксельрода, Лорел Фогарти из Сент-Эндрюса и Стефано Гирланды из Болонского университета. Мы были в восторге от того, что удалось собрать такую авторитетную команду.

Полтора года мы интенсивно обсуждали порядок турнира, проигрывая разные сценарии на компьютерном симуляторе и соревнуясь между собой. Игра прошла три отдельные итерации – дважды нам пришлось, несмотря на все потраченные усилия, отказываться от разрабатываемого варианта как от нежизнеспособного. Когда такое случилось во второй раз – после того как Киммо с Магнусом обнаружили слабые места в структуре планируемого состязания, – мы с Люком были в отчаянии. Однако нет худа без добра: в результате мы спроектировали новую версию, отличающуюся гениальной простотой.

Модель, на которой мы в конце концов остановились, получила название «Многорукий бандит». Вам наверняка знаком «однорукий бандит» – игровой автомат, который запускается прикрепленным сбоку рычагом («рукой»). Игрок опускает монету в специальную прорезь, дергает рычаг и (с определенной долей вероятности, гарантирующей владельцу автомата устойчивую прибыль) срывает куш. А теперь представьте игровой автомат с сотней отдельных рычагов, дающих совершенно разную вероятность выигрыша. При достаточной практике увлеченный игрок может вычислить, какие рычаги приносят крупный выигрыш, а какие оставляют искателя удачи ни с чем. Аналогом такой вот непростой задачи по определению нужных рычагов и явилась наша игра.

Мы представили себе гипотетическую популяцию неких существ – назовем их агентами, – вынужденных выживать в незнакомом изменчивом мире, полном трудностей и препятствий. Агентов могло, например, выбросить на тропический остров, который приходится собственными силами осваивать и на котором надо самим добывать пропитание. Можно охотиться на зайцев, ловить рыбу в реке, выкапывать клубни, собирать фрукты, вырастить что-то самостоятельно и т. д. Мы составили сотню альтернативных поведенческих моделей, каждая из которых обладала свойственной только ей окупаемостью. У небольшого количества моделей в нашем вымышленном мире окупаемость оказывалась очень высокой, большинство же приносили весьма незначительный эффект{283}. Соответственно, чтобы преуспеть, агенту, как игроку перед «многоруким» автоматом, требовалось вычислить действительно выигрышные поведенческие модели и активно следовать именно им. Если использовать термины эволюционной биологии, можно сказать, что чем больше отдачи от своих действий агенту удастся добиться в течение жизни, тем выше будет его приспособленность.

В реальности окупаемость, например выращивания ячменя или охоты на бизонов, каждый раз оказывается разной и зависит от погоды, времени года, колебаний в численности объектов охоты и их доступности. Точно так же мы сделали и в нашей игре – имитируемая среда регулярно менялась, приводя к разнице в выигрышах, связанных с каждой из поведенческих моделей. Достоинство такой схемы, получившей название «неугомонный бандит», заключалось в том, что ее было крайне трудно, почти невозможно, оптимизировать аналитическим методом{284}, а значит, мы могли быть уверены, что наш турнир заставит участников хорошенько поломать голову. Кроме того, мы имитировали эволюцию, отправляя в случайном порядке агентов на гибель и заменяя их потомками других агентов, которые приобрели повышенную адаптивность, придерживаясь поведенческих моделей с большой окупаемостью. Потомок агента наследовал стратегию социального научения от родителя – благодаря этому в ходе естественного отбора количество эффективных стратегий в популяции возрастало.

Турнир был разделен на раунды, в каждом из которых каждый агент должен был выбрать один из трех возможных ходов – НОВАТОРСТВОВАТЬ, НАБЛЮДАТЬ или ПРИМЕНЯТЬ. Понятие НОВАТОРСТВОВАТЬ предполагало несоциальное научение. Делая этот ход, агент усваивал новое поведение{285} (вместе с его окупаемостью) точно и безошибочно. Усваивать новое поведение агентам приходилось потому, что рождались они без всякого поведенческого репертуара и должны были накопить некий арсенал действий, чтобы выявить среди них высокоокупаемые. Другой ход – НАБЛЮДАТЬ – подразумевал любые формы социального научения. Выбирая этот вариант, агент подражал поведению одного из агентов или нескольких агентов, выбранных случайным образом среди прибегавших к тому или иному поведению в предшествующем раунде, и также принимал связанную с данной поведенческой моделью окупаемость. Однако научение через наблюдение влекло за собой две вероятные ошибки: агент-наблюдатель мог неправильно понять демонстрируемое поведение (и в результате усвоить искаженную версию) или неправильно оценить его окупаемость. В отличие от НОВАТОРСТВОВАТЬ ход НАБЛЮДАТЬ не гарантировал включение новой поведенческой модели в репертуар агента. Если объект наблюдения совершал что-то уже известное наблюдателю, ничего нового не усваивалось и в этом раунде ход НАБЛЮДАТЬ оказывался для игрока непродуктивным. Вероятность ошибки при социальном научении, количество объектов наблюдения, которыми выступали другие агенты, степень изменчивости среды и ряд других факторов относились к параметрам, которые на протяжении турнира систематически варьировались организаторами. И, наконец, третий ход, ПРИМЕНЯТЬ, предполагал следование той или иной поведенческой модели из репертуара агента и был, по сути, эквивалентом нажатия на рычаг автомата и получения выигрыша. Разумеется, агенты могли ПРИМЕНЯТЬ только те поведенческие паттерны, которые они успели к этому времени усвоить. Считалось также, что участники игры помнят поведение, усвоенное в предшествующих раундах, и полученную в каждом случае отдачу.

Таким образом, в игре следовало добиться стойкого равновесия между исследованием и использованием{286}. Агентам нужно было посредством новаторства и наблюдения обеспечить себе репертуар моделей высокоокупаемого поведения, но получить отдачу и тем самым обрести некоторую приспособленность можно было, лишь сделав ход ПРИМЕНЯТЬ. От участников нашего турнира требовалось составить набор правил, описывающих, как подконтрольные им агенты (реализующие разработанную стратегию) будут выбирать ходы из трех имеющихся в их распоряжении вариантов{287}. В победителях окажется та стратегия, в которой удастся наиболее эффективно сочетать новаторство, наблюдение и применение. Систематически варьируя условия (например, заставляя окружающую среду меняться то резко и стремительно, то плавно и постепенно, либо манипулируя частотой появления ошибок, связанных с наблюдением), мы сможем выяснить, когда выгодно подражать другим, а когда рентабельнее учиться на собственном опыте.

Оценивать стратегии планировалось в два этапа. Первый, как и на турнирах Аксельрода, предполагал состязание по круговой системе, когда каждая стратегия по очереди мерилась эффективностью с другими стратегиями{288}. Десять самых успешно показавших себя по результатам всех поединков стратегий переходят на второй этап, который мы назвали меле[8]. В этой схватке все десять стратегий сходятся «врукопашную», при расширенном по сравнению с первым этапом диапазоне имитированных обстоятельств. Победителем станет стратегия с лучшим, по результатам всех схваток, средним показателем используемости.

Определившись с правилами, мы принялись активно рекламировать турнир: оповещали о нем на афишах, рассказывали на конференциях, рассылали сообщения по электронной почте, размещали их на интернет-сайтах, а также обращались к потенциальным участникам в исследовательских группах. Чтобы подогреть интерес к предстоящему состязанию, назначили за стратегию-победительницу премию в 10 000 евро (примерно 13 650 долларов){289}. Больше всего мы боялись, что у нас просто не наберется участников, – и я, и Люк провели не одну бессонную ночь, в тревоге, что вся наша работа будет проделана впустую. Но волновались мы напрасно – отклик оказался фантастическим.

Прежде всего, поступило множество заявок – 104 (намного больше, чем в обоих турнирах Аксельрода) от представителей 15 научных дисциплин (включая биологию, информатику, инженерное дело, математику, психологию и статистику){290} из разных стран (Бельгия, Великобритания, Дания, Испания, Канада, Нидерланды, Португалия, США, Финляндия, Франция, Чехия, Швеция, Швейцария и Япония). Турнир вышел по-настоящему междисциплинарным и международным.

Большинство заявок были поданы научными работниками – университетскими профессорами, молодыми исследователями и старшекурсниками. Поступили заявки и от неспециалистов, заинтересовавшихся турниром, и даже от школьников. Кстати, в число самых успешных стратегий вошла разработка Ральфа Бартона и Джошуа Бролина, учащихся одной из частных школ Великобритании – Винчестерского колледжа. Их девятое место на первом этапе – невероятное достижение! Мне несказанно грела душу мысль, что наше соревнование позволило этим талантливым ребятам своим умом и упорным трудом додуматься до стратегии, превзошедшей разработки профессоров статистики и профессиональных математиков. Признавая эту огромную заслугу, мы вручили Ральфу и Джошуа специальную премию в 1000 фунтов.

Судя по масштабу и сложности представленных разработок, наши участники отнеслись к состязанию более чем серьезно. Некоторые кандидаты объединялись в команду и подавали коллективную заявку. Некоторые писали собственные компьютерные программы для проверки своих идей и тестировали их на симуляторах, имитирующих нашего «многорукого бандита». Кто-то даже самостоятельно организовал тренировочный мини-турнир, выясняя, какие стратегии действуют лучше. Среди разработок попадались сложнейшие, использующие самые передовые технологии – от нейронных сетей до генетических алгоритмов. Мы с Люком глазам не верили, вникая в иные особо трудоемкие проекты. Кажется, наше состязание можно причислить к самым высокорентабельным из когда-либо применявшихся способов проведения исследований. За какие-то 10 000 евро мы сумели привлечь сотни умнейших и сверхизобретательных исследователей со всего мира, которые неделями, а то и месяцами корпели над волнующей нас загадкой оптимального пути научения.

Теперь нам предстояло изучить разработки конкурсантов и понять, какие стратегии преуспели и почему. На первом этапе турнира (круговое состязание) стратегия могла в принципе получить от 0 (если проигрывала в каждом поединке) до 1 балла (если выигрывала все). В итоге счет варьировал от 0,02 до 0,89, что говорило о широком диапазоне эффективности стратегий. Нас такой разброс в показателях очень обрадовал: он означал, что мы не подняли планку сложности настолько высоко, что с заданием не справился почти никто (так называемый эффект пола), но и не опустили ее настолько низко, что одинаково легко справились все (эффект потолка). Разброс в результатах сам по себе подтверждал, что структуру состязания мы наметили верно. И, что гораздо важнее, вариативность позволяла нам объективно оценить и сравнить разработки. Стратегии можно было классифицировать в соответствии с их свойствами: насколько они жестки или гибки, какой объем подражания подразумевают, отслеживают ли степень изменений окружающей среды и приспосабливают ли к ним поведение и т. д. После этого нам оставалось подвергнуть собранный материал статистическому анализу и выяснить, какие из этих свойств обеспечивают стратегии успех.

Первое неожиданное открытие, которое мы сделали, – оказывается, можно «заучиться». Как показал турнир, посвящать много времени научению совсем не эффективно. Более того, мы установили явную обратную зависимость между долей, приходящейся в стратегии на ходы НОВАТОРСТВОВАТЬ и НАБЛЮДАТЬ по сравнению с ходом ПРИМЕНЯТЬ, и успехами данной стратегии в состязании. В лидирующих по эффективности стратегиях научению уделялась лишь небольшая часть времени (5–10 %), а все остальное отводилось на то, чтобы «монетизировать» накопленный опыт, разыгрывая ПРИМЕНЯТЬ. Приобретать приспособленность напрямую стратегия может только разыгрывая ПРИМЕНЯТЬ. А значит, каждая попытка усвоить новое поведение – путем НОВАТОРСТВА или путем НАБЛЮДЕНИЯ – отнимает шанс на получение отдачи, который дало бы разыгрывание варианта ПРИМЕНЯТЬ. Таким образом, чтобы пробиться в жизни, нужно поскорее что-то усвоить, а затем усвоенное ПРИМЕНЯТЬ, ПРИМЕНЯТЬ и ПРИМЕНЯТЬ, вплоть до самой смерти. Отрезвляющий урок для таких людей, как я, у которых школа или университет – второй дом.

Если все же прибегать к научению, то лучше всего, как выяснилось, использовать подражание. Мы выявили устойчивую прямую связь между долей, отводившейся в стратегии ходам НАБЛЮДАТЬ по сравнению с НОВАТОРСТВОВАТЬ, и успехами этой стратегии в состязании. Самые успешные стратегии разыгрывали ходы с научением не очень часто, но, когда делали это, почти всегда пользовались вариантом НАБЛЮДАТЬ. Однако за нехитрой на первый взгляд корреляцией между подражанием и успехом скрывалась более сложная зависимость, обнаруживаемая только при внимательном анализе. В целом самые успешные стратегии, прошедшие в меле второго этапа, объединяла общая закономерность: чем больше при научении использовалось НАБЛЮДАТЬ по сравнению с НОВАТОРСТВОВАТЬ, тем выше были результаты. При этом у стратегий, что выступили похуже, мы отмечали противоположное – чем больше доля подражания, тем ниже результаты. Из этого мы узнали кое-что весьма интересное: подражание не всегда благо. Подражание окупается, только если использовать его эффективно.

Стратегии-неудачницы пользовались подражанием себе в ущерб, поскольку, выбирая НАБЛЮДАТЬ, они пропускали ход ПРИМЕНЯТЬ с возможностью реализовать накопленный опыт, а простым разыгрыванием НАБЛЮДАТЬ пополнение репертуара агента новыми поведенческими моделями не гарантировано. На социальном научении это действительно сказалось очень сильно – на первом этапе турнира выбор хода НАБЛЮДАТЬ в 53 % случаев не вызывал нового поведения в репертуаре агента (в основном потому, что наблюдаемое поведение оказывалось ему уже известным). После хода НОВАТОРСТВОВАТЬ, напротив, всегда следовало новое поведение. Турнир подтвердил интуитивное предположение, с которого я начал эту главу: неудачное подражание к успеху не приведет. Повторю, чтобы подражание окупилось и увеличило индивидуальную приспособленность, оно должно использоваться эффективно.

Следующей нашей задачей было вычленить те свойства выигрывающих стратегий, которые обусловливали их превосходство. Как обнаружилось, критическим фактором выступает выбор момента для научения. В успешных стратегиях периоды научения совпадали с переменами в окружающей среде. Как мы помним, именно успешные стратегии в большинстве раундов разыгрывали ПРИМЕНЯТЬ, раз за разом выбирая из своего репертуара модель поведения, обеспечивающую наибольшую отдачу. Но перемены в окружающей среде влекут за собой перемены и в окупаемости поведения, взятого однажды за образец, причем, как правило, это перемены к худшему. Поведенческие модели, которые прежде приносили дивиденды, перестают быть выгодными. Вот тогда-то и следует разыгрывать ход НАБЛЮДАТЬ, поскольку возникает вероятность перенять поведение с большей окупаемостью. Ведь агенты, имеющие в своем репертуаре поведенческие модели, подходящие для новых условий, продолжат ПРИМЕНЯТЬ, а значит и предоставлять для подражания свое выгодное в новом контексте поведение. Другие же агенты, отдача от поведения которых резко упала, напротив, переключаются на роль учеников и приступают к научению, а следовательно, их менее выгодное поведение окажется теперь недоступно для подражания. Приурочивая таким образом научение к переменам, успешные стратегии повышали шансы агентов приобрести поведенческие модели, подходящие для новых условий.

Проигрывающие стратегии, в отличие от лидеров, не только чересчур усердствовали с научением, но и выбирали для него неверные моменты. Если окружающая среда неизменна, подражание нередко вызывает воспроизведение поведенческих паттернов, которые уже существуют в репертуаре агента. Чем практиковать научение в неверный момент, лучше было бы разыгрывать ход НОВАТОРСТВОВАТЬ, он, по крайней мере, гарантирует новое поведение. В результате для менее успешных разработок характерна обратная зависимость между подражанием и приспособленностью.

Ну а победила в турнире стратегия, которой ее авторы дали название ДИСКОНТ-АВТОМАТ[9]. Она детище двух дипломников из Королевского университета в Онтарио{291} – Дэна Каундена и Тима Лилликрапа. Дэн – математик, Тим – специалист по нейроинформатике, так что команда у них получилась солидная. Над своей стратегией они работали не один месяц, положив немало сил на то, чтобы изобрести оптимальный вариант, поэтому их выигрыш стал убедительным и заслуженным. Стратегия ДИСКОНТ-АВТОМАТ опередила конкурентов и в круговом состязании, где выиграла в 89 % поединков, и в групповом бое{292}. ДИСКОНТОМ-АВТОМАТОМ Тим и Дэн назвали свою стратегию потому, что она «уценяла» усвоенное знание по мере его устаревания и придавала свежеобретенным сведениям большее значение, чем полученным какое-то время назад{293}.

Лучшие из представленных на турнире стратегий ограничивали объемы научения, чтобы гарантированно поддерживать высокую окупаемость предлагаемого поведения. ДИСКОНТ-АВТОМАТ выделялась на их фоне относительно равномерным распределением научения по всему жизненному сроку агента. Своим успехом эта стратегия отчасти обязана тому, что, в отличие от конкурентов, тратила меньше времени на ученичество и больше на практику, разыгрывая ПРИМЕНЯТЬ, что, в свою очередь, давало возможность агентам обучаться эффективнее соперников. Добивалась этого ДИСКОНТ-АВТОМАТ за счет оценки прогнозируемой отдачи либо от научения, используя ход НАБЛЮДАТЬ, либо от разыгрывания ПРИМЕНЯТЬ{294}. Иными словами, стратегия-победительница прибегала к своего рода мысленным путешествиям во времени: она оглядывалась на прошлое, всматривалась в будущее и на основании полученных данных вычисляла, какой ход будет оптимальным в каждом раунде.

Что поразительно, и ДИСКОНТ-АВТОМАТ, и занявшая второе место стратегия ИНТЕРПОКОЛЕНИЕ[10] едва ли не единственным вариантом научения выбирали поведенческую модель НАБЛЮДАТЬ. Да и во всех стратегиях, прошедших во второй этап, по крайней мере половина объема научения отводилась наблюдению. Мы задались вопросом, в какой мере успех ДИСКОНТА-АВТОМАТА на турнире обусловлен подражанием, и Люку пришел в голову оригинальный способ это выяснить. Отредактировав компьютерный код ДИСКОНТА-АВТОМАТА, он создал измененную его версию, совпадавшую с оригинальной во всем, кроме того, что вместо хода НАБЛЮДАТЬ в ней каждый раз предполагался ход НОВАТОРСТВОВАТЬ. После этого мы заново провели второй этап турнира (меле), выставив против «мутировавшей» версии ДИСКОНТА-АВТОМАТА девять других состязавшихся с ней стратегий в их неизменном виде. Если успех победительницы объясняется именно упором этой стратегии на подражание, рассуждали мы, то в повторных групповых боях она покажет себя хуже, чем первоначально. И напротив, если успех был больше связан с другими свойствами, она может вырваться вперед и в повторных схватках. К нашему изумлению, на этот раз ДИСКОНТ-АВТОМАТ с треском провалилась. Версия-мутант, умеющая только НОВАТОРСТВОВАТЬ, а не НАБЛЮДАТЬ, не просто показала результаты хуже достигнутых оригиналом, она заняла последнее место! А значит, своим успехом стратегия-лидер в немалой степени обязана именно ориентации на социальное научение.

Теперь у нас с Люком было две версии ДИСКОНТА-АВТОМАТА: одна – основанная почти полностью на социальном научении, а вторая – на несоциальном, – и мы осознали, что можно сравнить достоинства этих двух форм научения, сталкивая их в соперничестве друг с другом при широком разнообразии условий. Сходные попытки анализа предпринимались и прежде, но у исследователей не было ни такого умного алгоритма, ни такой насыщенной симулированной среды, и потому мы полагали, что наше исследование будет больше приближено к действительности, чем предшествующие. Результаты нас очень удивили – к такому мы совсем не были готовы: подражание одерживало над несоциальным научением сокрушительную победу практически при любых обстоятельствах. Так, например, манипулируя частотой перемен в окружающей среде, мы обнаружили, что «строго новаторская» версия ДИСКОНТА-АВТОМАТА сможет хотя бы немного утвердиться, только если окупаемость каждой поведенческой модели станет меняться в каждом раунде с вероятностью более 50 %. Иными словами, самостоятельное научение будет эффективнее научения у других лишь в экстремально суровой среде, которая трансформируется с головокружительной скоростью – настолько стремительно, что в природе такие условия, скорее всего, почти не встречаются.

Эти открытия шли вразрез со всеми нашими прежними знаниями и многими интуитивными догадками. В частности, среди психологов было распространено убеждение, что подражание окупается, поскольку позволяет индивиду одновременно рассмотреть поведение большого количества других себе подобных{295}. Быстрый обзор поведения множества индивидов позволяет ученику применять такие стратегии, как подстройка под большинство, на которой основана предположительно значительная часть научения у человека{296}. Но благодаря турниру мы обнаружили, что при разыгрывании модели НАБЛЮДАТЬ можно уменьшить число объектов подражания до одного и оно все равно окупится, то есть оригинальная версия ДИСКОНТА-АВТОМАТА одерживала верх над исправленной; да и в меле тоже, собственно, побеждали стратегии с упором на подражание.

Экономисты часто называют причиной выигрышности социального научения возможность индивидов отслеживать отдачу, получаемую другими, и перенимать высокоокупаемое поведение. Однако наши симуляторы показали, что можно взвинтить частотность ошибок, связанных с оценкой окупаемости наблюдаемого поведения, до такого уровня, при котором подражатель в принципе не будет получать достоверных сведений об отдаче, и тем не менее стратегии, полагающиеся в основном на выбор НАБЛЮДАТЬ, все равно опередят конкурентов.

Кроме того, многие исследователи социального научения, включая и меня, полагали крупным его недостатком то, что при подражании неизбежно возникают ошибки копирования – когда индивиды перенимают неверное поведение или когда им вообще не удается что-либо перенять. Однако оказалось, что даже при очень высоком проценте ошибок, если в 50, 60, 70 % случаев разыгрывания НАБЛЮДАТЬ репертуар агента не пополнялся новым, более окупаемым поведением, подражание, как это ни поразительно, все равно оказывалось выгодно.

В чем же сила подражания? Почему в самых разнообразных условиях социальное научение торжествует над несоциальным? Турнир принес нам на этот счет очень важное открытие: подражание окупается, поскольку те, кому подражают, отфильтровывают свое поведение и предоставляют в распоряжение копировщиков адаптивную информацию. Участники турнира задавали в своих стратегиях условие, по которому агенты должны были сначала накопить поведенческий репертуар, а потом использовать выученное поведение, увязываемое с наивысшей отдачей. Однако это значит, что, разыгрывая ПРИМЕНЯТЬ, агенты следовали не случайной модели поведения, а отобранной, проверенной, высокоокупаемой. Соответственно, разыгрывающие НАБЛЮДАТЬ черпали из того же кладезя высокоокупаемых вариантов, поскольку применялись именно они. При разыгрывании НАБЛЮДАТЬ шансов усвоить поведение с очень высокой отдачей оказывалось гораздо больше, чем при разыгрывании НОВАТОРСТВОВАТЬ, поскольку в последнем случае в «копилку» добавляется поведение случайное и преимущественно малоокупаемое. В наших тестовых симуляциях, в которых агенты, разыгрывающие ПРИМЕНЯТЬ, выбирали из своего репертуара поведенческих моделей наугад, а не лучшую из имеющихся вариантов, «строго новаторская» версия ДИСКОНТА-АВТОМАТА одерживала верх над оригинальной. Фактор, объясняющий, почему социальное научение оказывается таким выгодным для подражателя, – избирательный подход объектов подражания к своему поведению.

Вот почему имеет смысл подражать. Вот почему мы наблюдаем подражание не только у животных с крупным мозгом, как у человека, шимпанзе, японских макак, но и у дрозофил и сверчков. Чтобы получать выгоду от подражания, животному необязательно быть умным, поскольку за него уже поразмышлял коллективный разум – объекты подражания, отфильтровавшие для него нужный вариант реакций и действий. Мы, исследователи социального поведения, сосредоточившись на том, что требуется сделать особи-наблюдателю, чтобы усвоить адаптивную информацию, совершенно упустили из виду, насколько облегчают подражателю задачу сами объекты подражания. Во многих обстоятельствах копирование, даже подчиняющееся относительно простым правилам, гораздо вероятнее приведет к высокоокупаемому поведению, чем метод проб и ошибок. Именно поэтому подражание так распространено в природе.

Не только эти представления заставил пересмотреть наш турнир. Согласно прогнозам прежних аналитических исследований, таких как модель Роджерса, эволюция должна приводить к устойчивому равновесию, при котором в популяции сохранится и социальное, и несоциальное научение{297}. Однако когда мы свели в поединке две версии ДИСКОНТА-АВТОМАТА, в большинстве симулируемых обстоятельств оригинал шутя переигрывал версию с несоциальным научением. В прежних исследованиях социальные ученики моделировались как настороженные по отношению ко всему новому, упорно придерживавшиеся отработанного поведения даже при смене условий среды. Такая установка не могла не сказаться на предполагаемой приспособленности социального научения: ведь, подражая этим чурающимся перемен особям, ученики усваивали далекое от оптимального поведение. На турнире же агенты накапливали поведенческий репертуар, которым могли пользоваться гибко. В зависимости от изменений в окружающей среде успешные стратегии, такие как ДИСКОНТ-АВТОМАТ, не придерживались утратившего актуальность поведения, а переключались на следующий в рейтинге окупаемости паттерн из своего репертуара. Соответственно, когда агенты разыгрывали ПРИМЕНЯТЬ, другие агенты – подражатели, разыгрывающие НАБЛЮДАТЬ, – перенимали у них весьма высоко окупаемое поведение. В отличие от модели Роджерса здесь агенты не были связаны с несоциальными учениками частотно-зависимыми взаимоотношениями, не дающими им иного способа отслеживать перемены в окружающей среде. При условии небольшого количества ошибок копирования разыгрывание НАБЛЮДАТЬ вызовет достаточно разнообразное поведение, обеспечивающее социальным ученикам адаптивный отклик на перемены в окружающей среде.

Из более ранних теоретических работ следовало, что упор на социальное научение не всегда повышает среднюю приспособленность особей в популяции{298} и может даже снизить ее{299}, подтверждая тем самым парадокс Роджерса. Турнир показал путь к преодолению явного несоответствия между этими выводами и демографическим успехом нашего вида: примитивное, негибкое и низкое по качеству социальное научение биологическую приспособленность не увеличивает – ее увеличивает лишь научение толковое, высокоорганизованное и гибкое.

Между тем в противоборстве стратегий побеждали вовсе не те, которые максимизировали отдачу для агентов. Напротив, мы обнаружили сильную обратную корреляцию: если средний показатель приспособленности, которую обеспечивает стратегия своим агентам, высок, то на турнире такая стратегия, скорее всего, проиграет{300}. Это открытие показывает, что стратегии, делающие главный упор на поведение НАБЛЮДАТЬ, паразитические по своему характеру. В числе таких стратегий оказались лидеры нашего состязания: ДИСКОНТ-АВТОМАТ, ИНТЕРПОКОЛЕНИЕ, МЫ_КЛАН_ДОБЫЧИ и ДИНАМИЧЕСКИЙ_УРОВЕНЬ_ПРИТЯЗАНИЙ[11], занявшие соответственно первое, второе, четвертое и шестое места. Все они разыгрывали НАБЛЮДАТЬ как минимум в 95 % ходов, отданных научению. Стратегии, использующие сочетание социального и несоциального научения, рискуют проиграть конкурентам, использующим только социальное, и дать популяции более низкую в среднем отдачу. Эти выводы вызывают в памяти одно неписаное правило экологии: среди соперников за ресурс верх одержит тот вид, который сумеет удержаться на самом низком уровне его потребления{301}. Аналогичную закономерность можно вывести и применительно к соперничающим альтернативным стратегиям социального научения: верх в конечном итоге одержит та, которая сумеет обойтись наименьшей долей несоциального научения{302}.

Такой же неожиданностью явилось для нас обозначившееся в ходе турнира следствие стратегического упора на подражание, проявляющееся на уровне популяции. Рассмотрим популяционное разнообразие – поведенческие паттерны, наблюдаемые в пределах всей популяции (совокупность всех ее репертуаров поведения). Если выстроить стратегии по доле, отведенной при научении поведению НАБЛЮДАТЬ, по сравнению с долей НОВАТОРСТВОВАТЬ, обнаруживается прямое соответствие между относительным объемом подражания и степенью популяционного разнообразия. Это чрезвычайно контринтуитивное открытие. Ведь когда агент разыгрывает НАБЛЮДАТЬ, разнообразие поведенческих паттернов в популяции в результате не увеличивается – агент просто добавляет в собственный репертуар один из уже имевшихся в популяции паттернов. Тогда как НОВАТОРСТВОВАТЬ, наоборот, гарантирует агенту новую поведенческую модель и зачастую вносит новые варианты поведения в популяционную копилку! Почему же увеличенная доля социального научения влечет за собой рост поведенческого разнообразия на уровне популяции?

Подражание обычно не приносит новых вариантов поведения, за исключением тех редких случаев, когда они возникают из-за ошибок копирования. Зато подражание снижает частоту утрат поведенческих вариантов. Снижать ее удается за счет того, что социальное научение порождает множество копий того или иного знания либо поведения, хранящихся в поведенческом репертуаре разных особей, и потому, когда кто-то из этих особей гибнет, знание совсем не обязательно тоже исчезает. В этом случае положительные последствия подражания в виде уменьшения частоты утраты поведенческих вариантов, как правило, превышают отрицательные последствия в виде снижения частоты появления новых вариантов, приводя при перевесе НАБЛЮДАТЬ над НОВАТОРСТВОВАТЬ к приросту разнообразия в популяции. Собственно, когда частота подражания достигает определенного уровня, популяционная база знаний оказывается насыщенной до предела, и в популяции сохраняется информация обо всех возможных вариантах поведения.

Из этого, однако, не следует, что при увеличении доли подражания растет количество применяемых на практике поведенческих моделей. Наоборот, усиление упора на социальное научение по сравнению с несоциальным ведет к сужению набора демонстрируемых поведенческих паттернов, поскольку популяция начинает сосредоточиваться на немногих высокоокупаемых вариантах. Если ситуация дойдет до крайности и путем подражания станут учиться все агенты, поведение популяции будет тяготеть к конформистскому – каждый станет поступать так, как поступает большинство.

А теперь задумаемся о продолжительности жизни знания в популяции – сколько оно удерживается после появления. Основной упор на социальное научение автоматически обеспечивает культурному знанию исключительную устойчивость. Судя по всему, в какой-то момент популяция достигает того порогового уровня опоры на социальное научение, за которым культурное знание становится чрезвычайно прочным и хранится, по сути, вечно. Существование поведенческих паттернов на протяжении многих тысяч раундов на турнире – это виртуальный аналог существования у человечества знаний, передаваемых со времен древних греков или древних египтян{303}. В то же время с ростом социального научения применяемые поведенческие паттерны меняются быстрее, порождая модные тенденции, поветрия и стремительную смену культурных традиций{304}.

Турнир стратегий социального научения прошел, как уже говорилось, на ура{305}. Он помог нам разгадать несколько загадок, касающихся подражания. Благодаря ему мы установили, что преимущество в приспособленности действительно обеспечивается подражанием, если оно применяется эффективно, то есть стратегически и с высокой точностью{306}. Данное открытие плюс победа в турнире стратегии, добившейся максимальной эффективности научения, означает, что в ходе естественного отбора должны вырабатываться оптимальные правила стратегического подражания, и это основная мысль моей книги.

Итак, подражание – пусть даже слепое копирование – дает преимущество над научением путем проб и ошибок, поскольку подражатели ориентируются на поведение, уже отфильтрованное с точки зрения адаптивности объектами подражания. Этот факт помогает понять, почему социальное научение так широко распространено в природе, даже среди тех животных, которых мы считаем не особенно умными. Шмели, дрозофилы и сверчки выигрывают от подражания сородичам, поскольку искать скопления пыльцы, плодовитых самок и способы спасения от врагов путем проб и ошибок, когда цветочных полян, самок и хищников так много, довольно тяжело. Социальное научение в большинстве случаев дает возможность сократить и ускорить путь к высокоокупаемому поведению. А на другом полюсе когнитивной организации то же открытие позволяет объяснить, почему так склонны к подражанию дети – они готовы копировать даже избыточные действия демонстратора{307}. Подражая взрослым, дети, сами того не подозревая, припадают к источнику десятилетиями фильтруемых знаний. Доверять взрослому – крайне эффективное эмпирическое правило.

Однако наш турнир, помимо прочего, показал, что настоящие дивиденды в аспекте приспособленности получают те особи, которым удастся подражать другим «с умом», то есть если они относятся к вопросам, когда и с какой частотой подражать, избирательно. Успешные стратегии сумели приурочить подражание к моменту снижения окупаемости, оценивать имеющуюся информацию по степени ее свежести, прогнозировать ее будущую полезность и на основании всех этих параметров максимизировать эффективность подражания. Как свидетельствуют эмпирические данные, некоторые животные способны «уценивать» информацию в соответствии с ее устарелостью{308}. Победившая в турнире стратегия, кроме ее других достоинств, хороша тем, что давала возможность проецировать текущие условия в будущее – редкость для нечеловеческих видов{309}. Мало кому из животных удалось бы воспользоваться такой сложной стратегией, как ДИСКОНТ-АВТОМАТ, но человеку это, безусловно, по силам. Возможно, именно такой когнитивной способностью отчасти объясняется разрыв между человеческой культурой и ее аналогом у животных. Результаты турнира подсказывают, что адаптивное применение социального научения может быть связано с когнитивными возможностями, на которых основаны мысленные путешествия во времени, и к этому мы еще вернемся в следующих главах.

Кроме того, если эффективное подражание адаптивно и в ходе естественного отбора предпочтение все больше будет отдаваться социальному научению по сравнению с несоциальным, то, как следует из итогов турнира, автоматически сформируется ряд качеств, сильно напоминающих человеческую культуру. Рост подражания неизбежно влечет за собой рост поведенческого разнообразия, длительное сохранение культурных знаний, конформность (стремление поступать как большинство) и стремительную смену поведенческих тенденций, модных поветрий и технологических новшеств. Если новаторство или ошибки копирования ведут к появлению новых вариантов поведения, подражание может одновременно увеличивать базу знаний популяции и сокращать арсенал используемого поведения до ядра из самых высокоокупаемых вариантов. Той же логикой объясняется отмеченная способность подражания обеспечивать длительное сохранение знаний и при этом вызывать стремительную смену поведения. Даже незначительного применения неоптимального поведения достаточно, чтобы в популяциях, придерживающихся социального научения, надолго сохранялись большие объемы культурных знаний. Высокий уровень подражания увеличивает возможности сохранения культурных знаний на несколько порядков.

Из этого наблюдения следует, что социальное научение придает культурным популяциям адаптивную пластичность, благодаря ему они получают возможность быстро откликаться на перемены в окружающей среде, черпая из глубокого кладезя знаний. В биологии эволюции скорость перемен прямо связана с генетическим разнообразием{310}, и статистические анализы указывают на аналогичную связь между интенсивностью культурной эволюции и количеством культурных вариаций{311}. Соответственно, можно предположить, что в популяциях, в которых силен упор на культуру, будет стремительно расти поведенческое разнообразие благодаря использованию высокого уровня сохраняемой вариативности. Как показывает турнир стратегий социального научения, не исключено, что своими экологическими и демографическими успехами, способностью к быстрой смене поведения, культурным разнообразием, обширной базой знаний и даже самими объемами демонстрируемого культурного знания наш вид непосредственно обязан интенсивному, но разумному применению социального научения.

Глава 4

Повесть о двух рыбках

Большинство ученых, ищущих эволюционные корни культуры, обычно берут для сравнения с человеком самые очевидные кандидатуры среди представителей животного мира – высших и низших обезьян, но лично мне очень много полезных сведений в этой области дало изучение рыб. Это признание на грани эпатажа, на взгляд тех, кто считает рыб недалекими созданиями с трехсекундным объемом памяти, которыми движут одни лишь инстинкты, – именно такой стереотип, противоречащий всем научным сведениям, не устают распространять Голливуд и СМИ. И тем не менее, как уже говорилось во второй главе, у нас есть обширные экспериментальные данные, свидетельствующие, что социальное научение и традиции играют важную роль в развитии поведения рыб бесчисленных видов, большинство которых высокосоциальные. Поведение рыб вовсе не задано жестко некой «генетической программой»{312}, оно постоянно модифицируется, подстраиваясь под ресурсы и под информацию из окружающей среды, в том числе поступающую от других рыб.

Хотя ученым прекрасно известно, что рыбы способны на подражание и активно им пользуются, большинство антропологов, несомненно, примет в штыки предложение исследовать культуру на рыбах. Между тем рыбы зарекомендовали себя как превосходная модель для исследования процессов социального научения, обладающая весомыми практическими преимуществами перед другими позвоночными и позволяющая благодаря этому многое понять. Дело в том, что у животных традиции и распространение нововведений – явления группового уровня, и, чтобы изучить их с должной доскональностью, ученым требуются повторы не на отдельных подопытных особях, а на целых подопытных популяциях. Даже если не принимать в расчет непростые этические соображения, я как ученый элементарно разорился бы, а потом сгинул на очередном круге бюрократического ада, пытаясь добыть необходимое для поведенческих экспериментов количество популяций шимпанзе или японских макак. Однако сказанное не значит, что для таких экспериментов достаточно просто наводнить лабораторию популяциями мелких рыбешек. Эксперименты с рыбами обеспечивают сразу двойную выгоду: разнообразие условий, которого обычно требует хороший экспериментальный проект, и достаточно многочисленную выборку, гарантирующую нужную статистическую мощность. И то и другое сообщает любому исследованию социального научения необходимую научную точность{313}. Для ученых, занимающихся культурой у животных, работа с рыбами – вполне оправданное и разумное решение.

О том, что подражание у животных может носить стратегический характер, я догадывался еще до того, как мы устроили турнир стратегий социального научения. На эту мысль меня навела серия удивительно познавательных экспериментов на колюшках. Это семейство включает 16 видов рыб, которые в изобилии водятся в реках, ручьях и у океанских побережий умеренного пояса Северного полушария{314}. Колюшки – близкие родственники рыбы-иглы и морского конька, их отличительная черта – спинные колючки и отсутствие чешуи, вместо которой они носят «доспехи» из костяных пластинок. Если вы живете в Европе, Северной Америке или Японии, то в окрестных водоемах у вас, скорее всего, полным-полно колюшек. Они легко ловятся простым сачком и отлично чувствуют себя в лабораториях, где их так удобно и эффективно можно приспособить к исследованиям поведения. Отчасти по этой причине колюшки уже давно популярны в качестве экспериментальной системы у многих этологов и эволюционных биологов, включая меня самого. Вот уже больше 20 лет наша группа исследует социальное научение и традиции у животных 30 с лишним видов, в числе которых крысы, куры, скворцы, волнистые попугайчики, лемуры, капуцины и шимпанзе{315}, однако, пожалуй, самые ценные открытия в этой области принесли нам именно колюшки и другие мелкие рыбки{316}.

В этой главе рассказывается о проекте экспериментальных исследований, которые мы вели все эти годы, разбираясь в причинах поразительной разницы в социальном научении у колюшек двух близкородственных видов. Мне бы хотелось изложить все в подробностях, поскольку они наглядно показывают, как при целенаправленном изучении гибкой модельной системы можно приблизиться к ответам на более общие вопросы, связанные с эволюцией культуры. Кроме того, на примере этого проекта можно объяснить, как в принципе проводятся исследования в данной области науки{317}. Ее специфика такова, что ответить на вопросы с помощью одного-единственного эксперимента удается редко, и чаще требуется провести целую большую серию, шаг за шагом приближаясь к сути проблемы. Начатое с попытки присмотреться к любопытной аномалии, исследование со временем развернулось в панорамную картину эволюционного развития социального научения. В дальнейших главах я покажу, как результаты, полученные в ходе экспериментов с рыбами, помогли нам пролить свет на эволюцию когнитивной деятельности приматов.

Инициатором этих исследований стала Изабель Кулен, специалист в сфере поведенческой экологии, приехавшая в конце 1990-х гг. из Франции, чтобы поработать со мной в Кембридже. Изабель тогда только защитила диссертацию, посвященную использованию общедоступной информации у птиц. Термин «использование общедоступной информации» подразумевает нечто более специфическое, чем может показаться. Имеется в виду способность животного косвенным путем, отслеживая успехи и неудачи сородичей, оценивать качество того или иного ресурса, например потенциал кормового участка{318}. Таким образом, использование общедоступной информации – это форма социального научения, позволяющая особям собирать сведения на расстоянии путем наблюдения, без издержек, которых требует личное освоение методом проб и ошибок, сопряженное с риском столкновения с врагами и тратой сил на перемещение от одного кормового участка к другому ради сравнения. В то время многие исследователи считали, что для использования общедоступной информации необходим высокий уровень интеллекта или развитые когнитивные способности. Усомнившись в этом суждении, Изабель задумалась о вероятности обращения рыб к данному ресурсу социального научения. И мы решили проверить состоятельность распространенного стереотипа на примере трехиглой колюшки{319}.

Эту колюшку для своих экспериментов Изабель принялась ловить по местным ручьям. Но раньше она специализировалась на работе с птицами, поэтому не настолько разбиралась в тонкостях морфологии колюшки, чтобы отличить трехиглую от ее близкой родственницы – девятииглой{320}, часто сбивающейся с первой в один косяк. В итоге Изабель собрала рыб двух разных видов, но, поскольку представителей того и другого оказалось довольно много, мы решили, что нам ничто не мешает протестировать и тех и других, – наглядный пример того, как велика роль случайности в науке. Если бы образцы для исследования отбирал опытный специалист, мы, скорее всего, провели бы эксперимент только с трехиглой колюшкой, не обнаружили бы ничего интересного и свернули работу. Теперь же у Изабель оказались подопытные двух видов – и выявленная в результате экспериментов разница в их поведении открыла такие горизонты, что хватило на два с лишним десятилетия плодотворных исследований.

Оборудование у Изабель было самое простое – стандартный аквариум длиной 90 см, разделенный прозрачными перегородками на три отсека по 30 см^2. В боковых отсеках Изабель расставила искусственные кормушки, имитирующие естественные кормовые участки, и подавала туда корм – мотыля – через трубку, выходящую на дно аквариума. В центральный отсек она по одной за раз помещала подопытных колюшек, которые сквозь прозрачные перегородки могли наблюдать за шестью «демонстраторами», разбитыми на две равные группы; каждая группа питалась у своей искусственной кормушки.

В одну кормушку, изображающую изобильный кормовой участок, Изабель подавала мотыля в три раза чаще, чем в другую, изображающую скудный участок. Расставленные в нужных местах прозрачные и непрозрачные перегородки позволяли демонстраторам – в отличие от наблюдателей-подопытных – видеть корм, сыплющийся по трубке на дно аквариума. Демонстраторы следили за опускающимся все ниже и ниже мотылем, тыкались ртом в трубку, пытаясь его поймать, и в конце концов выхватывали его из нижнего отверстия трубки. Наблюдатели же видели, что две группы кормятся каждая на своем участке, при этом одна поедает корм чаще другой. На такое наблюдение отводилось десять минут, после этого демонстраторов и оставшийся корм вылавливали, перегородки убирали и предоставляли в распоряжение наблюдателя весь аквариум.

Если колюшки способны пользоваться общедоступной информацией, рассуждала Изабель, они смогут отличить изобильный кормовой участок от скудного по одной лишь реакции демонстраторов на пищу. В таком случае после удаления перегородок подопытные должны устремляться к тому краю аквариума, где располагался изобильный участок, и оставаться там дольше, чем в противоположном конце. Девятииглые колюшки действительно вели себя именно так – направлялись в изобильную часть аквариума и проводили там основное время. Однако трехиглые колюшки никаких предпочтений не выказывали и, судя по всему, плавали по всему аквариуму как вздумается.

Проведенный Изабель эксперимент показал, что коль скоро девятииглым колюшкам удается понять из поведения демонстраторов, какой из двух кормовых участков выгоднее, то эти рыбы способны использовать общедоступную информацию. Трехиглые же колюшки, как следовало из данного эксперимента, такого не умеют. Однако в тот момент делать подобные выводы было бы преждевременно, поскольку для начала требовалось исключить ряд альтернативных объяснений.

В своем эксперименте Изабель использовала в качестве демонстраторов рыб того же вида, что и рыба-наблюдатель, то есть девятииглых для девятииглых и трехиглых для трехиглых. Может быть, трехиглые демонстраторы просто хуже передавали сведения о качестве кормового участка, чем девятииглые, и разница в результатах говорит не о способностях использования общедоступной информации, а о качествах демонстраторов? Изабель повторила эксперимент, на этот раз сводя в одном аквариуме наблюдателя и демонстраторов из разных видов – девятииглых с трехиглыми и наоборот. Однако на результатах эта рокировка не отразилась: девятииглые колюшки, как и в первый раз, отдавали заметное предпочтение тому краю аквариума, где во время демонстрации располагалась более щедрая кормушка, а трехиглые плавали где придется, не делая явных различий между кормовыми участками.

Тогда мы предположили, что такое поведение может объясняться разницей в восприятии, то есть отличиями в перцептивных способностях у подопытных представителей двух видов. Что если трехиглые колюшки просто плохо видят дальний край аквариума и не могут рассмотреть, как там кормятся демонстраторы? Изабель провела эксперимент в третий раз: теперь корм подавался только с одного края аквариума, а в другом его не было совсем. Если трехиглые в принципе не смогут на таком расстоянии отличить привлекающий других рыб участок от не привлекающего, то им тем более не под силу распознать, с какой интенсивностью питаются демонстраторы. Однако это предположение не оправдалось: на сей раз трехиглые колюшки, как и девятииглые в прошлых экспериментах, предпочли тот край, где во время демонстрации располагалась кормушка.

Еще одно альтернативное объяснение, которое нам нужно было исключить, – не остается ли, после того как мы выловим из аквариума весь корм, непредусмотренный обонятельный след (например, более сильный запах мотыля в той части, где был изобильный кормовой участок), к которому девятииглые колюшки могут быть более чувствительны. Проверяя эту версию, Изабель провела четвертый эксперимент, который мне нравится больше всего. Он запоминается своей парадоксальностью, и, насколько я знаю, это единственное на данный момент исследование научения путем наблюдения, в котором наблюдатель лишен возможности наблюдать. Итак, на этот раз наблюдателя от демонстраторов отделяли непрозрачные перегородки, сквозь которые ничего нельзя было разглядеть. Как, наверное, и следовало ожидать, в результате изобильному участку не отдали предпочтение ни девятииглые, ни трехиглые колюшки{321}. Таким образом, на различия в обонятельном или зрительном восприятии у рыб двух видов ничто не указывало, а в этой форме научения зрительные сигналы, бесспорно, играют ключевую роль. Мы пришли к выводу, что, вероятно, обнаружили некую адаптивную специализацию социального научения, позволяющую девятииглым колюшкам, в отличие от их близких родственниц трехиглых, использовать общедоступную информацию.

Однако прежде чем делать категорические заявления о когнитивных способностях этих рыб, необходимо было протестировать популяции, взятые из разных мест обитания. Нам нужно было удостовериться, что отмеченная разница в поведении рыб будет устойчиво проявляться у всего вида, а если этого не произойдет, то выяснить, какими факторами обусловлена вариативность. Следующие 15 лет мы постепенно убеждались в постоянстве этого различия между видами. Стараниями Майка Вебстера, молодого специалиста из моей лаборатории в Сент-Эндрюсе, который сперва протестировал девятииглых и трехиглых колюшек из разных районов Британии, а затем из других стран, мы установили, что межвидовая разница чрезвычайно устойчива и проявляется в популяциях по всему миру.

И у кембриджских колюшек, и у шотландских, а также у балтийских, канадских, японских мы неизменно наблюдали одно и то же: девятииглая всегда демонстрировала способность к использованию общедоступной информации, а на существование такой способности у трехиглой мы не увидели даже намека. Майк тестировал и пресноводные, и морские популяции, и имеющих пластинки колюшек, и не имеющих шипов, и обитателей районов с большим количеством естественных врагов, и таких, которые с врагами сталкивались редко. Ни одна из этих вариаций на результатах экспериментов не отразилась. Майк выращивал колюшек из икры в лаборатории, но все равно никаких различий в поведении между выросшими в неволе и выловленными в естественной среде особями не нашел. Разнообразное воздействие на условия выращивания рыбы в дальнейших исследованиях тоже никак на их способности к использованию общедоступной информации не сказалось. Судя по всему, на эту форму научения не влияли ни плотность популяции во время выращивания, ни сложность окружающей среды. И никакими другими факторами, будь то морфологические, экологические, социальные особенности или условия развития, разницу в использовании общедоступной информации объяснить не удавалось: у колюшек одного вида указанная способность просто-напросто проявлялась всегда, а у колюшек другого вида – никогда. Все говорило о том, что использование общедоступной информации действительно видоспецифичное умение девятииглой колюшки, не приобретаемое путем научения.

Заинтригованный результатами этого исследования, я готов был с растущей уверенностью утверждать, что мы открыли адаптивную специализацию в социальном научении. Такие специализации не редкость (вспомним, например, боязнь змей у резусов, о которой мы говорили во второй главе), но обнаружение подобной способности у колюшек достойно особого восхищения, поскольку их так удобно было бы изучать. Можно было бы исследовать развитие этого задатка в лабораторных условиях; можно было бы тестировать колюшек других видов, чтобы проследить эволюционную историю данного свойства; можно было бы проводить эксперименты, удостоверяющие функцию использования общедоступной информации; можно было бы раскрывать фундаментальные механизмы на генетическом, нейронном, эндокринном и поведенческом уровне. Сделанное Изабель открытие казалось подарком небес.

Однако, прежде чем замахнуться на такую программу исследований, необходимо было убедиться в специфичности полученного результата. Действительно ли девятииглые и трехиглые колюшки отличаются только в одной конкретной интеллектуальной области или так проявляются более общие различия в их когнитивных способностях? Возможно, если брать по максимуму, девятииглые превзойдут трехиглых во всех формах научения? Майк устроил особям обоих видов череду испытательных тестов. Он проверил, как колюшки обучаются ориентироваться в Т-образном лабиринте, где корм подавался только в одном из ответвлений. Протестировал подопытных на восприятие цветовых различий – от рыб требовалось научиться связывать определенный цвет с пищей. Еще Майк выяснил, насколько они способны определять местонахождение ресурсов, наблюдая за поведением других (так называемое расширение локаций), а также посмотрел на их социальные наклонности при добыче корма. В ходе всех этих экспериментов и тестов Майк не обнаружил никаких существенных различий между колюшками двух видов. Аспирантка Никола Аттон протестировала колюшку на умение использовать общедоступную информацию в другом контексте: в ее эксперименте наблюдатель выяснял не качество кормового участка, а надежность укрытий, каждое из которых по-разному защищало от врагов. Однако на этот раз рыбы обоих видов проявили себя одинаково, а именно равно неспособными использовать общедоступную информацию такого рода. Кроме того, мы выяснили из опубликованных результатов исследований в других лабораториях, что трехиглые колюшки вполне способны к другим формам научения – поискам корма, распознаванию сородичей, усвоению сведений о врагах{322}, но пользоваться общедоступной информацией при этом не умеют.

В совокупности все эти результаты чрезвычайно любопытны. Вот перед нами рыбы двух близкородственных видов, зачастую выловленные в одной и той же речке или ручье, плавающие вместе во всем их обширном ареале, ведущие очень схожий образ жизни, питающиеся очень схожей пищей и обладающие вполне сопоставимыми когнитивными способностями во всех остальных отношениях. Но при этом девятииглая колюшка обладает высокоспецифичной формой социального научения – способностью к использованию общедоступной информации, – а трехиглая этим не обладает. Почему так получается?

Как ни удивительно, ответ на эту загадку нужно искать не в эволюционной биологии, не в поведенческой экологии и даже не в сравнительной психологии, а в антропологии. Точку в этой повести о двух рыбках поставила работа биологических антропологов Роберта Бойда и Питера Ричерсона, теоретиков и главных авторитетов в области культурной эволюции. Бойд и Ричерсон{323}, проведя теоретический анализ (его объектом был в основном человек), выдвинули предположение, которое назвали гипотезой дорогостоящей информации. Здесь эту обширную и многогранную гипотезу можно для простоты свести к идее, что человек должен подражать, когда несоциальное научение обойдется ему слишком дорого. К нашим колюшкам идея относится самым непосредственным образом: затраты на несоциальное научение путем проб и ошибок у рыб двух исследуемых видов различаются в силу разницы в морфологии, в частности защитных приспособлений.

Трехиглые колюшки, как следует из их названия, обычно имеют на спине три крупных шипа и в дополнение к ним внушительный доспех в виде крепких боковых пластин – все это вооружение защищает их от хищников, как правило птиц или более крупных рыб (илл. 3а). Защита эта, надо сказать, настолько хороша, что, по некоторым свидетельствам, трехиглым колюшкам удавалось выжить, даже будучи почти съеденными! Благодаря шипам колюшка застревает у хищника в глотке, тот, закашлявшись, выплевывает добычу, и она уплывает как ни в чем не бывало. С такой надежной защитой трехиглые колюшки могут без особых опасений осваивать среду своего обитания, лично исследовать разные кормовые участки и без посторонней помощи вычислять наиболее изобильные. У них нет необходимости подражать, поскольку самостоятельное научение обходится им не особенно дорого.

У девятииглых колюшек на спине около девяти шипов{324}, однако они мелкие и почти никак своих обладательниц не защищают. Боковые пластинки у рыб этого вида тоже обычно тоньше и меньше количеством, чем у родственных им трехиглых (илл. 3б). А это значит, что девятииглые колюшки гораздо больше уязвимы для врагов. И действительно, как показывают исследования, хищники предпочитают охотиться на девятииглых, а не на трехиглых{325}. В силу своей уязвимости девятииглые колюшки при появлении угрозы обычно прячутся. Отлавливая будущих подопытных для эксперимента, Изабель обратила внимание на то, что девятииглые колюшки больше трехиглых склонны скрываться в водорослях и тростнике. Трехиглым же их более надежная и крепкая броня позволяет меньше опасаться столкновения с хищниками при поисках пищи в открытой воде и тем самым максимизирует возможности добычи корма.

Илл. 3. У трехиглой колюшки (а) крупные шипы и большие защитные пластины, которых нет у ее близкой родственницы девятииглой колюшки (б). Судя по всему, именно этими морфологическими различиями и обусловлена разница в сформированных естественным отбором настройках социального научения у рыб двух видов. Публикуется с разрешения Шона Эрншоу (Sean Earnshaw)

Для девятииглых колюшек осваивать среду самостоятельно и выяснять качество кормовых участков путем проб и ошибок – предприятие достаточно рискованное, чреватое существенными издержками для приспособленности, и, согласно гипотезе дорогостоящей информации, эти издержки должны склонить чашу весов в пользу социального научения. Тогда вполне вероятно, что в ходе естественного отбора у девятииглых сформировалась способность добывать ценную информацию путем наблюдения с безопасного расстояния или из укрытия, чтобы затем, когда опасность миновала, доплыть до самого изобильного участка. Если эта гипотеза подтвердится, то использование общедоступной информации и в самом деле является адаптивной специализацией в социальном научении. И действительно, когда Изабель повторила эксперимент, соорудив в отсеке для наблюдателя укрытие, именно девятииглые, но не трехиглые колюшки прятались там значительную часть времени, отведенного для наблюдения, что не мешало им осторожно выглядывать и пристально следить за всеми действиями демонстраторов.

Возможно, вы задаетесь вопросом: зачем девятииглым колюшкам в принципе нужно отслеживать отдачу, получаемую другими рыбами? Зачем им выяснять, как часто питаются остальные? Наверняка можно действовать немного проще – приплыть, допустим, на самый популярный участок, ведь если там кормится большинство, значит, он и есть самый выгодный. У этого решения как минимум два слабых места. Во-первых, если в недавнем прошлом участок и вправду был очень популярен, не исключено, что там уже все подъели и теперь он не так выгоден. Во-вторых, у стайных рыб, как и у любых животных, которые сбиваются вместе ради защиты, отдельные особи не обладают лишней самостоятельностью в передвижении и принятии решений. Так что случайно наткнувшийся на кормовой участок косяк может перетянуть туда рыб с другого, более выгодного, участка. Если животные будут опираться в своих решениях на количество особей, выполняющих то или иное действие, они рискуют угодить в так называемый информационный каскад{326}, который в худшем своем проявлении будет дезадаптивным{327}. Поэтому количество рыб, питающихся на участке, конечно, может указывать на его качество, но надежными такие указания не назовешь.

Это как нельзя лучше подтверждает другая серия экспериментов, проведенных Изабель{328}. Она повторила тот, с которого начинала, но изменила количество рыб в демонстрационных отсеках, запустив в один шесть колюшек, а в другой две. Как выяснилось, если во время демонстрационно-наблюдательного этапа подопытные не видят, как именно кормятся демонстраторы (девятииглым колюшкам в этом случае приходилось руководствоваться исключительно количеством рыб на каждом участке), то после удаления демонстраторов из аквариума наблюдатели действительно устремлялись к тому краю, где до того скапливалось больше рыбы. При этом в отсеке, примыкающем к отсеку наблюдателя, помещался дружественный косяк, и его присутствие подтверждало наш вывод, что решение относилось именно к добыче корма, а не просто к сбиванию в стаю, поскольку, чтобы доплыть до выбранного кормового участка, подопытный наблюдатель должен был отделиться от прикрывающего и защищающего его косяка{329}. Однако когда Изабель нарушила соответствие количества кормящихся рыб качеству участка, то есть когда девятииглые наблюдатели видели на скудном кормовом участке шесть изредка что-то подбирающих демонстраторов, а на изобильном – двух непрерывно что-то заглатывающих, наблюдатели впоследствии плыли именно на изобильный участок. Из этого следовало, что при отсутствии другой информации девятииглые колюшки готовы руководствоваться такими социальными сигналами, как количество кормящейся на участке рыбы, но если общедоступная информация будет противоречить этим сигналам, то предпочтение отдадут именно ей. Вот чем выгодно считывание общедоступной информации – она надежнее социальных сигналов и в конечном итоге страхует животных от усвоения и распространения дезориентирующих сведений.

Эксперимент, который Изабель разработала для изучения использования колюшками общедоступной информации, отличался чрезвычайно гибкой структурой. Эта гибкость позволила менять условия исследования, в том числе манипулируя количеством корма, подаваемого на каждый из участков, варьируя количество, характеристики и биологический вид демонстраторов, а также обеспечивая наблюдателю разнообразный предшествующий опыт, касающийся одного или обоих кормовых участков. Таким образом, нам удалось изучить, как животные взвешивают информацию из разных источников, когда она оказывается противоречивой. Исследования показывают, что колюшки способны на адаптивное сопоставление при выборе социальных и несоциальных источников информации и на неожиданно сложное объединение предшествующих знаний о качестве кормового участка со сведениями, полученными в результате наблюдения за другими.

Это сопоставление и поиски рыбами равновесия в опоре на социальную и несоциальную информацию изучала аспирантка из Кембриджского университета Ифке ван Берген. В своем эксперименте Ифке сперва позволила девятииглым колюшкам убедиться на опыте путем многочисленных проб, что на одном из кормовых участков можно в среднем получить больше добычи, чем на другом. Надежность этого режима личного научения она варьировала, изменяя число обучающих проб, в которых участок, оказывающийся в итоге наиболее изобильным, демонстрировал свое богатство. То есть, например, обучающий режим, в котором кормушка А в 17 пробах из 18 выдавала больше корма, чем кормушка Б, надежнее свидетельствовал, что более изобильной будет кормушка А, чем другой режим, при котором кормушка А превосходила Б в выдаче корма лишь в 12 пробах из 18.

После этапа личного научения следовал тот же этап, что в изначальном эксперименте Изабель: подопытному наблюдателю показывали трех демонстраторов на изобильном кормовом участке и трех на скудном, а затем смотрели, какой участок наблюдатель предпочтет. Однако здесь крылся подвох: Ифке меняла участки таким образом, чтобы тот, который оказывался изобильным при обучении, представал скудным при демонстрации, и наоборот{330}. В результате добытые социальным и несоциальным путем сведения вступали в противоречие, давая нам возможность выяснить, при каких условиях особи будут использовать информацию, полученную от других, а при каких станут полагаться на собственный опыт.

Мы обнаружили, что рыбы, получавшие на этапе личного научения надежные и недвусмысленные сведения, почти полностью игнорировали общедоступную информацию и при проверке выбирали ту кормушку, в щедрости которой убедились сами, а не ту, на щедрость которой указывало поведение демонстраторов. Другие же рыбы, которым личный опыт принес более расплывчатые сведения, проявили больше склонности подражать другим и опираться в своем выборе кормушки на указания демонстраторов. Интенсивность подражания возрастала – чем менее надежен был личный опыт, тем охотнее девятииглые колюшки подражали другим.

Во втором эксперименте Ифке снова устроила колюшкам режим накопления личного опыта, при котором один участок был изобильнее другого, но на этот раз она варьировала временной промежуток от накопления этого опыта до получения противоречащей ему общедоступной информации и проверки. Промежуток этот составлял один день, три дня, пять дней или семь. Выяснилось, что рыбы опираются в своем выборе кормового участка на личный опыт только в том случае, если он был получен не раньше чем день назад. Чем больше опыт устаревал, тем охотнее они подражали демонстраторам. Когда с момента личного обновления сведений проходило семь дней, рыбы полностью переключались на общедоступную информацию и подражали с той же интенсивностью, что и особи, которым прежде с этими участками самостоятельно познакомиться не довелось{331}.

Исследования убеждали нас в стратегическом характере использования социальной информации у животных. Результаты эксперимента Изабель говорили о том, что колюшки руководствуются правилом «Подражай, когда несоциальное научение слишком затратно», в полном соответствии с гипотезой дорогостоящей информации Бойда и Ричерсона. Эксперименты Ифке выявили в подражании девятииглых колюшек еще больше нюансов: оказывается, рыбы пользуются социальной информацией, только когда прежний опыт не дает им четкого указания на лучший вариант выбора. Стало совершенно ясно, что эти рыбы используют общедоступную информацию отнюдь не всегда и не как попало – у них существуют на редкость хитроумные правила переключения с одного источника на другой.

Как показали дальнейшие исследования, подражание у рыб не просто эффективно – его вполне можно назвать оптимальным{332}. Джереми Кендал, еще один специалист, на этот раз из Даремского университета, провел эксперимент, продемонстрировавший, что девятииглые колюшки, обращаясь к общедоступной информации, используют впечатляющую стратегию «восхождения к вершине»{333}. Мы обнаружили, что рыбы, имеющие опыт поиска корма на одном участке, меняют предпочтения, когда интенсивность добычи у других рыб указывает на то, что не изведанный пока участок явно изобильнее освоенного. Благодаря этой стратегии особи неуклонно повышают эффективность добычи корма, постепенно выходя на самые выгодные виды пищи или кормовые участки, осваиваемые в пределах популяции, – поэтому стратегия и обретает характер постоянного подъема. В ходе последующих экспериментов было установлено, что вероятность выбора демонстрируемого кормового участка зависит исключительно от отдачи, получаемой питающимися там демонстраторами{334}. Интенсивность подражания со стороны наблюдателей росла в соответствии с абсолютными показателями интенсивности добычи у демонстраторов. Особенно интересно в этих результатах, что поведение девятииглых колюшек в точности совпадало с прогнозом, полученным в результате сложного анализа по методу эволюционной теории игр, проведенного одним экономистом, изучавшим человеческое поведение{335}. Иначе говоря, два таких разных вида, как человек и девятииглая колюшка, руководствуются при подражании одним и тем же правилом научения, основанным на оптимальной окупаемости{336}. В естественных условиях, например при освоении незнакомой местности, эта стратегия дает девятииглым колюшкам возможность эффективно разнообразить свою добычу с течением времени. Это открытие несказанно нас воодушевило. Оно значило, что использование относительно простого правила (подражать другим в мере прямо пропорциональной отдаче, которую те получают) приносит нашим подопытным поразительно сложные дивиденды в виде накопления кумулятивного знания. И хотя этому явлению, конечно, далеко до человеческой кумулятивной культуры{337}, данное правило все же обладает определенными свойствами «храпового механизма», которые, насколько мне известно, у животных прежде не обнаруживались.

Девятииглые колюшки и трехиглые колюшки – два родственных вида, которые в силу небольших морфологических различий оказываются на разных полюсах анализа эффективности затрат, предусмотренного гипотезой дорогостоящей информации. Для девятииглых колюшек, в отличие от трехиглых, эта специфическая форма социального научения достаточно выгодна, чтобы сформироваться в ходе естественного отбора. Можно также предположить, что соотношение издержек и выгоды использования общедоступной информации будет меняться в зависимости от обстоятельств для каждой конкретной особи. Каким, допустим, окажется это соотношение у самки девятииглой колюшки во время нереста? Рыбка с раздутым от икры брюхом гораздо заметнее и гораздо привлекательнее для хищника, чем не икряная, а кроме того, с толстым брюхом самке тяжелее уворачиваться от врага. Из-за этих перемен в состоянии рыбы научение путем проб и ошибок обходится ей еще дороже, поэтому нерестящиеся самки больше остальных склонны отдавать предпочтение социальной информации. Самцы же во время нереста вынуждены состязаться с другими самцами за территорию и самок, а потом усиленно заботиться о потомстве – они не могут отлучиться от гнезда, пока присматривают за икрой и мальками, и в течение этого периода корм, как правило, не добывают. В таких обстоятельствах преимущество будет на стороне самцов, которые идут на риск и добиваются большего вознаграждения, непосредственно инспектируя кормовые участки, поскольку внушительные энергетические запасы в начале брачных игр помогают сорвать куш по части приспособленности. А значит, у нерестящихся самцов колюшки соотношение меняется в сторону меньшего, чем у других, предпочтения наблюдать.

Эти гипотезы получили экспериментальное подтверждение{338}. Майк Вебстер обнаружил, что беременные самки почти во всем полагаются на общедоступную информацию и подражание используют в гораздо большей степени, чем небеременные, а также реже переключаются с одного кормового участка на другой и больше отсиживаются в укрытии, чем остальные. Состояние этих самок заставляет их тщательнее избегать риска, а значит, больше обращаться к социальному научению. Нерестящиеся самцы, напротив, не подавали почти никаких признаков использования общедоступной информации. Зато они демонстрировали наименьшую продолжительность отсиживания в укрытии, самый стремительный выбор кормового участка и самую высокую степень переключения между участками среди всех протестированных нами рыб. Кроме того, они почти не сбивались в косяк, и это навело нас на мысль, что нерестящихся самцов побуждают обращать меньше внимания на поведение добывающих корм сородичей и меньше пользоваться общедоступной информацией те же физиологические изменения, которые снижают у них тягу плавать в косяке. Уменьшение склонности сбиваться в косяк и проводить время в укрытии или около него крайне рискованно, поскольку особи, плавающие отдельно или на открытом пространстве, больше уязвимы для врагов{339}. Как свидетельствуют данные, касающиеся других животных, чувствительность самцов к риску может притупляться из-за повышения уровня тестостерона в крови, связанного с началом репродуктивной фазы{340}.

Одно из особенно интересных для нас открытий заключалось в том, что нерестящиеся самцы быстрее остальных решали задачи, связанные с добычей корма в одиночку. Это значит, что перемены в поведении нерестящихся самцов колюшки нельзя объяснить одним только воздействием тестостерона, бурлящего в их тканях и мешающего научению. Дело, скорее, в том, что нерестящиеся самцы пользуются другой адаптивной стратегией – направленной на то, чтобы как следует отъесться перед неотлучной заботой о потомстве, и потому подразумевающей интенсивное личное освоение кормовых участков. Искать корм наудачу, надеясь набрести на богатые залежи, вполне может быть адаптивно – если это дает самцу конкурентное преимущество в доступе к самкам или в присмотре за икрой и молодью{341}. Эти перемены в стратегии добычи корма объясняются разницей в издержках несоциального научения в зависимости от репродуктивного состояния (нерестится особь или нет){342}. По сути, во время нереста девятииглые самцы колюшки ведут себя во многом как трехиглые, повышая тем самым любопытную вероятность, что разница между двумя видами может диктоваться сдвигом гормонального уровня.

Разумеется, колюшки бывают не только трехиглые и девятииглые, и эти два вида не самые близкие родственники. Наиболее близкий к девятииглым вид – ручьевая колюшка{343}, очень напоминающая их внешне, лишенная, как и они, боковых пластин, но имеющая лишь пять-шесть шипов на спине. Учитывая физическое сходство и близкое родство с девятииглыми, логично было бы предположить, что ручьевая колюшка тоже умеет пользоваться общедоступной информацией. Существуют еще два вида, состоящих в более близком родстве с девятииглыми, чем трехиглые, – четырехиглая колюшка и морская колюшка{344}. Их способность пользоваться общедоступной информацией нас тоже интересовала – выяснив, как обстоят с этим дела у разных видов, мы сможем обозначить эволюцию этой составляющей социального научения на «семейном древе» колюшек. Несколько лет Майк Вебстер ездил по всему миру, собирая разные виды колюшек и тестируя их на использование общедоступной информации. Он протестировал представителей более 50 популяций из пяти отдельных родов и восьми видов. Из всего этого множества особей способность пользоваться общедоступной информацией продемонстрировали только девятииглые колюшки и ближайшие их родственницы ручьевые, а у рыб остальных трех родов она, судя по всему, отсутствует. Это значит, что данная способность развилась у предков девятииглой и ручьевой колюшек уже после ответвления их рода от четырехиглых колюшек и морских, то есть около 10 млн лет назад.

Такое открытие отлично иллюстрирует общую схему эволюционного развития разума, а именно подтверждает, что умственные способности животных лучше всего объясняются отнюдь не близостью родства с человеком. Разные составляющие разума развивались конвергентно, не единожды и в самых разных таксонах{345}. Использование общедоступной информации независимо появилось в группах животных, не связанных близким родством, в том числе у человека, некоторых птиц и рыб нескольких видов. Роднит эти группы разве что соотношение издержек и выгод, обеспечивающее преимущество данной форме научения. В последующих главах мы отыщем дальнейшие свидетельства того, что эти когнитивные способности, которые можно считать зачатками культуры, точно так же развивались путем конвергенции в разных ветвях приматов.

Подытожу, что же мы выяснили, изучая использование общедоступной информации у колюшек. Мы выявили у них адаптивную специализацию в социальном научении, позволяющую девятииглым, но не трехиглым, колюшкам получать сведения о богатстве кормового участка, следя за успехами и неудачами других рыб при добыче корма. Это межвидовое различие проявляется у колюшек по всему миру и не зависит ни от условий выращивания, ни от других протестированных факторов, связанных с накоплением опыта. Способность представляется высокоспецифичной; девятииглые колюшки могут извлекать из поведения окружающих информацию о качестве кормовых участков, но не об укрытиях. Других различий в способностях двух видов колюшек к научению пока не обнаружено. Морфологические защитные приспособления у девятииглых довольно слабые – таковы они и у ручьевых колюшек, у которых (единственных помимо девятииглых) тоже были обнаружены способности к использованию общедоступной информации. Это значит, что использование общедоступной информации выгодно там, где оно дает животному возможность получать надежные сведения о качестве кормовых участков без риска и затрат. У таких видов, как свидетельствуют наши эксперименты с колюшками, способность к использованию общедоступной информации достигла стратегического уровня и позволяет рыбкам осваивать ресурсы своей среды с почти оптимальной эффективностью. Тем не менее характер подражания у этих видов поддается прогнозам на основе эволюционной модели и соответствует ряду отличающихся от этой, но принципиально схожих комплементарных с ней стратегий социального научения. Трехиглым же колюшкам, как физически более защищенным, ничто не мешает без особых издержек самостоятельно проверять качество кормовых участков, и потому в использовании общедоступной информации они практически не нуждаются. Наоборот, если трехиглые будут отсиживаться в укрытии, пока другие кормятся, это приведет только к потере у них возможностей для добычи пищи. Отчасти именно этим объясняется, почему два этих вида колюшковых обычно водятся в одних и тех же реках и ручьях. Существование бок о бок приносит им взаимную выгоду. Стремление девятииглых сбиваться в косяк с представителями другого вида продиктовано, по крайней мере отчасти, возможностью получать от трехиглых общедоступную информацию. Трехиглые же, в свою очередь, пользуются дополнительной защитой, которую дает количество, тем более что многие хищники предпочитают нападать на девятииглых.

Из этой работы мы извлекли несколько ценных уроков, касающихся социального научения. Во-первых, и это главное, мы узнали, что животные используют для получения информации самый что ни на есть стратегический подход. Девятииглые колюшки подражают не при любом представившемся случае, они действуют крайне избирательно. Так, например, к информации от других они склонны обращаться, когда у них нет собственного предшествующего опыта либо когда полученные за счет этого опыта данные ненадежны или устарели. Кроме того, как мы видели, девятииглые способны эффективно сочетать эти два способа получения информации, максимизируя окупаемость при добыче корма и минимизируя риск. Это потрясающее открытие мы сделали задолго до проведения турнира социальных стратегий научения. И теперь, зная о стратегическом характере подражания у колюшек, мы обратили внимание, что и другие животные применяют его очень избирательно. Наша исследовательская группа изучала поведение множества разных животных, и все до единого виды, которыми мы занимались, демонстрировали высокостратегический подход к социальному научению. К такому же выводу пришло подавляющее большинство исследователей социального научения из других стран.

Впоследствии я намеренно ввел термин «стратегия социального научения», попытавшись приравнять правила подражания у животных, вырисовывающиеся в результате экспериментальных исследований, к стратегиям, которые были предметом анализа в эволюционной теории игр{346}. Предположение, что по крайней мере у человека подражание носит стратегический характер, уже высказывалось в антропологической литературе{347} и подтверждалось важными теоретическими обоснованиями{348}. Однако у нас наметились очевидные возможности пойти дальше теорий, и, поскольку у биологов понятие «стратегия социального научения» вызывало интуитивный положительный отклик, оно повлекло развитие целого научного направления – исследования проблем социального научения.

Одна из причин продуктивности стратегического подхода заключается в том, что он обеспечивает массу возможностей для интеграции эмпирических и теоретических открытий. Прогнозы на основе математических эволюционных моделей, касающиеся применения конкретных стратегий, можно проверять с помощью экспериментов по социальному научению у животных. Полученные благодаря этим экспериментам данные, в свою очередь, подкрепляли теорию и придавали вес гипотезам. В нашем случае мы сумели доказать, что выявленные у наших колюшек модели подражания согласуются с предположениями, выдвинутыми на основе эволюционной теории, такими как «Подражай, когда несоциальное научение обойдется слишком дорого»{349}, «Подражай, когда не уверен»{350} и «Действуй как большинство»{351}. Таким образом, стратегический подход помогал вписать постулаты социального научения в общую эволюционную канву.

Исследовательский бум, наблюдающийся в этой области последние десять лет, почти не оставил у ученых сомнений, что социальное научение носит в большинстве случаев, а может и всегда, стратегический характер{352}. Пчелы гораздо чаще руководствуются танцем других пчел в тех случаях, когда их собственные поиски нектара особым успехом не увенчиваются{353}. Гольяны тем больше будут подражать другим при выборе кормового участка, чем выше опасность стать добычей хищников{354}. Ключевой фактор формирования пищевых предпочтений у красноплечих черных трупиалов – хорошо себя чувствует демонстратор или ему нездоровится{355}. Шимпанзе больше склонны подражать доминантам, чем собратьям более низкого ранга{356}. И так далее. Стратегическое подражание превращалось из исключения в правило. Это доказывали эксперименты на широкой выборке самых разных животных, в том числе в природных популяциях, где стратегическое подражание часто способствовало повышению биологической приспособленности{357}.

Человек для этой модели не исключение. Один из моих аспирантов в Сент-Эндрюсе Том Морган провел серию экспериментальных тестов с участием людей. В результате были выявлены с достаточным или высоким уровнем надежности девять отдельных стратегий социального научения, уже спрогнозированных в научной литературе по культурной эволюции. В их числе конформность, подражание в зависимости от окупаемости, подражание, когда несоциальное научение слишком затратно, подражание в случае неуверенности{358}. Эти факторы проявляются одновременно и, взаимодействуя, вызывают поведение, обеспечивающее эффективное принятие решений и более высокую окупаемость поведения{359}. Собственно, сам термин «подражание» намекает на стратегический характер социального научения у человека. Я на всем протяжении своей книги употребляю этот термин в самом общем смысле, подразумевая все формы социального научения, однако в обиходе он нередко приобретает негативную окраску и вызывает ассоциации с двоечниками, списывающими на контрольной. Но ведь и этот образ только подтверждает стратегический характер социального научения: кто же будет списывать на контрольной, если сам знает ответы? Списывающие, конечно, ведут себя нечестно, ведь контрольная призвана проверять их собственные знания, а не чужие. И тем не менее стратегия «Подражай, когда не уверен» – разумное и полезное правило, выручавшее человека испокон веков.

Между тем успехи в подтверждении теоретических прогнозов повлекли за собой новые задачи. За какие-нибудь несколько лет в моей лаборатории собрали экспериментальные доказательства, что девятииглые колюшки используют не менее шести разных стратегий социального научения. И хотя не все тестированные стратегии подтвердились{360}, разнообразие применяемых правил все же говорило о том, что стратегическое подражание гораздо сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. В частности, любая исследовательская программа, ставящая целью выявить одну-единственную стратегию, применяемую животными того или иного вида, оказывалась несостоятельной. Дело в том, что в распоряжении у животных целый арсенал стратегий социального научения, между которыми особи переключаются в зависимости от обстоятельств, гибко и адаптивно пользуясь доступными внешними и внутренними сигналами. Это еще больше усложняет задачу исследователя социального научения: недостаточно вычислить одно лишь используемое правило научения, нужно вдобавок к нему вычислить правила-руководства, понять, каким правилом и когда требуется воспользоваться. В данный момент исследователи начинают нащупывать метастратегии, диктующие использование стратегий социального научения в зависимости от контекста{361}, или рассматривают стратегии как предубеждения, управляющие доверием к социальной информации{362}.

Наши эксперименты с колюшками дают ключ к пониманию того, как соединяются альтернативные стратегии. Рыбы полагаются на свежий и надежный собственный опыт, когда он в наличии, но когда подходящего опыта нет либо когда сведения устарели или недостаточно надежны, они обращаются к социальной информации{363}. При принятии решений{364} преимущество имеют сведения об отдаче, получаемой демонстраторами, однако когда таких сведений нет, рыбы переключаются на следующий по надежности источник информации, подразумевающий учет количества особей, которые пользуются каждым из рассматриваемых вариантов выбора{365}. Эта информация, в свою очередь, применяется в ходе конформистской стратегии научения{366}, тоже доказавшей свою высокую адаптивность{367}. Из этих наблюдений следует, что животные выносят суждения, касающиеся стратегий научения, в ходе умственных процессов, организованных иерархически, по принципу «дерева принятия решений»{368}.

Вторая задача, вытекающая из выявления стратегий социального научения, – разобраться в механизмах, которые позволяют животным подражать стратегически. Являются ли, например, конформность или склонность к подражательному поведению с самой высокой окупаемостью биологическими адаптациями, развившимися в процессе эволюции социального научения? Или животные усвоили из прежнего опыта, что оглядываться на большинство или оценивать отдачу, получаемую другими, – это продуктивный эвристический алгоритм?{369} Изучение самой стратегии об этом судить не позволяет, поскольку при таком подходе механизмы не учитываются{370}, а значит, допустимы обе версии. Однако исследовать механизмы, на которых строится социальное научение, для специалиста по поведенческой биологии не менее важно, чем изучать функциональные правила, регулирующие принятие решений у животных. И здесь мы снова многое узнаем из наших экспериментов с колюшками. Анализируя в последующих экспериментах поведение рыб-демонстраторов, Майк Вебстер установил, что охотничьи броски (когда рыба делает резкое движение вперед и подхватывает добычу ртом) служат особым сигналом, на который обращают внимание девятииглые наблюдатели во время демонстрационного этапа. Из этого анализа следует, что у девятииглых колюшек в основе способности к использованию общедоступной информации лежит склонность распознавать и оценивать охотничьи броски других рыб. Учитывая сходство девятииглых и трехиглых колюшек по всем остальным поведенческим показателям, эти данные позволяют сделать вывод, что у девятииглых естественный отбор усовершенствовал использование общедоступной информации за счет настройки сенсорных и мотивационных способностей, а также способностей к обработке информации, связанных именно с этой разновидностью социального научения, а не за счет усовершенствования общих способностей к научению. Это вполне согласуется с той точкой зрения, что, в отличие от «содержимого» научения, которое может подвергаться экологической специализации и поэтому варьироваться у разных видов, механизм научения (по крайней мере на уровне ассоциированных процессов, лежащих в основе научения) оказывается в самых разных таксонах примерно одинаковым{371}.

Наши эксперименты с колюшками показали, кроме прочего, что зачастую животные обладают поразительно сложными и высокоразвитыми способностями к социальному научению. Кто бы мог предположить, что мелкая пресноводная рыбешка не хуже человека умеет применять при научении оптимально эффективный принцип «восхождения к вершине» или пользоваться конформистской передачей информации. Однако с параллелями в когнитивной деятельности человека и животных сейчас носятся излишне много, тогда как честное сравнение требует не меньше внимания уделить и различиям. Нашим девятииглым колюшкам, навострившимся выяснять посредством наблюдения качество кормового участка, не удалось узнать тем же способом – за счет использования общедоступной информации, – какое из двух укрытий лучше. У человека эта способность отличается гораздо большей гибкостью: он бесспорно смог бы оценить качество «кормового участка», отслеживая окупаемость остальных, но при этом ему не составило бы труда распространить эту способность на другие контексты и аналогичным образом воспользоваться общедоступной информацией для оценки половых партнеров, укрытий и прочих ресурсов. Трехиглые же колюшки не справились с заданием на использование общедоступной информации в принципе, хотя способностью к другим формам социального научения они обладают.

И это, насколько я могу предполагать, общая для животного мира картина. Как правило, у животных есть специфичные навыки социального научения, сформированные естественным отбором для решения определенных адаптивных задач, актуальных для конкретного вида в его естественной среде, и не работающие или работающие гораздо менее эффективно вне той области, для которой их предназначал отбор. Макаки приобретают страх перед змеями или любым змееподобным объектом, связывая характеристики этого объекта с реакцией испуга у других макак, но страх перед другими предметами или явлениями у них, судя по всему, таким образом не вырабатывается{372}. Молодые самцы певчих птиц, явно настроенные перенимать песни сородичей, довольно редко подражают пению представителей других видов, из чего следует, что в ходе эволюции у них сформировалась предрасположенность к освоению одних звуков лучше, чем других{373}. Социальное научение у большинства животных можно в общем и целом назвать узкоспециализированным – их способности представляют собой конкретные приемы решения определенных задач, сформировавшиеся в определенных эволюционных ветвях и работающие в сравнительно малых областях применения. Человек же в социальном научении «всеяден» – мы, несомненно, в подражании придерживаемся стратегического подхода, однако сами наши способности к подражанию по-настоящему практически ничем не ограничены. Социальным путем мы умеем не только добывать сведения о пище, половых партнерах и врагах, но также изучать алгебру, балетные па и устройство автомобиля, то есть явления и процессы, не существовавшие в нашем эволюционном прошлом и не входившие в адаптивные задачи, решение которых оттачивал у нас естественный отбор.

Точно так же обстоят дела с другими составляющими когнитивной деятельности, связанными с эволюцией культуры. Пчелы передают с помощью своих танцев сведения об источниках пищи и местах для устройства ульев, но никаких других знаний они, в отличие от человека, передать имеющимся у них способом не могут{374}. Сурикаты активно обучают детенышей расправляться с добычей, но, в отличие от того, как построено обучение у человека, не выказывают никакой готовности передавать молодняку какие бы то ни было другие знания{375}. С помощью самостоятельно изготавливаемых орудий новокаледонские вороны добывают пищу из глубоких расщелин{376}, но, в отличие от человека, ни на какие другие области эту способность к изготовлению орудий они не распространяют. В каждом из этих примеров когнитивные способности животных оказываются присущими конкретному таксону, решающему собственные, общие для всех его представителей, экологические задачи, и, в отличие от соответствующих способностей человека, их функции в основном ограничены областью, в которой они развивались.

Как показал турнир стратегий социального научения, у стратегического подражания есть свои выгоды, и данная глава содержит подтверждение того, что стратегический подход к подражанию у животных присутствует. Итоги турнира позволяли предположить, что в ходе естественного отбора должны формироваться правила научения, повышающие эффективность подражания, – и, как выяснилось, научение у рыб действительно происходит с оптимальной эффективностью. Разумеется, применять эти функциональные правила животные могут лишь при наличии соответствующих перцептивных и когнитивных способностей. Естественный отбор не сформирует склонность подражать поведению большинства у животных, не способных отличить, как поступает большинство; не удастся ему и сформировать подражание, основанное на оценке окупаемости, у вида, не способного вычислить отдачу, получаемую другими. Чтобы подражать на расстоянии, нужно умение различать предметы, находящиеся вдалеке, а чтобы копировать чужую мелкую моторику, нужно, чтобы тебя подпускали поближе{377}. Исходя из этого, вполне можно представить, что естественный отбор для более точного и более эффективного подражания сумел заодно, в качестве побочного эффекта, сформировать у животных соответствующие когнитивные, перцептивные и социальные особенности. Отбор, нацеленный на более эффективное подражание, должен был косвенно отразиться на эволюции мозга и когнитивных функций. Как подсказывают имеющиеся у нас данные, примерно так и произошло в той ветви приматов, которая ведет к человеку, и в результате у наших предков развилась более универсальная способность к подражанию – с далеко идущими последствиями для эволюции разума. Нашим попыткам выяснить, как именно это случилось, посвящены две следующие главы.

Глава 5

Истоки творчества

В 1921 г. жители небольшого селения на южном побережье Англии неподалеку от Саутгемптона впервые заметили, как синица расклевывает крышечку из фольги на бутылке с молоком, оставленной молочником на крыльце одного из домов, и пьет верхний слой жирных сливок{378}. Действительно ли эта птица первой додумалась добывать сливки из бутылок таким способом, вопрос открытый. Скорее всего, она просто повторяла этот трюк за каким-нибудь воришкой, который тайком прикладывался к чужим сливкам, обеспечивая себе бесплатный завтрак. Однако среди таких заядлых наблюдателей за птицами, как британцы, ни одна пернатая разбойница не смогла бы долго потрошить бутылки незамеченной. Орнитологи-любители, а за ними и профессиональные этологи отмечали повторяющиеся случаи такого поведения и постепенное его распространение на ближайшие окрестности. Вскоре эту привычку переняли птицы десятков других видов. Британцы как завороженные приникали по утрам к окнам и жевали тосты с крутыми яйцами, не отлипая от стекол, чтобы не пропустить появление крылатых проказниц. На протяжении 30 лет за расклевыванием бутылочных крышек наблюдала целая армия «твитчеров»[12], которые с характерной для их увлечения дотошностью отслеживали распространение этой прелестной привычки от селения к селению, от города к городу, сначала в Британии, а затем даже в континентальной Европе{379}.

Эта история – самый, пожалуй, известный пример распространения в животной популяции нового поведения, приобретаемого путем научения. Впоследствии исследователи поведения животных проводили эксперименты с заданиями на вскрытие бутылок в лабораторных условиях (с птицами в неволе){380} и строили математические и статистические модели распространения такой повадки{381}. В результате было установлено, что многие отдельные особи способны решить задачу самостоятельно и догадываются расклевать крышку из фольги, даже когда у них нет возможности подсмотреть за другими. Судя по всему, продырявливание фольговой крышки – вполне интуитивное поведение для птицы. Кроме того, как выяснили исследователи, привычка, скорее всего, распространялась с такой легкостью не только за счет подражания наблюдаемому действию как таковому, но и за счет того, что птицы видели вскрытые сородичами бутылки, – этого, надо полагать, оказалось достаточно, чтобы побудить их проделать то же самое. Таким образом, данная привычка возникала, предположительно, как совокупность независимых изобретений в тех местах, где появлялись бутылки с фольговой крышкой, а затем ее дальнейшему распространению способствовала социальная передача опыта от птицы к птице{382}.

Вскрытие молочных бутылок – пример новаторства у животных, которое определяется как разработка нового решения проблемы или нового способа взаимодействия со средой. Вышеописанная привычка кажется особой только потому, что о ней широко известно. В действительности же самые разные животные изобретали и изобретают новшества тысячами. Птицы и млекопитающие включают в свой арсенал новые приемы добычи корма; киты, дельфины и птицы вводят в певческий репертуар новые звуковые элементы; обезьяны, высшие и низшие, придумывают новые уловки и обманные ходы; приматы и птицы мастерят новые орудия; бесчисленное множество других животных изобретают новые элементы брачных церемоний и социального поведения{383}.

Инновации у животных невероятно разнообразны. Они варьируют от хитроумных до жутких, от трогательных до отвратительных. Орангутаны, например, изобрели способ извлекать сердцевину пальмового ствола с помощью «пыточных» орудий, таких как колючие шипы или заостренные черешки листьев{384}. Серебристые чайки наловчились убивать кроликов, сбрасывая их с высоты на камни или топя в море{385}. Несколько японских макак научились лепить снежки и кидаться ими друг в друга (илл. 4){386}. А грачи пристрастились склевывать замерзшую человеческую рвоту{387}.

Мой любимый пример – история молодого шимпанзе по кличке Майк. Как свидетельствует наблюдавшая за ним и за его стадом приматолог Джейн Гудолл, он в рекордные сроки взлетел на вершину иерархической пирамиды и стал альфа-самцом, придумав грозный ритуал устрашения, в ходе которого с грохотом стучал одной пустой канистрой из-под керосина о другую{388}. Поразительно, что Майк обрел свой высокий статус без единой драки. Не меньше впечатляет метод, которым группа кошачьих лемуров приноровилась добывать воду из труднодосягаемого источника: уцепившись за нависшую над ним ветку, лемур обмакивал в воду свой длинный пушистый хвост, а затем отжимал его прямо себе в рот{389}. Точно такой же прием независимо от лемуров изобрела группа бабуинов{390}. А у тех из нас, кто в детстве вопреки всем замечаниям все-таки окунал печенье в кофе, наверняка вызовет ностальгию привычка размачивать пищу, выработанная обитающей на Тринидаде популяцией птиц под названием траурные граклы{391}.

Илл. 4. Японским макакам явно нравится играть со снегом. Они часто лепят снежки, и порой молодняк даже устраивает снежные бои. Публикуется с разрешения Zoonar

Лаборатория, которой я руковожу, уже 20 лет изучает способности животных к творчеству и изобретательству, и в этой главе я вкратце расскажу о некоторых наших открытиях. После многочисленных экспериментов мы убедились, что животные действительно демонстрируют поведение, которое вполне можно определить как инновационное, даже если сопоставимость понятия «инновация» у человека и у остальных животных – по-прежнему вопрос спорный{392}. Наши исследования и исследования других коллег, изучающих инновации у животных, убедительно доказывают, что человек не единственный на нашей планете, кто способен творить и изобретать. Многие животные вводят новые модели поведения, приспосабливают привычное поведение к новым контекстам, а также откликаются на социальные или экологические потрясения соответствующими обстоятельствам новшествами{393}. Разумеется, между размачиванием еды и изобретением микроволновой печи – огромная дистанция, а от битья канистрой о канистру, чтобы донести свое сообщение, далеко до появления электронной почты. Почему лишь человек оказался способен на действительно потрясающие изобретения и новшества? Это главный вопрос и основная тема моей книги. Наш вид, бесспорно, отличают особые творческие способности, и об их возникновении мы поговорим в следующих главах. Тем не менее я продолжаю утверждать, что изучать новации и изобретения у животных принципиально необходимо, чтобы разобраться в эволюции когнитивной деятельности человека. Как мы еще увидим, исследования в этой области приносят весьма познавательные результаты, содержащие важные ключи к реконструкции некоторых аспектов человеческой истории, особенно тех, что связаны с эволюцией нашего крупного мозга. Пусть инновации у других животных не так впечатляют по сравнению с достижениями человечества, но без их изучения невозможно будет отыскать истоки человеческой культуры.

За последние годы исследователям удалось показать, что инновации у животных нужно изучать методично и системно, их нельзя рассматривать в отрыве от сопряженных с ними процессов научения и освоения окружающей среды, а также что они играют важную роль в поведении животных в естественных условиях. Неудивительно, ведь в изменившихся обстоятельствах способность изобретать новое может оказаться критическим фактором выживания{394}. Например, у птиц тех видов, которые способны на инновационное поведение, как выясняется, гораздо выше, чем у других пернатых, вероятность выжить и закрепиться на новом месте, куда их забрасывает человеческая деятельность{395}. В наш век разрушения человеком естественной среды обитания способность к инновациям может стать вопросом жизни и смерти для исчезающих видов, вынужденных приспосабливаться к изменившейся в худшую сторону среде{396}. У нас копятся свидетельства того, что новаторство важно в экологическом отношении (например, там, где оно способствует расширению ареала того или иного вида животных) и в эволюции (оно может порождать различия между популяциями и служить источником поведенческой изменчивости){397}.

В действительности многие животные невероятно изобретательны, однако масштабы этой изобретательности до недавнего времени оставались незамеченными по одной простой и очевидной причине: чтобы классифицировать поведение как новое, нужно представлять, какое поведение для того или иного вида является нормой. Только после долгого изучения капуцинов в дикой природе специалисты смогли утверждать, что первое зарегистрированное применение дубинки для нападения на змею можно действительно расценивать как инновацию{398}. Точно так же только десятилетия пристального наблюдения за шимпанзе дали приматологам основание причислить к подлинным новшествам диковинный ритуал ухаживания, в ходе которого подросток по кличке Шэдоу старался произвести впечатление на самок, шлепая вывернутой верхней губой по собственным ноздрям{399}. Взрослые особи женского пола, которых он пытался соблазнить, были для него доминантами и на обычные заигрывания отвечали агрессией, а с помощью нестандартного маневра Шэдоу сумел выразить свой сексуальный интерес без воинственных обертонов.

Между тем кое-что науке было известно задолго до этого, по крайней мере по отношению к ряду интенсивно изучаемых видов, таких как крысы, кошки, собаки и голуби: творчество – естественная составляющая процесса научения. В конце XIX в. выдающийся американский психолог из Колумбийского университета Эдвард Торндайк проводил классические эксперименты, выявлявшие наличие у животных способности к решению задач. По итогам этих экспериментов был выведен один из самых известных законов научения у животных – так называемый закон эффекта{400}. В одном из нашумевших опытов Торндайк сажал кошек в тесные клетки, выбраться из которых можно было только приведя в действие запорный механизм – нажав на кнопку или потянув за шнурок. Поскольку заточение в тесном пространстве кошкам не нравилось, они всеми силами и способами старались вырваться наружу – грызли прутья, просовывали лапу в щель, царапали все, до чего удавалось дотянуться, беспорядочно молотили лапами и хвостом. В конце концов кошка задевала кнопку или шнурок, и клетка открывалась. После этого Торндайк сажал ее в клетку снова и наблюдал, как от раза к разу бесполезных действий становилось все меньше, а приводящее к успеху постепенно «отпечатывалось», как он назвал этот процесс, закрепляясь с опытом. На очередной попытке кошка отпирала клетку спокойно и уверенно, уже не тратя даром время на метания.

Эксперимент Торндайка известен как доказательство, что животные учатся за счет повторения действий, которые влекут за собой нечто благоприятное, и отказа от тех, за которыми следует нечто нежелательное. Однако помимо этого эксперимент показал, что процесс научения часто начинается со спонтанного порождения непривычных действий{401}, из которых с накоплением опыта отфильтровываются приносящие успешный результат. К такому же выводу пришел, пожалуй, величайший из всех исследователей поведения – Беррес Фредерик Скиннер, знаменитый гарвардский психолог. Это его имя носит «ящик Скиннера», по сей день использующийся в значительной части экспериментов по изучению поведения животных. Скиннер утверждал, что животные по природе своей активны и постоянно совершают какие-то действия, поэтому новое поведение рано или поздно возникнет, а каким оно будет, зависит от обстоятельств и мотивации животного.

Однако не все животные в равной степени способны к новаторству. Еще в 1912 г. психолог из Бристоля Конви Ллойд Морган рассуждал, что поведение может состоять из повторяющегося компонента, неоднократно возникавшего прежде, и небольшой доли новшества, представляющего собой творческий отход от рутины и особенно заметного у так называемых высших живых существ{402}. Тем не менее исследование правил научения у животных дает все основания предполагать, что порождение новых действий – вполне рутинная составляющая процесса, в ходе которого животные учатся. Современные исследования поведения животных подтвердили выводы основоположников теории научения. И, как мы еще убедимся, новаторство действительно распространено широко, и у представителей разных видов по-разному проявляется склонность к нему{403}.

Несмотря на это, специалисты, исследующие поведение животных, на удивление долго не принимались за изучение новаторства. Все-таки новое, приобретаемое путем научения поведение, распространяющееся в популяции по мере того, как особи перенимают его друг у друга, порождается каким-то одним ее представителем. Для распространения необходимы два процесса: изначальное порождение поведенческого варианта, которое и представляет собой новаторство, и дальнейшая передача новой традиции от особи к особи, называемая социальным научением. Однако если социальному научению у животных посвящается масса литературы, множество конференций, работ и статей{404}, то новаторству у животных почти не уделялось внимание вплоть до XXI в. При этом вокруг смежных тем – таких как неофилия (интерес ко всему новому), освоение окружающей среды и инсайт-научение (внезапные догадки) у животных – сложилась основательная исследовательская традиция; новаторство у человека тоже не испытывало недостатка в интересе ученых, и только новаторство у животных оставалось за бортом.

Исключением можно считать важную статью, написанную светилами приматологии Хансом Куммером и Джейн Гудолл в 1985 г.{405} В своем обзоре научной литературы, посвященной поведению приматов, Куммер и Гудолл отметили, что об инновациях у приматов сообщается много, но «из множества наблюдаемых примеров новаторства лишь немногие перенимаются другими особями и очень редко распространяются на всю стаю»{406}. Часть этих новшеств возникла благодаря способности высших и низших обезьян обращать случайности себе на пользу, часть благодаря способности использовать уже имеющиеся поведенческие паттерны при решении новых задач. Куммер и Гудолл показали, как временами стимулом к инновациям служит избыток ресурсов: так происходило, например, с животными в неволе или с теми, которых подкармливали. В одном исследовании сравнивалось поведение гамадрилов в Цюрихском зоопарке и в дикой популяции в Эфиопии{407}. Хотя у зоопарковой колонии отмечались абсолютно те же моторные и голосовые сигналы, что и у гамадрилов в дикой природе, 9 из 68 коммуникационных сигналов, наблюдаемых у зоопарковой популяции, у дикой отсутствовали. Это означало, что какие-то из сигналов зоопарковой колонии были новшествами, как правило, представлявшими собой усовершенствование уже существующих сигналов. Но гораздо чаще появлению инновации способствовали условия, формирующие ту или иную потребность, – например, засуха или трудности социального плана. Более поздние исследования указывают на то, что в старой поговорке «Нужда – мать всех изобретений» есть доля истины{408}.

Однако главным в статье Куммера и Гудолл было предложение метода экспериментального изучения новаторства у животных. В то время многие исследователи поведения считали, что оно встречается слишком редко и потому изучению с помощью экспериментов не поддается. Как исследовать поведение, которое возникает, может быть, несколько раз в год? Куммер и Гудолл предложили простой и практичный выход: «Систематические эксперименты (например, постановка различных тщательно продуманных экологических и технических "задач") как в диких популяциях, так и в живущих в неволе, позволили бы изучить новаторство как явление, а также внутри- и межгрупповое распространение инновационных поведенческих моделей»{409}. Предложение оказалось по-настоящему значимым. Вот уже 20 лет подход Куммера и Гудолл широко применяется в изучении животных. Новаторство можно спровоцировать как в природной популяции, так и в неволе, ставя перед животными незнакомые задачи, такие как добыча корма из ящиков-головоломок (в идеале в контролируемых условиях), а также исследуя влияющие факторы, такие как возраст «изобретателя» или экологический контекст.

Когда в 1990-х гг. наша исследовательская группа начала изучать новаторство у животных, статья Куммера и Гудолл была отнюдь не единственной попыткой подступиться к этой проблеме. Однако научная литература на данную тему изобилием не баловала. Приемлемого определения новаторства у животных просто не существовало, а те немногие статьи, которые все же публиковались, противоречили друг другу. Пытаясь что-то сделать в этом направлении, я организовал тематический симпозиум на Международном этологическом конгрессе в 2001 г. и пригласил участников написать по главе для книги «Новаторство у животных» (Animal Innovation){410}; два года спустя она была издана. Во введении мы со вторым ее составителем и редактором Саймоном Ридером обсудили некоторые трудности, мешающие дать определение новаторству у животных{411}. Трудности эти действительно существуют, и немалые, но не буду вдаваться в подробности и усложнять рассказ{412}. Сейчас нам достаточно рассматривать новаторство у животных как новое или модифицированное поведение, возникающее в результате научения, или как производство ресурсов, прежде в популяции не наблюдавшихся.

Когда нас просят назвать какое-либо человеческое изобретение, на ум приходит что-нибудь вроде открытия пенициллина Александром Флемингом или создания Всемирной компьютерной сети Тимом Бернерсом-Ли. Аналоги из мира животных все же не такие яркие. Это, например, запатентованный японскими черными воронами способ колоть грецкие орехи с помощью проезжающих автомобилей: птицы оставляют орехи на проезжей части у светофора, а затем, когда загорается красный, собирают ядра{413}. Еще один чудный пример – необычные украшения гнезд у скворцов (падких, как известно, на все блестящее), которые совершали налеты на автомат для сбора мелочи на мойке машин во Фредериксбурге, штат Виргиния, и уносили в буквальном смысле золотые горы – тысячи долларов двадцатипятицентовиками{414}. И в том и в другом случае мы видим поведение или продукт, которого прежде не существовало{415}. Как показывает пример с открыванием молочных бутылок, новшество может затем распространяться путем социального научения, однако если охватывающее постепенно популяцию непривычное поведение было изначально результатом подражания, то само оно инновацией не считается{416}. Точно так же (и это мы с Саймоном постарались подчеркнуть особо) нельзя любое странное, случайное или нетипичное поведение расценивать как инновацию. Чтобы квалифицировать поведение животных как инновацию, оно должно быть совершенно новым и при этом приобретаемым за счет научения, а квалифицировать его как таковое можно, лишь если оно повторяется раз за разом определенным функциональным образом{417}. Часть исследователей настаивают на том, что этот термин должен употребляться в более узком смысле, при котором инновация непременно должна предполагать применения когнитивных способностей. Но поскольку разработка темы тогда еще только начиналась, мы решили, что более широкое определение поможет делу, так как при чрезмерной строгости определения мы рискуем застопорить сбор первичных данных, а для зарождающейся научной области накопление массива данных – самая насущная задача. Последующее развитие области и популярность нашего определения показали, что мы рассуждали верно{418}.

Первоочередной вопрос, на который предстояло ответить исследователям новаторства у животных, – насколько вообще допустимо говорить о тех или иных животных как о новаторах. Может быть, все новшества у животных – это просто стечение обстоятельств, а те, кого мы называем новаторами, всего-навсего случайно оказались в изменившихся или стрессовых условиях, таких как подкармливание или засуха. Если же новаторство тем или иным животным действительно свойственно, необходимо установить, характерно это для всех или существуют отдельные классы особей либо психотипы, которые в основном и совершают прорывы.

Поиском ответов на некоторые из этих вопросов занялась аспирантка из Кембриджского университета Рейчел Кендал{419}, изучавшая новаторство в зоопарковых популяциях игрунковых обезьян (мармозеток, тамаринов и львиных тамаринов). В литературе о поведении приматов преобладало убеждение, что детеныши и подростки у приматов больше склонны к новаторству, чем взрослые. Однако данные, на которых основывалось это убеждение, надежностью не отличались. Возможно, на исследователей слишком сильное впечатление произвели один-два прогремевших новатора, такие как Имо – знаменитая макака-подросток, додумавшаяся мыть бататы. Считалось, что предположительная склонность юных особей к новаторству обусловлена повышенной тягой молодняка к игре и освоению окружающей среды. Это вполне вероятно. Можно довольно убедительно доказать, что игра именно для этого и служит – включать творческий процесс и побуждать к новаторству. Не исключено, что игра – это адаптация, позволяющая соскочить с наезженной колеи и поискать неизвестное еще и лучшее решение существующих житейских проблем{420}. Однако применительно к игрунковым данные о возрастных различиях в реакциях на незнакомые объекты, пищу и задания, связанные с добычей корма, набирались противоречивые.

Чтобы пролить свет на эти противоречия, Рейчел, взяв на вооружение рекомендации Куммера и Гудолл, предложила объектам своего исследования незнакомые задачи по добыванию корма – в виде ящиков-головоломок, открытие которых позволяло добраться до вожделенных лакомств. Эти ящики она расставила в вольерах с семейными группами игрунковых по всей Великобритании. Целью Рейчел было выяснить, влияет ли возраст обезьян на интерес ко всему новому, освоение окружающей среды и новаторство. Задания с ящиками-головоломками были предложены (при многократных повторных попытках) более чем сотне представителей игрунковых в 26 зоопарках. Чтобы добраться до лакомства, обезьянам нужно было, например, толкнуть откидную дверцу, просунуть лапу в отверстие, снять крышку с ящика. Рейчел отмечала, кто из представителей каждой популяции первым приблизился к ящику, начал им интересоваться и выполнил задание, а также документировала множество других характеристик, связанных с распространением найденного решения{421}.

В ходе этого исследования у игрунковых действительно обнаружилось систематическое проявление возрастных различий в новаторстве – однако вопреки бытовавшему убеждению первыми с заданием гораздо чаще справлялись старшие, а не младшие. Молодняк, как правило, первым подбирался к ящику и начинал с ним взаимодействовать, а вот открыть его обычно удавалось взрослым. Манипуляции старших с хитроумным устройством чаще увенчивались успехом и приводили к получению вкусной награды{422}.

Велик соблазн, глядя на распространение новшества в животной популяции, предположить, что животные учатся друг у друга, и в большинстве случаев так оно и есть. Однако соблазну этому исследователи поддаваться не должны, поскольку теоретически, если новшество так просто освоить, каждый из перенимающих освоил бы его и сам. Собственно, за годы изучения социальной передачи я столкнулся с несколькими примерами распространения в животной популяции новых поведенческих моделей, которые вроде бы целиком и полностью напоминали передаваемые социальным путем, но, как показывал последующий анализ, все представители популяции приобретали эту модель поведения независимо друг от друга{423}. В природных популяциях, где проследить историю действий участников удается редко, отличить социальное научение от несоциального еще труднее. Поэтому определенности в этом вопросе пока мало. В частности, научный вес сообщения о существовании «культуры» у таких животных, как шимпанзе и дельфины, очень сильно снижается отсутствием четких свидетельств того, что отмеченные у этих «рационализаторов» привычки – раскалывание орехов, добыча термитов или использование губок для охоты – приобретаются в ходе социального научения{424}.

По этой причине наша лаборатория много сил положила на разработку новых математических и статистических методов, позволяющих выявлять распространение инноваций путем социального научения в природных популяциях животных. Один из таких методов – «предпочтение варианта»{425}. В основе его простой принцип: если задание выполняется несколькими способами (есть несколько вариантов решения), при социальной передаче какой-то из них окажется наиболее популярным, поскольку все будут перенимать его друг у друга. Таким образом, если исследователи видят, что в популяции обезьян принят какой-либо один способ решения задачи, когда буквально на поверхности лежит такой же простой альтернативный способ, правомерно сделать вывод, что предпочитаемый способ обезьяны перенимали друг у друга. На практике исследователям не обойтись без статистических методов, позволяющих определить вероятность возникновения такого перекоса в предпочтении одного варианта другому в результате случайности или исключительно несоциального научения. Если наблюдаемое предпочтение варианта статистически достаточно велико, то гипотезу, согласно которой животные усваивают этот вариант независимо друг от друга, можно отвергнуть и со всем на то основанием предполагать социальную передачу. В случае с обезьянами, которых изучала Рейчел, мы заключили, что в некоторых случаях решения заданий с ящиком-головоломкой, найденные новаторами, действительно распространялись затем посредством социального научения.

В целом из эксперимента Рейчел следовало, что благодаря превосходству в опыте и физических способностях старшие обезьяны изобретали и справлялись с незнакомыми задачами эффективнее молодняка, но молодежь зато с успехом усваивала те же новые способы добычи пищи посредством социального научения{426}. Судя по всему, перещеголять молодняк взрослым помогал именно жизненный опыт, хотя не исключено, что свою роль играли и другие «возрастные» факторы, такие как отточенные навыки выполнения ручных операций, превосходство в физической силе, общая зрелость. Вырисовывалась некая черта в процессе развития (у игрунковых она приходилась примерно на четыре года), за которой накопленный опыт ручных операций наделял особь достаточными способностями для извлечения пищи из труднодоступных мест, чтобы в результате манипуляций им удавалось благополучно и эффективно добыть лакомство без чужой помощи. А значит, по крайней мере у обезьян этих видов новаторство требует определенного багажа знаний и навыков{427}.

Вариации в новаторстве обусловливались не только возрастом. Эксперимент выявил, кроме прочего, устойчивые межвидовые различия в способностях к решению задач. У львиных тамаринов Рейчел обнаружила более, чем у тамаринов и мармозеток, быструю реакцию, более высокие успехи, больше манипуляций с ящиками-головоломками и больше внимания как к самому заданию, так и к успехам других{428}. Эти результаты отлично согласовывались с предыдущим исследованием, показавшим, что виды, добывающие пищу манипуляционным или эксплоративным (предполагающим освоение окружающей среды) способами, демонстрируют меньший, чем другие, страх новизны и больше новаторства{429}. Третий способ добычи пищи, экстрактивный, подразумевает поиски и извлечение пищи из земли (корешки, насекомые) или из скорлупы (ядра орехов и косточки плодов){430}. Львиные тамарины активно пользуются именно этим способом, выскребая ногтями из-под коры разных насекомых и прочую живность{431}. К приверженцам экстрактивного способа относятся и мармозетки, но рацион у них не такой обширный, как у львиных тамаринов, поскольку значительную долю питательных веществ мармозетки получают из древесного сока{432}. Все остальные виды тамаринов, которых изучала Рейчел, к использующим экстрактивный способ не причислены{433}. Таким образом, результаты экспериментов Рейчел, выстраивающие градацию склонности к новаторству – от тамаринов к мармозеткам и от них к львиным тамаринам, – вполне согласуются с гипотезой, что экстрактивный способ добычи пищи мог способствовать эволюции умственных способностей, выраженных в умении живо откликаться на возникающие в процессе поиска пищи проблемы{434}.

Дальнейшие познания, касающиеся факторов, которые влияют на возникновение и распространение новаций в поведении животных, нам принесло изучение птиц. Дипломница Сент-Эндрюсского университета Нелтье Богерт задалась целью выяснить, в какой степени характер распространения новшеств в группах скворцов{435}, содержащихся в неволе, можно спрогнозировать на основе знания ряда индивидуальных и социально-групповых переменных, таких как структура внутригрупповых связей (кто с кем проводит время), иерархия (кто над кем доминирует), степень страха перед новизной (насколько представители изучаемого вида склонны, не мешкая, исследовать новую территорию или незнакомый объект) и параметры несоциального научения{436}. Следуя, как и Рейчел, рекомендациям Куммера и Гудолл, Нелтье ставила перед небольшими группами скворцов ряд новых для них задач по добыче корма экстрактивным способом и отмечала время, которое требовалось каждой птице на то, чтобы начать взаимодействие с предметом и решить задачу, а также порядок манипуляций и решения. После этого мы разбирались, какая из переменных с наибольшей вероятностью обусловливает наблюдаемое поведение.

Нелтье сделала, наверное, неожиданное открытие, что параметры несоциального научения, фиксировавшиеся при тестировании каждой особи, позволяют спрогнозировать, кто из птиц первой в своей социальной группе сумеет справиться с незнакомым заданием по добыче пищи. Иными словами, способности того или иного скворца к новаторству можно вычислить на основе предшествующих замеров способностей к научению. Интуиция, конечно, подсказывала, что особи-новаторы преуспеют и в научении, но мы были готовы к тому, что в действительности все окажется иначе. Мы не удивились бы, если бы с заданиями справились, допустим, исключительно доминирующие особи или если бы о новаторских склонностях лучше позволял судить страх перед новизной, а не способности к научению, поскольку робкие особи просто не стали бы контактировать с ящиком-головоломкой. Интуитивные предположения зачастую не оправдываются. Например, поначалу у Нелтье получалось, что структура внутригрупповых связей не дает возможности спрогнозировать распространение найденных решений, то есть вероятность что-то перенять не зависит от того, много ли времени птица проводит с тем, у кого учится. Это нас озадачило, тем более что, как свидетельствовали другие данные, какое-то подражание все же имело место{437}. Мы пришли к выводу, что перевеса в сторону научения у ближайших контактов не возникает, возможно, потому, что в условиях неволи, когда птицы содержатся в замкнутых вольерах, они и так постоянно наблюдают всех представителей своей группы и благополучно учатся друг у друга. Распространение по сетям близких контактов вероятнее в более крупных группах, живущих в естественной среде, – и в популяциях диких птиц эта гипотеза подтвердилась{438}. Но когда мы разработали более мощный статистический инструмент для выявления социальной передачи по сетям внутригрупповых связей (анализ распространения по внутригрупповым сетям{439}) и проанализировали заново полученные Нелтье данные о скворцах, выяснилось, что птицы все-таки учатся у тех, с кем больше всего контактируют. С помощью этих же инструментов впоследствии выявлялось распределение по сетям контактов у других птиц, а также у китов, колюшек и приматов{440}.

Как показывает мой собственный опыт, в способность приматов и птиц к новаторству готовы поверить гораздо больше людей, чем в наличие такой способности у рыб. Но, как мы уже убедились, рыбы хорошо обучаются, и на их модели очень удобно изучать различные составляющие социального поведения. Кроме того, с рыбами можно проводить те виды экспериментов, которые практически неприменимы к представителям таксонов с более развитым мозгом, например приматам. Это относится и к экспериментальному исследованию новаторства. Ведь если новатора определяют как первого представителя популяции, сумевшего справиться с задачей, то исследователю, чтобы выявить устойчивые модели новаторства, придется изучить немало разных популяций. Допустим, исследователь предлагает незнакомое задание на добычу пищи популяции бабуинов, и первым с ним справляется двухлетний субдоминантный самец. Что из этого вытекает? Исследователь не вправе заключить, что новаторами обычно становятся молодые субдоминантные самцы, поскольку совершенно не обязательно успех данного новатора обусловлен именно этими его свойствами. Исследователь должен предложить то же задание множеству других популяций бабуинов – только тогда начнут вырисовываться подлинные факторы новаторства. Если исследователь обнаружит, например, что первыми задание из раза в раз выполняют именно субдоминантные самцы, у него появятся основания заподозрить причинно-следственную связь между новаторством и социальным рангом, тогда как остальные характеристики новатора этой связи могут и не иметь. Проблема в том, что ни один профессиональный исследователь поведения животных не располагает необходимыми ресурсами, чтобы формировать и изучать популяции бабуинов в достаточном для надежных выводов количестве, поэтому такой эксперимент не получится поставить не только с бабуинами, но и, если на то пошло, с приматами любого другого вида. А вот популяций мелких аквариумных рыбок можно сформировать сколько угодно – и в таком эксперименте они окажутся в своей стихии.

Вместе с другим моим аспирантом из Кембриджского университета, уже упомянутым Саймоном Ридером (теперь он в Университете Макгилла), мы поселили в лабораторных аквариумах много популяций мелкой тропической рыбки гуппи{441} и поставили перед ними задачу искать корм с преодолением незнакомого лабиринта. Этот лабиринт включал одну или несколько перегородок с небольшими отверстиями либо отсеками, сквозь которые рыбам необходимо было проплыть, чтобы найти источник корма{442}. Новатором в каждой популяции признавалась та особь, которая сумеет первой пройти лабиринт и съесть корм{443}. Популяций у нас было 69, на каждую приходилось примерно по 16 особей, тщательно отобранных, чтобы обеспечивать необходимые вариации в половой принадлежности, размерах, а также степени голода. В ходе эксперимента предполагалось установить, будет ли какая-то из этих характеристик устойчиво наблюдаться у новаторов.

Устойчивые факторы действительно обнаружились. Новаторами оказывались скорее самки, чем самцы; скорее недоедающие особи, чем сытые; и скорее мелкие, чем крупные{444}. Этот расклад не был артефактом различий в активности или скорости передвижения – способность к нестандартному поведению демонстрировали вовсе не самые активные (поскольку самцы активнее самок) и не самые быстрые (поскольку крупные особи плавают быстрее мелких){445}. Результат объясняется именно разницей в побудительных мотивах. Успешных первопроходцев лабиринта побуждал искать новые пути к источнику пищи либо голод, либо метаболические затраты на рост, либо беременность. У мелких особей метаболические затраты выше: они должны стремительно догонять остальных в размерах и потому вынуждены кормиться чаще, чем более крупные{446}. Поскольку гуппи относятся к живородящим, у самок довольно много времени занимает беременность, предъявляющая суровые требования к пополнению энергии. Как показали другие наши эксперименты, когда тестирование проводится на неполовозрелых особях, пол исчезает из перечня факторов успеха при добыче корма{447}. Новаторством здесь движет не ум или способности, а мотивация. Рыбы обычно неохотно заплывают в незнакомые щели или темные закоулки, ведь там могут скрываться хищники. Чем голоднее особь, тем выше вероятность, что она рискнет поискать новые способы добраться до пищи.

Продолжая выяснять, как мотивационное состояние влияет на новаторство, мы провели еще один эксперимент с гуппи, на этот раз задавшись целью проверить связь между прежними успехами в добыче корма и новаторством в этом же занятии{448}. Две недели изо дня в день во время кормления рыб мы выдавали им единовременно одну дозу корма, так чтобы каждую порцию могла захватить какая-нибудь особь, и тем самым создавали ощутимую вариативность успеха при добыче пищи{449}. Мы подсчитали точное количество единиц корма, употребленных каждой особью за две недели, а также взвесили каждую рыбу перед экспериментом и после него. Затем всем популяциям было предложено три незнакомых лабиринта, и мы записывали, сколько времени у каждой гуппи уйдет на их преодоление. Мы предполагали, что проигравшие (те, кто набрал минимум веса и добыл меньше всего корма), столкнувшись с новой задачей по добыче пищи, будут проявлять изобретательность с большей вероятностью, чем преуспевшие. Именно так и вышло – у самцов. У них время выполнения задания коррелировало и с набором веса, и с числом поглощенных единиц корма. У самок же такая корреляция не наблюдалась, притом что с самим заданием они справились хорошо. У самок гуппи мотивация к выполнению заданий на добычу пищи оказывалась намного выше, чем у самцов, независимо от прежних успехов на этом поприще.

Разъяснить эти результаты помогает эволюционная теория. У многих животных самки вкладываются в развитие потомства больше, чем самцы. Эта разница во вложениях означает, что самцы, интенсивно спариваясь в стремлении оставить как можно больше потомства, практически ничего не теряют, тогда как самкам приходится быть осторожнее и разборчивее. Данное различие между полами известно как принцип Бейтмана – в честь открывшего его Ангуса Бейтмана{450}. В действительности все немного сложнее, и теперь нам известны разные факторы, от которых зависят разборчивость и неразборчивость в половых связях{451}, особенно у людей{452}. Тем не менее у многих животных репродуктивный успех самок ограничен в первую очередь доступом к пищевым ресурсам, а у самцов зависит от количества найденных половых партнерш{453}. Для гуппи это весьма актуально, поскольку живородящим самкам требуется вкладывать огромное количество сил и ресурсов в развитие потомства. По этой причине приспособленность у самок зависит от успеха в поисках качественной пищи гораздо больше, чем у самцов{454}. Чем больше самки гуппи едят, тем больше они производят икры и тем больше рождается мальков{455}. Спариться для самки зачастую не так важно, поскольку они умеют хранить несколько недель сперму от предыдущего спаривания. Значительную часть времени им требуется пища, а не половой партнер. Именно поэтому самки гуппи, независимо от прежних успехов в пополнении запасов энергии, всегда отлично справлялись с заданиями по добыче корма. Мотивация к поискам пищи у них не ослабевает никогда. Самцы же много времени уделяют преследованию самок, брачным церемониям, попыткам склонить избранниц к спариванию, а если произвести впечатление не удалось, спариться хотя бы хитростью. Как показало одно исследование, в лабораторных условиях{456} самец гуппи в среднем исполняет брачный танец перед самками по семь раз каждые пять минут, а в дикой природе, как было установлено в ходе наблюдений, попытки спариться с самкой украдкой предпринимаются каждую минуту{457}. Больше потомства оставит тот самец гуппи, который будет добывать ровно столько пищи, чтобы не умереть от голода, гоняясь за самками. У сытых самцов есть вещи поважнее, чем выполнять задание на добычу пищи, вот почему и проявилась связь между предшествующими успехами и выполнением задания в нашем эксперименте.

Вышеупомянутые эксперименты и многие подобные им – основа исследований новаторства у животных; они были необходимы, чтобы получить об этом явлении базовое представление. Однако, на мой взгляд, нынешний интерес к новаторству у животных обусловлен не столько экспериментальными исследованиями, посвященными решениям животными разных задач, сколько вдохновляющими теоретическими открытиями. При всей несомненной ценности этих экспериментов настоящий взлет изучения новаторства у животных начался после крупномасштабного исследования, суммирующего свыше 2000 примеров новаторства у птиц при добыче пищи{458}, – наиболее полного из когда-либо выполнявшихся обзоров новаторских приемов у животных. Исследование это провел известный своим креативным подходом Луи Лефевр, биолог из канадского Университета Макгилла. Лефевр заметил, что во многих научных журналах, публикующих статьи о поведении птиц, содержатся и краткие заметки, в которых указывается, когда в поведении представителей того или иного вида пернатых наблюдалось что-то необычное либо новое. Разглядев здесь прекрасную возможность для изысканий, Лефевр возглавил группу исследователей, которые по ключевым словам (таким как «новое», «никогда прежде не виденное» и т. п.) отобрали заметки, позволяющие классифицировать поведенческие модели как новаторские. Затем они перешли к выяснению, можно ли спрогнозировать способность птицы к новаторству по размеру мозга.

Для того чтобы предполагать такую взаимосвязь, имелись все основания. Биохимик из Калифорнийского университета в Беркли Аллан Уилсон, о котором я расскажу подробнее в следующей главе, еще раньше выдвинул «гипотезу культурного драйва»{459}. Он доказывал, что распространение поведенческих инноваций путем культурной передачи побуждает животных по-новому осваивать среду и тем самым повышает темпы генетической эволюции{460}. Он предположил, что способность находить новые решения для жизненных задач и перенимать хорошие варианты, найденные другими, дает особи преимущество в борьбе за выживание и в размножении. Если основа этих способностей таится где-то в тканях мозга, то результатом отбора по новаторству и предрасположенности к социальному научению станет формирование все более и более крупного мозга, что, в свою очередь, будет благоприятствовать дальнейшему новаторству и социальному научению. Аллан Уилсон считал, что вершиной этого культурного драйва стал человек, как наиболее способный к новаторству и культурозависимый вид с чрезвычайно крупным мозгом. Если эта гипотеза верна, то культурный драйв сыграл основополагающую роль в эволюции человеческого мозга.

Предполагаемую взаимосвязь Лефевр с коллегами действительно установили{461}. Интенсивность обращения птиц разных видов к инновациям коррелировала с размерами их мозга. Птицами, лидирующими по количеству попавших в заметки о новаторстве, оказались обладатели самого крупного мозга, тогда как у птиц с небольшим мозгом новаторство отмечалось редко. У такого способа исследования корреляций есть слабое место – возможные искажения при сообщении данных{462}, поэтому Лефевр с коллегами разработали статистические методы учета и нейтрализации таких искажений. Благодаря этому обзору и последующему анализу ученые получили веские основания утверждать, что из информации, касающейся новаторства, можно извлечь качественную, надежную, отражающую происходящее в природных условиях оценку одной из составляющих поведенческой гибкости{463}.

Прорывная работа команды Лефевра вдохновила ученых на дальнейший анализ взаимосвязи между новаторством, экологией и когнитивной деятельностью у птиц и приматов. Чтобы проверить, действительно ли новаторство способствует выживанию в непривычных обстоятельствах, биолог Дэниел Сол и его коллеги воспользовались серией экспериментов в естественных условиях, когда птиц некоторых видов помещали в новый для них ареал. Первое свое исследование группа Сола ограничила Новой Зеландией, но впоследствии эти же ученые провели и анализ в глобальном масштабе{464}. Оказалось, что у тех видов птиц, представители которых способны к новаторскому поведению, выше вероятность выжить и обосноваться при переселении{465}. Исследование продемонстрировало, что новаторство может помогать выживанию, особенно в изменившихся условиях. В ходе другого столь же замечательного анализа обнаружилось, что перелетные птицы меньше склонны к новаторству, чем неперелетные, а также что вторые действуют новаторски в основном в более суровые зимние месяцы{466}. Это значит, что перелетных птиц вынуждает перемещаться в другие края невозможность приспособить поведение к безжалостным условиям зимы. Последующие исследования показали, что вероятность образования новых видов от птиц-новаторов меньше, чем от тех птиц, которые не способны к такому поведению{467}.

Помню, с каким восторгом я читал статьи Лефевра. Для меня его исследования явились концептуальным прорывом. Эти открытия не только означали, что объем мозга позволяет судить о способностях его обладателя к новаторству, но и служили первым убедительным свидетельством того, что повышенная склонность к новаторству может давать животным преимущество в борьбе за выживание и размножение. Логично предположить, что в ходе естественного отбора предпочтение новаторству отдавалось как компоненту стратегии выживания, основанной на гибкости, то есть умению оперативно справляться с непредсказуемой или изменчивой средой и модифицировать поведение, чтобы обойти соперников. Возможно, именно отбор, направленный на усиление инновационности, и вел к увеличению мозга в ходе эволюции.

Проведенный Лефевром анализ подарил ученым и новую методологию. В результате экспериментальных исследований, выполненных нами и нашими коллегами ранее, уже начали вырисовываться модели инновационного поведения; но с помощью таких экспериментов удается исследовать поведение лишь особей небольшого числа видов. Насколько универсальными можно считать полученные выводы, было неясно. Из наших данных следовало, например, что к новаторству склонны в основном взрослые животные, а не молодняк, или что на основе знаний о характере родительского вклада можно прогнозировать межполовые различия в новаторстве. Благодаря Лефевру у исследователей появилось средство проверять такие гипотезы на подлинную универсальность – на десятках и даже сотнях видов.

Вдохновленные Лефевром и его соавторами, мы с Саймоном Ридером замахнулись на нелегкую задачу – применить их метод к приматам. К сожалению, у приматологов, в отличие от орнитологов, не было заведено описывать наблюдаемые поведенческие новшества в отдельных коротких заметках. Чтобы собрать примеры новаторства у приматов, Саймону пришлось перелопачивать и штудировать буквально тысячи научных статей о поведении приматов, вышедших в авторитетных журналах. Попутно он собирал данные о параметрах социального научения. Это был титанический труд – на то, чтобы добыть все эти сведения, требовались годы, однако Саймон не отступал. В конце концов ему удалось составить обширную информационную базу из более чем 500 примеров новаторства у приматов и сопоставимого количества примеров социального научения, охватывающих представителей 42 видов{468}.

Охваченные взволнованным предвкушением, мы провели статистический анализ, выискивая закономерности в собранных Саймоном данных{469}. Результаты вселяли надежду. Большая встречаемость инноваций в поведении взрослых особей по сравнению с молодняком, выявленная в ходе наших экспериментов с игрунковыми, подтверждалась по всей базе данных. В полном соответствии с нашей гипотезой (выведенной на основании экспериментов с рыбами), что матерью если не всех, то множества изобретений у животных выступает нужда, Саймон обнаружил у приматов больше заявленных случаев новаторства, демонстрируемого низкоранговыми особями, и меньше высокоранговыми – в сравнении с предполагаемой встречаемостью, прогнозируемой на основании количества тех и других в популяциях. У доминантов, как правило, есть привилегированный доступ к ресурсам, таким как пища или половые партнеры, и, видимо, поэтому им, в отличие от подчиненных, нет необходимости что-то придумывать, чтобы получить желаемое. Подчиненным же приходится, чтобы выжить, проявлять изобретательность. Поэтому они ищут новые способы добычи пищи, пробуют незнакомую еду и пускаются на разные хитрости, чтобы спариться. По той же причине подчиненным зачастую нужнее, чем доминантам, создавать стратегические союзы{470}. Помимо прочего мы обнаружили больше упоминаний о новаторстве у самцов приматов и меньше у самок (по сравнению с ожидаемым, учитывая количество тех и других в популяциях){471}. Особенно сильно эти межполовые различия проявились в половом поведении и в агрессии. Последнее объясняется так же, как и половые различия в новаторстве у гуппи, с той разницей, что у приматов перевес в выгоде оказывается на стороне самцов, поскольку именно им новаторство позволяет завоевать самку. Вдобавок Саймон выяснил, что примерно в половине случаев приматов побуждает к новаторству та или иная экологическая проблема – нехватка пищи, засуха, сокращение среды обитания. Эта закономерность тоже укладывается в гипотезу нужды. Таким образом, благодаря базе данных, относящихся к приматам, выводы из наших экспериментов обретали дополнительный научный вес.

Однако больше всего мне не терпелось проверить связь между параметрами новаторства у приматов и размерами мозга. Работа Лефевра при всей ее основательности лишь разожгла наши аппетиты. Только если взаимосвязь, которую Лефевр обнаружил у птиц, выявится и у приматов, культурный драйв Аллана Уилсона действительно можно будет считать ключевым и для человеческой эволюции. Кроме того, нам необходимо было установить, совпадают ли вариации параметров социального научения с вариациями параметров новаторства и размеров мозга, как прогнозировал Аллан Уилсон. Сравнительный статистический анализ редко бывает прямолинейным, необходимо использовать сложные и хитроумные статистические методы, учитывающие, что некоторые виды, например, близкородственные, а значит, они не могут рассматриваться как отдельные единицы данных при анализе. В нашем исследовании встречались и другие сложности. О каких-то видах приматов набиралось больше упоминаний, касающихся новаторства, просто потому, что эти виды активнее изучаются: понятно, что обыкновенными шимпанзе занимается больше исследователей, чем малоизвестными видами ночных полуобезьян вроде ай-ай или галаго{472}. Для анализа наши данные необходимо было скорректировать. Кроме того, в научной литературе не было единодушия по поводу того, какие оценки размеров мозга здесь лучше подходят. Что брать – абсолютный или относительный его размер? Нужно ли рассматривать мозг целиком или достаточно сфокусироваться на важных для новаторства областях, таких как неокортекс? Какие потенциальные искажения нужно учитывать? В итоге мы с Саймоном сделали несколько вариантов анализа, чтобы результаты точно не оказались эфемерными.

Результаты между тем, вне зависимости от настроек для интерпретации данных, оказались совершенно четкими. Мы выяснили, что признаки новаторства прямо коррелируют и с абсолютными, и с относительными размерами мозга, а также выявляется влияние филогенетического родства видов, популярности вида у исследователей и прочие искажения. Отмеченная встречаемость социального научения тоже устойчиво соотносилась со сдвигами размеров мозга{473}. Более того, встречаемость новаторства отчетливо коррелировала со встречаемостью социального научения. Приматы с крупным мозгом использовали больше новых моделей поведения и больше подражали, чем приматы с небольшим мозгом, – в точности как прогнозировал Аллан Уилсон{474}.

Эти открытия имели большое значение. Несмотря на глубокий научный интерес к эволюции разума, не ослабевающий на протяжении нескольких десятилетий, интуитивно подкупающая догадка, что объем мозга и умственные способности связаны между собой, почему-то оставалась непроверенной. Конечно, важные работы по теме взаимосвязи между объемом мозга и либо когнитивными способностями, либо сложностью поведения проводились и прежде, однако эти исследования сосредоточивались большей частью на узких поведенческих областях и конкретных отделах мозга (таких, например, как широта репертуара певчих птиц и ядра мозга, связанные с пением{475}, или пространственные способности, обеспечивающие запасание пищи у птиц, и размер гиппокампа – того отдела мозга, где, предположительно, хранится пространственная информация{476}). Единственное заметное исключение составляли посвященные птицам исследования Лефевра и его коллег, описанные выше. Насколько нам было известно, несмотря на обширные свидетельства связи между параметрами мозга и различными составляющими поведения и жизненного цикла у млекопитающих{477}, прямого и безоговорочного подтверждения связи между размерами мозга и общей поведенческой гибкостью пока найдено не было. И вот теперь, имея в распоряжении экологически релевантные показатели когнитивных способностей и добытые из научных статей факты встречаемости поведенческих инноваций и социального научения{478}, мы обнаружили, что когнитивные способности действительно коррелируют с размерами мозга.

Еще больше воодушевляло меня то, что анализ Саймона послужил ярким подтверждением ключевой составляющей гипотезы культурного драйва. Установленная связь размеров мозга с интенсивностью инноваций и у птиц, и у приматов{479} в совокупности с нашим открытием, что параметры изменчивости социального научения и новаторства совпадают и у приматов всех видов, как нельзя лучше подкрепляла предложенное Алланом Уилсоном объяснение{480}. Туман неизвестности над когнитивной эволюцией человека начал рассеиваться. Возможно, эволюцией мозга приматов двигал отбор в пользу новаторства и социального научения, попутно формировавший и другие способности, требующие развитой когнитивной деятельности (такие как использование орудий или экстрактивный способ добычи пищи), в нарастающем как снежный ком процессе, апогеем которого стал человек. Поскольку наши эксперименты выявили разницу в способностях к новаторству и социальному научению между отдельными особями в популяциях рыб, птиц и приматов, я не сомневался, что мы нащупаем вариативность, послужившую основой для естественного отбора. Кроме того, обнаруженные нами различия между видами, такие как превосходство львиных тамаринов над тамаринами и мармозетками в успехах при выполнении заданий, вполне согласовывались с предположением, что у видов, столкнувшихся с теми или иными экологическими проблемами, способности к решению задач разовьются сильнее.

Культурный драйв представлялся любопытной идеей, но, чтобы она доказала свою состоятельность, необходимо было прояснить по крайней мере два вопроса. Первый вопрос выдвигало перед нами растущее количество экспериментальных отчетов о подражании у беспозвоночных{481}. Если на социальное научение способны дрозофилы или личинки стрекозы с их микроскопическим мозгом{482}, зачем приматам потребовался такой огромный мозг для подражания? То же самое касалось новаторства, которое обнаруживалось у мелких рыбешек. Требовалось как-то объяснить, почему отбор должен был ради новаторства и социального научения способствовать увеличению мозга у приматов, если для новаторства и подражания как таковых мощная и обширная система нейронных связей не нужна. Второй вопрос – давняя кость в горле у занимающихся сравнительным филогенетическим анализом эволюции мозга: поскольку с размерами мозга соотносится множество разных параметров, как мы можем быть уверены в причинно-следственном характере любой из этих корреляций? Нас интересовала вероятность того, что именно новаторство и социальное научение послужили теми самыми критическими факторами, которые способствовали эволюции мозга приматов. Однако не исключено, что развитием крупного мозга приматы обязаны другому, а именно отбору в пользу умения справляться с задачами сложного общества{483}; и тогда эти возросшие вычислительные мощности могли просто случайно привести к решению большего числа задач и росту социального научения, порождая в итоге обнаруженные нами закономерности. Чтобы разобраться в этих хитросплетениях и подтвердить гипотезу культурного драйва, нам предстояло вплотную заняться исследованием эволюции мозга приматов.

Часть II

Эволюция разума

Глава 6

Развитие умственных способностей

То, что мне так и не довелось поработать с Алланом Уилсоном, – самое большое огорчение во всей моей научной жизни. Этот ученый-провидец родом из Новой Зеландии, ведущий специалист в области молекулярной эволюции, руководил лабораторией в Калифорнийском университете в Беркли. Он разработал метод, позволяющий на основании сходства молекул у представителей разных биологических видов измерить степень родства между ними и таким образом вычислить, когда у них существовал общий предок. Больше всего Уилсон известен как основоположник гипотезы о митохондриальной Еве, согласно которой митохондриальная ДНК всего современного человечества берет начало от митохондриальной ДНК женщины, жившей в Африке около 200 000 лет назад{484}, – отсюда и возникла распространенная в наши дни концепция эволюции человека «родом из Африки»{485}. Однако Уилсон был ученым невероятно творческим и разносторонним, и лично меня больше интересовала другая его идея, а именно так называемый культурный драйв. После аспирантуры я получил место в его лаборатории и должен был приступить к работе в сентябре 1991 г.{486} Увы, за месяц до моего приезда Уилсон скончался от лейкемии. Ему было всего 56.

Несколькими годами ранее Уилсон отметил любопытную связь между темпами эволюции животных разных видов и размерами их мозга{487}. Сосредоточив внимание на ветви, ведущей от первых амфибий к человеку, он составил график соотношения между размером мозга животного и давностью наличия у него общего с человеком предка. Выяснилось, что относительный размер животного мозга увеличился за последние 400 млн лет в 100 раз. Более того, со временем рост ускорялся; как предположил Уилсон, это значило, что здесь сработал некий механизм обратной связи. Ученый пришел к выводу, что мозг млекопитающих был двигателем собственной эволюции, и описал три этапа предполагаемого процесса{488}. Сперва у какой-либо особи появляется новая дающая преимущество привычка (возникает инновация). Затем новый обычай распространяется по всей популяции путем социального научения – при этом преимущество получают те, кто лучше приспособлен подражать другим, поскольку у них больше вероятности обрести выгодное для них новое свойство. И наконец, на третьем этапе при отборе преимущество отдается тем особям, у которых происходят «мутации мозга», обеспечивающие усиление способности к новаторству или социальному научению. «Какие-то из многочисленных видов мутаций, – объяснял Уилсон, – которые могли бы повысить способность мозга к новаторству и перениманию (т. е. подражанию. – К. Л.), произведут больше нейронов или дендритов и тем самым увеличат относительный размер мозга. Эта модель позволяет в принципе понять, как относительный размер мозга мог со временем экспоненциально увеличиваться»{489}.

Каждый раз, когда в популяции распространяется новая традиция, доказывал Уилсон, естественный отбор работает на совершенствование способности данного вида перенимать открытия, сделанные другими, что в результате ведет к увеличению размеров мозга. Помимо этого, при возникновении новых привычек отбор благоприятствует изменениям в анатомическом устройстве животного, приспосабливающим его к новому поведению и закрепляющим мутацию. По мере увеличения мозга в размерах, предполагал ученый, будет расти и способность особей данного вида порождать и распространять новые привычки, тем самым еще больше повышая вероятность появления и продвижения дальнейших инноваций и закрепления других мутаций. Этот процесс, совершающийся по принципу снежного кома, и выступал, по мнению Уилсона, двигателем эволюции мозга у множества животных, в частности приматов, но апогеем его стал человек – самый мозговитый, самый изобретательный и больше всех других живых существ полагающийся на культуру.

Уилсон полагал, что в силу постоянных изобретений и распространения инноваций животные с крупным мозгом будут часто подвергаться все новым и новым режимам отбора. Это, в свою очередь, повысит частоту закрепления генетических мутаций, отражающихся на организме и мозге животного. Таким образом, опираясь на гипотезу культурного драйва, он прогнозировал корреляцию между относительным размером мозга животных (масса мозга по отношению к массе тела{490}) и темпами анатомической эволюции. Этот прогноз подтвердился{491}. Темпы эволюционных изменений в строении тела позвоночных четко коррелировали, как выяснилось, с относительным размером их мозга. И если темпы эволюции молекул, составляющих организм животного, зависят в основном от темпов мутаций (которые не связаны с размерами мозга), то темпы анатомической эволюции у животных зависят, кроме прочего, от доли закрепляющихся мутаций. Их показатели, в свою очередь, как утверждал Уилсон, зависели от скорости распространения новых привычек. Вот вывод, который он сделал: «Эволюция тела у позвоночных может служить примером автокаталитического процесса, опосредованного мозгом: чем крупнее мозг, тем больше способность вида к биологической эволюции»{492}. В современной терминологии, большая способность к новаторству и социальному научению наделяет виды животных с крупным мозгом феноменальным умением «конструировать ниши»{493}, то есть изменять местную среду и тем самым влиять на последующий естественный отбор.

Илл. 5. Гипотеза культурного драйва. Отбор в пользу большей эффективности и точности социального научения находит отражение в параметрах мозга и поведении приматов. Он отдает преимущество ряду когнитивных способностей и ведет к увеличению размеров мозга, что, в свою очередь, еще больше повышает эффективность и точность социального научения

Идея культурного драйва была захватывающей, но соответствовала ли она действительности? Многие исследователи отнеслись к этой гипотезе скептически, а некоторые эволюционные биологи опровергали утверждение, что у млекопитающих с крупным мозгом ускорились темпы эволюции{494}. Кроме того, когда Уилсон впервые выдвинул свои доводы, в его рассуждениях было несколько изъянов. Во-первых, принципиально важная связь между размерами мозга и социальным научением была скорее предположительной, чем доказанной, и основывалась лишь на довольно бессистемном чтении научной литературы. Он просто заметил, что упоминания о социальном научении чаще встречаются применительно к певчим птицам и приматам, чем к позвоночным с более мелким мозгом, таким как земноводные и пресмыкающиеся. Во-вторых, не было известно, проявляют ли животные новаторство столь часто, чтобы гипотеза Уилсона оказалась состоятельной, и синхронны ли у животных темпы возникновения новаторства и скорость социального научения. В-третьих, не была доказана связь между размерами мозга и умственными способностями. Последние определяются по-разному, но в широком смысле под ними понимается способность животного решать задачи, воспринимать сложные представления и быстро учиться{495}. Несмотря на распространенное мнение, что умственные способности требуют большого мозга, основательно изучены они лишь у представителей небольшого числа видов. При этом исследователи вполне закономерно ожидали проявления умственных способностей от близкородственных человеку видов. Эти изъяны со счетов никак не сбросить. Поэтому отдельные выдающиеся ученые пытались доказывать равенство умственных способностей у всех позвоночных, исключая стоящего особняком человека{496}.

Изучение новаторства у животных все изменило. Сначала исследования на птицах{497}, затем на приматах{498} подтвердили связь между новаторством и размерами мозга, а дальнейшие эксперименты продемонстрировали значительную роль новаторства у многих животных{499}. Так что когда мы с Саймоном Ридером обнаружили, что у приматов с крупным мозгом социальное научение тоже распространено шире, чем у приматов с небольшим мозгом, что интенсивность социального научения и новаторства соотносится у приматов всех видов и характеристики когнитивных способностей у приматов (эти параметры подбирались в соответствии с экологическими требованиями вида) можно спрогнозировать по размеру мозга, гипотеза культурного драйва уже выглядела вполне убедительной.

Тем не менее требовалось детальнее проработать идею, чтобы ее можно было считать основательно подтвержденной, а также разобраться с другими нетривиальными вопросами. Во-первых, по-прежнему оставалось неясным, каким образом социальное научение должно подталкивать эволюцию мозга, ведь некоторые животные при подражании вполне обходятся имеющимся у них крошечным мозгом. Чтобы доводы не выглядели голословными, нужно было конкретизировать механизм обратной связи, посредством которого культурные процессы стимулировали эволюцию когнитивных способностей. Во-вторых, у приматов выявляются корреляции многих переменных (таких как рацион, социальная сложность, географическая широта) с размерами мозга. Для подтверждения гипотезы, что культурные процессы сыграли не последнюю роль в эволюции человеческого разума, нам необходимо было установить, действительно ли социальное научение выступает основной причиной эволюции мозга. А для этого требовалось исключить альтернативные объяснения; вполне вероятно, что развитие большого мозга было обусловлено какими-то другими причинами и повышенная вычислительная мощность, которую обеспечивали более крупные размеры, выразилась в повышении интенсивности социального научения и новаторства. В-третьих, говорить об увеличении «размеров мозга» – слишком упрощенный подход. Мозг – это сложный орган с обширной внутренней структурой, где определенные элементы и контуры важны для каких-то конкретных функций. Нам нужно было установить, как изменился мозг за время эволюции, а также соответствуют ли отмеченные в размерах и структуре изменения тем, которые предсказывает гипотеза культурного драйва. Если у человека области мозга, связанные с новаторством и социальным научением, не увеличились в размерах за последние несколько миллионов лет, культурный драйв как идея потеряет убедительность применительно к нашему виду. В этой главе мы по очереди разберем каждый из этих вопросов.

Сперва обратимся к подражанию у беспозвоночных. Уилсон, наверное, даже представить себе не мог, что социальное научение обнаружится у таких существ, как дрозофилы и сверчки. Человеческий мозг весит от 1,25 до 1,5 кг и содержит, по подсчетам ученых, 85 млрд нервных клеток. Мозг пчелы весит всего 1 мг и содержит меньше миллиона нервных клеток{500}. Если подражать могут обладательницы мозга размером с булавочную головку, трудно предположить, зачем естественному отбору, нацеленному на увеличение подражания, отдавать предпочтение все более крупному по размерам мозгу у позвоночных.

Эту загадку, по крайней мере для меня, разрешил наш турнир стратегий социального научения{501}. При сравнении результатов лучшими, напомню, оказались те из конкурсных стратегий, которые больше всего опирались на социальное научение. В целом чем больше стратегии-победительницы полагались на социальное научение в противовес несоциальному, тем выше оказывались их достижения. При этом среди худших прослеживалась противоположная закономерность: чем больше подражания, тем ниже результаты. Из этих показателей следует, что адаптивно не любое подражание как таковое, а скорее эффективное. Иными словами, подражание окупается, только если правильно им пользоваться. На турнире стратегий социального научения победительницей вышла та, в которой подражание применялось наиболее эффективно: тщательно вычислялось оптимальное время для научения, свежая информация котировалась выше устаревающей, прогнозировалась вероятная польза от вклада в дальнейшее подражание.

Турнир показывает, как правильно интерпретировать выявляемую у приматов взаимосвязь встречаемости социального научения и размеров мозга. Вряд ли стоит расценивать эту корреляцию как результат отбора в пользу увеличения доли социального научения как такового, поскольку само по себе оно не дает наследственной выгоды. Более того, как убедительно доказывают исследования пчел, муравьев и мух, для одного только социального научения большой мозг животным совершенно не требуется. Скорее, если социальное научение и вправду выступало причиной развития более крупного мозга у приматов, это произошло потому, что естественный отбор велся по эффективности социального научения. Чтобы гипотеза Уилсона подтвердилась, ключевым двигателем этого развития должен быть отбор более стратегически верных, точных и экономичных форм подражания, а также других переменных – когнитивных, социальных и связанных с жизненным циклом, – которые усиливают эффективность передачи знаний от одной особи к другой, а вовсе не отбор, направленный на увеличение подражания. То, что в поведении приматов с крупным мозгом наблюдается больше подражания по сравнению с приматами, чей мозг уступает им в размерах, почти наверняка случайность – побочный эффект большей подготовленности к социальному обучению. Обусловливающей переменной выступало качество подражания, а не его частота.

Когда на нашем турнире одни агенты подражали поведению других, то не обходилось без ошибок копирования. Обычно такие ошибки вели к снижению окупаемости для подражателя, поскольку за образец бралось поведение с высокой отдачей, а из-за ошибки получалось нечто непредсказуемое. С точки зрения интуитивной логики все вполне понятно. В реальной жизни особи склонны применять те поведенческие паттерны, которые уже приносили дивиденды, и чем точнее подражание, тем больше вероятность усвоить именно то поведение, какое нужно. На турнире частота возникновения ошибок задавалась организаторами. Все стратегии, опирающиеся на социальное научение (разыгрывающие ход НАБЛЮДАТЬ), страдали от снижения окупаемости, если частота ошибок возрастала, и выгадывали на повышении окупаемости, когда эта частота снижалась. В реальной жизни частота ошибок копирования зависит не столько от контекста, сколько от свойств самого подражателя: насколько, например, хороши его системы восприятия, верно ли он понимает предпринимаемые демонстратором действия, может ли точно воспроизвести демонстрируемое поведение. Если бы эти индивидуальные различия в точности подражания тоже закладывались в программу турнира, при естественном отборе предпочтение, несомненно, отдавалось бы безошибочному (высокоточному) копированию.

Теперь давайте рассмотрим гипотезу Уилсона заново, но уже с учетом этих соображений, – возможно, нам удастся представить предполагаемый механизм обратной связи культурного драйва несколько подробнее (илл. 5).

Как показывают результаты турнира, при естественном отборе предпочтение получат те индивиды, у которых подражательное поведение окажется более эффективным, более точным и стратегически более верным, чем у других – либо демонстрирующих менее эффективное или менее точное подражание, либо полагающихся на несоциальное научение. В результате функциональные способности и связанные с ними структуры мозга должны развиться до такой степени, которая позволит усилить эффективность и точность подражания либо, как вариант, будет способствовать новаторству. Эволюция этих структур, в свою очередь, должна, скорее всего, привести в итоге к укрупнению размера мозга, а также усилить способность к новаторству и социальному научению, порождая ту самую обратную связь, которую предвидел Уилсон. Тогда возникает вопрос: какие именно функциональные способности мозга обеспечат такое усиление?

Самые очевидные кандидатуры здесь – системы восприятия. При отборе в пользу повышения точности подражания преимущество могло отдаваться, допустим, большей остроте зрения, если в результате наблюдатель получал возможность перенимать мелкомоторные движения (требующиеся при различных способах обработки пищи и т. п.) или проявлять сноровку при изготовлении орудий либо если увеличение зоркости и чуткости позволяло перенимать демонстрируемое поведение издалека. Беспозвоночные, в частности пчелы, бесспорно, способны к социальному научению, однако, для того чтобы повторять за другими, подражателю, как правило, необходимо находиться максимально близко к демонстратору, поскольку острота зрения у пчел невелика. Подражание издалека дает массу преимуществ – это и выбор из большего числа демонстраторов, и безопасность, и подсматривание у соперников и недругов, которые наблюдателя близко не подпустят. А если к отличному зрению добавится еще и тонкий слух, не только увеличится точность подражания, а и откроются новые возможности для того, чтобы учиться у других. Таким образом, у приматов должны были расширяться те области мозга, которые связаны с обработкой зрительных и слуховых сигналов, то есть должна была расти площадь зрительной и слуховой коры.

Однако подражание требует, помимо прочего, интеграции разных систем восприятия и перевода входящей информации от этих систем в поведенческие реакции. Подражание давно занимает умы и психологов, и специалистов в области когнитивной нейрофизиологии, поскольку разобраться с так называемой проблемой соответствия, то есть понять, как мозг преобразует восприятие наблюдаемого действия в его копию, воплощенную в движениях тела, до сих пор не удалось{502}. Чтобы перенять, например, способ выуживания насекомых, мозг наблюдателя должен преобразовать поток зрительной информации о том, как двигают руками и пальцами другие, в соответствующий исходящий результат, «прописывающий» движения мышц и суставов самого наблюдателя. Суть этой проблемы отчетливее всего проявляется в «перцептивно непрозрачных» действиях, например при копировании мимики, когда мы не видим ту часть собственного тела, которой выполняем действие. Поэтому отбор в пользу более искусного подражания вполне мог благоприятствовать эволюционному увеличению нейронных связей между зрительной и слуховой зонами коры мозга и соматосенсорной и моторной зонами.

В когнитивной психологии давно подчеркивается, что для эффективного подражания особь должна осознавать цели и действия того, кому она подражает{503}. А для этого требуется способность по-разному рассматривать и истолковывать предметы и явления окружающей среды и выстраивать альтернативные сценарии взаимодействия с ними, что, в свою очередь, включает способность учитывать точку зрения других особей. Способность признавать у других представления, желания, знания и осознавать, что они могут отличаться от наших собственных, обозначают, как уже говорилось, термином «модель психического состояния». Эффективное подражание с большой долей вероятности могло благоприятствовать эволюции и усилению способности вставать на чужую точку зрения – и соответственному развитию связанных с этим нейронных основ. Такие качества позволяют наблюдателю более эффективно осознавать цели и действия демонстратора, а «учителям» – понимать внутреннее состояние и возможности своих «учеников».

Чтобы при выборе моделей для подражания отдавать предпочтение тем особям, которые демонстрируют высокую результативность действий, животные должны быть способны оценивать отдачу, получаемую другими. И поступать как большинство они смогут только при умении определить, что так действует именно большинство{504}. Учитывая выгоды стратегического подражания, логично, что должен был возникнуть отбор в пользу необходимых для успешного применения стратегий вычислительных способностей. Стратегическое подражание должно было стимулировать эволюцию повышенного внимания или чуткости к окупаемости чужих поступков, частоте того или иного поведения в имеющейся выборке, стабильности и постоянству действий демонстраторов и так далее, а также развитие вычислительных способностей, позволяющих перерабатывать эту информацию в эффективные алгоритмы. Например, с точки зрения эволюции отметить, что шесть особей независимо друг от друга используют тот или иной набор действий, гораздо важнее, чем увидеть, что одна особь выполнила этот же набор действий шесть раз, поскольку первое наблюдение с большей вероятностью указывает на преобладание данного поведения в популяции{505}. Соответственно, в ходе отбора преимущество должно было отдаваться учету и подсчету количества особей, применяющих то или иное поведение, а не частоте применения его каждой особью{506}. Если говорить более обобщенно, то использование стратегического подражания требует эффективного принятия решений, которое предполагает преобразование потоков социальной и несоциальной информации в эффективное практическое правило действия, а затем определение путем расчета наиболее выгодного отклика. В таком случае у нас есть основания ожидать, что отбор в пользу эффективного социального научения усилит действенность всех форм научения, включая и способности к несоциальной его разновидности.

Итоги турнира стратегий социального научения наводят на мысль, что эффективные социальные ученики должны обладать способностью мысленного путешествия во времени. Оптимальный подражатель умеет, как и агенты победившей стратегии под названием ДИСКОНТ-АВТОМАТ, оглядываться в прошлое и опираться на уже зарекомендовавшие себя решения, учитывая, насколько каждое из них актуально, и отдавая предпочтение новейшим их вариантам. С равным успехом он умеет заглядывать в будущее и выстраивать в уме модели вероятных последствий повторения за другими, включающие возможные риски и предполагаемую окупаемость. В таком случае культурный драйв должен был благоприятствовать расширению «управляющих» областей мозга и нейронных контуров, связанных с вычислением, принятием решений, оперативной и долговременной памятью и мысленным моделированием. У человека за эти свойства отвечает передняя часть мозга – лобные и височные доли, и особенно префронтальная кора.

Гипотеза Уилсона подчеркивает, кроме прочего, значение способности к новаторству. Усиленная способность к социальному научению не принесет никакой практической пользы, если не будут появляться новое поведение и навыки, пригодные для подражания. Ряд отделов мозга, отвечающих за вычисления, память, моделирование, задействуются также в творчестве и новаторстве – это, в частности, передние доли, а конкретнее упомянутая префронтальная кора.

Отбор в пользу социального научения наверняка должен был повлиять не только на мозг, но и на различные составляющие социального поведения и жизненного цикла. Сильная опора на социальное научение повысила бы общительность, поскольку чем больше группа и чем больше времени проводит особь среди других, тем больше возможностей для эффективного подражания. Отбор в пользу общительности должен был развивать повышенное внимание и восприимчивость к социальным сигналам, а также толерантность, особенно к сородичам{507}. Освоению сложного навыка путем подражания нередко весьма способствует возможность проводить много времени рядом с уже поднаторевшими в нем особями. Приматолог Карел ван Схайк убедительно доказал, что для социальной передачи навыков использования орудий принципиально важна терпимость к окружающим (илл. 6){508}. Животные, предположительно, получают эволюционное преимущество, позволяя родным, прежде всего молодняку, находиться рядом{509} и тем самым предоставляя им возможность перенимать навыки и знания, в том числе за счет подбирания объедков и игры с брошенными орудиями{510}. У приматов эта практика способствует социальному научению.

Илл. 6. Для приобретения новых навыков добычи пищи критически важно подобраться поближе к демонстратору. На суматранских болотах Суак-Балимбинг детеныш орангутана (Луи) наблюдает за пищевым поведением своей матери (Лизы). Публикуется с разрешения Джулии Кунц (Julia Kunz)

В условиях ограничения свободы, о которых мы поговорим в следующей главе, особям выгодно активно вкладываться в получение знаний родными, поэтому они занимаются обучением. В обычных же обстоятельствах, для того чтобы молодняк перенял необходимые навыки, достаточно терпения со стороны родичей. Как удалось установить в ходе исследований шимпанзе, осваивать сложное поведение, включающее использование орудий, например колку орехов и выуживание термитов, животному приходится не один год{511}. Не исключено, что именно поэтому детеныши шимпанзе так долго – лет до семи – не расстаются с матерью: им надо приобрести сложные социальные навыки и перенять приемы добычи пищи. Значительная часть социального научения у приматов состоит в том, что детеныши и подростки учатся у своих матерей{512}. Из этого следует, что отбор в пользу эффективности социального научения будет благоприятствовать увеличению периода зависимости детенышей от родителей. Кроме того, спрогнозированный Алланом Уилсоном отбор в пользу новаторства и социального научения вполне мог вести к удлинению срока жизни – по разным причинам. Поведенческое новаторство проявляется у взрослых неравномерно и, судя по всему, сильно зависит от конкретики прежнего опыта{513}. Сложные навыки осваиваются долго{514}, и старшие особи только выигрывают от того, что передают заработанные потом и кровью знания потомству{515}. Увеличенная продолжительность жизни, в свою очередь, дает животным больше возможностей «монетизировать» эти знания{516}.

И, наконец, любая усиленная способность к социальному научению должна найти некое конкретное выражение в реальном мире. Как говорилось во второй главе, приматы обретают посредством наблюдения знания разного рода, в том числе постигают, чего бояться, какие звуковые сигналы подавать, и усваивают множество социальных условностей. Однако чаще всего путем социальной передачи распространяется информация, связанная с добычей пищи. Высшие и низшие обезьяны приобретают за счет подражания самые разные навыки и знания – от использования экстрактивных методов (таких как извлечение личинок из-под коры) до сложных приемов обращения с орудиями (при колке орехов, например, или выуживании термитов с помощью прутиков). Если именно социальное научение дает приматам возможность перенимать нелегкие для освоения, но эффективные приемы добычи пищи, то у мастерски владеющих социальным научением видов должен обнаруживаться более высокий уровень добычи труднодоступной пищи и использования орудий, а также более богатый и разнообразный рацион.

Подытожим: понимая, что гипотеза Уилсона должна была бы действовать в естественном отборе посредством вариативности качества социального научения, а не его количества, и учитывая примеры новаторства и стратегического подражания, приводимые в научной литературе, можно представить себе вполне вероятный механизм культурного драйва, основанный на петле обратной связи. Этот механизм позволяет «прописать» в мозге приматов{517} обширный арсенал функциональных способностей, а также повлечь другие структурные, социальные и связанные с жизненным циклом изменения – включая увеличенную продолжительность жизни, более богатый рацион и большее мастерство в употреблении орудий; все это стало результатом, предположительно, естественного отбора, который отдавал предпочтение новаторам и более способным в социальном научении особям. Увеличение размеров мозга, вероятно, происходило попутно, поскольку для каждой из упомянутых функциональных способностей требовалось совершенствование одной или более из существующих нейронных структур или контуров мозга. Если наши выводы верны, то естественный отбор по вариациям в новаторстве и социальному научению не только служит спусковым механизмом для укрупнения мозга в ходе эволюции, но и дает обратную связь, ведущую к дальнейшему повышению эффективности подражания и, соответственно, дальнейшему увеличению мозга в безостановочном и постоянно ускоряющемся процессе по типу снежного кома.

Эти рассуждения ведут к важнейшему заключению. Если эволюцией умственных способностей у приматов и в самом деле управлял естественный отбор в области социального научения, то интенсивность этого научения должна была бы не только соотноситься с размерами мозга, но и коррелировать со множеством параметров когнитивной деятельности. То есть различные составляющие когнитивных способностей у приматов должны были бы группироваться вокруг способности к социальному научению. Эту гипотезу мы и задались целью проверить.

Заодно мы хотели разобраться с другими разногласиями, касающимися разума приматов. По-прежнему дискуссионным оставался вопрос, выступают ли социальное научение и социальное познание адаптивными специализациями, на формирование которых и был нацелен естественный отбор, или они явились побочным эффектом отбора в пользу какой-то другой когнитивной способности{518}. Не было единого мнения и о том, представляет ли собой когнитивная деятельность у приматов модульную систему – набор независимых по большому счету интеллектуальных адаптаций, каждая из которых формировалась для решения определенных задач (именно так, по мнению многих эволюционных психологов, познание организовано у человека){519}. Альтернативная вероятность заключалась в том, что параметры когнитивных функций у приматов меняются согласованно, как единая область, то есть указывают на интеллект как таковой. Кроме того, оставалась крайне спорной сопоставимость умственных способностей человека и других приматов{520}. Эти дебаты нуждались в прояснении того, как соотносились разные уровни представленности социальной, экологической и инструментальной деятельности{521}.

Поскольку экспериментальные исследования доказали свою продуктивность как средство изучения психологических способностей приматов нескольких видов{522}, логично было бы предположить, что и к упомянутым разногласиям можно подступиться с экспериментами. Определенно, крохи имевшихся соответствующих экспериментальных данных гипотезе Уилсона соответствовали{523}. Однако у этого подхода есть очевидные ограничения. Сравнительные эксперименты в области научения и познания – дело не из простых. Очень трудно разработать лабораторные задания одинаковой сложности для приматов всех изучаемых видов, поэтому есть риск, что от случайностей при выборе задания будут зависеть результаты исследования. Поскольку такие эксперименты проводятся, как правило, в лабораторных условиях, возникает вопрос: насколько они отражают реальное поведение животных в естественной среде? Но главным препятствием для нас была невозможность получить реалистичные экспериментальные данные для большого количества видов или широкого круга когнитивных способностей{524}. В основной массе сравнительных экспериментов представлены лишь по паре видов приматов, и даже самые крупные исследования охватывают не более четырех или пяти, причем обычно изучается какой-то один параметр. Однако, учитывая, что известно более 200 видов приматов, желательно было бы получить обоснованное представление об эволюции их интеллекта, рассмотреть когнитивные способности представителей 50–60 видов и при этом оценивать их по массе разных параметров.

Вместо этого мы воспользовались подходом, который разработали Лефевр и его коллеги для своего беспрецедентного исследования новаторства у птиц{525}. Собрав и проанализировав данные из научных публикаций, мы получили количественные показатели встречаемости признаков, связанных с поведенческой гибкостью приматов в природных популяциях{526}. Этот метод позволяет обойти перечисленные выше проблемы экспериментальных исследований и дает возможность количественной оценки успехов многих видов в широком спектре областей.

Мы с Саймоном пригласили Ифке ван Берген и с ее помощью принялись проверять гипотезу Уилсона. Нам нужно было составить из разнообразных параметров когнитивных способностей приматов общий набор, применимый к большому числу видов. Для этого пришлось хорошенько попотеть. Вновь засев за журналы, Саймон и Ифке методично накапливали количественные показатели интенсивности использования орудий, добычи труднодоступной пищи, разнообразия и качества рациона для более чем 100 видов приматов. Воспользовались мы и уже найденными признаками. Так, например, у человекообразных обезьян экспериментальные исследования обнаружили проявления способности к намеренному обману{527}. Под этим понимается поведение, призванное дезориентировать окружающих ради выгоды хитреца. Интенсивность проявлений тактического обмана уже определена для многих видов приматов{528}, установлена также их корреляция с размерами мозга{529}. Приматов, демонстрирующих повышенную склонность к лукавству, назвали обладателями «макиавеллиевского ума»{530}, напоминая о коварных и беспринципных политических манипуляциях, описанных Никколо Макиавелли в трактате «Государь».

Кроме того, мы располагали различными данными о размерах групп приматов{531}, и, хотя непосредственной оценкой когнитивной деятельности эти параметры не являются, их долго было принято считать связанными с социальным интеллектом. Приматы часто формируют союзы, а братья, сестры и родственники по материнской линии регулярно поддерживают друг друга в конфликтах. Отобравшему кусок у детеныша может сильно не поздоровиться, если этим детенышем окажется сын альфа-самки, поэтому разбираться в родственных связях жизненно важно. Однако способность вида к обработке информации, позволяющая отслеживать значительное количество таких социальных связей, может быть ограничена размерами мозга{532}. Приматам, живущим в больших группах, приходится держать в голове намного больше родственных отношений, чем принадлежащим к мелким сообществам, поэтому, возможно, именно это обстоятельство и породило потребность в увеличении мозга и его вычислительных мощностей. Соответственно, размеры группы считаются полезным показателем социальной сложности и, как правило, позволяют успешно прогнозировать размер мозга у приматов{533}. Для нас основной вопрос заключался в том, будут ли размеры группы, интенсивность проявлений тактического обмана, разнообразие рациона и еще некоторые параметры коррелировать с интенсивностью проявлений социального научения.

В конце концов мы отобрали восемь отдельных характеристик, служивших прямыми или косвенными показателями когнитивных способностей у широкого круга разных видов приматов. Первые пять параметров включали экологически релевантные маркеры поведенческой гибкости: склонность к тому, чтобы (1) искать свежие решения социальных или средовых проблем (новаторство), (2) перенимать навыки и приобретать информацию от других (социальное научение), (3) использовать орудия, (4) извлекать пищу из труднодоступных мест и (5) хитрить (тактический обман). Оставшиеся три параметра – (6) количество типов употребляемой пищи (разнообразие рациона){534}, (7) доля плодов в рационе и (8) размеры социальной группы – должны были отражать когнитивные запросы на обнаружение и добычу пищи, а также на отслеживание социальных взаимоотношений{535}.

Мы исследовали связи между упомянутыми характеристиками с помощью разных статистических данных. В крайних точках обнаруживалась либо плотная корреляция всех параметров, так что разница в умственных способностях приматов объяснялась каким-то одним фактором, либо абсолютная независимость всех параметров. Второй случай мог означать, что разум у приматов организован по принципу модулей, каждый из которых отвечает за свою область и отражает видоспецифичные экологические и социальные запросы. Применявшийся нами подход, известный как анализ главных компонент (PCA)[13]{536}, позволял определить, сколько независимых величин требуется, чтобы описать имеющиеся данные. Как ни удивительно, оказалось, что одна.

Сначала мы рассмотрели пять когнитивных параметров (новаторство, социальное научение, использование орудий, экстрактивный способ добычи пищи и тактический обман{537}) на приматах 62 видов, о которых имелись данные по всем параметрам. В результате анализа выявилась единственная преобладающая компонента{538}, объясняющая более 65 % вариативности когнитивных параметров; все другие были тесно связаны именно с ней{539}. Иными словами, 65 % различий между приматами в показателях по пяти параметрам можно было приписать этому единственному фактору. Все наши параметры устойчиво коррелировали друг с другом{540}: виды, преуспевшие в одной из рассматриваемых когнитивных областей, обычно преуспевали и в остальных. Аналогичный анализ, охватывавший, кроме этих параметров, еще и разнообразие рациона, долю плодов в нем и размеры группы, дал практически идентичные результаты, также выявив главную компоненту{541}, а дальнейшие расчеты подтвердили, что эти когнитивные способности не только коррелируют в настоящем, но и развивались совместно в ходе эволюции{542}.

Наши аналитические исследования выявили у приматов особую сферу когнитивных способностей{543} – речь примерно о том, что у человека называют общим интеллектом. Понятием «человеческий разум» принято обозначать «умственные способности самого общего характера ‹…› включающие способность рассуждать, планировать, решать задачи, мыслить абстрактно, воспринимать сложные идеи, быстро усваивать знания и учиться на опыте»{544}. Со способностями, выделяемыми в таких определениях, совпадают переменные, которые мы анализировали (показатели эффективного решения проблем, научения, творчества, использования орудий, обмана). Таким образом, ничто не мешало назвать единственный фактор, охвативший весь объем вариаций когнитивных способностей приматов, общим интеллектом, и мы обозначили его как фактор примат-g[14]{545}. Все виды приматов были ранжированы по этому фактору{546}, и с тех пор данный показатель служит мерой их общего интеллекта. У таких видов, как шимпанзе, демонстрирующих высокий уровень использования орудий, новаторства, социального научения, разнообразия рациона и так далее, высок и фактор примат-g, тогда как виды вроде южноамериканского лысого уакари{547}, не замеченные ни в применении орудий, ни в новаторском поведении, отстают и по величине этого фактора. В итоге обладателями высокого примат-g оказались виды, у представителей которых часто отмечаются поиск новых приемов, решение социальных и экологических задач, быстрое научение и извлечение уроков из собственного опыта, изготовление и применение орудий, способность учиться у других и умение обманывать. Все эти качества считаются характерными и для разумного человека. В среднем самые высокие показатели мы видим у человекообразных обезьян, а самые низкие – у полуобезьян, как и предположило бы большинство приматологов. Таким образом, с помощью наших статистических показателей можно легко ранжировать виды в соответствии с умственными способностями представляющих их животных{548}.

В обоснованности этой трактовки нас убедили два комплекта цифр. Если показатели примат-g действительно отражают когнитивные способности приматов того или иного вида, мы вправе ожидать, что эти показатели будут согласованно варьировать с размерами мозга. Именно это мы и обнаружили. Какой бы вариант оценки размеров мозга мы ни выбирали – абсолютный, относительный к размерам тела или определяемый на основе иных параметров{549}, – неизменно выявляется прочная связь фактора примат-g с объемом мозга{550}. Складывается картина, схожая с той, которая наблюдается у человека: у нашего вида отмечается умеренная корреляция общего интеллекта, обозначаемого просто g, с общим объемом мозга и серого вещества{551}. Судя по таким данным, размер этого органа действительно связан с функционально релевантными когнитивными способностями, и учитывающая данный фактор «волюметрическая позиция» исследователей мозга оправданна.

Впоследствии мы получили еще более убедительное подтверждение своим расчетам: показатели примат-g у каждого вида устойчиво коррелировали с результатами лабораторных тестов на когнитивные функции. Несколькими годами ранее нейробиолог из Университета Дьюка Роберт Динер с коллегами опубликовал важную статью, в которой анализировались многочисленные результаты лабораторных сравнительных исследований когнитивной деятельности у приматов{552}. В каждом исследовании предлагались свои экспериментальные задания, виды-участники тоже различались, поэтому интерпретировать полученные результаты при сравнении традиционным способом было бы нелегко. Однако в рамках анализа, проведенного Динером, виды ранжировали в соответствии с успехами их представителей в фокусном задании, а затем полученный рейтинг обработали с помощью хитрых статистических методов, выискивая закономерности в большом массиве разных экспериментов. Таким образом, Динеру с коллегами удалось создать рейтинг 24 видов приматов по результатам различных тестов на научение и когнитивную деятельность{553}. Здесь все тоже выстроилось вполне объяснимо и предсказуемо: орангутаны и шимпанзе заняли верхние строчки, мармозетки и крошечные мартышки талапойны очутились в самом низу. Однако больше всего нас обнадеживало, что наши показатели примат-g устойчиво и заметно коррелировали с ранжированными Динером и его коллегами результатами лабораторных испытаний с участием приматов{554}, а также с результатами двух других многовидовых тестов на сравнение умственных способностей{555}. Иными словами, именно те виды, которые мы отнесли к «умным» по итогам статистического анализа, продемонстрировали наибольшие успехи в лабораторных тестах на когнитивную деятельность и научение. Теперь у нас было больше оснований полагаться на примат-g как на достоверный показатель при сравнении интеллекта приматов.

Как уже упоминалось, ученые выдвинули не одну гипотезу, пытаясь определить ключевые факторы эволюции мозга приматов. Поскольку все они предлагали альтернативные объяснения, исследователи опасались, что противоречивые на первый взгляд данные не удастся примирить{556}. Теперь наш анализ, предполагающий, что отбор мог вестись по общему интеллекту, а не по какой-то отдельной специализированной способности, послужил шагом к устранению разногласий. Наш примат-g включал в себя разные составляющие интеллекта – социальные (социальное научение, тактический обман), технические (использование орудий, новаторство) и экологические (добыча труднодоступной пищи, разнообразие рациона) – и подкреплял целый ряд гипотез, касающихся движущих сил эволюции мозга{557}, но только не те, которые провозглашали ключевой причиной какой-то один фактор. В то время главенствовала гипотеза социального интеллекта, но, как показал наш анализ, социальная сложность могла оказаться не единственной движущей силой. Так, например, размеры группы не позволяли, в отличие от примат-g, прогнозировать успехи того или иного вида приматов в лабораторных тестах на когнитивную деятельность{558}. Мы приходили к выводу, что эволюцию познания у приматов обусловливало что-то еще, кроме отбора в пользу социального интеллекта.

Помимо всего прочего мы исследовали закономерности варьирования фактора примат-g во всем семейном древе приматов, пытаясь определить, развивались усиленные когнитивные способности независимо у разных представителей этого древа или «ум» попросту достался наиболее близким к человеку видам{559}. В результате анализа выявилось четыре примера конвергентной эволюции, способствовавшей независимому развитию высокого общего интеллекта у приматов разных ветвей – капуцинов{560}, павианов{561}, макак{562} и человекообразных обезьян{563}. Поразительно, что именно эти группы приматов известны высокой склонностью к социальному научению и традициям. Полученная картина в точности соответствует той, которую следовало бы ожидать, если бы главной движущей силой эволюции мозга и познания у приматов действительно оказалось социальное научение. Высокие показатели примат-g обнаружились именно у тех видов, которые славятся своей сложной когнитивной деятельностью и богатством культурного поведения{564}.

Основные прогнозы, сделанные на основе уилсоновской гипотезы культурного драйва, получили подтверждение. Из проведенного анализа следовало, что различные умственные способности, охватывающие множество когнитивных областей, коэволюционировали у приматов разных видов, порождая межвидовую версию общего интеллекта. Судя по всему, ключевые культурные способности – социальное научение, новаторство и применение орудий – входят в совокупность тесно связанных между собой когнитивных свойств и элементы культурного интеллекта прочно встроены во многие области когнитивной деятельности. Эти выводы идут вразрез с широко распространенным в эволюционной психологии представлением, что когнитивные способности развиваются независимо друг от друга – отдельными модулями{565}. Результаты анализа недвусмысленно указывают на общий интеллект. И действительно, итоги одного из недавних исследований говорят о том, что именно примат-g выступает основным мерилом, определявшим развитие умственных способностей у приматов{566}.

В своем исследовании мы обратились к первому из трех вопросов, обозначенных в начале этой главы, и показали, что социальное научение вполне могло служить двигателем и эволюции мозга, и эволюции умственных способностей. Однако оставшиеся два вопроса по-прежнему оставались открытыми. Во-первых, даже если эволюцией мозга и в самом деле двигало социальное научение, то итоги исследования с таким же успехом подтверждали, что крупный мозг приматов мог развиться совсем по другой причине, а высокие показатели социального научения и новаторства – лишь случайные проявления его мощностей. Во-вторых, нам нужно было выяснить, как именно изменился мозг в ходе эволюции и насколько отмеченные изменения согласуются с прогнозируемыми исходя из гипотезы культурного драйва.

Размеры мозга приматов варьируют от 3 г у толстохвостых лемуров{567} до примерно 1,5 кг у человека. И абсолютный, и относительный размер мозга увеличивался у приматов в нескольких ветвях, в том числе и у высших обезьян{568}, в основном за счет роста неокортекса, составляющего до 80 % общего объема мозга{569}. У человека неокортекс – область мозга, связанная с решением задач, обучением, планированием, рассуждениями и владением речью, поэтому именно об этой зоне мозга в первую очередь вспоминают те, кто задумывается о нейробиологической основе разума. Размеры неокортекса по отношению к размерам всего мозга меняются у приматов разных видов аллометрически{570}, а именно неокортекс увеличивается именно теми темпами, на которые указывает изменение общих размеров мозга. Но из этого не следует, что у всех приматов неокортекс играет одинаково важную роль, поскольку его доля в мозге возрастает отнюдь не прямо пропорционально росту общего размера мозга. Чем крупнее мозг, тем больше в нем доля неокортекса{571}. У приматов с крупным мозгом абсолютные размеры неокортекса тоже больше, а связи его с другими областями мозга лучше, чем у их сородичей с мелким мозгом{572}. Самый крупный, в том числе в пропорциональном отношении, и обладающий лучшими связями неокортекс – у человека. Таким образом, увеличение мозга – и в абсолютных величинах, и относительно размеров тела, и при сравнении относительных размеров неокортекса{573}, – бесспорно, выступает одной из отличительных черт эволюционного развития человека{574}. Однако, как мы уже отмечали, несмотря на многочисленные исследования, однозначного ответа на вопрос об эволюционных причинах этого роста и о его связи с эволюцией когнитивных способностей по-прежнему нет.

Пролить свет на эволюцию мозга и разума не удавалось очень долго по нескольким причинам. Одним из главных препятствий было недостаточное качество данных о мозге приматов. Исследователи, проводившие сравнительный статистический анализ, сосредоточивались на относительно небольшом количестве видов приматов, о мозге которых существовали доступные сведения{575}. При этом замеры для каждого из видов делались на нескольких, а иногда и на одном-единственном образце мозга, зачастую неизвестного происхождения. То есть, например, не всегда указывалась даже половая принадлежность особи, от которой был получен образец, и в случае видов, демонстрирующих половой диморфизм, эти пробелы в сведениях были одним из главных источников ошибок. Таким образом, чтобы исправить положение, необходимо было собрать более надежные и корректные данные. Это первое. Вторая проблема заключалась в отсутствии четких количественных критериев оценки когнитивной деятельности, применимых к приматам разнообразных видов. Как правило, исследователи просто считали само собой разумеющимся коррелятом когнитивных способностей у приматов размер всего мозга или неокортекса, а подлинная взаимосвязь, разумеется, оставалась неисследованной. К счастью, благодаря нашему анализу умственных способностей приматов такие критерии появились, а с ними возникла и возможность наконец устранить препятствие. Третьим осложняющим обстоятельством выступала давняя склонность полагаться на аналитические исследования, в которых на основании одной-единственной переменной, будь то пищевой рацион или величина группы, делались выводы о размерах мозга, а затем эта избранная переменная провозглашалась играющей значимую роль в эволюции{576}. Мало в каких работах рассматривалось одновременно множество переменных с целью выяснить, какая именно позволит прогнозировать размеры мозга с наибольшей вероятностью. Из-за этих препятствий у нас до недавнего времени оставались сомнения по поводу того, действительно ли крупный мозг, умственные способности и опора на культуру у приматов явились результатом коэволюции.

Необходимо было провести надлежащим образом контролируемый эволюционный анализ, охватывающий все потенциально релевантные переменные и направленный на то, чтобы на основе высококачественных данных предсказать и вариации в размерах мозга, и разницу в когнитивной деятельности у приматов разных видов. Воодушевленные этой задачей молодая специалистка Ана Наваррете и дипломница Салли Стрит{577} из Сент-Эндрюсского университета начали собирать дополнительную информацию о мозге, чтобы затем приступить к эволюционному анализу{578}. Мы задались целью прийти к четкому пониманию эволюции у приматов размеров мозга, когнитивных способностей и опоры на культуру. Образцы мозга, полученные в Банке мозга приматов Нидерландского института нейробиологии, были исследованы методом магнитно-резонансной томографии в Утрехтском центре нейровизуализации{579}. Установив на основании полученных снимков размеры разных структур мозга, Ана пополнила открытые источники данных о мозге приматов. Наши усилия были направлены на то, чтобы увеличить количество видов, представленных в базе данных, и образцов каждого вида, а также использовать для исследования образцы мозга с известной историей. Благодаря проведенному Аной анализу мы сумели существенно расширить выборку и повысить надежность данных.

Затем, воспользовавшись этой пополненной базой и нашим недавно доказавшим свою состоятельность мерилом общих когнитивных способностей (фактор примат-g), Салли и Ана провели анализ, охвативший все релевантные социоэкологические, средовые и связанные с жизненным циклом прогностические переменные. Какими факторами на самом деле обусловлены вариации абсолютных и относительных размеров мозга и показателей когнитивной деятельности?{580} Какой фактор окажется ключевой причиной наличия у приматов умственных способностей?{581} Все потенциальные прогностические параметры прогонялись через статистическую модель, и те, которые никак не позволяли объяснить имеющиеся данные, отсекались, а те, что оказывались полезными, оставлялись, и так до тех пор, пока не отфильтровалась простейшая модель, четко объясняющая цифры и факты. Полученные результаты привели нас в восторг.

Многофакторный анализ, проведенный Салли и Аной, показал, что главным прогностическим параметром для всех показателей размеров мозга и когнитивной деятельности выступает некое сочетание замедленного жизненного цикла (высокая продолжительность жизни, удлиненный период ювенильной зависимости) и больших размеров группы{582}. В оптимальных моделях разные замеры мозга (его абсолютный и относительный размер, относительный размер неокортекса, относительный размер мозжечка) и показатели когнитивной деятельности (примат-g, социальное научение, новаторство) всякий раз существенно возрастали с увеличением группы и удлинением тех или иных составляющих жизненного цикла. Как правило, продолжительность его оказывалась более надежным прогностическим параметром для размеров мозга, чем размер социальной группы. Наряду с параметрами социальной сложности продолжительность жизни того или иного вида позволяла определить, насколько большим будет мозг и насколько умными будут его обладатели, намного точнее, чем рацион, географическая широта, а также любая другая переменная. Предположение, что культурный драйв породит отбор, ведущий к увеличению продолжительности как взрослой жизни, так и ювенильного периода, подтвердилось.

Полученные результаты вызывали в памяти довод, выдвинутый антропологом из Университета Нью-Мексико Хиллардом Капланом и его коллегами в 2000 г. Эти ученые предположили, что появление разума и рост продолжительности жизни у человека – результат эволюции, потому что умственные способности позволяли нам добывать высокалорийную, но труднодоступную пищу – дичь, на которую необходимо было охотиться, или части растений, которые не так просто извлечь (например, пальмовые волокна){583}. Мозг требует больших расходов энергии, но Каплан доказывал, что энергия и питательные вещества, получаемые из запрятанных источников пищи, окупают возросшие энергетические затраты. Согласно этой гипотезе, увеличение срока жизни подвергается положительному отбору, поскольку в таком случае у взрослых особей остается больше времени на то, чтобы воспользоваться энергетическим изобилием, возникающим благодаря освоенным до этого сложным навыкам добычи пищи.

Поскольку человека мы в свой анализ не включали, то не могли проверить гипотезу Каплана напрямую. Однако если учесть, что у приматов именно на поведение при добыче пищи приходилась примерно половина зафиксированных случаев новаторства и социального научения, наши выводы вполне позволяли предположить: гипотеза подтвердится и применительно к другим долгоживущим умным приматам с крупным мозгом. Помимо безусловно входящих в эту категорию человекообразных обезьян к ней относились и капуцины, и, возможно, макаки и павианы. Как мы уже знаем, эти группы приматов славятся способностями к социальному научению и традициям, а человекообразные обезьяны и капуцины известны, в частности, умением применять орудия и добывать труднодоступную пищу{584}. Обширные эмпирические данные свидетельствуют, что способность многих приматов добывать богатую питательными веществами еду – орехи, термитов, мед – очень сильно зависит от способности к социальному научению (именно так, бесспорно, обстоит дело и у человека){585}. Продление периода ювенильной несамостоятельности увеличивает возможность передачи знаний от поколения к поколению. Результаты наших исследований отлично сочетаются с уилсоновской гипотезой культурного драйва, утверждающей, что отбор в пользу эффективного социального научения и новаторства обеспечил энергетическое обогащение рациона, которое, в свою очередь, подпитывало рост мозга и способствовало селекции в пользу большей продолжительности жизни{586}.

Чтобы добывать высококачественные пищевые ресурсы, потребляемые человеком и человекообразными обезьянами, необходим высокий уровень знаний, навыков, координации и физической силы. Обращению со сложными орудиями и хитроумным приемам добывания пищи приходится учиться долго, однако у сообразительных животных продолжительный «школярский» этап, для которого характерна низкая продуктивность, компенсируется повышением продуктивности в зрелом возрасте – при условии своевременной передачи пищи и знаний от старшего поколения к младшему. Как удалось установить с помощью математического анализа, поскольку продуктивность обычно повышается с возрастом, временные инвестиции в приобретение навыков и знаний нацеливают отбор на снижение уровня смертности и увеличение продолжительности жизни{587}.

Согласно господствующей сейчас гипотезе, укрупнение мозга приматов было обусловлено требованиями насыщенной социальной жизни, включая вышеупомянутые «макиавеллиевские» навыки, необходимые для обмана и манипуляции, и когнитивные навыки, необходимые для поддержания союзов и отслеживания связей между другими. Опирается эта гипотеза главным образом на прямую зависимость между размерами группы и относительным размером мозга{588}. Наш анализ подтвердил важность численности группы как параметра, позволяющего предугадать относительный размер мозга, а также значимость умственных способностей и социального научения у приматов как второстепенного прогностического параметра. Однако размеры группы никогда не были ни единственным, ни главным прогностическим параметром при определении размеров мозга или умственных способностей в наших моделях. Это обстоятельство, вкупе с нашим предшествующим выводом, что размеры социальной группы не позволяют спрогнозировать успехи приматов в лабораторных тестах на познание{589}, укрепило нас во мнении, что эволюцией мозга приматов двигал не только отбор в пользу социального интеллекта.

Самым простым и экономичным способом интерпретировать полученные данные было бы признать, что формирование более крупного мозга и совершенствование умственных способностей у приматов в ходе естественного отбора шло несколькими волнами, разными по масштабу. Наше исследование подтверждало выявленную предшественниками значимость естественного отбора в пользу социального интеллекта, необходимого, чтобы справляться со сложностью социального взаимодействия, скорее всего характерной и для низших, и для высших обезьян{590}. Однако мы рассмотрели эту гипотезу подробнее и предположили, что за волной отбора в пользу социального интеллекта последовал период более сдержанного, но не менее важного отбора в пользу культурного интеллекта у ограниченного круга социальных приматов с крупным мозгом – преимущественно человекообразных обезьян{591}. Кроме того, дальнейший анализ выявил повышенную интенсивность социального научения у приматов с крупными социальными группами – и это согласовалось с нашей основанной на теоретических изысканиях концепцией, что для поддержания культурной вариативности критически важны большие группы с густой сетью внутренних связей{592}.

Проведенный Салли и Аной анализ выявил соответствие между умственными способностями приматов и относительным размером двух важных отделов мозга – неокортексом и мозжечком. Неокортекс – «думающая» часть мозга, в которой располагаются структуры, отвечающие как за подражание (теменная и височная доли), так и за новаторство (боковая префронтальная кора), действительно разросшиеся в ходе эволюции человека. Увеличилась и зрительная кора, а также контуры, связывающие зрительную и слуховую кору с соматосенсорной и моторной областями мозга{593}, как мы и предполагали. Мозжечку отводится ключевая роль в регуляции моторики, именно в его ведении находятся, в частности, точные движения конечностей, необходимые для экстрактивной добычи пищи и применения орудий{594}.

Для крупных животных характерен крупный мозг. У некоторых китов, например, объем мозга в шесть с лишним раз превышает объем человеческого, а в мозге слона поместятся три мозга человека. Такие сопоставления, при всей их сомнительной ценности{595}, издавна подводили ученых к заключению, что абсолютные размеры мозга не указывают на степень развития умственных способностей. Крупный мозг может быть нужен крупным животным просто потому, что им приходится контролировать больше клеток и, соответственно, обрабатывать больше информации; для того чтобы двигать крупными конечностями, тоже, возможно, требуются более мощные нервы. Поэтому в исследованиях умственных способностей у животных принято было оперировать относительными размерами мозга.

Однако в последнее время ученые склоняются к тому, что абсолютные размеры мозга или некоторых его ключевых структур{596} могут оказаться гораздо важнее и актуальнее для понимания умственных способностей, чем считалось прежде{597}. Ведущий специалист по эволюции мозга Георг Штридтер из Калифорнийского университета в Ирвайне показал, что по мере увеличения в размерах мозг склонен менять внутреннюю конфигурацию: возрастает дробность его структур, более крупные области наделяются гораздо большим влиянием и количеством связей по сравнению с остальными{598}. В полном соответствии с этими тенденциями по мере эволюции гоминин разрастались и проекции неокортекса к стволу мозга и спинному мозгу{599}, при этом беспрецедентный уровень прямого доступа получали моторные нейроны, иннервирующие мышцы челюстей, лица, языка, голосовых связок и кистей рук. Эти изменения в анатомии мозга предугадал психолог Терренс Дикон из Калифорнийского университета в Беркли{600}. Дикон сформулировал правило, гласившее: в случае непропорционального разрастания тех или иных областей мозга они по мере эволюционного развития «захватывают» те участки, которые не иннервировали прежде, и связываются с ними. В результате возрастает способность увеличившейся области влиять на другие участки мозга и повышается ее значимость для его функционирования. Правило Дикона опирается на два фундаментальных принципа развития мозга. Первый: развивающиеся аксоны (длинная тонкая часть нерва, проводящая импульсы из тела клетки к другим клеткам) часто конкурируют друг с другом за связь со своей конечной целью – клеткой-мишенью. Второй: как правило, в этом состязании побеждают аксоны, участвующие в возбуждении клеток-мишеней{601}. Когда в ходе эволюционного развития та или иная область мозга пропорционально увеличивается, ее аксоны получают конкурентное преимущество перед аксонами других областей, поскольку чем больше аксонов область может протянуть к цели, тем больше вероятность возбуждения клеток-мишеней, ведущего к укреплению нервных связей. Новые связи могут даже «упразднить» прежние, особенно если область – источник прежних – пропорционально уменьшится в размерах{602}. В свете вышеизложенного мы вправе предполагать, что две самые крупные структуры человеческого мозга – неокортекс и мозжечок – все больше включались в сложные нейронные сети, на которые они будут оказывать существенное влияние по мере увеличения мозга.

Все это означает, что отбор в пользу увеличения неокортекса или мозжечка автоматически ведет к повышению гибкости и ловкости, поскольку усиливается контроль этих структур над нашими руками, ногами, кистями рук и лицевыми мышцами. Только крупный неокортекс дает человеку фирменную завидную ловкость рук{603}. Развитие вычислительной мощности до такого уровня, который позволил нашим предкам мастерить и применять орудия, в значительной мере влекло за собой и моторную ловкость, обеспечивающую высокоточные движения рук. Аналогичным образом развитие когнитивной языковой способности так или иначе способствовало повышению гибкости наших органов речи – губ и языка{604}.

По мере увеличения размеров мозга увеличивается и доля, которую в нем занимает неокортекс, и это, возможно, означает, что отбор в пользу повышения функциональности неокортекса явился следствием отбора, которому подвергался весь мозг в целом, а не просто следствием роста неокортекса в размерах{605}. С этим согласуется вывод, что когнитивная деятельность у приматов в существенной степени совершенствуется посредством отбора в пользу более развитого общего интеллекта{606}. То же самое происходит с мозжечком, играющим, как известно, важную роль в управлении движениями: поскольку увеличение мозжечка влечет за собой функциональный выигрыш в точности движений тела, необходимых для применения орудий и экстрактивной добычи пищи (особенно для выполнения сложных последовательностей действий), и отбор будет благоприятствовать приросту в этой области. И этот довод тоже подтверждали как нейроанатомические данные{607}, так и проведенная Аной дальнейшая сравнительная работа, показывающая, что «техническое новаторство» (например, инновации у приматов, связанные с использованием орудий) более тесно и отчетливо коррелирует с размерами мозга, чем нетехническое{608}.

Дальнейшие наши открытия стоят отдельного упоминания. В результате предшествующего исследования выяснилось, что у млекопитающих размер мозга взрослых особей отлично прогнозируется на основе параметров материнского вклада, таких как продолжительность вынашивания или лактации{609}. Исследование показало, что связь между размером мозга и продолжительностью жизни возникла только благодаря удлинению жизненного цикла, позволяющему нынешним видам с крупным мозгом отдавать больше времени и ресурсов развитию потомства, в том числе наращиванию мозга. Однако Салли обнаружила, что у приматов дела обстоят иначе. Связь максимальной продолжительности жизни с размерами мозга сохранялась, когда в качестве дополнительного параметра в статистический анализ включалась продолжительность вынашивания и лактации. Не меньший интерес представляет выявленное сохранение связи между продолжительностью жизни и социальным научением (но не продолжительностью жизни и фактором примат-g), когда в анализе учитываются параметры родительского вклада. У приматов, в отличие от млекопитающих в более широком смысле, за взаимосвязью размеров мозга и продолжительности жизни кроется когнитивный механизм, а не просто механизм развития. Благодаря крупному мозгу и способности использовать его для того, чтобы перенимать у других разные полезные для выживания навыки, некоторым умным приматам, судя по всему, удалось увеличить продолжительность жизни. Иными словами, у приматов и только у приматов культурный интеллект способствует выживанию.

Результаты проведенного Салли и Аной исследования воодушевляли нас тем, что позволяли найти логику в огромном массиве сравнительных, статистических и нейроанатомических данных. Из них следовало, что в некоторых ветвях приматов, для которых характерны крупный мозг и сложные социальные группы, был достигнут критический порог опоры на социальное усвоение поведения. За этим порогом начинался взаимно подкрепляющий отбор в пользу увеличения мозга, разнообразия когнитивных способностей и дальнейшей опоры на социальное научение и новаторство, опосредованный достигнутым увеличением продолжительности жизни и ростом качества рациона. Крупный мозг, безусловно, не является непременным условием социального научения, но, вполне вероятно, поддерживает более эффективные, высокоточные формы этой разновидности научения, позволяя перенимать знания и навыки на расстоянии, обеспечивая верность подражания, кросс-модальную интеграцию перцептивной и двигательной информации, вычислительные мощности для воплощения сложных стратегий социального научения и прочее. Разрастание неокортекса и мозжечка должно было улучшить приобретаемые посредством научения моторные навыки{610}, усиливая тем самым способность осваивать последовательность действий, требующих координированной мелкой моторики, таких как колка орехов у шимпанзе и обработка крапивы у горилл{611}. Судя по всему, освоение таких последовательностей и подобная координация действий свойственны только приматам с самым крупным мозгом{612}. Согласуется с этими наблюдениями и то, что в число областей мозга, разросшихся в ходе эволюции человека, входят области, связанные с социальным научением, подражанием, новаторством и использованием орудий.

Мы сосредоточились на приматах, однако увеличенный размер мозга, общие когнитивные способности и опора на культуру могли коэволюционировать и у животных других видов, в том числе у некоторых птиц (врановых, попугаев) и китообразных (китов и дельфинов){613}. Врановые, например грачи, известны не только сложностью своей социальной когнитивной деятельности, но также использованием орудий, пониманием причинно-следственных связей, памятью{614}, умением смотреть с точки зрения другого, новаторством и культурной передачей{615}. Как и человекообразные обезьяны, они обладают крупным для их тела мозгом – он, если перевести в относительные размеры, будет сопоставим с мозгом шимпанзе{616}. Относительный размер переднего мозга у врановых значительно больше, чем у всех прочих птиц{617}, за исключением попугаев, которые тоже славятся сложной социальной когнитивной деятельностью, новаторством, использованием орудий и подражанием{618}. Горбатые киты, косатки и дельфины демонстрируют поразительные параллели тому, что мы наблюдаем у приматов, и тоже способны и на сложную социальную когнитивную деятельность, и на использование орудий, и на новаторство, связанное с необычно крупным мозгом и высокоорганизованным социальным научением{619}. Собственно, довольно трудно представить себе «умное» животное, не поднаторевшее в социальном научении.

Согласно последним исследованиям в области изучения когнитивных способностей животных, и у человекообразных обезьян, и у врановых, и у китообразных умственные способности развивались в ходе конвергентной эволюции, и наиболее вероятным кандидатом на роль стоявшего за ней механизма выступает культурный драйв. Однако Аллан Уилсон рассматривал его как автокаталитический процесс{620}, при котором отбор в пользу более эффективного социального научения ведет к предпочтению структур и свойств, усиливающих когнитивные способности и технические навыки, а эти свойства, в свою очередь, обусловливают дальнейший отбор, направленный на мозг и поведение. В связи с этим я подозреваю, что у птиц и китообразных сыграло свою роль некое существенное ограничение, которого не было у приматов, – оно и затормозило развитие использования орудий и экстрактивной добычи пищи, и сузило простор для ответного влияния формирующихся технических способностей на эволюцию мозга. Плавники требуются китообразным для эффективного передвижения в воде, а значит, для оперирования орудиями фактически остается только «клюв» или пасть. Киты и дельфины не могут ухватить предмет одной конечностью и обрабатывать его другой, что отменяет использование сложных орудий и сужает арсенал приемов добычи пищи. Точно так же и у большинства птиц требования, предъявляемые приспособленностью к полету, ставят непреодолимый предел эволюционному укрупнению тела и мозга, поскольку чем крупнее птица, тем тяжелее ей отрываться от земли. В принципе, крупный мозг мог бы развиться у гигантских нелетающих птиц, таких как моа или слоновые птицы (эпиорнисы){621}, но их рудиментарным крыльям было далеко до манипулятивных способностей, а ноги были приспособлены для бега, что тоже препятствовало экстрактивной добыче пищи. Возможно, именно из-за этих ограничений те из птиц, которые наиболее ловко управляются с орудиями, демонстрируют не слишком высокую поведенческую гибкость{622}. У приматов же, напротив, нарастающий по принципу снежного кома процесс, судя по всему, включил в себя отбор в пользу разных видов интеллекта – социального, технического и культурного, – усиливающих друг друга. Действие такого механизма могло распространиться на множество разных групп, особенно у человекообразных обезьян, но апогея оно определенно достигло у человека, поскольку именно он демонстрирует максимальную степень развития мозга, умственных способностей, использования орудий и опоры на культуру{623}. Похоже, Уилсон был на правильном пути. Я убеждался, что культурный драйв действительно мог оказаться ключевой составляющей в объяснении эволюции человеческого разума.

Глава 7

Высокая точность

Одно из самых захватывающих свойств науки – то, с каким упорством она неустанно превращает ответы на свои вопросы в новые загадки. Именно так произошло и теперь. Если культурный драйв действовал на всех человекообразных обезьян и на некоторых низших, почему же гориллы не изобрели ускоритель заряженных частиц? Почему капуцины не слетали на Луну и не создали обезьянью версию Facebook[15]? Несмотря на то что гипотеза культурного драйва привела к важным открытиям, она так и не объяснила, почему человек столь многого достиг по сравнению с другими приматами. В чем секрет нашего успеха?{624}

Одно из предлагаемых объяснений списывает все на волю случая. Если культурный драйв (или любой другой механизм, предположительно двигавший эволюцию умственных способностей) действовал по всему видовому фронту, то не все виды могли быть затронуты им одинаково. По той или иной причине, а возможно и в силу чистого везения, размеры мозга и умственные способности у одних видов возрастали бы сильнее, чем у других, и, учитывая автокаталитический характер процесса, один вид вполне мог бы «обскакать» другие по части когнитивного развития. Рано или поздно самые умные обязательно оглянулись бы назад и спросили: «Почему мы?» Однако версия со случайностью не очень-то нас удовлетворяет. Фактор случайности, конечно, исключать нельзя, но гораздо увлекательнее все же отыскать тот признак или сочетание признаков, которыми не обладал никто, кроме наших предков, и которые обеспечили нам преимущество перед остальными.

В другом варианте ответа успехи нашего вида объясняются демографией. Как только размеры популяции достигали некоего критического порога, за которым для мелких общин охотников-собирателей увеличивалась вероятность контактировать друг с другом и обмениваться благами и знаниями, снижалась вероятность утраты культурной информации и начинали накапливаться знания и навыки{625}. Довод как будто вполне убедительный, поскольку от размеров популяции и ее внутренних связей, безусловно, зависит многое – но отнюдь не всё, ведь крупные популяции характерны для множества видов, однако ни один из них еще не сумел разработать вакцину или составить Декларацию прав человека. Разветвленные социальные сети поддержат сложную культуру только у тех животных, у которых исходно имеется способность к ее порождению.

Остается открытым вопрос: что же такого особенного было в поведении, морфологии или обстоятельствах жизни наших предков, обусловившего настолько необычный взлет технологии и культуры? Здесь математическое моделирование оказалось невероятно проницательным; в этой главе мы расскажем о трех проведенных методом теоретического анализа исследованиях, проливающих свет на загадку, а затем об эксперименте с участием детей, шимпанзе и капуцинов, подтверждающем теоретические выводы.

Первые ключи к истории успеха нашего вида дал нам математический анализ, выполненный учеными из Стокгольмского университета – Магнусом Энквистом и его коллегами{626}. По образованию Магнус биолог-теоретик, однако его сильно увлекла эволюция культуры, и он пригласил меня участвовать в проекте, в котором на математических моделях предполагалось выяснить, сколько «культурных родителей» необходимо для устойчивой культурной передачи{627}. Многое в расчетах Магнуса оказалось для меня неожиданным и любопытным{628}, но самое глубокое впечатление оставил один из наиболее прозаических результатов. Группа Магнуса изучила на модели, как точность культурной передачи (степень корректности, с которой усваиваемая информация передается от одной особи к другой) влияет на сроки сохранения культурного признака в популяции. Зависимость, конечно, ожидалась прямая, поскольку знание, перенятое без искажений, должно, по всей логике, сохраняться в популяции дольше, чем знание, воспроизведенное неточно. Именно поэтому не одно столетие сохраняются в неизменном виде балетные па и музыкальные композиции – за счет того, что все это время мы добиваемся, в том числе методично оттачивая движения и записывая музыку нотами на бумаге, как можно более тщательной передачи соответствующей информации. Но я никак не мог предположить, хотя открытие это оказалось крайне значимым, что математическая функция, описывающая соотношение точности и долговечности, окажется экспонентой (илл. 7).

Форма этой кривой очень важна: она означает, что для заданного размера популяции существует порог, после преодоления которого небольшое повышение точности социального научения превращает культурные свойства из недолговечных практически в бессмертные. Мы сразу поняли, что здесь может скрываться подсказка к причинам возникновения разницы в объеме культуры, очевидном у человека, по сравнению с ее объемом у других животных. Эти расчеты подкрепляли устный довод, выдвинутый ранее психологом Майклом Томаселло из лейпцигского Института эволюционной антропологии Общества Макса Планка. Томаселло предположил, что уникальные способности нашего вида к языку, обучению и эффективному подражанию дали нам возможность передавать знания с более высокой точностью, чем отмечается у других животных, и этой точностью передачи и объясняется существование кумулятивной культуры (которую он назвал «храповиком») у человека, в отличие от других животных{629}.

Илл. 7. Долговечность культурного признака (продолжительность его сохранения в популяции) возрастает экспоненциально в зависимости от точности передачи (насколько неискаженными знания и поведение передаются от особи к особи). Это значит, что даже небольшое повышение точности способно вызвать резкий рост объемов и сохранности культурного знания. Такая взаимосвязь помогает объяснить, почему благодаря механизмам высокоточной передачи человек обладает столь большим багажом устойчиво наследуемого культурного знания. По илл. 3c в Enquist et al. (2010)

Признаться, поначалу рассуждения Томаселло меня не особенно убедили, поскольку я не понимал, почему высокая точность непременно должна способствовать культурному «храповику»{630}. Ведь если все и всегда будут копировать один в один, никаких культурных изменений не возникнет в принципе. Анализ Магнуса разрешил это противоречие, показав, что точность передачи обеспечивает долговечность культурных свойств – сохранение их на очень долгий срок. В вертикальной части кривой даже небольшое повышение точности передачи заметно отражается на сроках сохранения культурных свойств в популяции. А долговечность культурных свойств, в свою очередь, увеличивает возможности для совершенствования технологий, поскольку совершенствовать и усиливать можно лишь что-то уже имеющееся и освоенное. Поэтому дополнительное следствие долговечности свойств – сохранение большего объема культуры. Механизмы высокоточной передачи способны поддерживать гораздо больше культурных знаний и форм поведения, чем механизмы приблизительной передачи.

Расчеты Магнуса наглядно показали, в чем заключается здравое зерно рассуждений Томаселло. Продемонстрировав, что точность передачи свойств и их долговечность находятся в экспоненциальной зависимости, Магнус помог нам продвинуться в понимании особенностей социального научения и традиции у животных. Так, например, хотя социальное научение широко распространено и у птиц, и у рыб, и у насекомых, в массе своей оно основывается на механизмах низкой точности. Множеству животных для научения необходимо приблизиться к объекту или взаимодействовать со стимулами, с которыми у них на глазах сталкивались сородичи, – это простые формы социального научения, обозначаемые как расширение локаций или расширение стимулов{631}. И действительно, в полном соответствии с теорией Магнуса, у большинства животных, способных к социальному научению, либо в принципе традиции отсутствуют, либо наблюдаются так называемые традиции-вспышки{632} – недолговечные поведенческие паттерны, исчезающие вскоре после появления.

У некоторого – небольшого – количества животных выявляется способность к более точным формам социального научения. В частности, шимпанзе, как показывают эксперименты, учатся, копируя чужие моторные паттерны или воспроизводя взаимодействие с объектами, которые приносят другие, то есть это имитация или эмуляция{633}. И тогда сохранение традиций добычи пищи и использования орудий у шимпанзе на протяжении десятилетий, возможно, не случайность{634}. Принятый у шимпанзе способ раскалывания орехов описывал еще Чарльз Дарвин в «Происхождении человека»{635}, а значит, эта традиция насчитывает не менее 100 с лишним лет. Более того, именно у шимпанзе традиции документированы полнее, чем у всех животных, за исключением человека: 39 поведенческих моделей признаны привычными или распространенными в одних популяциях и отсутствующими в других{636}. И, наконец, человек с его обучением, языком, письменностью и подражанием обладает механизмами самой высокоточной социальной передачи и, безусловно, огромными объемами долговечной культуры. Проведенный Магнусом анализ позволял предположить, что больший объем культуры у нашего вида по сравнению с другими – прямое следствие присущих человеку механизмов передачи, которые значительно повышают качество нашего социального научения.

Мы подумали, что та же теория может, как предвидел Томаселло, объяснять и свойственный исключительно человеческой культуре кумулятивный характер. Больший объем культуры – это больше возможностей для заимствования идей из других сфер и сочетания их ради получения новых технологий, которые будут способствовать дальнейшему новаторству и совершенствованию, тем самым подпитывая кумулятивную культуру. Мы обнаружили, что в крупных популяциях вырисовываются более крутые кривые, чем в небольших, и в более многочисленных группах культурные свойства сохраняются дольше{637}. Следовательно, даже относительно малое повышение точности культурной передачи могло бы вызвать резкий качественный разрыв между человеческой культурой и культурой у остальных животных, и по мере роста численности человеческих популяций этот разрыв бы увеличивался.

Как мы уже знаем, кумулятивную культуру пытаются отыскать и у животных – шимпанзе, новокаледонских воронов{638}, – однако свидетельства в пользу ее существования немногочисленны, случайны и небесспорны{639}. У человека же, вне всякого сомнения, в распоряжении сложные технологии, которые в принципе нельзя разработать в одиночку. Что, если эти различия между человеком и животными и вправду коренятся в точности передачи? Предположение на самом деле далеко не новое. Схожие доводы выдвигали помимо Томаселло и другие психологи – Джефф Галеф, Сесилия Хейз и Эндрю Уайтен, а также эволюционный биолог Ричард Докинз{640}. Но, хотя у человека, несомненно, есть и когнитивные способности, необходимые для высокоточной передачи информации, и сложнейшая кумулятивная культура, до недавнего времени официального теоретического исследования, демонстрирующего, как и почему они могут быть связаны, не проводилось. Эту гипотетическую, пусть и вполне вероятную, взаимозависимость еще требовалось доказать.

Да, работа Магнуса позволила нам выдвинуть логически допустимый тезис, что увеличение долговечности корректно передаваемых культурных свойств может увеличивать простор для возникновения модификаций или сочетаний и тем самым создавать культурный «храповик». Предположение, что животные просто не получали возможности внести улучшения в короткоживущие свойства, заслуживало доверия. Доводы, согласно которым отмечаемая у человека долговечная культура оставляла время на совершенствование и модификации, а также что существование множества культурных свойств создавало простор для взаимообогащения и комбинирования, тоже выглядели логичными. И все же одно дело рассуждать, а совсем другое подтвердить научную состоятельность этой идеи с помощью математического моделирования.

Этот труд взяла на себя Ханна Льюис, молодая исследовательница с математическим образованием из Сент-Эндрюсского университета{641}. Целью Ханны было изучить воздействия высокоточной культурной передачи на кумулятивную культуру с помощью математической модели, в которой переменной выступала долговечность передаваемых свойств{642}. Методично меняя скорость исчезновения культурных свойств из популяции, можно было проверить гипотезу, согласно которой когнитивные изменения, обеспечившие высокоточную передачу, приводили к возникновению кумулятивной культуры, наблюдаемой у человека{643}.

Разумеется, на появление кумулятивной культуры могут влиять помимо частоты утраты свойств и другие факторы. К их числу относятся и частота придумывания чего-либо нового с нуля (этот параметр мы обозначили как изобретательность){644}, и частота объединения уже имеющихся свойств в сложные комбинации (комбинирование){645}, и частота совершенствования или варьирования существующих свойств (модификация). Изобретательность, комбинирование и модификацию можно расценивать как разновидности новаторства. Эти процессы по отдельности рассматривались в моделях, исследующих развитие различных культурных свойств{646} или их сложность{647}, но о том, как именно эти процессы отразятся на кумулятивной культуре, мало кто задумывался. Не установлено было даже, как взаимодействуют перечисленные формы новаторства и какая из них играет самую важную роль.

Подход Ханны был восхитительно прост. Она разработала математическую модель, позволявшую за счет манипулирования частотой случаев изобретательства, комбинирования, модификации и утраты культурных свойств выяснить, как эти процессы повлияли бы на выстраивание кумулятивной культуры{648}. С помощью такой модели можно было проследить, как приобретаются и утрачиваются свойства в масштабах целой популяции{649}. За отправную точку мы приняли условие, что посредством изобретательства в группе могло появиться определенное число свойств, независимых от других существующих в этой культуре. Эти ростки нового мы назвали зачаточными культурными свойствами{650}. Далее с ними могло происходить одно из четырех событий. Группа могла бы приобрести новое зачаточное свойство путем изобретательства (с вероятностью p1). Новое свойство могло бы возникнуть из комбинации двух уже существующих в группе (с вероятностью p2). Одно из существующих в группе культурных свойств могло быть модифицировано или усовершенствовано, что привело бы к возникновению нового его варианта (с вероятностью p3). И наконец, одно из существующих в группе свойств могло быть утрачено (с вероятностью p4). После каждого из событий характеристика культуры в группе обновлялась (пополнялась новым свойством или лишалась одного из имевшихся), затем происходило следующее событие, и так раз за разом, – как правило, охватывался период, включавший примерно 5000 событий{651}. Таким образом, набор имевшихся у популяции свойств мог со временем меняться – либо путем постепенной, ступенчатой, модификации или утраты существующих свойств, либо путем дифференциации, когда от одного из свойств ответвлялись несколько новых. В ходе многочисленных симуляций Ханна систематически варьировала четыре параметра частоты (p1, p2, p3 и p4), выясняя, как отразился каждый из процессов на выстраивании кумулятивной культуры{652}.

Результаты проведенного Ханной исследования безоговорочно выявили важную роль в развитии кумулятивной культуры точности социальной передачи. Наиболее значимым фактором из влияющих на создание кумулятивной культуры оказалась частота утраты свойств (p4, антипод точности). Модель Ханны отчетливо показывала, что ключевым условием, от которого зависит возникновение «храпового механизма», выступает точность передачи. Если она слишком низкая (то есть p4 слишком велика и свойства утрачиваются чересчур часто), неважно, сколько появится изобретений, комбинаций и модификаций, – кумулятивная культура попросту не зародится. Только в том случае, когда частота утраты свойств оказывается на пороговом уровне точности передачи (или ниже), начнется накопление кумулятивного знания{653}. Дальнейшие небольшие снижения частоты утраты, связанные с повышениями точности передачи, ведут к заметным приростам кумулятивности культуры (отражающимся в полезности, сложности, а также в количестве свойств и линий передачи знаний){654}. В результате дальнейшего уменьшения частоты утрат достигается порог, за которым, судя по всему, развитие кумулятивной культуры становится неизбежным – при наличии хотя бы скромного уровня комбинирования и модификации. На тысячах смоделированных ситуаций с разными величинами параметров вариации в наращивании кумулятивной культуры лучше объяснялись именно точностью передачи (p4), чем изобретениями, модификацией и комбинированием вместе взятыми{655}.

Результаты исследования надежно подтверждали тезис Томаселло, что явное отсутствие кумулятивной культуры у всех видов, кроме человека, обусловлено использованием механизмов низкокачественного подражания, таких как расширение локаций, а не высокоточных процессов, наблюдаемых у человека{656}. В частности, у животных редко встречаются примеры обучения{657}, как и случаи коммуникации, увеличивающие точность передачи (например, референтная коммуникация){658}. Имитацией занимаются и шимпанзе, и некоторые птицы{659}, но человек, как показывают сравнительные исследования, имитирует быстрее, точнее и полнее, чем прочие животные{660}. Если у большинства из них действительно в ходу низкокачественное подражание, то, как установила Ханна, с такими механизмами кумулятивная культура развиться не сможет.

Если же высокоточная передача все же происходит, то характер развивающейся культуры будет зависеть от сочетания изобретательства, модификации и комбинирования свойств, причем спектр конечных итогов будет варьировать от стабильной, медленно меняющейся культуры на одном полюсе до культуры богатой, разнообразной, растущей по экспоненте, – на другом. Если рассматривать сами творческие процессы, то наибольшим воздействием на развитие кумулятивной культуры обладает частота комбинирования свойств, а наименьшим – частота изобретений. Таким образом, наши выводы подтверждают тезис, что основным источником и новаторства у человека, и прогресса кумулятивной культуры выступает комбинирование свойств{661}. Изобретательство как таковое оказывается, к удивлению многих, относительно неважным. Однако недавние исследования новаторства у человека показывают, что изобретения или открытия зачастую совершаются случайно, в ходе комбинирования свойств или поэтапного улучшения применяемого инструмента, а не стараниями некоего «гения»{662}. Почти любое новаторство у человека предполагает переработку или развитие уже существующих технологий{663}. Не зря ученые, занимающиеся историей развития технологии, критикуют «миф о герое-изобретателе»{664} – канон, который в переложении на нашу терминологию провозглашал бы основным двигателем кумулятивной культуры изобретения{665}.

Итак, сначала турнир стратегий социального научения показал нам, что высокий уровень опоры на социальное научение, как правило, обеспечивает предельную долговечность культурного знания в популяции. Затем аналитические исследования Магнуса и Ханны продемонстрировали, что механизмы высокоточной передачи автоматически производят большие объемы долговечной кумулятивной культуры. В совокупности эти теоретические аргументы позволяют предположить, что как только наши предки стали активно полагаться на стратегические и точные разновидности подражания, у них почти неизбежно должна была развиться культура, во многом напоминавшая нашу. Теперь мы немного представляли, как могло зародиться нечто настолько сложное, как человеческая культура.

И тем не менее без ответа пока оставался вопрос: какие же механизмы обеспечивали высокоточную передачу информации у наших предков? Первый и самый очевидный ответ – язык, и о попытках разгадать загадку его развития у нашего вида мы поговорим в следующей главе. Вторая напрашивающаяся кандидатура на роль механизма, обусловливающего высокоточную передачу у человека, – обучение. Его можно определить как поведение, призванное повысить точность передачи информации от учителя к ученику{666}. Я подразумеваю под этим как передачу знаний, так и обучение навыкам. Показать ученику, как выполнять тот или иной прием обработки пищи, – это обучение; рассказать ему, какие ингредиенты понадобятся и где их взять, – тоже обучение. Таким образом, довольно закономерно, что в свете открытий Магнуса и Ханны внимание нашей исследовательской группы обратилось к факторам, обусловливающим развитие обучения у животных.

Эволюция обучения (учительства) – тема сама по себе проблемная, загадочная и в то же время манящая. Наряду с подражанием (и помимо языка) обучение считается главным механизмом, посредством которого человек усваивает навыки, знания и технологии как индивидуально, так и на уровне поколений. В человеческом обществе обучение широко распространено и вполне может оказаться ключевой психологической адаптацией Homo sapiens{667}. Как мы увидим в следующих главах, обучение – это основное средство, позволяющее представителям общества постигать его нормы, законы и институты, без него невозможны многие разновидности человеческого сотрудничества{668}. И тем не менее оставалось загадкой, почему практически у всех других животных обучение либо полностью отсутствует, либо отмечается чрезвычайно редко, тогда как для нашего вида оно столь очевидно важно.

Множество животных перенимают знания и навыки у других, о чем говорилось во второй главе, но опытные особи, «передающие» информацию, как правило, далеки от активного целенаправленного инструктажа{669}. Обычно животные просто занимаются своими делами, и, даже если другие им при этом подражают, демонстраторы не склонны помогать, поправлять и показывать. Собственно, сам общепринятый термин «демонстратор» несколько некорректен применительно к социальному научению у животных, поскольку отводит тому, у кого перенимают знания, не выполняемую им активную роль в передаче{670}.

Долгие годы считалось, что активное обучение присуще только человеку. Первые исследования обучения у животных осложнял антропоцентрический подход: обучающего представляли кем-то вроде школьного учителя, а в определениях обучения подчеркивалось целенаправленное намерение «наставника»{671}. С таким подходом обучение благополучно обнаруживалось только у нашего вида, поскольку усмотреть требуемую намеренность и целенаправленность у остальных животных оказывалось затруднительно. Продвинуться удалось в 1992 г., когда двое исследователей поведения животных, Тим Каро и Марк Хаузер, подошли к вопросу с позиций функциональности{672}. То есть охарактеризовали обучение как поведение, служащее для того, чтобы обучать, и развивавшееся именно для этой цели. Основная польза этого подхода состояла в разработке наблюдаемых критериев, которые можно было применить к животным: «А [наставника] можно характеризовать как обучающего, если он изменяет свое поведение только в присутствии несведущего наблюдателя Б [ученика], с некоторыми издержками для себя или хотя бы не получая прямой личной выгоды. Таким образом, А своими действиями поощряет или наказывает Б за его действия, наделяет Б опытом или подает Б пример. В результате Б приобретает знания либо усваивает навык в более раннем возрасте, быстрее или эффективнее, чем мог бы достичь этого в отсутствие А, либо приобретает знания и навыки, которые самостоятельно не получил бы в принципе»{673}.

В начале 1990-х гг. Каро и Хаузер привели всего два примера, претендующих на роль свидетельств обучения у животных{674}, – речь шла о гепардах и домашних кошках{675}, – хотя при пристальном рассмотрении ни тот ни другой случай не отвечал предложенным критериям безоговорочно. В присутствии детенышей кошки и самки гепардов расправляются с добычей не так, как обычно. Мать приносит добычу детенышам (в зависимости от их возраста добыча может быть убитой, обезвреженной или нетронутой), предположительно, для того, чтобы они тренировались, готовясь к будущей охоте. За годы, прошедшие после этой публикации Каро и Хаузера, определение обучения было усовершенствовано и дополнено рядом критериев, таких как обратная связь от ученика к наставнику или ограничение учебного процесса передачей навыков, понятий и правил{676}. Оперируя этим определением, исследователи задокументировали несколько довольно убедительных примеров обучения у животных, но отнюдь не у представителей тех видов, от которых этого можно было бы ожидать.

Один интересный пример был отмечен у сурикатов{677} – небольшого хищного вида мангустовых, которые выживают в суровых условиях африканских пустынь благодаря командной слаженности и координации действий. Детеныши сурикатов кормятся почти исключительно тем, что добывают старшие – так называемые помощники, в число которых входят и родители, и прочие представители колонии{678}. Тем не менее в трехмесячном возрасте эти малыши уже находят себе пищу самостоятельно и способны ловить самую разную увертливую и опасную «снедь» – и ящериц, и пауков, и даже скорпионов с их смертоносным жалом. Как показывают недавние исследования, помощники, постепенно знакомя детенышей с живой добычей, обеспечивают им переход к самостоятельной кормежке{679}. Ученые из Кембриджского университета Алекс Торнтон и Кэтрин Маколифф взялись проверить, удовлетворяет ли этот процесс критериям из определения Каро и Хаузера{680}. Для этого требовалось установить, транспортируют ли помощники еще живую добычу только в присутствии детенышей с теми или иными издержками для самих себя и узнают ли детеныши в результате этих действий что-то о пище.

Взрослые сурикаты, как правило, поедают добычу сразу же, но голодным детенышам обычно приносят ее уже убитую или обезвреженную. У скорпионов удаляют жало, и тогда «ученики» взаимодействуют с живой добычей без особого риска. По мере подрастания детеныши все чаще получают добычу нетронутой – с жалом и прочими атрибутами. Как выяснили Торнтон и Маколифф, будут ли помощники обезвреживать добычу, удаляя жало, зависело главным образом от тембра звуков, которые издавали просившие есть детеныши. Тембр этот с возрастом меняется. Когда исследователи воспроизводили в группах с маленькими сурикатами запись выпрашивания еды сурикатами-подростками, взрослые несли малышам живую добычу, а когда в группах с подростками проигрывали писк голодных малышей, возрастала доля предлагаемой детенышам умерщвленной добычи. Хотя в данном случае взрослых сурикатов удалось провести, эксперимент показал, что в обычных обстоятельствах помощники успешно подстраиваются в своих действиях под возрастные особенности подопечных, а значит, и под уровень их умений. Взрослые и в самом деле довольно чутко реагировали на поведение детенышей: подталкивали к ним добычу, если она оставалась без внимания; возвращали ту, которая пыталась сбежать, и воздействовали на нее дополнительно (например, еще надежнее обезвреживали), если детеныши с ней не справлялись. У этой стратегии кормления свои издержки, поскольку взрослым приходится тратить время, наблюдая за взаимодействием детенышей с живой добычей, которую к тому же есть немалый риск упустить. Однако эта стратегия дает подрастающему поколению возможность выработать охотничьи навыки.

Торнтону и Маколифф удалось, помимо прочего, получить экспериментальное подтверждение того, что действия помощников способствовали приобретению навыков учениками. Детеныши, которым дополнительно обеспечивали возможность взаимодействия с живыми, но обезвреженными скорпионами, впоследствии охотились успешнее своих однопометников, получавших скорпионов только мертвыми. Это значит, что возможность потренироваться на обезвреженных, но еще живых скорпионах облегчала усвоение навыка{681}. Торнтон и Маколифф продемонстрировали, что поведение сурикатов-помощников отвечает всем критериям Каро и Хаузера и представляет собой подлинный пример обучения у животных. Ответ на вопрос, зачем помощникам это нужно, кроется в том факте, что детеныши очень редко отыскивают движущуюся добычу самостоятельно. А значит, помощники могут активно способствовать приобретению потомками охотничьих навыков, предоставляя возможности для тренировочного взаимодействия с добычей, которых они в противном случае были бы лишены. В долгосрочной перспективе взрослые выигрывают, поскольку сокращают затраты на прокорм потомства, ускоряя его переход к самостоятельности, а также повышая выживаемость{682}. Сурикатам выгоднее обучать молодняк добывать пищу самостоятельно, поскольку в дальнейшем это сбережет их, взрослых, собственные время и силы.

Еще один убедительный пример обучения у животных обнаруживается у муравьев, использующих так называемый тандемный бег{683} – поведение, при котором товарищей по гнезду методично ведут к новым источникам пищи или новым для гнезда участкам{684}. Если представители большинства других видов муравьев находят источники пищи по оставленному сородичами феромонному следу{685}, то при тандемном беге муравьи передают знания о расположении источников пищи непосредственно друг другу. У видов, пользующихся тандемным бегом, особи-знатоки модифицируют свое поведение так, чтобы ведомые гарантированно освоили нужный путь. Как показали биологи из Бристольского университета Найджел Фрэнкс и Том Ричардсон, в тандемных парах муравьев ведущий держится не дальше чем на один-два шага впереди ведомого, который то и дело ощупывает его своими усиками-антеннами, и оба на всем протяжении пути сохраняют тесный контакт{686}. В результате в паре ведущий движется намного медленнее, чем в одиночку, – на дорогу к источнику пищи у него уходит в четыре раза больше времени. Ведомые же благодаря тандемному бегу находят пищу значительно быстрее, чем по одному, и, что важнее, в процессе узнают дорогу к источнику пищи. Все указывает на то, что тандемный бег развился у муравьев именно для обучения. Ведь если бы опытным муравьям просто требовалась помощь в перетаскивании добычи к гнезду, гораздо эффективнее было бы отнести неопытных прямо к источнику пищи – такое муравьи тоже иногда проделывают. Но в этом случае новички так и не узнают дорогу – главным образом потому, что муравьи транспортируют своих товарищей вверх ногами и «против хода»{687}. Пусть тандемный бег отнимает больше времени, чем переноска, его несомненное преимущество заключается в том, что ведомый узнает, куда идти{688}.

Оперируя функциональными критериями Каро и Хаузера или производными от них, исследователи поведения животных собрали свидетельства обучения у небольшого и довольно занятного ряда биологических видов, в число которых входят сурикаты, муравьи, пчелы и два представителя пернатых – пегая дроздовая тимелия и прекрасный расписной малюр. Помимо этого, многообещающие, но пока далекие от неопровержимых свидетельства были зафиксированы у кошек, гепардов и обезьян тамаринов{689}. Однако функциональное сходство в обучении, например у муравьев и человека, не должно нас обманывать: обучение у других животных абсолютно не похоже на обучение у человека, и основой ему служат совершенно иные психологические и нейронные процессы{690}. Согласно современным научным представлениям, обучение увеличивает точность передачи информации за счет адаптивного усовершенствования тех форм социального научения, которые уже существуют у данного вида{691}. Из этого следует, что механизмы обучения у разных видов могут отличаться. Необходимо также сознавать, что обучение у животных не самая популярная тема для исследований, поэтому у нас нет внятной картины его представленности в разных таксонах. Примеры обучения у животных по-прежнему неоднозначны, и ряд ученых считает, что для классификации того или иного поведения как обучающего не помешало бы выработать более строгие критерии{692}. Тем не менее, когда примеры обучения у животных все же начали накапливаться, для нас оказалось полной неожиданностью, что никаких убедительных свидетельств обучения не обнаружилось ни у высших обезьян, ни у дельфинов, ни у слонов, ни у других млекопитающих с крупным мозгом, славящихся умственными способностями. Мне стало интересно почему.

Исследования обучения у животных заставили нас задуматься над рядом непростых вопросов. Во-первых, нам хотелось понять, почему это поведение при всей его очевидной выгоде настолько мало распространено. Во-вторых, нам нужно было разобраться, чем обусловлено такое странное таксономическое распределение зафиксированных примеров обучения. Если обучать способны муравьи и пчелы, почему этим не занимаются такие умные животные, как шимпанзе? И, в-третьих, поскольку в отличие от человека остальные животные, судя по всему, применяли обучение к ограниченному набору свойств, мы не могли не задуматься, как и почему у наших предков развилась самая что ни на есть общая способность к учительству. Казалось бы, все это давно должно было стать предметом пристального изучения в рамках самых разных научных дисциплин – эволюционной и поведенческой биологии, психологии, антропологии и т. д. Однако в действительности, несмотря на то что связанные с этими вопросами темы, такие как эволюция социального научения{693} и вырабатываемые в результате научения навыки коммуникации{694} и сотрудничества{695}, были в фокусе исследовательского внимания, официально признанной теории эволюции научения до недавнего времени просто не существовало.

Сейчас одна из самых популярных тем в эволюционной биологии – эволюция сотрудничества. Под сотрудничеством понимается любое поведение, которое приносит пользу другой особи (получателю) и которое прошло отбор благодаря этой пользе{696}. Многие примеры сотрудничества в природе предполагают, что дающий делится с получателем материальными ресурсами, такими как пища или иное вспомоществование, однако под это определение подпадут и те случаи, когда дающий делится полезной информацией. Таким образом, многие разновидности обучения у человека и все известные примеры обучения у других животных удовлетворяют определению сотрудничества, а поведению наставника отдается предпочтение при отборе, поскольку оно способствует усвоению учеником информации, повышающей его приспособленность. В принципе, никто не мешает обучать и таким навыкам или знаниям, которые перечеркивают все шансы на выживание и размножение (принимать наркотики класса А, например), но такие случаи – редкое исключение. Обычно учительство все-таки носит сотруднический характер. Тем не менее модели обучения в природе пока не особенно внятно объясняются теорией эволюции сотрудничества{697}. Поскольку у обучения определенные, только ему свойственные черты, для понимания механизмов его эволюции понадобится особый подход. К этим чертам относится и то, что передаваемую посредством обучения информацию можно обрести и другими способами (например, путем проб и ошибок или посредством социального научения), и то, что динамика передачи информации существенно отличается от динамики распространения и накопления материальных ресурсов. А значит, если мы хотели разобраться в эволюции обучения, нужно было разрабатывать собственную теорию.

И снова мы обратились к математическому моделированию. Двое «математиков» из моей исследовательской группы – аспирантка Лорел Фогарти и молодой специалист Понтус Стримлинг – совместными усилиями разработали модель, позволявшую выяснить, при каких условиях можно было ожидать эволюционное развитие обучения{698}. Их крайне познавательный, на мой взгляд, анализ помог объяснить странное распределение обучающего поведения в природе, отсутствие обучения у многих млекопитающих с крупным мозгом и распространенное использование обучения у человека. В модели Лорел и Понтуса эволюционная приспособленность особей зависела от обладания ценными знаниями или навыками, такими как умение обращаться со скорпионами у сурикатов или умение мастерить функциональный инструмент для рытья у наших предков. В гипотетическом математическом мире, который выстроили Лорел и Понтус, у особей, владеющих подобными знаниями и навыками, вероятность выжить и оставить потомство оказывалась выше, чему у тех, кто этими знаниями не обладал. Мы исходили из того, что у молодняка (учеников) есть три пути получения и усвоения подобной информации. Навык можно усвоить (1) путем проб и ошибок (посредством несоциального научения) с вероятностью А; (2) путем подражания другим (социальное научение) с вероятностью S; или (3) за счет обучения родственником (наставником) с некоторыми издержками для обучающего с вероятностью T. Роль наставника брали бы на себя только особи с развитой способностью к обучению. Затем Лорел и Понтус исследовали ситуацию, при которой особи с изначально редкой генетической мутацией, наделявшей их способностью к обучению, получили бы преимущество в приспособленности над «ненаставниками», так что в среднем наставники оставили бы больше потомства; в таком случае мутации бы учащались, пока в популяции не начали бы преобладать особи, способные к учительству. Этот вариант модели дал нам возможность рассмотреть обстоятельства, при которых способность к обучению развивалась бы путем естественного отбора.

Некоторые из полученных Лорел и Понтусом результатов выглядели интуитивно предсказуемыми. Например, нетрудно было предположить, что вероятность предпочтения учительства при отборе будет тем выше, чем теснее родство между наставником и учеником. Здесь действует так называемый принцип родственного отбора, заключающийся в том, что поведение может распространяться, даже если оно снижает вероятность выживания и размножения исполняющей его особи при условии, что оно дает преимущество для выживания и размножения ее близких родственников (совокупная приспособленность){699}. Лорел и Понтус обнаружили, что обучение будет развиваться в том случае, когда его издержки перекроются преимуществами совокупной приспособленности, состоящими в том, что у родственников наставника шансы приобрести ценную информацию окажутся выше, чем у остальных. Из этого со всей очевидностью следует, что вероятность предпочтения учительства снижается по мере возрастания издержек обучения.

Однако были и другие результаты, менее очевидные. Особенно познавательной оказалась взаимосвязь между разницей в приспособленности у наставников и ненаставников (Wd), а также вероятность, что особям удалось бы приобрести нужный навык не посредством обучения, а другими путями (благодаря несоциальному или случайному социальному научению, A + S). Во втором случае высокие значения A + S будут соответствовать легко приобретаемым навыкам (поведению, которое можно было бы быстро усвоить путем проб и ошибок или подражанием), а низкие значения представляли бы трудные навыки. Если построить график функции этих двух переменных, получится характерная перевернутая парабола. То есть обучение у животных скорее разовьется для выполнения задач средней сложности, чем для легких или тяжелых.

Рассмотрим сперва, как будет обстоять дело с легкими для усвоения навыками. Здесь отбор не будет благоприятствовать развитию обучения, поскольку взрослые не получат никаких преимуществ, вкладываясь в затратный способ гарантировать, что их родственники (например, ближайшие потомки) приобретут навык, который и так будет с высокой долей вероятности приобретен. Этим отлично объясняется, почему обучение так слабо распространено среди умных животных. Шимпанзе, в частности, большие мастера учиться путем проб и ошибок и виртуозно владеют социальным научением (по крайней мере по сравнению с остальными животными). Высокая вероятность, что детеныши шимпанзе приобретут такие навыки добычи пищи, как раскалывание орехов или выуживание муравьев, путем проб и ошибок или посредством подражания, существенно снижает вероятность того, что взрослые не зря потратят силы, время и ресурсы на обучение. Напрягаться ради того, чтобы обучить детенышей навыкам, которые они, скорее всего, приобретут без посторонней помощи, неэкономично. Следовательно, высокая способность молодняка к научению становится барьером, препятствующим развитию обучения у данного вида. Поэтому мы и не обнаруживаем прямой зависимости между умственными способностями животных и наличием у них обучения.

Теперь посмотрим, что происходит со знаниями и навыками, которые не так просто освоить. В данном случае учительство тоже не получит предпочтения при отборе, но уже по другой причине. Из-за трудности освоения таких навыков мало кому в популяции удастся их приобрести, а значит, большинству наставников просто нечего будет передавать ученикам. Другим животным (кроме человека) невыгодно вкладываться в затратный способ передачи информации, если у них нет полезных навыков или знаний, которые имеет смысл передавать. Таким образом, у других видов помимо человека обучение будет, скорее всего, применяться к задачам средней сложности. Чтобы отбор благоприятствовал обучению, передаваемые с его помощью навыки должны быть не настолько простыми, чтобы их можно было освоить самостоятельно, без содействия наставника, и в то же время не настолько сложными, чтобы ими владели лишь единицы, которые могли бы их передать кому-то. По идее, у крайне ценных навыков, от которых во многом зависит выживание, больше вероятность удовлетворить ограничительным критериям, определяющим судьбу обучения, чем у навыков, которые не особенно повышают приспособленность. Однако, как выяснили Лорел и Понтус, обучение окупается только в том случае, если передаваемый навык дает действительно существенное повышение приспособленности, то есть он должен заметно увеличивать шансы ученика на выживание и размножение. Этим условиям соответствует относительно небольшое число свойств – вот почему, видимо, обучение в природе так редко.

Располагая этими выводами, мы начинали понимать, отчего обучение распределяется среди животных так загадочно. На самом деле загадочным оно казалось только потому, что мы исходили из неверных интуитивных предположений. Мы предполагали обнаружить обучение у наиболее умных животных, демонстрирующих хорошие способности к социальному научению. В действительности же с некоторыми оговорками, к которым мы еще вернемся, у таких животных редко возникает потребность в обучении, поскольку большинство своих навыков они без труда усваивают за счет подражания или путем проб и ошибок. Между тем в документированных примерах обучения есть кое-что общее, а именно: тесная связь между наставником и учеником; факторы, снижающие издержки обучения; и трудности при освоении альтернативными способами навыка, обеспечивающего существенное преимущество для приспособленности. Если животные и вправду, как показывают имеющиеся данные, редко занимаются обучением, то в основном из-за того, что для этого не складываются условия, соответствующие указанным жестким критериям.

В то же время по-прежнему было непонятно, почему обучение так широко распространено у человека. Он учит не только близких родственников и не только обеспечивающим высокую приспособленность навыкам: он делится с абсолютно чужими ему людьми самыми разными умениями и знаниями – от движений танго до тонкостей математического анализа, – большая часть которых практически никак не влияет на приспособленность ученика. Лорел и Понтус установили, при каких условиях развивается обучение, однако наш вид норовил эти условия нарушить.

И мы снова сели за графики и диаграммы, чтобы дальше ломать голову над различиями в обучении у животных и человека. Нам не давала покоя явная способность Homo sapiens, в отличие от остальных животных, делиться чрезвычайно сложными знаниями – будь то автомеханика, компьютерная грамотность или высшая математика. Это, как мы знали, объяснялось тем, что только у нашего вида совершалась кумулятивная культурная эволюция, которая, по сути, уменьшила нашу опору на информацию, приобретаемую в одиночку, путем проб и ошибок, и дала возможность для накопления знаний и навыков, усваиваемых под косвенным руководством социума или благодаря прямому инструктажу. Наличием у отдельных индивидов ценных сведений (касающихся, например, отраслевой практики производства или технологий изготовления чего-либо), пригодных для передачи другим, они были обязаны совокупным трудам множества представителей предшествующих поколений. Мы задумались: что, если именно кумулятивная культура оказалась тем самым решающим фактором, обусловившим разницу между человеком и животными в области обучения? В отличие от других животных, у которых отсутствует обучение трудным навыкам, поскольку слишком мало оказывается кандидатур на роль наставников, человек способен обучать чрезвычайно сложным навыкам – благодаря тому, что соответствующее знание накапливалось в популяции постепенно и теперь широко распространено, поэтому наставников хватает. Так у нас появилась гипотеза, что обобщенная способность к обучению, демонстрируемая человеком, могла коэволюционировать с теми когнитивными свойствами, которые лежат в основе кумулятивной культуры.

Тогда Лорел и Понтус доработали свою модель, включив в нее накопление кумулятивного знания. Осуществлялось это за счет предоставления особям, усвоившим первую часть информации, возможности приобретать дальнейшие знания, совершенствующие или уточняющие усвоенное. За счет этих дополнений навык становился более выгодным и одновременно более трудным для освоения{700}. Результаты исследования ошеломляли. Накопление кумулятивного знания действительно повышало выгоду обучения и, как следствие, вероятность его развития в ходе эволюции{701}. В кумулятивной модели относительная приспособленность наставников по сравнению с «ненаставниками» практически всегда оказывалась выше, чем в некумулятивной{702}. Более того, кумулятивная культура способствовала обучению именно по тем причинам, которые мы и предполагали: за счет предшествующего накопления трудно обретаемая информация становилась более доступной на уровне популяции, и, соответственно, расширялся доступ к ней наставников, которые могли передавать ее ученикам{703}.

Загадка учительства была раскрыта. Оно развивается там, где издержки перекрываются выгодой совокупной приспособленности, которая складывается вследствие полученных родичами наставника ценных знаний. Отбор не благоприятствует обучению в тех случаях, когда ученик способен без труда приобрести информацию самостоятельно или подражая другим. А также когда подлежащие передаче знания и навыки слишком трудны для освоения, поскольку в такой ситуации основная масса наставников попросту не обладает нужными сведениями для передачи их родственникам. Из-за этих ограничений обычно крайне редко складываются те условия, при которых обучение будет эффективным. Однако модели, подразумевающие кумулятивное накопление культурных знаний, показывают, что обучение у человека развивалось скорее вопреки, чем благодаря нашим большим способностям к подражанию, и в первую очередь потому, что кумулятивная культура делает с трудом приобретаемую другими путями ценную информацию доступным предметом обучения. Как показывают результаты нашего анализа, кумулятивная культура и обучение у человека развивались совместно, взаимно усиливая друг друга.

Между тем у животных немногочисленных видов все же, надо полагать, сложились требуемые непростые условия для эволюционного развития обучения, и результаты наших исследований помогают объяснить, что же у представителей этой разношерстной компании общего. Причина, по которой обучение существует у некоторых муравьев, использующих тандемный бег, и у некоторых социальных пчел{704}, но сравнительно редко наблюдается у позвоночных{705}, возможно, вероятность тесного родства рабочих самок у социальных насекомых. Однако помимо этого многие обучающие виды объединяет еще одно свойство – кооперативное размножение, а именно социальная система, при которой о детенышах, рожденных размножающимися представителями группы, заботятся и бездетные{706}. Бросается в глаза, что самые убедительные примеры обучения отмечены именно у животных тех видов, для которых характерно кооперативное размножение, – муравьев, пчел, сурикатов и пегих дроздовых тимелий. К таким видам относят и человека, поскольку о детях у нас часто заботятся и отдают им ресурсы дальние родственники или совершенно чужие по крови люди{707}. В контексте нашего исследования это явление важно тем, что помощники заботятся о молодняке, который помогают выращивать в ущерб себе{708} и в течение долгого времени{709}. Вполне возможно, что благодаря снижению высочайших затрат на заботу и прокорм молодняка, а также распределению связанной с обучением нагрузки среди множества разных наставников существенно уменьшаются затраты каждого отдельного наставника. Оба фактора делают обучение экономически выгодным{710}. Отбор будет благоприятствовать обучению только в том случае, когда затраты наставника окажутся нетипично низкими{711}, и такое, скорее всего, чаще будет происходить у прибегающих к кооперативному размножению, поскольку тогда затраты на обучение оказываются ничтожными по сравнению с требуемыми на заботу и прокорм{712}. Это относится и к обучению у человека. Для человека характерен долгий период ювенильной зависимости, в течение которого взрослым приходится обеспечивать свое потомство. Вероятно, именно это обстоятельство и способствовало распространению обучения у нашего вида, послужив экономическим стимулом к тому, чтобы учить детей умению удовлетворять свои нужды самостоятельно.

Возможно, мы недооцениваем распространенность обучения у животных и копилка примеров еще будет пополняться{713}. Тем не менее массовая и повсеместная представленность обучения у человека резко контрастирует с картиной, которую мы наблюдаем у других животных. Отчасти эта распространенность обусловлена нашей способностью к созданию кумулятивной культуры, однако есть и второй фактор, тоже характерный исключительно для нашего вида, который может играть важную роль. Обучение у человека отличается неизмеримо более высокой точностью, чем у животных{714}. На это есть несколько причин, самая очевидная из которых – наличие у нас речи. Однако, кроме этого, при обучении используются и метод копирования, и непосредственное корректирование движений ученика учителем, и подсказки с его стороны. Последние – так называемая практика педагогических опор, при которой с помощью зрительного контакта, совместного внимания и вербальных сигналов (таких как «Посмотрите сюда») у воспитанников вырабатывают умение сосредоточиться на тех или иных составляющих предмета обучения. Кроме того, человеку прекрасно удается выстраивать модель чужого психического состояния, а значит, наставник может корректировать подачу информации в зависимости от состояния знаний ученика{715}. Все эти способности, представляющие собой примеры когнитивных свойств, которые вполне могли развиться под воздействием предполагаемого Алланом Уилсоном механизма культурного драйва, в совокупности усиливают точность передачи информации у человека.

Неясности в вопросах, относящихся к обучению, по-прежнему хватает. В современном человеческом обществе обучение – профессиональная сфера, в которой людям платят за то, чтобы они просвещали и инструктировали не связанных с ними кровными узами учеников, а механизм формирования такого институционализированного обучения модель Лорел и Понтуса не объясняет. Не затрагивали мы до сих пор и происхождение языка, который, на мой взгляд, теснейшим образом связан с эволюцией обучения. К этим темам мы еще вернемся в следующих главах. Усложняют картину утверждения, что в ряде сообществ охотников-собирателей обучение не распространено{716}. Однако в таких случаях под отсутствием обучения подразумевается отсутствие прямых инструкций и не учитывается масса более тонких его форм, таких как вербальные сигналы, призванные завладеть вниманием, или различные способы сосредоточить взгляд ученика на нужных объектах{717}. Новейшие антропологические теории подтверждают широкую распространенность обучения у человека{718}, опровергая прежние свидетельства в пользу обратного, но дело в том, что учительство у человека принимает самое разное выражение – от прямого вербального инструктажа до более тонкого стимулирования и так называемого выстраивания подмостков (побуждений к самостоятельной добыче знаний в зоне ближайшего развития). Хотим мы того или нет, однако на протяжении детства все мы получаем ценные знания, навыки и уроки. На обучении, будь то курсы компьютерной грамотности или подготовка финансистов, держится передача знаний и личное развитие почти в каждой профессии. Все люди живут в мире, структурированном законами, правилами и сложными институтами, в подавляющем большинстве которых невозможно разобраться без обучения.

Завершить эту главу я хочу рассказом об экспериментальном исследовании, результаты которого надежно подтверждают существование связи между механизмами высокоточной передачи и кумулятивной культурой. Эксперимент этот проводился дипломником Сент-Эндрюсского университета Льюисом Дином{719}. Исследование, отчет о котором был опубликован в журнале Science{720}, было посвящено когнитивным процессам, необходимым для кумулятивного культурного научения, а также предполагаемой связи между обучением, речью и кумулятивной культурой.

Упомянутая выше случайность и неоднозначность свидетельств существования кумулятивной культуры у других животных{721} породили научную полемику, в ходе которой обсуждалось, почему для культур животных в противоположность человеческим нехарактерно возрастание сложности и разнообразия традиций, усваиваемых путем социального научения. Полемика принесла много разных гипотез, касающихся когнитивных способностей или социальных условий, необходимых, по мнению теоретиков, для возникновения кумулятивной культуры. В этих объяснениях постулируется критическая зависимость кумулятивной культуры от составляющих социального познания, считающихся эксклюзивной (или по крайней мере чрезвычайно сильно выраженной) принадлежностью человека. В их число входят обучение, речь, имитация и просоциальность (помощь окружающим){722}. В некоторых гипотезах основное значение придается элементам социальной структуры, затрудняющим распространение у животных (в противоположность человеку) усовершенствованных решений{723}. К таким элементам относится выпрашивание еды, которое может препятствовать социальному научению и снижать мотивацию к самостоятельной добыче ресурсов{724}, склонность доминирующих особей монополизировать ресурсы, не позволяющая подчиненным учиться{725}, и невнимание к низкостатусным изобретателям{726}. Еще одна гипотеза утверждает, что у животных усложнению культуры мешает принцип разумной достаточности, побуждающий довольствоваться имеющимся, или консервативное поведение{727}.

Поскольку в широком масштабе и с надлежащей научной строгостью способность к кумулятивному культурному научению экспериментально не исследовалась{728}, мы решили взяться за это сами{729}. Мы сконструировали ящик-головоломку, позволявший протестировать способность особей участвовать в кумулятивном культурном научении. Ящик представлял собой симулятор задания на добычу пищи, у которого было три уровня сложности: пройти второй уровень удавалось лишь справившись с первым, а третий – справившись со вторым. Ценность награды за прохождение каждого из уровней последовательно возрастала. На первом уровне испытуемому достаточно было просто сдвинуть вбок дверцу, за которой находился лоток, откуда выпадала незначитальная награда (детей ждали маленькие стикеры, обезьян – морковки). На втором уровне требовалось нажать кнопку, чтобы дверца сдвинулась подальше, открывая второй лоток, из которого испытуемый получал более ценное поощрение (стикер среднего размера или яблоко). На третьем уровне нужно было, повернув диск с отверстием, сдвинуть дверцу еще дальше и открыть очередной лоток с самой ценной наградой (большой наклейкой или виноградинами). Каждый этап допускал два равноправных варианта выполнения задания, что позволяло нам одновременно исследовать сотрудничество, терпимость и социальное научение; проводя эксперимент в группах, мы создавали предпосылки для распространения между участниками решений задачи каждого уровня.

Скорректировав размеры ящика для испытуемых разных категорий, мы провели, меняя условия, этот эксперимент в небольших группах детей, шимпанзе и капуцинов{730}. Если конкретнее, в тестировании участвовали восемь групп трех-четырехлетних детей из трех шотландских детских садов, восемь групп шимпанзе разного возраста из исследовательского центра в Техасе{731} и две группы капуцинов из научного центра в Страсбурге{732}. Целей у нашего исследования было две. Во-первых, мы хотели установить, способны ли дети, шимпанзе и капуцины на кумулятивное культурное научение, то есть будут ли появляться и распространяться в группах решения заданий второго и третьего уровня сложности{733}. Во-вторых, если этого не произойдет, нам хотелось бы понять почему. Таким образом, мы намеревались проверить гипотезы, объясняющие, почему способность к созданию кумулятивной культуры присуща, судя по всему, только человеку.

Эксперимент Льюиса принес четкие и ясные результаты. За 30 часов, в течение которых выполнялось задание в каждой из четырех групп шимпанзе, только один испытуемый из 33 добрался до третьего уровня{734}. Как показали дальнейшие эксперименты, не особенно улучшило эти показатели и появление шимпанзе-демонстраторов, заранее обученных выполнять задания на всех трех уровнях сложности. Хотя обученные шимпанзе раз за разом виртуозно показывали правильное решение, в группе оно так и не распространилось. Такая же картина наблюдалась у капуцинов, у которых за 53 часа до третьего уровня не добрался ни один из испытуемых и только двое дошли до второго. У детей же все обстояло совершенно иначе. За гораздо более короткий срок взаимодействия с устройством (всего 2,5 часа) не меньше двух испытуемых доходили до третьего уровня в пяти группах из восьми, а в шести группах очень многие справились с заданиями на втором и третьем уровнях. Дети, в отличие от шимпанзе и капуцинов, показали результаты, которые, безусловно, свидетельствовали о существовании кумулятивного культурного научения.

Что же делали в нашем эксперименте дети в отличие от обезьян? Они учили друг друга выполнять задание. Все 23 бесспорных случая обучения путем прямого инструктажа (отсылок к тем или иным элементам ящика-головоломки) наблюдались исключительно у детей. Во всех этих случаях важную роль играла связанная с заданиями коммуникация («Нажми кнопку» и т. п.), в каждом третьем в дело вступали жесты (например, указание на нужную деталь ящика). Разумеется, мы знали, что обучение у животных встречается редко, поэтому нельзя сказать, чтобы эти результаты явились для нас неожиданностью. Поэтому в дальнейшем мы сосредоточились на предвестниках обучения, напоминающих о его более тонких и малоуловимых процессах, таких как «выстраивание подмостков»{735}, которые, не подпадая под определение учительства в чистом виде, у обезьян все же исподволь способствуют научению. Предполагалось, что одной из таких практик-предвестниц у шимпанзе и капуцинов могла бы служить привычка позволять детенышам воровать еду, добытую взрослыми. Другая гипотетическая практика – привлекать внимание детенышей к задаче с помощью сигналов, использующихся при добыче пищи. Однако, изучив разные параметры кормежки, мы не увидели дозволенного воровства в парах мать – детеныш у капуцинов, а у шимпанзе, напротив, матери норовили стянуть добычу у детеныша! Исследование же пищевых сигналов показало, что у обезьян обоих видов показатели привлечения остальных особей к ящику-головоломке оставались после сигнала такими же, как и до него. Пищевых сигналов вообще издавалось немного. У детей же все происходило совершенно иначе: получившие вербальный инструктаж справлялись с задачей заметно лучше, чем не получившие.

Кроме того, мы сравнили, как часто представители каждого вида выполняли именно тот вариант манипуляций с ящиком-головоломкой, который до них предпочел другой испытуемый. Если, например, предшественник сдвигал дверцу нажатием кнопки слева (а не справа), мы наблюдали, нажмет ли на ту же кнопку следующий испытуемый. Совпадение могло означать подражание чужим действиям (имитацию) или взаимодействие с теми же объектами для манипуляции тем же способом, что используют другие (эмуляцию). Согласно итоговым подсчетам, число совпадений в манипуляциях превысило число несовпадений только у детей, и доля одинаковых действий у них оказалась существенно больше, чем у капуцинов и шимпанзе вместе взятых. В других аналитических исследованиях шимпанзе демонстрировали социальное научение лишь на заданиях первого уровня сложности.

Были и другие поразительные свидетельства помощи друг другу при выполнении этого задания у детей. Мы насчитали как минимум 215 случаев альтруизма, когда дети спонтанно отдавали полученный в награду стикер другому (подобную щедрость проявила половина детей), тогда как ни у шимпанзе, ни у капуцинов ни разу не было зафиксировано добровольной отдачи пищевого вознаграждения. Проявление альтруизма у детей вполне может говорить о том, что они, в отличие от представителей двух других видов, осознавали свои побуждения и задачи как общие. Были и другие признаки того, что дети подходят к заданию с позиций сотрудничества. Доля случаев, когда наши трех-четырехлетки выполняли задание сообща, оказалась намного больше, чем у шимпанзе и капуцинов, что означало намного большую терпимость детей к другим и склонность к взаимодействию.

При этом мы не получили практически никаких свидетельств того, что способность к кумулятивной культуре зависит от социальной структуры вида или составляющих несоциального познания{736}. Никаких подтверждений пяти гипотезам – объясняющим отсутствие кумулятивной культуры у шимпанзе и капуцинов тем, что у этих животных (1) социальной передаче решений повышенной сложности препятствует практика воровства, (2) доминирующие особи монополизируют ключевые ресурсы, (3) почти никто не обращает внимания на низкостатусных новаторов, (4) эти виды довольствуются имеющимся или (5) не способны отличить более ценную награду от менее ценной, – не выявилось. Усомниться в результатах и объявить их артефактом проведения эксперимента в неволе не получится, поскольку среди диких шимпанзе и капуцинов бесспорных свидетельств существования кумулятивной культуры долгосрочные исследования тоже не выявили{737}. Точно так же неправомерно было бы подозревать наших испытуемых в «негодности», поскольку в предшествующих исследованиях они отлично проявили себя, демонстрируя и социальное научение, и традиции в некумулятивных заданиях{738}. Таким образом, разница в результатах у человека и обезьян двух видов объяснялась именно тем, что дети, в отличие от шимпанзе и капуцинов, использовали обучение, имитацию и речь.

Окончательно подтвердили связь между механизмами высокоточной передачи и кумулятивным культурным научением обнаруженные нами значимые и устойчивые корреляции успехов каждого из детей, участвовавших в эксперименте с ящиком-головоломкой, и количества полученных ими указаний и вербальных инструкций, интенсивности подражания с их собственной стороны и объема направленного на них просоциального поведения. Все дети, успешно справившиеся с третьим уровнем сложности, хотя бы раз получили социальную поддержку в той или иной форме, а 86 % из справившихся ощутили такую поддержку как минимум дважды. Те же из детей, кому поддержки не оказали, справлялись с заданием намного хуже.

Эти данные не только четко и надежно засвидетельствовали способность детей к созданию кумулятивной культуры, но и позволили уверенно связать их более высокие, чем у животных, результаты с социальным познанием. Принципиально важным фактором, обусловившим эти выводы, оказалась совокупность социально-когнитивных способностей, которая включала в себя обучение, в основном выражавшееся в вербальных инструкциях, а также имитацию и просоциальность. Как показало наше исследование, этот набор качеств необходим для запуска «храпового механизма» культурной передачи. Дети восприняли экспериментальное задание как социальное упражнение, они совместно оперировали ящиком-головоломкой, копировали чужие действия, обучали друг друга с помощью вербальных инструкций и жестовых указаний, неоднократно участвовали в просоциальной деятельности, спонтанно отдавая другим заработанную награду. Шимпанзе и капуцины, напротив, расценивали манипуляции с ящиком лишь как способ добыть ресурсы для себя и только для себя, действовали исключительно в собственных интересах, практически в полном отрыве от того, как справлялись остальные, и если демонстрировали научение, то ограниченное и в первую очередь несоциального характера. Результаты исследования укрепили представление о том, что для кумулятивной культуры необходимы психологические процессы, которые протекают у людей, но отсутствуют или слабо выражены у шимпанзе и капуцинов{739}.

У человека развитие культурных традиций происходит путем накапливания усовершенствований, ведущего к появлению технологий и других необычайно сложных и разнообразных культурных достижений, беспрецедентных для остального животного мира. И хотя гипотез в попытках объяснить такое положение было выдвинуто немало, окончательного объяснения много лет найти не удавалось. Эксперимент Льюиса Дина дал четкий ответ на эту загадку, подведя еще одну устойчивую опору под версию Майкла Томаселло{740}, которой вторим и мы: своей невообразимой сложностью человеческая культура обязана главным образом нашим способностям к обучению, речи и имитации. Наши исследования дополнили гипотезу Томаселло объяснением, как именно и почему развились эти способности.

Эксперимент и аналитические исследования, описанные в этой главе, разъясняют, насколько важна для появления культуры точная передача информации. Кумулятивная культура существует только у человека, поскольку лишь человек обладает достаточно высокоточными механизмами передачи информации, в число которых входят способность к необычайно искусной имитации, обучение и язык. На первый взгляд кажется парадоксальным объявлять обучение и предпосылкой культурной сложности, и ее продуктом, однако именно так и должен работать механизм обратной связи, такой как описанный Алланом Уилсоном культурный драйв. Собственно, действием эволюционных механизмов обратной связи можно объяснить еще многое в тех составляющих человеческого бытия, которых мы касались в предыдущих главах, в том числе и в таком сугубо человеческом свойстве, как владение речью.

Глава 8

Почему только у нас есть речь

Ты погрусти, когда умрет поэт,

Покуда звон ближайшей из церквей

Не возвестит, что этот низкий свет

Я променял на низший мир червей.

И, если перечтешь ты мой сонет,

Ты о руке остывшей не жалей.

Я не хочу туманить нежный цвет

Очей любимых памятью своей.

Я не хочу, чтоб эхо этих строк

Меня напоминало вновь и вновь.

Пускай замрут в один и тот же срок

Мое дыханье и твоя любовь!..

Я не хочу, чтобы своей тоской

Ты предала себя молве людской![16]

УИЛЬЯМ ШЕКСПИР. СОНЕТ 71

Яркое выражение чувств и самоотречения, такие как в этом шекспировском сонете, трогают многих из нас до самого сердца. В мире, где людям свойственно стремление оставить свой след и как-то себя увековечить, самоотверженное желание исчезнуть из воспоминаний, чтобы те не стали мукой для любимого человека, – это очень сильный и щемящий порыв. В шекспировских строках как нельзя более точно передан отчаянный вопль душераздирающих эмоций, к которому мы не можем остаться глухи. Между тем сонет содержит гораздо более емкую информацию, чем любой вопль любого зверя. Никто из приматов, кроме человека, не выразит так полно и внятно свои переживания. Никакой представитель другого вида не рассуждает вслух о том, что станется с ним после смерти и каким словом помянут его остальные. Поистине, «что за мастерское создание – человек!»{741}.

Вряд ли Шекспир назвал бы человека в том же гамлетовском монологе «беспредельным в своих способностях», если бы наш вид не научился говорить. Не будь у нас языка и речи, не было бы и сонетов, пьес, театра, литературы, истории – и, в общем-то, самого великого барда. Если прав выдающийся советский психолог Лев Выготский, а он, несомненно, прав, без языка человеческая мысль не достигла бы такой сложности. Выготский убедительно доказывает, что знаки и символы сыграли роль орудий, опосредующих развитие человеческого мышления, которое, в свою очередь, тесно сопряжено с языком{742}. Он установил связь между речью и развитием понятийного мышления и когнитивного осознания, которая признается в психологии по сей день. Аналогичные взгляды отстаивал и выдающийся американский лингвист Ноам Хомский, который подчеркивал, что язык – это не только средство коммуникации, но и система, структурирующая наши представления о мире{743}. Когда мы думаем, то, как правило, пользуемся языковыми функциями.

Рассказ об эволюции человеческого познания и культуры будет неполным без объяснения того, как возник язык. Однако, несмотря на его безусловную значимость, причины возникновения и развития языка у человека остаются загадкой. Хотя, разумеется, недостатка в версиях у нас нет. В изобилии предлагаются на выбор разные сценарии появления естественного языка{744}. Язык развивался, чтобы способствовать совместной охоте{745}. Язык развивался как дорогостоящее украшение, позволявшее представительнице женского пола оценить представителя мужского{746}. Язык развивался как замена привычного для других приматов груминга, когда социальные группы слишком разрослись{747}. Язык развивался, чтобы способствовать формированию эмоциональных связей в паре{748}, облегчать коммуникацию матери и ребенка{749}, обмениваться сплетнями об окружающих{750}, ускорять изготовление орудий{751}, служить инструментом мышления{752} и выполнять бесчисленное множество других гипотетических функций и задач.

Проблема в том, что версий этих, объясняющих развитие языка в ходе эволюции, чересчур много. Здесь плодятся догадки и множатся вполне правдоподобные истории происхождения самой дорогой нашему сердцу человеческой способности, однако в большинстве своем доказательства у них довольно шаткие. Собственно, уже одного переизбытка этих историй развития оказалось достаточно, чтобы вызвать у ряда исследователей глубокие сомнения в ценности таких умозрительных рассуждений{753}. Трудности возникают главным образом из-за того, что язык возник лишь единожды, явившись уникальной адаптивной реакцией в одной-единственной ветви. Конечно, для эволюционных биологов в порядке вещей изучать уникальные признаки, такие как длинная шея жирафа или хобот слона. Однако в этих случаях все-таки существуют и другие длинношеие или длинноносые существа, которые могут послужить подсказкой в поиске факторов, способствовавших возникновению искомого признака. У языка же никаких, даже отдаленных, аналогов в животном царстве нет. Да, периодически заходит речь о «языке пчел» или «разговорах дельфинов», однако, несмотря на интенсивные исследования, ученые пока не обнаружили безусловного сходства между коммуникацией у человека и у других животных. Это не значит, впрочем, что сравнительный подход бесполезен в принципе. Напротив, благодаря исследованию коммуникации у животных удалось выяснить очень многое, в том числе чем именно уникальна коммуникация у человека и как менялись в ходе эволюции ее нейронные основы и артикуляционный аппарат{754}. И тем не менее уникальность языка сильно затрудняет проникновение к его истокам.

Изучая, например, системы естественной коммуникации у приматов, мы не наблюдаем никакого прямолинейного возрастания сложности от низших обезьян к высшим и затем до человека. Многие исследователи отмечают, что коммуникационные системы человекообразных обезьян уступают по разнообразию сигналов системам низших обезьян{755}. Так, у низших обезьян, в отличие от высших, в ходу тревожные сигналы{756}, функционально схожие с референтными, однако действительно ли они используются в качестве сигналов-символов, как в человеческом языке, пока доподлинно не установлено{757}. Само это различие между высшими и низшими обезьянами легко объяснимо с биологической точки зрения. Человекообразные обезьяны крупнее и сильнее, поэтому менее уязвимы, чем мелкие низшие. Вырабатывать тревожные сигналы-символы у высших обезьян почти наверняка просто не было необходимости, поскольку их сравнительно мало кто беспокоил. Собственно, о голосовой коммуникации у человекообразных обезьян в принципе известно очень немного{758}. Они пользуются жестами, например, для приглашения к игре или когда детеныш просит, чтобы его понесли, – многие из этих жестовых сигналов включают элементы, усваиваемые путем научения{759}. Но референтная функция у применяемых человекообразными обезьянами жестов, судя по всему, отсутствует, как и символическое или условное значение{760}. Поэтому коммуникация у ближайших из наших ныне живущих родственников обычно представлена одиночными разрозненными сигналами, понятными только в строго ограниченных функциональных контекстах. Такие сигналы почти никогда не объединяют в связки для передачи более сложных посланий, и сообщают они только о происходящем «здесь и сейчас»{761}.

Да, некоторых человекообразных обезьян удалось научить значимым жестовым сигналам, и ажиотаж вокруг этого возник немалый. Однако лингвисты и языковеды практически единодушно считают громкие заявления – например, что шимпанзе Уошо или горилла Коко освоили полноценный язык, имеющий грамматическую структуру, – необоснованными{762}. Такие эксперименты свидетельствуют только об одном: человекообразные обезьяны способны выучить значение большого количества символов и использовать их для коммуникации. Однако все утверждения, что та или иная человекообразная обезьяна освоила правила грамматики, по-прежнему не выдерживают критики{763}. Ассоциативную связь между символом и действием можно выработать и у крысы или голубя, так что в материалах по жестовому языку у человекообразных обезьян нет практически ничего такого, чего нельзя было бы объяснить простыми законами ассоциативного научения и, возможно, отчасти подражанием.

Что характерно, все высказывания говорящих обезьян ужасно эгоцентричны. Предоставьте обезьяне возможность высказаться с помощью символов и знаков, и она скажет: «Дайте еды!» – или огласит какие-то другие собственные желания. Например, самое длинное из документированных высказываний Нима Чимпски (шимпанзе, которого обучил искусственному языку символов Герберт Террас из Колумбийского университета) было такое: «Дать апельсин мне дать есть апельсин мне есть апельсин дать мне есть апельсин дать мне ты»{764}. Собеседники из шимпанзе, бонобо и горилл получаются неважные. Человеческие же двухлетки, в отличие от них, уже через несколько месяцев после того, как скажут первое слово, составляют самые разнообразные сложные предложения, включающие глаголы, существительные, предлоги («на», «в», «под» и т. п.), определяющие слова (артикли, притяжательные местоимения – «твой», «мой» и т. п.), при этом грамматически правильно построенные и касающиеся самых разнообразных тем. Даже совсем маленькие дети способны говорить о прошлом и о будущем, а также об отдаленных предметах и местах.

Для эволюции языка, судя по всему, требовался крупный сдвиг в референтной коммуникации – переход от не требующих научения, конкретных, разрозненных сигналов, относящихся к определенным событиям в настоящем, к общей, гибкой, усваиваемой путем научения и социальной передачи, бесконечно комбинируемой и функционально неограниченной форме коммуникации, абсолютно отсутствующей в животном мире. Парадокс эволюции языка великолепно сформулировал лингвист Дерек Бикертон: «Язык должен был развиться из некой предшествующей системы, однако ничего похожего на такую систему нигде не наблюдается»{765}.

Усложняет положение дел и то, что человеческий язык находит множество разных параллельных применений, которые мы все наблюдаем ежедневно и ежечасно. Даже при самом виртуозном владении гибким хоботом или длинной шеей диапазон действий все-таки будет ограничен и позволит вычислить их изначальное предназначение. Тогда как с помощью языка можно завоевать избранника, продемонстрировать превосходство, организовать командную работу, утешить ребенка, дать наставления ученику, обмануть соперника, издать указ, исполнить песню – и так далее, до бесконечности. Стоило языку достаточно развиться, и для него незамедлительно нашлась масса задач, совершенно не связанных с изначальной функцией. Имея дело с одним из самых гибких человеческих свойств, отличить изначальный селективный сценарий от последующего применения оказалось невероятно сложно.

Это не значит, что мы так никогда и не узнаем, зачем у нас появился и начал развиваться язык. У нас есть способы упорядочить и рассортировать гипотетические объяснения. Можно применить критерии, позволяющие ученым сравнить преимущества альтернативных версий изначальной функции языка. Однако, насколько я знаю, они так и не были собраны воедино и потому до сих пор не применялись комплексно. Чтобы выяснить, как и зачем развился язык, нужно задаться вопросом, что побудило наших предков отойти от коммуникационных систем, используемых другими животными, в частности другими приматами.

Подход, которым я пользуюсь, разрабатывали Сабольч Самадо с Эоршем Сатмари{766} и Дерек Бикертон{767} – в общей сложности они наметили шесть критериев, позволяющих определить состоятельность соперничающих теорий эволюции языка. Я хочу добавить еще один критерий – мой собственный{768}. Таким образом, у нас набирается семь ориентиров для оценки разных версий изначального адаптивного преимущества, которое давали ранние формы языка. И хотя большинство из этих критериев сами по себе нельзя назвать особо строгими, объединить их важно, поскольку в совокупности они задают жесткие научные рамки, в которые почти никакие из предложенных теорий не вписываются. Собственно, насколько мне известно, всем критериям удовлетворяет только одна из функциональных версий происхождения языка – та, которая закономерно вытекает из рассуждений, представленных в нашей книге. Давайте теперь рассмотрим каждый из критериев по очереди.

Во-первых, убедительная теория должна объяснять правдивость раннего языка. Исследования коммуникации у животных показывают: чтобы сигнал был надежным и правдивым, требуются чаще всего определенные затраты, иначе его будет слишком легко подделать{769}. Многие формы коммуникации в дикой природе включают затратные для участников сигналы. Затраты на производство сигналов гарантируют их точность, и, пока передаваемая с их помощью информация в среднем надежна и правдива, адресаты, предположительно, будут на эти сигналы откликаться{770}. Система точных и правдивых сигналов, не требующих затрат, вполне может развиться, но в первую очередь лишь там, где между участниками нет конфликта интересов{771}. Человек сигнализирует о своем статусе, наглядно демонстрируя богатство или участвуя в рискованных занятиях вроде охоты{772}, однако на речь и жесты как таковые он практически не тратится. Человеческая речь – это сигнальное устройство, не знающее равных по экономичности и гибкости, позволяющее его обладателям «молоть языком» в беспрецедентном множестве разнообразных ситуаций. Однако если слова так дешево даются, почему человек должен верить речам других и зачем ему учить тысячи слов, если нет никакой уверенности в том, что они будут точны? Согласно этому критерию, исследователи должны отдавать предпочтение версиям, помещающим ранний этап эволюции языка в такой контекст, который либо исключает конфликт интересов между подающим сигнал и принимающим, либо позволяет с легкостью оценить надежность сигналов{773}.

Во-вторых, эта теория должна объяснить расчет на сотрудничество раннего языка. Во многих актах лингвистической коммуникации адресату сообщают некие полезные сведения. Соответственно, он может затем воспользоваться ими наравне с сообщающим и даже обратить их против этого сообщающего в конкурентной борьбе, причем без всяких гарантий, что сам когда-нибудь отплатит услугой за услугу. Возникает вопрос: в чем же тогда выгода для сообщающего? Значимость этого критерия возрастет, если применять его в связке с первым (правдивость языка). Если бы язык развивался ради обмана или манипуляций, представить, чем выгодна передача сведений другим, было бы проще. Однако если ранний язык был правдивым и передаваемая информация несла пользу адресату, язык выступал одним из инструментов сотрудничества. И тогда, даже если затраты на производство самого сигнала незначительны, к ним добавляются другие, уже отнюдь не малые, издержки в виде затраченного времени и порождаемой конкуренции. Успешная версия должна обосновать, почему на заре становления языка кто-то готов был помочь другому в ущерб себе, передавая точную и достоверную информацию.

В-третьих, эта теория должна объяснять адаптивность языков на самом начальном этапе. Бикертон обозначает данный критерий как «тест на десять слов». Он предполагает, что на ранней стадии в формирующемся протоязыке содержалось всего десять (а то и меньше) слов или знаков{774}, поэтому перед любой гипотезой, описывающей эволюцию языка, стоит нелегкая задача – объяснить, как можно было пользоваться таким скудным вербальным набором. Точное число слов не принципиально – главное, что язык должен был оказаться адаптивным с самого зарождения, иначе трудно представить, почему он получал бы предпочтение при отборе. В идеале успешная теория должна продемонстрировать на опыте, что с самого начала возникает селекционное давление, в котором предпочтение отдается все более и более сложным формам коммуникации.

В-четвертых, умозрительные концепции должны опираться на конкретику. Успешная теория должна объяснять, как абстрактные слова и символы получали свой смысл, связанный с реальным миром («проблема привязки символов»){775}. Предстояло отыскать некие параллельные пути, по которым шло обретение смысла первыми словами, – через указательные жесты, имитацию, те или иные формы изображения. Символ не может функционировать без привязки к объекту реальной действительности, который он обозначает. Но если кто-то, произнося слово «птица», укажет на реальную птицу или нарисует ее на песке либо изобразит ее движениями рук, абстрактный символ может получить конкретное значение. В совокупности третий и четвертый критерии – серьезное испытание на прочность для любой теории происхождения языка. Самадо и Сатмари отмечают, что «большинство гипотез не принимают в расчет привязку к действительности и ничего не говорят о вероятных первых словах», а оставшиеся предлагают на роль этих первых слов неправдоподобно абстрактные кандидатуры{776}.

В-пятых, теория должна объяснять универсальность языка. Язык характеризуется диапазоном и степенью универсальности его применения. Темы наших разговоров не ограничиваются обозримым настоящим – человек может передавать информацию и о прошлом, и о будущем, а также о пространственно удаленных событиях и объектах. Если исходить из того, что эта способность к универсальности формировалась в ходе отбора, успешная гипотеза должна описать конкретный контекст для возникновения такой универсализации. По мнению Самадо и Сатмари, этому критерию не удовлетворяют версии, согласно которым язык развился как: замена груминга; средство, способствовавшее установлению эмоциональных связей в группах, между половыми партнерами или в родительско-детских парах; либо ради исполнения песен.

В-шестых, теория должна объяснять уникальность человеческого языка. А именно раскрыть не только, что именно позволило человеку обзавестись языком, но и почему предпосылки для развития речи не возникли ни у одного из других видов животных или не получили у них эволюционного продолжения. Особенно четко это сформулировал лингвист из Эдинбурга Джеймс Херфорд: «Относительно любой совокупности условий, объявляемых необходимыми по отдельности и достаточными в целом для объяснения эволюции языка, требуется доказать, что это сочетание условий действует (действовало) только у человека и больше ни у каких других видов»{777}. С точки зрения Самадо и Сатмари, одного этого критерия уже достаточно, чтобы отбраковать большинство предлагаемых версий происхождения языка{778}. Львиная доля гипотетических контекстов для его развития (выбор партнера, связи в паре, коммуникация родителей и потомства и т. п.) существует и у других животных, однако ни у одного вида, кроме человека, не сформировалось системы, хотя бы отдаленно напоминающей языковую.

В-седьмых, теория обязана объяснить, почему коммуникация должна осваиваться посредством научения. Если вынести за скобки роль, которую играют в освоении языка эволюционно развившиеся структуры, можно утверждать, что человек обретает речь путем научения, причем социального. Более того, человеческие языки меняются намного быстрее, чем коммуникационные системы у других видов, и не за счет смены частоты генов, а на совершенно ином уровне, культурном или лингвистическом{779}. Чарльз Дарвин в «Происхождении человека» первым отметил, что языки развиваются за счет выживания или сохранения определенных слов, выказавших во время борьбы за существование свои преимущества, совсем как происходит при естественном отборе. Учитывая, что у остальных приматов коммуникация в основном научения не требует{780} и меняется практически теми же темпами, что и остальные полученные в ходе биологического эволюционного развития признаки, возникает вопрос: для чего же понадобился язык, который должен был, с одной стороны, осваиваться путем социального научения, а с другой – быстро меняться?

Некоторую ясность помогает внести математика{781}. Теоретический анализ показывает, что культурной передаче отдается предпочтение в изменчивой и варьирующейся среде. В медленно меняющихся, относительно постоянных условиях популяция вырабатывает приемлемое поведение за счет естественного отбора, и в научении нет почти никакого смысла. Тогда как при другой крайности, то есть в стремительно преобразующихся или сильно варьирующих контекстах, оправдывает себя несоциальное научение – в том случае, когда среда сохраняет хотя бы какое-то подобие предсказуемости (однако, согласно одной из теорий, в меняющейся среде социальное научение тоже бывает оправданным{782}). Как правило, социальное научение предпочтительно при средних (доходящих до быстрых) темпах перемен, поскольку тогда особи получают релевантную информацию без издержек несоциального научения, но при этом с большей гибкостью, чем при формировании поведения иными путями, кроме научения. В этом диапазоне изменчивости среды вертикальная передача информации (получение знаний и навыков от родителей), предположительно, позволяет адаптироваться к более медленным темпам перемен, чем горизонтальная (социальное научение между не состоящими в родстве особями одного поколения), а диагональная передача (при которой молодняк учится у не родных ему взрослых) занимает промежуточное положение.

Практический вывод из этих результатов таков: коль скоро звуковые сигналы у человекообразных обезьян в основном не требуют научения, их контекст, составляющий предмет коммуникации, должен быть относительно стабильным. У человека же, напротив, поскольку коммуникация требует социального научения, предметы общения должны меняться значительно быстрее – в темпе, за которым эволюционно развивающиеся формы коммуникации просто не угонятся. И тогда следующий вопрос: о чем же, меняющемся настолько быстро, что за ним не поспевала биологическая эволюция, необходимо было разговаривать нашим предкам? И более того, почему этот динамичный фактор среды не повлиял на коммуникацию у других видов?

Насколько мне известно, ни одна из признанных гипотез эволюции языка не соответствует всем семи критериям. Это хорошо, поскольку означает, что в совокупности перечисленные условия образуют достаточно надежный фильтр, преодолеть который сумеет лишь достоверный селективный сценарий. Тем не менее я полагаю, что кандидат на звание правильного объяснения – концепции, способной преодолеть этот фильтр, – у нас существует{783}. Это объяснение естественным образом вытекает из полученных данных и теоретических выводов, представленных в предшествующих главах, и сейчас я его изложу.

Итак, экспериментальные исследования показали, что подражание широко распространено в дикой природе, однако к использованию информации, получаемой от других, животные подходят стратегически. Проведенный нами турнир стратегий социального научения объясняет этот стратегический подход, демонстрируя, что подражание дает преимущество при отборе в том случае, когда отличается точностью и эффективностью. Таким образом, как можно предположить, при естественном отборе предпочтение отдавалось более эффективным и высокоточным формам социального научения, что вполне могло отразиться на эволюции мозга. Предположение подтверждают сравнительные данные по разным видам приматов, а также тесные связи между социальным научением, новаторством и размерами мозга у приматов. Важны в этом отношении и сопряженность социального научения с несколькими признаками, указывающими, опять же предположительно, на наличие умственных способностей, и результаты прохождения лабораторных тестов на когнитивную деятельность. Все эти данные говорят о том, что культурный драйв, видимо, действовал не во всех ветвях приматов. Это, в свою очередь, заставляет задуматься: почему только у человека культура все более усложнялась в ходе развития? Теоретические исследования отвечают на данный вопрос, показывая, что для кумулятивной культуры необходима высокоточная передача информации, но тут же ставят дополнительный: как же наши предки добивались такой высокоточной передачи? Очевидный ответ – за счет обучения, под которым я подразумеваю не только очевидное наставничество, но и массу менее явных процессов, в числе которых использование зрительного контакта и совместного внимания (способности фокусировать восприятие ученика на том же объекте, который рассматривает другой человек); высказывания, призванные подсказать ученику, что именно стоит заметить и отметить либо к чему относится тот или иной символ. Характеризуемое таким образом обучение редко встречается в дикой природе, зато оно универсально для человеческого общества. Как показывает математический анализ, критерии, которым должны соответствовать условия для развития обучения, довольно строгие, однако кумулятивной культуре удается их смягчить. Это значит, что обучение и кумулятивная культура эволюционировали у наших предков совместно, и такой феномен впервые за всю историю существования жизни на нашей планете привел к появлению вида, в котором сородичи обучают друг друга в широком диапазоне контекстов.

Наличие кумулятивной культуры не единственный из выявленных факторов, повышающих вероятность эволюционного развития обучения. Она возрастает и в том случае, когда издержки обучения невелики сами по себе или ничтожны по сравнению с затратами на жизнеобеспечение; когда обучение характеризуется высокой точностью и эффективностью передачи; когда, наконец, ученик и наставник состоят в довольно близком родстве. Учитывая, что обучением занимаются животные, предпочтение при отборе должны получать адаптации, снижающие издержки наставничества без ущерба для эффективности или повышающие эффективность без увеличения затрат. Если появится признак, одновременно повышающий эффективность обучения и снижающий издержки, можно прогнозировать, что он станет предметом интенсивного положительного отбора, но лишь в популяции учителей. Чем больше обучающих контекстов, в которых найдет применение этот признак, тем выше его преимущество при отборе.

Язык именно такой признак. Во-первых, он служит предельно дешевым способом обучения. Рассказать соплеменнику, где находится кормовой участок, гораздо проще, чем вести его туда самому. Объяснить ребенку словами, что эти красные ягоды ядовиты, можно намного более внятно, чем другими, невербальными, способами. С помощью элементарных «да» и «нет» или «не туда, вот сюда» наставник может руководить действиями ученика, осваивающего навык, почти без затрат. Во-вторых, вербальное обучение отличается необычайной точностью. Язык обеспечивает тщательность передачи информации, практически недостижимую никакими другими средствами. Благодаря этой тщательности в сочетании с эффективностью, с которой наставники могут привлекать внимание учеников к релевантным событиям в момент их возникновения и давать ценные советы при освоении навыков, обучение с использованием средств языка значительно улучшает передачу информации. Простые реплики, содержащие такие указания, как «Смотри», «Копай здесь», «Вот так», «Быстрее», «Сюда», бесценны в функции подсказок, помогающих ученику сосредоточиться на том, что именно нужно имитировать и как или где именно применять обретаемые навыки. Для того, кто задался целью кого-то обучать, язык, безоговорочно, самый эффективный способ добиться результатов, и поэтому в человеческом обществе практически при любом обучении подключаются языковые средства{784}. Кроме того, язык расширяет диапазон предметов обучения, позволяет выражать абстрактные понятия, понимание которых может значительно повысить успехи ученика. Язык позволяет давать указания, касающиеся прошлого или будущего, а также удаленных объектов или событий. Язык открывает новые области для обучения.

Это не все доводы в пользу того, что язык можно рассматривать как фактор эволюционного развития обучения. В теоретических работах, описанных в предыдущих главах, говорится, что обучение гораздо вероятнее будет давать преимущество среди близких родственников, чем среди не родных друг другу людей, а наши предки 2 млн лет назад как раз жили в небольших родовых группах{785}. Скорее всего, человек развивался как вид, практикующий кооперативное размножение{786}. Выдающийся антрополог Сара Хрди из Калифорнийского университета в Дэвисе представила доказательства того, что в первобытных сообществах охотников-собирателей женщинам было бы очень трудно выращивать детей в одиночку, поэтому они во многом полагались на помощь «алломатерей»{787}. За детьми присматривает помимо матери прочая родня – отец, бабки и деды, старшие братья и сестры, – чтобы у родительницы оставалось время на добычу пищи. Из-за нетипично долгих сроков ювенильной зависимости у нашего вида обучение детей жизненно важным навыкам вполне оправданно экономически, поскольку затраты на обучение нивелируются многолетними затратами на обеспечение важнейших потребностей. Чем быстрее ребенка научат заботиться о себе самому, тем легче будет бремя его выращивания.

Согласно новейшим представлениям об эволюции первых Homo, параллельно с увеличением размеров мозга росли производство орудий и транспортировка камней, расширялся рацион и повышалась пластичность развития (гибкое приспособление развития к условиям среды){788}. Это значит, что появлялись огромные просторы для обучения, поскольку обширный рацион наших всеядных предков-гоминин требовал владения множеством разнообразных навыков добычи труднодоступной пищи и использования орудий{789}. В этот период истории человечества, когда наши предки начали изготавливать каменные орудия и применять острые отщепы для разделки туш и выполнения массы других самых разных задач, и закладывалась кумулятивная культура. Иными словами, это было начало той стадии, на которой (как показал наш анализ эволюции обучения) кумулятивная культура способствовала большой адаптивности обучения. Здесь мы имеем дело с обстоятельствами, при которых обучение среди близких родственников могло быть выгодным в широком диапазоне контекстов.

В таком случае можно предположить, что изначально язык развивался, чтобы увеличить эффективность и охват этого обучения. Судя по всему, у наших предков при отборе отдавалось предпочтение зачаткам языка потому, что это средство позволяло обучать эффективнее и с меньшими затратами. Вроде бы вполне достоверная гипотеза, но, как мы уже знаем, достоверных на первый взгляд версий селективного сценария, объясняющего предпочтение языка при отборе, было выдвинуто с избытком. Следовательно, ключевой вопрос – преодолеет ли эта гипотеза фильтр из семи изложенных выше критериев. Давайте применим их по очереди.

Прежде всего, если язык развивался для обучения родственников{790}, мы вправе предположить, что он был правдивым. Новые конфликты интересов в таком сценарии обучения не заложены. Функция обучения состоит в обеспечении точной передачи знания, позволяющей родным приобрести повышающие приспособленность навыки и информацию, с тем чтобы повышение показателей выживания и размножения у учеников увеличивало общую приспособленность, распространяющуюся на учителей. Обман или неточность со стороны наставника этих преимуществ не обеспечили бы. Таким образом, первому критерию данная версия удовлетворяет безоговорочно. В других контекстах конфликты между родителями и потомством или между близкими родственниками совершенно не исключаются, однако если коммуникация поначалу ограничивалась предметом обучения, то интересы обеих сторон в общем и целом должны были совпадать. Разумеется, там, где родители стремятся равномерно распределить ресурсы между своими отпрысками, а кто-то из детей пытается урвать себе кусок побольше, разногласия между родителями и детьми возможны{791}. То же самое произойдет и при обучении, если чересчур требовательные дети попытаются перетянуть на себя все внимание родителей. Но, скорее всего, поскольку обучение все-таки велось, умение разрешать подобные конфликты так или иначе вырабатывалось и появление языка как более экономичного и эффективного средства наставничества не порождало новых конфликтов. Дети и родители могли расходиться в том, что считать приемлемым объемом наставлений, но те, которые все-таки удавалось донести, должны были быть правдивыми, поскольку неточные наставления – это не что иное, как пустая трата времени и сил учителя. Если язык развивался, чтобы способствовать обучению, он должен был отличаться правдивостью.

Вполне понятна и ориентация первобытного языка на сотрудничество (второй критерий). Если язык развивался для обучения, он возник в контексте, где уже существовала кооперация. Не составит труда и объяснить, почему наставнику выгодно делиться ценной информацией, ведь таким образом он помогает осваивать жизненно важные навыки своему родичу и, соответственно, повышает совокупную приспособленность, которая распространяется и на него самого.

С такой же легкостью можно представить, как в контексте учительства язык делал свои первые шаги и как символы получали свое значение (третий и четвертый критерии). Простые команды, призванные привлечь внимание, много информации не передадут, однако они совершенно точно облегчают социальное научение. Одна из трудностей имитации заключается в том, что действия наставника представляют собой непрерывную череду движений, и несведущему ученику не всегда очевидно, что именно предстоит копировать и где именно начинается и заканчивается нужное действие. Поэтому простой вербальный (или даже невербальный) сигнал – уже бесценно. Это не раз демонстрировали эксперименты в области психологии развития, благодаря которым у нас накопился обширный массив данных, доказывающих, что взрослые руководят научением у младенцев и маленьких детей с помощью простых голосовых оповещений. Такие сигналы вызывают у детей референтные ожидания, пробуждая стремление проследить за взглядом взрослого, который послужит для ребенка ориентиром, – так происходит, например, когда взрослый перемещает взгляд на объект, с которым взаимодействует, и тем самым способствует совместному вниманию{792}. В мимике взрослого ребенок считывает реакцию на незнакомый ему объект и руководствуется ею в поведении приближения или избегания{793}. Все эти сигналы и, соответственно, провоцируемые ими сосредоточение взгляда и совместное внимание, предположительно, помогают ребенку узнать не только свойства объекта и варианты взаимодействия с ним, но и значение произносимых слов{794}. В то же время указательные и прочие жесты и движения увязывают высказывания наставника с окружающей действительностью, наполняя незнакомые ребенку термины смыслом. Наставник может, указывая на тот участок камня, по которому нужно ударить, воскликнуть «Сюда!». Может изобразить рытье палкой, произнеся слово «Копай». Направляя движения ученика, можно говорить что-нибудь вроде «Нет, вот так». Как подтверждают результаты экспериментов, все это не просто предположения – именно так обычно и происходит, когда дети осваивают новые навыки{795}. Поэтому в контексте обучения не так уж трудно вообразить, как привязывался к окружающей действительности язык, состоявший поначалу не более чем из десятка слов, и как он разрастался в дальнейшем.

Следующий, пятый, критерий – требование объяснить универсальность языка. И здесь контекст обучения тоже выглядит вполне закономерным. Как только язык начал использоваться при обучении, уже было делом техники распространить его на все трудные для освоения области, в том числе на разные процессы экстрактивной добычи пищи, способы ее обработки и охотничьи приемы. Представить себе рацион наших предков позволяют палеонтологические изыскания. Они включают исследование крошечных царапин (так называемый микроизнос) на зубах ископаемых останков гоминин, а также анализ стабильных изотопов – химических следов, оставшихся в ископаемых костях и зубах. Как показывают эти исследования, рацион Homo habilis и последующих видов гоминин был весьма неоднородным: наши предки употребляли в пищу и плоды, и более жесткие одревесневшие части растений, и различные животные ткани{796}. Самые древние кости, имеющие отметины от каменных молотков и рубил, появившихся как минимум 2,6 млн лет назад, указывают на разделку туш крупных животных и служат непосредственным доказательством присутствия мяса и костного мозга в пище таких видов, как Australopithecus garhi, Australopithecus afarensis и Homo habilis. Примерно 1,9 млн лет назад в палеонтологической летописи появляется Homo erectus – тот самый вид, который создал крупные орудия для разрубания и разрезания, такие как ручные топоры и мясницкие ножи, а также устраивал очаг у большого костра, служивший и для приготовления еды, и для отпугивания крупных хищников. Расширение рациона гоминин связано с включением в него все большего количества труднодобываемых, но питательных продуктов, которые необходимо было извлечь из субстрата и тем или иным образом обработать. Нередко для этой обработки требовалось не просто использовать, но и предварительно изготовить орудия. В результате представителям вида приходилось осваивать все более и более трудные навыки, а значит, для полезного обучения возникали дополнительные возможности. Обучение собирательству, охоте и подбору падали, изготовление орудий, навыки обработки продуктов и приготовления еды, поддержание огня и совместная оборона (часть этих занятий требовала согласованных действий большого количества людей) явно выигрывали от появления вербальных указаний. А от обучения скоординированному собирательству здесь и сейчас до планирования совместного скоординированного собирательства в будущем – один короткий шаг. Именно так небогатый протоязык мог постепенно усложняться и охватывать множество разных направлений.

Шестой критерий – объяснение уникальности человеческого языка – для нашей версии тоже проблемы не представляет. Из всех животных язык развился только у человека и, возможно, у его непосредственных предков-гоминин, потому что лишь человек занимался широкомасштабным обучением. Только поздние гоминины практиковали обучение на таком уровне, поскольку лишь у них складывалась кумулятивная культура, которая, как свидетельствуют результаты теоретического анализа, способствует эволюции обучения. Без кумулятивной культуры обучение у других животных могло эволюционировать лишь при определенных, очень ограниченных условиях, которые вряд ли когда-либо складывались в действительности. Поскольку учительство не получило распространения, у животных не происходил отбор в пользу таких признаков, как язык, снижающих затраты на обучение или повышающих его эффективность. И только у гоминин язык, обучение и кумулятивная культура эволюционировали совместно в ходе автокаталитического, нарастающего по принципу снежного кома процесса, инициированного отбором, направленным на стратегическое и высокоточное социальное научение.

Осталось объяснить только одно – почему первобытный язык нужно было осваивать посредством научения. Здесь необходимо отметить, что и у шимпанзе, и у орангутанов обширный репертуар использования орудий, а также поведенческие традиции, значительно варьирующие от популяции к популяции{797}. Богатство и разнообразие культуры ныне существующих человекообразных обезьян говорят о том, что мы, возможно, ошибаемся, считая традиции изготовления каменных орудий неизменными для всего периода олдувайской и ашельской культур{798}. У представителей нашего рода вполне мог сложиться более богатый и более разнообразный географически культурный репертуар, чем у современных высших обезьян, включающий традиции использования как каменных, так и некаменных орудий, а также местные, присущие конкретной популяции, приемы добычи пищи, осваиваемые в ходе научения и распространяемые посредством социальной передачи. Эти предположения во многом подтверждаются последними археологическими данными{799}.

Важно также учесть, что человек гораздо больше, чем это делают другие животные, передает внушительные объемы усвоенных путем научения знаний из поколения в поколение{800}. Как мы знаем из предыдущих глав, у остальных представителей животного мира традиции основаны преимущественно на примитивных формах социального научения и не отличаются долговечностью{801}. Таким образом, сравнение показывает, что у нашего рода по мере эволюционного развития постепенно усиливалась опора на информацию, полученную от старшего поколения. Из результатов теоретического анализа эволюции культуры, приведенных выше, следует, что сдвиг в сторону увеличения объемов межпоколенческой культурной передачи говорит об относительной стабильности среды, в которой обитали наши предки. Однако парадокс в том, что о стабилизации среды за последние несколько миллионов лет не свидетельствует почти ничего – скорее, все указывает на обратное. Более того, если бы среда действительно стала стабильнее, у других животных объемы межпоколенческой культурной передачи тоже оказались бы больше, чем сейчас.

Более убедительно предположение, что наши предки сконструировали такую среду, которая позволила гоминидам чаще полагаться на культуру{802}, выстроив себе ниши, где им было бы выгодно передавать больше информации потомству{803}. Гипотеза не такая уж неправдоподобная, как может показаться на первый взгляд. Все живые существа формируют собственной деятельностью важные составляющие своей непосредственной среды в процессе так называемого конструирования ниш{804}. Бесчисленное множество животных роют норы, вьют гнезда, возводят насыпные жилища, плетут паутину, изготавливают яйцевые мешки, оболочку куколки и коконы{805}. Безусловный чемпион в конструировании ниш – человек, и он благодаря своим способностям к созданию культуры преобразует среду гораздо сильнее, чем какой бы то ни было другой вид{806}. Теперь уже невозможно отрицать, что человеческая деятельность, в частности земледелие, вырубка лесов, урбанизация и строительство транспортных систем, кардинально изменила окружающую среду, отразившись на естественном отборе и у нашего собственного вида, и у массы других{807}. Преобразование среды сказывается и на том, в какой степени сам «конструктор» полагается на культуру. Чем больше живое существо контролирует и упорядочивает свою среду и среду своего потомства, тем большее преимущество обеспечивает ему передача культурной информации из поколения в поколение{808}. Например, внимательно следя за передвижениями мигрирующей или рассредоточивающейся дичи, наши предки повышали вероятность того, что определенный источник пищи будет доступен им и впредь и останется частью их среды; что можно будет пользоваться прежними орудиями для охоты и у них не будет недостатка в шкурах, кости, роге и прочем сырье, которое дают эти животные, для производства дополнительных орудий. Подобная деятельность формирует стабильные социальные условия, в которых такие технологии, как приготовление еды или способы обработки шкур, кости и рога, будут давать преимущество не только нынешнему поколению, но и последующим, а значит, будет расти вероятность передачи этих методов от отцов к детям. Однажды начавшись, процесс конструирования культурных ниш может стать автокаталитическим, и тогда порождаемое культурой упорядочивание, усиливаясь, будет повышать однородность социальной среды, ощущаемую как старшими, так и младшими, и благоприятствовать дальнейшему социальному научению молодежи у родителей и других взрослых{809}.

В таком же ключе можно рассматривать и возникновение языка. Недавно появились данные о вокальном научении, касающемся звуков, издаваемых шимпанзе при добыче пищи{810}; некоторые высшие обезьяны гибко применяют усваиваемые путем научения жесты{811}. Однако в основном звуковые сигналы у человекообразных обезьян научения не требуют{812}. Переход от звуковых сигналов, не требующих научения, к выучиваемым говорит о растущих темпах смены окружающих условий, влияющих на отбор в пользу коммуникации у приматов. Однако основывать объяснение на меняющихся независимо друг от друга внешних обстоятельствах, таких как, например, климатические флуктуации, – значит лишать его достоверности по нескольким причинам. Во-первых, такое объяснение не выдерживает критерия уникальности языка: внешняя предпосылка для отбора с тем же успехом должна была способствовать масштабной выучиваемой коммуникации и у других приматов, в том числе у других человекообразных обезьян. Во-вторых, требование роста темпов изменений внешней селективной среды для развития языка противоречит требованию повышения стабильности внешней селективной среды для развития культуры. И в-третьих, климат, надо полагать, меняется чересчур медленно. Однако если допустить, что язык изначально развивался как инструмент адаптации, призванный помочь справиться с выстроенными собственноручно составляющими среды, то противоречия снимаются. Какие элементы обустроенной высшими обезьянами среды меняются и диверсифицируются достаточно быстро, чтобы для отслеживания их потребовалось научение? В сравнительной перспективе самые очевидные элементы, подходящие под эту категорию, – культурные практики, в частности использование орудий, экстрактивная добыча пищи и материальная культура. Культурные практики, как правило, передаются среди близких родственников, применяются для добычи труднодоступных, но питательных продуктов, и их не так-то легко освоить самостоятельно. Вот почему именно этим элементам идет на пользу передача посредством обучения.

Если для человеческой культуры характерно резкое и неуклонное увеличение сложности и разнообразия{813}, то в культуре человекообразных обезьян такой динамики не наблюдается{814}. А значит, на каком-то этапе за последние 2 млн лет наши предки начали порождать культурные варианты (орудий, приемов добычи пищи, социальных сигналов, брачных ритуалов, методов целительства, жестов) с такой скоростью, что для коммуникации, затрагивающей явления окружающего мира, потребовалось постоянно дорабатывать и обновлять коммуникативные сигналы и их значения. Если каждое новое орудие, прием добычи пищи, демонстрацию или способ лечения необходимо освоить в ходе научения и если, как показывают сравнительные данные, такие варианты культуры, как использование орудий, молодые высшие обезьяны обычно перенимают у матери и у старших братьев и сестер{815}, язык вполне мог бы коэволюционировать со сложностью культуры – в качестве средства, обеспечивающего и усиливающего процесс приобретения молодыми гомининами жизненных навыков, поддающихся социальной передаче{816}.

Изначально язык развивался для обучения, а если точнее, то для обучения родственников. Такова, по крайней мере, моя гипотеза. Конечно, стопроцентной уверенности не может быть ни в каком предлагаемом на выбор сценарии, обосновывающем изначальный отбор в пользу языка, однако у этой версии масса очевидных достоинств. Она объясняет правдивость, кооперативность, уникальность и «привязку символов» языка, а также его первые шаги, его универсальность и причины, по которым он осваивался посредством научения. Эта версия удовлетворяет всем семи критериям, которым должна отвечать состоятельная гипотеза происхождения языка, – насколько мне известно, других теорий, выдержавших такую проверку, пока нет{817}. Человеческий язык уникален (для ныне существующих животных видов), поскольку наш вид единственный выстроил достаточно разнообразный, продуктивный и меняющийся культурный мир, о котором необходимо было говорить{818}.

Удивляет в полемике об эволюции языка то, что до сих пор существуют сомнения, считать ли язык адаптацией{819}. Учитывая очевидную всем сложность и функциональность языка, а также множество «конструктивных» свойств, связанных с адаптацией, так и хочется предположить, что нейронным механизмам, обеспечивающим существование языка, предпочтение при отборе отдавалось именно с прицелом на развитие коммуникации. Однако учеными уже давно принято рассматривать язык как антревольт – в эволюционной биологии этот термин означает признак, возникший как случайное следствие формирования какого-то другого свойства посредством отбора. Этой точки зрения, в частности, придерживался Хомский{820}, утверждавший, что язык – побочный эффект развития сложного и крупного мозга и обеспеченного им совершенствования мышления у человека. В стане противников данной позиции самый, пожалуй, известный – эволюционный психолог Стивен Пинкер{821}. Что касается меня, то, как видно из вышеизложенного, я все же считаю язык адаптацией, а если конкретнее, адаптацией, призванной повысить точность обучения, снизить его затраты и увеличить охват.

Конечно, для предлагаемого в числе альтернативных сценария развития языка это лишь завязка – в дальнейшем процесс, скорее всего, подхватывался, дополнялся и расширялся в самых разных направлениях, обретая в результате множество других функций. Специалист по эволюции языка из Венского университета Текумсе Фитч доказывает, что язык возник, чтобы обеспечивать коммуникацию среди близких родственников{822}, и я готов под этим подписаться. В родовых общинах, в которых жили наши предки, отбор в пользу языка, весьма вероятно, поначалу был просто довеском к обучению детей родителями или старшими братьями и сестрами. Однако затем первобытный язык мог распространиться и на обучение более дальних родственников – развитие, особенно актуальное для таких занятий, как коллективное собирательство, подбор падали и охота, требовавших координации действий значительного числа людей. Модель эволюции обучения, описанная в предыдущей главе, предполагает, что для получения учительством предпочтения в ходе отбора необходимы и значительный прирост приспособленности, связанный с навыками, передаваемыми посредством обучения, и близкое родство ученика и учителя. Язык позволял компенсировать снижение степени родства (при обучении дальних родственников) прямой выгодой от обретения родней актуальных знаний и навыков, выраженной в увеличении объемов добычи. Зачастую сложные действия, требующие согласования и координации, трудно выполнить, если нет способа обучить участников или объяснить им, в чем заключается их роль. Здесь язык выступает мощнейшим инструментом координации{823}.

Затем, благодаря языку, обучение могло расширить сферу своего применения и способствовать таким основанным на сотрудничестве процессам, как взаимовыгодный обмен (мутуализм), непрямая взаимность (реципрокность[17]) и групповой отбор. И реципрокный альтруизм, и взаимовыгодный обмен (по крайней мере обмен определенными желаемыми благами) крайне редко встречаются у других животных вне контекста родства{824}. Возможно, это обусловлено тем, что обмен требует каким-то образом договариваться насчет «валютного курса», а без языка, хотя бы протоязыка, это довольно затруднительно{825}. Соответственно, для эффективного функционирования непрямой взаимности, скорее всего, необходимо хождение слухов и сплетен{826}. Обучение социальным нормам с помощью языка позволяет человеку институционализировать наказание членов общества, не желающих сотрудничать, – например, вводя полицейские методы наведения порядка или одобряемые обществом карательные меры, – поощряя тем самым стремление к кооперации{827}. Подозреваю, что эволюционный биолог Марк Пейгл был прав в своем предположении, что «язык развивался как свойство, способствующее сотрудничеству»{828}, но я утверждаю, что истоки его нужно искать в совершенно определенной разновидности сотрудничества, а именно в обучении. Зачатки языковых способностей могли затем найти применение в прочих кооперативных контекстах, инициировавших отбор в пользу усовершенствования языковых навыков. Эта селективная обратная связь наверняка должна была повлиять и на масштабы последовавшего сотрудничества у человека, и на потенциал человеческого языка{829}, и она вполне убедительно объясняет, каким образом первобытный язык распространился на те сферы, в которых нельзя ожидать заведомой правдивости и нужно остерегаться злоупотреблений и некомпетентности. Однако прочие кооперативные контексты не удовлетворяют обозначенным выше критериям правдивости и изначальной адаптивности, поэтому ответа на вопрос, как появился язык, они не дают.

Я далеко не первый, кто предполагает, что язык начался с создания и использования наполненных смыслом знаков. У этого тезиса много других сторонников среди ученых, и самый, пожалуй, известный из них антрополог из Калифорнийского университета в Беркли Терренс Дикон{830}. В сравнительной перспективе эта гипотеза вполне оправданна, поскольку особенностью коммуникации у животных является использование символов, но не синтаксиса{831}. Как отмечалось выше, символизм присутствует в естественных системах коммуникации многих животных; ряд высших обезьян удалось научить узнавать и использовать символы, будь то жесты или лексические элементы, приближающиеся по значению к словам, и у обезьян даже получалось составлять из них простые комбинации. Однако убедительных доказательств, что кто-то из животных, кроме человека, способен овладеть синтаксисом{832}, у нас практически нет.

По мере того как увеличивалось количество усваиваемых посредством социальной передачи разновидностей продуктов, навыков экстрактивной добычи пищи, способов обработки, жестов, моделей координации и маркированных угроз, выучивать связанные с ними символы становилось все труднее, и эта задача превращалась в существенный фактор отбора, под воздействием которого оказывались наши предки. Я, как и ряд исследователей{833}, подозреваю, что наши предки выстроили мир достаточно насыщенный символами, чтобы положить начало эволюционной обратной связи в форме давления самомодифицирующегося отбора, который отдавал предпочтение структурам мозга, призванным эффективно работать с этими символами{834}. Эта обратная связь, которую считают проявлением то эффекта Болдуина{835}, то конструирования ниш{836}, представляет собой не что иное, как конкретизацию общего обоснования культурного драйва, изложенного в двух предыдущих главах данной книги. То есть отбор в пользу более эффективных и высокоточных форм социального научения благоприятствовал эволюции определенных структур и функциональных возможностей мозга, выступив, таким образом, двигателем эволюции мозга и умственных способностей. Формирование синтаксиса, который присущ современному человеческому языку, стало возможным только благодаря долгим, растянувшимся, вероятно, на 2 млн лет манипуляциям с символами в протоязыке, создавшим давление отбора, которое, в свою очередь, обусловило значительные изменения в мозге гоминин{837}.

С увеличением массива символов, значение которых приходилось запоминать нашим предкам и из которых нужно было составлять однозначно воспринимаемые сообщения, появилась потребность в правилах и порядках, регламентирующих общепринятые модели словоупотребления (а это важные составляющие синтаксиса). Если слова просто нанизывать цепочкой без всякого порядка, возникнут разночтения в их совокупном смысле и адресату придется туго. Так, например, высказывание «Медведь человек ест» может с равным успехом означать и что медведь ест человека, и что человек ест медведя, и что оба они чем-то питаются. Синтаксис снимает это затруднение, разбивая сообщение иерархически и рекурсивно на значимые и понятные части, то есть фразы и предложения, которые мозг может легко и быстро обработать. Синтаксис вводит правила, препятствующие разночтениям. Он обусловил не только формирование полноценного языка, но и почти беспредельную гибкость его использования. Значение слов строго ограничено лишь до тех пор, пока они разрозненны, но в сочетаниях, составленных по правилам, понятным всем участникам, те же слова способны передавать невероятно сложные послания и мысли.

Скорее всего, язык зародился как способ сократить затраты на обучение сложным навыкам добычи пищи, однако в какой-то момент его могли заодно приспособить для обучения языковым символам. Как только первобытный язык сам превратился в предмет частого обучения (хотя обычно это происходило исподволь, без прямого инструктажа), он, в свою очередь, должен был спровоцировать отбор в пользу эффективных средств обучения ему детей; к таким средствам относится и «речь, обращенная к маленьким детям», она же «мамин язык»{838}. Известно, что дети воспринимают лингвистические структуры выборочно – какие-то высказывания они схватывают на лету, какие-то пропускают мимо ушей, что, вероятно, и привело к формированию особого «доступного детям» языкового уклада{839}. С малышами обычно разговаривают более медленно, чем со взрослыми, и членораздельно, повышая при этом тембр голоса и подбирая слова покороче и попроще. Как показывают исследования, дети до трех лет предпочитают слышать именно такую речь, она успешнее обычной завладевает их вниманием и удерживает его, а также помогает быстрее осваивать слова{840}. Принято считать, что дети осваивают язык непроизвольно или «инстинктивно»{841}, то есть взрослые на этот процесс как будто совершенно не влияют. Эти представления умаляют роль разного рода важных форм воздействий со стороны взрослых, которые облегчают освоение языка детьми. Как свидетельствуют результаты экспериментов, быстрее всего осваивают язык дети, чьи высказывания встречают признание и получают поощрение; те, кого выслушивают внимательно и не торопят; те, кого поправляют, расспрашивают, с кем разговаривают на понятном ребенку языке и кому дают дорасти до знакомства с синтаксически сложной речью{842}. Судя по тому, что обращенная к детям речь наблюдается, может быть, и не во всех, но в большинстве сообществ{843}, она может представлять собой широко распространенную традицию, передаваемую посредством социального научения. Это, впрочем, не исключает вероятности того, что важные аспекты обращенной к детям речи, такие как повышенная чуткость адресата к языковым особенностям или стремление взрослых своими действиями вызвать у ребенка вознаграждающий отклик (например, улыбку), отбирались в ходе биологического эволюционного процесса.

Когда протоязыки перерастали свою зачаточную форму и начинали постепенно усложняться, они порождали активный отбор в пользу когнитивных адаптаций, которые облегчали освоение языка и передачу информации. Например, человек демонстрирует просто виртуозное по сравнению с остальными приматами умение вычислять смысл сказанного другими{844}. И хотя эта склонность частично объясняется пресловутой педагогической подстройкой сообщающего, не исключено, что свою роль играет и повышенная способность адресата опираться при извлечении смысла на свое наблюдение за окружающими. Более того, вполне вероятно, что селективная обратная связь, получаемая человеческим мозгом от работы с языковыми символами, не ограничивалась приобретением способности извлекать смысл и понимать синтаксис. Хомский называл язык главным двигателем мысли, и сейчас нам практически не приходится сомневаться в том, что человеческий разум как никакой другой приспособлен получать и обрабатывать информацию посредством языка. Да, язык не только содействует нашему собственному мышлению, но и позволяет постигать чужие мысли (метакогниция). Эти качества языка опосредованно еще больше повышают способность человека к обучению. Например, наставник, воспользовавшись речевыми средствами, может спросить ученика, понятно ли ему объяснение. Таким образом у наставника возникает принципиально важная для него возможность узнать о состоянии сознания ученика. Собственно, я подозреваю, что именно в контексте обучения и, возможно, при посредничестве языка изначально и развивалась так называемая модель психического состояния (способность понимать, прочитывать и просчитывать убеждения, желания и знания других людей). Во всех этих смыслах язык выступает ярким примером конструирования ниш{845}. Он коренным образом изменил (умозрительный) мир наших предков и явил собой одно из преобразований, сделавших нас людьми.

Поскольку особенности языкового строя у разных (прото)языков отличались и менялись со временем, освоения требовали и сами синтаксические правила. Осваивались они с помощью специализированного устройства овладения языком, как предполагал Хомский{846}, или с помощью механизмов процесса более общего свойства, таких как байесовское обучение, для этой области не суть важно{847}. И в том и в другом случае, на мой взгляд, насыщенный символами культурный мир, конструируемый нашими предками, послужил одной из главных предпосылок отбора в пользу усовершенствований в освоении языка. Эта селективная обратная связь должна была работать на двух уровнях. К ним относится генно-культурная коэволюция – то есть культурная деятельность человека порождает естественный отбор, благоприятствующий усилению способностей к овладению языком и языковой передаче (трансмиссии). Но при этом происходит и культурная эволюция, в результате которой культурная деятельность человека вызывает обратную связь, влияющую на выучиваемые свойства языка.

Мысль о том, что характеристики языка могут формироваться посредством культурной передачи, наверное, менее интуитивна, чем представление, согласно которому разум наших предков развивался управляемый естественным отбором. Однако, чтобы сохраняться в течение долгого срока, лингвистические структуры должны раз за разом переживать процесс, в ходе которого они выучиваются и применяются, а также перенимаются другими. Высказывания, которые будет трудно освоить или употреблять, проиграют более интуитивно понятным, и язык станет постепенно адаптироваться. Лингвист из Эдинбурга Саймон Кирби и его коллеги назвали этот процесс культурным отбором в пользу легкости освоения{848}. Многие исследователи, поражаясь легкости, с которой дети овладевают языками, предполагают, что эта предрасположенность говорит о наличии у человеческого мозга специализированных функциональных возможностей для освоения языка{849}. Однако не исключено, что предрасположенность детей к постижению правил синтаксиса отчасти объясняется именно тем, что в результате отбора в языке остались только без особого труда осваиваемые правила{850}. Как подтверждают математические модели, с помощью которых исследуется культурная эволюция языка, ключевые его свойства действительно могли развиться именно так{851}. Например, композиционность – особенность, заключающаяся в том, что значение сложного сигнала представляет собой функцию от значения составляющих его частей, – вполне может возникнуть в результате культурной эволюции, причем обычно быстрее и с меньшими затратами, чем в результате эволюции биологической{852}. Точно так же и эксперименты с цепочкой передачи, и математические модели показывают, что развитие языков, распространяемых посредством культуры, направлено на максимизацию способности передаваться, повышение легкости освоения и дальнейшую структуризацию{853}. Эти исследования важны тем, что частично снимают бремя объяснения с естественного отбора в пользу специфически языковых когнитивных адаптаций и расширяют возможности подступиться к решению нашей непростой задачи – разобраться в том, как именно возник язык. Когда у наших предков сформировалась распространяемая посредством социальной передачи система символьной коммуникации, множество других свойств языка добавились к ней просто как «бесплатное приложение»{854}.

Итак, основной мой довод в этой главе – функциональный. Вопрос, который мы рассматриваем, звучит так: «Какова изначальная функция языка?» Однако мы можем задаться и другим вопросом – касающимся эволюции механизма: «Что, с позиции количества информации, позволило гомининам осваивать язык?» С появлением синтаксиса и без того непростая задача усложняется еще больше, поскольку теперь требуется не только выучить значение символов, но и составлять из них допустимые последовательности, для которых принципиально важен порядок, и воспринимать включаемые в эти последовательности смысловые паттерны более высокого уровня. Как человеку это удается?

Коэволюционный аргумент, выдвинутый чуть выше, видится мне здесь лишь частью объяснения. Я считаю, что у человека была предрасположенность к тому, чтобы мастерски оперировать сочетаниями элементов, поскольку многие из навыков использования и изготовления орудий, экстрактивных методов добычи пищи и способов обработки добытого, которыми владели предки, требовали выполнять действия в точной последовательности{855}. Навыки такого типа успешно работают только в том случае, когда все выполняется в нужном порядке. Правильная обработка повышает питательность и снижает токсичность многих продуктов{856}. Например, многие дикие и окультуренные растения в рационе человека, в частности зерновые и зернобобовые, такие как рис и пшеница, в сыром виде неудобоваримы. То же самое относится и к бобовым – этот высокопитательный продукт содержит умеренно токсичные вещества, которые человеку тяжело переварить без их предварительной нейтрализации посредством замачивания и вываривания. Содержащиеся в корнеплодах и зерновых углеводы, такие как крахмал, вынуждают резать продукт, толочь в пюре и подвергать тепловой обработке, с тем чтобы человеку было проще их жевать и переваривать. Нередко эти приемы сбора и обработки продуктов предполагают длинную череду действий, обычно состоящую из иерархических и временами рекурсивных элементов, требующих повторения тех или иных из них. Это относится не только к человеческой деятельности, но и к некоторым способам добычи пищи у высших обезьян, например к приемам обработки крапивы у горилл{857}, поэтому вряд ли такая способность к последовательным операциям была обретена человеком недавно.

Заучивание подобных последовательностей разбирали в своей теоретической работе дипломник Эндрю Уэйлен и аспирант Дэниел Каунден{858} в нашей лаборатории в Сент-Эндрюсе. Как им удалось установить, вероятность освоения длинной последовательности действий путем проб и ошибок крайне мала, зато социальное научение резко повышает шансы на запоминание порядка манипуляций отдельными особями. Особенно трудны для освоения без посторонней помощи те последовательности, в которых награда выдается в конце длинной цепочки поведенческих элементов или в которых завершающему действию, приносящему награду, предшествует долгая череда невознаграждаемых или неприятных шагов. То же самое относится к тем случаям, когда на первом этапе слишком велико число вероятных вариантов действия. В освоении алгоритмов выполнения таких заданий социальное научение играет жизненно важную роль. Эти последовательности можно осваивать путем имитации – собственно, одна из ее разновидностей под названием «производственная имитация» означает именно выучивание порядка действий посредством наблюдения{859}. Многие занятия, такие как плетение корзин или изготовление гончарных изделий, гораздо удобнее осваивать путем «эмуляции последовательности», когда ученика интересуют не сами движения демонстратора, а то, что постепенно происходит с объектом в результате этих движений{860}. Независимо от механизма, эволюционная история освоения разного рода длинных последовательностей действий путем социального научения вкупе с аналитическими способностями, позволяющими обрабатывать иерархические и рекурсивные составляющие алгоритмов, вполне могла создать у человека когнитивную предрасположенность к тому, чтобы выучивать и обрабатывать длинные последовательности символов. Неслучайно многие лингвисты считают ключевой отличительной особенностью языка иерархическую структуру синтаксиса{861}. Подозреваю, что своей способностью перерабатывать цепочки элементов в иерархически организованные сочетания мы обязаны сотням тысяч лет отбора аналитических навыков, необходимых для сложной обработки пищи. Скорее всего, язык мог развиться только у особо поднаторевших в социальном научении индивидов, и этот вывод выступает еще одним пунктом из тех, по которым наша версия удовлетворяет обозначенному выше критерию уникальности.

Завершить эту главу я хочу описанием эксперимента, результаты которого одновременно подтверждают тезис, что изготовление орудий, обучение и язык эволюционировали совместно, и служат иллюстрацией к тому селективному сценарию, по которому первобытный язык с большой долей вероятности получал предпочтение при отборе{862}. Эксперимент – а это особенно важно для нас – продемонстрировал, что конкретный усваиваемый посредством научения навык, которым активно пользовались наши предки, безусловно, способен вызвать давление отбора в пользу совершенствования обучения и языка. Этот навык – изготовление каменных орудий.

Больше 2 млн лет гоминины мастерски обрабатывали камни таких пород, как кремень, кремнистый сланец, обсидиан, превращая их в рубила и ударники. Эта техника называется оббивкой. Умелый каменотес мог, управляясь каменным отбойником, получить из одного булыжника-нуклеуса множество острых отщепов и в дополнение к ним изготовить ряд других разнообразных орудий. Как свидетельствует анализ ископаемых орудий, изготовленных «на отщепах», производственный процесс состоял отнюдь не в том, чтобы беспорядочно молотить камнем о камень до появления острого осколка: каменотес должен был методично откалывать пластины от нуклеуса, выдерживая нужный угол отщепа, и при необходимости мог даже подновить пришедший в негодность нуклеус{863}. Такой уровень сложности, как и результаты современных экспериментов по изготовлению орудий{864}, говорит о том, что даже самая древняя технология обработки камня, существовавшая в олдувайской культуре, осваивалась в процессе обучения и требовала немалой практики{865}. Кроме того, долговечность этой технологии и ее широкая территориальная распространенность, а также указания на региональные традиции{866} позволяют с уверенностью предположить, что способы изготовления орудий передавались социальным путем, однако психологические механизмы этой передачи по-прежнему не особенно ясны{867}.

Если я прав и механизмы обратной связи действительно сыграли важную роль в формировании вектора, определившего эволюцию человеческого разума, языка и умственных способностей, то изготовление каменных орудий может послужить интересным тестовым примером. С учетом того что данная технология появилась 2,5 млн лет назад на заре истории Homo и постоянно применялась на протяжении того же огромного срока, деятельность по изготовлению и использованию каменных орудий выглядит весьма многообещающей кандидатурой на роль фактора, спровоцировавшего отбор в эволюции когнитивных способностей человека. Экологическая ниша, которую занимали первые гоминины, общепризнанно считается крайне тяжелой для обживания{868}, а навыки изготовления орудий – трудными для усвоения{869}. Судя по свидетельствам, представленным археологами, адаптивность гоминин, скорее всего, обеспечивалась их умением мастерить и использовать эффективно работающие рубящие и режущие орудия, а также способностью быстро это умение передавать{870}. Поэтому коэволюционная связь между изготовлением орудий и когнитивной деятельностью, включающей обучение и применение ранних форм языка, представляется вполне вероятной.

Олдувайская технология обработки камня могла принадлежать к описанным выше трудноосваиваемым навыкам, порождавшим отбор в пользу более сложных и точных форм передачи знания, включавших в себя и язык. В свою очередь, повышение точности передачи информации могло способствовать освоению и распространению более сложных технологий изготовления орудий, таких как ашельская, и, соответственно, отбору в пользу дальнейшего усложнения социальной передачи и т. д. Палеонтологические и археологические находки показывают, в полном соответствии с этой гипотезой, что изменения в морфологии гоминин, в том числе увеличение общего размера мозга, начинаются как раз с пришествием олдувайской культуры{871}.

Один из способов дальнейшей проверки этой гипотезы – эксперименты с участием наших современников, позволившие нам узнать немало важного о когнитивных и моторных процессах, на которых основана технология обработки камня{872}. Однако до недавнего времени социальное научение в области изготовления каменных орудий не исследовалось в принципе{873}. Между тем такие эксперименты могли бы оказаться очень познавательными, поскольку, предположительно, именно от механизмов передачи зависит распространение технологии. Но и единого мнения о том, какие механизмы необходимы для изготовления орудий, у исследователей пока нет{874}. Диапазон позиций велик – от версии, что для передачи технологии оббивки достаточно было имитации или эмуляции, как у шимпанзе{875}, до убеждения, что производство орудий потребовало значительного прорыва в области когнитивной деятельности{876}, которым и явился язык{877}.

Мы решили провести масштабный эксперимент, в ходе которого предполагалось протестировать пять механизмов социального научения на способность передавать олдувайскую технологию обработки камня через ряд этапов{878}. Установив параметры передачи в результате действия каждого из механизмов, мы намеревались определить, какие формы коммуникации могли получить предпочтение при отборе вследствие практического использования каменных орудий. Этот проект выполняли несколько членов моей исследовательской группы во главе с дипломником Томом Морганом. Курировала их работу археолог Натали Уомини из Ливерпульского университета.

Участников эксперимента сперва учили отщеплять каменные пластины от кремневого нуклеуса с помощью гранитного отбойника, затем проверяли освоение ими этой техники, после чего они уже сами обучали ей других. Процесс повторялся снова и снова с целью выяснить, передаются ли знания об изготовлении орудий по цепочке участников и если передаются, то как. Условия обучения варьировали в зависимости от типа информации, которую нужно было передавать от «наставника» к «ученику»{879}. Всего таких вариантов было пять.

1. Обратная разработка. Испытуемым выдавали нуклеус и отбойник, чтобы практиковаться, и предоставляли сделанные ранее «наставником» отщепы в качестве образца, не давая возможности встретиться с мастером лично и понаблюдать за его работой.

2. Имитация/эмуляция. Испытуемым не только выдавали учебный нуклеус и отбойник, но и предоставляли возможность посмотреть, как отщепляет пластины «наставник», однако взаимодействовать с ним они не могли.

3. Базовое обучение. «Наставник» не просто показывал, как изготавливает орудие, но мог к тому же лично корректировать движения «ученика», если тот неправильно держал нуклеус или отбойник, и работать более медленно и размеренно, а также поворачиваться, чтобы «ученику» было виднее.

4. Жестовое обучение. В дополнение к предшествующему «наставник» и «ученик» могли взаимодействовать с помощью жестов, при этом беззвучно.

5. Вербальное обучение. В дополнение к предшествующему «наставнику» и «ученику» разрешалось разговаривать.

Для каждого из условий мы составили четыре короткие цепочки передачи, в которых участвовало по пять последовательно обучавшихся испытуемых, и две длинные цепочки из десяти участников. Первых участников в каждой цепочке обучали экспериментаторы, владеющие техникой оббивки. В эксперименте приняли участие почти 200 человек, которые в общей сложности сделали свыше 6000 отщепов; каждый из них мы взвесили, измерили и оценили качество с помощью новой, нами разработанной и проверенной методики{880}. Это был титанический труд (наверное, самый крупный проект из когда-либо выполненных в экспериментальной археологии). Но потраченные усилия окупились сполна ценнейшими результатами.

Проведенные измерения показали, что именно обучение и язык, а не имитация или эмуляция способствуют освоению навыка оббивки камня гораздо больше, чем метод обратной разработки. Например, качество отщепов определенно улучшалось при жестовом или вербальном обучении, причем язык повышал качественные показатели почти вдвое по сравнению с обратной разработкой{881}, тогда как имитация/эмуляция никакого улучшения показателей не вызывали. Аналогичная картина наблюдалась при сравнении количества отщепов, признанных годными; значительное улучшение показателей возникало только при жестовом или вербальном обучении{882}. Ничто не указывало на увеличение количества годных отщепов при использовании имитации/эмуляции – рост отмечался только при вербальном обучении, и только оно вело к внушительному повышению объемов отщепленного от нуклеуса материала{883}. И наконец, если имитация/эмуляция, судя по отсутствию соответствующих свидетельств, не увеличивала вероятность производства годных отщепов в пересчете на каждый удар, то жестовое обучение повышало эту вероятность вдвое, а вербальное – вчетверо. Итоги измерений по шести параметрам позволяют утверждать, что вербальное обучение дает более высокие показатели, чем жестовое.

Таким образом, обучение, причем прежде всего с использованием языка, в значительной степени способствовало быстрой передаче навыка оббивки, в отличие от имитации или эмуляции, которые, насколько можно судить по результатам эксперимента, таким свойством не обладали. Как и предполагалось, во всех вариантах условий по мере продвижения по цепочке и постепенного выветривания информации о правильной технике оббивки показатели ухудшались. Однако обучение все-таки позволяло поддерживать качество передачи на достаточно высоком уровне, и в этих вариантах показатели снижались плавно{884}, тогда как без обучения они ухудшались резко и падали практически до нуля. В контексте, более приближенном к естественному, когда взаимодействие наставника и ученика длится дольше и перемежается самостоятельной отработкой навыка, обучение определенно обеспечит более стабильную передачу{885}.

Проведенное Томом и Натали исследование продемонстрировало, что передаче олдувайской технологии способствует обучение, а конкретнее, обучение с использованием средств языка{886}. Эти выводы вполне согласуются с предположением, что олдувайская культура изготовления каменных орудий должна была послужить толчком к естественному отбору, в ходе которого обучение и язык все больше усложнялись. Что принципиально важно, мы обнаружили стабильное ускорение передачи по мере усложнения форм коммуникации{887}. Из этого следует, что изготовление каменных орудий должно было привести к отбору в пользу улучшения коммуникации, с научения посредством наблюдения и далее – к появлению полноценного языка. Этот процесс, возможно, начался за какое-то время до олдувайской эпохи и, скорее всего, продолжался еще довольно долго: передача усложняющихся технологий тоже выигрывала от более развитых средств коммуникации. Собственно, эволюционная обратная связь могла длиться миллионы лет, на протяжении которых более сложная коммуникация создавала возможности для стабильной и быстрой передачи все более многообразных технологий, что, в свою очередь, инициировало отбор в пользу еще более сложной коммуникации и когнитивной деятельности, и так далее, виток за витком, до бесконечности.

Еще один важный вывод заключался в том, что если темпы передачи олдувайской технологии изготовления орудий и увеличиваются благодаря имитации или эмуляции, то весьма незначительно{888}. Не исключено, конечно, что преимущества научения посредством наблюдения проявились бы на более долгих сроках, чем заложенные в нашем исследовании. Однако эти преимущества все равно явно уступали бы выгодам, полученным благодаря учительству на таком же временном отрезке. И хотя трудно с абсолютной уверенностью заявлять, что технология изготовления каменных орудий в принципе не передается посредством имитации, наши данные пополняют копилку свидетельств того, что при выработке навыка изготовления каменных орудий наблюдение само по себе малоэффективно{889}. Да, какие-то сведения посредством имитации раздобыть можно – узнать о необходимости бить по нуклеусу отбойником и, вероятно, составить некоторое представление о том, какую силу нужно прикладывать. Однако ударять по нуклеусу требуется в быстром темпе, и это мешает уловить принципиально важные нюансы – разглядеть, в каких именно местах бить, под каким углом, как лучше всего расположить нуклеус перед началом работы. Обучение, при котором наставник замедляет движения, указывает, куда бить и как поворачивать нуклеус, лично помогает ученику поставить руку при захвате, а тем более сопровождает все это вербальным инструктажем, сразу же дает результат. Как свидетельствуют протоколы нашего вербального обучения, абстрактные составляющие технологии оббивки{890}, например угол скалывания{891}, в таких условиях действительно эффективно передавались. Надо полагать, использование в вербальном инструктаже условных обозначений, таких как «угол скалывания», облегчает передачу. Эти обозначения дробят задачу на этапы, помогают определить важные элементы и выстраивают четкую структуру, на которую ученик сможет опереться, когда сам окажется в роли наставника. Иными словами, язык не только позволяет освоить навык, но и повышает способность ученика передавать этот навык другим.

К нашей особой радости, результаты проведенного Томом и Натали исследования проливали свет на одну из самых больших загадок человеческой эволюции – кажущуюся статичность олдувайской технологии{892}. На протяжении очень долгого периода – около 700 000 лет – каменные орудия практически не менялись, пока примерно 1,7 млн лет назад не появилась другая технология, ашельская{893}. Наше исследование показало, что изменениям олдувайской технологии могла препятствовать недостаточная точность социальной передачи, – в пользу этого предположения говорило и медленное распространение олдувайской культуры по территории Африки{894}. Конечно, мы не можем доподлинно установить, какая разновидность передачи действовала в олдувайской культуре, но, насколько позволяют судить наши данные, самыми вероятными кандидатурами выступают имитация или эмуляция. И хотя точность у них повыше, чем у более простых форм социального научения{895}, относительно слабая передача навыка изготовления каменных орудий, которую мы наблюдали при таких способах в рамках нашего эксперимента, могла в естественных условиях оказаться слишком медленной и неточной для надежного транзита инноваций. В таком случае технология действительно лишалась возможностей для усложнения, пока не появились более эффективные средства коммуникации{896}.

Из полученных данных следовало, что распространение ашельских орудий, отличавшихся большей упорядоченностью обработки, скорее всего, требовало способности к обучению не ниже «базового» уровня по градации вариантов нашего эксперимента. Зачаточные формы языка к тому времени, возможно, уже существовали, но предположение, что современный язык возник во времена олдувайской культуры, вряд ли оправданно, если учесть, как медленно развивалась технология впоследствии. Гораздо вероятнее, что распространению ашельской технологии способствовала та или иная форма жестового либо вербального протоязыка{897}. Сложную грамматику ашельские гоминины вряд ли создали бы, но выучить и связать небольшое количество символов им было вполне по силам. Как показывают результаты нашего эксперимента, простые формы положительного или отрицательного подкрепления, а также привлечение внимания ученика к определенным точкам нуклеуса, часто применявшиеся при жестовом обучении, гораздо успешнее содействуют передаче навыка оббивки камня, чем простое наблюдение. (По этим результатам хорошо видно, что гипотеза, объясняющая появление языка необходимостью обучения, действительно проходит бикертоновский «тест на десять слов».)

Результаты исследования подтверждают гипотезу, гласящую, что человеческая эволюция включала генно-культурную коэволюцию использования орудий и социальной передачи, начавшуюся по крайней мере 2,5 млн лет назад и продолжающуюся поныне. Простота олдувайской технологии и отсутствие в ней прогресса указывают на использование ограниченного способа передачи информации, такого как научение путем наблюдения, позволявшего передавать только самые общие принципы технологии оббивки. Этого механизма хватало, чтобы обеспечить передачу скромных знаний между отдельными людьми при продолжительном контакте, однако его оказывалось недостаточно для того, чтобы инновации не уходили в небытие, прежде чем успеют распространиться, и это вело к стагнации олдувайского технокомплекса. Однако активное применение каменных орудий гомининами должно было повлечь отбор в пользу все большего усложнения коммуникации, дававшего возможность эффективнее распространять методы изготовления орудий. В условиях этого продолжительного отбора предпочтение отдавалось обучению, символьной коммуникации и, в конце концов, языку, что позволяло передавать абстрактные понятия из технологии оббивки. На основании результатов исследования можно предположить, что уже 1,7 млн лет назад гоминины проявляли способности к обучению и даже владели протоязыком.

Повторю, что к отбору в пользу языка привело не изготовление орудий как таковое, а только некоторые особенности их производства и использования, требовавшие обучения. Если конкретнее, я утверждаю, что изначально язык возник и развивался для обучения близких родственников и изготовление орудий было лишь одним из ряда жизненно важных навыков, которым наши предки обучали своих родичей. Изготовление каменных орудий было не единственной технологией, которую наши предки передавали друг другу, но, скорее всего, важной, поскольку от нее миллионы лет критическим образом зависело их выживание. Так что это как минимум хороший пример технологии, которая наверняка требовала обучения и должна была спровоцировать отбор в пользу менее затратных и более точных его форм. Наше исследование прекрасно демонстрирует помимо прочего, насколько быстро язык мог принять обобщающий характер, перейдя от названий предметов, обозначения действий и предлогов к абстрактным понятиям.

Дерек Бикертон доказывал, что язык возник и развился, чтобы облегчить нашим пращурам коллективные вылазки за крупной павшей дичью, от которой приходилось отгонять претендующих на нее хищников{898}. Мне его версия кажется вполне правдоподобной, поскольку эта коллективная задача, какой ее описывает Бикертон, требовала обучения. Оно, в свою очередь, подразумевает, что нужно донести до каждого из участников его задачу; проинформировать, где находится дичь; рассказать остальным, какая именно дичь обнаружена; провести тренировочную совместную оборону, координировать действия большой команды и т. д. Гипотеза так или иначе интересная, поскольку дает нам еще одну иллюстрацию того, как возникал обобщающий, абстрактный уровень языка, позволяющий отсылать к событиям и предметам, удаленным в пространстве. Однако ключевую роль в эволюции языка все-таки сыграл не подбор падали, а обучение. То же самое можно сказать и о версии Майкла Томаселло, связывавшего возникновение языка с необходимостью координировать коллективное собирательство{899}. С его позицией я тоже солидарен, поскольку трудно представить себе совместные, требующие координации действий, собирательские мероприятия без обучения. Но опять подчеркну, что ключевую роль играло не столько собирательство, сколько именно обучение, которое, скорее всего, проявлялось и в других областях. Наши предки почти наверняка обучали друг друга обширному набору навыков, знаний и умений, каждое из которых предъявляло свои требования к лингвистическим способностям.

Как, несомненно, напомнят нам лингвисты, даже если моя гипотеза окажется верной, очень многое в эволюции языка все равно осталось бы загадкой. Я лишь намечаю в общих чертах, как могли закладываться необходимые для языка аналитические мощности, как развивались системы семантической репрезентации, как появилась фонологическая репрезентация, как коэволюционировали их зоны взаимодействия и как вся эта внутренняя машинерия получала выражение в языковой коммуникации, акустической или визуальной по форме. Кроме того, я не обмолвился ни словом об эволюции вербального научения. Все это так, и тем не менее данная гипотеза кажется мне достойной, поскольку она хотя бы немного приподнимает завесу тайны над происхождением языка. Наше исследование помещает его в более широкий контекст, дающий представление об эволюции различных составляющих человеческой когнитивной деятельности. Альфред Рассел Уоллес, параллельно с Дарвином открывший естественный отбор, как известно, не мыслил его в качестве объяснения эволюции человека, и отчасти именно потому, что не мог вообразить развитие эволюционным путем такого свойства, как язык, и прочих уникальных особенностей человеческой когнитивной деятельности{900}. Мне хотелось бы верить, что, будь в распоряжении Уоллеса данные и материалы, представленные в этой главе, он, возможно, пришел бы к другому выводу.

Глава 9

Коэволюция генов и культуры

Герой научно-фантастической классики «Планета обезьян» (Planet of the Apes) космический путешественник Улисс Меру попадает в плен на жутковатой планете, где главенствуют гориллы, орангутаны и шимпанзе, сумевшие путем имитации перенять у своих бывших хозяев – людей язык, культуру и технологии. Изгнанные из своих домов люди стремительно одичали и превратились в грубых примитивных животных. Зловещая реалистичность этого романа, написанного Пьером Булем в 1963 г., во многом объясняется впечатляющими познаниями автора в области научных исследований поведения животных. Конечно, на самом деле здесь, на планете Земля, никакие высшие обезьяны не смогли бы по-настоящему освоить человеческую культуру за счет одной только имитации – для создания культуры требуются обеспеченные эволюционным развитием задатки. В нашем случае эти задатки формировались в ходе миллионов лет генно-культурной коэволюции.

В предыдущей главе я пояснял, каким образом изготовление и использование каменных орудий могло сыграть жизненно важную роль в эволюции человека, порождая коэволюционную обратную связь между культурными практиками и генетической наследственностью и тем самым способствуя появлению языка. Наш эксперимент с обучением навыкам оббивки подтвердил гипотезу, согласно которой в рамках человеческой эволюции совершалась генно-культурная коэволюция в ходе использования орудий и социальной передачи, начавшаяся по меньшей мере 2,5 млн лет назад и продолжающаяся по сей день{901}. Собственно, вся эта книга – один развернутый аргумент в пользу значимости эволюционной обратной связи, которая включала в себя запущенный естественным отбором механизм культурного драйва, отдававший предпочтение точному и эффективному подражанию. Эта селективная обратная связь продвигала эволюцию когнитивных способностей в некоторых ветвях приматов, и в конечном итоге именно ей человек обязан грандиозными аналитическими ресурсами своего мозга.

Однако состоятельность любой такой гипотезы зависит от того, действительно ли генно-культурная коэволюция происходила. Поэтому, чтобы доводы не выглядели голословными, самое время взвесить, что именно говорит в пользу эволюционного взаимодействия такого рода. Возможно, у нас найдутся способы определить генно-культурную коэволюцию либо исторические следы, оставленные в геноме человека или в мозге и подтверждающие ее наследие. В этой главе мы рассмотрим свидетельства того, что наша культурная деятельность повлияла на нашу биологическую эволюцию, и для этого вновь вглядимся в калейдоскоп теоретических и эмпирических открытий. Начнем с выводов из теоретических расчетов, которые с помощью математических моделей демонстрируют, что генно-культурная коэволюция (по крайней мере в принципе) вполне вероятна. Затем обратимся к обзору антропологических свидетельств в пользу генно-культурной коэволюции. Здесь нас ждет убедительный и скрупулезный анализ примеров, которые неопровержимо доказывают, что генно-культурная коэволюция – биологический факт. В завершение будут представлены некоторые данные генетики, а именно результаты исследований, выявивших у человека гены, подвергшиеся недавнему естественному отбору, в том числе гены, экспрессировавшиеся в мозге. Частота встречаемости многих таких генов, точнее их аллелей – генетических вариантов, за последние несколько тысяч лет резко выросла, и это необычайно стремительное распространение, обозначенное термином «селективное выметание», расценивается как знак их предпочтения в ходе естественного отбора{902}. К нашей теме эти исследования имеют самое непосредственное отношение: проводившие их генетики пришли к выводу, что «выметание» здесь почти наверняка было обусловлено культурной деятельностью человека. В совокупности три комплекта свидетельств непреложно доказывают, что культура не просто продукт, но и один из моторов человеческой эволюции.

Аргумент в пользу возможной коэволюции генов и культуры был выдвинут более 30 лет назад основоположниками теории генно-культурной коэволюции, ныне одного из направлений математической эволюционной генетики{903}. Ученые тогда рассматривали гены и культуру как две взаимодействующие формы наследования, в результате которого потомки получали от предков не только гены, но и культурный багаж. Эти два информационных потока не прерываются от поколения к поколению и отнюдь не параллельны друг другу. Генетические предрасположенности, проявляющиеся на протяжении всего онтогенеза, влияют на культурные свойства, обретаемые посредством научения, а культурное знание, выражающееся в поведении и технологиях, распространяется в популяции и модифицирует влияние на нее естественного отбора – и эти процессы взаимодействия повторяются раз за разом в неразрывном сложном переплетении.

Схемы генно-культурной коэволюции опираются на привычные эволюционные модели, в которых прослеживается, как естественный отбор или случайный дрейф генов меняет частоту генетических вариантов; обычно при теоретическом воспроизведении процесса генно-культурной коэволюции в анализ включается еще и культурная передача. Подобные модели позволяют выяснить, как обретаемое посредством научения поведение или знание коэволюционирует с аллелями, которые влияют на проявление или приобретение этого поведения, либо на чьей приспособленности отражается культурная среда. С помощью такого подхода изучались адаптивные преимущества опоры на научение и культуру{904} и наследование поведенческих и личностных особенностей{905}, а также отдельные составляющие эволюции человека, такие как эволюция языка или сотрудничества{906}. Когда в 1991 г. ранняя кончина Аллана Уилсона перечеркнула мои планы поработать с ним в Беркли, я объединил силы с Маркусом Фельдманом, генетиком из Стэнфордского университета и главным авторитетом в области генно-культурной коэволюции. Я был очень рад возможности постигать новую методологию под руководством этого, пожалуй, лучшего в мире специалиста.

В числе первых проектов, которые мы выполнили с Фельдманом, его студентом Йохеном Куммом и психологом Джеком ван Хорном (ныне он сотрудник Университета Южной Калифорнии), была модель эволюции рукости (преимущественного владения одной из рук) у человека. Это исследование я опишу подробно, не только потому что оно хорошо иллюстрирует сам процесс генно-культурного коэволюционного анализа, но и потому что оно связано с темой предыдущей главы.

Предпринять его нас побудила неразрешимая загадка: почему не все до единого представители человечества правши? Как свидетельствуют экспериментальные исследования, на праворуких приходится около 90 %{907}. Этот показатель примерно одинаков по всему миру, хотя и варьирует немного в разных сообществах{908}. Однако нигде, ни в одном уголке планеты, леворукие не составляют большинство, а значит, заключают ученые, праворукость получала предпочтение в ходе естественного отбора на протяжении недавнего отрезка человеческой эволюции. Но если праворукость дает преимущество, почему же не все мы правши? За счет чего в человеческой популяции сохраняется леворукость? Самый распространенный ответ состоит в том, что это обусловлено генетической вариативностью. Такое объяснение предполагает, что у левшей и правшей разный генотип и что в ходе естественного отбора эта наследственная вариативность в популяции сохранялась{909}. Однако если право- и леворукость определяются генами, разные комбинации которых дают разные варианты, то чем ближе родство в паре людей (и, значит, чем больше их генетическое сходство), тем больше должна быть вероятность совпадения в рукости, а это не так. Процитирую мнение двух ведущих специалистов: «Рукость конкретного человека практически ничего не говорит нам о рукости его близнеца либо просто брата или сестры»{910}. По законам генетики у однояйцевых близнецов, имеющих один набор генов, вероятность одинаковой рукости должна быть выше, чем у разнояйцевых, имеющих лишь половину общих генов, однако статистика совпадений у близнецов этих двух типов почти не отличается. Если на тысячу пар однояйцевых близнецов приходится в среднем 772 пары с совпадающей рукостью, то на тысячу пар разнояйцевых – 771 пара{911}. Рукость явно не обладает высокой наследуемостью и этим подрубает под корень чисто генетическое объяснение{912}.

Кроме того, сугубо генетические модели рукости не объясняют общепризнанного культурного влияния на преимущественное владение той или другой рукой. Дискриминация левшей отмечена давно и наблюдается во многих частях мира{913}, включая районы Ближнего и Дальнего Востока и некоторые восточноевропейские страны. Там, где леворукость ассоциируется с неуклюжестью, злом, неряшеством и психическими отклонениями, она встречается реже{914}. Как и следовало ожидать, на распределение рукости влияет отношение к ней общества. Исследование среди школьников Китая, где леворукость издавна считается недостатком, выявило лишь 3,5 % пишущих левой рукой (в Тайване всего 0,7 %), тогда как у детей, происходящих из тех же районов, но проживающих в США{915}, где не особенно требуют переучивать левшей, их доля составила 6,5 %. Поскольку преобладание правшей в мире указывает на генетическую подоплеку, а кросс-культурная вариативность говорит о культурном влиянии, рукость как нельзя лучше подходит для анализа генно-культурной коэволюции. Поэтому мы с коллегами задались целью исследовать эволюцию рукости, чтобы попытаться объяснить наблюдаемое распределение.

Мы разработали модель, в которой вероятность оказаться левшой или правшой определялась комбинацией аллелей, сосредоточенных в одном-единственном генетическом локусе{916}. Двумя возможными генными вариантами в этом локусе были декстрализующий (сдвигающий вправо) аллель, создававший у носителя предрасположенность к праворукости, и нейтральный аллель, оставлявший рукость на волю случая{917}. Нет, сказанное вовсе не значит, будто, по нашему мнению, на рукость влиял один-единственный ген, – просто нам нужно было сосредоточиться на таком гипотетическом гене, чтобы выяснить, как откликалась бы на отбор генетическая вариация. (По сути, наша модель предполагает, что на протяжении эволюции человека происходило регулярное селективное выметание декстрализующими генами и что каждое из череды этих выметаний все больше увеличивало в популяции долю правшей.) При этом на рукость влияли и культурные факторы, выражавшиеся главным образом в воздействии родителей. Условие вполне логичное, поскольку лево- или праворукость обычно полностью развивается к двум-трем годам{918}. Вот почему в нашей модели этот параметр зависел от генотипа самого человека (наличия у него одного или двух декстрализующих аллелей либо полного их отсутствия) и рукости его родителей. Кроме того, мы учитывали разные формы отбора, действующего в популяции, в том числе непосредственно (на рукость как таковую) или косвенно, то есть на другие подверженные асимметрии органы (например, определяющего левое полушарие как доминирующее в области речевых функций).

Наше исследование дало совершенно однозначные результаты: независимо от изначальной встречаемости праворукости, селективного преимущества, получаемого праворукими, и степени преобладания какого-либо из двух аллелей, все изначально генетически варьирующие популяции сходились к одному эволюционному курсу и следовали ему дальше – до окончательного утверждения декстрализующего аллеля и полной элиминации (устранения от размножения) нейтрального. Генетическая вариативность в рукости не сохранялась, что пресекало попытку объяснить наблюдаемую разницу в распределении генетическими различиями{919}. Маловероятно, что человечество еще только на пути к этому равновесию, поскольку тогда доля праворукости должна постепенно увеличиваться, а имеющиеся данные свидетельствуют об обратном{920}. Как же тогда объяснить существование левшей? Наш анализ подсказывал еще одну версию: возможно, человеческие популяции уже достигли окончательной равновесной стадии, которую прогнозировала наша модель, но если влияние декстрализующего аллеля довольно слабое, то левши в популяции все равно сохранятся.

Мы решили исследовать эту вероятность, собрав данные о распределении рукости в семьях и используя их для оценки параметров модели, один из которых определял влияние декстрализующего аллеля. Нами были объединены данные 17 исследований, в которых родительские пары разбивались на три категории (оба родителя праворукие; один левша, другой правша; оба родителя леворукие) и указывалось распределение рукости среди их детей. С увеличением количества левшей среди родителей увеличивалась и доля леворуких среди детей в этих группах. Затем мы использовали данные по рукости в семьях для оценки параметров нашей модели{921}. Результаты хорошо согласовывались с 16 исследованиями из 17{922} и со всеми исследованиями в совокупности. Аналогичный анализ, проведенный применительно к тем же данным по другим общепринятым генетическим моделям, дает значительно худший процент согласованности. Наша модель, как никакая другая из нам известных, показывает высокий уровень соответствия с большим количеством исследований и низкий – с меньшим их количеством.

Результаты анализа говорили о том, что все люди рождаются с предрасположенностью к праворукости. При прочих равных праворукими оказались бы 78 % людей (именно такой шанс у единственного ребенка в семье вырасти правшой). Однако прочих равных не бывает, поскольку на распределение рукости сильно влияют родители. Если оба родителя правши, вероятность того, что ребенок будет правшой, увеличивается примерно на 14 %, а значит, общая вероятность рождения праворукого ребенка у праворуких родителей 92 %. Соответственно, если оба родителя левши, вероятность рождения у них праворукого ребенка снижается ровно на столько же и составляет 64 %. В смешанных парах влияние родителей практически нейтрализуется.

Мы продолжили тестировать эту модель. В одном из тестов необходимо было вывести предположительную общую долю встречаемых правшей – она оказалась 88 %, что фактически совпадало с наблюдаемым в действительности значением. Во втором, более строгом, тесте нужно было сопоставить данные исследований, указывавшие встречаемость у однояйцевых и разнояйцевых близнецов одинаковоруких пар (оба правши или оба левши) и разноруких и сравнить ожидаемые показатели (долю представленности) для каждой категории, полученные с помощью нашей модели, с реальными сведениями. На основании параметров, основанных на информации по семьям, наша модель выдала расчетные цифры, которые затем показали хорошее соответствие с 27 из 28 наборов данных по близнецам и со всеми исследованиями в совокупности. Таким образом, наша модель и в этот раз превзошла другие модели, фигурировавшие в научных публикациях.

Полученные нами результаты отчетливо говорили о том, что закономерности наследования и вариативности рукости у человека – следствие генно-культурного взаимодействия. В ходе истории отбора рукости сложилась всеобщая генетическая предрасположенность к доминированию правой руки: наши гены, так сказать, подыгрывают при жеребьевке в пользу праворукости, но не настолько, чтобы она выпадала всем без исключения. Между тем характер владения руками указывает и на родительское влияние, а именно на непроизвольную или осознанную склонность родителей приучать детей пользоваться той же рукой, какой пользуются они сами. Это влияние, скорее всего, представляет собой совокупность прямых наставлений (родители велят детям пользоваться правой рукой), подражания родителям со стороны детей и непреднамеренного определения одной из рук как ведущей (например, ребенку раз за разом дают ложку или мелок в одну и ту же руку), хотя, кроме прочего, можно подозревать и действие эпигенетического наследования{923}.

Теперь о связи между этим исследованием и экспериментальным анализом передачи технологии изготовления каменных орудий, описанным в предыдущей главе. В процессе работы наши предки постепенно поворачивали нуклеус, от которого откалывали отщепы, и по направлению этого вращения мы теперь можем безошибочно судить о том, какая рука у каменотеса была ведущей{924}. Иногда в раскопе обнаруживается большое количество отщепов от одного и того же нуклеуса, что дает возможность воссоздать процесс оббивки. Тогда на основании паттернов обработки, дополненных данными анализа скелетных останков, археологи выстраивают картину распределения рукости в популяциях древних гоминин. Эти данные свидетельствуют о постепенном увеличении крена в распределении рукости: у самых древних изготовителей каменных орудий (живших 2,5–0,8 млн лет назад) правши составляли 57 %, у гоминин среднего плейстоцена (0,8–0,1 млн лет назад) – 61 %, у неандертальцев (0,3–0,04 млн лет назад) – 80–90 %{925}. Есть ли рукость у других приматов, таких как, например, шимпанзе, вопрос спорный, и попытки его разрешить приносят много противоречивых результатов, но если крен в распределении рукости среди высших обезьян на уровне популяции и существует, то он должен быть довольно слабым{926}. У отдельных особей может наблюдаться выраженная склонность к преимущественному пользованию одной или другой рукой, однако на уровне популяции такие склонности в лучшем случае едва заметны. Таким образом, и археологические, и сравнительные данные подкрепляют предположение, что со временем крен в сторону праворукости усиливался и это почти наверняка происходило за счет (декстрализующих) генов, нарушающих распределение, которым раз за разом отдавалось предпочтение при отборе на протяжении сотен тысяч или, пожалуй, даже миллионов лет.

Навык оббивки осваивается не враз и требует силы и аккуратности. Эти свойства вполне могут способствовать специализации одной из рук. По идее, социальная передача навыка оббивки должна была бы побуждать ученика перенимать и манеру держать нуклеус и отбойник той же рукой, что держит наставник, тем самым ведя к крену в распределении. Возможно, поначалу численное преимущество правшей оказалось просто волей случая, а может, к тому времени уже существовал некий уклон в праворукость. Как бы то ни было, с каждым селективным выметанием, укрепляющим позиции декстрализующего аллеля, возрастала бы и доля правшей. Преобладание праворукости увеличивалось бы не только вследствие непосредственного влияния аллелей, но и потому, что из-за растущей представленности правшей среди родителей повышалась бы доля детей, на которых влияло бы родительское предпочтение правой руки. Культурные процессы у гоминин косвенно (с введением нового поведения, выигрывавшего от специализации рук), а затем напрямую (с выстраиванием среды под праворукое большинство) все сильнее подкрепляли и продолжают подкреплять отбор в пользу праворукости.

Подобные исследования не доказывают, что генно-культурная коэволюция действительно происходила, однако они демонстрируют, что механизмы обратной связи, о которых говорилось в предыдущей главе, вполне логичны и в высшей степени вероятны. Если культурные практики наших предков могли спровоцировать отбор в пользу декстрализующих аллелей, они вполне могли спровоцировать отбор в пользу генетических вариаций, выражавшихся в увеличении мозга или совершенствовании когнитивных способностей. Этот вывод сохранил бы свою значимость, даже если бы наконец была опровергнута моя гипотеза, касающаяся рукости. Аналитических исследований на тему генно-культурной коэволюции сейчас проводится много, и в совокупности они существенно уточняют наши представления об эволюции человека. Они не оставляют сомнений в том, что гены и культура могли эволюционировать совместно и в таком взаимодействии культура стала бы мощным вторым режиссером эволюции. Влияние культурных процессов в генно-культурной коэволюции ничуть не слабее, чем генетических, – многие обстоятельства возникают там, где культурная передача оказывается сильнее естественного отбора или переламывает его ход или где наблюдаемый характер отбора в значительной степени определяется особенностями культурной передачи{927}.

Исследования на основе таких моделей раз за разом показывают, что культурные процессы могут сильно влиять на скорость сдвига в частоте встречаемости генов, иногда ускоряя дарвиновскую генетическую эволюцию, а иногда замедляя ее. Новейшие оценки эволюционного отклика человеческих генов, помещенных в культурно модифицированные условия, указывают на необычайно сильный естественный отбор. К числу наиболее хорошо изученных случаев относится коэволюция молочного скотоводства (и связанного с ним потребления молочных продуктов) с аллелями, позволяющими человеку переваривать молочный сахар – лактозу. У большинства людей способность расщеплять лактозу пропадает в детстве, однако в некоторых популяциях активность лактазы (фермента, расщепляющего этот сахар) сохраняется и во взрослом возрасте. Эта так называемая переносимость лактозы возникла вследствие мутации в одном-единственном генетическом локусе. И сравнительный анализ, и анализ древней ДНК, полученной из ископаемых человеческих останков, чей возраст составляет 7000 лет, говорят о том, что молочное скотоводство возникло раньше распространения аллелей переносимости лактозы, создавая условия, при которых выработка лактазы у взрослых давала преимущество{928}. Только после этого распространилась генетическая вариация, обеспечивающая переносимость лактозы взрослыми. Сейчас мы знаем, что этот эволюционный отклик был независимо вызван по крайней мере в шести отдельных популяциях, занимавшихся молочным скотоводством, причем в каждом из шести случаев отбирались свои мутации, не такие как в других популяциях{929}. Встречаемость аллелей лактозной переносимости выросла с низкой до высокой менее чем за 9000 лет с появления молочного скотоводства и начала потребления молока, причем в одной скандинавской популяции коэффициент отбора составил 0,09–0,19{930} – это один из самых сильных из когда-либо зафиксированных откликов на естественный отбор. Если к этим наблюдениям присовокупить тот факт, что многие человеческие гены подверглись отбору совсем недавно{931}, можно заключить, что естественный отбор, обусловленный культурной деятельностью человека, бывает очень мощным. Причин для этого две. Во-первых, в отличие от капризов погоды, климата и нескольких других неантропогенных процессов, с которыми год на год для отбора не приходится, человеческая деятельность может быть целенаправленна и последовательна. За счет распространения культурного знания немалое количество представителей популяции взаимодействует с окружающей их средой именно последовательно и целенаправленно – поколение за поколением изготавливая одни и те же орудия, употребляя одну и ту же пищу, одно и то же сажая и выращивая. В результате последовательным оказывается и естественный отбор, порождаемый этой деятельностью. И хотя это постоянство разнится от признака к признаку, имеющиеся данные говорят о том, что культурно модицифированная среда способна провоцировать необычайный по силе естественный отбор, поскольку ее условия остаются неизменными на протяжении долгого времени{932}. Во-вторых, многие варианты генов отбираются в ходе коэволюционных шагов, например у хищников и жертв или паразитов и их хозяев, когда эволюционные изменения у первых влекут эволюционные изменения у вторых. В ситуации, когда изменения одного генетического признака становятся источником отбора другого, темпы отклика у последнего отчасти зависят от темпов изменений у первого, а они, как правило, не очень велики. Если же отбор, действующий на генетические вариации у человека, модифицируется культурной практикой, то предпочтение этого гена будет тем сильнее, чем больше доля представителей популяции, имеющих данный культурный признак. В результате быстрое распространение культурной практики зачастую приводит к максимально быстрому отбору генетического варианта, дающего преимущество, и встречаемость его стремительно возрастает. Культурные практики, как правило, распространяются быстрее, чем генетические мутации, просто потому что культурное научение обычно происходит быстрее, чем биологическая эволюция{933}. От чего же зависит скорость распространения культурного признака? Ответ: от точности культурной передачи. Тот самый фактор, без которого невозможно возникновение сложной кумулятивной культуры у человека, оказывается, кроме того, одним из основных детерминантов эволюционного отклика на эту культуру.

В качестве иллюстрации рассмотрим математический анализ коэволюции молочного животноводства и переносимости лактозы у взрослых, проведенный стэнфордскими генетиками Маркусом Фельдманом и Луккой Кавалли-Сфорца{934}. В их модели этот показатель контролировался одним-единственным геном, у которого возникли аллели двух типов – один из аллелей позволяет организму переносить лактозу, а другой вызывает ее непереносимость. Как показала модель, чтобы аллель переносимости лактозы достиг высокой частоты в популяции, принципиально важно было, чтобы молоко пили не только родители, но также их дети, то есть показатель прямо зависел от точности культурной передачи. При высокой вероятности усваивающие лактозу представители популяции получали значительное эволюционное преимущество, ведущее к распространению аллеля переносимости лактозы за несколько сотен поколений. Если же значительная доля потомства пьющих молоко не употребляла молочной продукции, то для распространения соответствующего аллеля потребовался бы непредставимый по мощи естественный отбор в пользу переносимости лактозы.

Вследствие совокупного воздействия постоянства и высокой скорости распространения культурных практик в моделях генно-культурной коэволюции отклик на естественный отбор, как правило, следует быстрее, чем в моделях обычной эволюции{935}. Именно это, среди прочего, позволяет генетикам утверждать, что культура форсировала эволюцию человека{936}. Высокоточная передача информации служит опорой для кумулятивной культуры и одновременно способствует генно-культурной коэволюции, однако этим селективная обратная связь не ограничивается. Выстроив себе нишу молочного скотоводства, человек получил возможность заселить территории, которые в противном случае остались бы пустынными, и обзавелся сырьем для различных технологий, необходимых в производстве молочных продуктов. В результате сложились благоприятные обстоятельства для экспансии молочного скотоводства на новые территории по всей Европе и Африке. Это расселение, как и предшествующие расселения гоминин из Африки, было в значительной мере обусловлено культурой и послужило катализатором для дальнейшей генно-культурной коэволюции.

Почти 2 млн лет назад, а может и раньше, гоминины древних видов, таких как Homo erectus, выдвинулись из тропиков и принялись заселять другие регионы мира. Вероятность прижиться во многих районах Европы и Азии зависела для этих первобытных людей от способности изготавливать каменные орудия, пригодные для разделки туш крупных животных, добывать и поддерживать огонь, делать одежду и обустраивать жилище, координировать совместные охотничьи вылазки и применять прочие технологии. В процессе этих расселений наши предки различным образом модифицировали естественный отбор, которому они подвергались. Так, например, различия в климатическом режиме между новыми средами обусловливали отбор генов, отвечающих за пигментацию кожи, переносимость жары и задержку солей, – у всех этих генов есть признаки недавнего воздействия отбора{937}. Соль необходима человеческому организму для транспортировки питательных веществ, передачи нервных импульсов и сокращения мышц. На Африканском континенте, где, собственно, и появился человек, температуры преобладали высокие, соли организму доставалось не очень много и она быстро выводилась с потом. Существенное преимущество в борьбе за выживание получали те, кто лучше переносил жару или задерживал больше соли в организме. Однако с переселением в более прохладные регионы, где задержка соли могла привести к болезням, это преимущество утрачивалось, поэтому начинался отбор аллелей, снижавших переносимость жары и задержку соли.

Еще один пример мы находим в перемещениях первобытных полинезийцев. В период заселения тихоокеанских островов, начавшийся примерно за 1800 лет до н. э. и продолжавшийся два тысячелетия, этот народ совершал длинные океанские переходы, во время которых людям приходилось мерзнуть и голодать. В таких обстоятельствах при естественном отборе, судя по всему, предпочтение отдавалось тем генам, которые повышали энергоэффективность организма первопроходцев и запасание жира, что позволяло пережить голод. К сожалению, в современных условиях, когда еды вдосталь, те же самые гены создают у обладателей предрасположенность к ожирению и сопутствующим заболеваниям, таким как диабет{938}. Однако именно поэтому связанный с диабетом аллель второго типа, предположительно обеспечивающий человеку «бережливый» (склонный к запасанию жира) обмен веществ, очень часто встречается у современных полинезийцев{939}.

Наверное, наиболее убедительной иллюстрацией богатства вариантов обратной связи, порождаемой культурной деятельностью, служат земледельческие обычаи западноафриканских носителей языков семьи ква{940}. Сотни, а может быть и тысячи, лет эти племена сводили леса подсечно-огневым способом и на расчищенных участках сажали свои культуры – обычно ямс{941}. Однако сведение деревьев обернулось непредвиденными драматичными последствиями: уничтожив корни, которые прежде высасывали всю дождевую воду, земледелие сильно увеличило объемы стоячей воды. Эти болота превратились в рассадник малярийных комаров, таких как Anopheles gambiae, которым для размножения требуются освещенные солнцем водоемы, – новые условия подошли им идеально{942}. Анофелесы переносят возбудителя малярии – паразитическое одноклеточное под названием Plasmodium falciparum. Этот паразит при укусе комара попадает в кровеносную систему человека, а оттуда в печень, где он поражает эритроциты – в ближайшие 72 часа те лопаются, выбрасывая в кровоток новые паразитические клетки{943}. На сегодняшний день в мире зарегистрировано несколько сотен миллионов клинических случаев малярии, и каждый год она уносит около 800 000 жизней{944}, преимущественно в Тропической Африке.

Сделаю одно отступление на случай, если вам кажется, что у представителей современного постиндустриального общества хватило бы ума не превращать собственными же руками окружающую среду в рассадник болезни: точно таким же рассадником выступает сегодня шинное производство. В шинах, обычно хранящихся под открытым небом, образуются «бассейны», в которых активно плодятся комары. Таким образом, экспорт шин способствует распространению малярии и лихорадки денге по всему миру{945}. Собственно, давно признано, что урбанизация и связанный с ней рост плотности населения, а также транспортировка товаров на дальние расстояния и взаимодействие человека с патогенами в ходе скотоводства, орошения и обводнения ведут к распространению инфекций{946}. В исторической перспективе эту связь доказать трудно, поскольку большинство инфекций не наносит скелетным костям такого ущерба, который можно было обнаружить в ископаемых останках, а урбанизация начинается задолго до возникновения письменности{947}. Однако недавно было проведено генетическое исследование, авторы которого применили новаторский подход, рассуждая так: если связь между урбанизацией и болезнями действительно существует, то в популяциях, живущих в давно урбанизированных районах, должна была выработаться более сильная устойчивость к болезням, чем в других популяциях{948}. Установлено, что варианты гена SLC11A1 связаны у человека с восприимчивостью к туберкулезу{949}, а также с другими инфекционными болезнями, такими как проказа, лейшманиоз и болезнь Кавасаки{950}. Как и предполагалось, в результате исследования обнаружилась значительная корреляция между частотой встречаемости тех аллелей, которые дают устойчивость к этим инфекциям, и давностью урбанизации. Сейчас давно обитающие в городах популяции гораздо эффективнее противостоят инфекциям, буйным цветом цветущим в городской среде{951}.

Аналогичная история прослеживается и у народов ква. Невольно поспособствовав распространению малярии, они создали условия, при которых частота встречаемости аллелей, дающих сопротивляемость этой болезни, будет увеличиваться в ходе отбора. В число таких аллелей входит аллель гемоглобина S (HbS), называемого обычно серповидноклеточным, поскольку он вызывает кристаллизацию и деформацию эритроцитов, приобретающих в результате форму полумесяца. У носителя двух копий серповидноклеточного аллеля развивается серповидноклеточная анемия – болезнь сама по себе опасная для жизни. Она в тяжелой форме протекает у носителей двух аллелей HbS, так как серповидные эритроциты лишены эластичности и потому склонны закупоривать мелкие кровеносные сосуды{952}. Большинство детей, пораженных этой болезнью, не доживает до пяти лет{953}. Однако у тех, кому достается всего одна копия соответствующего аллеля (гетерозигота), деформация эритроцитов носит более умеренный характер и, собственно, в какой-то мере защищает от малярии, поскольку деформированные клетки распознаются селезенкой и удаляются, а вместе с ними выводится и паразит. В результате, как многие читатели помнят из школьной программы, мы получаем классический случай «гетерозиготного преимущества», при котором у носителей одной копии HbS выживаемость оказывается выше, чем у носителей двух копий или не имеющих ни одной. За свою долгую историю земледелие успело усилить естественный отбор аллеля HbS, увеличив его встречаемость. В пользу вывода, что генетическую эволюцию спровоцировала культурная практика (расчистка земли под выращивание ямса), говорит и то, что у соседних с земледельцами представителей народов ква, обеспечивающих себя пищей иными способами, такого учащения встречаемости HbS не наблюдается{954}.

С 1550 по 1820 г. из Западной Африки в процессе работорговли было вывезено около 12 млн человек – сперва в Вест-Индию, а затем в Северную и Южную Америку{955}. Вместе с ними в Новый Свет перекочевали и аллели HbS, продолжившие и там защищать своих носителей от малярии. Логично было бы предположить, что после победы над малярией в некоторых частях Западного полушария к середине XX в. (здесь тоже сыграли свою роль культурные практики, такие как использование пестицидов для истребления комаров и разработка лекарств) частота встречаемости аллеля HbS должна снизиться. На первый взгляд, картина складывается именно такая: у североамериканцев африканского происхождения сегодня отмечается относительно низкая частота встречаемости HbS по сравнению с их африканскими предками{956}. Однако среди афроамериканцев есть и потомки выходцев из других районов Африки, поэтому достоверные выводы из такой выборки делать затруднительно. Более точное сравнение можно провести среди жителей стран Карибского региона (Вест-Индия), где около 300 лет назад голландские переселенцы привозили рабов из Западной Африки на остров Кюрасао и соседнее побережье Южной Америки. На Кюрасао, в отличие от болотистого и кишащего комарами побережья, малярию удалось одолеть. И к середине 1960-х гг. частота встречаемости HbS там составляла всего 6,5 % – при 18,5 % на побережье{957}, – что довольно ясно указывает на ослабление отбора аллеля HbS.

Однако здесь коэволюционные процессы оказались сложнее, чем в случаях, описанных выше. Исследуя этот пример, мы с моим коллегой археологом Майком О'Брайеном с изумлением обнаружили, что ямс, оказывается, может снимать симптомы серповидноклеточной анемии!{958} Некоторые продукты, в том числе редис, маниока, кукуруза, батат и, да, ямс, содержат цианогенные гликозиды – органические соединения растительного происхождения, взаимодействующие с бактериями в толстом кишечнике и помогающие организму вырабатывать гемоглобин того типа, который обеспечивает эффективную транспортировку кислорода эритроцитами, облегчая состояние больного{959}. То, что представители народов ква принялись выращивать овощную культуру, снимающую симптомы болезни, распространению которой поспособствовало другое заболевание, непреднамеренно вызванное их сельскохозяйственной деятельностью, было бы слишком невероятным совпадением. Гораздо ближе к истине кажется гипотеза, что поначалу эти земледельцы выращивали что-то другое, а на ямс перешли только после открытия его лечебных свойств{960}.

Вдохновленные этим примером, молодой специалист Люк Ренделл и дипломница Лорел Фогарти из Сент-Эндрюсского университета провели теоретическое исследование, в котором смоделировали коэволюцию сельскохозяйственной деятельности и генов, получавших предпочтение в модифицированных условиях среды. Исследование показало, что сельскохозяйственная деятельность, даже затратная в воплощении и трудная в освоении (как подсечно-огневое земледелие), быстро распространяется за счет того, что создает условия, при которых предпочтение получают определенные генетические варианты (например, несущие аллель HbS), поскольку обладателями подобных генов с гораздо большей вероятностью окажутся индивиды, занимающиеся данной сельскохозяйственной деятельностью, чем не занимающиеся{961}. Иными словами, культурная деятельность может, так сказать, въехать в рай на чужом горбу – распространиться за счет порождаемого ею отбора, а именно в ходе генно-культурной коэволюции. Результаты исследования позволяют предположить, что подсечно-огневое земледелие могло распространяться за счет роста заболеваемости малярией на прилегающих территориях, дающего земледельцам возможность занимать участки соседей, хуже приспособленных к выживанию в болезнетворных условиях, которые сами земледельцы и создали{962}.

Теперь мы начинаем понимать, какого размаха может достигать обратная связь всего от одного вида человеческой культурной деятельности{963}. Производство некой растительной культуры привело (описанным выше извилистым путем) к отбору в пользу аллеля HbS и со временем побудило земледельцев переключиться на выращивание и потребление ямса. Земледелие не только модифицировало отбор по аллелю HbS, но и в конечном итоге способствовало разработке лекарств от малярии, пестицидов от комаров, препаратов для лечения серповидноклеточной анемии и, возможно, даже распространению подсечно-огневого земледелия на соседние районы. Эта культурная деятельность, в свою очередь, провоцировала естественный отбор по аллелям, наделявшим комаров устойчивостью к пестицидам, а также дальнейший модифицированный отбор по аллелю HbS. Вся эта экосистема пронизана причинно-следственными связями – от культурной практики к эволюционному отклику, от него вновь к модицифицированной культурной практике, от одного вида к другому и так до бесконечности.

Антропология дает нам самые четкие указания на то, что генно-культурная коэволюция не выдуманный факт в истории человечества. На протяжении эволюции нашего вида гены и культура, безусловно, формировали друг друга в ходе самого разного взаимовлияния. Однако из антропологических примеров совершенно не ясно, насколько велик охват генно-культурного взаимовоздействия. Масштабы обратной связи могут проясниться лишь при рассмотрении генетических свидетельств коэволюции. Только в последние несколько лет вниманию генетиков стала открываться основополагающая роль культуры в эволюционной динамике человека. Базой для этих представлений послужило главным образом развитие статистических методов обнаружения в геноме человека признаков недавнего положительного отбора{964}. Это методы идентификации генов, которые получили предпочтение в ходе естественного отбора примерно за последние 50 000 лет{965}. На данный момент насчитывается от нескольких сотен до пары тысяч отдельных участков человеческого генома, в которых выявлено недавнее воздействие отбора. Генетические варианты, у которых есть признаки недавнего положительного отбора, представляют собой не только простые мутации участков человеческого генома, кодирующих белок, как в случае с лактозой, но и перестройку хромосом, варьирование числа копий и мутации генов-регуляторов{966}. Особенно интересно в таких данных то, что значительной доле вариантов, которые генетики определяют как недавно подвергавшиеся отбору, содействовали, судя по всему, культурные практики человека{967}.

Не столь давно мы вместе с эволюционным биологом Джоном Одлингом-Сми из Оксфордского университета и специалистом в области генетики человека Шоном Майлзом из канадского Университета Акадия сопоставили генетические свидетельства генно-культурной коэволюции. Мы собрали данные о человеческих генах, недавно подвергшихся отбору, наиболее вероятным источником которого послужили человеческие культурные занятия{968}. Однако в огромном большинстве случаев окончательного доказательства, что генетический отклик вызван именно культурной деятельностью, у нас пока нет. Предстоит еще немало потрудиться, чтобы выявить все связи между генами и воздействием их на человеческий организм и источником естественного отбора для длинного перечня человеческих генов, которые в ходе полногеномного сканирования были отмечены как недавно отобранные. Тем не менее эти данные говорят очень о многом, и при обращении к массе эволюционных эпизодов трудно представить, что культура не сыграла здесь ключевой роли.

Самые убедительные примеры касаются генетического отклика на изменения в рационе человека. Возьмем, в частности, эволюцию нашей способности усваивать крахмалистую пищу{969}. Крахмалосодержащие продукты характерны для рациона земледельцев, тогда как большинство охотников-собирателей и некоторые скотоводы потребляют крахмал в гораздо меньших объемах. Учитывая эту поведенческую вариативность, нельзя исключать, что в популяциях с разными особенностями питания разнилось и давление отбора на амилазу (пищеварительный фермент, отвечающий за расщепление крахмала). И действительно, у представителей разных популяций отличается количество копий гена амилазы (AMY1), и этот показатель коррелирует с количеством фермента амилаза в слюне носителя. У представителей тех популяций, в рационе которых много крахмала, копий AMY1 в среднем больше, чем у тех, чей традиционный рацион беден крахмалом. Большее количество копий AMY1 и более высокий уровень белка, предположительно, позволяют лучше переваривать крахмалистую пищу и, возможно, защищают организм от кишечных заболеваний.

В процессе своей культурной деятельности, в том числе в ходе освоения новых мест обитания с незнакомой флорой и фауной, одомашнивания животных и растений и развития полноценного земледелия, человек познакомился с огромным разнообразием новых пищевых продуктов. То, что эта деятельность действительно послужила одним из главных триггеров отбора по геному человека, подтверждается вескими доказательствами в виде генетических данных{970}. Признаками недавнего отбора обладает ряд генов, связанных с метаболизмом белков, углеводов, жиров, фосфатов и алкоголя, среди которых гены, участвующие в переработке маннозы, сахарозы, холестерола и жирных кислот{971}, а также другие гены, связанные с питанием и усвоением питательных веществ{972}. Уже обнаружено несколько явных примеров связи между различиями в рационе и определенными генетическими вариантами, как в случае с AMY1{973}. На подходе получение свидетельств о том, что связанному с рационом отбору подвергалась толщина эмали человеческих зубов{974} и рецепторы горького вкуса, расположенные на языке{975}. Поскольку новые пищевые продукты в основном вводились в рацион в ходе культурной практики, мысль о том, что биологию пищеварения у человека сформировала генно-культурная эволюция, напрашивается сама собой{976}.

В предшествующих главах уже рассказывалось, как благодаря обусловленному культурой доступу к богатым питательными веществами источникам пищи нашим предкам удалось окупить энергозатраты на увеличение размеров мозга. Вполне согласуется с этими объяснениями и то, что рост мозга у гоминин совпадает по времени с технологическим прогрессом{977}. В свою очередь, распространяемые путем культурной передачи способы обработки продуктов – от нарезки и дробления до варки – вывели некоторые процессы, осуществляемые пищеварением, «наружу» и позволили добывать питательные вещества из источников, которые в противном случае остались бы недоступными. Все это привело к уменьшению размеров кишечника. По сути, умение добывать и поддерживать огонь, варка и другие технологии переработки продуктов привели к поступлению в организм уже «наполовину переваренной» пищи{978}. В то же время эволюция, ведущая к увеличению мозга при уменьшении толстого кишечника и удлинении тонкого, вынуждала человека переходить на высокопитательную пищу{979}. Всеядные, к которым относится и человек, должны, чтобы обеспечивать разнообразие рациона, искать и потреблять новые продукты, но при этом избегать незнакомых, которые могут оказаться токсичными. У человека эта дилемма, предположительно, разрешилась благодаря эволюции врожденного механизма, вызывающего «вкусовую усталость» – сенсорноспецифичную разновидность насыщения, которая выражается в том, что нам надоедает все время есть одно и то же, – так гарантируется пищевое разнообразие{980}. Культурные традиции помогают обеспечить требуемое разнообразие питательных веществ, причисляя одни отыскиваемые в природе продукты к съедобным, а другие (зачастую тоже вполне приемлемые для организма) к тем, которых следует избегать («пищевые фобии»){981}. Способы превращения исходных продуктов в еду, приправы, добавляющиеся, чтобы пища доставляла больше удовольствия, и даже связанный с употреблением ее этикет – все это традиции, передаваемые посредством социального научения и различающиеся в разных сообществах{982}.

В списках аллелей, подвергающихся положительному отбору, в избытке представлены еще несколько категорий человеческих генов. Согласно результатам одного исследования, среди 56 отдельных генов теплового шока, экспрессия которых возрастает при стрессовых температурах, у 28 наблюдаются признаки недавнего селективного выметания как минимум в одной человеческой популяции, вполне вероятно явившегося откликом на происходящее при содействии культуры расселение и на адаптацию к местным условиям{983}. Другая аналогичная категория – развившиеся в ходе эволюции реакции, позволяющие организму справляться с болезнями; они составляют почти 10 % эпизодов недавнего отбора{984}. Как показывает пример серповидноклеточной анемии, переход от кочевого образа жизни охотников-собирателей к более оседлому земледельческому быту, скорее всего, способствовал распространению возбудителей инфекций и прочим недугам. Это вело к стремительному учащению встречаемости аллелей, защищающих от болезни, – зачастую такая генетическая реакция была одной из самых скорых{985}. Гены, участвующие в иммунном ответе человека, в изобилии представлены среди недавно подвергавшихся отбору{986}. Эти данные подтверждают, что культурная деятельность играет активную роль в эволюции отклика человеческого организма на болезни, с одной стороны, невольно благоприятствуя условиям, при которых распространяются болезни и вместе с тем усиливается устойчивость к ним, а с другой (обычно гораздо позже) – создавая методы лечения и профилактические меры.

Одни из самых ярко выраженных признаков недавней адаптации к местным условиям мы находим в генах, связанных с нашим внешним видом. Например, более светлая кожа у неафриканских популяций – результат отбора по ряду генов пигментации кожи{987}. Как показывает анализ древней ДНК, выделенной из найденного в Испании 7000-летнего скелета, у ее носителя все еще присутствуют предковые варианты нескольких генов пигментации кожи, а значит, светлый цвет кожи у современных европейцев появился совсем недавно – в последние несколько тысяч лет{988}. Признаки недавней адаптации к местным условиям есть и среди разных генов, участвующих в развитии скелета{989}, а также у генов, экспрессирующихся в волосяных фолликулах, у генов, отвечающих за цвет глаз и волос и за веснушки{990}. Частота встречаемости этих аллелей в разных обществах, как правило, разная. И хотя отчасти эту вариативность можно списать на естественный отбор, многие дифференциальные эволюционные реакции гипотетически объясняются разновидностью полового отбора{991}, при которой популяционно специфичные, усваиваемые культурным путем предпочтительные качества полового партнера способствуют отбору определенных биологических признаков у противоположного пола.

Несколько лет назад для исследования подобного взаимодействия я разработал математическую модель, в которой объединил половой отбор с теорией генно-культурной коэволюции{992}. Я обнаружил, что даже в том случае, когда предпочтения в выборе полового партнера у человека обусловлены научением, передаются социальным путем и культуроспецифичны, половой отбор все равно будет происходить. Причем «культурный» половой отбор, как выяснилось, быстрее и мощнее, чем его «генный» аналог. Данные генетики и психологии эту гипотезу подтверждают. В одном исследовании недавно был определен ряд генов, коррелирующих с образованием пар у людей, – в числе этих генов отвечающие за внешний вид кожи, фигуру, иммунитет и поведение{993}. Как показывает это исследование, хотя подгруппа людей, из которой мы будем выбирать партнера, в значительной степени прогнозируется на основании общих генов, наиболее вероятную причинно-следственную роль здесь могут сыграть общие критерии выбора, обусловленные научением. У трех разных популяций – африканского, европейско-американского и мексиканского происхождения – были обнаружены совсем незначительные совпадения в таких критериях, поэтому авторы исследования пришли к выводу, что выбор партнера популяционно специфичен и определяется социальным научением. И действительно, согласно экспериментальным данным, люди подражают в выборе партнера чужим решениям, что ведет к социальной передаче определенных предпочтительных качеств противоположного пола{994}. Учитывая повсеместность культурного влияния на предпочтения в выборе полового партнера у человека, можно допустить, что социальная передача способна оказывать очень сильное воздействие на отбор вторичных половых признаков и других физических и личностных качеств{995}.

Некоторые человеческие гены, недавно подвергавшиеся отбору, дошли в процессе распространения до состояния фиксации, и теперь они есть у всех людей. Интересный случай представляет собой ген мышечного миозина MYH16, экспрессирующийся главным образом в челюсти человека. У наших предков-гоминин в этом гене произошла делеция (хромосомная перестройка), в результате которой значительный его фрагмент был утрачен{996}. Делеция, предположительно, привела к сильному уменьшению челюстных мышц, причем случилось это тогда же, когда человек начал готовить пищу на огне, то есть больше 2 млн лет назад. В отличие от других высших обезьян и первых гоминин человек и большинство других представителей рода Homo не имеют мощных жевательных мышц. Судя по всему, культурный процесс (готовка на огне) устранил ограничение (требование к челюстной мышце, чтобы она обеспечивала способность пережевывать сырое мясо) и тем самым подготовил почву для генетических изменений, которые в противном случае оказались бы губительными.

В предыдущих главах генно-культурная коэволюция выступала гипотетической составляющей эволюции, ведущей к увеличению мозга, совершенствованию способностей к научению и многих когнитивных свойств, включая язык. Скоро будут получены и свидетельства генетических изменений, связанных с этими свойствами. Признаки недавнего естественного отбора наблюдаются у нескольких генов, известных участием в росте и развитии мозга{997}, а также у генов, экспрессирующихся в нервной системе{998} и вовлеченных в научение и познание{999}. Другие генетические изменения, касающиеся роста мозга в размерах, относятся к более давним временам, судя по общности этих изменений у человека и неандертальцев, а также других вымерших гоминин{1000}. Гены, экспрессирующиеся при передаче нервных импульсов и выработке энергии, подвергаются повышающей регуляции в человеческом неокортексе (у них увеличиваются темпы производства того или иного клеточного компонента, например белка или РНК){1001}, и характерная для раннего этапа развития мозга пластичность у человека оказывается значительней, чем у высших обезьян{1002}. За последние несколько миллионов лет человеческий мозг испытал гораздо больше эволюционных изменений, чем мозг шимпанзе, особенно в префронтальной коре{1003} – области, которая, предположительно, отвечает за принятие решений, планирование и решение задач.

Ничуть не меньше увеличения мозга важна его структурная реорганизация в ходе эволюции{1004}. Собственно, как мы уже видели, обычно они неотделимы друг от друга, поскольку в более крупном мозге увеличивается не только количество нейронов, но и организационная сложность{1005}. Эта реорганизация включает изменение пропорций различных областей мозга, количества белого и серого вещества, размеров и рисунка укладки неокортекса и мозжечка, межполушарной асимметрии, модульности, деятельности нейропередатчиков{1006}, а также ряда других факторов{1007}. Во многих случаях ученым удалось выявить соответствующие этим изменениям участки генома и обнаружить, что они подвергались недавнему отбору или отличаются от гомологичных участков генома шимпанзе{1008}.

Немало внимания привлекла гипотеза, гласящая, что использование языка привело к селективной обратной связи, воздействовавшей на организацию человеческого мозга{1009}. В полном соответствии с этой гипотезой гены, связанные с освоением языка и речеобразованием, оказываются в числе подвергавшихся недавнему отбору{1010}. Самый известный пример такого гена – FOXP2, мутации в котором вызывают дефицит языковых навыков{1011}. В эволюционных ветвях мышей, макак, орангутанов, горилл, шимпанзе и человека есть только четыре мутации FOXP2, причем две присутствуют в человеческих веточках, что указывает на положительный отбор{1012}. Чаще всего это объясняют тем, что данный отбор привел к изменению в гене FOXP2, послужившему, в свою очередь, необходимым шагом к развитию речи, однако предпочтение этого гена могло быть обусловлено и чем-то другим – вокальным научением или развитием легких{1013}.

В предыдущих главах, кроме прочего, говорилось, что продолжительность жизни у некоторых приматов, включая высших обезьян, увеличилась за счет культурных практик, которые наделяют представителей вида важными для выживания знаниями и навыками. И это тоже подкрепляется данными генетики. Если у человека гены вакуолярного белка, устраняющего опасные токсины, которые постепенно накапливаются в клетках, играют жизненно важную роль, то для других животных, например мышей, эти гены менее значимы, а потому последствия мутаций не настолько ощутимы. Значимость этих генов у человека существенно повысилась в связи с недавним увеличением продолжительности жизни, поскольку теперь токсины, накапливаясь в течение долгого времени, несли бы летальную угрозу, если бы гены вакуолярного белка не обеспечивали их выведение{1014}. Таким образом, культурные процессы придали генам-«уборщикам» такую значимость, при которой любая их мутация может оказаться смертоносной.

Генно-культурное взаимодействие может также сыграть роль в человеческой эволюции, когда языковые и культурные различия отражаются на характере циркуляции генов между человеческими популяциями. Например, в патрилокальных сообществах молодые супруги живут с родителями мужа, а в жены принято брать девушку из другой общины, тогда как в матрилокальном сообществе всё с точностью до наоборот. Эти различия между сообществами отражаются на распространении генов, поскольку генетические варианты (например, митохондриальная ДНК), носителями которых являются женщины, будут перетекать в патрилокальные сообщества из соседних. Так происходит, в частности, у проживающих на юге Ирана гиляков и мазандеранцев{1015}. В матрилокальные же сообщества перетекают генетические варианты от носителей-мужчин, такие как Y-хромосомы, – подобное явление наблюдалось в Полинезии{1016}. Другие примеры косвенного воздействия культурных факторов на генетические вариации у человека связаны с особенностями социального устройства{1017}. Как показало недавнее исследование, различия в социальной структуре и культурных обычаях у индейцев Южной Америки могут в значительной степени сказываться на темпах их биологической эволюции: так, у индейцев шаванте темпы ее намного выше, чем у каяпо, принадлежащих к той же семье народов{1018}.

Существует распространенное заблуждение, что при современном уровне гигиены, медицины и контроля рождаемости естественный отбор уже не действует на человеческие популяции. В действительности же естественный отбор нескончаем, и прекратится он, только если будет достигнуто полное равенство в репродуктивном успехе, а это крайне маловероятно{1019}. Даже в современном обществе достаточно свидетельств того, что эволюция человека продолжается. Например, по крайней мере в некоторых популяциях в ходе отбора предпочтение получает более ранний – как для отца, так и для матери – возраст рождения первенца. При этом есть данные и об отборе в пользу более позднего возраста рождения последнего ребенка и более позднего наступления менопаузы у женщин{1020}. Как утверждают биолог-эволюционист из Йельского университета Стивен Стернз и его коллеги{1021}, особенно отчетливо важная роль культуры в формировании селективной среды проявляется на контрасте между развитыми и развивающимися странами: «В развитых странах вариации в репродуктивном успехе в течение срока жизни зависят скорее от показателей фертильности (способности производить потомство), чем смертности. В развивающихся же странах на отбор больше влияют вариации в смертности, особенно детской, связанной с инфекционными заболеваниями и неполноценным питанием детей»{1022}.

Исследования, на которые я ссылаюсь, лишь малая толика обширного массива информации, поступающей из многочисленных научных областей и демонстрирующей, что гены и культура действительно могут коэволюционировать и что эта возможность действительно реализуется. Теоретические модели, в которых анализируются такие явления, как право- и леворукость, половой отбор и переносимость лактозы, иллюстрируют коэволюционные механизмы, а данные генетики, антропологии и археологии подтверждают, что такая обратная связь не просто гипотетическая вероятность, а подлинный факт эволюции. Развитие серповидноклеточной анемии у народов ква показывает, как и бесчисленное множество других примеров, что генетические и культурные изменения могут совпадать по времени, а анализ генома человека дает все основания говорить о широком распространении генно-культурного взаимодействия.

Знаменитый гарвардский энтомолог Эдвард Уилсон, один из основоположников «социобиологии»{1023} – современного подхода к исследованию поведения животных, однажды высказал нетривиальную мысль, что «гены держат культуру на поводке»{1024}. Он имел в виду, что поведение и усвоение культурного знания определяются генетическими наклонностями. Доля истины в этом утверждении есть: например, употреблять определенные продукты с большей вероятностью будут обладатели генетических вариантов, позволяющих организму переваривать и усваивать данную еду. Однако из-за неоднозначности формулировки ее истолковали так, будто биология должна сдерживать культуру, чтобы человек не утратил адаптивности{1025}. Отстоять такую трактовку было бы затруднительно, независимо от того, что на самом деле подразумевал Эдвард Уилсон. Человеческой культуре, как и всем составляющим человеческого развития и поведения, свойственны гибкость, открытость и способность порождать новое в огромных масштабах, в том числе новые обстоятельства, которые приводят в действие отбор по нашим генам. Эдвард Уилсон попросту не уточнил, что генно-культурный поводок натягивается с обеих сторон. Человеческое поведение, культура и технологии до определенной степени формируются генами, но и архитектура человеческого генома испытывает не менее основательное воздействие со стороны культуры, как доказывают приводившиеся выше данные генетики.

Культурное знание, проявляющееся в человеческом поведении, воплощающееся в орудиях и технологии, широко отражено в мощнейшей способности нашего вида модифицировать свои жизненные условия{1026}. Наши предки не просто эволюционировали, приспосабливаясь к окружающему миру, они его формировали. Ландшафт эволюции человека складывался не до нас, мы выстраивали его сами. Это мы сконструировали свою нишу. Хотя конструированием ниш занимаются все живые существа{1027}, способность нашего вида контролировать, упорядочивать и трансформировать среду беспрецедентно велика, в первую очередь благодаря нашей необычайной способности к созданию культуры. Эта способность к регуляции среды могла «нарасти» в ходе неудержимого движения по типу снежного кома, о чем я не раз уже говорил{1028}. Результаты аналитических исследований указывают на коэволюционную динамику такого рода, которая позволяет культурным процессам стремительно распространяться за счет ими же вызываемого отбора{1029}. То, что человек, как наиболее ориентированный на культуру вид, обладает самой выдающейся способностью к конструированию ниш, возможно, не случайность. Не исключено, что способность к конструированию ниш усиливалась в нашей ветви благодаря автокаталитическому характеру процесса и его неудержимости, точно так же, как увеличивались благодаря им размеры мозга, эффективность подражания и сложность коммуникации.

Конструирование культурных ниш привело не только к отбору, определяющему наш внешний вид, цвет кожи, подверженность болезням и способность переваривать разные виды пищи, оно преобразовало и наш разум, особым образом адаптировав наши когнитивные способности к культурной жизни{1030}. Множество генов, недавно подвергавшихся отбору, экспрессируются в человеческом мозге и нервной системе, и в их числе немало отвечающих за научение, сотрудничество и язык{1031}. Этими данными генетики подкрепляются изложенные в предыдущих главах сведения из области сравнительной анатомии нервной системы, из которых следует, что эволюция человека сопровождалась увеличением областей мозга, связанных с новаторством, подражанием, использованием орудий и языком{1032}.

В предыдущих главах приводились документальные свидетельства того, что социальное научение широко распространено у животных и у некоторых видов наблюдаются относительно устойчивые поведенческие традиции. Я бы очень удивился, если бы такие традиции не вызвали всплесков генно-культурной коэволюции и у других животных помимо человека. И действительно, у нас есть указания на то, что это именно так. И охотящиеся с помощью морских губок дельфины, и пользующиеся орудиями новокаледонские вороны получают возможность благодаря своим новаторским навыкам, предположительно передающимся социальным путем, осваивать пищу иного сорта, отличную от того, чем питаются другие дельфины и вороны{1033}. Аналогичным образом культурная диверсификация повлекла за собой генетическую дифференциацию у косаток и кашалотов{1034}. Насколько распространена генно-культурная коэволюция за пределами подсемейства гоминин, окончательно не установлено, и ее воздействие может оказаться очень существенным. Намного больше ясности в этом вопросе у нашего собственного вида, у которого генно-культурная коэволюция, возможно, представляет собой господствующую разновидность эволюции. Теоретические модели стабильно демонстрируют, что генно-культурная динамика обычно быстрее, сильнее, чем обычная эволюционная, и охватывает более широкий спектр условий. Модифицируя давление и увеличивая интенсивность отбора, культурные процессы могут ускорять эволюцию. Да, в других обстоятельствах, предлагая альтернативный способ преодолевать экологические и социальные проблемы (например), культурные процессы могут в принципе устранить необходимость эволюционного отклика. Однако, судя по имеющимся данным, в среднем культурная деятельность человека ускоряет темпы биологической эволюции, и, вероятно, значительно. Как догадывался Аллан Уилсон еще несколько десятилетий назад, эволюцию когнитивных способностей в нашей ветви ускорил автокаталитический процесс. Наша могучая культура и порождаемая ею обратная связь включили эволюционный форсаж, с которым мы намного опередили остальные виды в области когнитивной деятельности и создали огромный разрыв между умственными способностями человека и других животных.

Такая картина эволюции человеческого разума радикально отличается от той, которую рисуют эволюционные психологи и многие представители научно-популярного жанра. Эти авторы часто утверждают, что жители нынешних каменных джунглей вынуждены пользоваться нервной системой, ориентированной на потребности приматов или наших первобытных предков{1035}. То есть что современный человек выстроил себе среду, категорически не соответствующую его биологическим свойствам. И, хотя некоторые нестыковки действительно имеют место, о чем свидетельствуют упомянутые выше предпочтения соли, сахара и жиров, которые у нас развились, масштабы этого несоответствия вовсе не так велики, как принято считать. Человек модифицирует свою среду не наобум и не как придется. Он, как и остальные животные, вьющие гнезда, возводящие муравейники и термитники, плетущие паутину и строящие плотины, чтобы выжить самим и вырастить потомство, сооружает разного рода объекты и оказывает прочее влияние на среду, существенно увеличивающее его эволюционную приспособленность{1036}. Животные тоже истощают ресурсы и загрязняют среду обитания, но это повышает их приспособленность в краткосрочной перспективе и зачастую подстраховано жизненными стратегиями, учитывающими такую деятельность, например возможностью расселиться или мигрировать, когда ресурсы оскудеют или среда станет нежилой. То же самое происходит, когда сельскохозяйственная деятельность человека при некотором стечении обстоятельств оборачивается нежелательными последствиями (например, сведение лесов под посевы приводит к распространению болезни), поскольку издержки перевешиваются выгодами в виде пищевой ценности получаемого урожая. Конструирование ниш может оказывать рассеянное и непреднамеренное неблагоприятное воздействие на приспособленность, и все равно оно обычно повышает приспособленность самих конструкторов, по крайней мере на короткий срок{1037}. Вряд ли с этим можно спорить – преимущества для приспособленности, возникающие вследствие работы животных над окружающей средой, документированы в достаточном количестве{1038}. В этом отношении человек от других животных не отличается. Мы тоже конструируем окружающий нас мир в соответствии с собственными нуждами, сохраняя в общем и целом поведенческую адаптивность, несмотря ни на какие радикальные преобразования среды{1039}.

Изменения, которые мы вносим в окружающий мир, неизбежно затрагивают и другие виды – часто во вред им, но бывает, что и во благо. Так, например, выжигая траву, чтобы легче было охотиться на мелких норных млекопитающих, австралийские аборигены оказали невольную услугу ящерицам, которые не замедлили расплодиться в образовавшемся «лоскутном одеяле»{1040}. Точно так же жируют в созданной человеком среде многие животные-«нахлебники» и «сожители». Когда-нибудь деградация человеческой среды обитания, самой очевидной составляющей которой выступает антропогенное изменение климата, может отрицательно сказаться на приспособленности самого человека. Однако пока плоды нашей деятельности пожинают другие виды, и плоды эти довольно горьки. Амурские тигры, золотистые львиные тамарины, бабочки-шашечницы в заливе Сан-Франциско, как и бесчисленное множество других видов, оказались под угрозой из-за деградации среды обитания, уничтожения лесов, развития городов и сельскохозяйственной деятельности. Человек тем временем процветает, наша численность неуклонно растет – верный знак того, что в краткосрочной перспективе наш вид выигрывает от конструирования ниш. Вопреки тиражируемым представлениям о том, что эксплуатация среды приводит к коллапсу культуры, недавние исследования показывают, что, напротив, сельскохозяйственная и другая культурная деятельность только повышает допустимую нагрузку на среду для нашего вида{1041}.

Человек не просто не связан по рукам и ногам своим «устаревшим» биологическим наследием – нам свойственны изворотливость и необычайная пластичность. Нашу адаптивность наращивают и культурная эволюция, и биологическая{1042}. Именно культура нередко дает нам возможность преодолевать расхождение между биологическими адаптациями и окружающим нас миром: одежда, огонь и кондиционеры смягчают температурные крайности, а новые агротехнические приемы и прочее новаторство в области сельского хозяйства помогают избежать нехватки пищи. Пластичность в реакциях на незнакомые условия среды наблюдается и у других животных, однако у большинства из них нет ничего даже отдаленно напоминающего ту невероятную гибкость и те поразительные способности к решению задач, которые дает человеческая культура. В тех случаях, когда у человека не получается восторжествовать над новыми обстоятельствами жизни посредством культурной деятельности, включается естественный отбор, а обусловленный культурой отбор, как мы уже видели, работает быстро. В малярийных районах территории проживания народов ква адаптивным оказывается гетерозиготное носительство аллеля серповидноклеточной анемии. А в скотоводческих сообществах дивиденды для приспособленности приносят гены, экспрессирующиеся в высокой активности лактазы. Подобные генетические изменения, которые повлекла за собой культурная деятельность человека, возвращают ему адаптивность.

Поэтому, несмотря на обширные изменения, как у нас самих – в нашей анатомии, физиологии и когнитивных способностях, – так и в нашей среде, которая в большей своей части сильно отличается от африканских лесов или саванны, человек по-прежнему замечательно приспособлен к окружающему его миру. Происходит это потому, что мы выстроили мир, сообразуясь с собственными потребностями, а затем приспособились жить в том, что выстроили. Человеческий разум и окружающая среда вовлечены в давний и плотный обмен информацией, опосредованный взаимонаправленными процессами конструирования ниш и естественного отбора, в результате которых обе стороны становятся великолепным отражением друг друга.

Глава 10

Заря цивилизации

Темпы изменений, которым подвергаются представители нашей эволюционной ветви, в последнее время ускорились и продолжают набирать скорость{1043}. Эволюция, которая не меньше чем на 3,6 млрд лет уходит в прошлое, к самым истокам жизни, свойственна всем земным видам, и человеку в том числе. Для подавляющего большинства из многих миллионов ныне существующих видов история адаптивных изменений представляет собой исключительно летопись биологической эволюции, и мы тоже на протяжении по крайней мере 99,9 % нашей собственной истории приспосабливались к окружающему миру именно так. Однако вот уже примерно 2–4 млн лет, а может и дольше, нашу судьбу творит генно-культурная коэволюция. Вклад генно-культурной динамики в нашу адаптивную эволюцию поначалу почти наверняка был довольно скромным, но со временем, по мере того как становились больше наши культурные мощности, он рос, и наш контроль над окружающей средой увеличивался. В конце концов культура взяла на себя главенствующую роль и перенесла нас в совершенно новый мир.

Мы, наверное, единственные из обитателей планеты пережили три эпохи адаптивной эволюции. На первом этапе преобладала эволюция биологическая, в ходе которой мы адаптировались к внешним условиям точно таким же образом, как и все остальные живые существа. Затем наступила эпоха возрастания роли генно-культурной коэволюции. Своей культурной деятельностью наши предки создавали неожиданные средовые условия, а затем адаптировались к ним биологически. Тем самым они как бы отпустили тормоз – до этого перемены в окружающей среде происходили относительно медленно, что сдерживало развитие других видов. В результате темпы морфологической эволюции у человека стали выше, чем у остальных млекопитающих{1044}, причем, согласно имеющимся данным, за последние 40 000 лет генетическая эволюция у человека ускорилась более чем в 100 раз{1045}. Сейчас у нас третья эпоха, в которой преобладает культурная эволюция. Культурные практики ставят перед человечеством задачи адаптации, которые оно решает посредством дальнейшей культурной деятельности, не дожидаясь, пока раскачается биологическая эволюция. Культура не остановила биологическую эволюцию – это было бы невозможно, – но оставила ее в роли вечно догоняющего.

В ходе культурной эволюции наш вид кардинально преобразует планету, причем с головокружительной скоростью. Чтобы развиться от шимпанзеподобного существа до Homo sapiens, гомининам потребовалось примерно 6 млн лет – и вот теперь, за последние 10 000–12 000 лет культурной эволюции, человек успел побывать на Луне, расщепить атом, настроить городов, накопить энциклопедические знания и сочинить множество симфоний. Колоссальная доля других видов просто неспособна справиться с молниеносными трансформациями, которым подвергает среду их обитания человек, и в результате они почти наверняка вымрут, до того как сумеют адаптироваться к ней путем естественного отбора. Наше нынешнее воздействие на планету настолько разрушительно, что ученые говорят о новой геологической эпохе, которую назвали антропоцен{1046}. При этом для нас самих адаптироваться никакого труда не составляет, поскольку мы единственные обладаем культурой, дающей нам такую возможность.

Благодаря культуре наши предки обрели особые приемы выживания и добычи пищи, такие как умение обеспечивать себя высокопитательными продуктами, разводить костер и изготавливать режущие и рубящие орудия. С появлением новых изобретений популяции гоминин обживали окружающую их среду все эффективнее. Наши предки расширили рацион, включив в него значительное количество мяса, в котором больше, чем в растительной пище, белка, витаминов, минералов и жирных кислот. Позднее они начали подвергать пищу тепловой обработке, тем самым значительно снизив нагрузку на систему пищеварения и еще больше повысив свои резервы времени и энергии. В конце концов повышение уровня поступающих в организм питательных веществ позволило окупить существенные энергозатраты на увеличение и обслуживание огромного мозга. Человеческий мозг потребляет больше энергии, чем любой другой орган, – масса мозга составляет около 2 % от массы тела, зато энергии на него уходит целых 20 %. Ее нужно откуда-то черпать, поэтому гомининам, чтобы не исчезнуть с лица земли, пришлось искать калорийное эльдорадо. Непосредственным объектом положительного отбора мозг мог стать только тогда, когда начал окупать себя, позволив добывать больше энергии, чем тратил{1047}. Рост мозга, в свою очередь, еще больше увеличил наши способности к новаторству и социальному научению{1048}.

Повышенная эффективность освоения среды способствовала увеличению размеров не только мозга, но и населения. С появлением земледелия начала стремительно расти наша численность, и мы быстро утвердили свое господство во всех экосистемах{1049}. Каждое новое изобретение – одомашнивание растений и животных, ирригационные методы, разведение растений и животных, гибридные злаки, появление удобрений, пестицидов, биотехнологий – увеличивало объемы пищевого производства, а следом за ними и нашу численность. Мировое население выросло примерно на пять порядков, еще сильнее разогнав адаптивную эволюцию нашего вида и на генетическом, и на культурном уровне. Увеличение численности обычно повышает темпы биологической эволюции, поскольку возрастает количество новых мутаций и усиливается действие естественного отбора по сравнению с дрейфом генов{1050}. Одновременно набирала силу и культурная эволюция – за счет увеличения количества людей, способных к новаторству, а также снижения риска утратить обретаемые инновации и знания из-за случайного стечения обстоятельств{1051}.

С каждым шагом технологического прогресса приобретение навыков, необходимых для выживания человеческой популяции, все больше и больше зависело от знаний, передаваемых социальным путем. Это, в свою очередь, как показал наш турнир стратегий социального научения, автоматически ведет к появлению характерных свойств современной культуры, в числе которых более широкий культурный репертуар, повышенная прочность знаний, подобие конформности в поведении, а также модные поветрия и стремительные технологические перемены{1052}. Оглушительный эволюционный успех нашего вида, наша усиленная способность адаптироваться, изумительное биологическое разнообразие и впечатляющие объемы производимой нами информации – прямое следствие крепкой опоры на социальное научение{1053}. Актуальны здесь и выводы из описанных в седьмой главе примеров анализа математических моделей, с помощью которых исследовалась значимость точности передачи. Эти исследования позволяют предположить, что с появлением механизмов более точной передачи (будь то наше биологическое наследие, как способности к обучению и языку, или продукт культурной эволюции, как письменность, ведение записей и хранение данных) будет сохраняться больший массив культурного знания и расширяться культурный репертуар{1054}. С каждым шагом по пути увеличения точности передачи этот запас будет храниться эффективнее и дольше, создавая возможность для «перекрестного опыления» между разными концептуальными ветвями и стимулируя дальнейшую культурную аккумуляцию. Таким образом, рассматривая исключительно подтвержденные эмпирические и теоретические выводы, мы наблюдаем не один, а целую серию сопряженных между собой механизмов обратной связи, каждый из которых подкрепляет и усиливает остальные, ведя к нарастающим по типу снежного кома адаптации и конструированию ниш у нашей, и только у нашей, эволюционной ветви.

Однако, если эта обратная связь действует неустанно, почему тогда представители нашего вида так долго пробыли охотниками-собирателями? И почему по всему миру до сих пор так много мелких первобытных сообществ, которые не изобретают ни колесо, ни арку, ни способы добычи металла, не говоря уже о квантовой механике или генной инженерии? Ответ заключается в том, что охотничье-собирательский уклад существенно ограничивает приумножение культурного знания.

Племена охотников-собирателей ничуть не меньше постиндустриального общества зависят от знаний, передаваемых социальным путем. Для иллюстрации достаточно одного простого примера: возьмем такую на первый взгляд несложную задачу, как сбор меда – распространенное занятие во многих современных сообществах охотников-собирателей (илл. 8){1055}. Предполагается, что мед, один из самых калорийных даров природы, был важным источником пищи у древнейших представителей нашего рода{1056}. У танзанийского народа хадза мед составляет около 15 % рациона{1057}. Этим ценным продуктом активно делятся вне семьи, и его используют в качестве основного прикорма при отлучении младенцев от груди{1058}. Вам кажется, что несложным как будто навыком сбора меда вполне можно овладеть без посторонней помощи? Да, конечно, мы сразу же обращаемся к уже имеющимся знаниям о том, что мед питателен, его делают пчелы, искать его нужно в пчелиных ульях и т. д. Это сведения, полученные социальным путем. Однако новичку, даже помнящему все это, придется вооружиться массой дополнительных сведений, чтобы благополучно добыть мед. Например, выяснить, к каким пчелам соваться не стоит, потому что видов пчел много, и если одни безобидны, то другие, например африканизированные «пчелы-убийцы», жалят яростно, и многократные укусы часто оказываются смертельными. Кроме того, сборщик меда должен знать, как выглядят дикие ульи у пчел нужного вида, где эти ульи обычно располагаются, на деревьях каких пород. Он должен уметь по этим деревьям лазить – хадза забивают в ствол заостренные колья, сооружая подобие лестницы. Еще нужно научиться разрубать ствол, чтобы добраться до улья в дупле; усмирять пчел дымом и разводить костер, чтобы этот дым поднялся. Необходимо знать, как отделить улей или его часть от дерева, избегая при этом укусов, и как извлечь мед. И, наконец, если сборщик принадлежит к племени хадза, он должен научиться пересвистываться с птицей, которую называют медоуказчиком{1059}. Сборщиков и медоуказчика связывают на редкость взаимовыгодные отношения: птица «наводит» человека на гнезда диких пчел, чтобы заполучить личинки и воск. Чередуя нужные трели и посвисты, хадза «переговариваются» со своим проводником, пока тот не приведет их к улью{1060}.

Илл. 8. Мед, как один из самых энергетически ценных даров природы, играл важную роль в рационе наших предков и не утратил ее у многих нынешних племен, живущих собирательством. Чтобы не пострадать при сборе меда, требуются на удивление обширные культурные знания. Публикуется с разрешения Джоанны Эде (Joanna Eede) / Survival

Здесь нам важно, что все знания, связанные со сбором меда, приобретаются социальным путем. Такие народы, как хадза, парагвайские аче или перуанские мачигенга, не исчезают с лица земли только благодаря давним запасам адаптивного практического знания{1061}. Собирать мед – такой же жизненно важный навык, как расставлять силки на дичь, свежевать и разделывать оленя, добывать и поддерживать огонь, отличать съедобные плоды и грибы от несъедобных, мастерить копья, луки и стрелы и обрабатывать растительное пищевое сырье для устранения токсинов. В этих умениях – жизненная сила подобных сообществ, и только передавая эту силу из поколения в поколение, они сумеют уцелеть{1062}.

В современных сообществах охотников-собирателей основную массу калорий обеспечивают растительные продукты, а рыба и дичь служат главным источником белка{1063}. Однако далеко не из всего растительного сырья человек биологически приспособлен извлекать питательные вещества (мы не умеем переваривать целлюлозу, как жвачные, и обезвреживать многочисленные токсины, которые растения вырабатывают для собственной защиты), поэтому в собирательстве мы в основном ограничиваемся плодами, семенами и корнеплодами{1064}. Благодаря разным способам обработки пищи человеку удается немного расширить свой рацион, однако эти способы тоже требуют огромного запаса культурных знаний{1065}.

Желуди, например, можно употреблять в пищу, если предварительно высушить, очистить, растолочь, замочить в воде и неоднократно промыть, чтобы удалить танин. Полученную в итоге кашицу еще раз высушивают, превращая в подобие муки, и пекут из нее лепешки – так поступают, в частности, члены некоторых североамериканских сообществ охотников-собирателей. Главное в этом процессе – вымыть из желудей танин, поскольку он не только придает пище горький вкус, но и связывает белок, препятствуя его перевариванию. Желуди, не прошедшие такую обработку, могут вызвать у человека расстройство пищеварения{1066}. Приемы обработки позволяют не только расширить рацион, но и увеличить объемы собираемого, однако такие сложные процедуры – относительно недавнее достижение человеческой эволюции. Большинство популяций охотников-собирателей испокон веков перебивались жалкими крохами и не жировали.

В связи с этим типичная община охотников-собирателей вынуждена постоянно кочевать, чтобы, в два счета истощив все легкодоступные пищевые ресурсы на одном месте, приняться за другое{1067}. Как правило, такая община меняет дислокацию каждые несколько дней. Темпы перемещения зависят прежде всего от двух факторов – запасов накопленного популяцией культурного знания о том, как добывать ресурсы из окружающей среды, и общей урожайности в данной местности. Разумеется, охотники-собиратели могут удаляться на некоторое расстояние от базового лагеря во время вылазок, но рано или поздно оказывается, что переместиться всем лагерем будет проще, чем раз за разом уходить на промысел все дальше, а потом возвращаться.

У первых Homo, наверное, не было даже базового лагеря. Кочевое собирательство и охота, при которых направление перемещений определялось, вероятно, сезонной доступностью диких растений и дичи, считаются древнейшими способами жизнеобеспечения у человека. Кочевой образ жизни как нельзя лучше подходит для популяций с ограниченным арсеналом приемов добычи пищи, а также для сообществ, обитающих в районах с низкой урожайностью, где требуется эффективная стратегия сбора скудных ресурсов. Даже многие современные скотоводческие сообщества вынуждены постоянно перегонять свои стада коров или коз, чередуя пастбища, так чтобы у истощенных земель оставалась возможность восстановиться{1068}.

Постоянное перемещение существенно ограничивает размеры такого сообщества и сложность его технологического арсенала{1069}. Община охотников-собирателей не может обзаводиться обширным и разнообразным инвентарем, поскольку все пожитки приходится каждые несколько дней перетаскивать на новое место. Все имущество общины должно быть легким и без труда транспортируемым. При кочевом образе жизни не получится изготавливать орудия, которые будут неделями, а то и месяцами лежать без дела, дожидаясь своего часа или сезона, поскольку весь этот скарб нужно носить с собой. И делать долговременные запасы группе, не сидящей на одном месте, тоже становится практически невозможно.

Кроме того, у женщины при пешем передвижении может в каждый момент быть только один ребенок, не способный себя обслуживать, поскольку добывать пищу с несколькими младенцами на руках ей не удастся. Поэтому в охотничье-собирательских общинах намеренно стараются выдерживать нужную разницу в возрасте между детьми, чтобы на руках оказывался только один. Так, например, бушмены кунг в пустыне Калахари обычно рожают детей с четырехлетним интервалом{1070}. Этот фактор существенно ограничивает размеры популяции.

Если не учитывать разделение труда между мужчинами и женщинами, в охотничье-собирательских сообществах основное занятие у всех, по сути, одно – добыча пищи{1071}. Как следствие, никому не удастся накопить богатство или ресурсы либо возвыситься над остальными, и четкая социальная структура в таком обществе тоже не выстраивается. Специализированных постоянных социальных ролей там, как правило, нет{1072}. Даже если в общине есть шаман или мастера, изготавливающие разного рода орудия, обеспечить себе средства к существованию этими занятиями они не смогут – в охоте и собирательстве вынуждены участвовать все, кто способен трудиться. Специализированные амплуа, такие как вождь, строители каноэ, изготовители стрел и прочие, возникают только в самых зажиточных охотничье-собирательских сообществах{1073}.

Теперь нам становится понятнее, почему охотничье-собирательские технологии в течение очень долгого времени менялись так медленно и почему даже сегодня многие некрупные сообщества обладают крайне ограниченным технологическим арсеналом{1074}. Охотники-собиратели не могут вырваться из замкнутого круга, который строго лимитирует темпы их культурной эволюции. Если группа не изобретет какой-нибудь хитрый способ осваивать ресурсы среды более эффективно или ей попросту не посчастливится жить в сказочно изобильном краю, ей останется только одно – постоянно перемещаться, чтобы не умереть от голода. Эти ограничения распространяются и на любые новшества: новое орудие или устройство, даже самое замечательное, окажется совершенно бесполезным, если его трудно будет транспортировать. Однако новшества при таком образе жизни в любом случае редки – и потому что изобретателей в принципе мало, и потому что изобретать им в таких условиях некогда{1075}. В малочисленной и технологически ограниченной общине очень мало возможностей комбинировать различные культурные составляющие, получая в результате что-то не известное раньше и более сложное. Поскольку ни богатства, ни ресурсов накапливать не удается и все (включая детей) вынуждены охотиться или собирать пропитание, это сообщество по природе своей эгалитарно и социальная структура в нем примитивна. Сочетанием этих факторов и обусловлены относительно медленные темпы изменений в культурном репертуаре, по крайней мере по сравнению с постаграрными обществами{1076}.

Обратная сторона этих ограничений между тем такова, что у популяции, все же сумевшей преодолеть критический барьер, за которым распространение новых технологий позволяет осваивать местную среду с достаточной эффективностью, почти сразу же начинается совершенно другая жизнь. Во-первых, у такой популяции пропадает необходимость постоянно кочевать. Во-вторых, она может обустроить себе долговременную стоянку или даже перейти к полной оседлости. В-третьих, теперь она может запасать пищу и инвентарь и за счет этого накапливать и наращивать технологии. В-четвертых, расширение инвентаря дает больше возможностей для комбинирования идей или заимствования каких-либо элементов из одной области для применения в других. В-пятых, оседлость позволяет сократить интервалы между рождением детей{1077} и увеличить эффективность добычи пищи, повышая уровень допустимой нагрузки на среду. В результате численность популяции растет. В-шестых, с ростом численности растет и количество потенциальных новаторов, у каждого из которых появляется больше времени, ресурсов и шансов применить свои изобретения. В-седьмых, чем больше инноваций, тем больше у популяции возможностей добывать в той же среде новые для себя ресурсы или увеличить эффективность разработки существующих, еще больше повышая за счет этого уровень допустимой нагрузки и способствуя приросту населения. И вот теперь, когда появляется возможность накапливать богатства, выстраивать социальную структуру и провести разделение труда, возникает специализация и наращивается эффективность. Только после отхода от кочевого образа жизни культурная и технологическая эволюция по-настоящему набирает темпы. Именно поэтому культурная эволюция ускоряется с появлением – или после появления – земледелия и связанного с ним одомашнивания растений и животных. Только за счет земледелия большинству популяций, известных истории человечества, удавалось сбросить оковы, которыми оборачивается для культурных изменений необходимость постоянной перемены мест.

Немалое число археологических исследований посвящено самым первым шагам человечества в земледелии, и особенно выяснению того, какие виды окультуривались, когда и где это происходило{1078}. Как установили ученые, единственного истока у земледелия нет, древних очагов окультуривания растений насчитывается не меньше восьми{1079}. Логично задаться вопросом: какие факторы способствовали зарождению земледелия? Классические гипотезы называют главным стимулом изменение климата{1080}. Разумеется, экономически выгодное земледелие во времена ледникового периода – нечто из области фантастики, поэтому ничего удивительного, что зарождается оно только вскоре после окончания последнего ледникового периода, около 11 500 лет назад{1081}. Вместе с тем ученые считали, что переход к интенсивному возделыванию земли окупался для наших предков лишь в том случае, когда исчезал доступ к диким ресурсам{1082}. Однако авторитетнейший специалист по данному вопросу Брюс Смит из Смитсоновского института недавно обратил внимание, что одомашнивание растений и животных в разных частях света нередко происходило в богатой ресурсами зоне{1083}.

В этих вроде бы взаимоисключающих тезисах отражено распространенное убеждение, будто первые робкие шаги к одомашниванию растений и животных были обусловлены какими-то внешними условиями или обстоятельствами, благодаря которым оказался экономически оправданным переход к полной опоре на земледелие{1084}. Несколько лет назад в ходе совместной работы с археологом Майклом О'Брайеном из Университета Миссури мы пришли к выводу, что вместо поисков внешней «первопричины» зарождения одомашнивания и земледелия (или, возможно, в дополнение к ней) полезнее было бы сосредоточиться на коэволюционном взаимодействии человека с одомашненными растениями и животными, а также на составляющих основу этого взаимодействия практиках конструирования культурных ниш{1085}. Само по себе стремление искать причины появления земледелия во внешних средовых факторах не ошибка. Во время последнего ледникового периода климат был не только холодным, но и очень изменчивым, что вело к частому смещению ареала различных растительных и животных сообществ{1086}. Группам гоминин приходилось, отыскав благоприятную для обитания территорию с подходящей растительной пищей и дичью, постоянно менять дислокацию, гоняясь за составляющими своего рациона по всей округе{1087}. Такая нестабильность не позволяла им осесть на одном месте. В голоцене же, наступившем после окончания последнего ледникового периода, климат не только потеплел, но и стал более влажным и устойчивым, а в атмосфере повысилось содержание углекислого газа – самые подходящие условия для того, чтобы начать больше полагаться на растительные ресурсы{1088}. Из тех двух миллионов лет, что наш род Homo обитает на свете, развитию земледелия наиболее благоприятствовали, судя по всему, лишь последние 10 000 лет или около того.

Конечно, если климат будет неподходящим, окультурить растения, а значит и перейти к земледелию, не получится, но я склонен считать эти внешние факторы скорее необходимыми предпосылками, чем непосредственной причиной. Климатические изменения – это в лучшем случае лишь часть причинно-следственной цепочки. Наша планета к тому времени пережила не один достаточно долгий теплый и влажный период, однако ни один из обитающих на ней видов не начал возделывать землю{1089}. Как не начали бы ее возделывать, на мой взгляд, и гоминины, если бы текущий межледниковый период случился не сейчас, а, скажем, 500 000 лет назад. Нужный вид, обладающий нужными знаниями и способностями, должен был оказаться в нужном месте в нужное время и, главное, нужным образом себя повести. Чтобы выяснить, как появилось земледелие, необходимо разобраться, как человек сконструировал нишу, в которой одомашнивание растений и животных оказалось экономически выгодным.

Коэволюция животных и растений происходит за счет того, что в ходе естественного отбора предпочтение отдается тем признакам у одного вида, которые влияют на эволюционную приспособленность другого. В данном же случае, поскольку животная популяция представлена человеком, действует и генетическая эволюция, и культурная{1090}. Агрономические приемы – это примеры конструирования культурных ниш, которыми, как мы знаем из предыдущей главы, могут провоцироваться эволюционные процессы и в одомашниваемых видах, и путем селективной обратной связи в человеческой популяции{1091}. Конструирование культурных ниш, способствующее окультуриванию растений, включает отбор, перевозку, хранение и посадку семян; выжигание лугов и лесов – как намеренно, так и случайно; вырубание деревьев; вспашку; прополку и избирательное устранение конкурирующих видов; ирригацию и производство органических удобрений путем создания компостных куч{1092}. Навыки и знания, лежащие в основе этих процессов, передавались из поколения в поколение за счет сочетания учительства, подражания, преданий, мифов и обрядов{1093}, причем база знаний регулярно пополнялась и обновлялась. Со временем под воздействием этих агрономических приемов растения претерпевали ряд кардинальных изменений – существенно прибавляли в росте или давали более крупные семена, быстрее появлялись всходы, выравнивались сроки созревания и т. д. Эти изменения играли на руку обоим видам, поскольку увеличивали приспособленность окультуриваемого растительного сообщества и повышали урожайность. Так, посев семян в подготовленную почву не только ведет благодаря этому непреднамеренному искусственному отбору к изменениям во всхожести и механизмах рассеивания, но и помогает обихоженным растениям, повышая вероятность попадания в семенной фонд следующего года{1094}. Увеличение урожайности, в свою очередь, побуждало человека закрепить прием, который позволяет сохранить или повысить продуктивность растения, тем самым запуская естественный отбор, модифицирующий те ферменты, что участвуют в пищеварении. Вместе с тем отработанные методы посева определенных семян и сбора урожая подвергали растения непреднамеренному отбору, в результате которого многие из них лишались возможности выдержать открытую конкурентную борьбу с дикими соперниками и оказывались полностью зависимыми от человека{1095}.

То же самое относится к животным. Их одомашнивание, запуская отбор, ведущий к увеличению объемов производимого ими продукта, например молока, одновременно влияло и на другие признаки, снижая, среди прочего, реактивный отклик на воздействие среды и ставя их выживание и размножение в зависимость от человека{1096}. Защита, которую давали загоны и стойла, а также предпочтение послушных животных, с которыми легче было управляться, тоже модифицировали действие естественного отбора среди разводимого скота. Прошедшие этот отбор особи становились при случайном выпадении из антропогенных условий более легкой добычей для хищников{1097}. Таким образом, растения и животные, оказавшиеся на попечении человека, все больше зависели от своих хозяев. В результате выстраивания взаимовыгодных отношений между человеком и видами, которые он одомашнивал, развивалась созависимость или коадаптация.

Собственно, первые шаги к одомашниванию растений и животных обычно делались задолго до возникновения полноценного земледелия{1098}, которое можно считать почти полной опорой человеческого общества на окультуренные виды{1099}. В некоторых регионах мира от первоначального одомашнивания до земледелия проходила не одна тысяча лет{1100}. В этом промежутке хозяйство мелкомасштабных общин отличалось низким уровнем пищевого производства и, включая в себя одомашненные виды, по-прежнему большей частью еще опиралось на использование диких растений и животных{1101}. Будет ли происходить одомашнивание и сложится ли в конечном итоге благодаря ему стабильное земледельческое общество, зависело прежде всего от наличия в данной местности растений подходящих видов{1102}. Первыми под окультуривание попадали, как правило, однолетники с крупными семенами или плодами – бобовые, такие как горох, и злаковые, такие как рожь, пшеница, ячмень и кукуруза{1103}. Важным шагом вперед стало появление новых форм пшеницы (с крупным колосом) в окрестностях восточного Средиземноморья около 9600 г. до н. э.{1104} До этого пшеница была совсем не такой, какой мы ее знаем, а напоминала скорее дикую траву. В результате естественного или происходящего стараниями человека скрещивания дикой пшеницы с травами других разновидностей возник плодовитый тетраплоидный (четырежды повторяющий набор хромосом в клетке) гибрид{1105} с крупным, легко отделяемым колосом. Однако рассеивать свои крупные и тяжелые семена по ветру такое растение уже не могло, поэтому теперь его размножение зависело от человека, который должен был собрать колосья и посеять зерна, чтобы в следующем году получить урожай{1106}. Примерно в то же время на территории Плодородного полумесяца появился и ячмень{1107}. Кукурузу около 9000 лет назад начали выращивать на юге Мексики, откуда она затем распространилась по обеим Америкам{1108}, как и тыква, фасоль и маниока. К X в. до н. э. уже была, судя по всему, одомашнена тыква-горлянка{1109}, которую использовали как сосуд. К 8000 г. до н. э. ее стали применять (вероятнее всего, вследствие миграции людей)[18] не только в Азии, но и на Американском континенте{1110}. В Азии одним из первых окультуренных злаков стало просо, которое начали выращивать в Китае от 10 300 до 8 700 лет назад, и своим успехом оно обязано, судя по всему, великолепной засухоустойчивости{1111}. Рис тоже был окультурен в Китае не позже чем 9000 лет назад, а около 5000 лет назад распространился и в Индию{1112}.

Казалось бы, вполне логично предположить, что окультуривание растений должно было укрепить здоровье населения, снизив риск голода. Однако нет ничего более далекого от истины{1113}. Конечно, с появлением земледелия здоровье человека (если не во всех регионах мира, то, по крайней мере, во многих{1114}) и вправду сильно изменилось, но обычно не к лучшему. Поначалу на какое-то время переход многих сообществ от охоты и собирательства к оседлому земледелию резко сузил рацион, уменьшив разнообразие потребляемой пищи. Таким образом, переход к интенсивному земледелию на первых порах ухудшил качество питания человека, что не могло не сказаться на здоровье{1115}. Оно у многих европейцев стало заметно портиться примерно 3000 лет назад, после того как земледелие уже прижилось по всей Европе и началось становление Древней Греции и Древнего Рима{1116}. Как мы знаем из предыдущей главы, избыток генов, контролирующих иммунитет и устойчивость к болезням, среди тех, что недавно пережили селективное выметание, – это отголосок повсеместного распространения агрономических приемов с последующим ростом плотности населения и столкновением с болезнями животных{1117}. В этот же период исследователи документируют более частое поражение костей из-за проказы и туберкулеза – зоонозных болезней, возникающих там, где человек живет бок о бок со скотиной и своими собственными сородичами, накапливая отходы в непосредственной близости от жилья{1118}. С увеличением в рационе доли зерновых, содержащих меньше питательных веществ и больше сахара, участились также проблемы с зубной эмалью и кариесом{1119}. В конечном итоге европейцы на какое-то время стали ниже – мужской рост в промежутке от 2300 до 400 лет назад уменьшился в среднем на 7 см. Это верный признак того, что дети, не принадлежавшие к семьям знати, получали меньше питательных веществ или были подвержены болезням{1120}. Хотя благодаря агрономическим достижениям урожаи раз за разом увеличивались, население откликалось на это незамедлительным ростом численности, и прокормить его оказывалось так же трудно, как и прежде.

И все же антропологи давно придерживаются мнения, что развитие крупномасштабных социально структурированных сообществ с развернутым разделением труда было бы невозможно без внушительной пищевой базы, которую могло обеспечить только интенсивное земледелие{1121}. Сторонники этой позиции усматривают между эволюционной приспособленностью и земледелием положительную связь, которая, возможно, и побуждала наших предков к агрономическим инновациям. То есть наши предки занимались земледелием, поскольку видели в контролируемом производстве пищи способ увеличить ее объемы и одновременно снизить непредсказуемость доступности к ней.

По аналогии со склонностью животных запасать пищу, когда требуется пережить суровые времена, можно было бы предположить, что и человек обращался к потенциально интенсивным формам производства пищи, когда альтернативные источники – легко добываемые дары природы – оказывались недоступными. По этой логике земледелие должно было развиваться, когда снижалась доступность или производительность диких ресурсов. Однако при таких рассуждениях упускаются из виду другие факторы: бедная ресурсами среда зачастую не обеспечивала необходимые условия и для выращивания культурных растений{1122}, и у человека в такой обстановке, как правило, просто не было лишнего времени для изобретательства. Более того, несмотря на все преимущества земледелия, у нас почти нет подтверждений тому, что его появление существенно снизило риск голода и нехватки ресурсов{1123}. Даже если земледельцы научились лучше охотников-собирателей хранить и транспортировать пищевые продукты и, возможно, не сталкивались с очень уж сильными перепадами уровня их доступности, у антикризисных хозяйственных стратегий оседлых популяций были не только плюсы, но и минусы{1124}. В действительности зачастую все преимущества нивелировались такими факторами, как растущая беззащитность посевов перед климатическими колебаниями и другими природными опасностями; в дальнейшем эту уязвимость еще сильнее усугубляла специализированность или узконаправленность многих агросистем{1125}. Видя такой неожиданный для интуитивной логики поворот, нельзя не задаться вопросом: почему же, несмотря на огромную трудоемкость, высокую вероятность неудачи и в некоторых случаях отсутствие четкого экономического стимула, так много сообществ переходило к систематическому земледелию? Какие обстоятельства способствовали его появлению и как ему удалось при всех перечисленных проблемах завоевать популярность?

Дело в том, что развитию земледелия почти наверняка способствовала не бедная ресурсами среда, а богатая, хотя связанные с ним технологии затем нередко распространялись и на территории более скудные{1126}. В изобильной среде популяция может позволить себе никуда не перемещаться и, соответственно, поддерживать более обширный технологический репертуар. Такая среда благоприятствовала росту населения, который зачастую влек за собой истощение ресурсов и снижение доступности желаемой пищи вследствие перепромысла. При этом с повышением эффективности освоения естественной среды становилось выгодно делать запасы и экономически оправданным оказывался вклад в земледелие.

Человек конструировал земледельческую нишу. Среда не бывает вечно изобильной или вечно скудной – это динамическая переменная, зависящая от результатов деятельности таких могущественных конструкторов ниш, как человек{1127}. Насколько будет богата ресурсами конкретная местность, принципиально зависит от культурного развития населяющих ее популяций, глубины их знаний и в конечном итоге от того, что они делают с окружающей их средой. Мы чемпионы по конструированию ниш – главным образом потому, что в своих манипуляциях со средой человек опирается на давний багаж знаний, приобретаемых и передаваемых культурным путем. Этот багаж и позволяет нам преобразовывать окружающий мир и повышать уровень допустимой нагрузки на среду{1128}.

Что касается вопроса, почему земледельческие сообщества процветали, несмотря на все негативные последствия, я подозреваю, что главную роль здесь сыграли два фактора. Первый сводится к естественному отбору. Если в двух словах, то земледельческие сообщества просто вытеснили охотников-собирателей, обогнав их в численности. Даже если поначалу земледелие и сказалось на человеческом здоровье отрицательно, оно все же, по крайней мере в некоторых сообществах, вызвало гигантский скачок допустимой нагрузки на среду{1129}. Возделывая почву, человек увеличил продуктивность местной природы на несколько порядков, и теперь она могла прокормить гораздо более многочисленное население. Земледельческие сообщества просели с точки зрения отбора по жизнеспособности, поскольку статистика выживаемости несколько снизилась, однако этот провал с лихвой компенсировался отбором по плодовитости (способности размножаться), так как выживающих детей теперь появлялось все больше.

Если до перехода к земледелию население мира стабильно не превышало миллиона, то к временам Римской империи его численность перевалила за 60 млн{1130}. Эту динамику подтверждают данные генетики. Анализ человеческой митохондриальной ДНК четко указал на недавние демографические экспансии, в точности совпадающие с установленным по археологическим свидетельствам временем возникновения земледелия{1131}. Промышленная революция, как и неолитическая «земледельческая» революция, вновь резко увеличила продолжительность жизни, тем самым подкрепляя вывод, что рост населения действительно связан с развитием общества{1132}. Обеспеченная машинами экономия трудозатрат позволила занять основную массу рабочей силы в других местах и производить другие товары, в том числе другие трудосберегающие устройства, а также совершенствовать медицину и улучшать санитарно-бытовые условия. Как свидетельствуют генетические данные, технологический прогресс и распространение технологий способны повысить репродуктивный успех человека{1133}.

Земледелие увеличило рождаемость как ни одна другая форма обеспечения средств к существованию, в первую очередь потому, что предполагало оседлость, постоянное нахождение на одном месте, и тем самым устраняло главное препятствие к рождению большего числа детей – непрерывное вынужденное перемещение{1134}. Когда отпала необходимость выдерживать возрастную разницу, рождаемость стала расти – поначалу медленно, затем все быстрее. Около 6000 лет назад рост населения привел к возникновению первых городов{1135}. Во многих аграрных обществах земледельческие ниши трансформировались в более крупные и сложные социальные системы, характеризовавшиеся наличием городских центров и классовым неравенством. К земледелию неустанно приобщались все новые и новые территории, и происходило это за счет сочетания популяционной экспансии с распространением агрономических инноваций{1136}. По мере усложнения технологий земледелие становилось приемлемой формой жизнеобеспечения в тех районах, где прежде оно оказывалось непродуктивным. Земледельческая ниша неудержимо ширилась, выходя за пределы изначально занимаемых зон благодаря таким механизмам, как торговля и завоевание. Собственно говоря, в процессе этой демографической экспансии распространялась сама идея земледельческого образа жизни за счет отбора в культурных группах, в которых центры земледелия вырастали до стадии отпочковывания дочерних сообществ, перенимавших тот же уклад{1137}.

Кроме того, земледелие с самого начала запустило череду дальнейших нововведений, которые кардинально изменили человеческое общество. Это второй основной фактор, объясняющий невероятный успех земледельческих сообществ. Некоторые изобретения оказываются настолько судьбоносными, что порождают целую плеяду вторичных продуктов или практик, и каждое новое изобретение ускоряет темпы культурной эволюции. Такие прорывы иногда называют ключевыми инновациями{1138}, и земледелие принадлежит к этой категории по праву. Оно создало мир, в котором ценность обрели заступы, серпы, плуги, вьючные животные, упряжь, ткацкие станки, емкости для хранения, методы ирригации, строительные материалы и множество других приспособлений. Помимо этого, земледелие оказало огромное влияние на социальное устройство, создав условия, благоприятствующие организованному использованию рабочей силы, разделению труда, большой неравномерности в достатке и общественному расслоению{1139}. Земледелие и урбанизация создали новые ниши также для пестрой компании разного рода живых существ и организмов – кошек, собак, крыс, мышей, комнатных мух, голубей, постельных клопов, рододендронов, сорняков, микробов, – дававшие обратную связь, которая формировала дальнейшие культурные практики.

Разделение труда обеспечило многократное повышение эффективности и производительности. Экономист Адам Смит в своем «Богатстве народов» (Wealth of Nations) иллюстрировал эту идею на примере изготовления булавки: «Один рабочий тянет проволоку, другой выпрямляет ее, третий обрезает, четвертый заостряет конец…»{1140}.

В производстве участвуют аж 17 человек, выпускающих совместными усилиями 4800 булавок в день. Без разделения труда одному работнику не удалось бы изготовить и 20 штук. (Промышленная революция повысила производительность еще больше. Уже первые станки для изготовления булавок выпускали по 72 000 штук в день{1141}.)

Земледелие причисляется к ключевым инновациям, поскольку оно обеспечило массу возможностей для создания и распространения дальнейших изобретений. Одним из них выступает плуг{1142}. На самом начальном этапе развития земледелия в таких благоприятных районах, как дельта Нила и Плодородный полумесяц, лунки для посева семян делали с помощью ручной палки-копалки. Плодородный полумесяц историки называют колыбелью цивилизации, поскольку, предположительно, именно там зародились и земледелие, и города, и письменность, и организованная религия. Названием своим эта местность обязана урожайности почвы, которую разливы Нила, Тигра и Евфрата ежегодно омолаживали, способствуя буйному росту посевов, – идеальные условия для культивации. Возникновение земледелия именно в плодородной местности, изобилующей природным биоразнообразием, вполне закономерно, поскольку регулярные разливы позволяли обходиться при посевах без вспашки{1143}. Первым земледельцам достаточно было мотыгой провести в земле борозду, в которую засыпались семена. В некоторых тропических и субтропических районах этот древний метод запашки применяется до сих пор. Но как только борьба общества за существование стала сильно зависеть от земледельческих успехов, растущая численность населения уже не позволяла полагаться на удачу при обработке почвы и требовала повысить агротехническую эффективность. Чем тщательнее вспахивается земля, тем лучше всходят семена и тем качественнее будет урожай. Постепенно поиски более эффективных орудий привели к превращению ручной мотыги в соху.

Илл. 9. Земледелие в Древнем Египте. Картина Чарльза Уилкинсона, принадлежащая нью-йоркскому Метрополитен-музею, представляет собой выполненную в 1922 г. перерисовку росписи надгробия, датируемой 1299–1213 гг. до н. э.

Начавшееся, предположительно, с 6000 г. до н. э. в Междуречье и долине Ганга одомашнивание скота создало предпосылки для изобретения большого плуга, требующего тягловой силы. Это изобретение использовалось египтянами более 4000 лет назад, как свидетельствуют многочисленные рисунки, изображения на керамике и в резьбе по камню, на которых примитивный плуг тянут волы (илл. 9). Поставив животных под ярмо, человек стал вспахивать землю быстрее и легче и увеличил объемы производимой пищи. В Древнем Египте вспаханные поля засевались не только пищевыми злаками, но и льном для изготовления тканей и другими необходимыми людям растениями. Египтяне существенно доработали конструкцию плуга, помимо прочего стабилизировав лемех и добившись возможности приподнимать и переворачивать слой почвы. Это усовершенствование вкупе с разработанной ими сложной системой орошения позволило выращивать в сухом египетском климате множество культурных растений{1144}. Затем египетскую модель плуга усовершенствовали древние греки, оснастив механизм железным лемехом и колесами, облегчавшими управление и повышавшими маневренность{1145}. Свидетельства существования колесного транспорта появляются около 5500 лет назад – причем в Междуречье, на территории современной России и Центральной Европе примерно в одно и то же время, поэтому какую именно культуру считать изобретательницей колеса, по-прежнему неясно{1146}. Древние греки почти наверняка не изобретали колесо сами, а переняли еще у кого-то, как и плуг. Однако они догадались соединить колесо и плуг, получив в результате мощное новое устройство.

К важным производным земледелия относятся также террасирование и ирригация. В перуанских Андах на высоте 2500 м над уровнем моря расположен красочный город Мачу-Пикчу. Построенный в период расцвета империи инков, Мачу-Пикчу во времена испанского завоевания был заброшен и в буквальном смысле забыт, до тех пор пока в 1911 г. его не открыл заново археолог из Йельского университета Хайрам Бингем. Зрелищность Мачу-Пикчу придают не только красоты высокогорного пейзажа, но и окружающие город уникальные террасы, напоминающие гигантские уступы, вырубленные в склоне. Устроенные инками террасы занимают огромную территорию и по-прежнему составляют значительную часть андского ландшафта. Как и любому городу, Мачу-Пикчу требовалась надежная земледельческая подпитка, а найти на горе подходящую площадь для запашки не так-то просто. Поэтому инки воспользовались таким гениальным изобретением, как террасы. Оно позволяло отводить воду и дренировать почву, предотвращая ее размывание, что дало возможность выращивать кукурузу и картофель. Каждая ступень террасы – слоеный пирог: под верхним плодородным пластом располагался неплодородный грунт, затем песок и, наконец, щебень (илл. 10). Отведенную дождевую воду можно было не сливать попусту, а использовать для полива, и устроенные инками искусственные поля орошались с помощью хитроумной ирригационной системы, включающей в себя каналы и акведуки.

Илл. 10. Перуанские террасы покрывают огромную территорию и, предположительно, насчитывают не одну тысячу лет. Инки и их предшественники воспользовались этой технологией, решая нелегкую задачу, которую представляло собой выращивание растений на крутых склонах. Публикуется с разрешения Роса Одлинга-Сми (Ros Odling-Smee)

В жизни инков, как и египтян, а также всех основных крупномасштабных и комплексных сообществ, критически важную роль играли ирригационные технологии, позволявшие перенаправлять воду из природных источников к посевам по искусственным каналам. Ирригационные системы требовали огромных вложений труда и ресурсов. На этих технологиях строились первые города. В Междуречье, например, осадки были такими скудными, что без отведения воды из Тигра и Евфрата там ничего вырастить бы не удалось. Древнейшие города-государства Междуречья располагались в самых глубоких и самых увлажненных низинах, и каждый из этих городов разрабатывал собственную систему ирригации. Собственно, города и были не чем иным, как ирригационной системой, вокруг которой вырастали центры управления, торговли и обороны{1147}. Аналогичная картина наблюдалась в жарком и сухом Средиземноморье, где без ирригации не смогли бы существовать ни Древняя Греция, ни Древний Рим{1148}.

Все центральные строения Мачу-Пикчу сооружены из каменных блоков, скрепленных раствором, однако идеально точно вырубленные и подогнанные другу к другу камни превосходно держались бы и в сухой кладке{1149}. Двести строений Мачу-Пикчу расположены вокруг гигантской центральной площади амфитеатром, ярусы которого связывают каменные лестницы, идущие вдоль стен{1150}. В число этих строений входят амбары и склады, казармы и жилые кварталы. От центральной площади расходятся дороги с мостами, по которым перевозили товары и сырье, а также передавали приказы правителя – Верховного Инки. Учет в этой древней империи велся с помощью сложной системы узелков на шнурах, называемых кипу, их использовали и для учета объемов собранного урожая{1151}.

Инки поклонялись солнцу, и, судя по тому, что бог солнца Инти покровительствовал земледелию, можно не сомневаться в важности этого занятия для народа инков. Люди прекрасно понимали, насколько необходим для выращивания таких культур, как картофель, кукуруза и злаки, солнечный свет{1152}. Не хуже инков понимали жизненную важность земледелия и древние египтяне, поэтому не забывали делать щедрые подношения Рененутет, дарующей урожай и сытость. Как можно догадаться по иероглифическим надписям на стенах пирамид, Рененутет была богиней достатка и изобилия. Ее изображали в виде женщины с головой кобры. В период сбора урожая змеи часто появляются на полях – охотятся на грызунов, которые угрожают посевам. Почитавшуюся как защитницу урожая Рененутет величали Госпожой плодородных земель и Госпожой амбаров{1153}. Примерно то же самое происходило и в Междуречье, где за то, чтобы люди были сыты, отвечали богиня зерна Ашнан и ее сестра Лахар, шумерская богиня скотоводства{1154}.

Древнегреческий сонм олимпийских богов включал в себя Деметру, богиню урожая, ведавшую зерном и плодородием почвы{1155}. Согласно древнегреческой мифологии, величайшим даром Деметры человечеству было земледелие. Древние римляне почитали свыше 30 божеств, связанных с земледелием, среди них были такие, как Вервактор («тот, кто пашет»), Субрунцинатор («тот, кто выпалывает») и Мессор («тот, кто жнет»). Возглавляла их Церера – римский аналог Деметры, входившая в Совет богов, эквивалент греческого круга из 12 олимпийцев{1156}. Церере человек был обязан очень многим – это она открыла пшеницу, изобрела землепашество и ярмо для волов; она ведала севом, оберегала и взращивала семена. Как и Деметра, согласно мифологии, Церера подарила людям земледелие. До этого человек глодал желуди и неприкаянный скитался по свету без всяких законов{1157}. Все эти народы создавали бессчетные обряды, церемонии, танцы, музыку, театрализованные представления, призванные ублажить богов, в руках которых находится человеческая жизнь{1158}.

Земледелие повлекло за собой усовершенствования во многих других областях. Террасы, акведуки, кирпич, сложные строения, сеть дорог, мосты, лестницы, склады, хранилища для продуктов, армия, регистрация и учет, иерархические социальные структуры, города, главы государств и даже боги – все это появилось, только когда был перейден земледельческий Рубикон. Одна инновация породила мириады других, каждая из которых, в свою очередь, стала отправной точкой для следующих. Такова природа культурной эволюции. С каждым новым изобретением возрастает разнообразие культурной жизни и в геометрической прогрессии увеличиваются шансы перекрестного опыления идеями. Инновации не только производят на свет более совершенные, быстрые и экономичные варианты, но и запускают целый каскад новых возможностей, порождающих не существовавшие прежде функциональные просторы для деятельности{1159}.

К подобным ключевым инновациям относится не только земледелие. Колесо, которое греки объединили с плугом, изначально было придумано для того, чтобы перевозить тяжелые грузы на конструкциях, напоминающих сани. Затем на основе этого простого приспособления были созданы гончарный круг (в Междуречье), повозка (там же, колесница (в Греции), жернова для помола пшеницы (вращаемые с помощью воды, ветра или животной тяги, в зависимости от местности), блочный водоподъемный механизм (в Шумере и Ассирии), прялка (в Азии) и великое множество других полезных устройств{1160}. Нам сегодняшним чрезвычайно трудно представить какой бы то ни было механический инструмент без такого элементарного на первый взгляд изобретения, как вращающийся на оси предмет. Эта технология повсюду – от шестеренок до велосипедов, машин, реактивных двигателей и компьютерных дисков.

Греки впрягали в свои колесницы коней, однако одомашнили лошадь не они – эта заслуга принадлежит скифам из Центральной Азии. По некоторым источникам, когда греки впервые увидели скифов, скачущих верхом, они решили, что лошадь и всадник – единое целое. Предполагается, что именно так возникли мифы о кентаврах{1161}. Часть древнейших свидетельств одомашнивания лошади относится к ботайской культуре, представленной сообществом собирателей, живших на севере нынешнего Казахстана и примерно в 3500–3000 гг. до н. э. научившихся ездить верхом, чтобы охотиться на диких лошадей{1162}. Верховая езда изменила характер ведения войн, поскольку теперь полчища всадников могли врываться в бой на огромной скорости, как подтверждает пример многочисленных кочевых армий – от орд Аттилы до воинства Чингисхана{1163}. Однако лошадь используют и как рабочую скотину на фермах, на фабриках и в шахтах, а также забивают на мясо. Хотя колесница тесно связана в нашем сознании с древними греками и римлянами, изобретение это они переняли у других народов. Колесо со спицами – принципиально важная инновация, без которой невозможно было бы сконструировать предмет гордости и славы Древней Греции и Древнего Рима, легкую конную колесницу, – а оно появилось около 2000 г. до н. э. на западе Сибири{1164}. Изначально колесницы создавали для применения в бою, но и после того, как их потеснили в этой функции более совершенные устройства, колесницы еще очень долго использовались в путешествиях, охоте, состязаниях и процессиях.

Вот так и плетется узорное кружево культурной эволюции. Новые открытия копируются, тиражируясь сперва в пределах своего сообщества, а затем, в ходе расселения, завоеваний, торговли, проникая в другие. Их приспосабливают к новым нуждам, зачастую объединяя заимствование с уже существующими элементами и получая действенные высокофункциональные комбинации. Так величайшие изобретения своих эпох в области производства, инженерии, архитектуры, наук и искусства рассказывают замысловатую историю человеческих устремлений и начинаний, проникнутую вечным долгом перед инновациями и социальной передачей.

Земледелие способствовало преобразованию общества, поскольку породило не только технологические новшества, непосредственно связанные с возделыванием земли, такие как заступ, серп и плуг, но и идею одомашнивания животных, колесо, новые средства транспортировки как людей, так и товаров, а также города-государства. Ни один из первых земледельцев даже в самых смелых мечтах не смог бы себе представить такую разветвленную сеть последствий. То же самое относится к колесу, арке, деньгам, письменности, печатному станку, двигателю внутреннего сгорания, компьютеру, интернету. Любое успешное новшество насаждается за счет подгоняющих друг друга волн социального научения и совершенствования, которые рождают потоки новых идей и новых изобретений, бурлящих в бесконечном водовороте диверсификации и адаптации, неустанно ускоряющем темпы культурных изменений{1165}. В этом процессе основные компоненты культуры обрастают сложной системой субэлементов, поражающих безупречной слаженностью взаимодействия при ошеломляющем разнообразии.

Если до возникновения земледелия у каждой популяции имелось самое большее несколько сотен разновидностей артефактов, то сегодняшнему жителю Нью-Йорка предлагается выбирать между сотней миллиардов товарных наименований{1166}. Теперь создание инноваций отдано на откуп профессионалам. Появилась новая сфера деятельности – компании, целиком и полностью специализирующиеся на разработке и продвижении бесконечной череды новых продуктов. Инновации сейчас – прерогатива умных подготовленных профессионалов в промышленных отраслях и финансируемых государством научно-исследовательских и проектно-конструкторских лабораториях. При каждом крупном университете есть растущий технопарк, сотрудники которого не покладая рук работают над тем, чтобы воплотить научные идеи и инженерные замыслы в патентах или даже дочерних компаниях. У других животных необходимость придумывать что-то новое отчасти, судя по всему, вынужденная, но у человека инновации связаны скорее с желаниями, чем с потребностями{1167}. Хотя уровень выживаемости и качество жизни у нас, безусловно, повысились благодаря современной медицине, число технологических инноваций, затрагивающих нашу биологическую приспособленность, сравнительно невелико. В нынешнем мире бал правят не приспособленность, а виральность и тренды в Facebook[19]{1168}, а рекламные компании тратят огромные деньги на то, чтобы убедить потребителей: новейшая модель того или иного гаджета принципиальным образом изменит их самовосприятие и социальный статус.

Конечно, не все изобретения ждет успех. На каждый триумф приходится множество провалов, от грандиозных до комичных. За примерами далеко ходить не надо: новая Coca-Cola, например, потерпела сокрушительное коммерческое фиаско, а читатели постарше, возможно, вспомнят альтернативу видеокассетам VHS – Betamax от Sony. На этом примере видно, что инновация может провалиться вовсе не потому, что продукт сам по себе плох: Betamax просто не выдержал конкуренции на конформистском рынке, где победа неизбежно останется за более массовым продуктом. Несколько позже то же самое произошло с HD DVD (оптическими носителями цифровой информации для хранения данных и воспроизведения видео), которые проиграли Blu-ray. Еще одна провалившаяся с треском новинка – Sinclair C5, первый представленный на рынке электромобиль, запущенный в 1985 г. с большой помпой британским производителем компьютеров. Из-за сочетания функциональных недостатков (максимальная скорость 15 миль в час, быстро садящаяся батарея и связанная с этим невозможность передвигаться на дальние расстояния, открытый, не защищающий от непогоды салон) с серьезными недочетами, касающимися безопасности, поклонников у автомобиля не нашлось, и компания обанкротилась. Такие инновации, как асбест, ДДТ и талидомид, напротив, завоевали невероятную популярность – и тем трагичнее оказались выявленные лишь годы спустя негативные последствия их применения.

Глядя на некоторые изобретения, даже представить трудно, что их авторы всерьез рассчитывали на признание. Кто будет покупать огнемет в виде музыкального инструмента, например, или сигареты со вкусом сыра?{1169} В XIX в. некий производитель велосипедов разработал однопедальную модель, чтобы викторианские дамы могли сидеть в седле боком. Надо ли говорить, что спросом она не пользовалась{1170}. Среди более современных и немного комичных провалов можно назвать «палочковилки» – нелепый гибрид палочек для еды и вилки с ножом, а также напальчник для телефона – латексный чехол, надеваемый на указательный палец, чтобы не оставлять отпечатков на сенсорном экране{1171}.

Эти примеры говорят, что внедрение инноваций может происходить совершенно непредсказуемо, даже если продукт хорош. Все новые идеи и устройства должны выстоять в суровой битве за рынок, на котором успех зависит не только от достоинств самого объекта, но и от его привлекательности, связанных с ним стратегий научения, характера конкуренции, представленности, интенсивности продвижения, а также от размеров целевой аудитории и множества других факторов, в том числе изрядной доли везения. Нередко потенциал нового изобретения не удается оценить сразу. В 1943 г. генеральный директор IBM Томас Уотсон высказал свое знаменитое: «Думаю, что на мировом рынке будет спрос, наверное, на пять компьютеров»[20]{1172}. Однако и волей случая, и с течением времени положительные качества действительно полезных новшеств дадут им статистическое преимущество, которое, пусть и не гарантируя успех, все же склонит чашу весов в их пользу. Как и в биологической эволюции, там, где существуют культурная вариативность, дифференциальная «приспособленность» (разная склонность к распространению) и наследственность, будет запущена культурная эволюция, и культура будет адаптироваться, диверсифицироваться и наращивать сложность.

Земледелие повлияло на характер адаптации у человека еще в одном отношении, связанном с демографическим влиянием. Как мы уже видели, переход к земледелию способствовал росту численности населения, который, в свою очередь, ощутимо отразился на темпах культурной эволюции. Эволюционная биология учит нас, что в маленьких популяциях главную роль играют случайные факторы и динамика развития популяции диктуется дрейфом, но с увеличением популяции все большую значимость приобретает естественный отбор, и у мутаций, дающих преимущество, появляется больше шансов на распространение{1173}. Аналогичные закономерности подтверждены и в случае культурной эволюции, где значимость действия отбора тоже возрастает с увеличением роста населения{1174}. Это значит, что в сообществах, разросшихся благодаря земледелию с его увеличением объемов продовольствия, у полезных инноваций вероятность распространиться и сохраниться будет выше{1175}.

Культуру можно представить как вместилище коллективной памяти, которая обеспечивает базу знаний для сообщества{1176}. Эффективность этого информационного хранилища зависит от размера и структуры населения, то есть демографические процессы могут как способствовать, так и препятствовать накоплению и сбережению культурной памяти{1177}. Согласно формальной теории, пока население не достигнет определенного порога плотности, ему будет трудно не только наращивать инновации, но и не утратить уже накопленные культурные знания{1178}. Легко понять причину такого положения дел. Если у вас есть ценная идея, которую не удается распространить путем социального научения, она вместе с вами и умрет. Если же вокруг вас достаточно людей, чтобы эту идею подхватить, она вполне может надолго вас пережить. Как показывают эксперименты, группы лучше решают сложные задачи, чем одиночки, и чем сообщество крупнее, а его внутренние связи теснее, тем более сложные инновации оно способно породить{1179}. По-настоящему каверзные задачи решает не какая-то одна светлая голова, а коллективный разум, штурмующий эти задачи совместными усилиями{1180}. Более крупные или более плотные сообщества не только порождают более многочисленные и более сложные инновации, но и дольше их сохраняют, обеспечивая тем самым широту культурного репертуара{1181}. Эту связь между культурным репертуаром и размерами группы продемонстрировал с помощью теоретического анализа тасманийской культуры антрополог из Гарвардского университета Джозеф Хенрик{1182}. Тасмания, около 10 000 лет назад отделившаяся из-за подъема уровня моря от австралийского материка, служит одним из самых знаменитых примеров потери культурной памяти. Утратив контакты с аборигенными популяциями на материке, небольшое тасманийское сообщество просто позабыло накопленные прежде многочисленные навыки и технологии, в том числе касавшиеся изготовления теплой одежды, рыболовных сетей, копьеметалок и бумерангов{1183}. На более общем уровне антропологи и археологи обнаружили взаимосвязь размеров населения и разнообразия инструментария (технологии). В частности, среди народов Океании во времена первых контактов с европейцами более обширный инструментарий наблюдался у более крупных сообществ{1184}.

У давней истории отбора в пользу высокоточных механизмов подражания есть и обратная сторона, и одно из доказательств данного утверждения заключается в том, что иногда человек сохраняет неподходящие или устаревшие знания{1185}. Известный пример – предпринятая норманнами около 1000 г. попытка колонизировать Гренландию. Колонизация успехом не увенчалась, поскольку ради пропитания переселенцы упорно пытались выращивать скот. Передаваемая социальным путем норма, которая была адаптивной на их родине в Скандинавии, оказалась крайне неэффективной в суровых условиях Гренландии. Не сумевшие перестроиться и покончить с опорой на прежний культурный багаж, норманны голодали. Однако такие случаи все же скорее исключение, чем правило. В целом культурные знания вполне адаптивны{1186}. Одна из причин, по которым мировое население неуклонно растет, заключается в том, что наши популяции вымирают гораздо реже, чем популяции других видов. Мы выживаем в непростых обстоятельствах именно благодаря адаптивной гибкости, которой обычно наделяет нас культура. Косность и глухота к новому для нее менее характерны{1187}. Эту пластичность дает нам огромная база культурных знаний, в которой сохраняются ценные идеи и эффективные решения прошлых задач за очень долгий период, в том числе и тех, что встречаются нечасто.

В обмене и сохранении этих знаний ключевую роль играет язык – во многих традиционных сообществах существуют устная традиция и обряды, позволяющие передавать информацию из поколения в поколение практически без искажений. Убедительную иллюстрацию мощности устной традиции мы находим в истории маори{1188}. Устные предания включают в себя рассказ о том, как этот народ перебирался со своей прародины Гаваики в Новую Зеландию через океан на огромных каноэ под названием вака. Согласно этому преданию, Такитиму пересек океан и вытащил свои каноэ на берег у горы Мангануи на Северном острове – так первые поселенцы высадились в заливе Пленти в 1290 г. В полном соответствии со сказанным, именно к данному периоду, 1250–1300 гг., археологи относят первые поселения маори в этом районе. Более 400 лет спустя народ маори открыл английский мореплаватель капитан Джеймс Кук. Огибая в 1769 г. Новую Зеландию, он зашел в залив Пленти и попытался пообщаться с местным населением. В записях о его плавании сообщается, что взятый на корабль полинезиец по имени Тупия отлично вел беседу с маори, хотя всю свою жизнь прожил на острове Таити, расположенном в 2500 милях на северо-восток от Новой Зеландии{1189}. У себя на родине Тупия был жрецом, а значит, носителем устной традиции своего сообщества. По свидетельству команды Кука, Тупия был прекрасным оратором, излагавшим историю своего народа без единой ошибки или запинки в течение нескольких недель. Кроме того, он мог перечислить своих предков до сотого колена{1190}.

В записях о плавании Кука отмечается поразительное сходство между языком маори и таитян Французской Полинезии и приводятся длинные перечни слов, одинаковых в обоих языках. Говорится там и о необычайных параллелях в исторических преданиях обоих народов: например, и маори, и таитяне называли своей прародиной одну и ту же землю на северо-западе. Эти представления великолепно подтверждаются данными археологии, лингвистики и физической антропологии, которые указывают на то, что первые переселенцы в Новую Зеландию прибыли с востока Полинезии и именно они стали маори. Исследования эволюции языка и данные митохондриальной ДНК позволяют предположить, что большинство народов тихоокеанских островов около 5200 лет назад ответвились от коренного населения Тайваня и перебрались в Океанию через территорию нынешних Юго-Восточной Азии и Индонезии{1191}. То есть они действительно прибыли с северо-запада, в точности как гласят совпадающие в обеих устных традициях утверждения.

Подобные примеры, конечно, удивительны, однако точность и устойчивость устной традиции все же имеют свои пределы, даже если пользоваться специальными мнемоническими приемами, такими, например, как песни, с помощью которых аборигены сохраняют и передают географические сведения. Тем не менее человеческую базу знаний дополнительно укрепляет создание – в основном опять же средствами культуры – внешних по отношению к нашему мозгу систем памяти, таких как записи, архитектура, живопись или кипу у инков. Без этого внешнего хранилища, в котором представлены все составляющие материальной культуры, не было бы взрывного роста кумулятивной культуры в последние 10 000 лет, поскольку это оно тысячекратно увеличивает совокупность знаний, доступных населению, и включает в себя зафиксированную в том или ином виде память тех, кто жил до нас{1192}. Даже у тех животных, которые демонстрируют какие-то зачатки культурной передачи, память использует преимущественно информацию, собранную в мозге, а объемы и долговечность данных, которые та или иная популяция способна таким образом удерживать, жестко ограничены. Вынесенная вовне и отличающаяся устойчивостью социальная информация у кого-либо, кроме человека, судя по всему, редкость. Так, некоторые виды муравьев могут оставлять феромонный след к источнику пищи, однако ориентир этот эфемерен и дольше суток обычно не держится{1193}. Человек же, то есть современное человеческое общество, в огромной мере полагается на коллективную, внешнюю, долговечную память, включающую ныне и книги, и записи, и библиотеки, и компьютерные базы данных, и интернет. Эти ресурсы – атрибут сообществ или даже глобального знания, а не отдельного человека{1194}. Фонды крупнейшей библиотеки мира – Британской, находящейся в Лондоне, – насчитывают около 170 млн единиц хранения. Среднестатистическая книга содержит около мегабайта информации, а значит, крупнейшая библиотека мира может хранить многие десятки терабайт информации. А объем информации, хранящейся сейчас в интернете, составляет, согласно недавним подсчетам, 1 200 000 терабайт{1195}. Внешние хранилища культурной памяти на несколько порядков превышают возможности памяти одного человека или даже объем коллективных знаний, накопленных тем или иным сообществом. Знание становится все труднее утратить, и храповик культурной эволюции продвигается еще на один зубец: в процессе, включающем в себя приобретение и потерю знаний, остается в основном одно сплошное приобретение. Теперь у нас другая крупная проблема: мы захлебываемся в потоках информации, и нам не удается эффективно ее фильтровать, чтобы определить, какая нам нужна в данный момент.

Таким образом, земледелие повлекло за собой не только всплеск инноваций, но еще взрывной рост населения и информационную перегрузку. Чтобы сдвинуться с мертвой точки, земледелию понадобились благоприятные климат и почва, а также отличающаяся биоразнообразием местность, в которой нашлись бы подходящие для одомашнивания растения и животные. Но земледелие не возникнет само собой с появлением благоприятного климата. Оно как никакое другое занятие требовало, чтобы люди проявили изобретательность и приспосабливаемость и воспользовались представившейся возможностью, активно создавая условия, при которых земледелие будет экономически выгодным{1196}. Между тем, хотя положительных последствий у аграрной революции не счесть, она оказалась обоюдоострым оружием. Поезжайте сейчас в страны Плодородного полумесяца, и вы увидите, что те самые богатые растительные ресурсы, которыми так славится этот регион, истощаются из-за уничтожения естественных сред обитания, интенсификации обработки пахотных земель, передачи пограничных участков под сельскохозяйственные нужды, чрезмерной эксплуатации природных пастбищ и выгонов{1197}. И теперь колыбель земледелия всерьез и все сильнее рискует пасть жертвой не знающего удержу «дитяти», которого она когда-то баюкала. То же самое мы видим по всему миру. Если мы не выработаем на глобальном уровне достойный подход к управлению экосистемами, основанный на принципах устойчивого развития сельского хозяйства, никаких поражающих биоразнообразием зон на нашей планете не останется.

За период своей эволюции человек оставил удручающий след, долго уничтожая биоразнообразие{1198}. В промежутке от 50 000 до 10 000 лет назад вымер как минимум 101 из 150 родов существовавшей тогда на Земле мегафауны (в том числе шерстистый мамонт, гигантский ленивец и саблезубые кошки), и археологи все больше уверяются в том, что человек весьма и весьма приложил к этому руку{1199}. Двенадцать тысяч лет назад наш вид уже успел расселиться из Африки по дальним уголкам Евразии, Австралии и обеих Америк, и сопутствующий этому рост общемирового человеческого населения, безусловно, предполагал истребление видов и модификацию сред обитания{1200}. Первые переселенцы в Новую Гвинею, на Борнео, в Австралию и на Американский континент нарушали привычную жизнь местных лесов, выжигая их, чтобы было где сажать полезные растения, и увеличивая возможности для охоты. Неумолимо распространяясь из крошечной горстки очагов первоначального одомашнивания на другие просторы планеты, земледелие оказывало беспрецедентное влияние на распределение видов, в том числе неустанно способствуя вторжению одомашненных растений и животных, их симбионтов-комменсалов, сорняков, а также микробов, переносимых человеком. В частности, полинезийцы, расселяясь по островам Тихого океана, везли с собой клубни таро, ямс, бананы, свиней, кур, собак и множество «случайных попутчиков», таких как, например, крысы. В результате этого вторжения вымерли тысячи эндемичных видов, и среди них две трети птиц, не относящихся к семейству воробьиных{1201}. Антропоцен начался далеко не в постиндустриальном обществе, а десятки тысяч лет назад и затем постепенно набирал ход, конструируя все больше и больше культурных ниш, пока на Земле не осталось, по сути, ни одной нетронутой природной среды обитания.

Земледелие подарило немалому числу людей пищевое изобилие, а глобальная индустриализация производства пищевых продуктов привела к беспрецедентному разнообразию рациона во многих постиндустриальных обществах. Однако теперь многим из нас до недорогих, высокопитательных и высококалорийных продуктов, перегруженных сахаром и жирами, буквально рукой подать (достаточно доехать до супермаркета), и сил на добычу пищи мы практически не тратим. В результате растет число людей, страдающих ожирением и сердечно-сосудистыми заболеваниями, диабетом, гипертонией и раком.

Земледелие привело к появлению сложного общества – такого, которое характеризуется огромным неравенством. Сейчас совокупный доход 80 самых богатых людей на планете составляет практически столько же, сколько доходы беднейших 50 % мирового населения вместе взятые{1202}. Да, компании миллиардеров создают немалое количество рабочих мест, благодаря которым кому-то удается повысить семейное благосостояние. Однако богатства, «просачивающегося» от этой верхушки, недостаточно, чтобы удовлетворить элементарные нужды во многих странах третьего мира, и в масштабах планеты разрыв между богатыми и бедными продолжает расти{1203}.

Сложные сообщества начали возникать тогда, когда человек накопил достаточно передаваемых социальным путем умений и навыков, чтобы повысить производительность земли и перейти от кочевого образа жизни к оседлому. Не знающие равных новаторские мощности и сильнейшая способность к высокоточному социальному научению позволили нашему виду эксплуатировать среду своего обитания разными способами с ошеломляющей эффективностью. Мы повысили уровень допустимой нагрузки на среду на несколько порядков, и показатели нашей численности взлетели до небес. В ходе конструирования культурных ниш мы преобразовали и упорядочили условия своей жизни до беспрецедентного для дикой природы уровня, и после первых экспериментов с окультуриванием растений это преобразование только набрало обороты. Именно с земледелия должна вести отсчет современная эпоха. Оно стало первым ключевым новшеством в геометрической прогрессии новых продуктов и новых идей, которая в развитых странах неуклонно вела к сегодняшнему «инновационному обществу». Но идеология этого общества, провозглашающая, что задачи решаются с помощью инноваций, – лишь одна сторона медали. Инновации, как и живые существа, конструируют новые ниши, и каждое решение способно породить множество новых задач{1204}. Изобретя земледелие, наши предки открыли ящик Пандоры и выпустили на волю зло антропоцена.

Глава 11

Основы сотрудничества

Вы летите из Нью-Йорка в Лондон. Этому посодействовали тысячи, а может и миллионы, людей, включая пилота и бортпроводников, авиадиспетчеров, работников аэропорта, грузчиков, турагентов и банковских сотрудников. Никто не украл ваш багаж, никто не съел положенный вам в полете обед, никто не занял ваше кресло. Сотня или даже несколько сотен находящихся на борту людей, даром что в большинстве своем видят друг друга в первый раз, ведут себя на всем протяжении рейса цивилизованно и вежливо. Такого сотрудничества, которое демонстрирует все это множество не связанных между собой индивидов, выполняющих совершенно разные функции настолько слаженно и скоординированно, в дикой природе мы не увидим.

В предыдущей главе мы рассматривали становление сложного человеческого общества, однако, пожалуй, наиболее поразительным свойством первых земледельческих объединений было возникновение предприятий, требовавших самого настоящего крупномасштабного сотрудничества. Вырубать террасы в горном склоне, собирать богатый урожай, строить амбары и эффективно поддерживать существование города-государства удастся лишь при высочайшем уровне взаимодействия между представителями сообщества. Охотники-собиратели тоже координируют свои усилия при таких совместных мероприятиях, как охотничья вылазка или сбор плодов; сотрудничество выражается у них и в дележе еды, совместном труде и заботе о детях, а кроме того, они объединяются в случае вражды или разногласий с другими сообществами. Чем же обусловлено сотрудничество такого уровня?

Разумеется, некоторые стороны сотрудничества, наблюдаемого в человеческом обществе, можно объяснить родственным отбором, действующим, когда помощь оказывают близким по крови, однако списать на него крупномасштабное объединение усилий совершенно чужих друг другу или связанных весьма дальним родством людей не получится. Наши предки-гоминины, предположительно, сбивались в небольшие, зачастую кровнородственные общины. Современные же сообщества охотников-собирателей, даже насчитывающие не более нескольких сотен человек, предполагают активное взаимодействие не только с родными{1205}. Такое сотрудничество регулируется системой норм и институтов. В земледельческих обществах оно тоже требует согласования и договоренностей и охватывает тысячи зачастую чужих друг другу людей.

Безусловно, временами в ход шло принуждение, когда слабых заставляли трудиться на обладателей власти и силы. К 4000 г. до н. э. шумеры строили города с населением свыше 10 000 человек, используя рабский труд пленников, захваченных в горах{1206}, а в Ветхом Завете говорится, что «египтяне с жестокостью принуждали сынов Израилевых к работам»[21]. Однако это лишь часть картины. Чтобы обзавестись рабами, обществу необходимы масштабные акты группового сотрудничества, например, надо создать функционирующую армию, способную на слаженные организованные действия. Более того, как было установлено в ходе исторических исследований, не все крупные архитектурные проекты древности сопряжены с принудительным трудом. Так, пирамиды, как сейчас считается, строились наемными рабочими{1207}. Они были выходцами из бедных семей с севера и юга Египта, и труд их уважали настолько, что умершие во время строительства удостаивались чести быть погребенными в усыпальницах рядом со священными пирамидами своих фараонов. Древние общества, как и все современные, включая нынешних охотников-собирателей, зиждились на прочном каркасе сотрудничества, в котором большинство представителей конкретного социума участвовало совершенно добровольно. Как это было возможно? Традиционная теория генной эволюции не может объяснить все составляющие сотрудничества у человека{1208}. Ответ на заданный вопрос многоаспектен и основан на ряде неожиданных и редко принимаемых во внимание связей между сотрудничеством и социальным научением.

Между тем эволюция повсеместного обучения стала одним из важных шагов к тому, чтобы наладить крупномасштабное сотрудничество. Мало кто рассматривает обучение как проявление сотрудничества, однако, по сути, это именно так. Сотрудничество определяется как действия на благо другой особи (получателя), которой этот положительный результат обеспечивает предпочтение при естественном отборе{1209}. В случае обучения такое благо состоит в полезном знании. Из теоретического исследования, описанного в седьмой главе, вытекало, что всеохватывающая разновидность обучения эволюционировала у человека совместно с кумулятивной культурой. Как показывал этот анализ, у человека обучение распространено так широко, потому что кумулятивное культурное знание со временем накапливается и в популяции растет число наставников, которые владеют дающей большие преимущества, но трудной для усвоения иным способом информацией (как, например, изготовить функциональное каменное орудие или как собирать мед) и могут поделиться ею с учениками{1210}. Часто сотрудничество у человека провозглашают не имеющим аналогов в животном мире{1211}, однако в каком именно отношении оно уникально и насколько эти заявления обоснованны, пока не установлено{1212}. Один из вариантов ответа на этот запутанный вопрос дает наш анализ эволюции обучения. Безусловно, «у человека появились такие сложные и уникальные механизмы принуждения к сотрудничеству, как контракты, законы, правосудие, торговля и нормы общественного поведения»{1213}, и все эти механизмы требуют обучения, иначе они не будут работать. Кроме того, значительная доля сотрудничества у человека требует языковых способностей, но, как мы убедились в восьмой главе, у нас есть все основания предположить, что происхождение языка связано с обучением и кумулятивной культурой. Вполне возможно, что язык развивался как средство повысить эффективность и точность обучения, и, даже если его возникновение обусловлено чем-то другим, это все равно наверняка не мешало использовать его в обучающем контексте. Таким образом, человеческое сотрудничество отличается необычайно широким охватом, достигнутым, судя по всему, благодаря кумулятивной культуре, а также, возможно, уникальной опоре на важные механизмы, которые у других видов либо редки, либо отсутствуют в принципе, а именно на обучение и язык{1214}.

Помимо этого вывода наше исследование эволюции обучения позволило сделать еще два заключения, более предсказуемых с точки зрения интуитивной логики: вероятность обучения возрастает с увеличением степени родства между наставником и учеником и снижается с ростом затрат на обучение{1215}. Эти зависимости подтверждаются эмпирическими данными о человеческих популяциях{1216}. Соответственно, вполне можно представить себе, что это повсеместное, всеохватывающее обучение, которое мы наблюдаем у человека, появлялось сперва в кругу близких родственников – например, родители учили детей навыкам собирательства или братья и сестры помогали друг другу осваивать изготовление орудий. Однако обучать более дальних родственников без языка, хотя бы в зачаточном состоянии, чаще всего было бы экономически неоправданно, поскольку выгода в виде общей приспособленности получалась бы очень скромной. Язык, одновременно уменьшая затраты и увеличивая точность обучения, давал возможность распространить его и на более дальних родственников, в том числе на небольшие родственные группы, такие как охотничье-собирательские общины гоминин. Такой уровень обучения, судя по всему, вполне позволял представителям этих небольших групп инструктировать друг друга насчет конкретных ролей в скоординированных совместных предприятиях – охоте на антилоп или обороне от хищников, – тем самым увеличивая масштабы взаимодействия, основанного на родстве.

Как мы знаем из приведенных выше документальных источников, у многих мастеров социального научения среди животных (таких как приматы или китообразные) наблюдаются поведенческие традиции, фактически представляющие собой негласные правила, которые соблюдает конкретное сообщество, например исполнение местной песни или охота. У наших предков-гоминин тоже наверняка имелись присущие конкретной группе обычаи, поддерживаемые как социальные условности. Если какие-то поведенческие традиции можно перенять за счет научения посредством наблюдения, то более трудные для усвоения обычаи должны были распространяться путем обучения родственниками друг друга. У большинства животных обучение сводится к тому, чтобы предоставить ученику больше возможностей что-то освоить{1217}, как у сурикатов, которые приносят детенышам обезвреженных скорпионов{1218}. Однако в редких случаях и у животных наблюдаются признаки «тренинга», при котором наставник своей реакцией поощряет или пресекает поведение ученика{1219}. В качестве примера можно привести материнское поведение курицы, которая, видя, что цыплята пытаются клевать что-то неподходящее, принимается усиленно долбить клювом землю и грести лапой, чтобы они бросили свою неудобоваримую добычу и сбежались к ней{1220}. Современное человеческое обучение, несомненно, тоже не обходится без того, чтобы исправлять ошибки. А значит, на какой-то развилке истории наши предки начали систематически поправлять тех, кого обучали, а в результате отошли от привычки руководствоваться одними только социальными условностями и двинулись по пути регламентирования жизни общества правилами и нормами{1221}. Вместо того чтобы показывать, как можно себя вести, они стали провозглашать, как нужно себя вести. В конце концов в каждом обществе сложился определенный набор правил, который диктовал членам этого общества, как именно следует поступать (как разводить костер, как ловить черепаху, как обрабатывать землю), и все эти правила насаждались вербально. В этих нормах конкретизируются и правила социального взаимодействия, включая то, как надлежит реагировать на какое-либо нарушение порядка{1222}. С приходом норм социальная жизнь гоминин стала представлять собой не просто совместное обитание с некоторым количеством людей, а идентификацию с группой, соблюдение ее правил и привилегированность принадлежащих к ней{1223}. Нормы облегчили координацию действий в группе и тем самым существенно расширили простор для предприятий, предполагающих сотрудничество. Чтобы разрешать конфликты или предотвращать будущие социальные проблемы, необходимо было рано или поздно институционализировать норму и сделать ее гласным «законом», которому должны подчиняться все члены общества, а также договориться о санкциях для нарушителей{1224}.

С этого момента наши предки жили в обществе, структурированном совместно создаваемыми и насаждаемыми негласными договоренностями и установлениями, определяющими, как себя вести. Многие из них переросли затем в регламентируемые правилами социальные институты{1225}. Поскольку нормы далеко не самоочевидны, юным членам сообщества обычно нужно растолковывать не только суть этих предписаний, но и необходимость им подчиняться. Это мы наблюдаем воочию в современных человеческих популяциях, где совершенно невозможно понять без разъяснений, как функционирует система банковских чеков или денежных переводов, когда, как и зачем нужно платить налоги, каковы правила дорожного движения. В каждом человеческом обществе есть подобные нормы и законы, которые дети обычно хорошо усваивают главным образом благодаря активным наставлениям со стороны взрослых или в организованном специально для этой цели учебном пространстве{1226}. Сотрудничество у человека простирается далеко за пределы личной помощи своей родне или оказания услуги за услугу. Масштабы сотрудничества у человека в значительной мере не имеют аналогов, поскольку только у нас оно строится на нормах, усваиваемых и передаваемых социальным путем. Эти нормы не только указывают человеку, как себя вести, но и устанавливают принципы поощрения хорошего поведения и наказания поведения неприемлемого, как стало широко известно благодаря экспериментальной работе известного экономиста Эрнста Фера{1227}.

Социальная жизнь у человека структурирована в аспекте сотрудничества гораздо больше, чем у любого другого примата{1228}, отчасти в силу наличия у нас норм. Крупномасштабное сотрудничество обычно требует координации действий множества индивидов или особей. Организованные действия в парах и группах современных людей обычно подразумевают общность намерений и целей, а также совместное внимание, умение смотреть с чужой точки зрения и настрой на работу{1229}. И здесь в дело снова вступает обучение. Чтобы обучить другого тому, как готовить пищу, разводить огонь, мастерить орудия, требуются и совместное внимание, и совместный настрой, а также общность намерений и целей. Кроме того, эффективность обучения только повысится, если наставник сумеет вставать на точку зрения ученика. Не исключено, что когнитивные способности, необходимые для координации действий, изначально развились в контексте обучения, а затем уже стали применяться для обеспечения самых разных масштабных предприятий, требующих сотрудничества. Таким образом, язык, обучение и конформность стали центральными составляющими в человеческом поведении, чего у других животных не произошло.

По ходу исследований эволюции сотрудничества очень много внимания в научной литературе уделялось проблеме предотвращения мошенничества в сотруднических обществах. Однако почти нигде не упоминалась другая, не менее сложная проблема, связанная с координацией: каким образом побудить людей работать сообща так, чтобы обеспечить рентабельный результат{1230}. Без социального научения, языка и обучения осуществлять многоплановую координацию действий множества разных особей очень трудно{1231}. Совместную добычу корма, охоту, защиту от врагов можно наблюдать и у других животных (примером может служить охота у львов или круговая оборона, которую занимают против волков овцебыки), но в таких сообществах особям нечасто отводятся четко различающиеся и при этом тесно связанные роли. Для этого требуются некие средства, позволяющие координировать действия группы, а таких средств у животных обычно не существует. Человек же благодаря языку, обучению и невольному конструированию учебной среды для других получает возможность решить проблему координации; он может отвести каждому из участников процесса конкретную роль и должным образом подготовить к ее исполнению{1232}. И экспериментальные исследования действительно подтверждают значимость языка как инструмента, позволяющего решать координационные задачи{1233}.

Жизненно важным фактором, обусловившим координацию действий в группе, могло выступить и «обучение на практике»{1234}. В ранних земледельческих обществах суровая необходимость произвести достаточно пищи, чтобы прокормить растущее как на дрожжах население, требовала разделения труда и специализации. Чтобы общество функционировало как подобает, нужно было распространять актуальные знания и опыт среди людей, не связанных родством, однако эти навыки зачастую оказывались слишком сложными, чтобы их можно было усвоить за счет простого подражания. Они требовали от потенциального наставника сотрудничества – готовности инструктировать ученика. Немалую часть сложного человеческого знания, связанного, например, с изготовлением орудий или предметов обихода, либо многообразные сведения, подразумеваемые тем или иным родом деятельности, можно без потерь передать только в ходе долгого обучения на практике. А для этого требуется долговременное взаимодействие наставника и ученика{1235}. Так крупномасштабное сотрудничество сделало еще один шаг вперед, поскольку в каждом деле появились мастера-эксперты. В отличие от своих предшественников, которым обучение родни приносило лишь косвенную выгоду, мастера стали обучать чужих им людей и получать непосредственную выгоду в виде ресурсов (пищи, одежды, защиты). Появились профессиональные учителя разных категорий; преимущественно всему богатству знаний и навыков, необходимых для исполнения будущей роли, детей учили жрецы, однако в ранних земледельческих обществах были отдельные наставники, которые обучали боевым приемам, агротехническим хитростям и даже танцам{1236}.

Есть и другие основания полагать, что присущая нам способность к культурному научению, наставничеству и языку существенно увеличила размах сотрудничества у нашего вида{1237}. Вполне вероятно, что обучение изначально развивалось в контексте сотрудничества с близкими родственниками, однако возникновение языка дало возможность распространить учительство и на другие уже сложившиеся процессы сотрудничества, такие как взаимовыгодный обмен, непрямая взаимность и групповой отбор{1238}.

Какую-то часть сотрудничества, как между чужими друг другу особями, так и между группами особей, можно рассматривать в качестве взаимовыгодного обмена. И у шимпанзе, и у орангутанов, и у макак и капуцинов наблюдаются различия в поведенческом репертуаре на уровне популяции, однако, если не принимать во внимание миграцию и расселение, свидетельств обмена ценными ресурсами между их сообществами у нас нет. У тех же наших предков-гоминин, которые обладали зачатками языка, различия в материальной культуре между популяциями создавали возможность для обмена добычей и изготавливаемыми ресурсами. Взаимовыгодные отношения, при которых два существа приносят друг другу ту или иную пользу, в животном мире распространены широко. Так, птица волоклюй катается на спине носорогов, зебр, быков и коров и заодно выклевывает из их шкуры клещей и других паразитов{1239}. В выигрыше оказываются обе стороны, поскольку птица получает готовую кормушку, а копытные – личного дезинсектора. Однако появление взаимовыгодного обмена такого рода в ходе эволюции объяснить сравнительно нетрудно: насекомые, которыми с таким удовольствием лакомится птица, копытным не нужны, они не против от паразитов избавиться. Не менее распространены случаи, когда животные оказывают друг другу одинаковые услуги, например, когда лошади или павианы выкусывают друг у друга блох. И в этом поведении тоже нет никакой эволюционной загадки, поскольку услуги равноценны, а значит, обмен можно считать справедливым. А вот эволюцию того обмена, который мы обычно наблюдаем у человека (скажем, орудий на еду), объяснить несколько труднее. Здесь предметы обмена ценны для каждой из сторон, но, поскольку предметы эти разные, приходится договариваться об «обменном курсе». У других животных такая форма взаимовыгодной сделки встречается редко или вовсе отсутствует{1240}. Единственный известный мне документированный пример – сношение «за оплату» дичью у некоторых шимпанзе, которые охотятся на красных колобусов{1241}, но достоверность этого утверждения оспаривается{1242}. Таким образом, мы вправе считать, что обмен желаемыми благами разной ценности у животных чрезвычайно редок{1243}. Вероятная исключительность подобного обмена и наличие его только у человека вовсе не удивительны, поскольку, судя по всему, такой акт требует способности договариваться о курсе, а это крайне затруднительно, когда нет хотя бы протоязыка (или, возможно, гибкой системы общих жестов). Эволюция языка открывала дорогу обмену, а тот влек за собой необходимость приходить к согласию и отбор в пользу дальнейшего развития и усложнения коммуникации. Там, где среда варьирует от места к месту, специфичное для популяции культурное разнообразие у разговаривающих гоминин создавало особенно благоприятную почву для взаимовыгодного обмена.

Торговый обмен предполагает разделение труда, позволяющее использовать как предмет сделки ценные товары или услуги, доступные для одних особей или обществ и недоступные для других, – в силу этой разницы в доступности ресурсов договор о совершении такого акта оказывается выгодным{1244}. Появление крупных стратифицированных обществ и связанного с ним развития разного рода занятий должно было немедленно повлечь расширение пространства для обмена. Собственно, и разделение труда как таковое почти наверняка не возникло бы без торговых сделок. Чем сильнее разделение труда внутри общины и между разными общинами, тем больше возникает возможностей для обмена. В конце концов сообщество преодолевает барьер, за которым оказывается удобнее ввести некий общий эквивалент для облегчения этого обмена, и возникает такой институт, как деньги. Еще в 9000 г. до н. э. средством платежа или мерой стоимости при натуральном обмене служили и зерно, и скот{1245}. Израильский шекель, например, предположительно, ведет свое происхождение от мерки ячменя, соответствующей примерно 180 зернам. Трудно представить, что подобные соглашения удавалось бы заключать без использования языка. Таким образом, нормы, институты и законы устанавливали и закрепляли крупномасштабные отношения сотрудничества между чужими друг другу людьми{1246}, а язык гарантировал, что эти правила и соглашения будут изложены в подробностях и известны всем{1247}.

Подозреваю, что именно обучение с использованием языка изменило весь расклад для нашего вида, в колоссальной мере увеличив масштабы сотрудничества и усовершенствовав его механизмы{1248}. Притом что склонность живых существ помогать тем, кто в ответ поможет им, уже установлена{1249}, пока не ясно, насколько распространена в природе так называемая непрямая взаимность, под которой имеют в виду склонность помогать тем, кто помогает другим{1250}. Теоретические модели показывают, что непрямая взаимность вполне может вести к сотрудничеству, и объясняют, почему может быть выгодно поддерживать репутацию сотрудничающего{1251}. Но, как утверждает Мартин Новак, эволюционный биолог из Гарварда, положивший начало исследованиям этого механизма, «язык тесно связан с сотрудничеством. Для эффективного функционирования механизму непрямой взаимности требуются слухи и сплетни – причем с конкретикой, от имен до поступков, времени и места»{1252}. Кроме того, усваиваемые путем вербального обучения социальные нормы позволяют человеку институционализировать наказание для не желающих сотрудничать, например, введя полицейский контроль или санкционированные обществом карательные меры. Как показывают теоретические и экспериментальные исследования, институционализированное наказание более эффективно для поддержания сотрудничества, чем карательные меры на уровне индивидов{1253}. Такое сотрудничество тем не менее допускает вероятность мошенничества в совместных предприятиях. У человека есть, по крайней мере, возможность мошенничать тонко, прибрав к рукам коммуникационную сеть и позаботившись о том, чтобы передаваемые сообщения максимизировали выгоду именно для него или для его группы. Эта форма жульничества могла, в свою очередь, запустить отбор в пользу более компетентных и умелых «переговорщиков». Когда язык только зарождался, по мере расширения репертуара местных популяционно-специфичных символов оказывалось все труднее без дополнительных усилий понимать протоязыковые символы других сообществ, и тем выгоднее было при научении осваивать особенности именно своей, местной популяции. Со временем местные протоязыковые варианты начинали напоминать диалекты и становились определением и обозначением того или иного сообщества.

При межпопуляционном культурном разнообразии вознаграждаются распознавание членов своей группы и научение именно у них, как у обладающих полезным местным знанием, а не у чужаков из других групп. Из теоретического анализа следует, что в таких обстоятельствах предпочтительнее подчиняться местным традициям, и это подчинение влечет за собой ряд важных последствий, в том числе эволюцию «этнических маркеров», символизирующих принадлежность к группе, рост сотрудничества внутри групп и потенциальную вероятность возрастания межгрупповых конфликтов{1254}. Языки или диалекты эффективно функционируют в качестве этнических маркеров, способствуя местному научению и другим обособляющим тенденциям{1255}. В свою очередь, подражание, обучение, языки и местные социальные условности гарантируют, что и при расселении особей локальные поведенческие различия между группами будут поддерживаться. Это ведет к появлению необычайно устойчивой формы групповой селекции, известной как культурный групповой отбор, который и формирует историю человечества{1256}.

Антропологи Роберт Бойд и Питер Ричерсон первыми огласили гипотезу, согласно которой групповой отбор работает на культурном уровне за счет отбора культурных признаков{1257}, таких как опора популяции на земледелие. То есть группы, обладающие более эффективными традициями, нормами и институтами, выигрывают в состязании с другими группами. Так, например, (1) у обществ, имеющих организованную армию, больше шансов побеждать в конфликтах, чем у не имеющих таковой; (2) города-государства, где есть разделение труда и специализация по роду занятий, оставляют позади конкурентов, не имеющих таких инноваций; (3) земледельческие сообщества, разработавшие ирригационную систему, будут процветать с большей вероятностью, чем другие; и (4) сообщества с религиозными доктринами, утверждающими сотрудническую деятельность внутри группы, взлетят высоко – за счет тех, кто не обзавелся богами, помогающими обеспечить подчинение. В сухом остатке – распространение военных технологий, разделения труда, ирригации, религиозных доктрин и многих других сотруднических начинаний. С их помощью обществам удается разрешить многие проблемы совместных действий{1258}.

Вы, возможно, задаетесь вопросом, почему в данном случае мне кажется, что отбор будет действовать на группы особей, а не на отдельных особей, как предполагается обычно. Если представители земледельческого общества будут оставлять больше потомства, чем представители неземледельческого, то – при условии, что это потомство продолжает пользоваться тем же способом обеспечения средств к существованию, что и родители, – частота встречаемости земледелия повысится. Однако эта логика не учитывает, что большинство преимуществ для приспособленности, связанных с земледелием, приносит деятельность на уровне группы. Земледелец-одиночка, пытающийся прокормиться своим трудом без посторонней помощи, обычно вряд ли произведет больше пищи или вырастит больше потомства, чем охотник-собиратель. Только в качестве коллективного занятия, практикуемого в группах людей, совместными усилиями производящих ресурсы на пользу всей группы (так называемые общественные блага), земледелие становится высокопродуктивным. Чтобы соорудить приличную ирригационную систему, как правило, требуется несколько сотен человек. Примерно столько же людей необходимо, чтобы построить загон для ловли антилоп или лошадей. Запруды для ловли рыбы, которые сооружаются из камня, сетей или деревянных кольев и тянутся порой на несколько сотен метров, тоже устраиваются совместными усилиями членов большой группы. Выжигание лесов под пашню, сев, уборка урожая – во всех этих занятиях традиционно участвовало целое сообщество. В одиночку земледельцу такое не осилить, но группа земледельцев, работающих сообща, получит существенные дивиденды, и те, кто сумеет объединиться для такого сотрудничества, обычно обойдут в конкурентной борьбе тех, кто не сумеет. Результатом будет продвижение практики сотрудничества.

На групповом уровне сотруднические инициативы возникают не только в земледельческих сообществах. В Судане живут два скотоводческих народа – нуэр и динка, давно и неустанно враждующие друг с другом. На протяжении всего XIX столетия нуэр радикально расширяли свои владения, тесня динка. Успех нуэр в этих военных действиях объясняют их социальной структурой, которая позволяла выдвигать более крупные военные отряды, чем у динка. В результате распространение получали верования и обычаи нуэр{1259}. Если смотреть шире, то совместной охотой или собирательством занимаются многие мелкомасштабные общества, и они тоже организуют военные отряды в случае вооруженных конфликтов{1260}, так что, вполне вероятно, в этих обществах действовал культурный групповой отбор, способствовавший продвижению и распространению их культурных традиций{1261}.

Бойд и Ричерсон ставят во главу угла точность социального научения, конформность по принципу «Где большинство, там и сила»[22], предполагающую, что индивиды перенимают поведение основной массы, а также нормы и институты, регулирующие социальное поведение{1262}. Последние включают в себя регламентированное или санкционируемое обществом наказание нежелающих сотрудничать{1263}. Значимость конформистской передачи состоит в том, что она минимизирует поведенческие различия внутри групп, одновременно поддерживая различия межгрупповые. Кроме того, поскольку окупаемость любой поведенческой стратегии зависит от местной частоты ее использования, даже у разных групп одной популяции в одной и той же среде поведение может оказаться совершенно разным{1264}. Иными словами, культурные процессы порождают среди человеческих групп множество вариаций, создавая почву для действия отбора. Сейчас у нас есть обширные данные, показывающие, что различия между человеческими обществами обусловлены культурной вариативностью в гораздо большей степени, чем генетической{1265}.

Гипотеза Бойда и Ричерсона представляется весьма близкой к истине в силу нескольких факторов. Во-первых, при культурном наследовании, в отличие от генетического, потомок может учиться не только у своих биологических родителей, а это предполагает чуткость к наиболее часто встречающимся культурным признакам своего общества и конформную подстройку под господствующее местное поведение. Такая практика позволяет сохранять культурные различия. Во-вторых, поскольку завоеванные или притесняемые могут – добровольно либо по принуждению – перенимать признаки культуры завоевателей, миграция не сотрет межгрупповые культурные различия (в отличие от дрейфа генов при генетическом групповом отборе). Таким образом, перемещение людей из группы в группу, как правило, не особенно размывает вариативность на групповом уровне. В-третьих, благодаря системам символических маркеров группы, таких как обряды, танцы, песни, языки, одежда и флаги, культурам проще поддерживать своеобразие и противостоять чужим культурным свойствам, «импортируемым» переселенцами, чем местному генофонду сохранять своеобразие, сопротивляясь дрейфу генов. В-четвертых, институционализированное наказание (например, силами стражей правопорядка) или санкционированные обществом карательные меры (избиение дезертиров во время военных действий и др.) могут, как свидетельствуют и результаты наблюдений, и умозрительные суждения, закреплять в обществе сотруднические нормы{1266}. В совокупности перечисленные факторы означают, что культурный групповой отбор действует с гораздо большей вероятностью, чем генетический групповой отбор, и это подтверждается обширными эмпирическими данными{1267}.

Культурные процессы, в том числе культурный групповой отбор, могут за счет генно-культурной коэволюции вызывать обратную связь, затрагивающую генетическую эволюцию, и тем самым влиять на развитие нашей когнитивной деятельности. Это взаимодействие, предположительно, способствует эволюционной динамике психологической склонности к культурному укладу, которую антропологи Мацей Чудек и Джозеф Хенрик называют психологией норм{1268}. Под ней они понимают «комплекс психологических приспособлений для того, чтобы выводить путем умозаключений поведенческие стандарты своего сообщества, кодировать их в памяти, соблюдать, насаждать и заглаживать вину в случае их нарушения»{1269}. Предположение, что у биологического вида, начавшего в значительной мере полагаться на социальное научение и культуру, скорее всего, сформируется приспособленная к конкретным условиям психология норм, подкрепляется внушительным массивом теоретических доказательств{1270}. Так, согласно теоретическому анализу, человек должен особенно хорошо распознавать, представлять и усваивать местные нормы своего общества, а также замечать и порицать нарушение этих норм и наказывать за него{1271}.

В частности, нравственные нормы вполне могли запустить естественный отбор по человеческим генам в пользу расположенности к сотрудничеству. Индивидам, более склонным подчиняться нормам, оказалось бы проще встроиться в более крупные регулируемые поведенческими стандартами сообщества и соблюдать правила, чем тем, кто такой склонности не имеет. Эти более «понятливые» особи получали бы преимущество – вплоть до того, что с большей вероятностью могли бы воспользоваться благами разрабатываемых обществом технологий и с меньшей вероятностью стать изгоями или подвергнуться наказанию{1272}. Популяция таких покладистых индивидов, в свою очередь, создавала почву для культурной эволюции более сложных и эффективных норм и позволяла группам обеспечивать более надежное сотрудничество. Аналогичный механизм мог способствовать и выработке у людей склонности испытывать стыд или чувство вины при нарушении ими социальной нормы{1273}. Рассуждения эти, конечно, гипотетические, однако, учитывая, что нам трудно вообразить себе какого-либо другого примата, который смог бы жить в обстановке сотрудничества, регламентированного правилами, а также что у многих одомашненных животных искусственный отбор вырабатывал покорность, в отбор в пользу подобных свойств у человека можно легко поверить{1274}.

Кроме того, на всем своем протяжении история координируемых групповых занятий у человека и успешной организации совместных действий за счет социального научения, учительства и языка тоже, судя по всему, сопровождалась обратной связью, которая формировала человеческую психологию, наделяя нас, и только нас, способностью понимать и разделять цели и намерения других{1275}. У нас обнаруживается нетипичная склонность и способность к тому, чтобы делиться своим опытом – посредством совместного внимания, кооперативной коммуникации и, разумеется, обучения{1276}. В ходе эволюции человек не только достиг высокого уровня индивидуальной когнитивной деятельности, но также выработал многочисленные и разнообразные навыки и мотивы совместной когнитивной деятельности (когда знание создается в диалоге между людьми). Типичная модель социальной добычи пищи у других приматов, как показали тесты на решение кумулятивных культурных задач, описанные в восьмой главе{1277}, – это острая конкуренция в борьбе за еду, низкая терпимость дележки пищи и почти полное отсутствие самостоятельных попыток предлагать пищу другим{1278}. Наши предки каким-то образом отошли от этой модели и стали добывать пропитание совместными усилиями{1279}. Я сильно подозреваю, что одно из последствий культурного драйва, описанного в шестой главе, заключалось в том, что в поисках способов эффективной и точной передачи информации предпочтение при отборе отдавалось тем изменениям в человеческом темпераменте, которые делали нас более толерантными (а также обеспечивали обобщенную способность к обучению){1280}. Терпимости могло отдаваться предпочтение и при культурном групповом отборе или при других процессах генно-культурной коэволюции.

С равным успехом генно-культурная коэволюция могла поучаствовать в развитии у человека незаурядной способности к подражанию, а также к формированию эмоциональных привязанностей, которые порождает подражание, и деятельности воспитателей, направленной на побуждение детей к подражанию. Оказаться объектом копирования со стороны детей может быть привлекательно и выгодно для взрослого по ряду причин. Во-первых, подражание лестно – поскольку оно подразумевает, что объект подражания, его ценности, его выбор, заметили или предпочли. Во-вторых, объекту подражания может нравиться содействовать усвоению ребенком жизненно важных навыков, поскольку этот человек желает, чтобы ребенок развивался и взрослел, либо хочет как можно скорее избавиться от необходимости за ним ухаживать. В-третьих, участвуя в той же деятельности, что и взрослые (например, помогая при сборе ягод или грибов), подражающие дети меньше что-либо испортят, чем неподражающие, а может, даже принесут пользу. Возможно, именно поэтому родители и их помощники обычно поощряют подражание у своих подопечных, нередко захваливая их и не скупясь на прочее положительное подкрепление, вплоть до того, что иногда и сами имитируют действия ребенка и издаваемые им звуки. Согласно теоретическим расчетам и данным наблюдений, эти реакции усиливают способность к подражанию и побуждают ребенка продолжать в том же духе{1281}. Такие взаимоотношения могли подвергнуться действию естественного отбора, вырабатывавшего у взрослых склонность положительно реагировать на подражание со стороны ребенка и поощрять его, а у детей – склонность непреднамеренно подражать заботящимся о них взрослым и откликаться на поощрение дальнейшим подражанием. Не исключено, что с помощью положительных эмоций, которые испытывают благодаря подражанию и ребенок, и тот, кто о нем заботится, а также укрепления в результате этого социальных взаимоотношений природа поощряет подражание – на благо обеих сторон. Вполне вероятно, что подстраивание речи под детское восприятие, тот самый «мамин язык», – частное проявление того же общего процесса. Возможно, при естественном отборе у взрослых предпочтение отдавалось склонности особым образом выстраивать речь, обращенную к детям, а у детей соответственно откликаться на нее, поскольку это ускоряло усвоение языка{1282}. Для нужд психологии норм могли кооптироваться даже такие незамысловатые средства, как улыбка или гримаса недовольства; эти «дешевые» и вместе с тем высокоэффективные сигналы одобрения или неодобрения очень удобно использовать, когда учишь других тому, как следует и как не следует поступать.

Генно-культурной коэволюцией может объясняться и любопытная взаимосвязь подражания и сотрудничества. Как и другие животные, человек (зачастую непреднамеренно) копирует чужие позы, манеры и мимику. Эту форму социального научения называют по-разному – простой имитацией{1283}, содействием отклику{1284}, мимикрией{1285} или эффектом хамелеона{1286}. Если животным, как было установлено в ходе экспериментов, такое подражание позволяет приобретать ценные жизненные навыки, у человека оно, судя по всему, заодно усиливает социальное взаимодействие. Экспериментальные исследования показали, что между простой имитацией и возникновением в обществе настроя на сотрудничество существует причинно-следственная связь; когда человеку подражают, он активнее настраивается на сотрудничество, а настроенный на сотрудничество больше склонен подражать другим{1287}. Результаты экспериментов свидетельствуют, что оказавшийся объектом подражания начинает больше симпатизировать подражающему{1288}, находит его доводы более убедительными{1289} и характеризует пребывание в его обществе как более приятное, – все это в сравнении с ситуациями, когда подражание отсутствует{1290}. Даже полуторагодовалые дети охотнее спешат помочь (например, поднять оброненный предмет) взрослому, который им подражал, чем не подражавшему{1291}. Взрослые тоже с большей готовностью помогают в несложных заданиях и даже жертвуют больше денег на благотворительные нужды в тех случаях, когда оказываются объектом подражания{1292}.

Судя по всему, эта связь двусторонняя. Люди охотнее подражают тем, кто им больше нравится, чем вызывающим неприязнь, и предпочитают подражать представителям своей группы, а не чужим{1293} – этот вывод справедлив и для этнических сообществ, и для религиозных{1294}.

Психолог из Оксфордского университета Сесилия Хейз доказывает, что двусторонняя причинно-следственная связь между имитацией и кооперацией может служить тому, чтобы поддерживать сотрудничество, совместные занятия и склонность делиться информацией среди членов одной социальной группы за счет действия так называемого добродетельного, или благотворного, круга подсознательной имитации и просоциального настроя{1295}. То, что этот круг служит сохранению границ группы, согласуется с развитием таких склонностей под действием механизма культурного группового отбора. Местные обычаи и манеры могут аналогично диалектам распространяться посредством имитации и служить этническими маркерами, которые подсознательно воспринимаются как сигналы, говорящие о принадлежности к группе{1296}. Склонность доброжелательно относиться к тем, кто ведет себя так же, как мы, и тем более демонстрирует те же, что и у нас, манеры, могла стать одним из признаков, по которому шел отбор в нашей эволюционирующей психологии, поскольку эта склонность способствует сотрудничеству представителей группы. И напротив, как показали математические модели, в вариабельных условиях среды выгодно подражать местным жителям, поскольку у них с большей вероятностью выработано оптимальное для данных условий поведение{1297}. Соответственно, склонность подражать сотрудничающим представителям общества могла получать предпочтение при отборе, поскольку у них больше вероятность оказаться местными. Возможно также, что эти склонности усваивались в процессе научения и передавались социальным путем.

Культурный групповой отбор мог также отдавать предпочтение социальным практикам, которые стимулируют развитие недюжинной способности к имитации{1298}. Во многих обществах существует традиция синхронных танцев, а военные отрабатывают слаженное хождение строем и упражняются в боевой подготовке. Возможно, такие группы оказываются успешнее других отчасти потому, что этими синхронными действиями они оттачивают имитационное мастерство своих нейронных контуров, что позволяет им связывать восприятие действия в чужом исполнении со своим собственным исполнением{1299} и тем самым способствует выстраиванию внутри группы эмоциональных связей{1300}. Если синхронные действия (например, групповая тренировка) вызывают выброс эндорфинов, то эти действия могут связаться у тренирующихся с положительным подкреплением, и тогда синхронность сама по себе станет вознаграждением{1301}. Условная связь может возникнуть и в том случае, когда вознаграждение участники скоординированных действий получают по их итогам (например, при совместной охоте). Если синхронизация станет вознаграждающей, то с большей долей вероятности будет возникать социальное поведение, стимулирующее такие действия. В этом контексте будет приветствоваться активное использование ритма (барабанного боя и др.) и музыки как способа координации действий большого числа людей, ведущего к укреплению социальных связей{1302}. Группы солдат, которые на бегу поют или выкрикивают речевки, смогут продвигаться дальше, быстрее и легче и заодно укреплять эмоциональные связи друг с другом.

Излагая в шестой главе гипотезу культурного драйва Аллана Уилсона, я предположил, что отбор в пользу более точных и эффективных форм социального научения мог, в свою очередь, запустить отбор в пользу более развитых способностей к имитации, а также других составляющих когнитивной деятельности. Эти способности к имитации могли, например, поддерживаться профильными структурами или нейронными сетями мозга, позволяющими нам решать проблему соответствия (трудность подражания, связанную с тем, что мы подчас воспринимаем собственное выполнение того или иного действия совсем не так, как выполнение того же действия другим человеком) или, по крайней мере, наделяющими нас нейронной пластичностью, благодаря которой людям удается справляться с задачей имитации при наличии релевантного опыта. Полагаю, что наши мощные способности к подражанию сами являют собой эволюционное приспособление к культурной жизни.

Единого мнения на этот счет пока нет. Сесилия Хейз, например, считает, что способность человека к имитации опирается на древнюю способность к ассоциативному научению, а также что и степень нашей опоры на имитацию, и мастерство владения ею – лишь социальные конструкты{1303}. Я согласен, что в том мире, который человек сконструировал, он на каждом шагу смотрит в зеркала и участвует в синхронизированных занятиях, поэтому его мир как никакой другой полон возможностей практиковаться в имитации, – этот тезис мы с этологом из Кембриджа Патриком Бейтсоном выдвинули несколько лет назад{1304}. Экспериментальные данные свидетельствуют, что склонность к имитации можно усилить с помощью положительного подкрепления. Так, когда маленький ребенок имитирует действия родителей, те обычно откликаются улыбкой и возгласами одобрения{1305}. Однако не думаю, что другие животные, если предоставить им возможность получить аналогичный предшествующий опыт, добьются такого же мастерства имитации, как человек, – собственно, это в той или иной степени подтверждают все безуспешные попытки научить обезьян говорить. Как подробно рассматривалось в предыдущей главе, с тех пор как эволюционные ветви человека и шимпанзе разделились, человеческий мозг успел подвергнуться активному естественному отбору, в том числе, согласно имеющимся данным, существенно повысившему наши способности к научению. Почти все научение у человека направляется социумом и включено в социальный контекст, и, скорее всего, так обстояло дело по крайней мере последние два с лишним миллиона лет, начиная с наших предков-гоминин. Поэтому было бы правильнее считать повышенную способность человека к несоциальному научению побочным эффектом отбора в пользу искусного подражания, а не наоборот{1306}.

Эволюционным биологам оказалось неожиданно трудно доказывать, что тот или иной отличительный признак представляет собой адаптацию{1307}, а показать, что определенные когнитивные свойства человека – тоже механизмы адаптации, способствующие социальному научению, и вовсе задача не из простых. Лично я считаю вопрос, что именно считать адаптациями человека к социальному научению, одним из самых значительных и непроясненных в нашей области науки. Однако подходящих кандидатур на право называться адаптациями вполне достаточно, чтобы у меня крепла уверенность: рано или поздно мы докажем, что человек обладает когнитивными адаптациями к культурному научению.

Одна из таких кандидатур – обобщенная способность человека к учительству, включающая мотивацию к тому, чтобы учить и учиться, а также способность понимать уровень знаний ученика. Если я не ошибаюсь насчет того, что изначальной функцией языка было содействие обучению, то еще одна адаптация к социальному научению – это язык. Добавлю к этому пару признаков, которые могли развиться для содействия социальной передаче, – склонность взрослых разговаривать с детьми на «их» языке и склонность детей к этой речи прислушиваться. Сюда же относятся другие разновидности педагогического ориентирования{1308}. Еще один убедительный пример – необычайная социальная мотивация к имитационному подражанию, силу и повсеместность которой не станет отрицать ни один родитель, и социальные связи, которые благодаря этой мотивации устанавливаются{1309}. Не менее убедительна и склонность маленьких детей прослеживать направление чужого взгляда, равно как и мотивация делиться впечатлениями с другими за счет совместного внимания{1310}. Возможно, даже белки глаз как-то менялись у нас в ходе эволюции, чтобы нам было проще следить за направлением чужого взгляда при близком коммуникативном взаимодействии{1311}. Незаурядная склонность человека подстраиваться под поведение большинства тоже, несомненно, входит в число кандидатур на звание адаптаций к социальному научению{1312}. В отличие от теории ассоциативного научения модели культурной эволюции позволяют объяснить, почему человек с большей вероятностью будет подражать действию, которое выполнено тремя людьми по одному разу, чем выполненному одним человеком трижды{1313}. Сюда же определенно относятся наши способности понимать чужое душевное состояние и вставать на точку зрения другого человека, а также распознавать намерения разных людей{1314}.

И, наконец, я приводил уже и нейронные, и генетические данные, свидетельствующие, что человек обладает особой пластичностью, позволяющей ему формировать кросс-модальные нейронные связи между информацией от органов чувств и моторными реакциями, тем самым облегчая имитацию и эмуляцию{1315}. Как и следовало ожидать, учитывая способствующее передаче знаний между поколениями удлинение периодов ювенильной зависимости в ходе эволюции, характерный для раннего этапа развития мозга период пластичности синапсов у человека тоже увеличился{1316}. Даже самые примитивные и древние наши способности к научению, такие как умение улавливать связи между событиями, понимать последствия собственных действий и гибко подстраивать свое поведение к обстоятельствам, были существенно усовершенствованы{1317}, скорее всего, за счет отбора в пользу усиления социального научения. Вполне вероятно, что это расширение возможностей общего научения и повышение пластичности сыграло важнейшую роль в когнитивном развитии человека. Хотя я предполагаю, что со временем у нашего вида откроют еще множество психологических адаптаций к социальному научению, добраться до истоков этой когнитивной деятельности будет, на мой взгляд, нелегко. Адаптации к социальному научению, скорее всего, представляют собой сложные продукты развития, которые строятся на полученных в результате эволюции мотивационных, перцептивных или когнитивных предрасположенностях за счет самых общих процессов научения, которые чутко реагируют на конструируемую средствами культуры, символически кодируемую среду{1318}.

Таким образом, все указывает на то, что крупномасштабное сотрудничество, которое наблюдается только в человеческом обществе, возникает благодаря нашим беспрецедентным по мощности способностям к социальному научению, имитации и учительству в сочетании с воздействием на наш разум коэволюционной обратной связи, этими же способностями порождаемой. Культура направила человеческие популяции по недоступному другим – не культурным – видам эволюционному пути, либо создавая условия для развития уже существовавших механизмов сотрудничества, таких как непрямая взаимность и обоюдовыгодный обмен, либо образуя новые механизмы, не наблюдаемые у других видов, такие как культурный групповой отбор. В этом процессе, судя по всему, благодаря генно-культурной коэволюции складывалась определенная психология. Она включала в себя повышенные способности и мотивацию к тому, чтобы учиться, учить, общаться с помощью языка, имитировать и эмулировать, а также предрасположенность к послушанию и социальной терпимости, к совместным целям, намерениям и вниманию. Эта психология полностью отличается от того, что мы наблюдаем у других животных, и от той, которая могла бы развиться в ходе одной лишь генной эволюции{1319}.

Население мира демонстрирует бесконечное разнообразие обличий, моды, языков, обычаев, пищевых пристрастий и способов обеспечить себе средства к существованию, и при этом, несмотря на генетические различия между человеческими популяциями, генетическая вариативность у нашего вида очень незначительна по сравнению с отмеченной у других высших обезьян. Человеческие сообщества разделяются не генами, а плодами нескольких тысячелетий культурной эволюции. Однако было бы ошибкой полагать, что наша биология не имеет совершенно никакого отношения к пониманию современного разнообразия и эволюционных адаптаций Homo sapiens. Мы выстроили свой мир с помощью культуры, но произошло это исключительно благодаря тому, что под нее «заточен» наш разум.

Глава 12

Искусство

Каждому из нас на протяжении жизни доводилось приобщаться к новым технологиям. В зависимости от возраста мы помним появление айподов в 2001 г., интернета в 1990-х, мобильных телефонов в 1970-х или цветного телевидения в 1960-х гг. Каждая из этих влиятельных инноваций воспринималась как невиданный прорыв и последнее слово техники, пока на смену ей не приходили следующие, более совершенные аналоги. При всех частных различиях культурная эволюция подчиняется той же логике, что и биологическая{1320}. Новые идеи, поведенческие модели, продукты разрабатываются в ходе разного рода творческих процессов, отличаются по внешнему виду, привлекательности и полезности и поэтому входят в наш быт тоже по-разному, по мере того как новоизобретенные версии вытесняют устаревающие. Технология движется вперед и диверсифицируется за счет усовершенствования существующей, которая в свое время точно так же нарастила мощности по сравнению со своей предшественницей. Культурный ландшафт формируют бесконечные волны новаторства и подражания. Эта логика распространяется на всё – от производства простейших промышленных товаров, таких как булавки и канцелярские скрепки, до головокружительно сложных космических станций и генной инженерии с использованием методик CRISPR (редактирования генома), – и даже, если заглянуть в далекое прошлое, на оббивку камней нашими предками-гомининами и творения новаторов-животных. Технологическая эволюция бесконечна по той же самой причине, что и биологическая; всюду, где царит разнообразие, в том числе в функциональности и наследуемости, неизбежно возникнет естественный отбор.

Между тем любопытно, что в отличие от технологической эволюции, которая большинству очевидна, эволюцию искусства признают далеко не все{1321}. Однако создание произведений искусства и изменение искусства во времени во многом обусловлено имитацией, которая никоим образом не сводится к копированию стилей, приемов и материалов. Кино- и театральная индустрия иллюстрируют то, что утверждают своим существованием архитектура, живопись и скульптура. А именно, что без настройки разума на оптимальное социальное научение, произведенной в ходе естественного отбора, искусство бы попросту не рождалось.

Изучив то немногое, чем мир искусства обязан нашему биологическому наследию, рассмотрим эволюцию танца. Поскольку его история на редкость хорошо документирована, она представляет собой отличный материал для анализа, на основе которого можно продемонстрировать механизмы развития человеческой культуры. Мы увидим, что культурная эволюция не линейна, то есть не движется неуклонно от простых форм к все более и более сложным, как полагали антропологи XIX в{1322}., и не похожа на древо, дающее все новые и новые побеги на разрозненных ветвях, как изображал биологическую эволюцию Дарвин{1323}. Культурная эволюция больше напоминает плавильный котел, в котором инновации зачастую являют собой заимствования из других областей, поэтому культурные потоки то и дело сближаются, сливаются и вновь разделяются. Этот процесс можно увидеть как насыщенную взаимовлияниями коэволюцию танца, музыки, моды, искусства и технологии, истории которых тесно переплетены.

Начнем с кино. После выхода «Игры в имитацию» (The Imitation Game) Бенедикту Камбербэтчу пели дифирамбы за великолепно сыгранную роль Алана Тьюринга, эксцентричного гения, взломавшего криптографическую систему «Энигмы» – шифровальной машины, которую нацисты использовали для отправки секретных телеграмм во время Второй мировой войны. В процессе этой работы ученый создал первый в мире компьютер. Детище Тьюринга должно было имитировать человеческий мозг и, возможно, даже конкретный разум – его первого в жизни друга и первой любви, Кристофера Моркома, именем которого изобретатель и назвал свой электромеханический дешифратор. За службу в Блетчли-парке[23], позволившую, по некоторым оценкам, приблизить окончание войны на два, а то и на четыре года, король Георг VI удостоил Тьюринга звания кавалера Ордена Британской империи. Но жизнь Тьюринга закончилась трагически. В 1952 г. гомосексуализм все еще был в Британии уголовным преступлением, и Тьюринг, преследуемый за свои нетрадиционные связи, после двух лет принудительного лечения гормонами покончил с собой, съев пропитанное цианидом яблоко незадолго до 42-го дня рождения{1324}. Только в 2013 г. королева Елизавета II даровала ему посмертное помилование и премьер-министр Гордон Браун извинился за недопустимое обращение Великобритании со своим гражданином – блистательным ученым и героем войны.

Тьюринг считается отцом современных информационно-вычислительных систем. Как утверждает легендарный разработчик искусственного интеллекта Марвин Мински из Массачусетского технологического института, эпохальная статья Тьюринга 1937 г. «содержит, по сути, описание современного компьютера и некоторых связанных с ним методов программирования»{1325}. На протяжении полувека метафора разума вдохновляла работы в области искусственного интеллекта, подпитывая процесс непрерывного совершенствования компьютерных технологий. Еще в 1996 г. по самолюбию человека был нанесен сокрушительный удар, когда суперкомпьютер Deep Blue обыграл в шахматы величайшего, возможно, гроссмейстера всех времен Гарри Каспарова, продемонстрировав превосходство механического разума над биологическим. Самый мощный современный суперкомпьютер – Tianhe-2, находящийся в Оборонном научно-техническом университете Китая, – представляет собой последнее на данный момент[24] звено в длинной цепи усовершенствований предшествующих технологических достижений, которая берет начало в коттедже № 8 Блетчли-парка. Не за горами тот день, когда на смену сегодняшним цифровым компьютерам придут квантовые. Уже сейчас самый точный хронометр в мире – квантовые логические часы, изготовленные американским Национальным институтом стандартов и технологий: измеряя время по колебаниям одного-единственного атома алюминия, они идут настолько точно, что за миллиард лет не отстанут и не убегут вперед даже на секунду. И все же каждое из этих технических чудес носит универсальное обозначение «квантовый механизм Тьюринга», словно отсылая нас к тому скромному зачину.

Мы охотно признаем роль, которую играет в технологической эволюции имитация, точно так же, как без труда понимаем попытку Тьюринга воспроизвести вычислительные мощности разума в думающей машине. А вот о чем мы нередко забываем, так о том, что, поскольку любой актер и любая актриса зарабатывают на жизнь имитацией изображаемых персонажей, кино – всегда игра в имитацию. Вся киноиндустрия основана на способности талантливых актеров изучить поведение своего персонажа, его речь, манеры в мельчайших подробностях и воспроизвести их с достаточной точностью, чтобы зритель воспринял героев как реальных людей и верил происходящему на экране. Камбербэтч перевоплощается в Алана Тьюринга, так же как Марлон Брандо перевоплощался в Вито Корлеоне в «Крестном отце», а Мэрил Стрип – в Маргарет Тэтчер в «Железной леди». Если эта игра в имитацию не удастся, от магии кино не останется и следа. Самые талантливые имитаторы за свои заслуги получают звездную награду – «Оскар» или «Золотой глобус». Десятки миллионов лет отбора в пользу все более и более точного социального научения увенчались талантами Брандо и Стрип. Однако отбор этот, безусловно, не был направлен на совершенствование актерского мастерства как такового. В плейстоцене не ставили любительских спектаклей, и первым гомининам лицедейство не давало никаких преимуществ для приспособленности. Актерство – это не адаптация, а скорее экзаптация, то есть свойство, изначально вырабатывавшееся в ходе естественного отбора совершенно для другой функции{1326}. Актерский талант – побочный продукт отбора в пользу имитации.

Те из наших далеких предков, кому удавалось лучше подражать другим, действительно получали преимущества для приспособленности, однако подражание у них выражалось не в лицедействе, а в усвоении непростых жизненно важных навыков. Все мы выходцы из древнего рода заядлых подражателей. Путем подражания наши праотцы учились мастерить орудия для рытья земли, копья, гарпуны и рыболовные крючки, изготавливать сверла, буры, иглы и копьеметалки, разделывать добычу и снимать мясо с костей, разводить и поддерживать огонь, обмолачивать, перетирать и вымачивать растения, охотиться на антилоп, сооружать ловушки для дичи, ловить рыбу, готовить черепах и делать орудия из их панциря, обороняться сообща от свирепых хищников, а также узнавать, что означает каждый знак, звук и жест из тех, что применяют люди в ближнем окружении. Именно этими и сотнями других навыков формировались виртуозные подражательные способности нашей ветви. Добиться такого мастерства было вопросом жизни и смерти для тщедушных и беззащитных представителей нашего рода в их суровой борьбе за выживание на равнинах Африки, в пустынях Леванта или на побережье Средиземноморья.

Сотни тысяч, возможно миллионы, лет отбора в пользу грамотной имитации формировали мозг человека, великолепно адаптируя его к тому, чтобы переводить визуальную информацию о движениях окружающих в соответствующую моторику собственных мышц, сухожилий и суставов. И теперь, вечность спустя, мы без особого труда применяем эти способности в абсолютно немыслимых для наших предков целях, не отдавая себе отчет, насколько же необычайную адаптацию представляет собой переимчивость. Имитация не пустяк. Мало кто из других животных способен к моторной имитации, а те, у кого эта форма научения все-таки отмечается, бесконечно уступают нашему виду в четкости и точности передачи{1327}. Уже больше века психологи силятся понять, как имитация в принципе становится возможной{1328}. В основном научение происходит, когда мы получаем за свои действия «вознаграждение» или «наказание»{1329}, например, добиваясь желаемого или испытывая боль. Подкрепление побуждает нас повторять те действия, которые нам приятны, и избегать тех, которые вызывают боль или стресс. Научение такого рода называется оперантным обусловливанием. Системы вознаграждения, вызывающие у нас положительные или отрицательные ощущения, – это древние структуры нашего мозга, выкованные отбором для того, чтобы вырабатывать у животных поведение, отвечающее адаптивным целям{1330}. Но ведь когда мы, наблюдая за другими, учимся есть палочками или кататься на велосипеде, то вроде бы не получаем никакого прямого подкрепления, тогда как же происходит научение? Еще труднее понять, каким образом мы связываем визуальный образ – человека, управляющегося с палочками или крутящего педали, – с совершенно иным сенсорным опытом, который получаем, когда пытаемся совершать аналогичные действия сами. Над этой проблемой соответствия исследователи имитации ломают голову уже не первое десятилетие, и единого мнения о том, как все-таки устроен этот процесс, по-прежнему нет{1331}. Но кое-что не вызывает сомнений: для того чтобы решить проблему соответствия, требуются связи – в виде сети нейронов – между сенсорными и моторными областями мозга. Много лет назад в Кембридже я, тогда молодой специалист, вместе с уже упомянутым выдающимся этологом Патриком Бейтсоном исследовал эволюцию и развитие имитации на моделях искусственных нейронных сетей. Мы обнаружили, что смоделировать имитацию и другие формы социального научения можно, если предварительно обучить искусственную нейронную сеть, чтобы она набрала необходимый предшествующий опыт, позволяющий создавать подобные связи между информацией от органов чувств и моторными реакциями{1332}. Интересно, что у нейронных сетей, на которых мы моделировали имитацию, оказались точно те же свойства, что и у так называемых зеркальных нейронов.

Имеются в виду клетки мозга, которые активизируются и когда их обладатель выполняет какое-то действие, и когда он видит, как это же действие выполняется другими{1333}. Считается, что зеркальные нейроны содействуют имитации{1334}. С увеличением мозга в ходе эволюции у человека непропорционально разрослись те области, которые, как теперь известно, участвуют в имитации (в частности, височные и теменные доли){1335}. Именно в теменных долях мозга приматов (обезьян) были впервые обнаружены зеркальные нейроны, и, как показывают исследования с использованием нейровизуализации, теми же зеркалящими свойствами обладают аналогичные области человеческого мозга{1336}. Вполне вероятно, что система зеркальных нейронов представляет собой непосредственный продукт отбора в пользу усиления имитации у наших предков. Сегодня эти когнитивные способности по-прежнему позволяют нам осваивать новые навыки – управлять автомобилем, забивать гвозди, готовить еду. И те же самые когнитивные способности позволяют Джимми Стюарту каждое Рождество заставлять нас переживать как в первый раз за его Джорджа Бейли в фильме «Эта замечательная жизнь» (It's a Wonderful Life).

Еще один, хотя и гораздо менее очевидный фактор, который мы упускаем из виду, – огромная зависимость кино, театра, оперы и даже компьютерных игр от способности зрителя вообразить себя участником действия, чувствовать тот же страх и то же напряжение, испытывать те же эмоции, что и главный герой. Эти способности тоже, скорее всего, вызревали в парнике африканских джунглей, где умение посмотреть чужими глазами и уловить цели и намерения выполняющих важные задачи помогало наблюдающему освоить какую-либо необходимую технологию. И там у наших предков переживание тех или иных эмоций совместно с окружающими (когда чужой страх вызывает тревогу, а смех ребенка радость) развивало эмпатию и эмоциональное заражение, благодаря которым сегодня мы так близко к сердцу принимаем происходящее на экране. За этой чувствительностью тоже кроются формы социального научения с адаптивными функциями, такие как позволяющие запоминать и отличать врагов-хищников или избегать других опасностей{1337}. Не будь у нас этих способностей к социальному научению, мы смотрели бы фильмы как социопаты, оставаясь абсолютно безучастными к происходящему с героями, и нам были бы одинаково безразличны и сцена в душе из «Психо», и поцелуй Ретта Батлера и Скарлетт О'Хара. В 2015 г. общемировые кассовые сборы в киноиндустрии составили 40 млрд долларов. Без нашей способности имитировать этой сферы не существовало бы в принципе, равно как и театра или оперы, если уж на то пошло.

Вообще, если вдуматься, мы заметим связи между неожиданно большим количеством разных видов искусства и способностями к имитации и новаторству, которые двигали эволюцией человеческого мозга. Возьмем, например, скульптуру. Чтобы представить на обозрение статую Давида в 1504 г., Микеланджело пришлось при работе решать собственную проблему соответствия. Только скульптору предстояло не самому повторить позу Давида, а выверенными движениями рук, держащих резец и молоток, превратить мраморную глыбу в увеличенную фигуру человека. Для этого Микеланджело необходимо было перевести зрительную информацию, передающую особенности облика натурщика, в моторную реакцию, позволяющую воссоздать этот облик в камне. Тем, что с задачей скульптор справился выше всяких похвал и произвел на свет один из величайших шедевров Возрождения, он обязан не только таланту, но и огромному многолетнему опыту работы с камнем. С 13 лет Микеланджело осваивал ремесло художника и много времени провел на мраморных каменоломнях Каррары, где научился мастерски обращаться с молотком. За те годы, что он набирался опыта, нейронные контуры его мозга натренировались (как мы тренировали свои искусственные нейронные сети) чутко улавливать соответствия между движениями при обработке камня и результатом, к которому они приводят. Однако натренировать их таким образом можно было лишь благодаря тому, что мозг Микеланджело был приспособлен, как ни у какого представителя другого вида живых существ, к тому, чтобы при надлежащем опыте осуществлять подробное кросс-модальное преобразование данных в результате взаимодействия сенсорной и моторной коры. Это наследие отбора в пользу имитационных способностей, которому подвергались наши предки.

Любоваться такими шедеврами, как Давид или Венера Милосская, – это порой удивительное чувственное наслаждение, особенно если не забывать, что перед нами, по сути, камень. Нередко рука сама невольно тянется коснуться этих совершенных форм. В некоторых культурах, например у эскимосов, есть статуэтки, которые мастера вытачивают специально для того, чтобы ощупывать их, а не разглядывать{1338}. Возможность испытывать подобные ощущения обусловлена действием все тех же кросс-модальных нейронных сетей. Они соединяют возникающее в нашем сознании представление об объекте с самим объектом и перекидывают мостик к наработанной до этого сети связей и зачастую очень личных воспоминаний.

Только виды животных с очень крупным мозгом в принципе способны создать скульптурные произведения, отличающиеся такой тонкостью и чеканностью линий. Для подобной работы необходимы четкие, точные, выверенные движения, ловкость рук, развивавшаяся с увеличением размеров мозга. У мозга млекопитающих по мере его роста в размерах менялась внутренняя организация, неизбежно, как описывалось в шестой главе, тяготея к большей модульности и асимметрии{1339}. С увеличением общих размеров более массивные области мозга обычно наращивали связи с другими областями и начинали контролировать остальные отделы мозга{1340}. Происходит это потому, что нейроны соперничают друг с другом за то, чтобы соединиться с целевой областью, и победа в этом состязании остается, как правило, за теми, которые выстреливают по клеткам-мишеням сообща, а значит, преимущество получают более крупные отделы мозга. Конечный результат – повышение влияния более крупных структур мозга на остальные его зоны. Главенствующая роль в человеческом мозге принадлежит неокортексу, на который приходится около 80 % всего объема мозга – больше, чем у любого другого животного. В ветви приматов, ведущей к человеку, неокортекс (часть мозга, отвечающая за мышление, научение и планирование) по мере эволюции рос в размерах и усиливал контроль над моторными нейронами спинного мозга и мозгового ствола – все это вело к совершенствованию моторики рук и большей четкости в управлении конечностями{1341}. Увеличился в ходе недавней эволюции человека и мозжечок – второй по величине отдел человеческого мозга, тоже играющий важную роль в контроле движений{1342}. Этому двигательному контролю человек обязан своей исключительной точностью при координации движений. Если я прав и за увеличением неокортекса и мозжечка в ходе эволюции стоят новаторство и социальное научение, соответствующий естественный отбор мог одновременно наделить человека более совершенной координацией, которая находила бы применение не только в живописи и скульптуре, но и в актерском мастерстве, опере и среди прочего в танце.

Тот двигательный контроль, который позволяет человеку по собственному почину создавать произведения искусства и разыгрывать спектакли, – это способность, которой не обладает больше никто из животных. Да, конечно, в интернете сплошь и рядом встречаются сообщения и видеоролики, призванные продемонстрировать художественные способности животных, но при внимательном рассмотрении они не выдерживают критики со стороны зоопсихологов. Никто не мешает вам купить своей кошке или собаке набор для рисования, и вашему питомцу эта забава может даже понравиться, однако произвести что-либо художественное в таких случаях обычно не удается. Как и большинству других животных, которым пытались вручить кисточку, собакам и кошкам не хватает ни задатков, ни двигательного контроля для создания предметов изобразительного искусства, и у меня большие подозрения, что найти красоту в пестрой мазне может только глаз любящего владельца.

Интересно, что американское Общество защиты животных недавно организовало художественный конкурс среди шимпанзе, на котором представили свои «шедевры» шесть участников. Победитель, 37-летний самец Брент из приюта Чимп Хейвен в Луизиане, получил премию в 10 000 долларов из рук самой Джейн Гудолл. Возиться с кистью Брент, впрочем, не стал и создал свое произведение с помощью языка. Оригиналы работ были затем проданы с аукциона eBay, и вырученные тысячи долларов перечислены на содержание приютов для шимпанзе{1343}. Но при всем восхищении этой трогательной, продуманной и исполненной благих намерений инициативой к провозглашению участвовавших в конкурсе шимпанзе художниками в любом подлинном смысле этого слова относятся одинаково скептически и специалисты по поведению животных, и искусствоведы. Даже с самой большой натяжкой максимум, что удастся признать у этих животных по части художественного творчества, – испытываемое ими удовольствие от создания многоцветной мешанины.

Гораздо больший интерес в этом отношении представляют слоны, поскольку, к восторженному изумлению тысяч доверчивых туристов, они регулярно вполне реалистично изображают деревья, цветы и даже своих сородичей на зрелищных шоу в нескольких таиландских заповедниках-приютах (илл. 11). Картины, которые слон иногда даже подписывает своим именем, распродаются влет. Но все совсем не так, как кажется. Кисточку в хобот слону вкладывает дрессировщик, который затем незаметно направляет движения, осторожно потягивая слона за уши. Слона натаскали, обучив подносить кисточку к бумаге и вести в направлении того уха, за которое тянут{1344}. Нельзя не отдать должное по меньшей мере великолепной работе дрессировщиков{1345} и не восхититься тем, как уверенно и ловко управляют хоботом их подопечные. И все же мы имеем дело с цирковым трюком, который не разгадывают только потому, что дрессировщик благоразумно скрывается за слоном. Тем не менее туристы – даже те, кому удается заподозрить подвох, – уезжают домой довольные, ведь никто не посмеет утверждать, что «бесценное произведение» нарисовано не слоном{1346}.

Илл. 11. «Слоны-живописцы» становятся в последнее время одним из самых популярных развлечений для туристов в Таиланде. На глазах восхищенной публики они регулярно создают реалистичные изображения деревьев, цветов и своих сородичей. Однако в действительности это не более чем шоу и цирковой трюк для посетителей. Публикуется с разрешения Филиппа Югена / Philippe Huguen / AFP / Getty Images

Изобразительное искусство – исключительно наша, человеческая, прерогатива. Однако то, что слоны, пусть и под чутким руководством, способны рисовать картины, все же не может не восхищать, поскольку это означает, что в результате обучения у них в мозге тоже выстраиваются кросс-модальные нейронные связи, переводящие информацию от органов осязания в соответствующие моторные реакции. Слоны-живописцы решают свою собственную задачу соответствия. И, возможно, не случайно индийский слон из Южной Кореи по кличке Кошик недавно продемонстрировал талант к вокальному подражанию, включая имитацию человеческой речи{1347}, а индийская слониха Хэппи из зоопарка Бронкса в Нью-Йорке узнает себя в зеркале{1348}. Эти способности почти наверняка взаимосвязаны. Как и скульптура, рисование (а также узнавание себя в зеркале) предъявляет определенные требования к контурам мозга, участвующим в имитации{1349}.

Крупный мозг обеспечивает нам безупречное владение не только руками и ногами, но также губами, языком и голосовыми связками, наделяя наш вид вокальными способностями, позволяющими и говорить, и петь{1350}. Если бы не увеличение коры, представители нашего вида не могли бы ни создавать произведения искусства, ни восхищаться ими вслух. Ключевую роль в возникновении искусства, вне всякого сомнения, сыграла эволюция языка, поскольку искусство насыщено символизмом. Как говорилось в восьмой главе, абстрактно-символическое мышление считается одним из главных свойств человеческой когнитивной деятельности. Использование произвольных символов позволяет человеку отображать в сознании и передавать по различным каналам широкий спектр идей и понятий. Естественный отбор выработал у нашего разума способность оперировать символами и мыслить абстрактно при использовании устной речи, но эта же приверженность символизму проявляется у нас и в многочисленных областях художественной культуры.

Одна из таких областей – архитектура. В шедевре Виктора Гюго «Собор Парижской Богоматери» (Notre-Dame de Paris, 1831) есть замечательная глава «Вот это убьет то». Загадочная фраза окажется репликой злодея-архидьякона Фролло, негодующего по поводу изобретения печатного станка. В словах Фролло отражен страх церкви перед крепнущей новой силой – книгопечатанием, которая грозит сбросить свою предшественницу с пьедестала. Но боится архидьякон не столько того, что люди начнут обращаться за знаниями и наставлениями к книгам, а не к служителям церкви, сколько того, что великолепие готической архитектуры собора, и без того ветшающего, утратит свою власть и символическое значение. Фролло гнетет предчувствие, что «человеческое мышление, изменив форму, изменит со временем и средства ее выражения; что господствующая идея каждого поколения будет начертана уже иным способом, на ином материале; что столь прочная и долговечная каменная книга уступит место еще более прочной и долговечной книге – бумажной»{1351}.

Современный читатель сочтет эти страхи надуманными. Однако в дописьменном мире институты власти в буквальном смысле высекали свое слово в камне. Величие, богатство и красота произведений архитектуры – от пирамид до базилики Святого Петра в Риме или Версальского дворца – исполнены символизма богоданности и незыблемости.

У человеческого искусства давняя история, насчитывающая не менее 100 тысячелетий{1352}. В ней можно обнаружить все вехи культурной эволюции{1353}. И хотя живопись балует нас невероятным разнообразием стилей, в ней по-прежнему присутствует та древняя концептуальная линия развития, которая предполагала точность передачи визуального впечатления. Возьмем, например, знаменитую картину Рене Магритта «Вероломство образов», на которой изображена курительная трубка, делающая честь любой рекламе табачной лавки. Однако, к недоумению миллионов восхищенных зрителей, под трубкой на холсте выведено каллиграфическим почерком Ceci n'est pas une pipe, что переводится с французского как «Это не трубка». На первый взгляд, утверждение грешит против истины. В действительности же мы просто забываем, глядя на картину, что перед нами и в самом деле не трубка, а лишь изображение трубки. Когда Магритта однажды попросили объяснить смысл этой подписи, он ответил, что, разумеется, это не трубка – попробуйте, мол, набить ее табаком… Сейчас идея Магритта может показаться банальной – мы уже избалованы и перекормлены великолепными произведениями искусства, поражающими идеально выстроенной перспективой и фантастической точностью изображения. Выполненные акрилом, карандашом или пастелью картины представителей такого направления современной живописи, как гиперреализм, – Диего Фацио, Джейсона де Граафа или Моргана Дэвидсона – почти невозможно отличить от фотографий. Эти работы – продолжение давней традиции как можно более подробной и безупречной передачи визуального впечатления от сцены или предмета. Данный жанр, расцветавший снова и снова, в разные исторические периоды назывался и реализмом, и натурализмом, и (справедливо отсылая к подражанию) мимезисом. Добиваясь идеального сходства изображения с оригиналом, гиперреализм отменяет для зрителя необходимость преодолевать проблему соответствия. Для зрителя, но не для живописца: чтобы осуществить свой замысел, решать эту проблему творческому человеку все равно придется.

Ни в одном жанре искусства проблема соответствия не выражена так ярко, как в танце, эксплуатирующем все те же когнитивные свойства, которые необходимы для интеграции «входящих» данных от различных органов чувств и «исходящих» моторных реакций. Изучать эволюцию танца я принялся в сотрудничестве с Ники Клейтон и Клайвом Уилкинсом после одной бурной дискуссии в кембриджском пабе в 2014 г. Ники, профессор психологии Кембриджского университета и специалист по когнитивной деятельности животных, страстно увлекается танцами и сочетает свое увлечение с исследовательской работой, руководя научными проектами на базе одной из ведущих трупп современного танца «Рамбер»[25]{1354}. Клайв достиг не меньших высот как успешный художник, писатель, фокусник и такой же фанат танцев. Мы довольно быстро сошлись во мнении, что танцы возможны только благодаря использованию тех же нейронных контуров, которые участвуют в имитации{1355}.

Танец требует от исполнителя подстраивать свои движения под музыку или подчинять их определенному ритму, порой даже внутреннему, например биению сердца. Для этого необходимо соответствие между входящей слуховой информацией и моторными реакциями, которые исполнитель выдает. В парном или групповом профессиональном танце исполнителям надо координировать движения, выстраивая определенный рисунок – повторяющий движения другого танцора, контрастирующий с ними или дополняющий их. Для этого тоже нужно привести в соответствие визуальные сигналы и моторные реакции. И то, что представителям человеческого рода удается (пусть не всем с одинаковой легкостью и изяществом) решать эту задачу, означает, что наш уникальный, не имеющий аналогов нейронный аппарат – наследие отбора в пользу мастерства имитации. Та же логика действует и применительно к одиночным танцам.

Согласно современным теориям, предрасположенность к имитации заложена у человека от рождения, но мастерства в ней можно добиться только по мере накопления жизненного опыта{1356}. С первых месяцев жизни, когда младенца укачивают под колыбельные песни, у ребенка формируются нейронные связи, соединяющие звук, движение и ритм, а затем эти связи укрепляются за счет многочисленных возможностей набраться дальнейшего опыта, таких как игра на музыкальных инструментах и т. д. Казалось бы, странно, занявшись игрой на фортепиано, надеяться, что теперь и танцевать удастся лучше, однако именно об этом говорят имеющиеся у нас данные нейропсихологии.

Беспредельное стремление подражать действиям родителей, а также старших братьев и сестер, которое мы наблюдаем у маленьких детей, изначально могло выполнять социальную функцию, например укреплять социоэмоциональные связи. Однако имитация тренирует и «отзеркаливающие» нейронные контуры мозга, создавая ребенку все условия для дальнейшей кросс-модальной интеграции сенсорных данных{1357}. Как показывают теоретические работы, опыт синхронизации сооружает мосты между восприятием себя и других людей, выполняющих те же самые действия{1358}. Неважно, по какой причине это происходит, – оттого ли, что естественный отбор в прошлом непосредственно настроил человеческий мозг на имитацию, или оттого что человек конструирует среду для развития, способствующую наработке имитационных способностей, или срабатывают то и другое, – в сравнении с прочими животными человек, бесспорно, непревзойденный имитатор. Как показали недавние нейровизуализационные исследования нейронных основ танца, при движении ног под музыку активизируются те области мозга, которые до сих пор ассоциировались с имитацией, и это, скорее всего, не случайно{1359}. Для танца, судя по всему, заведомо требуется мозг, способный справляться с проблемой соответствия.

Данные сравнительных исследований с этой гипотезой полностью согласуются. К танцорам среди животных причисляют представителей ряда видов, среди которых змеи, пчелы, птицы, медведи, слоны и шимпанзе. Последние во время гроз исполняют «танец дождя», для которого характерны ритмичные покачивания. Но можно ли утверждать, что животные и в самом деле танцуют, пока не ясно{1360}, и ответ на этот вопрос отчасти зависит от того, что именно понимать под танцем. Зато вопрос более конкретный, могут ли животные двигаться в такт музыке или ритму, исследуется всесторонне, и такие работы приносят четкий положительный ответ. Как ни поразительно, практически все животные, которые этому критерию соответствуют, славятся своими способностями к имитации – зачастую как в звуковой области, так и в двигательной.

Способность синхронизировать движения с музыкальным ритмом – кивать или притопывать ногой в такт музыке, например, – присуща всем людям{1361}, но редко наблюдается у других животных{1362}. Самое распространенное объяснение, почему это так, известное как гипотеза «вокального научения и ритмической синхронизации»{1363}, в целом согласуется с представленными здесь доводами{1364}. Суть этой гипотезы такова: движение в том или ином ритме (подстройка) опирается на нейронные контуры сложного вокального научения, и для этой способности необходима тесная связь между слуховыми и двигательными контурами мозга{1365}. Из данного предположения следует, что синхронизировать свои движения с музыкой смогут только представители тех видов, которые способны на вокальную имитацию, такие как человек, попугаи и певчие птицы, китообразные и ластоногие, но не приматы, не считая человека, и не птицы, которые не учатся песням.

Эту гипотезу подтверждают наводняющие интернет видеоролики с птицами – в основном попугаями, которые двигаются под музыку, тогда как убедительные видеокадры, на которых что-либо подобное демонстрировали бы другие животные, сравнительно редки. Некоторые из «танцующих» птиц уже стали настоящими звездами YouTube, как, например, Снежок, большой желтохохлый какаду{1366}, выступления которого, как говорится, взорвали интернет. Сражая зрителя наповал ритмичностью движений, Снежок качает головой и притопывает точно в такт Another One Bites The Dust группы Queen или песням Backstreet Boys (илл. 12){1367}. Конечно, домашние видео могут оказаться подделкой, а попугаи, кроме прочего, умеют отзеркаливать и человеческие движения{1368}, поэтому видеокадры сами по себе еще не доказывают, что Снежок двигается в такт именно музыкальному ритму. Команда исследователей под руководством Анируддха Патела из Института нейронаук в Сан-Диего перевезла Снежка в лабораторию для проведения тщательной проверки{1369}. Варьируя в широком диапазоне темп музыкального фрагмента, исследователи доподлинно установили, что Снежок синхронно подстраивает темп своих движений под меняющийся музыкальный ритм.

Илл. 12. Большой желтохохлый какаду Снежок исполняет танцы, покорившие миллионы зрителей YouTube. В ходе тщательных проверок было установлено, что Снежок действительно синхронизирует свои движения с музыкальным ритмом. Публикуется с разрешения Ирены Шульц (Irena Schulz)

На данный момент произвольная подстройка движений к музыке отмечена по крайней мере у птиц девяти видов, включая попугаев нескольких пород, а также у индийского слона. Все эти виды относятся к вокальным имитаторам{1370}, а некоторые демонстрируют также признаки двигательной имитации{1371}. Кроме того, подстройку наблюдают и у шимпанзе{1372} – прославленных двигательных имитаторов{1373}. Единственное исключение в этом перечне – калифорнийский морской лев{1374}, которому вокальное научение, по имеющимся данным, не свойственно. Тем не менее, учитывая, что у родственных ему видов, среди которых несколько тюленей и моржи, вокальное научение присутствует{1375}, не исключено, что и у калифорнийского морского льва эта способность или соответствующая предрасположенность к ней еще проявится. Над лирохвостами эксперименты на подстройку не проводили, однако самцы-лирохвосты известны своей способностью подражать практически любым звукам, в том числе собачьему лаю, автомобильной сигнализации и бензопиле. Помимо этого, они комбинируют песни из своего богатого вокального репертуара с движениями хвоста, крыльев и ног, изобретая собственную «танцевальную» хореографию{1376}. Конечно, танец, по крайней мере социальный или групповой, – это не просто подстройка под музыку. Он предполагает координацию движений каждого танцора с движениями остальных участников, а для этого, судя по всему, требуется опора на нейронные контуры, которые ведают скорее моторной, а не вокальной имитацией{1377}. Однако недавний анализ мозга птиц позволяет предположить, что вокальное научение развивалось за счет уже существующих моторных проводящих путей{1378}, а значит, вокальная и моторная имитация основана на использовании схожих контуров. Полученные в результате исследований животных данные надежно подтверждают причинно-следственную связь между танцем и способностями к имитации. Почему она существует, то есть необходима имитация для подстройки или просто содействует ей, усиливая соответствующие нейронные контуры, нам еще только предстоит выяснить.

Танец часто передает какую-нибудь историю, и эта способность тоже объединяет его с имитацией. Например, в «астрономических танцах» древних египтян жрецы и жрицы под звуки арфы и флейт инсценировали значимые события из жизни того или иного божества либо принципы устройства мира, такие как смену дня и ночи{1379}. Австралийские аборигены в своем танце воплощают духов и верования, связанные со всеми элементами как внешнего, так и незримого мира{1380}. Обрядовые танцы, в которых пляшущие изображают животных, делятся на мужские и женские – у женщин они выполняют роль приворота или обряда, помогающего зачатию, а у мужчин чаще относятся к рыбалке, охоте и сражениям. В Африке, Азии, Австралазии и Европе существуют давние традиции ритуальных масочных танцев, участники которых исполняют роли ассоциирующихся с масками персонажей и, зачастую облачившись в экстравагантные костюмы, разыгрывают религиозные сюжеты{1381}. Американские индейцы известны своими военными плясками, воздействие которых было признано настолько мощным, что правительство США наложило на них запрет – он действовал до 1934 г.{1382} Танцы с животной тематикой коренные жители Америки тоже исполняют – это и бизоний танец, который, согласно поверьям, приманивает стада бизонов к стоянке, и орлиный танец, представляющий собой дань уважения этой почитаемой индейцами птице{1383}. Традиция подобных танцев жива по сей день. В 2009 г. «Рамбер» отметил 200-летие со дня рождения Дарвина, поставив в соавторстве с Ники Клейтон «Комедию перемен» (The Comedy of Change), в которой артисты труппы с завораживающей точностью воспроизвели на сцене повадки животных (илл. 13). Во всех этих случаях создание и исполнение танца требует способности имитировать движения и звуки, характерные для определенных людей, животных или событий. Эта имитация сильно повышает значимость танца в сообществе, а также укрепляет социоэмоциональные связи и способствует приобретению совместного опыта. Такие танцы вновь возвращают нас к проблеме соответствия, поскольку исполнитель, хореограф и зритель должны уметь соотнести движения танца с тем явлением, которое он воспроизводит.

Илл. 13. Танцоры из труппы «Рамбер» в «Комедии перемен». Способность к танцу связывают с имитацией несколько независимых линий доказательств. Публикуется с разрешения Хьюго Глендининга (Hugo Glendinning)

Самую очевидную связь между танцем и имитацией, однако, без труда уловит любой, кто когда-либо видел или брал сам уроки танцев: именно путем имитации мы обычно выучиваем танцевальные движения. Повсюду, от занятий ритмикой у дошкольников до репетиций профессиональных танцевальных трупп, заучивание танца неизменно начинается с того, что хореограф или преподаватель показывает шаги, движения, рисунок, которые танцоры затем стремятся воспроизвести. Неслучайно в любом танцевальном зале любой страны мира одна стена всегда будет зеркальной. Благодаря зеркалу танцор может каждый миг сравнивать движения преподавателя с собственными. Зеркало позволяет репетирующему не только увидеть соответствие или несоответствие нужных действий и тех, которые получаются у него, но и соединить сигналы от своих мышц и суставов с визуальной информацией о своих движениях, позволяя исправлять ошибки и ускорять процесс научения{1384}.

Желающие поступить в профессиональную танцевальную труппу проходят строгий отбор на просмотрах, где оценивают среди прочего, насколько быстро и легко они выучивают незнакомые композиции; для танцора это один из основополагающих навыков. Танец – это не только владение собственным телом, изящество и сила, для него требуются также особые интеллектуальные способности{1385}. Пройдет ли танцор этот отсев, в сущности, зависит от того, насколько хорошо он умеет имитировать. Одна профессиональная танцовщица из «Рамбера» однажды рассказывала нам с Ники, что недавно занялась парусным спортом и ошеломила инструктора быстротой, с которой она осваивала нужные приемы. Инструктор просто никогда не задумывался, что для танцоров имитация – их хлеб с маслом.

Однако это не единственная когнитивная способность, необходимая для танцев. Важно еще умение заучивать последовательность па, особенно в постановочных танцах, где нужно запоминать длинные, зачастую сложные связки. Даже в импровизационных танцах, таких как аргентинское танго, ведущий партнер должен просчитывать свои движения заранее, выстраивая основу для утонченного диалога между ним и ведомым. Как мы уже знаем, разнообразные упорядоченные движения очень трудно выучивать несоциальным путем, но социальное научение значительно повышает шансы освоить надлежащие переходы{1386}. У наших предков была предрасположенность к тому, чтобы мастерски осваивать разные последовательности действий, поскольку многие навыки изготовления и использования орудий, а также технологии обработки пищи требовали выполнять движения в строго определенном порядке. То, что эти способности к заучиванию последовательностей явно используются и в танце, в очередной раз подтверждает, насколько все-таки тесно связан он с имитацией.

Обратимся теперь к истории танца и задумаемся, можно ли утверждать, что эта конкретная разновидность искусства эволюционировала в строгом смысле слова. В принципе, любая система, в которой есть вариативность, разница в приспособленности и наследственность, должна меняться с течением времени за счет некоего селективного процесса{1387}. Общепризнано, что все это необходимые условия биологической эволюции, при которой виды меняются под воздействием естественного отбора, однако те же условия срабатывают и во многих других сферах жизни. Иммунная система позвоночных, например, реагируя на заболевание, сперва создает множество различных антител, затем определяет, какие из них наиболее эффективно справляются с патогеном, и наконец воспроизводит в больших количествах вещество, наиболее преуспевшее в сражении с болезнью. Таким образом, вариативность, разница в степени приспособленности и наследственность ведут к «адаптации» в иммунной системе в пределах срока жизни ее обладателя{1388}. Аналогичным образом действуют центральная нервная система, сосудистая система, мышечная система – отращивают множество аксонов, кровеносных сосудов, мышечных клеток, а затем укрепляют те связи, которые оказались полезными, оставляя отмирать не пригодившиеся{1389}. Сам Чарльз Дарвин обращал внимание на способность по крайней мере одного элемента культуры, а именно языка, к эволюции, и эта способность подтверждается разносторонними исследованиями{1390}. Можем ли мы отнести все то же самое к танцу?

По некоторым свидетельствам, у населяющих Центральную Африку народов банту при встрече представителей разных племен принято интересоваться: «Что ты танцуешь?»{1391} С течением времени разные сообщества вырабатывали у своих представителей осознание принадлежности к единому целому посредством танцевальных обрядов, отмечающих важные события в жизни людей – рождение, вступление в пору зрелости, брак и смерть, а также религиозные праздники и ключевые точки круговорота времен года, например вехи сельскохозяйственного цикла{1392}. Структура многих сообществ, от африканских племен до испанских цыган и шотландских кланов, во многом обязана своей спаянностью такой коллективной деятельности, как танец. Испокон веков он оказывал сильное сплачивающее влияние на жизнь общества и служил средством выражения идентичности социальной группы, а участие в нем позволяло продемонстрировать принадлежность к ней. В результате во многих регионах мира существует столько же разновидностей танца, сколько там самобытных сообществ, обладающих отчетливой идентичностью.

В танце совершенно определенно есть вариативность, не в последнюю очередь потому, что он зачастую представляет собой важный элемент культурного самосознания народа. Так, документировать огромный корпус народных танцев Европы – это титанический труд, которым уже не первое десятилетие занимаются и ученые, и энтузиасты-любители{1393}. Результаты представляют собой многотомное собрание, в котором подробно описаны буквально тысячи разных танцев или их вариантов. Многие сегодня уже забыты, но есть и такие, которые по-прежнему сохраняют популярность. Один из разделов этой необъятной антологии посвящен европейским танцам с клинковым оружием, которые в разных версиях исполняются в 15 странах{1394}. В современном исполнении этих танцев роль оружия исключительно символическая. Например, в Шотландии, где я живу, кладут на землю два скрещенных меча – таким образом площадка для танца делится на четыре четверти, и танцор в килте перескакивает в танце из одной части в другие. Однако свое начало эти танцы берут в Древней Греции – в Британию их привезли завоевывавшие остров викинги и датчане, которые исполняли их перед битвой, демонстрируя мастерство владения мечом{1395}. Таким же разнообразием отличаются сотни масочных танцев, встречающихся по всей Азии, – от танцевально-драматических представлений катхакали в Индии до театра кабуки в Японии{1396}. Еще один пример – народные танцы испанских провинций, наибольшую известность среди которых получило цыганское фламенко, а есть также хота на севере Испании, сегидильяс в центральных областях, сардана на востоке, фанданго в Андалусии и сапатеадо на юге. Разнообразие танца может быть разного масштаба – у тесно связанных между собой сообществ часто наблюдаются одинаковые танцы, а между отдельными регионами мира сходства найдется немного. Например, в основной массе западных танцев, вершиной которых выступает балет, танцор стремится продемонстрировать легкость движений, полет, невесомость – за счет высоких и длинных прыжков, вытягивания всем телом, работы на пуантах. На Востоке же танцы, наоборот, восславляют земное притяжение – там много притопывания, ударов ступней плашмя о площадку, и на протяжении всего танца исполнитель практически не отрывается от земли{1397}.

Новаторство в танце зачастую проистекает из рекомбинации отдельных культурных элементов от разных сообществ{1398}. Мавры, завоевав юг Испании, добавили в местные танцы волнообразные движения корпуса и затейливую работу кистями рук и пальцами. Точно так же и балет, после того как там воцарились русские, пополнился прыжками ввысь и прочими трюками на пределе возможностей танцора-мужчины – эти элементы уходят корнями в традиционные пляски кавказских народов, где такими взлетами юноши демонстрировали свою мужественность. Нередко элементы чужого танца заимствуются намеренно – как при воссоздании римских танцевальных представлений в эпоху Возрождения или в знаменитых «Первобытных мистериях» (Primitive Mysteries) Марты Грэм по мотивам танцев коренных народов Америки{1399}. Иногда изменения так же целенаправленно институционализировались, как в случае формализации пяти балетных позиций или разработки стандарта бальных танцев Императорским обществом учителей танца в начале XX в.[26] Кроме того, точно так же, как импрессионисты переходили к размытым изображениям в пику реализму, господствовавшему в европейском искусстве XIX столетия, а Дебюсси и Стравинский примерно в то же время уходили от классической тональной гармонии, пионеры современного танца, такие как Айседора Дункан и Марта Грэм, сочиняли композиции, резко контрастирующие со стилизованными строгостями, возведенными в балете в абсолют. Сколь бы ни была важна имитация в танце, к активному новаторству первопроходцев побуждало не что иное, как протест против одной лишь имитации.

Стремительное распространение подобных новшеств – подтверждение необходимого для адаптивной культурной эволюции условия, а именно разницы в приспособленности, под чем в данном случае мы понимаем разные темпы распространения. Среди танцевальных инноваций не много наберется таких, которые сравнятся по силе влияния с вальсом. В конце XVIII в. он вихрем ворвался в сотни парижских танцевальных залов. Само его название восходит к немецкому слову, обозначающему вращение, поворот, и возник вальс в результате усовершенствования уже существующих танцев с вращением пар по кругу, таких как чрезвычайно популярный у немецкой бедноты лендлер. Переработанные и облагороженные в бальных залах вальсы – венский и его более медленный немецкий вариант – моментально закружили в своем водовороте всю Европу и легко покорили сердца одержимых танцем средних классов, уставших от чопорных аристократических менуэтов. Больше всего в вальсе манило пьянящее головокружительное вращение и рискованная близость дамы и кавалера в паре. Сегодня нам трудно представить, что когда-то вальс считался непристойным, но в свое время он вызывал немало споров, и многие известные люди высказывались против этого «вульгарного нового поветрия». Тем не менее устоять перед его чарующими мелодиями и эмоциональной привлекательностью для флиртующей молодежи было невозможно. Пик популярности вальса пришелся на вторую половину XIX в., когда Иоганн Штраус – младший дарил миру будущую классику жанра, такую как «Голубой Дунай». Однако и потом вальс не спешил уйти со сцены, и бальные танцы без него по-прежнему немыслимы.

Можно сказать, что по сравнению с другими танцами конца XVIII столетия вальс обладал высокой «культурной приспособленностью», означавшей, по сути, всего-навсего необычайную привлекательность, благодаря которой он без труда увеличил свою частоту встречаемости. Конечно, такой ажиотаж вызывался не только вальсом. Вскоре после него королевой бальных залов стала польская мазурка, а в 1840-х гг. всех захватила полька, со скоростью лесного пожара перекинувшаяся из Богемии, где она зародилась, в Париж и Лондон. В XIX в. потоки эмигрантов везли европейские социальные танцы в Америку, так что вальс, полька и многие другие довольно быстро прижились и там. Несколько десятилетий спустя американцы сделали Европе ответный подарок в виде «амбарных танцев» и тустепа, и с тех пор танцы в Европу продолжали экспортироваться из-за океана. В XX в. Атлантику по очереди пересекли чарльстон, джиттербаг, рок-н-ролл, диско и брейк-данс, каждый из которых затмевал и вытеснял предшественников.

Наличие наследуемости у танцев тоже не вызывает сомнений – они передаются и среди сверстников, и из поколения в поколение, причем зачастую с завидной устойчивостью. История круговых танцев, например, насчитывает без преувеличения многие тысячи лет{1400}. Книга Исход повествует, как Давид и сыны Израиля плясали вокруг золотого тельца. Истоки этого кругового танца ученые находят в древнеегипетском культе Аписа, а продолжение – в обрядовых хороводах, которые водили по всей Европе в Средние века. Пляски вокруг некоего объекта, воплощающего в себе божественную силу (жертвенника, алтаря, дерева, костра), встречались во множестве народных танцев разных европейских стран с XII столетия по сей день. Такие хороводы часто символизировали круговорот жизни, смену времен года или суточный ритм. От них, в свою очередь, произошли каролы, которые и сегодня танцуют на Европейском континенте, и многочисленные танцы вокруг майского шеста, встречающиеся по всей Европе от севера до юга и даже в Мексике, завоеванной в свое время испанцами. Здесь шест выполняет функцию тотема, сочетая в себе вышеупомянутое воплощение божественной силы с символом плодоносного и оберегающего дерева, в роли веток которого выступают ленты, связывающие танцующих с центральным источником плодородия.

Древние греки ассоциировали старейший свой танец с рождением Зевса – танцоры изображали мифических спасителей новорожденного бога, не позволявших его отцу Кроносу пожрать младенца{1401}. В действительности же этот танец, как выяснилось, восходит к еще более древнему обряду плодородия, в котором танцоры прыжками, криками и бряцанием оружия призывали изобилие на поля или изгоняли злых духов. Те же самые мотивы, которые и сейчас прослеживаются в некоторых танцах африканских племен, возникали вновь и вновь на протяжении всего Средневековья, а также встречались во многих христианских религиозных танцах, существовавших в Европе XVI–XVIII столетий{1402}.

Довольно занятный английский народный танец моррис, с бубенцами на ногах, прыжками высоко вверх и скрещиванием палок с размаха, тоже, предположительно, происходит от древнего обряда плодородия, получившего совершенно новое прочтение после крестовых походов{1403}. Притопывание и прыжки отсылают нас к извечным религиозным ритуалам, призывающим божественную силу посодействовать богатому урожаю: высотой прыжков обозначали, насколько должны вытянуться колосья, звоном бубенцов отпугивали злых духов. Однако название «моррис» – это искаженное Moorish (мавританский), а скрещение палок символизирует попытки христианского воинства разбить мусульман и освободить от их власти Святую землю. Моррис и сейчас танцуют по всей Англии, хотя его символический смысл от основной массы зрителей уже ускользает.

С неожиданной частотой повторяются на протяжении истории человечества и традиции «буйства»{1404}. Начинались они с разнузданных плясок на древнегреческих Дионисиях, когда после сбора винограда сельчане устраивали пьяную оргию в честь бога вина. Эта неистовая пляска с притопыванием многократно встречается среди сцен, изображавшихся на греческих вазах, а Еврипид в трагедии «Вакханки» увековечил исступление нетрезвых дев, которые в своем умопомрачении не остановились перед убийством. С тех пор похожие традиции безудержных плясок, в которых участников доводили до самозабвения грохочущая ритмичная музыка и реки спиртного, возникали в таких далеко отстоящих друг от друга во времени и пространстве сообществах, как Древний Рим, коренные народы Америки, Карибы (танцы вуду), Турция (кружащиеся дервиши), – и далее вплоть до кислотных и техно-вечеринок, которые захлестнули Западную Европу и Северную Америку в 1990-х.

Признав, что танцу действительно свойственны высокая вариативность, разница в приспособленности и наследуемость, мы начнем понимать, как могли развиться его разновидности, даже самые яркие, насыщенные и трудные для исполнителей. Для древнейших земледельческих сообществ, складывавшихся на Ближнем Востоке – в Шумере, Ассирии, Вавилоне, Египте и у народов Средиземноморья, – танец был частью жизни. Все, во что верили и чему поклонялись, находило отражение в танцевально-драматических представлениях, отчасти знаменовавших те или иные вехи, отчасти поддерживавших культ, отчасти призванных обеспечить богатый урожай. В Древней Греции и Древнем Риме танец играл поистине основополагающую роль в социальной жизни и религии, так что без него не мыслили воспитания юноши. В «Одиссее» Гомер описывает, как женихи Пенелопы после трапезы возжелали «сладкого пенья и пляски: / Пиру они украшенье»{1405}. Священные мероприятия, такие как Олимпийские игры с VIII в. до н. э., открывались танцем девственных жриц. На Востоке священной книгой считается древнейший индийский трактат о танцевальном искусстве – Натьяшастра Бхараты, созданный в период со II в. до н. э. до III в. н. э. На всем протяжении истории, насколько хватает документальных свидетельств, множество сообществ – от африканских племен до американских индейцев и австралийских аборигенов – отмечали ключевые события своей жизни или годового цикла танцами.

Танец возник как объединяющий символ самосознания племени, хореографически вплетенный в религиозные обряды. Однако во многих более крупных стратифицированных обществах, по крайней мере со времен Древнего Египта, в танце стали развиваться более специализированные направления, в которых жрецы или профессиональные танцоры выступали представителями народа, обращавшимися непосредственно к богам. С этого момента на танец возлагается функция воздействия на зрителя – от внушения религиозного благоговения до содействия тому, чтобы не уходили в небытие легенды и предания. Обретя такую значимость, танец уже на раннем этапе своего развития привел к появлению еще одной профессии – учителя танцев, задача которого состояла в том, чтобы должным образом подготовить будущих исполнителей. И теперь, когда исполнение стало прерогативой профессионалов, танец переместился в параллельную для аудитории реальность: он был адресован зрителю, но не вовлекал того в свой круг и не предлагал присоединиться. Взятый в этом жанре курс на зрелищные представления требовал от танцоров все более сложной и трудоемкой подготовки и вырабатывал у них исключительные физические навыки, позволяющие воплотить двойной идеал красоты и атлетической силы.

Несмотря на то что танец был с самого начала пропитан религиозным символизмом, его взаимоотношения с властями никогда не бывали гладкими. Испокон веков религиозные лидеры стремились обуздать его и урегулировать, желая свести его роль к благочестивой иллюстрации положений доктрины или вероучения либо к символическому изгнанию демонов. Но танцы, предполагающие участие, всегда, судя по всему, приводили танцующих в упоение, а в сочетании с пульсирующим ритмом ударных и дурманящими веществами или хмельными напитками могли заставить потерять голову. Еще в 554 г. король франков Хильдеберт был вынужден запретить танцы из-за того, что они нередко переходили в разврат, и последующие полторы тысячи лет христианская церковь не оставляла попыток загнать танец в рамки и избавить от любых намеков на фривольность. Это не могло не сказаться на его развитии как средства социального взаимодействия, а в итоге появились формализм и навязанные сверху порядки, регламентирующие приемлемые движения и допустимые варианты контакта партнеров. Меняться под воздействием институтов власти танцу доводилось на всем протяжении своей истории, начиная с церковных запретов и заканчивая кодификацией балетных позиций в XVII в. и относительно недавней разработкой стандарта танцев.

Человеку танец дает возможность сбросить напряжение, вызывает возбуждение, дарит удовольствие и восторг. Давайте в качестве лирического отступления посмотрим, почему же танец настолько нам приятен. Отчасти радость, которую мы получаем от него, объясняется выбросом эндорфинов, сопровождающим физические упражнения, и таких гормонов, как окситоцин, которые поступают в кровоток при возбуждении и социальном поведении{1406}. Другой фактор – трепет и приятное волнение от взаимодействия с привлекательным партнером или, для зрителя, вуайеристское наслаждение грацией и красотой подтянутых, стройных, гибких и сильных молодых тел. Однако во многих культурах в групповых танцах участвуют представители одного пола, радостно деля свой опыт с теми, к кому не испытывают сексуального влечения. Более того, люди наслаждаются танцем и в тех случаях, когда физическая нагрузка не настолько велика, чтобы вызывать эндорфиновую эйфорию. Отдельный интерес здесь представляют социальные танцы (с партнером или в группе), особенно предполагающие координацию и синхронизацию движений с другими участниками, как принято, например, в ирландских и шотландских танцах кейли. Они часто рождают ощущение сплоченности или, по крайней мере, общей радости и поднимают настроение зрителю{1407}. Если одни свойства танца, эмоционально сближающие людей, относятся к категории универсальных, например создание почвы для совместного внимания и общих целей{1408}, то другие присущи именно танцу, например экстернализация ритма за счет музыки, помогающая танцорам синхронизировать движения{1409}. А связь синхронизированных действий с социальным единением давно известна{1410}.

Вспомним описанную в предыдущей главе любопытную зависимость между имитацией и сотрудничеством. Мы видели, как имитация укрепляет социальное взаимодействие и вызывает положительные эмоции, даже когда объект не подозревает о том, что его копируют, или когда имитатор прибегает к подражанию непреднамеренно. Не стоит забывать, что речь идет именно о взаимовлиянии: у того, кого имитируют, напомним, повышается склонность к сотрудничеству, а настрой на сотрудничество располагает к имитации{1411}. Эта двусторонняя причинно-следственная связь может способствовать кооперации, коллективным действиям и стремлению делиться информацией с другими представителями социальной группы{1412}. Если в ходе отбора предпочтение получало положительное подкрепление синхронизации действий, ведущее к сотрудничеству, то идеальный по слаженности движений танец должен был, предположительно, вызывать теплые чувства{1413}. Почти наверняка наша склонность притопывать или прихлопывать в такт музыке и получать от этого удовольствие связана с теми самыми имитационными нейронными сетями нашего мозга, которые соединяют между собой звук и ритм и за счет этого дают возможность танцевать под музыку.

Ископаемые останки позволяют биологам и палеонтологам воссоздать историю биологического вида{1414} и разобраться в паттернах разнообразия, рассматриваемых как сочетание исторического наследия и адаптации к местным условиям. Точно так же исторические данные позволяют исследователям танца документировать путь, пройденный танцем той или иной разновидности, разобраться в наблюдаемой вариативности и понять, как сформировалась сложная структура некоторых особенно непростых танцев. Например, истоки большинства бальных танцев удалось найти у их народных предшественников, которые адаптировались и кодифицировались мастерами, а затем экспортировались в другие страны на волне моды, захлестывавшей бальные залы. Аналогичная, только с более экзотическим колоритом, история у латиноамериканских танцев. Танго уходит корнями в танцы рабов на Кубе, откуда оно распространилось в Рио-де-ла-Плата и уже там на рубеже XIX и XX столетий преобразовалось в знакомую нам сейчас аргентинскую классику. Самба считается бразильской, но в Бразилию ее привезли африканские рабы, и только потом она превратилась в национальный танец, бурлящий на улицах Рио во время карнавала. После этого кино и телевидение познакомили с самбой остальной мир, а мастера хореографии стандартизировали ее как элемент программы бальных танцев. Пасодобль, движения которого имитируют поединок тореадора и быка, возник в Испании, но для бальных танцев его облагораживали на юге Франции. Популярная сегодня сальса происходит от кубинского мамбо и в этом отношении выступает родственницей ча-ча-ча{1415}.

Так же тщательно исследована история балета, постепенная эволюция которого началась в Италии XV в.; затем он был стандартизирован и отдан на откуп профессионалам во Франции XVII в., а после этого отшлифован и доведен до совершенства в России XIX–XX вв. Балет родился во дворцах итальянского Возрождения, где часто устраивались пышные торжества с участием множества знатных гостей – например, свадебные церемонии, на которых с помощью танцев и музыки разыгрывался замысловатый спектакль{1416}. В этот период возникло несколько ключевых для современного балета элементов, в том числе введение танцевальных ритмов, стандартизация движений, появление профессиональных мастеров танца и хореографов, а также участие танцоров в спектаклях на аллегорические и мифологические сюжеты с костюмами и декорациями{1417}. Мастера-преподаватели обучали представителей знати балетным движениям, и придворные танцевали в постановках.

В XVI в. Екатерина Медичи, представительница знатного итальянского рода и супруга короля Франции Генриха II, а также выдающаяся покровительница искусств, начала насаждать балет на родине мужа. Она устраивала грандиозные представления, включавшие в себя танец, костюмные образы, пение и музыку. Назывались они ballet de cour, поскольку давались при дворе. В период с 1583 по 1610 г. во Франции, согласно историческим источникам, было поставлено более 800 балетов{1418}. Дальнейшей популяризации и стандартизации балета способствовал король Людовик XIV, который сам охотно танцевал и сделал первые шаги к созданию профессионального балета, учредив Королевскую академию танца и Королевскую академию музыки. В 1680-х гг. французская опера начала вводить в спектакли элементы балета, заложив традицию комбинированных оперно-балетных постановок. В театрализованных танцах участвовали и женщины, но они оставались на вторых ролях, поскольку их костюмы, в отличие от мужских, не давали возможности продемонстрировать разнообразие движений{1419}.

К середине XVIII в. балет выделился в отдельный жанр искусства, выразительными средствами которого служили экспрессивные, драматичные движения, способные рассказывать историю. Отсчет классических балетов начинается с таких образцов, как «Жизель» и «Сильфида», которые были созданы в первой половине XIX столетия, то есть в эпоху романтизма с ее любовью к волшебному миру духов и сказок. Превращение балерины в идеал изящества, образец чистейшей прелести и воздушности, в полном соответствии с принятым в романтизме представлением о женщине как о существе хрупком и пассивном, принадлежит танцовщице Марии Тальони. Это она впервые поразила зрителей танцем на кончиках пальцев – пуантах, той самой техникой, которая впоследствии станет визитной карточкой классического балета. Она же ввела в балет пачку – в то время доходившую до щиколотки, но тем не менее позволявшую показать завораживающую работу ног балерины. Постепенно танцовщицам стало отводиться центральное место на сцене, и теперь уже мужчин оттеснили на второй план{1420}.

В XIX в. Франция к балету охладела, и эстафета перешла к России, где его популярность, напротив, взлетела до небес. Русские хореографы и композиторы подняли балет на новый уровень, создав такие полюбившиеся всем шедевры, как «Щелкунчик», «Спящая красавица» и «Лебединое озеро». Балет обрел почти акробатический уклон и пополнился сложными вариациями с трудоемкими пируэтами, прыжками и вращениями, требующими большого мастерства. Вот тогда на сцене вновь освободилось место для талантливых атлетичных танцоров-мужчин, таких как Вацлав Нижинский и позднее Рудольф Нуреев. В это же время появилась более короткая и жесткая классическая юбка-пачка, увеличивающая свободу движений балерины. В СССР, подчиняясь требованиям советской идеологии, менялись и сюжеты спектаклей. Ныне балет продолжает развиваться во многих странах мира, вплетая в классические формы и традиционные сюжеты хореографические новшества.

История современного сценического танца подробно исследуется. Основоположницей его считается гениальная Айседора Дункан, умевшая порой растрогать зрителя до слез. Она родилась в 1877 г. в Сан-Франциско, но утвердилась как родоначальница нового танцевального искусства в Париже, а затем, проникшись идеями русской революции, перебралась в Москву. Айседора отказалась от классической балетной техники в пользу пластичных текучих движений в современной одежде – они позволяли лучше выразить обуревавшие ее чувства. Ее вдохновляли античные идеалы свободы и науки, она танцевала под классическую музыку, в том числе Бетховена, Вагнера, Брамса. Поначалу ее танцы отличала жизнерадостная легкость, но после трагической гибели двух ее детей в 1913 г. композиции окрасились в мрачные тона. Отравленную алкоголизмом и неудачами на семейном фронте жизнь Айседоры в 50 лет оборвал несчастный случай – развевающийся конец ее шарфа попал на полной скорости в колесо автомобиля и намертво стянул шею балерины. Однако ее творческое наследие в буквальном смысле слова перевернуло представления о танце. Этой пламенной натуре хватило огня, чтобы зажечь других, и у Айседоры нашлось множество последователей.

К той же эпохе принадлежала еще одна первооткрывательница – американская танцовщица Рут Сен-Дени, испытывавшая, как и Айседора, потребность вырваться из жестких рамок классического балета, но в отличие от Айседоры черпавшая вдохновение в восточных танцах. В 1914 г. она вышла замуж за своего коллегу-танцора Теда Шоуна, и вдвоем они создали влиятельную Школу Денишоун, объединившую традиции балета, европейских и восточных танцев. Самой известной из учениц Денишоун стала Марта Грэм, которая, восстав, в свою очередь, против этого ориентализма, задала новое – экспрессионистское – направление современного танца, актуальное для Америки XX столетия. Главное новшество Грэм состояло в особой технике, при которой танец начинается с движений в области таза, а перемещение в пространстве осуществляется за счет едва заметного переноса веса тела танцора{1421}. Грэм разработала и кодифицировала язык современного танца, который затем использовали и применяют до сих пор многие поколения ее последователей. Ее деятельность сыграла ключевую роль в распространении современного американского танца. В ходе одного аналитического обзора, в котором исследовались родословные сотни известных коллективов современного танца, были выявлены его труппы-основоположницы, и самой выдающейся из них оказалась труппа Марты Грэм{1422}.

До сих пор я обособлял танец, рассматривая его в отрыве от остальных областей культуры, но считать, что он и в самом деле существует именно так, было бы ошибочно. На всем протяжении своей истории танец развивался в творческом взаимодействии с музыкой, модой, искусством, технологиями и многими другими составляющими культуры. Он возник в союзе с музыкой, зачастую исполнявшейся на инструментах, используемых в религиозных обрядах. В традиционных африканских, азиатских, индейских танцах основной ритм задают барабаны – пульсирующее сердце церемонии. Европейские народные танцы балуют разнообразием музыкального и вокального сопровождения: для фламенко, например, кроме самих танцоров нужен ансамбль гитаристов, певцов и «аккомпаниаторов», отбивающих ритм хлопками в ладоши, щелчками пальцев и дробью каблуков. Музыка и танец всегда шли рука об руку, так что инновации в одном виде искусства тянули за собой изменения в другом. По крайней мере с XVI в. спрос на публичные танцы вел к развитию целой индустрии танцевальной музыки, о чем свидетельствуют издававшиеся сборники нот и столетия спустя музыкальные записи на различных носителях. На волне популярности вальса Иоганн Штраус, Фредерик Шопен, Франц Шуберт и другие создавали самые романтичные и чувственные образцы классической музыки, которые, в свою очередь, не давали угаснуть ажиотажу. Тесная связь между музыкой и танцем видна и в коэволюции уанстепа и регтайма или джиттербага и свинга, но еще нагляднее ее иллюстрируют те виды танца, у которых даже название совпадает с соответствующим музыкальным направлением – рок-н-ролл, диско, хип-хоп или сальса. В подобных случаях музыка и танец настолько неотделимы друг от друга, что даже некоторые особенности музыкального ритма, такие как грув и синкопа, станут окончательно ясны только в контексте танца{1423}. Не менее тесно связан танец с классической музыкой. Балетные шедевры – «Лебединое озеро», «Петрушка», «Ромео и Джульетта» – это творения таких мастеров, как Чайковский, Стравинский и Прокофьев. Аналогично вот уже почти целое столетие пионеры современного танца заказывают специально для своих постановок оригинальные музыкальные произведения.

Точно так же усиливали визуальное, символическое и драматическое воздействие танца костюмы и другая внешняя атрибутика{1424}. С древнейших времен исполнители, готовясь к выступлению, разрисовывали и украшали свое тело, ставили на нем отметины и даже увечили себя ради представления, а зачастую и облачались в красочные одеяния и маски{1425}. На протяжении столетий одежда играла немаловажную роль в социальных танцах, а наряды танцоров служили вдохновением для модельеров{1426}. Мария Тальони и ее современницы, начав танцевать на кончиках пальцев, создали рынок для туфель с обрубленным плоским носком. Последующее развитие техники танца на пуантах самым непосредственным образом зависело от взаимодействия такой сугубо материальной составляющей, как танцевальная обувь, и методов подготовки танцоров, и эти два фактора эволюционировали совместно{1427}. Сейчас к услугам танцующих огромное разнообразие производимой в промышленных масштабах специальной обуви, от балеток до туфель для степа, зато наряды в современном танце стараниями таких хореографов, как Мерс Каннингем, стали проще некуда и сводятся к купальникам и трико.

Но и светская мода тоже оказывала влияние на танец. Так, воцарившийся в конце XVIII в. ампир с его воздушными платьями и туфлями на плоской подошве косвенным образом привел к революционным изменениям в хореографии, позволив увеличить скорость и размах движений{1428}. Влияние было взаимным: многие знаменитые танцовщицы, включая Айседору Дункан и Марго Фонтейн, будучи законодательницами мод, вносили немалый вклад в тенденции швейного производства{1429}. Танец находит отражение в моде и сегодня{1430}. Кристиан Диор, в частности, открыто вдохновлялся пачками и пуантами, а Ив Сен-Лоран – восточным колоритом «Русских сезонов» Дягилева{1431}. Профессиональные танцевальные компании не только заказывают музыку ведущим композиторам, но и сотрудничают с именитыми дизайнерами. Еще в 1924 г. Коко Шанель создавала костюмы для постановки «Голубой экспресс» Русского балета, а Ив Сен-Лоран в 1965 г. работал над костюмами для «Собора Парижской Богоматери». В последнее время кажется, что созданием танцевальных костюмов занимаются все до единого представители мира высокой моды – от Валентино до Вивьен Вествуд{1432}. Расхождение между требованиями, предъявляемыми театральным зрелищем, и представлениями общества о приличиях нередко приводило к ожесточенным баталиям. В 1885 г. великая балерина XIX в. Вирджиния Цукки эпатировала публику, выходя в укороченной пачке, а в 1910 г. Вацлава Нижинского уволили за отказ прикрыть обтянутые трико гениталии!{1433}

Не менее тесно связан танец и с живописью. Эдгар Дега значительную часть своего творчества посвятил изображению танцоров на картинах и в скульптуре, Тулуз-Лотреку заказывали плакаты для «Мулен Руж». Пабло Пикассо и Анри Матисс рисовали декорации для различных балетов и танцевальных постановок, а Марта Грэм сотрудничала с американским скульптором японского происхождения Исаму Ногучи, и его декорации усиливали визуальное воздействие ее танца{1434}. История танца неразрывно переплетена с историей театра, оперы, комедии. Немаловажную роль в популяризации танца сыграло кино – начиная с классики эпохи дансингов и степа, как «Цилиндр» и «Поющие под дождем», в которых блистали Фред Астер, Джинджер Роджерс и Джин Келли. Афиши одна за другой объявляли о выходе киноверсий танцевальных мюзиклов – «Оклахома», «Парни и куколки», «Вестсайдская история». Этот поток не иссякал вплоть до эпохи рок-н-ролла и диско, обрушившей на зрителя «Рок круглые сутки», «Лихорадку субботнего вечера» и «Бриолин».

Свою лепту в формирование этого рода искусства внесла и эволюция технологическая, наиболее очевидным образом повлияв на него за счет изобретения и изготовления звукозаписывающих и воспроизводящих устройств, начиная с граммофона и пластинок в начале XX в. и заканчивая нынешними айподами. Эти устройства позволили владельцу включать музыку и танцевать где угодно. Радио, кино и телевидение пропагандировали музыку и танец и превращали региональные и национальные варианты в продукт международного экспорта. Развитие печати и литографии позволило формализовать мелодии танцев, движения и шаги и распространять в виде издаваемых сборников наряду с изображениями таких икон танца, как Тальони и Дункан, а также менее пристойными картинками полуодетых танцовщиц. Не забудем и о различных отраслях танцевальной индустрии как таковой. Это не только профессиональные танцевальные компании, но и обучение танцу, хореография, коммерческие танцевальные постановки, производство декораций и костюмов; дискотеки, танцевальные залы и ночные клубы; сочинение и продажа книг о танцах, учебников и танцевальной музыки и, наконец, такой бизнес, как фитнес-танцы и танцевальная терапия. Танец, совершенно точно, развивался не в вакууме, а в условиях взаимовлияния и постоянного стимулирования со стороны множества других областей.

Этот краткий обзор перемен, происходивших в танце на протяжении тысячелетий, хотя и не тянет на исторический анализ, все же наглядно, надеюсь, иллюстрирует два важных положения. Во-первых, несмотря на ошеломляющее богатство разновидностей танца, в нем все-таки можно разобраться, распутывая переплетающиеся между собой линии развития, вычленяя те или иные внешние и внутренние факторы, обусловливающие новаторство в танце, а также социальный контекст, к которому танцы приспосабливались. Хроника получилась довольно схематичной, и, конечно, часть подробностей в нее не вошла или пока не выяснена, однако процессы, ведущие к появлению такого обширного корпуса танцев, отнюдь не загадка, по крайней мере в общих чертах. Даже если само это немыслимое разнообразие не укладывается у нас в голове, понять, как оно могло возникнуть, мы в состоянии. И это важно, поскольку, если мы можем хотя бы в принципе уяснить себе процессы, которыми объясняется разнообразие танцев, нас не должно приводить в замешательство разнообразие видов пищи, лекарств и способов лечения, моторизованных средств передвижения или языков. У перемен в каждой из областей культуры могут быть свои уникальные отличительные особенности, но если подходить к ним с точки зрения общих необходимых предпосылок эволюции (вариативность, разница в приспособленности и наследуемость), то разнообразие само по себе не помешает нам понять, как эти области в принципе могли сформироваться.

Во-вторых, теперь мы начинаем видеть, как со временем сочетания дополняющих друг друга идей постепенно стягиваются воедино, порождая крайне замысловатые, связанные с другими, сложные и развитые разновидности танца. Зачастую они неразрывно сплетены с иными составляющими культуры – музыкой, технологиями, костюмом, зрелищами. Эволюцию балета, например, нельзя рассматривать как распространение единственного балетного «мема» – для нее требовалось на протяжении нескольких столетий старательно накапливать бесчисленные инновации, каждая из которых вызывала каскад последствий для остальных элементов культуры, имевших принципиальное значение для развивавшейся структуры. Во многих отношениях появление сложных, многосоставных культурных форм напоминает эволюцию комплексных биологических приспособлений, таких, например, как глаз, когда для того, чтобы образовалось хотя бы какое-то подобие приспособленности или конструктивного смысла, требуется закрепить множество отдельных мелких мутаций. Если, проникнув взглядом сквозь затмевающий все остальные факторы ослепительный талант, мы поймем, каким образом могло возникнуть такое волшебство, как «Лебединое озеро», то в перспективе окажутся объяснимыми и такие сложные явления, как запуск спутников, финансовые рынки или католицизм.

Культурное развитие происходит в двух плоскостях – это изменение культурных явлений со временем и эволюция самой способности к созданию культуры. Пролить свет на эти процессы может эволюционная биология, помогающая объяснить, как возникли необходимые для появления культуры психологические, неврологические и физиологические свойства. Применительно к танцу эволюционный подход объясняет, почему человек в принципе способен двигаться под музыку; откуда берется наше умение синхронизировать действия с действиями других или дополнять их; чем обусловлена способность выучивать длинные сложные последовательности движений; что обеспечило нам такую точность управления собственными конечностями; почему нам хочется танцевать то же, что танцуют другие, и почему нам доставляет удовольствие и танцевать самим, и любоваться чужим танцем. В свете этих знаний нам станет понятнее, что кроется по крайней мере за частью имеющихся у танца свойств и почему танцы развивались именно так, как развивались. То же самое будет справедливо и для скульптуры, актерского искусства, музыки, компьютерных игр и практически любой из областей культуры. Биология не может заменить всеобъемлющий исторический анализ. Однако если мы сумеем разобраться в биологической подоплеке, исторический анализ тоже станет гораздо более внятным и подробным.

Эпилог

Восторг без смятения

Эта книга началась с привычного взгляда ее автора в окно, за которым открывался «густо заросший берег» человеческой культуры. Как и многие мои предшественники, я задался вопросом, может ли теория эволюции, так успешно объясняющая закономерности живой природы, объяснить также существование машин и домов, больниц и фабрик, сети дорог и линий электропередачи, театральных постановок и симфоний. Можно ли с помощью науки раскрыть происхождение технологий, инженерного дела, искусства, самой науки, проследив их развитие до самых истоков в поведении животных?

Эти вопросы начали одолевать меня почти 30 лет назад, когда я был еще дипломником Университетского колледжа Лондона и сам не ожидал, что настолько загорюсь поисками ответов. Первое, что приходит на ум, – простое спонтанное объяснение, мол, эти здания возвели строители, – меня не удовлетворяло. Мне нужно было выяснить, как сформировались лежащие в основе этой деятельности способности – строить, планировать, координировать усилия, работать в команде, – без которых невозможно было бы возвести такие поразительные сооружения. Не удовлетворяли меня и попытки списать успехи человечества на то, что у нас есть культура, язык, разум и умение сотрудничать, поскольку эти свойства сами по себе требуют объяснений и не имеют аналогов в дикой природе.

Чем больше я размышлял над этой проблемой, тем сильнее казалось, что многогранное богатство, сложность и разнообразие человеческой культуры не поддадутся научному анализу. Эволюционные принципы не давали однозначного исчерпывающего объяснения этим сугубо человеческим качествам, передо мной вставали все новые и новые непростые вопросы, словно снимались один за другим слои луковицы. Вместо ощущения, что теперь я все знаю, которое я надеялся обрести, обратившись к биологической науке, я обретал противоположное чувство – меня переполняли восторг и смятение. Да разве можно в принципе объяснить то грандиозное великолепие, которое являет собой человеческая культура? Само это свойство, отличающее наш вид от остальных, обосновывающее наш невероятный экологический и демографический успех, как будто бы противопоставляло нас всей остальной живой природе. Объяснению отказывалось поддаваться не только происхождение культуры, но и огромный разрыв между когнитивными способностями человека и других животных, который появляющиеся за последние десятилетия научные данные не просто не сокращали, но, казалось, напротив, оставляли в неприкосновенности, зацементировав намертво его границы. И как же проложить через этот провал мостки эволюционных объяснений?

Теперь, после того как я посвятил этой проблеме всю свою научную карьеру и мой азарт подогревали многочисленные члены моей исследовательской группы и немалое количество коллег, я наконец могу сказать, что у меня есть некое подобие ответа. Он, конечно, далеко не полный. Возможно, в каких-то утверждениях я не прав. Вне всякого сомнения, я недостаточно осветил вклад других ученых. Но главное для меня то, что научный метод прояснил достаточно, чтобы развеять завесу тайны над происхождением культуры. Возможно, ученые так и не установят, как сформировались те психологические способности, на которых основывается наша предрасположенность к созиданию культуры. Возможно, не удастся проследить во всех подробностях, как эти эволюционировавшие психологические механизмы в сочетании с насыщенной социальной средой породили мириады идей, моделей поведения и артефактов. Тем не менее весьма обнадеживает то, что теперь у науки есть убедительная картина генезиса ключевых составляющих человеческого разума, умственных способностей и культуры, а в мире, где значительная часть населения отрицает эволюционное происхождение человека как таковое, это уже большая ценность.

Вот мое объяснение.

Благодаря масштабной экспериментально-исследовательской работе специалистов по поведению животных мы выяснили, что в животном мире широко распространено и подражание, и новаторство, однако при этом у животных отмечается выраженный стратегический подход к усвоению и использованию информации, обретаемой путем социального научения. Многое в этом виде научения объяснил турнир социальных стратегий, продемонстрировавший, что подражание получает преимущество при отборе лишь в том случае, если оказывается точным и эффективным. Стратегическое высокоточное подражание дает преимущество для приспособленности. Отсюда следует, что естественный отбор должен был вестись в пользу более эффективных и высокоточных форм социального научения, а также в пользу тех нейронных структур и функциональных способностей мозга приматов, которые позволяли эти свойства обеспечить. Своим воздействием отбор определил направление эволюции мозга приматов и развития умственных способностей.

Это предположение подтверждают результаты сравнительных исследований среди приматов, выявляющие тесную связь между их социальным научением, новаторством и размерами мозга. Кроме того, социальное научение сопряжено с рядом показателей умственных способностей, в том числе таких как использование орудий и успехи в лабораторных тестах на познание и научение. Эти выводы говорят о том, что в нескольких разных эволюционных ветвях приматов мог происходить процесс так называемого культурного драйва, в котором предпочтение при отборе отдавалось эффективному подражанию. Формирование незаурядных умственных способностей приматов в ходе отбора почти наверняка обусловлено рядом факторов, однако сравнительный анализ позволяет предположить, что за широкомасштабным отбором в пользу социального интеллекта у низших и высших обезьян последовал более узкий отбор в пользу культурного интеллекта у высших обезьян, капуцинов и макак, опосредованный обеспеченным увеличением продолжительности жизни и улучшением рациона. Этот отбор, судя по всему, усилил несколько составляющих познания, в том числе научение, умение встать на чужую точку зрения, вычислительные способности, использование орудий и, в частности, социальное взаимодействие.

Такой сравнительный анализ, в свою очередь, заставляет задаться вопросом: почему только человеческая культура оказалась способной постепенно наращивать сложность? Ответ, вытекающий из теоретических работ, заключается в том, что для сложной культуры требуется высокоточная передача информации. Как показывают аналитические исследования, даже небольшое увеличение точности социальной передачи ведет к значительному росту объемов культуры и срока ее сохранения, а для кумулятивной культуры необходима именно высокоточная передача знаний. Кроме того, благодаря проведенному турниру социальных стратегий мы узнали, что при интенсивной опоре на социальное научение автоматически достигается высочайшая прочность культурного знания. Судя по всему, после того как популяция преодолевала определенный порог в опоре на социальное научение, культурное знание обретало наибольшую устойчивость и могло сохраняться почти бесконечно. По мере роста доли социального научения (в противоположность несоциальному) поведение наших предков тяготело к большей конформности, у них начинали появляться модные поветрия, подобные тем, которые мы ныне наблюдаем в человеческих популяциях. В совокупности эти теоретические выводы означают, что становление достаточно целенаправленных и точных форм подражания неизбежно вело к появлению у наших предков множества составляющих способности к созданию культуры, которую мы наблюдаем у современного человека.

Как же наши предки добились такой высокой точности в передаче информации? Не подлежит сомнению, что это произошло посредством обучения, которое в дикой природе встречается редко, а в человеческом обществе повсеместно, если суметь распознать самые неочевидные его проявления. Как показывает исследование с применением математических моделей, условия для развития обучения крайне жесткие и трудновыполнимые, но кумулятивная культура их смягчает. Это значит, что у наших предков обучение и кумулятивная культура коэволюционировали, приведя впервые в истории жизни на Земле к появлению вида, представители которого обучают своих сородичей в широком ряде контекстов. Человеку нет равных в масштабности и разнообразии обучения главным образом потому, что благодаря кумулятивной культуре те знания, которые в противном случае трудно обрести, оказываются в распоряжении популяции и могут быть переданы учителями.

Обучение, предположительно, развивается при условии, когда (1) не требует больших затрат или они оказываются ничтожными по сравнению с затратами на обеспечение; (2) инструктаж отличается высокой точностью и эффективностью передачи; (3) наставник и ученик состоят в довольно близком родстве. Предпочтение при отборе должна получать любая адаптация, снижающая затраты на обучение, если она при этом не уменьшает сколько-нибудь существенно его эффективность. Именно там и тогда, в этом беспрецедентном контексте широкомасштабного обучения, наблюдавшегося у наших предков-гоминин, появился как вспомогательное средство обучения и начал развиваться язык. Он представляет собой адаптацию, вырабатываемую в ходе естественного отбора для снижения затрат, повышения точности и расширения областей обучения. Преимущество этой гипотезы в том, что она позволяет объяснить честность, сотруднический характер и уникальность языка, а также его обобщающую способность, на чем он базировался и почему передавался за счет научения. Человеческий язык уникален, по крайней мере среди ныне существующих видов, поскольку только человеку удалось сконструировать достаточно разнообразный, генеративный и изменчивый культурный мир, требовавший от своих обитателей разговаривать о нем. Стоило нашим предкам выработать пригодную для социальной передачи систему символьной коммуникации, и остальные свойства языка, например композициональность, сформировались следом, как бесплатное приложение.

Результаты экспериментальных исследований поддерживают гипотезу коэволюции, связавшей передаваемые социальным путем навыки, в том числе использование орудий, и различные особенности человеческой анатомии и когнитивной деятельности. Это взаимодействие в рамках эволюции человека началось по крайней мере 2,5 млн лет назад и продолжается до сих пор. Важную роль, которую сыграла на недавнем этапе эволюции человека генно-культурная коэволюционная обратная связь, послужившая формированию наших анатомических и когнитивных особенностей, а также ускорившая темпы изменений, подтверждают и теоретические, и антропологические, и генетические исследования. Как и ожидалось, в числе тех областей мозга, которые расширились у гоминин за последний период их эволюции, оказались связанные с имитацией, новаторством и использованием орудий. Точно так же, как поначалу биологическую эволюцию потеснила генно-культурная, затем бразды правления в адаптации человека перешли к эволюции культурной, и темпы изменений, происходящих с представителями нашей эволюционной ветви, еще больше увеличились. Культура обеспечила наших предков приемами добычи пищи и выживания, с каждым новым изобретением популяция получала возможность более эффективно осваивать свою окружающую среду. Это способствовало не только увеличению мозга, но и росту населения.

Количество людей и сложность человеческого общества резко возросли с одомашниванием растений и животных и возникновением земледелия. Они сняли ограничения, накладываемые на охотников-собирателей необходимостью постоянно перемещаться. Земледельческие сообщества преуспели – и потому что превзошли численностью охотничье-собирательские, повысив уровень допустимой нагрузки на среду, и потому что земледелие повлекло за собой вереницу дальнейших инноваций, которые кардинально изменили человеческое общество. В более крупных популяциях, существование которых стало возможным благодаря земледелию с его урожаями, повышалась вероятность распространения и сохранения полезных нововведений. Земледелие совершило революцию не только за счет того, что оно привело к изобретению непосредственно связанных с ним технологий, но и за счет порожденных им совершенно непредвиденных инноваций, таких как колесо, развитие городов-государств и религий. Благодаря устной традиции, танцу и обрядам сохранялся багаж исторических знаний, дополняемый вынесенными вовне хранилищами культурной памяти, от записей и книг до сегодняшних компьютерных банков данных, и утратить культурные знания становилось все труднее.

Масштабы и сложность сотрудничества у человека не знают себе равных. Как позволяют предположить результаты теоретических и экспериментальных исследований, крупномасштабная кооперация в человеческом обществе возникла благодаря нашим беспрецедентным по мощности способностям к социальному научению, имитации и обучению. Культура направила человеческую популяцию по новому эволюционному пути, создав, с одной стороны, условия, способствующие распространению уже существующих механизмов сотрудничества, таких как непрямая взаимность и взаимовыгодный обмен, а с другой – порождая новые механизмы, не отмеченные у других животных, например культурный групповой отбор. Под действием генно-культурной коэволюции сформировалась психология, кардинально отличающаяся от того, что мы наблюдаем у животных других видов. Эта психология включает в себя мотивацию обучать, говорить, имитировать, эмулировать и делить свои цели и намерения с другими, а также стократ усовершенствованную способность к научению и логико-вычислительной обработке информации. Результаты теоретических и экспериментальных исследований говорят о том, что и когнитивная деятельность, и культура у человека отличаются от наблюдаемых у других высших обезьян, так как только нашему виду присущ набор социокогнитивных способностей, лежащих в основе человеческой культуры (в их число входят обучение, язык, непревзойденная имитация и приумноженная просоциальность). Эти способности коэволюционировали с кумулятивной культурой, поскольку они повышают точность передачи информации.

Эволюционная биология может пролить свет и на то, как меняются со временем существующие сейчас культурные явления, и на происхождение психологических, неврологических и физиологических свойств, необходимых для того, чтобы культура возникла. Мы проиллюстрировали это на примере эволюции танца, показавшем, в частности, почему человек способен двигаться под музыку, синхронизировать свои действия с остальными и выучивать многочисленные действия в строгой последовательности. Хотя танец ошеломляет разнообразием вариаций, в нем можно разобраться, проследив разные линии развития, выявив факторы, повлиявшие на те или иные обновления, а также распознав социальные контексты, к которым адаптировался танец. Кроме того, мы видим, как постепенно формировались комплексы дополняющих друг друга идей, порождая сложные и замысловатые формы танца, точно так же как формируются в ходе эволюции сложные биологические адаптации. Такие же процессы происходили и в других областях культуры, будь то движения, связанные с искусством, наукой или технологиями: в любых составляющих культуры новые формы возникают как усовершенствование или комбинирование уже существующих. Ученых не собьют с толку даже самые умопомрачительные разнообразие и сложность. Подводя под культуру естественно-научное обоснование, мы не уничтожаем ее, напротив, понимание этих принципов обогатит исторический анализ и сделает его менее эфемерным. Человеческую культуру и в самом деле можно анализировать с точки зрения эволюции.

Теперь, проделав весь этот путь и оглядываясь назад, мы понимаем, почему добраться до истоков человеческого познания и разума так трудно и почему перед этой задачей отступали величайшие умы человечества, включая Дарвина. Чудовищно сложной она оказывается по трем причинам. Во-первых, происхождение какого бы то ни было из ключевых элементов человеческого познания (культурное научение, умственные задатки, язык, сотрудничество, логико-вычислительные способности) не удастся понять до конца в отрыве от других, поскольку все они формировали друг друга в круговерти сложной эволюционной обратной связи. Во-вторых, развитие человеческого разума не было прямым и линейным, оно не шло по схеме, при которой изменения во внешней среде порождали бы естественный отбор, ведущий к когнитивным адаптациям. Это развитие шло, скорее, по спирали бесконечного взаимовлияния, в ходе которого наши предки конструировали составляющие своей материальной и социальной среды, а те, в свою очередь, запускали естественный отбор, действующий на наш организм и разум, и так виток за витком. В-третьих, чтобы разобраться в хитросплетениях динамического процесса, в ходе которого развивался человеческий разум, потребовался мультидисциплинарный подход, объединивший инструментарий современной геномики, популяционной генетики, генно-культурной коэволюции, анатомии, археологии, антропологии и психологии. Ни у Дарвина, ни у его предшественников этого инструментария не было. Наши способности к мышлению, научению, пониманию и коммуникации ставят нас особняком, кардинально отличая от других животных. Теперь ученые могут наконец воспринимать этот разрыв как отражение действия широкого спектра механизмов обратной связи в эволюционной ветви гоминин, при котором ключевые элементы человеческой когнитивной деятельности и культуры совместно набирали темпы в неудержимом автокаталитическом движении.

Оглядываясь сейчас назад, я вижу, что попытки разобраться в эволюции культуры дались нашей исследовательской группе так нелегко по той же причине, по которой для более широких научных кругов оказалось невероятно трудной задачей разобраться в происхождении человеческого разума. Культурные способности человека развивались не обособленно, а в многосложной коэволюции с ключевыми составляющими нашего поведения и познания, такими как язык, обучение, умственные способности, умение встать на точку зрения другого, логико-вычислительные способности, склонность к сотрудничеству, использование орудий, память и контроль над окружающей средой. Однако за свои труды мы получили неожиданную награду: пытаясь разобраться в происхождении культуры, мы, возможно, пролили некоторый свет на происхождение человеческого разума, языка и интеллектуальных способностей.

Мне хочется верить, что мне и многим талантливым ученым, разделившим со мной этот путь, удалось хотя бы отчасти умерить смятение, в которое повергла нас поначалу грандиозность человеческой культуры. Однако творческая и аналитическая сила человеческого разума, а также неисчерпаемая способность культурной эволюции делать нашу культурную жизнь еще богаче, своего великолепия от этого не утратили. В свете более глубокого понимания, которое дает нам эволюционный анализ происхождения культуры, драгоценные шедевры Моцарта, Шекспира, Леонардо сияют все так же ярко. Гений Алана Тьюринга, Мари Кюри и Айседоры Дункан вдохновляет по-прежнему. А значит, даже преодолев охватившее нас смятение, восторг мы испытывать не перестанем.

Рекомендуем книги по теме

Близкие контакты далеких предков: Как эволюционировал наш вид

Синъён Юн, Санхи Ли

Чистый лист. Природа человека. Кто и почему отказывается признавать ее сегодня

Стивен Пинкер

Как начинался язык. История величайшего изобретения

Дэниел Эверетт

Биология добра и зла. Как наука объясняет наши поступки

Роберт Сапольски

Литература

Abbott, A. 2015. Clever fish. Nature 521:412–414.

Acuna-Alonzo, V., T. Flores-Dorantes, J. K. Kruit, T. Villarreal-Molina, O. Arellano-Campos, T. Hunemeier, A. Moreno-Estrada, et al. 2010. A functional ABCA1 gene variant is associated with low HDL-cholesterol levels and shows evidence of positive selection in Native Americans. Human Molecular Genetics 19:2877–2885.

Agbai, O. 1986. Anti-sickling effect of dietary thiocyanate in prophylactic control of sickle cell anemia. Journal of the National Medical Association 78:1053–1056.

Aidoo, M., D. J. Terlouw, M. S. Kolczak, P. D. McElroy, F. O. ter Kuile, S. Kariuki, B. L. Nahlen, et al. 2002. Protective effects of the sickle cell gene against malaria morbidity and mortality. Lancet 359:1311–1312.

Alexander, R. D. 1987. The Biology of Moral Systems. New York, NY: Aldine de Gruyter.

Allen, J., M. Weinrich, W. Hoppitt, and L. Rendell. 2013. Network-based diffusion analysis reveals cultural transmission of lobtail feeding in humpback whales. Science 340:485–488.

Ambrose, S. H. 2001. Paleolithic technology and human evolution. Science 291: 1748–1753.

Anderson, C. A., and B. J. Bushman. 2001. Effects of violent video games on aggressive behavior, aggressive cognition, aggressive affect, physiological arousal, and prosocial behavior: a meta-analytic review of the scientific literature. Psychological Science 12:353–359.

Annett, M. 1985. Left, Right, Hand and Brain: The Right Shift Theory. London, UK: Erlbaum.

Anthony, D. W. 2007. The Horse, the Wheel, and Language: How Bronze-Age Riders from the Eurasian Steppes Shaped the Modern World. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Anthony, D. W., and D. Brown. 2000. Neolithic horse exploitation in the Eurasian steppes: diet, ritual and riding. Antiquity 74:75–86.

Anton, S. C. 2014. Evolution of early Homo: an integrated biological perspective. Science 345:6192, doi:10.1126/science.1236828.

Apesteguia, J., S. Huck, and J. Oechssler. 2007. Imitation-theory and experimental evidence. Journal of Economic Theory 136:217–235.

Aplin, L. M., D. R. Farine, J. Morand-Ferron, A. Cockburn, A. Thornton, and B. C. Sheldon. 2014. Experimentally induced innovations lead to persistent culture via conformity in wild birds. Nature 518:538–541.

Aplin, L. M., D. R. Farine, J. Morand-Ferron, A. Cockburn, A. Thornton, and B. C. Sheldon. 2015. Counting conformity: evaluating the units of information in frequency-dependent social learning. Animal Behaviour 110: E5–E8.

Aplin, L. M., D. R. Farine, J. Morand-Ferron, and B. C. Sheldon. 2012. Social networks predict patch discovery in a wild population of songbirds. Proceedings of the Royal Society of London B 279:4199–4205.

Arbib, M. A. 2012. How the Brain Got Language: The Mirror System Hypothesis. Oxford, UK: Oxford University Press.

Ardrey, R. 1966. The Territorial Imperative. London, UK: Collins.

Armelagos, G. J. 2014. Brain evolution, the determinates of food choice, and the omnivore's dilemma. Critical Reviews in Food Science and Nutrition 54:1330–1341.

Armelagos, G. J., A. H. Goodman, and K. H. Jacobs. 1991. The origins of agriculture: population growth during a period of declining health. Population and Environment 131:9–22.

Armelagos, G. J., and K. S. Harper. 2005. Genomics at the origins of agriculture, part two. Evolutionary Anthropology 14:109–121.

Arnold, C., L. J. Matthews, and C. L. Nunn. 2010. The 10k Trees website: A new online resource for primate phylogeny. Evolutionary Anthropology 19:114–118.

Asch, S. E. 1955. Opinions and social pressure. Scientific American 193(5):31–35.

Atton, N. 2013. Investigations into Stickleback Social Learning. PhD diss., University of St Andrews.

Atton, N., W. Hoppitt, M. M. Webster, B. G. Galef, and K. N. Laland. 2012. Information flow through threespine stickleback networks without social transmission. Proceedings of the Royal Society of London B 279:4272–4278.

Auer, P., N. Cesa-Bianchi, and P. Fischer. 2002. Finite-time analysis of the multi-armed bandit problem. Machine Learning 47:235–256.

Aunger, R. 1992. The nutritional consequences of rejecting food in the Ituri Forest of Zaire. Human Ecology 30:1–29.

Aunger, R. 1994a. Are food avoidances maladaptive in the Ituri Forest of Zaire? Journal of Anthropological Research 50:277–310.

Aunger, R. 1994b. Sources of variation in ethnographic interview data: food avoidances in the Ituri Forest, Zaire. Ethnology 33:65–99.

Avital, E., and E. Jablonka. 2000. Animal Traditions. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Axelrod, R. 1984. The Evolution of Cooperation. New York, NY: Basic Books.

Badr, A. M., K. Sch, R. Rabey, H. E. Effgen, S. Ibrahim, H. H. Pozzi, C. Rohde, and W. F. Salamini. 2000. On the origin and domestication history of Barley (Hordeum vulgare). Molecular Biology and Evolution 17(4):499–510.

Baird, R. W. 2000. The killer whale: foraging specializations and group hunting. In: Cetacean Societies: Field Studies of Dolphins and Whales, ed. J. Mann, R. C. Connor, P. L. Tyack, and H. Whitehead. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Baird, R. W., and H. Whitehead. 2000. Social organization of mammal-eating killer whales: group stability and dispersal patterns. Canadian Journal of Zoology 78:2096–2105.

Baldwin, J. M. 1896. A new factor in evolution. American Naturalist 30:441–451.

Baldwin, J. M. 1902. Development and Evolution. New York, NY: Macmillan.

Bandura, A., and F. L. Menlove. 1968. Factors determining vicarious extinction of avoidance behavior through symbolic modeling. Journal of Personality and Social Psychology 8:99–108.

Bandura, A., D. Ross, and S. A. Ross. 1961. Transmission of aggression through the imitation of aggressive models. Journal of Abnormal Social Psychology 63:575–582.

Banerjee, K., C. F. Chabris, V. E. Johnson, J. J. Lee, F. Tsao, and M. D. Hauser. 2009. General intelligence in another primate: individual differences across cognitive task performance in a new world monkey (Saguinus oedipus). PLOS ONE 4: e5883, doi: org/10.1371/journal.pone.0005883.

Barlow, K. R. 2002. Predicting maize agriculture among the Fremont: an economic comparison of farming and foraging in the American southwest. American Antiquity 67:65–88.

Barnard, C. J., and R. M. Sibly. 1981. Producers and scroungers: a general model and its application to captive flocks of house sparrows. Animal Behaviour 29:543–550.

Barnes, E. 2005. Diseases and human evolution. Albuquerque, NM: University of New Mexico Press.

Barnes, I., A. Duda, O. G. Pybus, and M. G. Thomas. 2011. Ancient urbanization predicts genetic resistance to tuberculosis. Evolution 65:842–848.

Barnett, S. A. 1975. The Rat: A Study in Behavior. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Barrett, D. B., G. T. Kurian, and T. M. Johnston. 2001. World Christian Encyclopedia. Oxford, UK: Oxford University Press.

Barton, R. A. 1999. The evolutionary ecology of the primate brain. In: Comparative Primate Socioecology, ed. P. C. Lee. Cambridge, UK: Cambridge University Press, pp. 167–194.

Barton, R. A. 2006. Primate brain evolution: integrating comparative, neurophysiological, and ethological data. Evolutionary Anthropology 15:224–236.

Barton, R. A. 2012. Embodied cognitive evolution and the cerebellum. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 367:2097–2107.

Barton, R. A., and I. Capellini. 2011. Maternal investment, life histories, and the costs of brain growth in mammals. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 108:6169–6174.

Barton, R. A., and P. H. Harvey. 2000. Mosaic evolution of brain structure in mammals. Nature 405:1055–1058.

Barton, R. A., and C. Venditti. 2013. Human frontal lobes are not relatively large. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 110:9001–9006.

Bar-Yosef, O., and T. D. Price, eds. 2011. The origins of agriculture: new data, new ideas. Current Anthropology 52, special supplement 4.

Basalla, G. 1988. The Evolution of Technology. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Basgall, M. E. 1987. Resource intensification among huntergatherers: acorn economies in prehistoric California. Research in Economic Anthropology 9:21–52.

Bateman, A. J. 1948. Intra-sexual selection in Drosophila. Heredity 2:349–368.

Bateson, P., and P. Gluckman. 2011. Plasticity, Robustness, Development and Evolution. Cambridge, MA: Cambridge University Press.

Bateson, P., and P. Martin. 2000. Design for a Life: How Behavior and Personality Develop. New York, NY: Simon & Schuster.

Bateson, P., and P. Martin. 2013. Play, Playfulness, Creativity and Innovation. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Beinhocker, E. 2006. The Origin of Wealth: Evolution Complexity and the Radical Remaking of Economics. Boston, MA: Harvard Business School Press.

Beja-Pereira, A., G. Luikart, P. R. England, D. G. Bradley, O. C. Jann, G. Bertorelle, A. T. Chamberlain, et al. 2003. Gene – culture co-evolution between cattle milk protein genes and human lactase genes. Nature Genetics 35:311–313.

Bell, A. V., P. J. Richerson, and R. McElreath. 2009. Culture rather than genes provides greater scope for the evolution of large-scale human prosociality. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 106:17671–17674.

Bellamy, R., C. Ruwende, T. Corrah, K. McAdam, H. Whittle, and A. Hill. 1998. Variations in the Nramp1 gene and susceptibility to tuberculosis in West Africans. New England Journal of Medicine 338:640–644.

Bergemann, D., and J. Valimaki. 1996. Learning and strategic pricing. Econometrica 64:1125–1149.

Berger, S. M. 1962. Conditioning through vicarious instigation. Psychological Review 69:450–466.

Bergman, A., and M. W. Feldman. 1995. On the evolution of learning: representation of a stochastic environment. Theoretical Population Biology 48:251–276.

Bersaglieri, T., P. C. Sabeti, N. Patterson, T. Vanderploeg, S. F. Schaffner, J. A. Drake, M. Rhodes, et al. 2004. Genetic signatures of strong recent positive selection at the lactase gene. American Journal of Human Genetics 74:1111–1120.

Bettinger, R. L., R. Garvey, and S. Tushingham. 2015. Hunter-Gatherers: Archaeological and Evolutionary Theory. New York, NY: Springer.

Beyene, Y., S. Katoh, G. WoldeGabriel, W. K. Hart, K. Uto, M. Sudo, M Kondo, et al. 2013. The characteristics and chronology of the earliest Acheulean at Konso, Ethiopia. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 110:1584–1591.

Bickerton, A. 2009. Adam's Tongue. New York, NY: Hill and Wang.

Biesmeijer, J. C., and T. D. Seeley. 2005. The use of the waggle dance information by honey bees throughout their foraging careers. Behavioral Ecology and Sociobiology 59:133–142.

Bijker, W. 1995. Of Bicycles, Bakelites, and Bulbs: Toward a Theory of Sociotechnical Change. Cambridge, MA: MIT Press.

Bikhchandani, S., D. Hirshleifer, and I. Welch. 1992. A theory of fads, fashion, custom, and cultural change as informational cascades. Journal of Political Economy 100:992–1026.

Bikhchandani, S., D. Hirshleifer, and I. Welch. 1998. Learning from the behavior of others: conformity, fads, and informational cascades. Journal of Economic Perspectives 12:151–170.

Bird, R. B., N. Taylor, and F. Codding. 2013. Niche construction and dreaming logic: aboriginal patch mosaic burning and varanid lizards (Varanus gouldii) in Australia. Proceedings of the Royal Society of London B, doi:10.1098/rspb.2013.2297.

Birney, E. 2012. An integrated encyclopedia of DNA elements in the human genome. The ENCODE Project consortium. Nature 489:57–74.

Biro, D., N. Inoue-Nakamura, R. Tonooka, G. Yamakoshi, C. Sousa, and T. Matsuzawa. 2003. Cultural innovation and transmission of tool use in wild chimpanzees: evidence from field experiments. Animal Cognition 6:213–223.

Biro, D., C. Sousa, and T. Matsuzawa. 2006. Ontogeny and cultural propagation of tool use by wild chimpanzees at Bossou, Guinea: case studies in nut cracking and leaf folding. In: Cognitive Development in Chimpanzees, ed. T. Matsuzawa, M. Tomonaga, and M. Tanaka. Tokyo, Japan: Springer, pp. 476–508.

Bishop, D.V.M. 1990. Handedness and Developmental Disorder. Hove, UK: Erlbaum.

Blazek, V., J. Bruzek, and M. F. Casanova. 2011. Plausible mechanisms for brain structural and size changes in human evolution. Collegium Antropologicum 35:949–955.

Bloom, P. 1997. Intentionality and word learning. Trends in Cognitive Sciences 1:9–12.

Bloom, P. 2000. How Children Learn the Meaning of Words. Cambridge, MA: MIT Press.

Blumenschine, R. J. 1986. Early Hominid Scavenging Opportunities: Implications of Carcass Availability in the Serengeti and Ngorongoro Ecosystems. Oxford, UK: Archaeopress.

Blumler, M. A. 1992. Seed Weight and Environment in Mediterranean-type Grasslands in California and Israel. PhD diss., University of California, Berkeley.

Blunden, G. 2003. Charco Harbour. Sydney, Australia: Sydney University Press.

Blurton Jones, N. G. 1986. Bushman birth spacing: a test for optimal inter-birth intervals. Ethology and Sociobiology 7:91–105.

Blurton Jones, N. G. 1987. Bushman birth spacing: direct tests of some simple predictions. Ethology and Sociobiology 8:183–204.

Boeda, E., J. Connan, D. Dessort, S. Muhesen, N. Mercier, H. Valladas, and N. Tisnerat. 1996. Bitumen as a hafting material on Middle Paleolithic artefacts. Nature 380:336–338.

Boesch, C. 2003. Is culture a golden barrier between human and chimpanzee? Evolutionary Anthropology 12:26–32.

Boesch, C., and M. Tomasello. 1998. Chimpanzee and human cultures. Current Anthropology 39:591–604.

Boinski, S. 1988. Sex differences in the foraging behavior of squirrel monkeys in a seasonal habitat. Behavioral Ecology and Sociobiology 23:177–186.

Boivin, N. L., M. A. Zeder, D. Q. Fuller, A. Crowther, G. Larson, J. M. Erlandson, T. Denham, and M. D. Petraglia. 2016. Ecological consequences of human niche construction: examining long-term anthropogenic shaping of global species distributions. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 113(23):6388–6396.

Bolhuis, J. J., G. R. Brown, R. C. Richardson, and K. N. Laland. 2011. Darwin in mind: new opportunities for evolutionary psychology. PLOS Biology 9(7): e1001109, doi: org/1371/journal.pbio.1001109.

Bolhuis, J. J., K. Okanoya, and C. Scharff. 2010. Twitter evolution: converging mechanisms in birdsong and human speech. Nature Reviews Neuroscience 11:747–759.

Bolhuis, J. J., I. Tattersall, N. Chomsky, and R. C. Berwick. 2014. How could language have evolved? PLOS Biology 12(8): e1001934, doi:10.1371/journal.pbio.1001934.

Bonner, J. T. 1980. The Evolution of Culture in Animals. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Boogert, N. J., S. M. Reader, W. Hoppitt, and K. N. Laland. 2008. The origin and spread of innovations in starlings. Animal Behaviour 75:1509–1518.

Boulle, P. (1963) 2011. Planet of the Apes. New York, NY: Vintage Books.

Box, H. O., and K. R. Gibson, eds. 1999. Mammalian Social Learning: Comparative and Ecological Perspectives. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Boyd, R., and P. J. Richerson. 1985. Culture and the Evolutionary Process. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Boyd, R., and P. J. Richerson. 1988. The evolution of reciprocity in sizable groups. Journal of Theoretical Biology 132:337–356.

Boyd, R., and P. J. Richerson. 1992. Punishment allows the evolution of cooperation or anything else in sizable groups. Ethology and Sociobiology 133:171–195.

Boyd, R., and P. J. Richerson. 1995. Why does culture increase human adaptability? Ethology and Sociobiology 16:125–143.

Boyd, R., and P. J. Richerson. 1996. Why culture is common, but cultural evolution is rare. Proceedings of the British Academy of Science 88:77–93.

Boyd, R., and P. J. Richerson. 2005. The Origin and Evolution of Cultures. Oxford, UK: Oxford University Press.

Boyd, R., and J. Silk. 2015. How Humans Evolved, 7th ed. New York, NY: Norton.

Boyd, R., H. Gintis, and S. Bowles. 2010. Coordinated punishment of defectors sustains cooperation and can proliferate when rare. Science 328:617–620.

Boyd, R., H. Gintis, S. Bowles, and P. J. Richerson. 2003. The evolution of altruistic punishment. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 100:3531–3535.

Boyd, R., P. J. Richerson, and J. Henrich. 2011. The cultural niche: why social learning is essential for human adaptation. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 108:10918–10925.

Bradshaw, J. L. 1991. Animal asymmetry and human heredity: dextrality, tool use and language in evolution – 10 years after Walker (1980). British Journal of Psychology 82:39–59.

Brass, M., and C. Heyes. 2005. Imitation: Is cognitive neuroscience solving the correspondence problem? Trends in Cognitive Sciences 9:489–495.

Braun, D. R., T. Plummer, P. W. Ditchfield, L. C. Bishop, and J. V. Ferraro. 2009. Oldowan technology and raw material variability at Kanjera South. In: Interdisciplinary Approaches to Oldowan, ed. E. Hovers and D. R. Braun. New York, NY: Springer, pp. 99–110.

Brighton, H., S. Kirby, and K. Smith. 2005. Cultural selection for learnability: three principles underlying the view that language adapts to be learnable. In: Language Origins: Perspectives on Evolution, ed. M. Tallerman. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 291–309.

Bronowski, J. 1973. The Ascent of Man. London, UK: BBC Books.

Brosnan, S. F., B. J. Wilson, and M. J. Beran. 2012. Old world monkeys are more like humans than New World monkeys when playing a coordination game. Proceedings of the Royal Society of London B, 279:1522–1530.

Brown, C., and R. L. Day. 2002. The future of stock enhancements: lessons for hatchery practice from conservation biology. Fish and Fisheries 3:79–94.

Brown, C., and K. N. Laland. 2001. Social learning and life skills training for hatchery reared fish. Journal of Fish Biology 59:471–493.

Brown, C., and K. N. Laland. 2002. Social learning of a novel avoidance task in the guppy: conformity and social release. Animal Behaviour 64:41–47.

Brown, C., and K. N. Laland. 2003. Social learning in fishes: a review. Fish and Fisheries 4:280–288.

Brown, C., and K. N. Laland. 2006. Social learning in fishes. In: Fish Cognition and Behaviour, ed. C. Brown, K. N. Laland, and J. Krause. Oxford, UK: Blackwell, pp. 186–202.

Brown, C., T. Davidson, and K. N. Laland. 2003. Environmental enrichment and prior experience improve foraging behaviour in hatchery-reared Atlantic salmon. Journal of Fish Biology 63:187–196.

Brown, G. R., K. N. Laland, and M. Borgerhoff Mulder. 2009. Bateman's principles and human sex roles. Trends in Ecology & Evolution 24:297–304.

Brown, G. R., T. Dickins, R. Sear, and K. N. Laland. 2011. Evolutionary accounts of human behavioural diversity. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:313–324.

Brown, C., A. Markula, and K. N. Laland. 2003. Social learning of prey location in hatchery-reared Atlantic salmon. Journal of Fish Biology 63:738–745.

Brown, M. F. 1985. Rooks feeding on human vomit. British Birds 78:513.

Brown, R. E. 1985. The rodents II: suborder Myomorpha. In: Social Odours in Mammals, ed. R. E. Brown and D. W. Macdonald. Oxford, UK: Clarendon Press, pp. 345–457.

Brown, S., M. J. Martinez, and L. M. Parsons. 2006. The neural basis of human dance. Cerebral Cortex 16:1157–1167.

Bshary, R. 2011. Machiavellian intelligence in fishes. In: Fish Cognition and Behaviour, ed. C. Brown, K. N. Laland, and J. Krause. Oxford, UK: Blackwell, pp. 277–297.

Bshary, R., W. Wickler, and H. Fricke. 2002. Fish cognition: a primate's eye view. Animal Cognition 5:1–13.

Bugnyar, T., and K. Kortschal. 2002. Observational learning and the raiding of food caches in ravens (Corvus corax): Is it "tactical deception"? Animal Behaviour 64:185–195.

Burger, J., M. Kirchner, B. Bramanti, W. Haak, and M. G. Thomas. 2007. Absence of the lactase-persistence associated allele in early Neolithic Europeans. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 104:3736–3741.

Burling, R. 1993. Primate calls, human language, and nonverbal communication. Current Anthropology 34:25–53.

Bushnell, G.H.S. 1957. Peru. London, UK: Thames and Hudson.

Buss, D. M. 1999. Evolutionary Psychology: The New Science of the Mind. London, UK: Allyn & Bacon.

Byrne, R. W. 1992. The evolution of intelligence. In: Behaviour and Evolution, ed. P.J.B. Slater and T. R. Halliday. Cambridge, UK: Cambridge University Press, pp. 223–265.

Byrne, R. W. 1994. The evolution of intelligence. In: Behaviour and Evolution, ed. P.J.B. Slater and T. R. Halliday. Cambridge, UK: Cambridge University Press, pp. 223–265.

Byrne, R. W. 1995. The Thinking Ape. Oxford, UK: Oxford University Press.

Byrne, R. W. 1997. The Technical Intelligence hypothesis: An additional evolutionary stimulus to intelligence? In: Machiavellian Intelligence II: Extensions and Evaluations, ed. A. Whiten and R. W. Byrne. Cambridge, UK: Cambridge University Press, pp. 289–311.

Byrne, R. W. 1999. Imitation without intentionality. Using string parsing to copy the organization of behaviour. Animal Cognition 2:63–72.

Byrne, R. W. 2003. Novelty in deceit. In: Animal Innovation, ed. S. M. Reader and K. N. Laland. Oxford, UK: Oxford University Press.

Byrne, R. W. 2016. Evolving Insight. Oxford, UK: Oxford University Press.

Byrne, R. W., and N. Corp. 2004. Neocortex size predicts deception rate in primates. Proceedings of the Royal Society of London B 271:1693–1699.

Byrne, R. W., and A. E. Russon. 1998. Learning by imitation: a hierarchical approach. Behavioral and Brain Sciences 21:667–684.

Byrne, R. W., and A. Whiten. 1988. Machiavellian Intelligence: Social Expertise and the Evolution of Intellect in Monkeys, Apes and Humans. Oxford, UK: Oxford University Press.

Byrne, R. W. 1990. Tactical deception in primates: the 1990 database. Primate Report 27 (entire vol.):1–101.

Byrne, R. W., C. Holbaiter, and M. Klailova. 2011. Local traditions in gorilla manual skill: evidence for observational learning of behavioral organization. Animal Cognition 14:683–693.

Caceres, M., J. Lachuer, M. A. Zapala, J. C. Redmond, L. Kudo, D. H. Geschwind, D. J. Lockhart, et al. 2003. Elevated gene expression levels distinguish human from non-human primate brains. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 100:13030–13035.

Cadieu, N., S. Fruchard, and J.-C. Cadieu. 2010. Innovative individuals are not always the best demonstrators: feeding innovation and social transmission in Serinus canaria. PLOS ONE 5: e8841, doi: org/10.1371/journal.pone.0008841.

Calarco, J. A., Y. Xing, M. Caceres, J. P. Calarco, X. Xiao, Q. Pan, C. Lee, et al. 2007. Global analysis of alternative splicing differences between humans and chimpanzees. Genes & Development 21:2963–2975.

Caldwell, C., and A. Millen. 2008. Experimental models for testing hypotheses about cumulative cultural evolution. Evolution and Human Behavior 29:165–171.

Caldwell, M. C., and D. K. Caldwell. 1972. Behavior of marine mammals. In: Mammals of the Sea, ed. H. Ridgway. Springfield, IL: C. C. Thomas, pp. 419–465.

Call, J., and M. Tomasello. 1998. Distinguishing intentional from accidental actions in orangutans (Pongo pygmaeus), chimpanzees (Pan troglodytes), and human children (Homo sapiens). Journal of Comparative Psychology 112:192–206.

Call, J., and M. Tomasello. 2008. Does the chimpanzee have a theory of mind? 30 years later. Trends in Cognitive Sciences 12:187–192.

Call, J., B. Hare, M. Carpenter, and M. Tomasello. 2004. Unwilling or unable? Chimpanzees' understanding of intentional actions. Developmental Science 7: 488–498.

Callahan, E. 1979. The Basics of Biface Knapping in the Eastern Fluted Point Tradition: A Manual for Flintknappers and Lithic Analysts. Bethlehem, CT: Eastern States Archaeological Federation.

Cambefort, J. P. 1981. A comparative study of culturally transmitted patterns of feeding habits in the chacma baboon (Papio ursinus) and the vervet monkey (Cercopithecus aethiops). Folia Primatologica 36:243–263.

Cann, R. L., M. Stoneking, and A. C. Wilson. 1987. Mitochondrial DNA and human evolution. Nature 325:31–36.

Carey, S. 2009. The Origin of Concepts. New York, NY: Oxford University Press.

Caro, T. M. 1980a. Predatory behaviour in domestic cat mothers. Behaviour 74:128–147.

Caro, T. M. 1980b. Effects of the mother, object play and adult experience on predation in cats. Behavioral and Neural Biology 29:29–51.

Caro, T. M. 1995. Short-term costs and correlates of play in cheetahs. Animal Behaviour 49:333–345.

Caro, T. M., and M. D. Hauser. 1992. Is there teaching in nonhuman animals? Quarterly Review of Biology 67:151–174.

Carpenter, M. 2006. Instrumental, social and shared goals and intentions in imitation. In: Imitation and the Social Mind: Autism and Typical Development, ed. S. J. Rogers and J.H.G. Williams. New York, NY: Guilford, pp. 48–70.

Carpenter, M., J. Uebel, and M. Tomasello. 2013. Being mimicked increases prosocial behaviour in 18-month-old infants. Child Development 84:1511–1518.

Carr, K., R. L. Kendal, and E. G. Flynn. 2015. Imitate or innovate? Children's innovation is influenced by the efficacy of observed behaviour. Cognition 142:322–332.

Carroll, S. B. 2005. Endless Forms Most Beautiful: The New Science of Evo Devo. New York, NY: W. W. Norton.

Carruthers, P. 2006. The Architecture of the Mind: Massive Modularity and the Flexibility of Thought. Oxford, UK: Oxford University Press.

Casanova, C., R. Mondragon-Ceballos, and P. C. Lee. 2008. Innovative social behavior in chimpanzees (Pan troglodytes). American Journal of Primatology 70:54–61.

Casar, C., K. Zuberbuehler, R. J. Young, and R. W. Byrne. 2013. Titi monkey call sequences vary with predator location and type. Biology Letters 9, 20130535, doi:10.1098/rsbl.2013.0535.

Caselli, G., J. Vallen, and G. Wunsch. 2005. Demography: Analysis & Synthesis. Cambridge, MA: Academic Press.

Castro, L., and M. A. Toro. 2004. The evolution of culture: from primate social learning to human culture. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 101:10235–10240.

Catchpole, C. K., and P.J.B. Slater. 1995. Bird Song: Biological Themes and Variations. Cambridge UK: Cambridge University Press.

Catchpole, C. K., and P.J.B. Slater. 1995. 2008. Bird Song: Biological Themes and Variations, 2nd ed. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Cavalli-Sforza, L. L., and M. W. Feldman. 1973. Models for cultural inheritance I: group mean and within-group variation. Theoretical Population Biology 4:42–55.

Cavalli-Sforza, L. L., and M. W. Feldman. 1981. Cultural Transmission and Evolution: A Quantitative Approach. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Chang, L., Q. Fang, S. Zang, M. Poo, and N. Gong. 2015. Mirror-induced self-directed behaviors in rhesus monkeys after visual-somatosensory training. Current Biology 25(2):212–217.

Chartrand, T. L., and J. Bargh. 1999. The chameleon effect: the perception-behavior link and social interaction. Journal of Personality and Social Psychology 766:893–910.

Chartrand, T. L., and R. van Baaren. 2009. Human mimicry. Advances in Experimental Social Psychology. 4108:219–274.

Cheney, D. L., and R. M. Seyfarth. 1988. Social and non-social knowledge in vervet monkeys. In: Machiavellian Intelligence: Social Expertise and the Evolution of Intellect in Monkeys, Apes and Humans, ed. R. W. Byrne and A. Whiten. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 255–270.

Childe, V. G. 1936. Man Makes Himself. London, UK: Watts.

Chittka, L., and J. Niven. 2009. Are bigger brains better? Current Biology 19: R995–R1008.

Chomsky, N. 1965. Aspects of the Theory of Syntax. Cambridge, MA: MIT Press.

Chomsky, N. 1968. Language and Mind. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Chomsky, N. 1980. Rules and Representations. New York, NY: Columbia University Press.

Chudek, M., and J. Henrich. 2011. Culture-gene coevolution, norm psychology and the emergence of human prosociality. Trends in Cognitive Sciences 155:218–226.

Claidiere, N., E.J.E. Messer, W. Hoppitt, and A. Whiten. 2013. Diffusion dynamics of socially learned foraging techniques in squirrel monkeys. Current Biology 23:1251–1255.

Clarke, M., and C. Crisp. 1983. The History of Dance, 5th ed. New York, NY: Crown.

Clayton, N. S., and A. Dickinson. 1998. Episodic-like memory during cache recovery by scrub jays. Nature 395:272–274.

Clayton, N. S., and A. Dickinson. 2010. Mental time travel: Can animals recall the past and plan for the future? In: The New Encyclopedia of Animal Behaviour, Vol. 2, ed. M. D. Breed ad J. Moore. Oxford, UK: Academic Press, pp. 438–442.

Cloutier, S., R. C. Newberry, K. Honda, and J. R. Alldredge. 2002. Cannibalistic behaviour spread by social learning. Animal Behaviour 63:1153–1162.

Clutton-Brock, T. H., and P. H. Harvey. 1980. Primates, brain and ecology. Journal of Zoology, London 190:309–323.

Clutton-Brock, T. H., D. Gaynor, G. M. MacIlrath, A.D.C. MacColl, R. Kansky, P. Chadwick, M. Manser, et al. 1999. Predation, group size and mortality in a cooperative mongoose (Suricata suricatta). Journal of Animal Ecology 68:672–683.

Cochran, G., and H. Harpending. 2009. The 10,000 Year Explosion: How Civilization Accelerated Human Evolution. New York, NY: Basic Books.

Cohen, M. N. 1989. Health and the Rise of Civilizations. New Haven, CT: Yale University Press.

Cohen, M. N., and G. Armelagos. 1984. Paleopathology at the Origins of Agriculture. Orlando, FL: Academic.

Cohen, M. N., and G.M.M. Crane-Kramer. 2007. Ancient Health: Skeletal Indicators of Agricultural and Economic Intensification. Gainesville, FL: University of Florida Press.

Collard, M., B. Buchanan, A. Ruttle, and M. J. O'Brien. 2012. Niche construction and the toolkits of hunter–gatherers and food producers. Biological Theory 6:251–259.

Colombelli-Negrel, D., M. E. Hauber, J. Robertson, F. J. Sulloway, H. Hoi, M. Griggio, and S. Kleindorfer. 2012. Embryonic learning of vocal passwords in superb fairy-wrens reveals intruder cuckoo nestlings. Current Biology 22:2155–2160.

Cook, P., A. Rouse, M. Wilson, and C. Reichmuth. 2013. A California sea lion (Zalophus californianus) can keep the beat: motor entrainment to rhythmic auditory stimuli in a non-vocal mimic. Journal of Comparative Psychology 127(4):412–427.

Coolen, I., R. L. Day, and K. N. Laland. 2003. Species difference in adaptive use of public information in sticklebacks. Proceedings of the Royal Society of London B 270:2413–2419.

Coolen, I., A. J. Ward, P.J.B. Hart, and K. N. Laland. 2005. Foraging nine-spined sticklebacks prefer to rely on public information over simpler social cues. Behavioral Ecology 16:865–870.

Cooper, R. W. 1999. Coordination Games: Complementarities and Macroeconomics. Cambridge, UK, and New York, NY: Cambridge University Press.

Corballis, M. C. 1991. The Lopsided Ape: Evolution of the Generative Mind. Oxford, UK: Oxford University Press.

Corballis, M. C. 1991. 1993. The Lopsided Ape: Evolution of the Generative Mind. Oxford, UK: Oxford University Press.

Corballis, M. C. 1991. 2013. Mental time travel: a case for evolutionary continuity. Trends in Cognitive Sciences 17:5–6, doi:10.1016/j.tics.2012.10.009.

Cordaux, R., R. Aunger, G. Bentley, I. Nasidze, S. M. Sirajuddin, and M. Stoneking. 2004. Independent origins of Indian caste and tribal paternal lineages. Current Biology 14:231–235.

Cornwallis, C., S. West, K. Davis, and A. Griffin. 2010. Promiscuity and the evolutionary transition to complex societies. Nature 466:969–972.

Cosmides, L., and J. Tooby. 1987. From evolution to behavior: evolutionary psychology as the missing link. In: The Latest on the Best: Essays on Evolution and Optimality, ed. J. Dupre. Cambridge, MA: MIT Press, pp. 277–306.

Coussi-Korbel, S., and D. Fragaszy. 1995. On the relation between social dynamics and social learning. Animal Behaviour 50:1441–1453.

Couzin, I. D. 2009. Collective cognition in animal groups. Trends in Cognitive Sciences 13(1):36–43.

Couzin, I. D., J. Krause, N. R. Franks, and S. A. Levin. 2005. Effective leadership and decision-making in animal groups on the move. Nature 433:513–516.

Cowie, A. 2014. Experimental Studies of Social Foraging in Budgerigars (Melopsittacus undulates). PhD diss., University of St Andrews.

Crittenden, A. N. 2011. The importance of honey consumption in human evolution. Food and Foodways: Explorations in the History and Culture of Human Nourishment 19:257–273.

Croft, D. P., R. James, A.J.W. Ward, M. S. Botham, D. Mawdsley, and J. Krause. 2005. Assortative interactions and social networks in fish. Oecologia 143:211–219.

Csibra, G. 2007. Teachers in the wild. Trends in Cognitive Sciences 11:95–96.

Csibra, G. 2007. 2010. Recognizing communicative intentions in infancy. Mind & Language 25:141–168.

Csibra, G., and G. Gergely. 2006. Social learning and social cognition: the case for pedagogy. In: Processes of Change in Brain and Cognitive Development, ed. Y. Munakata and M. H. Johnson. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 249–274.

Csibra, G., and G. Gergely. 2011. Natural pedagogy as evolutionary adaptation. Philosophical Transactions of the Royal Society B 366:1149–1157.

Curio, E. 1988. Cultural transmission of enemy recognition by birds. In: Social Learning: Psychological and Biological Perspectives, ed. B. G. Galef and T. R. Zentall. Hillsdale, NJ: Erlbaum, pp. 75–97.

Curio, E., U. Ernst, and W. Vieth. 1978. Cultural transmission of enemy recognition: one function of mobbing. Science 202:899–901.

Currie D. J., and J. T. Fritz. 1993. Global patterns of animal abundance and species energy use. Oikos 67:56–68.

Dalziell, A. H., R. A. Peters, A. Cockburn, A. D. Dorland, A. C. Maisey, and R. D. Magrath. 2013. Dance choreography is coordinated with song repertoire in a complex avian display. Current Biology 23:1132–1135.

Danchin, E., L.-A. Giraldeau, T. J. Valone, and R. H. Wagner. 2004. Public information: from nosy neighbours to cultural evolution. Science 305:487–491.

Darwin C. R. 1986. Letter from Charles Darwin to the Gardener's Chronicle, [Aug. 16, 1841]. In: The Correspondence of Charles Darwin, Vol. 2. Cambridge, UK: Cambridge University Press, pp. 1837–1843. Darwin Correspondence Project, "Letter no. 607," accessed on 12 July 2016, http://www.darwinproject.ac.uk/DCP-LETT-607.

Darwin C. R. (1859) 1968. On the Origin of Species by Means of Natural Selection, or the Preservation of Favoured Races in the Struggle for Life. London: John Murray. First edition reprint. London, UK: Penguin Books, London.

Darwin C. R. (1871) 1981. The Descent of Man and Selection in Relation to Sex. London: John Murray. First edition reprint. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Darwin C. R. 1872. The Expression of the Emotions in Man and Animals. London: John Murray.

Davies, G., and J. H. Bank. 2002. A History of Money: From Ancient Times to the Present Day. Cardiff, UK: University of Wales Press.

Davies, N. B. 1991. Dunnock Behaviour and Social Evolution. Oxford, UK: Oxford University Press.

Dawkins, R. 1976. The Selfish Gene. Oxford, UK: Oxford University Press.

Dawkins, R. 1982. The Extended Phenotype. Oxford, UK: Oxford University Press.

Dawkins, M. 2012. Why Animals Matter. Oxford, UK: Oxford University Press.

Day, R., T. MacDonald, C. Brown, K. N. Laland, and S. M. Reader. 2001. Interactions between shoal size and conformity in guppy social foraging. Animal Behaviour 62:917–925.

Day, R. L. 2003. Innovation and Social Learning in Monkeys and Fish: Empirical Findings and Their Application to Reintroduction Techniques. PhD diss., University of Cambridge.

Day, R. L., R. L. Coe, J. R. Kendal, and K. N. Laland. 2003. Neophilia, innovation and social learning: a study of intergeneric differences in callitrichid monkeys. Animal Behaviour 65:559–571.

Deacon, T. W. 1990. Fallacies of progression in theories of brain-size evolution. International Journal of Primatology 11:193–236.

Deacon, T. W. 1997. The Symbolic Species: The Coevolution of Language and the Brain. New York, NY: Norton.

Deacon, T. W. 2003a. The Symbolic Species, 2nd ed. London, UK: Penguin Books.

Deacon, T. W. 2003b. Multilevel selection in a complex adaptive system: the problem of language origins. In: Evolution and Learning: The Baldwin Effect Reconsidered, ed. B. Weber and D. Depew. Cambridge, MA: MIT Press, pp. 81–106.

Dean, L. G., R. L. Kendal, S. J. Schapiro, B. Thierry, and K. N. Laland. 2012. Identification of the social and cognitive processes underlying human cumulative culture. Science 335:1114–1118.

Dean, L. G., G. Vale, K. N. Laland, E. Flynn, and R. L. Kendal. 2014. Human cumulative culture: a comparative perspective. Biological Reviews 89:284–301.

Deaner, R. O., C. L. Nunn, and C. P. van Schaik. 2000. Comparative tests of primate cognition: different scaling methods produce different results. Brain, Behavior and Evolution 55:44–52.

Deaner, R. O., C. van Schaik, and V. Johnson. 2006. Do some taxa have better domain-general cognition than others? A meta-analysis of nonhuman primate studies. Evolutionary Psychology 4:149–196.

Deary, I. J. 2000. Looking Down on Human Intelligence: From Psychometrics to the Brain. Oxford, UK: Oxford University Press.

Deary, I. J. 2001. Intelligence: A Very Short Introduction. Oxford, UK: Oxford University Press.

Dechmann, D.K.N., and K. Safi. 2009. Comparative studies of brain evolution: a critical insight from the chiroptera. Biological Review 84:161–172.

Delagnes, A., and H. Roche. 2005. Late Pliocene hominid knapping skills: the case of Lokalalei 2C, West Turkana, Kenya. Journal of Human Evolution 48:435–472.

De la Torre, I. 2011. The origins of stone tool technology in Africa: a historical perspective. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:1028–1037.

de Magalhaes, J. P., and A. Matsuda. 2012. Genome-wide patterns of genetic distances reveal candidate loci contributing to human population-specific traits. Annals of Human Genetics 76:142–158.

Dennett, D. C. 1983. Intentional systems in cognitive ethology: the 'Panglossian paradigm' defended. Behavioral and Brain Sciences 6:343–355.

Derex, M., and R. Boyd. 2015. The foundations of the human cultural niche. Nature Communications 6:8398, doi:10.1038/ncomms9398.

d'Errico, F., and C. Stringer. 2011. Evolution, revolution or saltation scenario for the emergence of modern cultures? Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:1060–1069.

DeVoogd, T. J., J. R. Krebs, S. D. Healy, and A. Purvis. 1993. Relations between song repertoire size and the volume of brain nuclei related to song: comparative evolutionary analysis among oscine birds. Proceedings of the Royal Society of London B 254:75–82.

de Waal, F. 1990. Peacemaking among Primates. Cambridge, MA: Harvard University Press.

de Waal, F. 1996. Good Natured: The Origins of Right and Wrong in Humans and Other Animals. Cambridge, MA: Harvard University Press.

de Waal, F. 2001. The Ape and the Sushi Master. London, UK: Penguin Books.

de Waal, F. 2007. Chimpanzee Politics: Power and Sex among Apes. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press.

de Waal, F. 2010. The Age of Empathy: Nature's Lessons for a Kinder Society. London, UK: Souvenir Press.

de Winter, W., and C. E. Oxnard. 2001. Evolutionary radiations and convergences in the structural organization of mammalian brains. Nature 409:710–714.

Diamond, J. 1991. The Rise and Fall of the Third Chimpanzee. London, UK: Vintage.

Diamond, J. 1997. Guns, Germs, and Steel: The Fates of Human Societies. London, UK: Jonathon Cape.

Diamond, J. 2006. Collapse: How Societies Choose to Fail or Succeed. London, UK: Penguin Books.

Dindo, M., B. Thierry, and A. Whiten. 2008. Social diffusion of novel foraging methods in brown capuchin monkeys (Cebus apella). Proceedings of the Royal Society of London B 275:187–193.

Donald, M. 1991. Origins of the Modern Mind: Three Stages in the Evolution of Culture and Cognition. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Dornhaus, A., and L. Chittka. 1999. Evolutionary origins of bee dances. Nature 401:38.

Dorrance, B. R., and T. R. Zentall. 2002. Imitation of conditional discriminations in pigeons (Columba livia). Journal of Comparative Psychology 116:277–285.

Doupe, A. J., D. J. Perkel, A. Reiner, and E. A. Stern. 2005. Birdbrains could teach basal ganglia research a new song. Trends in Neuroscience 28:353–363.

Draper, P. 1976. Social and economic constraints on child life among the! Kung. In: Kalahari Hunter-Gatherers: Studies of the! Kung San and Their Neighbors, ed. R. B. Lee and I. DeVore. Cambridge, MA: Harvard University Press, pp. 199–217.

Dudley, J. 1977. The early life of an American modern dancer. In: The Encyclopedia of Dance and Ballet, ed. M. Clarke and D. Vaughan. London, UK: Pitman.

Duffy, G. A., T. W. Pike, and K. N. Laland. 2009. Size-dependent directed social learning in nine-spined sticklebacks. Animal Behaviour 78:371–375.

Dugatkin, L. A. 1992. Sexual selection and imitation: females copy the mate choice of others. American Naturalist 139:1384–1389.

Dugatkin, L. A., and J. Godin. 1992. Reversal of female mate choice by copying in the guppy (Poecilia reticulata). Proceedings of the Royal Society of London B 249:179–184.

Dunbar, R.I.M. 1992. Neocortex size as a constraint on group size in primates. Journal of Human Evolution 20:469–493.

Dunbar, R.I.M. 1995. Neocortex size and group size in primates: a test of the hypothesis. Journal of Human Evolution 28:287–296.

Dunbar, R.I.M. 1998. Theory of mind and the evolution of language. In: Approaches to the Evolution of Language, ed. J. R. Hurford, M. Studdert-Kennedy, and C. Knight. Cambridge, UK: Cambridge University Press, pp. 92–110.

Dunbar, R.I.M. 2011. Evolutionary basis of the social brain. In: Oxford Handbook of Social Neuroscience, ed. J. Decety and J. Cacioppo. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 28–38.

Dunbar, R.I.M., and S. Shultz. 2007a. Understanding primate brain evolution. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 362:649–658.

Dunbar, R.I.M., and S. Shultz. 2007b. Evolution in the social brain. Science 317:1344–1347.

Durham, W. H. 1991. Coevolution: Genes, Culture, and Human Diversity. Stanford, CA: Stanford University Press.

Eaton, G. G. 1976. The social order of Japanese macaques. Scientific American 234: 96–106.

Elgar, M. A., and B. J. Crespi. 1992. Ecology and evolution of cannibalism. In: Cannibalism. Ecology and Evolution among Diverse Taxa, ed. M. A. Elgar and B. J. Crespi. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 1–12.

Emery, N. J. 2004. Are corvids 'feathered apes'? Cognitive evolution in crows, jays, rooks and jackdaws. In: Comparative Analysis of Minds, ed. S. Watanabe. Tokyo, Japan: Keio University Press, pp. 181–213.

Emery, N. J., and N. S. Clayton. 2004. The mentality of crows: convergent evolution of intelligence in corvids and apes. Science 306:1903–1907.

Enard, W., S. Gehre, K. Hammerschmidt, S. M. Holter, T. Blass, M. Somel, M. K. Bruckner, et al. 2009. A humanized version of FOXP2 affects cortico-basal ganglia circuits in mice. Cell 137:961–971.

Enard, W., P. Khaitovich, J. Klose, S. Zollner, F. Heissiq, P. Giavalisco, K. Nieselt-Struwe, et al. 2002. Intra- and interspecific variation in primate gene expression patterns. Science 296:340–343.

Enard, W., M. Przeworski, S. E. Fisher, C. Lai, V. Wiebe, T. Kitana, A. P. Monaco, et al. 2002. Molecular evolution of FOXP2, a gene involved in speech and language. Nature 418:869–872.

Enquist, M., and S. Ghirlanda. 2007. Evolution of social learning does not explain the origin of human cumulative culture. Journal of Theoretical Biology 1479:449–454.

Enquist, M., K. Eriksson, and S. Ghirlanda. 2007. Critical social learning: a solution to Rogers' paradox of nonadaptive culture. American Anthropologist 109:727–734.

Enquist, M., S. Ghirlanda, and K. Eriksson. 2011. Modelling the evolution and diversity of cumulative culture. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:412–423.

Enquist, M., S. Ghirlanda, A. Jarrick, and C.-A. Wachtmeister. 2008. Why does human culture increase exponentially? Theoretical Population Biology 74:46–55.

Enquist, M., P. Strimling, K. Eriksson, K. N. Laland, and J. Sjostrand. 2010. One cultural parent makes no culture. Animal Behaviour 79:1353–1362.

Erickson, D. L., B. D. Smith, A. C. Clarke, D. H. Sandweiss, and N. Tuross. 2005. An Asian origin for a 10,000-year-old domesticated plant in the Americas. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 102(51):18315–18320.

Eriksson, K., M. Enquist, and S. Ghirlanda. 2007. Critical points in current theory of conformist social learning. Journal of Evolutionary Psychology 5:67–87.

Evans, A. G., and T. E. Wellems. 2002. Coevolutionary genetics of Plasmodium malaria parasites and their human hosts. Integrative and Comparative Biology 42:401–407.

Evans, C. 2016. Empirical Investigations of Social Learning, Cooperation, and Their Role in the Evolution of Complex Culture. PhD diss., University of St Andrews.

Evison, S. F., O. Petchey, A. Beckerman, and F. W. Ratnieks. 2008. Combined use of pheromone trails and visual landmarks by the common garden ant (Lasius niger). Behavioral Ecology and Sociobiology 63:261–267.

Falk, D. 2004. Prelinguistic evolution in early hominins: whence motherese? Behavioral and Brain Sciences 27:491–503.

Farr, J. A., and W. F. Herrnkind. 1974. A quantitative analysis of social interaction of the guppy (Poecilia reticulata) as a function of population density. Animal Behaviour 22:582–591.

Faurie, C., and M. Raymond. 2005. Handedness, homicide and negative frequency-dependent selection. Proceedings of the Royal Society of London B 272:25–28.

Feenders, G., M. Liedvogel, M. Rivas, M. Zapka, H. Horita, E. Hara, K. Wada, et al. 2008. Molecular mapping of movement-associated areas in the avian brain: a motor theory for vocal learning origin. PLOS ONE 3: e1768, doi: org/10.1371/journal.pone.0001768.

Fehr, E., and U. Fischbacher. 2003. The nature of human altruism. Nature 425:785–791.

Fehr, E., and S. Gachter. 2002. Altruistic punishment in humans. Nature 415:137–140.

Feldman, M., and M. E. Kislev. 2007. A century of wheat research – from wild emmer discovery to genome analysis. Israel Journal of Plant Sciences 55(3–4): 207–221.

Feldman, M. W., and L. L. Cavalli-Sforza. 1976. Cultural and biological evolutionary processes, selection for a trait under complex transmission. Theoretical Population Biology 9:238–259.

Feldman, M. W., and L. L. Cavalli-Sforza. 1981. Cultural Evolution: A Quantitative Approach. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Feldman, M. W., and L. L. Cavalli-Sforza. 1989. On the theory of evolution under genetic and cultural transmission with application to the lactose absorption problem. In: Mathematical Evolutionary Theory, ed. M. W. Feldman. Princeton, NJ: Princeton University Press, pp. 145–173.

Feldman, M. W., and K. N. Laland. 1996. Gene-culture co-evolutionary theory. Trends in Ecology & Evolution 11:453–457.

Feldman, M. W., and L. A. Zhivotovsky. 1992. Gene-culture coevolution: toward a general theory of vertical transmission. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 89:935–938.

Feldman, M. W., K. Aoki, and J. Kumm. 1996. Individual versus social learning: evolutionary analysis in a fluctuating environment. Anthropological Science 104:209–232.

Fernandes, H.B.F., M. A. Woodley, and J. te Nijenhuis. 2014. Differences in cognitive abilities among primates are concentrated of G: Phenotypic and phylogenetic comparisons with two meta-analytical databases. Intelligence 46:311–322.

Finlay, B. L., and R. B. Darlington. 1995. Linked regularities in the development and evolution of mammalian brains. Science 268:1578–1584.

Fischer, J., B. C. Wheeler, and J. P. Higham. 2015. Is there any evidence for vocal learning in chimpanzee food calls? Current Biology 25:1028–1029.

Fisher, J., and R. A. Hinde. 1949. The opening of milk bottles by birds. British Birds 42:347–357.

Fisher, R. A. 1930. The Genetical Theory of Natural Selection. Oxford, UK: Clarendon Press.

Fisher, S. E., F. Vargha-Khadem, K. E. Watkins, A. P. Monaco, and M. E. Pembrey. 1998. Localisation of a gene implicated in a severe speech and language disorder. Nature Genetics 18:168–170.

Fitch, W. T. 2004. Kin selection and "mother tongues": a neglected component in language evolution. In: Evolution of Communication Systems: A Comparative Approach, ed. D. Kimbrough Oller and U. Griebel. Cambridge, MA: MIT Press, pp. 275–296.

Fitch, W. T. 2005. The evolution of language: a comparative review. Biology and Philosophy 20:193–230.

Fitch, W. T. 2010. The Evolution of Language. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Fitch, W. T. 2011. The biology and evolution of rhythm: unraveling a paradox. In: Language and Music as Cognitive Systems, ed. P. Rebuschat, M. Rohrmeier, J. Hawkins, and I. Cross. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 73–95.

Fitch, W. T. 2013. Rhythmic cognition in humans and animals: distinguishing meter and pulse perception. Frontiers Systems Neuroscience 7:1–16.

Fitch, W. T. 2016. Dance, music, meter and groove: a forgotten partnership. Frontiers in Human Neuroscience, doi: org/10.3389/fn-hum. 2016.00064.

Flynn, E. 2008. Investigating children as cultural magnets: do young children transmit redundant information along diffusion chains? Philosophical Transactions of the Royal Society B 363(1509):3541–3551.

Fogarty, L., P. Strimling, and K. N. Laland. 2011. The evolution of teaching. Evolution 65:2760–2770.

Forsgren, E., A. Karlsson, and C. Kvarnemo. 1996. Female sand gobies gain direct benefits by choosing males with eggs in their nests. Behavioral Ecology and Sociobiology 39:91–96.

Fortna, A., Y. Kim, E. MacLaren, K. Marshall, G. Hahn, L. Meltesen, M. Brenton, et al. 2004. Lineage-specific gene duplication and loss in human and great ape evolution. PLOS Biology 2(7): e207, doi:10.1371/journal.pbio.0020207.

Fragaszy, D. M. 2012. Community resources for learning: how capuchin monkeys construct technical traditions. Biological Theory 6:231–240, doi:10.1007/s13752–012–0032–8.

Fragaszy, D. M., and S. Perry, eds. 2003. The Biology of Traditions: Models and Evidence. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Franks, N. R., and T. Richardson. 2006. Teaching in tandem-running ants. Nature 439:153.

Franz, M., and C. L. Nunn. 2009. Network-based diffusion analysis: a new method for detecting social learning. Proceedings of the Royal Society of London B 276:1829–1836.

Frazer, K. A., X. Chen, D. A. Hinds, P. V. Pant, N. Patil, and D. R. Cox. 2002. Genomic DNA insertions and deletions occur frequently between humans and nonhuman primates. Genome Research 13:341–346.

Frommen, J. G., C. Luz, and T.C.M. Bakker. 2007. Nutritional state influences shoaling preference for familiars. Zoology 110:369–376.

Fuller, D. 2011. Pathways to Asian civilizations: tracing the origins and spread of rice and rice cultures. Rice 43:78–92.

Futuyma, D. J. 1998. Evolutionary Biology, 3rd ed. Sunderland, MA: Sinauer.

Gagneux, P., C. Wills, U. Gerloff, D. Tautz, P. A. Morin, C. Boesch, B. Fruth, et al. 1999. Mitochondrial sequences show diverse evolutionary histories of African hominoids. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 96:5077–5082.

Gajdon, G. K., N. Fijn, and L. Huber. 2006. Limited spread of innovation in a wild parrot, the Kea (Nestor notabilis). Animal Cognition 9:173–181.

Galef, B. G., Jr. 1988. Imitation in animals: history, definition and interpretation of the data from the psychological laboratory. In: Social learning: Psychological and Biological Perspectives, ed. B. G. Galef Jr. and T. R. Zentall. Hillsdale, NJ: Erlbaum, pp. 3–28.

Galef, B. G., Jr. 1992. The question of animal culture. Human Nature 3:157–178.

Galef, B. G., Jr. 2003. Traditional behaviors of brown and black rats R. norvegicus and R. rattus. In: The Biology of Traditions: Models and Evidence, ed. S. Perry and D. Fragaszy. Chicago, IL: University of Chicago Press, pp. 159–186.

Galef, B. G. 2009. Culture in animals? In: The Question of Animal Culture, ed. K. N. Laland and B. G. Galef. Cambridge, MA: Harvard University Press, pp. 222–246.

Galef, B. G., Jr., and C. Allen. 1995. A new model system for studying animal tradition. Animal Behaviour 50:705–717.

Galef, B. G., Jr., and M. Beck. 1985. Aversive and attractive marking of toxic and safe foods by Norway rats. Behavioral and Neural Biology 43:298–310.

Galef, B. G., Jr., and L. L. Buckley. 1996. Use of foraging trails by Norway rats. Animal Behaviour 51:765–771.

Galef, B. G., Jr., and M. M. Clark. 1971a. Social factors in the poison avoidance and feeding behavior of wild and domesticated rat pups. Journal of Comparative Physiology and Psychology 78:341–357.

Galef, B. G., Jr., and M. M. Clark. 1971b. Parent–offspring interactions determine time and place of first ingestion of solid food by wild rat pups. Psychonomic Science 25:15–16.

Galef, B. G., Jr., and L. Giraldeau. 2001. Social influences on foraging in vertebrates: causal mechanisms and adaptive functions. Animal Behaviour 61:3–15.

Galef, B. G., Jr., and L. Heiber. 1976. The role of residual olfactory cues in the determination of feeding site selection and exploration patterns of domestic rats. Journal of Comparative Physiology and Psychology 90:727–739.

Galef, B. G., Jr., and P. W. Henderson. 1972. Mother's milk: a determinant of the feeding preferences of weaning rat pups. Journal of Comparative Physiology and Psychology 78:213–219.

Galef, B. G., and K. N. Laland. 2009. The Question of Animal Culture. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Galef, B. G., Jr., and S. W. Wigmore. 1983. Transfer of information concerning distant foods: a laboratory investigation of the 'information-centre' hypothesis. Animal Behaviour 31:748–758.

Galef, B. G., Jr., D. J. Kennett, and S. W. Wigmore. 1984. Transfer of information concerning distant foods in rats: a robust phenomenon. Animal Learning and Behavior 12:292–296.

Galef, B. G., Jr., J. R. Mason, G. Preti, and N. J. Bean. 1988. Carbon disulfide: A semiochemical mediating socially-induced diet choice in rats. Physiology and Behavior 42:119–124.

Galef, B. G., Jr., B. Rudolf, E. E. Whiskin, E. Choleris, M. Mainardi, and P. Valsecchi. 1998. Familiarity and relatedness: effects on social learning about foods by Norway rats and Mongolian gerbils. Animal Learning & Behavior 26:448–454.

Gagneux, P., C. Wills, U. Gerloff, D. Tautz, P. A. Morin, C. Boesch, B. Fruth, et al. 1999. Mitochondrial sequences show diverse evolutionary histories of African hominoids. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 96:5077–5082.

Gardner, R. A., and B. T. Gardner. 1969. Teaching sign language to a chimpanzee. Science 165:664–672.

Garfield, Z. H., M. J. Garfield, and B. S. Hewlett. 2016. A cross-cultural analysis of hunter-gatherer social learning. In: Social Learning and Innovation in Contemporary Huntergatherers: Evolutionary and Ethnographic Perspectives, ed. H. Terashima and B. S. Hewlett. Tokyo, Japan: Springer.

Garland, E. C., A. W. Goldizen, M. L. Rekdahl, R. Constantine, C. Garrigue, N. D. Hauser, M. M. Poole, et al. 2011. Dynamic horizontal cultural transmission of humpback whale song at the Ocean Basin scale. Current Biology 21:687–691.

Gergely, G., and G. Csibra. 2005. The social construction of the cultural mind: imitative learning as a mechanism of human pedagogy. Interaction Studies 6:463–481.

Gergely, G., K. Egyed, and I. Kiraly. 2007. On pedagogy. Developmental Science 10:139–146.

Gerull, F. C., and R. M. Rapee. 2002. Mother knows best: effects of maternal modeling on the acquisition of fear and avoidance behaviour in toddlers. Behaviour Research and Therapy 40:279–287.

Gibbons, A. 2009. Civilization's cost: the decline and fall of human health. Science 324:588.

Gibson, K. R. 1986. Cognition, brain size and the extraction of embedded food resources. In: Primate Ontogeny, Cognition and Social Behavior, ed. J. G. Else and P. C. Lee. Cambridge, UK: Cambridge University Press, pp. 93–103.

Gibson, K. R., and T. Ingold. 1993. Tools, Language and Cognition in Human Evolution. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Gignoux, C. R., B. M. Henn, and J. L. Mountain. 2011. Rapid, global demographic expansions after the origins of agriculture. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 108:6044–6049.

Gilbert, S. F. 2003. The morphogenesis of evolutionary developmental biology. International Journal of Developmental Biology 47:467–477.

Gilby, I. C., M. E. Thompson, J. D. Ruane, and R. Wrangham. 2010. No evidence of short-term exchange of meat for sex among chimpanzees. Journal of Human Evolution 59:44–53.

Gingerich, P. D. 1983. Rates of evolution: effects of time and temporal scaling. Science 222:159–161.

Gintis, H. 2003. The hitchhiker's guide to altruism: gene-culture coevolution, and the internalization of norms. Journal of Theoretical Biology 220:407–418.

Giraldeau, L.-A., and T. Caraco. 2000. Social Foraging Theory. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Giraldeau, L.-A., and L. Lefebvre. 1987. Scrounging prevents cultural transmission of food-finding behaviour in pigeons. Animal Behaviour 35:387–394.

Giraldeau, L.-A., T. J. Valone, and J. J. Templeton. 2002. Potential disadvantages of using socially acquired information. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 357:1559–1566.

Glazko, G., V. Veeramachaneni, M. Nei, and W. Makalowski. 2005. Eighty percent of proteins are different between humans and chimpanzees. Gene 346:215–219.

Gleibermann, L. 1973. Blood pressure and dietary salt in human populations. Ecology of Food and Nutrition 2:143–155.

Glickstein, M., and K. Doron. 2008. Cerebellum: connections and functions. Cerebellum 7:589–594.

Godin, J., E. Herman, and L. A. Dugatkin. 2005. Social influences on female mate choice in the guppy, Poecilia reticulata: generalized and repeatable trait-copying behaviour. Animal Behaviour 69:999–1005.

Goldsmidt, T., T.C.M. Bakker, and E. Feuth-de Brujin. 1993. Selective choice in copying of female sticklebacks. Animal Behaviour 45:541–547.

Goodall, J. 1986. The Chimpanzees of Gombe: Patterns of Behavior. Cambridge MA: Harvard University Press.

Gottlieb, G. 1992. Individual Development and Evolution: The Genesis of Novel Behavior. New York, NY: Oxford University Press.

Gould, S. J., and E. Vrba. 1982. Exaptation: a missing term in the science of form. Paleobiology 8:4–15.

Govoni, G., and P. Gros. 1998. MacrophageNRAMP1 and its role in resistance to microbial infections. Inflammation Research. 47:277–284.

Grafen, A. 1984. Natural selection, kin selection and group selection. In: Behavioural Ecology: An Evolutionary Approach, 2nd ed., ed. J. R. Krebs and N. B. Davies. Oxford, UK: Blackwell Scientific, pp. 62–84.

Grafen, A. 1990. Biological signals as handicaps. Journal of Theoretical Biology 144: 517–546.

Grant, M., and J. Hazel. 2002. Who's Who in Classical Mythology. London, UK: Routledge.

Gray, J. R., and P. M. Thompson. 2004. Neurobiology of intelligence: science and ethics. Nature Reviews Neuroscience 5:471–482.

Gray, R. D., and Q. D. Atkinson. 2003. Language tree divergence times support the Anatolian theory of Indo-European origin. Nature 426: 435–439.

Gray, R. D., and F. M. Jordan. 2000. Language trees support the express-train sequence of Austronesian expansion. Nature 405:1052–1055.

Greenberg, R., and C. Mettke-Hofman. 2001. Ecological aspects of neophobia and exploration in birds. Current Ornithology 16:119–178.

Greenfield, P. M. 1991. Language, tools and brain: the ontogeny and phylogeny of hierarchically organized sequential behaviour. Behavior and Brain Science 14:531–595.

Gross, R., A. I. Houston, E. J. Collins, J. M. McNamara, F. X. Dechaume-Moncharmont, and N. R. Franks. 2008. Simple learning rules to cope with changing environments. Journal of the Royal Society, Interface 5:1193–1202.

Gruter, C., and F. L. W. Ratnieks. 2011. Honeybee foragers increase the use of waggle dance information when private information becomes unrewarding. Animal Behaviour 81:949–954.

Gruter, C., E. Leadbeater, and F. L. W. Ratnieks. 2010. Social learning: the importance of copying others. Current Biology 20: R683–R685.

Guillermo, A. 2005. The Uruk World System: The Dynamics of Expansion of Early Mesopotamian Civilization, 2nd ed. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Hahn, M., J. P. Demuth, and S.-G. Han. 2007. Accelerated rate of gene gain and loss in primates. Genetics 177:1941–1949.

Halgin, R. P., and S. Whitbourne. 2006. Abnormal Psychology with MindMap II. CD-ROM and PowerWeb. New York, NY: McGraw-Hill.

Hamilton, W. 1964. The genetical evolution of social behaviour: I. Journal of Theoretical Biology 7:1–16.

Hampton, R. R., D. F. Sherry, M. Khurgel, and G. Ivy. 1995. Brain Behavior and Evolution 45:54–61.

Han, Y., S. Gu, H. Oota, M. V. Osier, A. J. Pakstis, W. C. Speed, J. R. Kidd, et al. 2007. Evidence of positive selection on a class I ADH locus. American Journal of Human Genetics 80:441–456.

Hansen, B. T., L. E. Johannessen, and T. Slagsvold. 2008. Imprinted species recognition lasts for life in free-living great tits and blue tits. Animal Behaviour 75:921–927.

Hardyck, C., L. Petriovich, and R. Goldman. 1976. Left handedness and cognitive deficit. Cortex 12:266–278.

Harris, L. J. 1980. Left handedness: early theories, facts and fancies. In: Neuropsychology of Left Handedness, ed. L. J. Herron. London, UK: Academic Press, pp. 3–78.

Harvey, P. H., and J. R. Krebs. 1990. Comparing brains. Science 249:140–146.

Harvey, P. H., and M. D. Pagel. 1991. The Comparative Method in Evolutionary Biology. Oxford, UK: Oxford University Press.

Hatfield, G. 2016. Rene Descartes. In: The Stanford Encyclopedia of Philosophy (Summer 2016 Edition), ed. E. N. Zalta, http://plato.stanford.edu/archives/sum2016/entries/descartes/.

Haun, D.B.M., Y. Rekers, and M. Tomasello. 2012. Majority-biased transmission in chimpanzees and human children, but not orangutans. Current Biology 22:727–731.

Hauser, M. D. 1996. The Evolution of Communication. Cambridge, MA: MIT Press.

Hauser, M. D., N. Chomsky, and W. T. Fitch. 2002. The faculty of language: what is it, who has it, and how did it evolve? Science 298:1569–1579.

Hauser, M. D., C. Yang, R. C. Berwick, I. Tattersall, M. J. Ryan, J. Watumull, N. Chomsky, et al. 2014. The mystery of language evolution. Frontiers in Psychology 5:401–412.

Hawks, J., E. T. Wang, G. M. Cochran, H. C. Harpending, and R. K. Moyzis. 2007. Recent acceleration of human adaptive evolution. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 104:20753–20758.

Hawkesworth, J. (1773) 2014. An Account of the Voyages Undertaken by the Order of His Present Majesty for Making Discoveries in the Southern Hemisphere. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press.

Hawley, W. A., P. Reiter, R. S. Copeland, C. B. Pumpuni, and G. B. Craig Jr. 1987. Aedes albopictus in North America: probable introduction in used tires from northern Asia. Science 236:1114–1116.

Hayden, B. 1993. The cultural capacities of Neandertals: a review and re-evaluation. Journal of Human Evolution 24:113–146.

Haygood, R., O. Fedrigo, B. Hanson, K. D. Yokoyama, and G. A. Wray. 2007. Promoter regions of many neural-and nutrition-related genes have experienced positive selection during human evolution. Nature Genetics 39:1140–1144.

Healy, S. D., and C. Rowe. 2007. A critique of comparative studies of brain size. Proceedings of the Royal Society of London B 274:453–464.

Heffner, R. S., and R. B. Masterton. 1975. Variation in the form of the pyramidal tract and its relationship to digital dexterity. Brain, Behavior and Evolution 12:161–200.

Heffner, R. S., and R. B. Masterton. 1983. The role of the corticospinal tract in the evolution of human digital dexterity. Brain, Behavior and Evolution 23:165–183.

Helfman G. S., and E. T. Schultz. 1984. Social transmission of behavioural traditions in a coral reef fish. Animal Behaviour 32:379–384.

Helgason, A., S. Palsson, G. Thorleifsson, S.F.A. Grant, V. Emilsson, S. Gunnarsdottir, A. Adeyemo, et al. 2007. Refining the impact of TCF7L2 gene variants on type 2 diabetes and adaptive evolution. Nature Genetics 39:218–225.

Henrich, J. 2004a. Demography and cultural evolution: why adaptive cultural processes produced maladaptive losses in Tasmania. American Antiquity 69:197–221.

Henrich, J. 2004b. Cultural group selection, coevolutionary processes and large-scale cooperation. Journal of Economic Behavior and Organization 53:3–35.

Henrich, J. 2009. The evolution of costly displays, cooperation and religion: credibility enhancing displays and their implications for cultural evolution. Evolution of Human Behavior 30:244–260.

Henrich, J. 2015. The Secret of our Success. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Henrich, J., and R. Boyd. 1998. The evolution of conformist transmission and between-group differences. Evolution of Human Behavior 19:215–242.

Henrich, J., and R. Boyd. 2002. On modeling cognition and culture: why cultural evolution does not require replication of representations. Journal of Cognitive Culture 2:87–112.

Henrich, J., and R. Henrich. 2007. Why Humans Cooperate: A Cultural and Evolutionary Explanation. Oxford, UK: Oxford University Press.

Henrich, J., and R. McElreath. 2003. The evolution of cultural evolution. Evolutionary Anthropology 12:123–135.

Henrich, J., R. Boyd, S. Bowles, C. Camerer, E. Fehr, H. Gintis, and R. McElreath. 2001. In search of Homo economicus: behavioral experiments in 15 small-scale societies. American Economic Review 91:73–7.

Hepper, P. 1988. Adaptive fetal learning: prenatal exposure to garlic affects postnatal preferences. Animal Behaviour 36:935–936.

Herrmann, E., J. Call, M. V. Hernandez-Lloreda, B. Hare, and M. Tomasello. 2007. Humans have evolved specialized skills of social cognition: the cultural intelligence hypothesis. Science 317:1360–1366.

Herrmann, E., M. V. Hernandez-Lloreda, J. Call, B. Hare, and M. Tomasello. 2010. The structure of individual differences in the cognitive abilities of children and chimpanzees. Psychological Science 21:102–110.

Herrman, P. A., C. H. Legare, P. L. Harris, and H. Whitehouse. 2013. Stick to the script: the effect of witnessing multiple actors on children's imitation. Cognition 129:536–543.

Hewlett, B. S., and C. J. Roulette. 2016. Teaching in hunter-gatherer infancy. Royal Society Open Science 3:150403.

Hewlett, B. S., H. N. Fouts, A. H. Boyette, and B. L. Hewlett. 2011. Social learning among Congo Basin hunter-gatherers. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:1168–1178.

Heyes, C. M. 1993. Imitation, culture and cognition. Animal Behaviour 46:999–1010.

Heyes, C. M. 1998. Theory of mind in nonhuman primates. Behavioral and Brain Sciences 21:101–114.

Heyes, C. M. 2002. Transformational and associative theories of imitation. In: Imitation in Animals and Artefacts, ed. K. Dautenhahn and C. L. Nehaniv. Cambridge, MA: MIT Press, pp. 501–524.

Heyes, C. M. 2005. Imitation by association. In: Perspectives on Imitation: From Mirror Neurons to Memes, ed. S. Hurley and N. Chater. Cambridge, MA: MIT Press, pp. 157–176.

Heyes, C. M. 2009. Evolution, development and intentional control of imitation. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 364:2293–2298.

Heyes, C. M. 2012. What can imitation do for cooperation? In: Signalling, Commitment &Cooperation, ed. B. Calcott, R. Joyce, and K. Sterelny. Cambridge, MA: MIT Press.

Heyes, C. M., and B. G. Galef Jr. 1996. Social Learning in Animals: The Roots of Culture. Cambridge, MA: Academic Press.

Heyes, C. M., and Ray, E. D. 2000. What is the significance of imitation in animals? Advances in the Study of Behavior 29:215–245.

Heyes, C. M., and A. Saggerson. 2002. Testing for imitative and non-imitative social learning in the budgerigar using a two-object/two-action test. Animal Behaviour 64:851–859.

Hill, K., M. Barton, and A. M. Hurtado. 2009. The emergence of human uniqueness: characters underlying behavioral modernity. Evolutionary Anthropology 18:174–187.

Hill, K. R., R. S. Walker, M. Bozicevic, J. Eder, T. Headland, B. Hewlett, A. M. Hurtado, et al. 2011. Co-residence patterns in hunter-gatherer societies show unique human social structure. Science 331:1286–1289.

Hill, R. S., and C. A. Walsh. 2005. Molecular insights into human brain evolution. Nature 437:64–67, doi:10.1038/nature04103.

Hinde, R. A., and J. Fisher. 1951. Further observations on the opening of milk bottles by birds. British Birds 44:393–396.

Hinde, R. A., and J. Fisher. 1972. Some comments on the republication of two papers on the opening of milk bottles by birds. In: Function and Evolution of Behavior: An Historical Sample from the Pen of Ethologists, ed. P. H. Klopfer and J. P. Hailman. Boston, MA: Addison-Wesley, pp. 377–378.

Hirvonen, H., S. Vilhunen, C. Brown, V. Lintunen, and K. N. Laland. 2003. Improving anti-predator responses of hatchery reared salmonids by social learning. In: Fish Models as Behavior, Conference Proceedings: Fisheries Society of the British Isles Annual Symposium, Norwich, UK, June 30–July 04, 2003. Journal of Fish Biology 63: Supplement A. 63(232), 10.1111/j.1095–8649.2003.0216n.x.

Holden, C., and R. Mace. 1997. Phylogenetic analysis of the evolution of lactose digestion in adults. Human Biology 69:605–628.

Hoogland, R. D., D. Morris, and N. Tinbergen. 1957. The spines of sticklebacks (Gasterosteus and Pygosteus) as a means of defence against predators (Perca and Esox). Behaviour 10:205–237.

Hopkins, W. D., and C. Cantalupo. 2004. Handedness in chimpanzees (Pan troglodytes) is associated with asymmetries of the primary motor cortex but not with homologous language areas. Behavioral Neuroscience 118:1176–1183.

Hoppitt, W.J.E., and K. N. Laland. 2008. Social processes influencing learning in animals: a review of the evidence. Advances in the Study of Behavior 38:105–165.

Hoppitt, W.J.E., and K. N. Laland. 2011. Detecting social learning using networks: a user's guide. American Journal of Primatology 73:834–844.

Hoppitt, W.J.E., and K. N. Laland. 2013. Social Learning: An Introduction to Mechanisms, Methods, and Models. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Hoppitt, W.J.E., N. J. Boogert, and K. N. Laland. 2010a. Detecting social transmission in networks. Journal of Theoretical Biology 263:544–555.

Hoppitt, W.J.E., G. Brown, R. L. Kendal, L. Rendell, A. Thornton, M. Webster, and K. N. Laland. 2008. Lessons from animal teaching. Trends in Ecology and Evolution 23:486–493.

Hoppitt, W.J.E., A. Kandler, J. R. Kendal, and K. N. Laland. 2010b. The effect of task structure on diffusion dynamics: implications for diffusion curve and network-based analyses. Learning and Behavior 38:243–251.

Horner, V., and A. Whiten. 2005. Causal knowledge and imitation/emulation switching in chimpanzees (Pan troglodytes) and children (Homo sapiens). Animal Cognition 8:164–181.

Horner, V., D. Proctor, K. E. Bonnie, A. Whiten, and F.B.M. de Waal. 2010. Prestige affects cultural learning in chimpanzees. PLOS ONE 5: e10625, doi:10.1371/journal.pone.0010625.

Hosey, G. R., M. Jacques, and A. Pitts. 1997. Drinking from tails: social learning of a novel behaviour in a group of ring-tailed lemurs (Lemur catta). Primates 38:415–422.

Houston, R. G. 1973. Sickle cell anemia and dietary precursors of cyanate. American Journal of Clinical Nutrition 26:1261–1264.

Hovers, E. 2012. Invention, reinvention and innovation: makings of Oldowan lithic technology. In: Origins of Human Innovation and Creativity, ed. S. Elias. Vol. 16 in Developments in Quaternary Science, ed. J.J.M. van der Meer. Maryland Heights, MO: Elsevier, pp. 51–68.

Hrdy, S. 1999. Mother Nature – Maternal Instincts and How They Shape the Human Species. New York, NY: Ballantine Books.

Hrubesch, C., S. Preuschoft, and C. van Schaik. 2008. Skill mastery inhibits adoption of observed alternative solutions among chimpanzees (Pan troglodytes). Animal Cognition 12:209–216.

Huffman, M. A. 1996. Acquisition of innovative cultural behaviors in nonhuman primates: a case study of stone handling, a socially transmitted behavior in Japanese macaques. In: Social Learning in Animals: The Roots of Culture, ed. C. M. Heyes and B. G. Galef Jr. Cambridge, MA: Academic, pp. 267–290.

Huffman, M. A., and S. Hirata. 2003. Biological and ecological foundations of primate behavioral tradition. In: The Biology of Traditions: Models and Evidence, ed. D. M. Fragaszy and S. Perry. Cambridge, UK: Cambridge University Press, pp. 267–296.

Hugo, V. (1831) 1978. Notre-Dame of Paris. London, UK: Penguin Classics.

Humphrey, N. K. 1976. The social function of intellect. In: Growing Points in Ethology, ed. P.P.G. Bateson and R. A. Hinde. Cambridge, UK: Cambridge University Press, pp. 303–317.

Hunemeier, T., C.E.G. Amorim, S. Azevedo, V. Contini, V. Acuna-Alonzo, F. Rothhammer, J.-M. Dugoujon, et al. 2012. Evolutionary responses to a constructed niche: ancient Mesoamericans as a model of gene-culture coevolution. PLOS ONE 7: e38862, doi: org/10.1371/journal.pone. 0038862.

Hunemeier, T., J. Gomez-Valdes, M. Ballesteros-Romero, S. de Azevedo, N. Martinez-Abadias, M. Esparza, T. Sjovold, et al. 2012. Cultural diversification promotes rapid phenotypic evolution in Xavante Indians. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 109(1):73–77.

Hung, C. C., Y. K. Tu, S. H. Chen, and R. C. Chen. 1985. A study of handedness and cerebral speech dominance in right-handed Chinese. Journal of Neurolinguistics 1:143–163.

Hunt, G. R., and R. D. Gray. 2003. Diversification and cumulative evolution in New Caledonian crow tool manufacture. Proceedings of the Royal Society of London B 270:867–874.

Hurford, J. R. 1999. The evolution of language and of languages. In: The Evolution of Culture, ed. R. Dunbar, C. Knight, and C. Power. Edinburgh, UK: Edinburgh University Press, pp. 173–193.

Hurford, J. R. 2014. Origins of Language: A Slim Guide. Oxford, UK: Oxford Linguistics.

Huttenlocher, J., M. Vasilyeva, E. Cymerman, and S. Levine. 2002. Language input and child syntax. Cognitive Psychology 45:337–374.

Iacoboni, M., R. P. Woods, M. Brass, H. Bekkering, J. C. Mazziotta, and G. Rizzolatti. 1999. Cortical mechanisms of human imitation. Science 286(5449):2526–2528.

Ihara, Y., K. Aoki, and M. W. Feldman. 2003. Runaway sexual selection with paternal transmission of the male trait and gene-culture determination of the female preference. Theoretical Population Biology 63:53–62.

Ingram, J. 1998. The Barmaid's Brain. New York, NY: Viking.

Isler, K., and C. P. van Schaik. 2012. How our ancestors broke through the gray ceiling: comparative evidence for cooperative breeding in early Homo. Current Anthropology 53(6):453–465.

Izagirre, N., I. Garcia, C. Junquera, C. de la Rua, and S. Alonso. 2006. A scan for signatures of positive selection in candidate loci for skin pigmentation in humans. Molecular Biology and Evolution 23:1697–1706.

Jablonka, E., and M. J. Lamb. 2005. Evolution in Four Dimensions. Cambridge, MA: MIT Press.

Jacobs, L. F., and W. D. Spencer. 1994. Natural space-use patterns and hippocampal size in kangaroo rats. Brain, Behavior and Evolution 44:125–132.

James, S. R. 1989. Hominid use of fire in the lower and middle Pleistocene. Current Anthropology 30:1–26.

Janik, J. M., and P.J.B. Slater. 1997. Vocal learning in mammals. Advances in the Study of Behavior 26:59–99.

Jaradat, A. A. 2007. Biodiversity and sustainable agriculture in the Fertile Crescent. Yale Forestry & Environmental Science Bulletin 103:31–57.

Jarvis, E. D. 2004. Learned birdsong and the neurobiology of human language. Annals of the New York Academy of Sciences 1016:749–777.

Jensen, K., J. Call, and M. Tomasello. 2007. Chimpanzees are rational maximizers in an ultimatum game. Science 318:107–109.

Joffe, T. H., and R.I.M. Dunbar. 1997. Visual and socio-cognitive information processing in primate brain evolution. Proceedings of the Royal Society of London B 264:1303–1307.

Johannessen, L. E., T. Slagsvold, and B. T. Hansen. 2006. Effects of social rearing conditions on song structure and repertoire size: experimental evidence from the field. Animal Behaviour 72:83–95.

Jolly, A. 1966. Lemur social behavior and primate intelligence. Science 153:501–506.

Jones, B. C., L. M. DeBruine, A. C. Little, R. P. Burriss, and D. R. Feinberg. 2007. Social transmission of face preferences among humans. Proceedings of the Royal Society B 274:899–903.

Jonxis, J.H.P. 1965. Haemoglobinopathies in West Indian groups of African origin. In: Abnormal Haemoglobins in Africa, ed. J.H.P. Jonxis. Oxford, UK: Blackwell, pp. 329–338.

Kambo, J. S., and L.A.M. Galea. 2006. Activational levels of androgens influence risk assessment behaviour but do not influence stress-induced suppression in hippocampal cell proliferation in adult male rats. Behavioural Brain Research 175:263–270.

Kameda, T., and D. Nakanishi. 2002. Cost-benefit analysis of social/cultural learning in a nonstationary uncertain environment: an evolutionary simulation and an experiment with human subjects. Evolution and Human Behavior 23:373–393.

Kant, M. 2007. The Cambridge Companion to Ballet. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Kaplan, H. S., and J. A. Robson. 2002. The emergence of humans: the coevolution of intelligence and longevity with intergenerational transfers. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 99:10221–10226.

Kaplan, H. S., K. Hill, J. Lancaster, and A. M. Hurtado, 2000. A theory of human life history evolution: diet, intelligence, and longevity. Evolutionary Anthropology 9:156–185.

Kappe, S.H.I., A. M. Vaughan, J. A. Boddey, and A. F. Cowman. 2010. That was then but this is now: malaria research in the time of an eradication agenda. Science 328:862–866.

Kappeler, P. M., and E. W. Heyman. 1996. Nonconvergence in the evolution of primate life history and socio-ecology. Biological Journal of the Linnean Society 59:297–326.

Kappeler, P., and J. Silk. 2009. Mind the Gap: Tracing the Origins of Human Universals. New York, NY: Springer.

Kaufman, A. B., and J. C. Kaufman. 2015. Animal Creativity and Innovation. San Diego, CA: Academic Press.

Kavaliers, M., E. Choleris, and D. D. Colwell. 2001. Brief exposure to female odors 'emboldens' male mice by reducing predator-induced behavioural and hormonal responses. Hormones and Behavior 40:497–509.

Kavaliers, M., D. Colwell, and E. Choleris. 2003. Learning to fear and cope with a natural stressor: individually and socially acquired corticosterone and avoidance responses to biting flies. Hormones and Behavior 43:99–107.

Kawai, M. 1965. Newly-acquired pre-cultural behavior of the natural troop of Japanese monkeys on Koshima islet. Primates 6:1–30.

Kayser, M., S. Brauer, R. Cordaux, A. Castro, O. Lao, L. Zhivotovsky, C. Moyse-Faurie, et al. 2006. Melanesian and Asian origins of Polynesians: mtDNA and Y chromosome gradients across the Pacific. Molecular Biology and Evolution 23:2234–2244.

Keller, E. 2010. The Mirage of a Space between Nature and Nurture. Durham, NC: Duke University Press.

Kelley, J. L., and W. J. Swanson. 2008. Dietary change and adaptive evolution of enamelin in humans and among primates. Genetics 178:1595–1603.

Kendal, J. R., J. J. Tehrani, and J. Odling-Smee. 2011. Human niche construction in interdisciplinary focus. Philosophical Transactions of the Royal Society B 366(1566):785–792.

Kendal, R. L., R. L. Coe, and K. N. Laland. 2005. Age differences in neophilia, exploration, and innovation in family groups of callitrichid monkeys. American Journal of Primatology 66:167–188.

Kendal, R. L., I. Coolen, and K. N. Laland. 2004. The role of conformity in foraging when personal and social information conflict. Behavioral Ecology 15:269–277.

Kendal, R. L., I. Coolen, Y. van Bergen, and K. N. Laland. 2005. Tradeoffs in the adaptive use of social and asocial learning. Advances in the Study of Behaviour 35:333–379.

Kendal, R. L., L. M. Hopper, A. Whiten, S. F. Brosnan, S. P. Lambeth, S. J. Schapiro, and W. Hoppitt. 2015. Chimpanzees copy dominant and knowledgeable individuals: implications for cultural diversity. Evolution and Human Behavior 36:65–72.

Kendal, J. R., L. Rendell, T. Pike, and K. N. Laland. 2009. Nine-spined sticklebacks deploy a hill-climbing social learning strategy. Behavioral Ecology 20:238–244.

King, B. J. 1986. Extractive foraging and the evolution of primate intelligence. Human Evolution 14:361–372.

King, M. C., and A. C. Wilson. 1975. Evolution at two levels in humans and chimpanzees. Science 188:107–116.

Kinzler, K. D., K. Shutts, J. DeJesus, and E. S. Spelke. 2009. Accent trumps race in guiding children's social preferences. Social Cognition 27(4):623–634.

Kirby, S., H. Cornish, and K. Smith. 2008. Cumulative cultural evolution in the laboratory: an experimental approach to the origins of structure in human language. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 105:10681–10686.

Kirby, S., M. Dowman, and T. L. Griffiths. 2007. Innateness and culture in the evolution of language. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 104:5241–5245.

Kirby, S., M. Tamariz, H. Cornish, and K. Smith. 2015. Compression and communication in the cultural evolution of linguistic structure. Cognition 141:87–102.

Kirschner, M., and J. Gerhart. 2005. The Plausibility of Life: Resolving Darwin's Dilemma. New Haven, CT: Yale University Press.

Kirschner, W. H. 1987. Tradition im Bienenstaat: Kommunikation Zwichen den Imagines und der Brut der Honigbiene Durch Vibrationssignale. PhD diss., Julius-Maximilians Universitat.

Klein, R. G. 1999. The Human Career, 2nd ed. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Klein, R. G. 2000. Archeology and the evolution of human behavior. Evolutionary Anthropology 9:17–36.

Kline, M. A., and R. Boyd. 2010. Population size predicts technological complexity in Oceania. Proceedings of the Royal Society of London B 277:2559–2564.

Kline, M. A., R. Boyd, and J. Henrich. 2013. Teaching and the life history of cultural transmission in Fijian villages. Human Nature 24(4):351–374.

Kohler, W. 1925. The Mentality of Apes. Translated from the 2nd revised edition by E. Winter. New York, NY: Harcourt, Brace.

Kokko, H., and M. D. Jennions. 2008. Parental investment, sexual selection and sex ratios. Journal of Evolutionary Biology 21:919–948.

Kokko, H., and P. Monaghan. 2001. Predicting the direction of sexual selection. Ecology Letters 4:159–165.

Kolata, S., K. Light, and L. D. Matzel. 2008. Domain-specific and domain-general learning factors are expressed in genetically heterogeneous cd-1 mice. Intelligence 36:619–629.

Kothbauer-Hellman, R. 1990. On the origin of a tradition: milk bottle opening by titmice. Zoologischer Anzeiger 225:353–361.

Kotiaho, J. S. 2001. Costs of sexual traits: a mismatch between theoretical considerations and empirical evidence. Biological Reviews 76:365–376.

Koulouriotis, D. E., and A. Xanthopoulos. 2008. Reinforcement learning and evolutionary algorithms for non-stationary multi-armed bandit problems. Applied Mathematics and Computation 196:913–922.

Kraak, S.B.M., and F. J. Weissing. 1996. Female preference for nests with many eggs: a cost-benefit analysis of female choice in fish with paternal care. Behavioral Ecology 7:353–361.

Kramer, S. N. 1964. The Sumerians: Their History, Culture, and Character. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Krause, J., and G. D. Ruxton. 2002. Living in Groups. Oxford, UK: Oxford University Press.

Krebs, J. R., D. F. Sherry, S. D. Healy, H. Perry, and A. L. Vaccerino. 1989. Hippocampal specialization of food-storing birds. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 86:1388–1392.

Kruetzen, M., S. Kreicker, C. D. MacLeod, J. Learmonth, A. Kopps, P. Walsham, and S. Allen. 2014. Cultural transmission of tool use by Indo-Pacific bottlenose dolphins (Tursiops sp.) provides access to a novel foraging niche. Proceedings of the Royal Society of London B 281(1784):20140374, doi:10.1098/rspb.2014.0374.

Krutzen, M., J. Mann, M. R. Heithaus, R. C. Connor, L. Bejder, and W. B. Sherwin. 2005. Cultural transmission of tool use in bottlenose dolphins. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 102:8939–8943.

Kudo, H., and R.I.M. Dunbar. 2001. Neocortex size and social network size in primates. Animal Behaviour 62:711–722.

Kumm, J., K. N. Laland, and M. W. Feldman. 1994. Gene-culture coevolution and sex ratios: the effects of infanticide, sex-selective abortion, and sex-biased parental investment on the evolution of sex ratios. Theoretical Population Biology 46:249–278.

Kummer, H., and J. Goodall. 1985. Conditions of innovative behavior in primates. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 308:203–214.

Kummer, H., and F. Kurt. 1965. A comparison of social behaviour in captive and wild hamadryas baboons. In: The Baboon in Medical Research, ed. H. Vagtbord. Austin, TX: University of Texas Press, pp. 65–80.

Lachlan, R., L. Crooks, and K. N. Laland. 1998. Who follows whom? Shoaling preferences and social learning of foraging information in guppies. Animal Behaviour 56:181–190.

Laland, K. N. 1990. A Theoretical Investigation of the Role of Social Transmission in Evolution. PhD diss., University College London.

Laland, K. N. 1994. Sexual selection with a culturally transmitted mating preference. Theoretical Population Biology 45:1–15.

Laland, K. N. 2004. Social learning strategies. Learning & Behavior 32:4–14.

Laland, K. N. 2016. The origins of language in teaching. Psychonomic Bulletin and Review, doi:10.3758/s13423–016–1077–7.

Laland, K. N., and P.P.G. Bateson. 2001. The mechanisms of imitation. Cybernetics and Systems 32:195–224.

Laland, K. N., and G. R. Brown. 2006. Niche construction, human behaviour and the adaptive lag hypothesis. Evolutionary Anthropology 15:95–104.

Laland, K. N., and G. R. Brown. 2011. Sense and Nonsense. Evolutionary Perspectives on Human Behaviour. Oxford, UK: Oxford University Press.

Laland, K. N., and B. G. Galef Jr., eds. 2009. The Question of Animal Culture. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Laland, K. N., and W.J.E. Hoppitt. 2003. Do animals have culture? Evolutionary Anthropology 12:150–159.

Laland, K. N., and V. M. Janik. 2006. The animal cultures debate. Trends in Ecology and Evolution 21:542–547.

Laland, K. N., and M. J. O'Brien. 2010. Niche construction theory and archaeology. Journal of Archaeological Method and Theory 17:303–322.

Laland, K. N., and H. C. Plotkin. 1991. Excretory deposits surrounding food sites facilitate social learning of food preferences in Norway rats. Animal Behaviour 41:997–1005.

Laland, K. N., and H. C. Plotkin. 1993. Social transmission of food preferences amongst Norway rats by marking of food sites, and by gustatory contact. Animal Learning and Behavior 21:35–41.

Laland, K. N., and S. M. Reader. 1999a. Foraging innovation in the guppy. Animal Behaviour 57:331–340.

Laland, K. N., and S. M. Reader. 1999b. Foraging innovation is inversely related to competitive ability in male but not in female guppies. Behavioral Ecology 10:270–274.

Laland, K. N., and S. M. Reader. 2009. Comparative perspectives on human innovation. In: Innovation in Cultural Systems, ed. M. J. O'Brien and S. Shennan. Cambridge, MA: MIT Press, pp. 37–51.

Laland, K. N., and S. M. Reader. 2010. Innovation in Animals. In: Encyclopaedia of Animal Behaviour, ed. M. D. Breed and J. Moore. Oxford, UK: Academic, pp. 150–154.

Laland, K. N., and L. R. Rendell. 2013. Cultural memory. Current Biology 2317: R736–R740.

Laland, K. N., and K. Williams. 1997. Shoaling generates social learning of foraging information in guppies. Animal Behaviour 53:1161–1169.

Laland, K. N., and K. Williams. 1998. Social transmission of maladaptive information in the guppy. Behavioral Ecology 9:493–499.

Laland, K. N., J. R. Kendal, and R. L. Kendal. 2009. Animal culture: problems and solutions. In: The Question of Animal Culture, ed. K. N. Laland and B. G. Galef Jr. Cambridge, MA: Harvard University Press, pp. 174–197.

Laland, K. N., J. Kumm, and M. W. Feldman. 1995. Gene-culture coevolutionary theory: a test case. Current Anthropology 36:131–156.

Laland, K. N., J. Kumm, J. D. Van Horn, and M. W. Feldman. 1995. A gene-culture model of handedness. Behavior Genetics 25:433–445.

Laland, K. N., F. J. Odling-Smee, and M. W. Feldman. 2000. Niche construction, biological evolution and cultural change. Behavioral and Brain Sciences 23:131–146.

Laland, K. N., F. J. Odling-Smee, and S. Myles. 2010. How culture shaped the human genome: bringing genetics and the human sciences together. Nature Reviews Genetics 11:137–148.

Laland, K. N., P. J. Richerson, and R. Boyd. 1993. Animal social learning: towards a new theoretical approach. In: Behavior and Evolution, ed. P. H. Klopfer, P. P. Bateson, and N. S. Thompson, Vol. 10 of Perspectives in Ethology. Berlin, Germany: Plenum, pp. 249–277.

Laland, K. N., K. Sterelny, F. J. Odling-Smee, W.J.E. Hoppitt, and T. Uller. 2011. Cause and effect in biology revisited: Is Mayr's proximate-ultimate dichotomy still useful? Science 334:1512–1516.

Laland, K. N., C. Wilkins, and N. S. Clayton. 2016. The evolution of dance. Current Biology 26: R1–R21.

Lane, D. 2016. Innovation cascades: artefacts, organization, attributions. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B, doi:10.1098/rstb.2015.0194.

Langen, T. A. 2000. Prolonged offspring dependence and cooperative breeding in birds. Behavior Ecology 11:367–377.

Lao, O., J. M. de Gruijter, K. van Duijn, A. Navarro, and M. Kayser. 2007. Signatures of positive selection in genes associated with human skin pigmentation as revealed from analyses of single nucleotide polymorphisms. Annals of Human Genetics 71:354–369.

Largiader, C. R., V. Fries, and T.C.M. Bakker. 2001. Genetic analysis of sneaking and egg-thievery in a natural population of the three-spined stickleback (Gasterosteus aculeatus) Heredity 48:459–468.

Latane, B. 1981. The psychology of social impact. American Psychologist 36:343–356.

Laubin, R., and G. Laubin. 1977. Indian Dances of North America. Norman, OK: University of Oklahoma Press.

Laurent, R., B. Toupance, and R. Chaix. 2012. Non-random mate choice in humans: insights from a genome scan. Molecular Ecology 21:587–596.

Lawson, J. 1964. European Folk Dance. London, UK: Pitman and Sons.

Leadbeater, E., and L. Chittka. 2007a. The dynamics of social learning in an insect model: the bumblebee (Bombus terrestris). Behavioral Ecology and Sociobiology 61:1789–1796.

Leadbeater, E., and L. Chittka. 2007b. Social learning in insects – from miniature brains to consensus building. Current Biology 17: R703–R713.

Leadbeater, E., N. E. Raine, and L. Chittka. 2006. Social learning: ants and the meaning of teaching. Current Biology 16: R323e–R325.

Leca, J. B., N. Gunst, and M. A. Huffman. 2007. Age-related differences in the performance, diffusion, and maintenance of stone handling, a behavioral tradition in Japanese macaques. Journal of Human Evolution 53:691–708.

Lee, R. B. 1979. The! Kung San: Men, Women, and Work in a Foraging Society. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Lee, R. B., and R. Daly, eds. 1999. The Cambridge Encyclopedia of Hunters and Gatherers. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Lefebvre, L. 1995. The opening of milk-bottles by birds: evidence for accelerating learning rates, but against the wave-of-advance model of cultural transmission. Behavioral Processes 34:43–53.

Lefebvre, L. 2010. Taxonomic counts of cognition in the wild. Biology Letters 7:631–633.

Lefebvre, L., S. Ducatez, and J. N. Audet. 2016. Feeding innovations in a nested phylogeny of Neotropical passerines. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B, doi:10.1098/rstb.2015.0188.

Lefebvre, L., S. M. Reader, and D. Sol. 2004. Brains, innovations and evolution in birds and primates. Brain, Behavior and Evolution 63:233–246.

Lefebvre, L., P. Whittle, E. Lascaris, and A. Finkelstein. 1997. Feeding innovations and forebrain size in birds. Animal Behaviour 53:549–560.

Lehmann, L., and L. Keller. 2006. The evolution of cooperation and altruism. Journal of Evolutionary Biology 19:1365–1376.

Lehmann, L., K. Aoki, and M. W. Feldman. 2011. On the number of independent cultural traits carried by individuals and populations. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:424–435.

Lepre, C. J., H. Roche, D. V. Kent, S. Harmand, R. L. Quinn, J.-P. Brugal, P.-J. Texier, et al. 2011. An earlier origin for the Acheulian. Nature 477:82–85.

Lewens, T. 2015. Cultural Evolution: Conceptual Challenges. Oxford, UK: Oxford University Press.

Lewin, R. 1987. Bones of Contention: Controversies in the Search for Human Origins. London, UK: Penguin.

Lewin, R., and R. A. Foley. 2004. Principles of Human Evolution, 2nd ed. Cambridge, UK: Blackwell.

Lewis, H. M., and K. N. Laland. 2012. Transmission fidelity is the key to the build-up of cumulative culture. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 367:2171–2180.

Lewis, J. 2007. Ekila: blood, bodies, and egalitarian societies. Journal of the Royal Anthropological Institute 14:297–335.

Lewontin, R. C. 1970. The units of selection. Annual Review of Ecology, Evolution, and Systematics 1:1–18.

Li, H., and R. Durbin. 2011. Inference of human population history from individual whole-genome sequences. Nature 475:493–496.

Li, H. T., T. T. Zhang, Y. Q. Zhou, Q. H. Huang, and J. Huang. 2006. SLC11A1 (formerly NRAMP1) gene polymorphisms and tuberculosis susceptibility: a meta-analysis. International Journal of Tuberculosis and Lung Disease 10:3–12.

Liao, B. Y., and J. Zhang. 2008. Null mutations in human and mouse orthologs frequently result in different phenotypes. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 105:6987–6992.

Linden, E. 1975. Apes, Men and Language. New York, NY: Bookthrift.

Little, A. C., R. P. Burriss, B. C. Jones, L. M. DeBruine, and C. Caldwell. 2008. Social influence in human face preference: men and women are influenced more for long-term than short-term attractiveness decisions. Evolution and Human Behavior 29:140–146.

Livingstone, F. B. 1958. Anthropological implications of sickle-cell distribution in west Africa. American Anthropologist 60:533–562.

Lloyd Morgan, C. 1912. Instinct and Experience. London, UK: Methuen.

Logan, C. J., A. J. Breen, A. H. Taylor, R. D. Gray, and W.J.E. Hoppitt. 2015. How New Caledonian crows solve novel foraging problems and what it means for cumulative culture. Learning & Behavior 44:18–28, doi:10.3758/s13420–015–0194-x.

Lonsdorf, E. V. 2006. What is the role of mothers in the acquisition of termite-fishing behaviors in wild chimpanzees (Pan troglodytes schweinfurthii)? Animal Cognition 9:36–46.

Lonsdorf, E. V., E. A. Pusey, and L. Eberly. 2004. Sex differences in learning in chimpanzees. Nature 428:715–716.

Lopez Herraez, D., M. Bauchet, K. Tang, C. Theunert, I. Pugach, J. Li, M. Nandineni, et al. 2009. Genetic variation and recent positive selection in worldwide human populations: evidence from nearly 1 million SNPs. PLOS ONE 4: e7888, doi: org/10.1371/journal.pone.0007888.

Lorenz, K. 1966. On Aggression. London, UK: Routledge.

Lovejoy, P. E. 1989. The impact of the Atlantic slave trade on Africa: a review of the literature. Journal of African History 30:365–394.

Lu, H., J. Zhang, K.-B. Liu, N. Wu, Y. Li, K. Zhou, M. Ye, et al. 2009. Earliest domestication of common millet (Panicum miliaceum) in East Asia extended to 10,000 years ago. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 10618:7367–7372.

Lukas, D., and T. Clutton-Brock. 2012. Life histories and the evolution of cooperative breeding in mammals. Proceedings of the Royal Society of London B 279:4065–4070.

Lupfer, G., J. Frieman, and D. L. Coonfield. 2003. Social transmission of flavour preferences in social and non-social hamsters. Journal of Comparative Psychology 117:449–455.

Lupfer-Johnson, G., and J. Ross. 2007. Dogs acquire food preferences from interacting with recently fed conspecifics. Behavioural Processes 10:104–106.

Lynch, M. 1990. The rate of morphological evolution in mammals from the standpoint of the neutral expectation. American Naturalist 136(6):727–741.

Lyons, D. E., D. H. Damrosch, J. K. Lin, D. M. Macris, and F. C. Keil. 2011. The scope and limits of over-imitation in the transmission of artefact culture. Proceedings of the Royal Society B 366:1158–1167.

Lyons, D. E., A. G. Young, and F. C. Keil. 2007. The hidden structure of overimitation. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 104(5):19751–19756.

MacLean, E. L., B. Hare, C. L. Nunn, E. Addessi, F. Amici, R. Anderson, F. Aureli, et al. 2014. The evolution of self-control. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 111:2140–2148.

Macphail, E. M. 1982. Brain and Intelligence in Vertebrates. Oxford, UK: Clarendon Press.

Macphail, E. M., and J. J. Bolhuis. 2001. The evolution of intelligence: adaptive specializations versus general process. Biological Review of the Cambridge Philosophical Society 76:341–364.

Madden, J. R., C. Dingle, J. Isden, J. Sarfeld, A. Goldizen, and J. A. Endler. 2012. Male spotted bowerbirds propagate fruit for use in the sexual display. Current Biology 22: R264–R265.

Magalon, H., E. Patin, F. Austerlitz, T. Hegay, A. Aldashev, L. Quintana-Murci, and E. Heyer. 2008. Population genetic diversity of the NAT2 gene supports a role of acetylation in human adaptation to farming in Central Asia. European Journal of Human Genetics 16:243–251.

Magurran, A. E., and B. H. Seghers. 1994. A cost of sexual harassment in the guppy, Poecilia reticulata. Proceedings of the Royal Society of London B 258:89–92.

Marino, L. 2006. Absolute brain size: Did we throw the baby out with the bathwater? Proceedings of the National Academy of Sciences USA 103:13563–13564.

Marler, P. 1952. Variations in the song of the chaffinch, Fringilla coelebs. Ibis 94:458–472.

Marler, P., and S. S. Peters. 1989. The Comparative Psychology of Audition: Perceiving Complex Sounds, ed. S. Hulse and R. Dooling. Hillsdale, NJ: Erlbaum, pp. 243–273.

Marler, P., and M. Tamura. 1964. Culturally transmitted patterns of vocal behavior in sparrows. Science 146:1483–1486.

Marlowe, F. 2001. Male contribution to diet and female reproductive success among foragers. Current Anthropology 42:755–760.

Marshall-Pescini, S., and A. Whiten. 2008. Chimpanzees (Pan troglodytes) and the question of cumulative culture: an experimental approach. Animal Cognition 11:449–456.

Martinez del Rio, C. 1993. Do British tits drink milk or just skim the cream? British Birds 86:321–322.

Masataka, N. 2003. The Onset of Language. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Mason, J. R. 1988. Direct and observational learning by red-winged blackbirds (Agelaius phoneniceus): the importance of complex stimuli. In: Social Learning: Psychological and Biological Perspectives, ed. B. G. Galef Jr. and T. R. Zentall. Hillsdale, NJ: Erlbaum, pp. 99–117.

Matsuoka, Y., Y. Vigouroux, M. M. Goodman, G. J. Sanchez, E. Buckler, and J. Doebley. 2002. A single domestication for maize shown by multilocus microsatellite genotyping. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 99:6080–6084.

Matzel, L. D., Y. R. Han, H. S. Grossman, M. S. Karnik, D. Patel, N. Scott, S. M. Specht, and C. C. Gandhi. 2003. Individual differences in the expression of a 'general' learning ability in mice. Journal of Neuroscience 23:6423–6433.

Maynard-Smith, J. 1982. Evolution and the Theory of Games. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Maynard-Smith, J. 1991. Honest signalling: the Phillip Sidney game. Animal Behaviour 42:1034–1035.

MacDonald, K. 2007. Cross-cultural comparison of learning in human hunting. Human Nature 18:386–402.

McBrearty, S., and A. S. Brooks. 2000. The revolution that wasn't: a new interpretation of the origin of modern human behaviour. Journal of Human Evolution 39:453–563.

McDonagh, D. 1976. The Complete Guide to Modern Dance. New York, NY: Doubleday.

McFadyen-Ketchum, S. A., and R. H. Porter. 1989. Transmission of food preferences in spiny mice (Acomys cahirinus) via nose–mouth interaction. Behavioral Ecology and Sociobiology 24:59–62.

McGrew, W. C. 1992. Chimpanzee Material Culture: Implications for Human Evolution. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

McGrew, W. C., and C.E.G. Tutin. 1978. Evidence for a social custom in wild chimpanzees? Man 13:234–251.

McManus, I. C. 1985. Handedness, language dominance and aphasia. Psychological Medicine Monograph Supplement 8:3–40.

McPherron, S. P., Z. Alemseged, C. W. Marean, J. G. Wynn, D. Reed, D. Geraads, R. Bobe, et al. 2010. Evidence for stone-tool-assisted consumption of animal tissues before 3.39 million years ago at Dikika, Ethiopia. Nature 466:857–860.

Melis, A., B. Hare, and M. Tomasello. 2006. Engineering cooperation in chimpanzees: tolerance constraints on cooperation. Animal Behaviour 72:276–286.

Mellars, P. 1996. The Neanderthal Legacy. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Menzel, E. W., and C. R. Menzel. 1979. Cognitive, developmental and social aspects of responsiveness to novel objects in a family group of marmosets (Saguinus fusicollis). Behaviour 70:251–279.

Mery, F., S. Varela, E. Danchin, S. Blanchet, D. Parejo, I. Coolen, and R. Wagner. 2009. Public versus personal information for mate copying in an invertebrate. Current Biology 19:730–734.

Mesoudi, A. 2008. An experimental simulation of the 'copy-successful-individuals' cultural learning strategy: adaptive landscapes, producer-scrounger dynamics, and informational access costs. Evolution and Human Behavior 29:350–363.

Mesoudi, A 2011. Cultural Evolution: How Darwinian Theory Can Explain Human Culture and Synthesize the Social Sciences. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Mesoudi, A., and M. J. O'Brien. 2008. The cultural transmission of Great Basin projectile point technology II: an agent-based computer simulation. American Antiquity 73(4):627–644.

Mesoudi, A., A. Whiten, and K. N. Laland. 2004. Is human cultural evolution Darwinian? Evidence reviewed from the perspective of The Origin of Species. Evolution 58:1–11.

Mesoudi, A., A. Whiten, and K. N. Laland. 2006. Towards a unified science of cultural evolution. Behavioural and Brain Sciences 29:329–347.

Michel, J. B., Y. K. Shen, A. P. Aiden, A. Veres, M. K. Gray, The Google Books Team, J. P. Pickett, et al. 2011. Quantitative analysis of culture using millions of digitized books. Science 331(6014):176–182.

Milbrath, C. 2013. Socio-cultural selection and the sculpting of the human genome: cultures' directional forces on evolution and development. New Ideas in Psychology 31:390–406.

Milinski, M. 1994. Long-term memory for food patches and implications for ideal free distributions in sticklebacks. Ecology 75:1150–1156.

Milinski, M., D. Kulling, and R. Kettler. 1990. Tit for tat: sticklebacks (Gasterosteus aculeatus) 'trusting' a cooperating partner. Behavioral Ecology 1:7–11.

Miller, G. 2001. The Mating Mind: How Sexual Choice Shaped the Evolution of Human Nature. New York, NY: Anchor Books.

Mineka, S., and M. Cook. 1988. Social learning and the acquisition of snake fear in monkeys. In: Social Learning: Psychological and Biological Perspectives, ed. B. G. Galef Jr. and T. R. Zentall. Hillsdale, NJ: Erlbaum, pp. 51–73.

Mineka, S., and R. Zinbarg. 2006. A contemporary learning theory perspective on the etiology of anxiety disorders: it's not what you thought it was. American Psychologist 61:10–26.

Mineka, S., M. Davidson, M. Cook, and R. Keir. 1984. Observational conditioning of snake fear in rhesus monkeys. Journal of Abnormal Psychology 93:355–372.

Minsky, M. 1967. Computation: Finite and Infinite Machines. Upper Saddle River, NJ: Prentice Hall.

Moglich, M. 1978. Social organization of nest emigration in Leptothorax (Hym., Form.) Insectes Sociaux 25:205–225.

Moglich, M., and B. Holldobler. 1974. Social carrying behavior and division of labor during nest moving in ants. Psyche: A Journal of Entomology 81:219–236.

Montgomery, S. H., I. Capellini, R. A. Barton, and N. I. Mundy. 2010. Reconstructing the ups and downs of primate brain evolution: implications for adaptive hypotheses and Homo floresiensis. BMC Biology 8:9, doi:10.1186/1741–7007–8–9.

Moore, B. R. 1992. Avian movement imitation and a new form of mimicry: tracing the evolution of a complex form of learning. Behaviour 122:231–263.

Moore, B. R. 1996. The Evolution of imitative language. In: Social Learning in Animals: The Roots of Culture, ed. C. M. Heyes and B. G. Galef Jr. London, UK: Academic, pp. 245–265.

Morand-Ferron, J., L. Lefebvre, S. M. Reader, D. Sol, and S. Elvin. 2004. Dunking behaviour in Carib grackles. Animal Behaviour 68:1267–1274.

Morgan, C. L. 1912. Instinct and Experience. London, UK: Methuen.

Morgan, L. H. 1877. Ancient Society, or Researches in the Lines of Human Progress from Savagery through Barbarism to Civilization. New York, NY: Holt.

Morgan, M. J., and M. C. Corballis. 1978. The inheritance of laterality. Behavioral and Brain Science 2:270–277.

Morgan, T.J.H., and K. N. Laland. 2012. The biological bases of conformity. Frontiers in Decision Neuroscience, doi:10.3389/fnins.2012.00087.

Morgan, T.J.H., L. E. Rendell, M. Ehn, W. Hoppitt, and K. N. Laland. 2012. The evolutionary basis of human social learning. Proceedings of the Royal Society B 279:653–662.

Morgan, T.J.H., N. Uomini, L. E. Rendell, L. Chouinard-Thuly, S. E. Street, H. M. Lewis, C. P. Cross, et al. 2015. Experimental evidence for the co-evolution of hominin tool-making, teaching and language. Nature Communications, doi:10.1038/ncomms7029.

Morrell, L. J., D. P. Croft, J.R.G. Dyer, B. B. Chapman, J. L. Kelley, K. N. Laland, and J. Krause. 2008. Association patterns and foraging behaviour in natural and artificial guppy shoals. Animal Behaviour 76:855–864.

Morris, D. 1967. The Naked Ape. London, UK: Vintage.

Movius, H. L., Jr. 1950. A wooden spear of third interglacial age from lower Saxony. Southwestern Journal of Anthropology 6:139–142.

Mueller, T., R. O'Hara, S. J. Converse, R. P. Urbanek, and W. F. Fagan. 2013. Social learning of migratory performance. Science 341:999–1002.

Muller, G. 2007. Evo-devo: extending the evolutionary synthesis. Nature Review Genetics 8:943–950.

Mundinger, P. C. 1980. Animal cultures and a general theory of cultural evolution. Ethology and Sociobiology 1:83–223.

Myles, S., E. Hradetzky, J. Engelken, O. Lao, P. Nurnberg, R. J. Trent, X. Wang, et al. 2007. Identification of a candidate genetic variant for the high prevalence of type II diabetes in Polynesians. European Journal of Human Genetics 15:584–589.

Myles, S., M. Somel, K. Tang, J. Kelso, and M. Stoneking. 2007. Identifying genes underlying skin pigmentation differences among human populations. Human Genetics 120:613–621.

Myles, S., K. Tanq, M. Somel, R. E. Green, J. Kelso, and M. Stoneking. 2008. Identification and analysis of high Fst regions from genome-wide SNP data from three human populations. Annals of Human Genetics 72:99–110.

Nasidze, I., D. Quinque, M. Rahmani, S. A. Alemohamad, and M. Stoneking. 2006. Concomitant replacement of language and mtDNA in South Caspian populations of Iran. Current Biology 16:668–673.

Navarrette, A. F., S. M. Reader, S. E. Street, A. Whalen, and K. N. Laland. 2016. The coevolution of innovation and technical intelligence in primates. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 371:20150186, http://dx.doi.org/10.1098/rstb.2015.0186.

Neale, M. C. 1988. Handedness in a sample of volunteer twins. Behavior Genetics 18:69–79.

Neel, J. V. 1962. Diabetes mellitus: a "thrifty" genotype rendered detrimental by "progress"? American Journal of Human Genetics 14:352–362.

Nettl, B. 2000. An ethnomusicologist contemplates universals in musical sound and musical culture. In: The Origins of Music, ed. N. L. Wallin, B. Merker, and S. Brown. Cambridge, MA: MIT Press, pp. 463–472.

Nguyen, D.-Q., C. Webber, and C. P. Ponting. 2006. Bias of selection on human copy-number variants. PLOS Genetics 2: e20, doi:10.1371/journal.pgen.0020020.

Nicol, C. J., and S. J. Pope. 1996. The maternal feeding display of domestic hens is sensitive to perceived chick error. Animal Behaviour 52:767–774.

Nicolakakis, N., D. Sol, and L. Lefebvre. 2003. Behavioral flexibility predicts species richness in birds, but not extinction risk. Animal Behaviour 65:445–452.

Nielsen, R., I. Hellmann, M. Hubisz, C. Bustamante, and A. G. Clark. 2007. Recent and ongoing selection in the human genome. Nature Reviews Genetics 8:857–868.

Nightingale, G., N. J. Boogert, K. N. Laland, and W.J.E. Hoppitt. 2015. Quantifying diffusion on social networks: a Bayesian approach. In: Animal Social Networks: Perspectives and Challenges, ed. J. Krause, D. Croft, and R. James. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 38–52.

Nihei, Y. 1995. Variations of behaviour of carrion crows (Corvus corone) using automobiles as nutcrackers. Japanese Journal of Ornithology 44:21–35.

Nino-Mora, J. 2007. Dynamic priority allocation via restless bandit marginal productivity indices. TOP 15:161–198.

Noad, M. J., D. H. Cato, M. M. Bryden, M. N. Jenner, and K. C. Jenner. 2000. Cultural revolution in whale songs. Nature 408:537.

Nonaka, T., B. Bril, and R. Rein. 2010. How do stone knappers predict and control the outcome of flaking? Implications for understanding early stone tool technology. Journal of Human Evolution 59:155–167.

Nowak, M., and R. Highfield. 2011. Super-cooperators: The Mathematics of Evolution, Altruism and Human Behaviour or Why We Need Each Other to Succeed. London, UK: Canongate.

Nowak, M. A., and K. Sigmund. 1998. Evolution of indirect reciprocity by image scoring. Nature 393(6685):573–577.

Nowicki, S., and W. A. Searcy. 2014. The evolution of vocal learning. Current Opinion in Neurobiology 28:48–53.

Nunn, C. L. 2011. The Comparative Approach in Evolutionary Anthropology and Biology. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Nunn, C. L., and C. P. van Schaik. 2002. Reconstructing the behavioural ecology of extinct primates. In: Reconstructing Behaviour in the Primate Fossil Record, ed. J. M. Plavcan, R. F. Kay, W. L. Jungers, and C. P. van Schaik. New York, NY: Plenum, pp. 159–199.

Oberheim, N. A., T. Takano, X. Han, W. He, J. H. Lin, F. Wang, Q. Xu, et al. 2009. Uniquely hominid features of adult human astrocytes. Journal of Neuroscience 29:3276–3287.

O'Brien, M. J., and K. N. Laland. 2012. Genes, culture and agriculture: an example of human niche construction. Current Anthropology 53:434–470.

Odling-Smee, F. J., and K. N. Laland. 2009. Cultural niche construction: evolution's cradle of language. In: The Prehistory of Language, ed. R. Botha and C. Knight. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 99–121.

Odling-Smee, F. J., K. N. Laland, and M. W. Feldman. 1996. Niche construction. American Naturalist 147:641–648.

Odling-Smee, F. J., K. N. Laland, and M. W. Feldman. 2003. Niche Construction: The Neglected Process in Evolution. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Ohnuma, K., K. Aoki, and T. Akazawa. 1997. Transmission of tool-making through verbal and non-verbal communication-preliminary experiments in Levallois flake production. Anthropological Science 105:159–168.

Oikawa, S., and Y. Itazawa. 1992. Relationship between metabolic rate in vitro and body mass in a marine teleost, porgy (Pagrus major). Fish Physiology and Biochemistry 10:177–182.

Olalde, I., M. E. Allentoft, F. Sanchez-Quinto, G. Santpere, C. W. Chiang, M. DiGiorgio, J. Prado-Marinez, et al. 2014. Derived immune and ancestral pigmentation alleles in a 7,000-year-old Mesolithic European. Nature 507:225–228.

Olsson, A., and E. Phelps. 2007. Social learning of fear. Nature Neuroscience 10:1095–1102.

Onishi, K. H., and R. Baillargeon. 2005. Do 15-month-old infants understand false beliefs? Science 308:255–258.

Oota, H., W. Settheetham-Ishida, D. Tiwawech, T. Ishida, and M. Stoneking. 2001. Human mtDNA and Y-chromosome variation is correlated with matrilocal versus patrilocal residence. Nature Genetics 29:20–21.

Otto, S. P., F. B. Christiansen, and M. W. Feldman. 1995. Genetic and Cultural Inheritance of Continuous Traits. Morrison Institute for Population and Resource Studies Paper, no. 0064. Palo Alto, CA: Stanford University Press.

Over, H., and M. Carpenter, M. 2012. Putting the social into social learning: explaining both selectivity and fidelity in children's copying behavior. Journal of Comparative Psychology 126(2):182–192.

Oyama, S. 1985. The Ontogeny of Information: Developmental Systems and Evolution, 2nd ed. Durham, NC: Duke University Press.

Oyama, S., P. E. Griffiths, and R. D. Gray, eds. 2001. Cycles of Contingency: Developmental Systems and Evolution. Cambridge, MA: MIT Press.

Pagel, M. 2012. Wired for Culture: The Natural History of Human Cooperation. London, UK: Allen Lang.

Pagel, M., Q. D. Atkinson, and A. Meade. 2007. Frequency of word use predicts rates of lexical evolution throughout Indo-European history. Nature 449:717–720.

Papadimitriou, C. H., and J. N. Tsitsiklis. 1999. The complexity of optimal queuing network control. Mathematics of Operations Research 24:293–305.

Patel, A. D. 2006. Musical rhythm, linguistic rhythm, and human evolution. Music Perception 24:99–104.

Patel, A. D., J. R. Iversen, M. R. Bregman, and I. Schulz. 2009. Experimental evidence for synchronization to a musical beat in a nonhuman animal. Current Biology 19:827–830.

Pawlby, S. J. 1977. Imitative interaction. In: Studies in Mother-Infant Interaction, ed. H. Scaffer. New York, NY: Academic, pp. 203–224.

Payne, K., and R. Payne. 1985. Large scale changes over 19 years in songs of humpback whales in Bermuda. Zeitschrift fur Tierpsychologie 68:89–114.

Pearce-Duvet, J. M. 2006. The origin of human pathogens: evaluating the role of agriculture and domestic animals in the evolution of human disease. Biological Reviews 81:369–382.

Pearson, A. T. 1989. The Teacher: Theory and Practice in Teacher Education. London, UK: Routledge.

Peck, J. R., and M. W. Feldman. 1986. The evolution of helping behavior in large, randomly mixed populations. American Naturalist 127:209–221.

Pedersen, B. H. 1997. The cost of growth in young fish larvae, a review of new hypotheses. Aquaculture 155:259–269.

Peng, M. S., J. D. He, C. L. Zhu, S. F. Wu, J. Q. Jin, and Y. P. Zhang, et al. 2012. Lactase persistence may have an independent origin in Tibetan populations from Tibet, China. Journal of Human Genetics 57:394–397.

Pennisi, E. 2010. Conquering by copying. Science 328:165–167.

Pepperberg, I. M. 1988. The importance of social interaction and observation in the acquisition of communicative competence. In: Social Learning: Psychological and Biological Perspectives, ed. T. R. Zentall and B. G. Galef Jr. Hillsdale, NJ: Erlbaum, pp. 279–299.

Perreault, C. 2012. The pace of cultural evolution. PLOS ONE 7(9): e45150, doi:10.1371/journal.pone.0045150.

Perry, G. H., N. J. Dominy, K. G. Claw, A. S. Lee, H. Fiegler, R. Redon, J. Werner, et al. 2007. Diet and the evolution of human amylase gene copy number variation. Nature Genetics 39:1256–1260.

Perry, S., M. Baker, L. Fedigan, J. Gros-Louis, K. Jack, K. MacKinnon, J. Manson, et al. 2003. Social conventions in wild white-faced capuchin monkeys: evidence for traditions in a neotropical primate. Current Anthropology 44:241–268.

Perry, S. 2011. Social traditions and social learning in capuchin monkeys (Cebus). Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:988–996.

Petraglia, M., C.B.K. Shipton, and K. Paddayya. 2005. Hominid Individual Context in Archaeological Investigations of Lower and Middle Palaeolithic Landscapes, Locales and Artefacts, ed. C. Gamble and M. Porr. London, UK: Routledge.

Petroski, K. 1992. The Evolution of Useful Things. New York, NY: Vintage Books.

Piel, F. B., A. P. Patil, R. E. Howes, O. A. Nyangiri, P. W. Gething, T. N. Williams, D. J. Weatherall, and S. I. Hay. 2010. Global distribution of the sickle cell gene and geographical confirmation of the malaria hypothesis. Nature Communications, doi:10.1038/ncomms1104.

Pigliucci, M., and G. B. Muller. 2010. Evolution, The Extended Synthesis. Cambridge, MA: MIT Press.

Pika, S., K. Liebal, J. Call, and M. Tomasello. 2005. The gestural communication of apes. Gesture 5(1–2):41–56.

Pike, T., and K. N. Laland. 2010. Conformist learning in nine-spined sticklebacks' foraging decisions. Biology Letters 64:466–468.

Pike, T. W., J. R. Kendal, L. Rendell, and K. N. Laland. 2010. Learning by proportional observation in a species of fish. Behavioral Ecology 20:238–244.

Pinker, S. 1995. The Language Instinct. New York, NY: Penguin.

Pinker, S. 2010. The cognitive niche: coevolution of intelligence, sociality, and language. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 107:8993–8999.

Pinker, S., and R. Jackendoff. 2005. The faculty of language: What's special about it? Cognition 95:201–236.

Plath, M., D. Blum, R. Tiedemann, and I. Schlupp. 2008. A visual audience effect in a cavefish. Behaviour 145:931–947.

PLOS Biology Synopsis. 2005. Mitochondrial DNA provides a link between Polynesians and Indigenous Taiwanese. PLOS Biology 38: e281, doi:10.1371/journal.pbio.0030281.

Plotkin, H. 1994. Darwin Machines and the Nature of Knowledge. London, UK: Penguin.

Plotnik, J. M., F.B.M. de Waal, and D. Reiss. 2006. Self-recognition in an Asian elephant. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 103:17053–17057.

Posadas-Andrews, A., and T. J. Roper. 1983. Social transmission of food preferences in adult rats. Animal Behaviour 31:265–271.

Posnansky, M. 1969. Yams and the origins of West African agriculture. Odu 1:101–107.

Potts, R. 2013. Hominin evolution in settings of strong environmental variability. Quaternary Science Reviews 73:1–13.

Povinelli, D. J., K. E. Nelson, and S. T. Boysen. 1992. Comprehension of role reversal in chimpanzees: Evidence of empathy? Animal Behaviour 43:633–640.

Powell, A., S. Shennan, and M. G. Thomas. 2009. Late Pleistocene demography and the appearance of modern human behavior. Science 324:1298–1301.

Power, C. 1998. Old wives' tales: the gossip hypothesis and the reliability of cheap signals. In: Approaches to the Evolution of Language, ed. J. R. Hurford, M. Studdert-Kennedy, and C. Knight. Cambridge, UK: Cambridge University Press, pp. 111–129.

Prabhakar, S., A. Visel, J. Akiyama, M. Shoukry, K. Lewis, A. Holt, I. Plajzer-Frick, et al. 2008. Human-specific gain of function in a developmental enhancer. Science 321:1346–1350.

Pratt, S. C., D. Sumpter, E. Mallon, and N. Franks. 2005. An agent-based model of collective nest choice by the ant (Temnothorax albipennis). Animal Behaviour 70:1023–1036.

Premack, D. 2007. Human and animal cognition: continuity and discontinuity. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 104:13861–13867.

Premack, D., and G. Woodruff. 1978. Does the chimpanzee have a theory of mind? Behavioral and Brain Science 1:515–526.

Pullium, H. R., and C. Dunford. 1980. Programmed to Learn. New York, NY: Columbia University Press.

Purves, D. 1988. Body and Brain: A Trophic Theory of Neural Connections. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Purvis, A., and A. Rambaut. 1995. Comparative analysis by independent contrasts CAIC: an Apple Macintosh application for analysing comparative data. Computer Applications in the Biosciences 11:247–251.

Putt, S. S., A. D. Woods, and R. G. Franciscus. 2014. The role of verbal interaction during experimental bifacial stone tool manufacture. Lithic Technology 39:96–112.

Quach, H., L. B. Barreiro, G. Laval, N. Zidane, E. Patin, K. Kidd, J. Kidd, et al. 2009. Signatures of purifying and local positive selection in human miRNAs. American Journal of Human Genetics 84:316–327.

Radick, G. 2008. The Simian Tongue: The Long Debate about Animal Language. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Raihani, N. J., and A. R. Ridley. 2008. Experimental evidence for teaching in wild pied babblers. Animal Behaviour 75:3–11.

Rakic, P. 1986. Mechanisms of ocular dominance segregation in the lateral geniculate nucleus: competitive elimination hypothesis. Trends in Neuroscience 9:11–15.

Ramsey, G., M. L. Bastian, and C. van Schaik. 2007. Animal innovation defined and operationalized. Behavioral and Brain Sciences 30:393–437.

Rapaport, L. M., and G. R. Brown. 2008. Social influences on foraging behaviour in young non-human primates: learning what, where, and how to eat. Evolutionary Anthropology 17:189–201.

Ratcliffe, J. M., and H. M. ter Hofstede. 2005. Roosts as information centres: social learning of food preferences in bats. Biology Letters 1:72–74.

Reader, S. M. 2000. Social Learning and Innovation: Individual Differences, Diffusion Dynamics and Evolutionary Issues. PhD diss., University of Cambridge.

Reader, S. M., and K. N. Laland. 2000. Diffusion of foraging innovations in the guppy. Animal Behaviour 60:175–180.

Reader, S. M., and K. N. Laland. 2001. Primate innovation: sex, age and social rank differences. International Journal of Primatology 22:787–805.

Reader, S. M., and K. N. Laland. 2002. Social intelligence, innovation and enhanced brain size in primates. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 99:4436–4441.

Reader, S. M., and K. N. Laland. 2003a. Animal Innovation. Oxford, UK: Oxford University Press.

Reader, S. M., and K. N. Laland. 2003b. Animal innovation: an introduction. In: Animal Innovation, ed. S. M. Reader and K. N. Laland. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 3–35.

Reader, S. M., and L. Lefebvre. 2001. Social learning and sociality. Behavioral and Brain Science 24:353–355.

Reader, S. M., E. Flynn, J. Morand-Ferron, and K. N. Laland. 2016. Innovation in animals and humans: understanding the origins and development of novel and creative behavior. Philosophical Transactions of the Royal Society B 371(1690).

Reader, S. M., Y. Hager, and K. N. Laland. 2011. The evolution of primate general and cultural intelligence. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:1017–1027.

Reader, S. M., J. R. Kendal, and K. N. Laland. 2003. Social learning of foraging sites and escape routes in wild Trinidadian guppies. Animal Behaviour 66:729–739.

Remick, A. K., J. Polivy, and P. Pliner. 2009. Internal and external moderators of the effect of variety on food intake. Psychological Bulletin 135(3):434–451.

Rendell, L., and H. Whitehead. 2001. Culture in whales and dolphins. Behavioral and Brain Sciences 24:309–324.

Rendell, L., and H. Whitehead. 2015. The Cultural Lives of Whales and Dolphins. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Rendell, L., R. Boyd, D. Cownden, M. Enquist, K. Eriksson, M. W. Feldman, L. Fogarty, et al. 2010. Why copy others? Insights from the social learning strategies tournament. Science 327:208–213.

Rendell, L., R. Boyd, M. Enquist, M. W. Feldman, L. Fogarty, and K. N. Laland. 2011. How copying affects the amount, evenness and persistence of cultural knowledge: insights from the social learning strategies tournament. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:1118–1128.

Rendell, L., L. Fogarty, W.J.E. Hoppitt, T.J.H. Morgan, M. Webster, and K. N. Laland. 2011. Cognitive culture: theoretical and empirical insights into social learning strategies. Trends in Cognitive Sciences 15:68–76.

Rendell, L., L. Fogarty, and K. N. Laland. 2011. Runaway cultural niche construction. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:823–835.

Reznick, D., and A. P. Yang. 1993. The influence of fluctuating resources on life-history patterns of allocation and plasticity in female guppies. Ecology 74:2011–2019.

Richards, M. P., R. J. Schulting, and R.E.M. Hedges. 2003. Archaeology: sharp shift in diet at onset of Neolithic. Nature 425:366.

Richerson, P. J. 2013. Rethinking paleoanthropology: a world queerer than we supposed. In: Evolution of Mind, Brain and Culture, ed. G. Hatfield and H. Pittman. Philadelphia, PA: University of Pennsylvania Press, pp. 263–302.

Richerson, P. J., and R. Boyd. 1998. The evolution of human ultrasociality. In: Indoctrinability, Ideology, and Warfare: Evolutionary Perspectives, ed. I. Eibl-Eibesfeldt and F. K. Salter. New York, NY: Berghahn Books, pp. 71–95.

Richerson, P. J., and R. Boyd. 2005. Not by Genes Alone: How Culture Transformed Human Evolution. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Richerson, P. J., and J. Henrich. 2012. Tribal social instincts and the cultural evolution of institutions to solve collective action problems. Cliodynamics 3:38–80.

Richerson, P. J., R. Baldini, A. Bell, K. Demps, K. Frost, V. Hillis, S. Mathew, et al. 2014. Cultural group selection plays an essential role in explaining human cooperation: a sketch of the evidence. Behavioural and Brain Science 28:1–71.

Richerson, P. J., M. Borgerhoff Mulder, and B. J. Vila. 1996. Principles of Human Ecology. New York, NY: Simon & Schuster.

Richerson, P., R. Boyd, and R. Bettinger. 2001. Was agriculture impossible during the Pleistocene but mandatory during the Holocene? American Antiquity 66:387–411.

Richerson, P. J., R. Boyd, and J. Henrich. 2010. Gene-culture coevolution in the age of genomics. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 107:8985–8992.

Riddell, W. I., and K. G. Corl. 1977. Comparative investigation of the relationship between cerebral indices and learning abilities. Brain, Behavior and Evolution 14:385–398.

Ridley, M. 2011. The Rational Optimist. New York, NY: HarperCollins.

Rilling, J. K., and T. R. Insel. 1999. The primate neocortex in comparative perspective using magnetic resonance imaging. Journal of Human Evolution 37:191–223.

Rilling, J. K., M. F. Glasser, T. M. Preuss, X. Ma, T. Zhao, X. Hu, and T.E.J. Behrens. 2008. The evolution of the arcuate fasciculus revealed with comparative DTI. Nature Neuroscience 11(4):426–428.

Rizzolatti, G., and L. Craighero. 2004. The mirror-neuron system. Annual Review of Neuroscience 27(1):169–192.

Roberts, C. A., and J. E. Buikstra. 2003. The Bioarchaeology of Tuberculosis: A Global View on a Re-emerging Disease. Gainesville, FL: University Press of Florida.

Roberts, M. J. 2007. Integrating the Mind. New York, NY: Psychology Press.

Roche, H., A. Delagnes, J.-P. Brugal, C. Feibel, M. Kibunjia, V. Mourre, and P.-J. Texier. 1999. Early hominid stone tool production and technical skill 2.34 myr ago in West Turkana, Kenya. Nature 399:57–60.

Rogers, A. 1988. Does biology constrain culture? American Anthropologist 90:819–813.

Rogers, E. M. 1995. Diffusion of Innovations, 4th ed. New York, NY: Free Press.

Rose, M. R., and G. V. Lauder. 1996. Adaptation. San Diego, CA: Academic.

Rowe, N. 1996. The Pictorial Guide to the Living Primates. New York, NY: Pogonias.

Rowley-Conwy, P., and R. Layton. 2011. Foraging and farming as niche construction: stable and unstable adaptations. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:849–862.

Russon, A. E. 2003. Innovation and creativity in forest-living rehabilitant orangutans. In: Animal Innovation, ed. S. M. Reader and K. N. Laland. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 279–306.

Rutz, C., L. A. Bluff, N. Reed, J. Troscianko, J. Newton, R. Inger, A. Kacelnik, and S. Bearhop. 2010. The ecological significance of tool use in New Caledonian crows. Science 329:1523–1526.

Rutz, C., B. C. Klump, L. Komarczyk, R. Leighton, J. Kramer, S. Wischnewski, et al. 2016. Discovery of species-wide tool use in the Hawaiian crow. Nature 537:403–407.

Sabbagh, A., P. Darlu, B. Crouau-Roy, and E. S. Poloni. 2011. Arylamine N-acetyltransferase 2 NAT2 genetic diversity and traditional subsistence: a worldwide population survey. PLOS ONE 6: e18507, doi:10.1371/journal.pone.0018507.

Sabeti, P. C., S. F. Schaffner, B. Fry, J. Lohmueller, P. Varilly, O. Shamovsky, A. Palma, et al. 2006. Positive natural selection in the human lineage. Science 312:1614–1620.

Sabeti, P. C., P. Varilly, B. Fry, J. Lohmueller, E. Hostetter, C. Cotsapas, X. Xie, et al. 2007. Genome-wide detection and characterization of positive selection in human populations. Nature 449:913–918.

Sachs, J. L., U. G. Mueller, T. P. Wilcox, and J. J. Bull. 2004. The evolution of cooperation. Quarterly Review of Biology 79:135–160.

Saggerson, A. L., D. N. George, and R. C. Honey. 2005. Imitative learning of stimulus response and response-outcome associations in pigeons. Journal of Experimental Psychology: Animal Behavior Processes 31:289–300.

Sakai, T., A. Mikami, M. Tomanaga, M. Matsui, J. Suzuki, Y. Hamada, M. Tanaka, et al. 2011. Differential prefrontal white matter development in chimpanzees and humans. Current Biology 21:1397–1402.

Sanz, C. M., J. Call, and D. B. Morgan. 2009. Design complexity in termite-fishing tools of chimpanzees (Pan troglodytes). Biology Letters 5:293–296.

Sargeant, B. L., and J. Mann. 2009. Developmental evidence for foraging traditions in wild bottlenose dolphins. Animal Behaviour 78:715–721.

Sargent, R. C., and M. R. Gross. 1993. Williams' principle: an explanation of parental care in teleost fishes. In: Behavior of Teleost Fishes, 2nd ed., ed. T. J. Pitcher. London, UK: Chapman and Hall, pp. 333–361.

Schachner, A., T. F. Brady, I. M. Pepperberg, and M. D. Hauser. 2009. Spontaneous motor entrainment to music in multiple vocal mimicking species. Current Biology 19:831–836.

Schenker, N. M., W. D. Hopkins, M. A. Spocter, A. R. Garrison, C. D. Stimpson, J. M. Erwin, P. R. Hof, and C. C. Sherwood. 2010. Broca's area homologue in chimpanzees (Pan troglodytes): probabilistic mapping, asymmetry and comparison to humans. Cerebral Cortex 20:730–742.

Schick, K., and N. Toth. 2006. Oldowan Case Studies into Earliest Stone Age, ed. N. Toth and K. Schick. Gosport, UK: Stone Age Institute.

Schlag, K. H. 1998. Why imitate and if so, how? A boundedly rational approach to multi-armed bandits. Journal of Economic Theory 78:130–156.

Schoenemann, P. T. 2006. Evolution of the size and functional areas of the human brain. Annual Review of Anthropology 35:379–406.

Schonholzer, L. 1958. Beobachtungen uber das Trinkverhalten bei Zootieren. Der Zoologische Garten (N. F.) 24:345–431.

Schuppli, C., E.J.M. Meulman, S.I.F. Forss, F. Aprilinayati, M. A. van Noordwijk, and C. P. van Schaik. 2016. Observational social learning and socially induced practice of routine skills in immature wild orang-utans. Animal Behaviour 119:87–98.

Schuster, S., S. Wohl, M. Griebsch, and I. Klostermeier. 2006. Animal cognition: how archer fish learn to down rapidly moving targets. Current Biology 16:378–383.

Sealey, T. D. 2010. Honeybee Democracy. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Searcy, W. A., and S. Nowicki, S. 2005. The Evolution of Animal Communication. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Semendeferi, K., K. Teffer, D. P. Buxoeveden, M. S. Park, S. Bludau, K. Amunts, K. Travis, et al. 2011. Spatial organization of neurons in the frontal pole sets humans apart from great apes. Cerebral Cortex 21:1485–1497.

Seyfarth, R. M., and D. L. Cheney. 2000. Social awareness in the monkey. American Zoologist 40:902–909.

Seyfarth, R. M., D. L. Cheney, and P. Marler. 1980. Vervet monkey alarm calls: semantic communication in a free-ranging primate. Animal Behaviour 28:1070–1094.

Shaw, J. 2003. Who built the pyramids? Harvard Magazine 7:42–99.

Sherry, D. F., and B. G. Galef Jr. 1984. Cultural transmission without imitation: milk bottle opening by birds. Animal Behaviour 32:937–938.

Sherry, D. F., and B. G. Galef Jr. 1990. Social learning without imitation: more about milk bottle opening by birds. Animal Behaviour 40:987–989.

Sherwood, C., C. D. Stimpson, M. A. Raghanti, D. E. Wildman, M. Uddin, L. Grossman, M. Goodman, et al. 2006. Evolution of increased glia-neuron ratios in the human frontal cortex. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 103:13606–13611.

Shettleworth, S. J. 2001. Animal cognition and animal behavior. Animal Behaviour 61:277–286.

Shettleworth, S. J. 2010. Cognition, Evolution, and Behavior, 2nd ed. New York, NY: Oxford University Press.

Shipton, C.B.K., M. Petraglia, and K. Paddayya. 2009. Stone tool experiments and reduction methods at the Acheulean site of Isampur Quarry, India. Antiquity 83:769–785.

Shultz, S., and R.I.M. Dunbar. 2006. Both social and ecological factors predict ungulate brain size. Proceedings of the Royal Society of London B 273:207–215.

Sieveking, A. 1979. The Cave Artists. London, UK: Thames and Hudson.

Silk, J. B. 2002. The form and function of reconciliation in primates. Annual Review of Anthropology 31:21–44.

Simonton, D. K. 1995. Exceptional personal influence: an integrative paradigm. Creativity Research Journal 8:371–376.

Slagsvold, T., and B. T. Hansen. 2001. Sexual imprinting and the origin of obligate brood parasitism in birds. American Naturalist 158:354–367.

Slagsvold, T., and K. L. Wiebe. 2007. Learning the ecological niche. Proceedings of the Royal Society B 274:19–23.

Slagsvold, T., and K. L. Wiebe. 2011. Social learning in birds and its role in shaping a foraging niche. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:969–977.

Slagsvold, T., B. T. Hansen, L. E. Johannessen, and L. T. Lifjeld. 2002. Mate choice and imprinting in birds studied by cross-fosterin in the wild. Proceedings of the Royal Society of London B 269:1449–1455.

Slagsvold, T., K. Wigdahl Kleiven, A. Eriksen, and L. E. Johannessen. 2013. Vertical and horizontal transmission of nest site preferences in titmice. Animal Behaviour 85:323–328.

Slater, P.J.B., and R. F. Lachlan. 2003. Is innovation in bird song adaptive? In: Animal Innovation, ed. S. M. Reader and K. N. Laland. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 117–135.

Smit, H. 2014. The Social Evolution of Human Nature. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Smith, A. 1776. The Wealth of Nations. London, UK: W. Strahan.

Smith, B. D. 1998. The Emergence of Agriculture. New York, NY: Freeman.

Smith, B. D. 2001. Low level food production. Journal of Archaeological Research 9:1–43.

Smith, B. D. 2007a. The ultimate ecosystem engineers. Science 315:1797–1798.

Smith, B. D. 2007b. Niche construction and the behavioral context of plant and animal domestication. Evolutionary Anthropology 16:188–199.

Smith, E. A., R. Bliege Bird, and D. W. Bird. 2003. The benefits of costly signaling: Meriam turtle hunters. Behavioral Ecology 14:116–126.

Smith, K., and S. Kirby. 2008. Cultural evolution: implications for understanding the human language faculty and its evolution. Philosophical Transactions of the Royal Society B 363(1509):3591–3603.

Smith, M. E. 2009. V. Gordon Childe and the urban revolution: a historical perspective on a revolution in urban studies. Town Planning Review 80:3–29.

Sol, D. 2003. Behavioral flexibility: A neglected issue in the ecological and evolutionary literature? In: Animal Innovation, ed. S. M. Reader and K. N. Laland. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 63–82.

Sol, D., and L. Lefebvre. 2000. Behavioral flexibility predicts invasion success in birds introduced to New Zealand. Oikos 90:599–605.

Sol, D., R. P. Duncan, T. M. Blackburn, P. Cassey, and L. Lefebvre. 2005. Big brains, enhanced cognition and response of birds to novel environments. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 102:5460–5465.

Sol, D., L. Lefebvre, and J. D. Rodriguez-Teijeiro. 2005. Brain size, innovative propensity and migratory behavior in temperate Palaearctic birds. Proceedings of the Royal Society of London B 272:1433–1441.

Sol, D., L. Lefebvre, and S. Timmermans. 2002. Behavioral flexibility and invasion success in birds. Animal Behaviour 63:495–502.

Sol, D., D. G. Stirling, and L. Lefebvre. 2005. Behavioral drive or behavioral inhibition in evolution: subspecific diversification in Holarctic passerines. Evolution 59:2669–2677.

Somel, M., X. Liu, and P. Khaitovich. 2013. Human brain evolution: transcripts, metabolites and their regulators. Nature Reviews Neuroscience 14:112–127.

Somel, M., R. Rohlfs, and X. Liu. 2014. Transcriptomic insights into human brain evolution: acceleration, neutrality, heterochrony. Current Opinion in Genetics and Development 29:110–119.

Soranzo, N., B. Bufe, P. C. Sabeti, J. F. Wilson, M. E. Weale, R. Marquerie, W. Meyerhof, et al. 2005. Positive selection on a high-sensitivity allele of the human bitter-taste receptor TAS2R16. Current Biology 15:1257–1265.

Spencer, H. (1855) 1870. Principles of Psychology, 2nd ed. London, UK: Longman.

Spocter, M. A., W. D. Hopkins, S. K. Barks, S. Bianchi, A. E. Hehmeyer, S. M. Anderson, C. D. Stimpson, et al. 2012. Neuropil distribution in the cerebral cortex differs between humans and chimpanzees. Journal of Comparative Neurology 520:2917–2929.

Spocter, M. A., W. D. Hopkins, S. K. Barks, S. Bianchi, A. E. Hehmeyer, S. M. Anderson, C. D. Stimpson, et al. 1857. Progress: Its law and cause. Westminster Review 67:445–485. Stanford Encyclopedia of Philosophy, http://plato.stanford.edu.

Stanford, C. B., J. Wallis, E. Mpongo, and J. Goodall. 1994. Hunting decisions in wild chimpanzees. Behaviour 131(1):1–18.

Stanley, E. L., R. L. Kendal, J. R. Kendal, S. Grounds, and K. N. Laland. 2008. The effects of group size, rate of turnover and disruption to demonstration on the stability of foraging traditions in fish. Animal Behaviour 75:565–572.

Stearns, S. C., S. G. Byars, D. R. Govindaraju, and D. Ewbank. 2010. Measuring selection in contemporary human populations. Nature Reviews Genetics 11:611–622.

Stedman, H. H., B. W. Kosyak, A. Nelson, D. M. Thesier, L. T. Su, D. W. Low, C. R. Bridges, et al. 2004. Myosin gene mutation correlates with anatomical changes in the human lineage. Nature 428:415–418.

Steele, V. 2013. Dance and Fashion. New Haven, CT: Yale University Press.

Stefansson, H., A. Helgason, G. Thorliefsson, V. Steinthorsdotti, G. Masson, J. Barnard, A. Baker, et al. 2005. A common inversion under selection in Europeans. Nature Genetics 37:129–137.

Steiniger, von, F. 1950. Beitrage zur Sociologie und sonstigen Biologie der Wanderratte. Zeitschrift fur Tierpsychologie 7:356–379.

Stel, M., J. Blascovich, C. McCall, J. Mastop, R. B. van Baaren, and R. Vonk. 2010. Mimicking disliked others: effects of a priori liking on the mimicry-liking link. European Journal of Social Psychology 40:867–880.

Stephan, H., H. Frahm, and G. Baron. 1981. New and revised data on volume of brain structures in insectivores and primates. Folia Primatologica 35:1–29.

Stephens, D. 1991. Change, regularity and value in the evolution of learning. Behavioral Ecology 2:77–89.

Sterelny, K. 2012a. The Evolved Apprentice. Cambridge, MA: MIT Press.

Sterelny, K. 2012b. Language, gesture, skill: the co-evolutionary foundations of language. Philosophical Transactions of the Royal Society B 367:2141–2151.

Stoeger, A. S., D. Mietchen, S. Oh, S. de Silva, C. T. Herbst, S. Kwon, and W. T. Fitch. 2012. An Asian elephant imitates human speech. Current Biology 22:2144–2148.

Stout, D. 2002. Skill and cognition in stone tool production: an ethnographic case study from Irian Jaya. Current Anthropology 43:693–723.

Stout, D., S. Semaw, S., M. J. Rogers, and D. Cauche. 2010. Technological variation in the earliest Oldowan from Gona, Afar, Ethiopia. Journal of Human Evolution 58:474–491.

Stout, D., N. Toth, K. Schick, J. Stout, and G. Hutchins. 2000. Stone tool-making and brain activation: position emission tomography PET studies. Journal of Archaeological Science 27:1215–1223.

Strandberg-Peshkin, A., D. R. Farine, I. D. Couzin, and M. C. Crofoot. 2015. Shared decision-making drives collective movement in wild baboons. Science 348(6241):1358–1361.

Street, S. 2014. Phylogenetic Comparative Investigations of Sexual Selection and Cognitive Evolution in Primates. PhD diss., University of St Andrews.

Striedter, G. F. 2005. Principles of Brain Evolution. Sunderland, MA: Sinauer.

Strimling, P., J. Sjostrand, M. Enquist, and K. Eriksson. 2009. Accumulation of independent cultural traits. Theoretical Population Biology 76:77–83.

Stringer, C., and P. Andrews. 2005. The Complete World of Human Evolution. London, UK: Thames and Hudson.

Su, C. H., P. H. Kuo, C.C.H. Lin, and W. J. Chen. 2005. A school-based twin study of handedness among adolescents in Taiwan. Behavior Genetics 35:723–733.

Suddendorf, T. 2013. The Gap: The Science That Separates Us from Other Animals. New York, NY: Basic Books.

Suddendorf, T., and M. C. Corballis. 2007. The evolution of foresight: What is mental time travel and is it unique to humans? Behavioral and Brain Sciences 30:299–313, and discussion, pp. 313–315.

Swaddle, J. P., M. G. Cathey, M. Correll, and B. P. Hodkinson. 2005. Socially transmitted mate preferences in a monogamous bird: a non-genetic mechanism of sexual selection. Proceedings of the Royal Society of London B 272:1053–1058.

Swaney, W., J. R. Kendal, H. Capon, C. Brown, and K. N. Laland. 2001. Familiarity facilitates social learning of foraging behaviour in the guppy. Animal Behaviour 62:591–598.

Szamado, S., and E. Szathmary. 2006. Selective scenarios for the emergence of natural language. Trends in Ecology and Evolution 21:555–561.

Tang, K., K. R. Thornton, and M. Stoneking. 2007. A new approach for using genome scans to detect recent positive selection in the human genome. PLOS Biology 5: e171, doi:10.1371/journal.pbio.0050171.

Tanner, R., R. Ferraro, T. L. Chartrand, J. R. Bettman, and R. van Baaren. 2008. Of chameleons and consumption: the impact of mimicry on choice and preferences. Journal of Consumer Research 34:754–766.

Tarr, B., J. Launay, and R.I.M. Dunbar. 2014. Music and social bonding: "self-other" merging and neurohormonal mechanisms. Frontiers in Psychology 5:1096, doi:10.3389/fpsyg.2014.01096.

Tattersall, I. 1995. The Fossil Trail. Oxford, UK: Oxford University Press.

Taylor, J. 2009. Not a Chimp: The Hunt to Find the Genes That Make Us Human. Oxford, UK: Oxford University Press.

Tehrani J. J., and F. Riede. 2008. Towards an archaeology of pedagogy: learning, teaching and the generation of material culture traditions. World Archaeology 40:316–331.

Tellier, L. N. 2009. Urban World History. Quebec City, Quebec, Canada: Presses de l'Universite du Quebec.

Templeton, J. J., and A. Giraldeau. 1996. Vicarious sampling: the use of personal and public information by starlings in a simple patchy environment. Behavioral Ecology and Sociobiology 38:105–114.

Teng, E. L., P. Lee, P. C. Yang, and P. C. Chang. 1976. Handedness in a Chinese population: biological, social and pathological factors. Science 193:1148–1150.

Tennie, C., J. Call, and M. Tomasello. 2009. Ratcheting up the ratchet: on the evolution of cumulative culture. Philosophical Transactions of the Royal Society B 364:2405–2415.

Terrace, H. S. 1979. How Nim Chimpsky Changed My Mind. San Francisco, CA: Ziff-Davis.

Texier, P.-J., G. Poraraz, J. E. Parkington, J. P. Rigaud, C. Poggenpoel, C. Miller, C. Tribolo, et al. 2010. A Howiesons Poort tradition of engraving ostrich eggshell containers dated to 60,000 years ago at Diepkloof Rock Shelter, South Africa. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 107:6180–6185.

Thieme, H. 1997. Lower Palaeolithic hunting spears from Germany. Nature 385:807–810.

Thiessen, E. D., E. Hill, and J. R. Saffran. 2005. Infant-directed speech facilitates word segmentation. Infancy 7:53–71.

Thorndike, E. L. 1898. Animal intelligence: An experimental study of the associative processes in animals. The Psychological Review, Series of Monograph Supplements, Vol. 2, No. 4. New York, NY: Macmillan.

Thornton, A. 2007. Early body condition, time budgets and the acquisition of foraging skills in meerkats. Animal Behaviour 75:951–962.

Thornton, A., and K. McAuliffe. 2006. Teaching in wild meerkats. Science 313:227–229.

Thornton, A., and N. J. Raihani. 2008. The evolution of teaching. Animal Behaviour 75:1823–1836.

Thornton, A., J. Samson, and T. Clutton-Brock. 2010. Multi-generational persistence of traditions in neighbouring meerkat groups. Proceedings of the Royal Society of London B 277:3623–3629.

Thorpe, W. H. 1956. Learning and Instinct in Animals. London: Methuen.

Tilman, D. 1982. Resource Competition and Community Structure. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Tomasello, M. 1994. The question of chimpanzee culture. In Chimpanzee Cultures, ed. R. Wrangham, W. McGrew, F. de Waal, and P. Heltne. Cambridge, MA: Harvard University Press, pp. 301–317.

Tomasello, M. 1999. The Cultural Origins of Human Cognition. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Tomasello, M. 2008. Origins of Human Communication. Cambridge, MA: MIT Press.

Tomasello, M. 2009. Why We Cooperate. Cambridge, MA: MIT Press.

Tomasello, M. 2010. Human culture in evolutionary perspective. In: Advances in Culture and Psychology, ed. M. J. Gelfand, C. Chui, and Y. Hong. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 5–51.

Tomasello, M., and J. Call. 1997. Primate Cognition. New York, NY: Oxford University Press.

Tomasello, M., M. Carpenter, J. Call, T. Behne, and H. Moll. 2005. Understanding and sharing intentions: the origins of cultural cognition. Behavioral and Brain Sciences 28:675–735.

Tomasello, M., B. Hare, H. Lehmann, and J. Call. 2007. Reliance on head versus eyes in the gaze following of great apes and human infants: the cooperative eye hypothesis. Journal of Human Evolution 52:314–320.

Toth, N. 1985. Archaeological evidence for preferential right handedness in the Lower and Middle Pleistocene, and its possible implications. Journal of Human Evolution 14:607–614.

Toth, N. 1987. Behavioral inferences from early stone artifact assemblages: an experimental model. Journal of Human Evolution 16:763–787.

Trejaut, J. A., T. Kivisild, J. H. Loo, C. L. Lee, C. L. He, C. J. Hsu, Z. Y. Li, et al. 2005. Traces of archaic mitochondrial lineages persist in Austronesian-speaking Formosan populations. PLOS Biology 38: e247, doi:10.1371/journal.pbio.0030247.

Trivers, R. L. 1971. The evolution of reciprocal altruism. Quarterly Review of Biology 46:35–57.

Trivers, R. L. 1972. Parent investment and sexual selection. In: Sexual Selection and the Descent of Man: 1871–1971, ed. B. Campbell. Chicago, IL: Aldine, pp. 136–179.

Trivers, R. L. 1974. Parent-offspring conflict. American Zoologist 14:249–264.

Truswell, R. 2015. Dendrophobia in bonobo comprehension of spoken English. Paper presented at the 11th International Conference for The Evolution of Language, New Orleans, LA, March 2016, http://evolang.org/neworleans/papers/87.html.

Turing, A. M. 1937. On computable numbers, with an application to the Entscheidungsproblem. Proceedings of the London Mathematical Society, 2nd ser., 42:230–265.

Twigg, G. 1975. The Brown Rat. New Pomfret, VT: David and Charles.

Tylor, E. B. 1871. Primitive Culture: Researches into the Development of Mythology, Philosophy, Religion, Art, and Custom, 2 vols. London, UK: John Murray.

Uddin, M., D. E. Wildman, G. Liu, W. Xu, R. M. Johnson, P. R. Hof, G. Kapatos, et al. 2004. Sister grouping of chimpanzees and humans as revealed by genome-wide phylogenetic analysis of brain gene expression profiles. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 101:2957–2962.

Uller, T. 2012. Parental effects in development and evolution. In: Evolution of Parental Care, ed. N. J. Royle, P. Smiseth, and M. Kolliker. Oxford, UK: Oxford University Press.

Uomini, N. T. 2009. The prehistory of handedness: archaeological data and comparative ethology. Journal of Human Evolution 57:411–419.

Uomini, N. T. 2011. Handedness in Neanderthals. In: Neanderthal Lifeways, Subsistence and Technology, ed. N. J. Conard and J. Richter. Heidelberg, Germany: Springer, pp. 139–154.

Uomini, N. T., and G. F. Meyer. 2013. Shared brain lateralization patterns in language and Acheulean stone tool production: a functional transcranial Doppler ultrasound study. PLOS ONE 8(8): e72693, doi:10.1371/journal.pone.0072693.

Valsecchi, P., and B. G. Galef. 1989. Social influences on the food preferences of house mice (Mus musculus). International Journal of Comparative Psychology 2:245–256.

van Baaren, R. B., R. W. Holland, K. Kawakami, and A. Van Knippenberg. 2004. Mimicry and prosocial behavior. Psychological Science 15:71–74.

van Baaren, R. B., L. Janssen, T. L. Chartrand, A. Dijksterhuis, et al. 2009. Where is the love? The social aspects of mimicry. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 364:2381–2389.

van Bergen, Y. 2004. An Investigation into the Adaptive Use of Social and Asocial Information. PhD diss., University of Cambridge.

van Bergen, Y., I. Coolen, and K. N. Laland. 2004. Ninespined sticklebacks exploit the most reliable source when public and private information conflict. Proceedings of the Royal Society of London B 271:957–962.

van der Maas, H.L.J., C. V. Dolan, R.P.P.P. Grasman, J. M. Wicherts, H. M. Huizenga, and M.E.J. Raijmakers. 2006. A dynamical model of general intelligence: the positive manifold of intelligence by mutualism. Psychological Review 113:842–861.

van der Post, D. J., and P. Hogeweg. 2009. Cultural inheritance and diversification of diet in variable environments. Animal Behaviour 78:155–166.

van Schaik, C. P., R. O. Deaner, and M. Y. Merrill. 1999. The conditions for tool use in primates: implications for the evolution of material culture. Journal of Human Evolution 36:719–741.

van Schaik, C. P. 2009. Geographic variation in the behavior of wild great apes: Is it really Cultural? In: The Question of Animal Culture, ed. K. N. Laland and B. G. Galef. Cambridge, UK: Cambridge University Press, pp. 70–98.

van Schaik, C. P., and J. M. Burkart. 2011. Social learning and evolution: the cultural intelligence hypothesis. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:1008–1016.

van Schaik, C. P., M. A. van Noordwijk, and S. A. Wich. 2003. Innovation in wild Bornean orangutans (Pongo pygmaeus wurmbii). Behaviour 143:839–876.

Van Swol, L. M. 2003. The effects of nonverbal mirroring on perceived persuasiveness, agreement with an imitator, and reciprocity in a group discussion. Communication Research 304:461–480.

Vigilant, L., M. Stoneking, H. Harpending, K. Hawkes, and A. C. Wilson. 1991. African populations and the evolution of human mitochondrial DNA. Science 253:1503–1507.

Vitousek, P. M., H. A. Mooney, J. Lubchenko, and J. M. Mellilo. 1997. Human domination of earth's ecosystems. Science 277:494–499.

Voight, B. F., S. Kudaravalli, X. Wen, and J. K. Pritchard. 2006. A map of recent positive selection in the human genome. PLOS Biology 4: e72, doi:10.1371/journal.pbio.0040072.

von Frisch, K. 1967. The Dance Language and Orientation of Bees. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Vygotsky, L. (1934) 1986. Thought and Language. Cambridge, MA: MIT Press.

Wakano, J. Y., K. Aoki, and M. W. Feldman. 2004. Evolution of social learning: a mathematical analysis. Theoretical Population Biology 66:249–258.

Walden, T. A., and T. A. Ogan. 1988. The development of social referencing. Child Development 59(5):1230–1240.

Wallace, A. R. 1869. Geological climates and the origin of species. Quarterly Review 126:359–394.

Wallman, J. 1992. Aping Language. New York, NY: Cambridge University Press.

Wang, E. T., G. Kodama, P. Baldi, and R. K. Moyzis. 2006. Global landscape of recent inferred Darwinian selection for Homo sapiens. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 103:135–140.

Warner, R. R. 1988. Traditionality of mating-site preferences in a coral reef fish. Nature 335:719–721.

Warner, R. R. 1990. Male versus female influences on mating-site determination in a coral-reef fish. Animal Behaviour 39:540–548.

Warren, D. M., M. Stern, R. Duggirala, T. D. Dyer, and L. Almasy. 2006. Heritability and linkage analysis of hand, foot, and eye preference in Mexican Americans. Laterality 11:508–524.

Washburn, S. L., and C. Lancaster. 1968. The evolution of hunting. In: Man the Hunter, ed. R. B. Lee and I. DeVore. Venice, Italy: Aldine, pp. 293–303.

Waters, C. N., J. Zalasiewicz, C. Summerhayes, A. D. Barnosky, C. Poirier, A. Gałuszka, A. Cearreta, et al. 2016. The Anthropocene is functionally and stratigraphically distinct from the Holocene. Science 351(6269): aad2622, doi:10.1126/science.aad2622.

Waterson, N. 1978. The Development of Communication. Chichester, UK: Wiley.

Watson, S. K., S. W. Townsend, A. M. Schel, C. Wilke, E. K. Wallace, L. Cheng, L. West, and K. E. Slocombe. 2014. Vocal learning in the functionally referential food grunts of chimpanzees. Current Biology 25:495–499, doi: org/10.1016/j.cub.2014.12.032.

Weatherall, D., O. Akinyanju, S. Fucharoen, N. Olivieri, and P. Musgrove. 2006. In: Disease Control Priorities in Developing Countries, ed. D. T. Jamison, J. G. Breman, A. R. Measham, G. Alleyne, M. Claeson, D. B. Evans, P. Jha, et al. Oxford, UK: Oxford University Press, pp. 663–680.

Webster, M. M., and K. N. Laland. 2008. Social learning strategies and predation risk: minnows copy only when using private information would be costly. Proceedings of the Royal Society of London B 275:2869–2876.

Webster, M. M., and K. N. Laland. 2010. Reproductive state affects reliance on public information in sticklebacks. Proceedings of the Royal Society Series B 278:619–627, doi:10.1098/rspb.2010.1562.

Webster, M. M., and K. N. Laland. 2012. Social information, conformity and the opportunity costs paid by foraging fish. Behavioral Ecology and Sociobiology 66:797–809, doi:10.1007/s00265–012–1328–1.

Webster, M. M., and K. N. Laland. 2013. The learning mechanism underlying public information use in ninespine sticklebacks (Pungitius pungitius). Journal of Comparative Psychology 127:154–165.

Webster, M. M., E. L. Adams, E. L., and K. N. Laland. 2008. Diet-specific chemical cues influence association preferences and patch use in a shoaling fish. Animal Behaviour 76:17–23.

Webster, M. M., N. Atton, W. Hoppitt, and K. N. Laland. 2013. Environmental complexity influences association network structure and network-based diffusion of foraging information in fish shoals. American Naturalist 181:235–244.

Webster, M. M., A.J.W. Ward, and P.J.B. Hart. 2008. Shoal and prey patch choice by co-occurring fish and prawns: inter-taxa use of socially transmitted cues. Proceedings of the Royal Society of London B 275:203–208.

Wen, N., P. A. Herrman, and C. H. Legare. 2016. Ritual increases children's affiliation with in-group members. Evolution and Human Behavior 37:54–60.

West, S. A., A. S. Griffin, and A. Gardner. 2007. Social semantics: altruism, cooperation, mutualism, strong reciprocity and group selection. Journal of Evolutionary Biology 20:415–432.

West, S. A., C. El Mouden, and A. Gardner. 2011. Sixteen common misconceptions about the evolution of cooperation in humans. Evolution and Human Behavior 32:231–262.

West-Eberhard, M. J. 2003. Developmental Plasticity and Evolution. Oxford, UK: Oxford University Press.

Whalen, A., D. Cownden, and K. N. Laland. 2015. The learning of action sequences through social transmission. Animal Cognition 18:1093–1103. doi:10.1007/s10071–015–0877-x.

Wheeler, B. C., and J. Fischer. 2012. Functionally referential signals: a promising paradigm whose time has passed. Evolutionary Anthropology 21:195–205.

Wheeler, B. C., and J. Fischer. 2015. The blurred boundaries of functional reference: a response to Scarantion & Clay. Animal Behaviour 100: e9-e13, doi:10.1016/j.anbehav.2014.11.007.

White, D. J. 2004. Influences of social learning on mate-choice decisions. Learning and Behavior 32:105–113.

White, D. J., and B. G. Galef. 2000. 'Culture' in quail: social influences on mate choices of female Coturnix japonica. Animal Behaviour 59:975–979.

Whitehead, H. 1998. Cultural selection and genetic diversity in matrilineal whales. Science 282:1708–1711.

Whitehead, H., and L. Rendell. 2015. The Cultural Lives of Whales and Dolphins. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Whiten, A. 1998. Imitation of the sequential structure of actions by chimpanzees (Pan troglodytes). Journal of Comparative Psychology 112:270–281.

Whiten, A. 2011. The scope of culture in chimpanzees, humans and ancestral apes. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:997–1007.

Whiten, A., and R. W. Byrne. 1997. Machiavellian Intelligence II. Extensions and Evaluations. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Whiten, A., and D. Custance. 1996. Studies of imitation in chimpanzees and children. In: Social Learning in Animals: The Roots of Culture, ed. C. M. Heyes and B. G. Galef Jr. San Diego, CA: Academic, pp. 291–318.

Whiten, A., and D. Erdal. 2012. The human socio-cognitive niche and its evolutionary origins. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 367:2119–2129.

Whiten, A., and C. P. van Schaik. 2007. The evolution of animal 'cultures' and social intelligence. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 363:603–620.

Whiten, A., J. Goodall, W. C. McGrew, T. Nishida, V. Reynolds, Y. Sugiyama, C.E.G. Tutin, et al. 1999. Cultures in chimpanzees. Nature 399:682–685.

Whiten, A., J. Goodall, W. C. McGrew, T. Nishida, V. Reynolds, Y. Sugiyama, C.E.G. Tutin, et al. 2001. Charting cultural variation in chimpanzees. Behaviour 138:1481–1516.

Whiten, A., R. Hinde, K. N. Laland, and C. Stringer. 2011. Introduction. Discussion Meeting issue 'Culture Evolves,' ed. A. Whiten, R. A. Hinde, C. B. Stringer, and K. N. Laland. Philosophical Transactions of the Royal Society of London B 366:938–948.

Whiten, A., V. Horne, and S. Marchall-Pescini. 2003. Cultural panthropology. Evolutionary Anthropology 12:92–105.

Whiten, A., N. McGuigan, S. Marshall-Pescini, and L. M. Hopper. 2009. Emulation, imitation, over-imitation and the scope of culture for child and chimpanzee. Philosophical Transactions of the Royal Society B 364:2417–2428.

Whiten, A., A. Spiteri, V. Horner, K. E. Bonnie, S. P. Lambeth, S. J. Schapiro, and F.B.M. de Waal. 2007. Transmission of multiple traditions within and between chimpanzee groups. Current Biology 17:1038–1043.

Williamson, S. H., M. J. Hubisz, A. G. Clark, B. A. Payseur, C. D. Bustamante, and R. Nielsen. 2007. Localizing recent adaptive evolution in the human genome. PLOS Genetics 3: e90, doi:10.1371/journal.pgen.0030090.

Wilson, A. C. 1985. The molecular basis of evolution. Scientific American 253:148–157.

Wilson, A. C. 1991. From molecular evolution to body and brain evolution. In: Perspectives on Cellular Regulation: From Bacteria to Cancer, ed. J. Campisi and A. B. Pardee. New York, NY: John Wiley/A. R. Liss, pp. 331–340.

Wilson, E. O. 1975. Sociobiology: The New Synthesis. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Wilson, E. O. 1978. On Human Nature. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Wingfield, J. C., S. E. Lynn, and K. K. Soma. 2001. Avoiding the 'costs' of testosterone: ecological bases of hormone-behaviour interactions. Brain Behavior and Evolution 57:239–251.

Winterhalder, B., and D. Kennett. 2006. Behavioral ecology and the transition from hunting and gathering to agriculture. In: Behavioral Ecology and the Transition to Agriculture, ed. D. Kennett and B. Winterhalder. Berkeley, CA: University of California Press, pp. 1–21.

Winterhalder, B., and E. A. Smith. 2000. Analysing adaptive strategies: human behavioral ecology at twenty-five. Evolutionary Anthropology 9:51–72.

Wisenden, B. D., D. P. Chivers, and R.J.F. Smith. 1997. Learned recognition of predation risk by damselfly larvae on the basis of chemical cues. Journal of Chemical Ecology 23:137–151.

Witte, K., and R. Massmann. 2003. Female sailfin mollies, Poecilia latipinna, remember males and copy the choice of others after 1 day. Animal Behaviour 65:1151–1159.

Witte, K., and M. J. Ryan. 2002. Mate choice in the sailfin molly, Poecilia latipinna, in the wild. Animal Behaviour 63:94–949.

Wollstonecroft, M. 2011. Investigating the role of food processing in human evolution: a niche construction approach. Archaeological and Anthropological Sciences 3:141–150.

Wolpert, D. M., R. C. Miall, and M. Kawato. 1998. Internal models in the cerebellum. Trends in Cognitive Sciences 2:338–347.

Wood, D., J. S. Bruner, and G. Ross. 1976. The role of tutoring in problem solving. Child Psychology and Psychiatry 17:89–100.

Wood, L., R. L. Kendal, and E. Flynn. 2012. Context dependent model-based biases in cultural transmission: children's imitation is affected by model age over model knowledge state. Evolution and Human Behavior 104:367–381.

Wright, H. E., Jr. 1977. Environmental change and the origin of agriculture in the Old and New Worlds. In: Origins of Agriculture, ed. C. A. Reed. The Hague, Netherlands: Mouton, pp. 281–318.

Wyles, J. S., J. G. Kunkel, and A. C. Wilson. 1983. Birds, behavior, and anatomical evolution. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 80:4394–4397.

Wynn, T., A. Hernandez-Aguilar, L. F. Marchant, and W. C. McGrew. 2011. "An ape's view of the Oldowan" revisited. Evolutionary Anthropology 20:181–197.

Yabar, Y., L. Johnston, L. Miles, and V. Peace. 2006. Implicit behavioral mimicry: investigating the impact of group membership. Journal of Nonverbal Behavior 30:97–113.

Yang, C. 2013. Ontogeny and phylogeny of language. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 110:6323–6327.

Yeakel, J. D., M. M. Pires, L. Rudolf, N. J. Dominy, P. L. Koch, P. R. Guimaraes Jr., and T. Gross. 2014. Collapse of an ecological network in ancient Egypt. Proceedings of the National Academy of Sciences USA 110:14472–14477.

Young, H. G. 1987. Herring gull preying on rabbits. British Birds 80:630.

Zaidel, D. W. 2013. Cognition and art: the current interdisciplinary approach. WIREs Cognitive Science 4:431–439.

Zeder, M. A. 2012. The broad spectrum revolution at 40: resource diversity, intensification and an alternative to optimal foraging explanations. Journal of Anthropological Archaeology 31(3):241–264.

Zeder, M. A. 2016. Domestication as a model system for niche construction theory. Evolutionary Ecology 30:325–348.

Zeder, M. A., D. G. Bradley, E. Emshwiller, and B. D. Smith, eds. 2006. Documenting Domestication: New Genetic and Archaeological Paradigms. Berkeley, CA: University of California Press.

Zentall, T. R., and B. G. Galef, eds. 1988. Social Learning: Psychological and Biological Perspectives. London, UK: Erlbaum.

Ziman, J. 2000. Technological Evolution as an Evolutionary Process. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

Zuberbuhler, K. 2005. The phylogenetic roots of language-evidence from primate communication and cognition. Current Directions in Psychological Science 14: 126–130.

Сноски

1

Источники приводимых цитат см. в разделе «Примечания». – Здесь и далее примечания редактора, если не указано иное.

2

Популярную сегодня форму скрепки обозначают по названию разработавшей ее британской фирмы Gem Manufacturing. – Прим. пер.

3

От англ. to splice – сращивать, соединять.

4

От англ. evolutionary developmental biology.

5

Модель психического состояния, или дословно теория разума (англ. theory of mind), – термин, обозначающий систему репрезентации в человеческом сознании психических феноменов, которая позволяет нам понимать представления, мотивы, намерения, эмоции, переживания других людей.

6

В переводе на русский «Большая автомобильная кража» или «Большой угон», и это далеко не все предлагаемые геймерами варианты, среди которых есть, например, «Великий автоугонщик» и др. Один из сверхпопулярных проектов в индустрии компьютерных игр. В мире обозначается обычно как GTA. Первая GTA была разработана и выпущена еще как видеоигра в 1997 г. британскими компаниями Rockstar North и Rockstar Games. К 2022 г. серия насчитывала 11 игр на различных платформах. Действие GTA происходит преимущественно в вымышленных городах на территории США.

7

Англ. Tit-For-Tat.

8

От фр. mêlée (смешивать) – схватка, драка. В ранних рыцарских турнирах – групповой бой, в отличие от появившихся позднее поединков двух воинов.

9

Англ. Discontmachine.

10

Англ. Intergeneration.

11

Aнгл. Wepreyclan и Dynamicaspirationlevel.

12

Энтузиасты, наблюдающие за птицами и за их поведением. От англ. twitching – «птичничество», или любительская орнитология. – Прим. пер.

13

Англ. Principle component analysis.

14

По аналогии с фактором g (англ. general – общий), которым обозначается общий интеллект у человека. – Прим. пер.

15

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

16

Перевод С. Маршака.

17

От лат. reciprocus – возвращающийся, взаимный.

18

Согласно современным представлениям, тыква-горлянка была независимо одомашнена в Америке и Азии: см.: Chomicki et al., Origin and domestication of Cucurbitaceae crops: insights from phylogenies, genomics and archaeology. New Phytologist, 2020, v. 226 (5). – Прим. науч. ред.

19

Деятельность Meta Platforms Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.

20

Биограф Уотсона Кевин Мэйни замечает в своей книге «Индивидуалист и его машина», что данное высказывание, скорее всего, приписывается Уотсону, поскольку документально оно не подтверждено. См.: Maney K. The Maverick and His Machine: Thomas Watson, Sr. and the Making of IBM. New Jersey: John Wiley & Sons: Hoboken, 2003. P. 463.

21

Исх. 1:13.

22

В оригинале использована содержащая примерно тот же смысл английская пословица "When in Rome do as the Romans do" («Находясь в Риме, поступай как римляне»).

23

Имеется в виду место в английском графстве Бакингемшир, где в годы Второй мировой войны располагалось главное шифровальное подразделение Центра правительственной связи.

24

В июне 2016 г. Tianhe-2 (Тяньхэ-2) уступил по мощности следующему китайскому суперкомпьютеру Sunway TaihuLight, который, в свою очередь, в 2018 г. был оттеснен новым детищем IT-индустрии. В 2022 г. первое место в мировом рейтинге занял американский Frontier.

25

Старейшая из ныне действующих танцевальная труппа Великобритании, основанная танцовщицей и педагогом-хореографом Мари Рамбер в 1926 г.

26

Англ. Imperial Society of Teachers of Dancers (ISTD) – международная комиссия по обучению и экзамену по танцам, базирующаяся в Лондоне; была зарегистрирована как благотворительная образовательная организация в 1904 г.

Комментарии

1

Darwin 1859, p. 459. Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. (Классики науки). 2-е изд., доп. – СПб.: Наука, 2001. С. 419. В 1896 г. по шестому английскому изданию в России издали новый перевод, редактором которого выступил К. А. Тимирязев. Перевод был сделан К. А. Тимирязевым при участии М. А. Мензбира, А. П. Павлова и А. И. Петровского. Этот лучший из русских переводов лег в основу последующих изданий, включая и то, по которому приводится цитата. При публикации труда Дарвина «Происхождение человека и половой отбор» (см. прим. 7) в основу был положен перевод под редакцией И. М. Сеченова. – Прим. ред.

2

Идея культурной эволюции заключается в том, что имеющиеся у человечества культурные убеждения, знания, обычаи, навыки и языки можно рассматривать как эволюционный процесс. Свежее краткое изложение можно найти в Mesoudi 2011, а также Richerson and Boyd 2005; а в Cavalli-Sforza and Feldman 1981 – основополагающие формульные выкладки.

3

В книге «Эгоистичный ген» (The Selfish Gene, 1976) Ричард Докинз вводит понятие мема – культурного репликатора со свойствами, аналогичными генным. Однако современная теория культурной эволюции очень мало берет из меметики. Для общего знакомства с новыми обширными экспериментальными и теоретическими трудами в этой области см.: Mesoudi 2011, Richerson and Boyd 2005 или Henrich 2015. Критическую оценку этой научной области дает Lewens 2015.

4

Уникальность сотрудничества у человека рассматривается в Boyd and Richerson 1985, Richerson and Boyd 2005, Henrich and Henrich 2007 и Henrich 2015.

5

Обзоры обучения у животных можно найти в Caro and Hauser 1992, Hoppitt et al. 2008 и Thornton and Raihani 2008. Один из самых убедительных его примеров дают Thornton and McAuliffe 2006, описывая обучение у сурикатов.

6

Сотрудничество у животных обусловливается не только родственным отбором и может основываться на самых разных механизмах. Недавний теоретический обзор см.: Nowak and Highfield 2011.

7

Darwin 1871, p. 160. Дарвин Ч. Собрание сочинений: в 9 т. – М.: АН СССР, 1953. Т. 5. Происхождение человека и половой отбор. Выражение эмоций у человека и животных. С. 241.

8

Currie and Fritz 1993.

9

Winterhalder and Smith 2000, Brown et al. 2011.

10

Gagneux et al. 1999.

11

Klein 1999, Boyd and Silk 2015.

12

Более подробный разбор см.: Sterelny 2012a.

13

Boyd and Richerson 1985, Tomasello 1994, Richerson and Boyd 2005, Boyd et al. 2011, Henrich 2015.

14

Pinker 2010.

15

Boyd and Richerson 1985, Tomasello 1994, Richerson and Boyd 2005; Boyd et al. 2011, Henrich 2015.

16

Basalla 1988, Petroski 1992.

17

Petroski 1992.

18

Там же.

19

Более подробно историю создания см.: Petroski 1992.

20

Кумулятивную культуру сравнивают также с храповым механизмом, см.: Tomasello 1994.

21

Boyd and Richerson 1985, 2005; Tomasello 1999; Whiten and Van Schaik 2007; Pagel 2012.

22

Zentall and Galef Jr. 1988, Avital and Jablonka 2000, Leadbeater and Chittka 2007, Hoppitt and Laland 2013.

23

Термин «подражание» я употребляю в своей книге в широком смысле, подразумевая под ним любую форму «социального научения», а именно любой способ, посредством которого одно животное учится чему-то в результате наблюдения или взаимодействия с другим животным либо с продуктом его действий.

24

Warner 1988, Whiten et al. 1999, Van Schaik et al. 2003, Perry et al. 2003, Rendell and Whitehead 2001, Fragaszy and Perry 2003.

25

Fragaszy and Perry 2003, Hoppitt and Laland 2013.

26

О китах см.: Rendell and Whitehead 2001 и Whitehead and Rendell 2015. О птицах см.: Mundinger 1980, Avital and Jablonka 2000, Emery and Clayton 2004 и Emery 2004.

27

О шимпанзе см.: Whiten et al. 1999, 2009; об орангутанах см.: Van Schaik et al. 2003; о капуцинах см.: Perry et al. 2003.

28

Whiten 1998, Whiten et al. 2009.

29

Tomasello and Call 1997.

30

Заявления о кумулятивной культуре у животных остаются редкими и спорными (Tennie et al. 2009, Dean et al. 2012, 2014). В качестве одного из вероятных подтверждений рассматриваются сложные орудия, применяемые шимпанзе для добычи термитов (Sanz et al. 2009), в качестве другого – ступенчатые орудия из листьев пандана у новокаледонских воронов (Hunt and Gray 2003).

31

Boesch 2003.

32

Tennie et al. 2009.

33

В числе примеров, призванных подтвердить существование кумулятивной культуры у шимпанзе, – методы уничтожения наружных паразитов, рытье колодцев, а также использование наборов орудий, то есть нескольких инструментов в определенной последовательности. См.: Boesch 2003, Sanz et al. 2009.

34

Hunt and Gray 2003.

35

Недавнее исследование не подтвердило у новокаледонских воронов обучения посредством наблюдения применительно к решению задач (Logan et al. 2015), однако трудно исключить вероятность, что социальное научение все-таки может играть некую роль в приобретении навыков добычи корма и формировании пищевых предпочтений в условиях, более приближенных к природным, особенно учитывая известную способность этих птиц добывать разнообразный питательный корм путем использования орудий (Rutz et al. 2010).

36

Basalla 1988, Ziman 2000.

37

McBrearty and Brooks 2000, D'Errico and Stringer 2011.

38

McPherron et al. 2010.

39

Stringer and Andrews 2005.

40

Stringer and Andrews 2005, Klein 2000.

41

Stringer and Andrews 2005.

42

Thieme 1997.

43

James 1989.

44

Movius 1950, Stringer and Andrews 2005.

45

Mellars 1996.

46

McBrearty and Brooks 2000.

47

О составных орудиях см.: Boeda et al. 1996. О проколках см.: Hayden 1993.

48

Эти даты обычно связаны с Европой, но постепенно накапливаются свидетельства применения той же технологии «верхнего палеолита» и в других регионах мира и в более ранние периоды. См.: McBrearty and Brooks 2000.

49

Stringer and Andrews 2005.

50

Там же.

51

Bronowski 1973, Diamond 1997.

52

Там же.

53

Laland and Galef Jr. 2009, Whiten et al. 2011.

54

Boyd and Richerson 1985, 1996; Galef Jr. 1992; Heyes 1993; Boesch and Tomasello 1998.

55

Доступно изложенное введение в историю исследований в области эволюции человека см.: Lewin 1987; обновленное краткое изложение см.: Boyd and Silk 2015.

56

Darwin 1859, p. 458. Дарвин Ч. Происхождение видов путем естественного отбора. – СПб.: Наука, 2001. С. 419.

57

Darwin 1871, p. 327. Дарвин Ч. Собрание сочинений: в 9 т. – М.: Изд-во АН СССР, 1953. Т. 5. Происхождение человека и половой отбор. Выражение эмоций у человека и животных. С. 241.

58

См. статью о Рене Декарте: Stanford Encyclopedia of Philosophy (Hatfield 2016).

59

Darwin 1872.

60

Wallace 1869; см. также: "The Limits of Natural Selection as Applied to Man (S165: 1869/1870)" на странице Альфреда Рассела Уоллеса (Alfred Russel Wallace) (http://people.wku.edu/charles.smith/wallace/S165.htm).

61

Тем не менее расхождения в оценке находятся, см.: http://wallacefund.info/wallace-biographies.

62

Darwin 1871, p. 158.

63

Историю эволюции умственных способностей, во многом опирающуюся на дарвиновскую теорию полового отбора, см.: The Mating Mind (2001) Миллера (Miller).

64

Tomasello and Call 1997.

65

Превосходное введение в эту тему см.: Shettleworth 2010.

66

См., например, главы в Kappeler and Silk 2009, в которых признается существование разрыва между умственными способностями человека и других животных. См. также: Suddendorf 2013.

67

Linden 1975; Wallman 1992; Radick 2007; Byrne and Whiten 1988; Whiten and Byrne 1997; de Waal 1990, 1996, 2007, 2010.

68

См., в частности, сочинения философа Питера Сингера или приматологов Франса де Вааля и Джейн Гудолл.

69

Morris 1967.

70

Lorenz 1966, Ardrey 1966.

71

Diamond 1991.

72

Lewin and Foley 2004, Stringer and Andrews 2005.

73

По подсчетам Glazko et al. (2005), у человека и шимпанзе отличаются 80 % белков.

74

Frazer et al. 2002.

75

Haygood et al. 2007.

76

Fortna et al. 2004.

77

Hahn et al. 2007.

78

Calarco et al. 2007.

79

King and Wilson 1975.

80

Carroll 2005, Müller 2007.

81

Birney 2012.

82

Существуют и другие мелкие различия – например, имеющаяся только в немецком языке буква эсцет (ß).

83

Carroll 2005.

84

Voight et al. 2006, Wang et al. 2006. Общий обзор см.: Laland et al. 2010.

85

Caceres et al. 2003.

86

Enard, Khaitovich, et al. 2002.

87

Taylor 2009.

88

Striedter 2005.

89

В числе других недавно открытых представителей нашего рода – Homo naledi и Homo floresiensis.

90

Henrich et al. 2001.

91

Общий обзор литературы по теме сотрудничества у человека см.: Henrich and Henrich 2007 или Henrich 2015.

92

Jensen et al. 2007.

93

Fehr and Fischbacher 2003, Richerson and Boyd 2005, Henrich and Henrich 2007.

94

Tomasello and Call 1997.

95

Povinelli et al. 1992, Tomasello and Call 1997, Tomasello 2009.

96

Premack and Woodruff 1978.

97

Call and Tomasello 2008.

98

Call et al. 2004, Call and Tomasello 1998.

99

Heyes 1998, Seyfarth and Cheney 2000.

100

Call and Tomasello 2008.

101

Onishi and Baillargeon 2005.

102

Dennett 1983.

103

См., например: Call and Tomasello 2008, Herrmann et al. 2007 и Whiten and Custance 1996.

104

Herrmann et al. 2007.

105

Whiten 1998, Whiten et al. 2009, Tomasello and Call 1997.

106

Horner and Whiten 2005, Dean et al. 2012.

107

Byrne and Whiten 1988, Whiten and Byrne 1997, Dunbar 1995, Tomasello 1999.

108

Hauser 1996.

109

Seyfarth et al. 1980.

110

Caesar et al. 2013.

111

Janik and Slater 1997; Wheeler and Fischer 2012, 2015.

112

Bickerton 2009.

113

Там же.

114

Подробнее о попытках учить человекообразных обезьян говорить см.: Gardner and Gardner 1969, Terrace 1979 и Radick 2008.

115

Radick 2008, Bickerton 2009, Fitch 2010.

116

Известным примером «перемены мнения» о владении человекообразных обезьян речью может послужить Герберт Террас. Спустя много лет работы с шимпанзе Нимом Чимпски он был вынужден заключить, что поведение Нима можно расценивать как продукт уже известных процессов научения (обусловливания) и никакой «языковой» способности оно не означает. См.: Terrace 1979.

117

de Waal 1990, 1996, 2007, 2010.

118

Dawkins 2012.

119

Silk 2002.

120

Другое его название – викарное (заместительное) побуждение (Galef Jr. 1988). Эмоциональное заражение рассматривается в Berger 1962, Curio et al. 1978, Kavaliers et al. 2003, Olsson and Phelps 2007 и Hoppitt and Laland 2013.

121

de Waal 1990, 1996, 1999, 2007, 2010.

122

См.: Bshary et al. 2002 и Bshary 2011, а также Abbott 2015.

123

de Waal 1990, 1996, 2007, 2010.

124

Lewin and Foley 2004, Stringer and Andrews 2005.

125

Там же.

126

Caceres et al. 2003.

127

Enquist et al. 2008, 2011.

128

Barrett et al. 2001.

129

В докладе Всемирной организации интеллектуальной собственности 2013 г. говорится о 2,35 млн патентных заявок, поданных по всему миру за один только 2012 г. Там же отмечается, что в 2012 г. в мире насчитывалось 24 млн действующих регистраций товарных знаков. См.: http://www.wipo.int/edocs/pubdocs/en/intproperty/941/wipo_pub_941_2013.pdf.

130

Darwin 1871, p. 49. Дарвин Ч. Собрание сочинений: в 9 т. – М.: АН СССР, 1953. Т. 5. Происхождение человека и половой отбор. Выражение эмоций у человека и животных. С. 199.

131

Galef Jr. 2003, p. 165.

132

Galef Jr. 2003; Barnett 1975.

133

Darwin 1871.

134

Hoppitt and Laland 2013.

135

Darwin 1871, p. 50.

136

Twigg 1975; Barnett 1975.

137

Steiniger 1950.

138

Hepper 1988.

139

Galef Jr. and Henderson 1972.

140

Galef Jr. and Clark 1971b.

141

Там же.

142

Galef Jr. and Clark 1971a.

143

Galef Jr. and Buckley 1996.

144

Galef Jr. and Heiber 1976, Laland and Plotkin 1991, Galef Jr. and Beck 1985.

145

Laland 1990, Laland and Plotkin 1991.

146

Laland and Plotkin 1993.

147

Galef Jr. and Wigmore 1983, Posadas-Andrews and Roper 1983, Galef Jr. et al. 1988.

148

Galef Jr. et al. 1984.

149

Laland and Plotkin 1993.

150

Galef Jr. and Allen 1995.

151

Valsecchi and Galef Jr. 1989, Galef Jr. et al. 1998, Lupfer et al. 2003, McFayden-Ketchum and Porter 1989, Lupfer-Johnson and Ross 2007, Ratcliffe and Ter Hofstede 2005.

152

Atton 2013.

153

Dornhaus and Chittka 1999, Leadbeater and Chittka 2007.

154

Jablonka and Lamb 2005, Hoppitt and Laland 2013.

155

Fisher and Hinde 1949, Hinde and Fisher 1951.

156

Marler 1952.

157

Marler and Tamura 1964; Catchpole and Slater 1995, 2008.

158

Von Frisch 1967.

159

Kawai 1965.

160

Там же.

161

Wilson 1975, Bonner 1980.

162

Kummer and Goodall 1985.

163

Huffman and Hirata 2003, Reader et al. 2011.

164

McGrew and Tutin 1978, McGrew 1992.

165

de Waal 2001, Galef and Laland 2009.

166

Whiten et al. 1999, 2001.

167

Там же.

168

Там же.

169

Hoppitt and Laland 2013, гл. 7.

170

Lonsdorf 2006.

171

Lonsdorf et al. 2004.

172

Pongo spp.

173

Van Schaik et al. 2003, Van Schaik 2009.

174

Там же.

175

Там же.

176

Cebus capuchinus.

177

Perry et al. 2003, Perry 2011.

178

Huffman 1996, Huffman and Hirata 2003, Leca et al. 2007.

179

Darwin 1841.

180

Leadbeater and Chittka 2007 отмечают, что выработать такое поведение пчелы могли несколькими путями и лишь некоторые из них предполагают социальное научение.

181

Лазоревка (Cyanistes caeruleus). Большая синица (Parus major).

182

Slagsvold and Weibe 2007, 2011.

183

Там же.

184

Slagsvold et al. 2013.

185

Slagsvold et al. 2002, Hansen et al. 2008.

186

Johannessen et al. 2006.

187

Slagsvold and Hansen 2001.

188

Sargeant and Mann 2009.

189

Rendell and Whitehead 2001, Baird 2000.

190

Schuster et al. 2006.

191

Thornton et al. 2010, Kirschner 1987.

192

Cloutier et al. 2002.

193

Elgar and Crespi 1992.

194

Mery et al. 2009.

195

Dugatkin 1992, Witte and Massmann 2003, Godin et al. 2005.

196

White and Galef Jr. 2000, White 2004, Swaddle et al. 2005.

197

Galef 2009.

198

Little et al. 2008 и Jones et al. 2007.

199

Дрозофила (Drosophila melanogaster). Mery et al. 2009.

200

См., например: Goldsmidt et al. 1993, Kraak and Weissing 1996 и Forsgren et al. 1996.

201

Largiader et al. 2001.

202

Poecilia reticulate.

203

Dugatkin 1992.

204

Dugatkin and Godin 1992.

205

Witte and Ryan 2002.

206

Poecilia mexicana.

207

Plath et al. 2008.

208

Catchpole and Slater 1995, 2008.

209

Caldwell and Caldwell 1972, Janik and Slater 1997.

210

Tursiops spp.

211

Orca orca.

212

Megaptera novaeangliae. Подробнее об исследованиях этого вида см. Janik and Slater 1997.

213

Payne and Payne 1985.

214

Noad et al. 2000.

215

Garland et al. 2011.

216

Brown and Laland 2003, 2006.

217

Thalassoma bifasciatum.

218

Warner 1988.

219

Warner 1990.

220

Boyd and Richerson 1985.

221

Diamond 2006.

222

Laland and Williams 1997, 1998.

223

Как показывают Couzin et al. (2005), с увеличением количества информированных особей в группе животных (косяке рыб и др.) возрастает способность «знатоков» привести ее к желаемой локации, например к источнику пищи. Тем не менее, как установили эти авторы, даже когда доля сведущих особей крайне мала, они все равно способны эффективно вести группу. Минимальная доля сведущих может составлять меньше 5 % от общего числа особей, но, если они применят несложные правила, чтобы побудить остальных сбиться в стаю и двигаться всем вместе, группа благополучно достигнет места назначения. Эти выводы подтверждаются результатами недавних аналитических исследований павианов: в случае конфликтов по поводу того, куда направляться, передвижение представителей группы в большей степени определяется незначительной долей особей, двигающихся вместе, чем решениями, которые пытаются навязать остальным «высокостатусные» особи (Strandberg-Peshkin et al. 2015).

224

Laland & Williams 1997, 1998.

225

Stanley et al. 2008.

226

Warner 1988, 1990; Helfman and Schultz 1984.

227

Lachlan et al. 1998, Laland and Williams 1998.

228

Lachlan et al. 1998, Day et al. 2001, Pike and Laland 2010.

229

Laland and Williams 1998.

230

Warner 1988.

231

Mueller et al. 2013.

232

Biesmeijer and Seeley 2005.

233

Macaca mulatta.

234

Mineka and Cook 1988, Mineka et al. 1984.

235

Mineka and Cook 1988.

236

Там же. Mineka et al. 1984.

237

Mineka and Cook 1988.

238

Turdus merula.

239

Curio 1988.

240

Hoppitt and Laland 2013, Olsson and Phelps 2007, Leadbeater and Chittka 2007.

241

Brown and Laland 2001, Hirvonen et al. 2003, Brown and Day 2002.

242

Brown, Markula, et al. 2003; Brown, Davidson, et al. 2003; Brown and Laland 2002.

243

Термины «инстинкт» и «врожденный» я заключаю в кавычки, поскольку употреблять их приходится с оговорками. Кроме того, что они неоднозначны и обоим приписывается ряд дополнительных смыслов («не являющийся результатом научения», «видоспецифичный», «развивающийся эволюционным путем», «неизменный» и т. п.), этот подразумеваемый ряд не всегда представлен в полном составе. Подробнее об этой проблеме см.: Bateson and Martin 2000.

244

Gerull and Rapee 2002.

245

Bandura and Menlove 1968, Mineka and Zinbarg 2006, Olsson and Phelps 2007.

246

Rogers 1988.

247

Pennisi 2010 (the commentary), p. 167; Rendell et al. 2010.

248

Hoppitt and Laland 2013.

249

Bandura et al. 1961.

250

Carpenter 2006.

251

Boyd and Richerson 1985, Tomasello 1999.

252

Anderson and Bushman 2001.

253

Halgin and Whitbourne 2006.

254

Horner and Whiten 2005.

255

Whiten et al. 2009.

256

Lyons et al. 2007.

257

Over and Carpenter 2012.

258

Evans 2016.

259

Flynn 2008.

260

Boyd and Richerson 1985, Rogers 1988, Feldman et al. 1996, Henrich and McElreath 2003, Enquist et al. 2007.

261

Barnard and Sibly 1981, Giraldeau and Caraco 2000.

262

По крайней мере так обычно считалось. Как показало исследование социального способа добычи пищи, проведенное моей студенткой Элис Кауи на примере волнистых попугайчиков, «добытчики» устойчиво собирали больше пищи, чем «нахлебники» (Cowie 2014). Возможно, здесь сказалась склонность волнистых попугайчиков довольствоваться малым, то есть ограничиваться скромной производительностью при добыче. Это может означать, что либо птицы не представляют, какой оказалась бы производительность при другой стратегии, либо у них есть какие-то ограничения (физическая возможность или индивидуальные различия), которые затрудняют смену стратегического поведения для отдельных особей.

263

Kameda and Nakanishi 2002.

264

Из более поздних теоретических работ следует, что этот вывод подтверждается не всегда и существует ряд обстоятельств, при которых социальное научение и несоциальное в состоянии равновесия обеспечивают неодинаковую приспособленность (Boyd and Richerson 1985; van der Post and Hogeweg 2009; Rendell et al. 2010; Rendell, Boyd, et al. 2011).

265

Rogers 1988.

266

Стратегия будет эволюционно стабильной, если она применяется всей популяцией и не вытесняется какой-либо другой стратегией, изначально редкой.

267

Giraldeau et al. 2002, Henrich and McElreath 2003.

268

Boyd and Richerson 1985.

269

Tellier 2009.

270

Caselli et al. 2005.

271

Этот вывод подтверждается теоретическими моделями, исследующими другие варианты стратегического подражания, – например, предполагающий использовать подражание только тогда, когда не срабатывает несоциальное научение, или подражать пропорционально отдаче, получаемой объектами копирования, – из чего следует, что подражание дает больше преимуществ для адаптивности, чем несоциальное научение (см.: Boyd and Richerson 1995, Laland 2004, and Enquist et al. 2007).

272

Boyd and Richerson 1985, Rogers 1988, Feldman et al. 1996, Giraldeau et al. 2002.

273

Boyd and Richerson 1985, Henrich and McElreath 2003, Laland 2004.

274

Laland 2004.

275

Там же.

276

Там же.

277

Henrich and McElreath 2003; Laland 2004; Kendal et al. 2005; Kendal et al. 2009; Rendell, Fogarty, Hoppitt, et al. 2011; Hoppitt and Laland 2013.

278

У нас есть косвенные свидетельства, согласующиеся со всеми этими (и не только этими) идеями, хотя такие данные (совокупность результатов наблюдений и экспериментов) обычно недостаточно подробны, чтобы подкрепить ими какую-либо отдельную стратегию. Чаще они согласуются с множеством альтернативных стратегий (Rendell, Fogarty, Hoppitt et al. 2011; and Hoppitt and Laland 2013).

279

См., например: Kendal et al. 2009.

280

Термин «оптимальная» заключен в кавычки, чтобы обозначить трудноуловимое различие между признаками, которые должны развиться при данных обстоятельствах, и оптимальными. В действительности большая часть теоретико-аналитических работ такого характера – например, основанных на эволюционной теории игр – направлена на поиск эволюционно-стабильных стратегий, которые вернее назвать «невытесняемыми», а не безоговорочно оптимальными (Maynard-Smith 1982).

281

Axelrod 1984.

282

Контракт Европейской комиссии FP6–2004-NESTPATH-043434.

283

Окупаемость определялась на основе экспоненциального распределения.

284

«Многорукий бандит», у которого окупаемость меняется с течением времени, называется «неугомонным». Эти неугомонные «многорукие бандиты» признаны серьезной проблемой, удовлетворительного аналитического решения которой пока не найдено (Papadimitriou and Tsitsiklis 1999).

285

Новое поведение выбиралось случайным образом.

286

Так называемый компромисс исследования-использования, когда выбор делается между исследованием нового и использованием известного.

287

Набор правил обозначался либо словесно, «псевдокодом», либо на языке программирования (Matlab).

288

Для этого мы организовали парные состязания, в которых поначалу все агенты популяции использовали одну стратегию, а затем появлялось небольшое число агентов, использующих альтернативную. После этого мы проверяли, может ли новая стратегия вытеснить исходную и закрепиться в популяции, победив в соперничестве с исходной. Стратегия, более эффективно обеспечивавшая высокоокупаемое поведение, в среднем воспроизводилась чаще альтернативной и начинала господствовать. Каждое парное состязание состояло из повторяющихся поединков на 10 000 раундов между двумя стратегиями, которые по очереди становились то исходными, то новоявленными. Мы учитывали среднюю встречаемость каждой стратегии в популяции в последних 2500 раундах каждого поединка и начисляли каждой стратегии баллы, представлявшие собой среднее значение этих показателей для количества поединков, в которых данные стратегии участвовали.

289

Привожу соотношение на момент состязания.

290

Полный список включает в себя антропологию, биологию, информатику, инженерное дело, экологию, этологию, междисциплинарные исследования, менеджмент, математику, философию, физику, приматологию, психологию, социологию и статистику.

291

Как и в турнире Аксельрода, родиной победившей стратегии оказалась Канада.

292

В групповом бое ДИСКОНТ-АВТОМАТ выиграла 35 % состязаний, что значительно больше, чем занявшая второе место стратегия ИНТЕРПОКОЛЕНИЕ, победившая в 24 % состязаний.

293

На недавно приобретенную информацию, собственно, опирались многие из лидировавших стратегий.

294

Здесь стратегия ДИСКОНТ-АВТОМАТ единственная среди финалистов использовала модуль экспоненциального уценивания.

295

Hoppitt and Laland 2013.

296

Asch 1955, Latane 1981, Boyd and Richerson 1985, Henrich and Boyd 1998, Morgan et al. 2012, Morgan and Laland 2012.

297

Rogers 1988.

298

Rogers 1988, Feldman et al. 1996, Wakano et al. 2004.

299

Rendell et al. 2010.

300

Более того, средняя окупаемость в течение срока жизни в популяции в общем состязании всех стратегий при одинаковых условиях оказывалась ниже, чем у стратегий, занимавших более низкие места при одиночном разыгрывании.

301

Tilman 1982.

302

Kendal et al. 2009.

303

Средняя продолжительность жизни агентов в нашем турнире составляла 50 раундов. Средняя ожидаемая при рождении продолжительность жизни человека в мире сейчас составляет 67 лет – сравните с 26 годами во времена бронзового и железного веков (Encyclopaedia Britannica, 1961). Таким образом, можно в грубом приближении приравнять раунды турнира к годам человеческой жизни.

304

Rendell, Boyd, et al. 2011; Laland and Rendell 2013.

305

На мой взгляд, своим успехом турнир отчасти обязан использованию «многорукого бандита». Эти «многорукие бандиты» широко применялись для исследования научения в ряде дисциплин, таких как биология, экономика, искусственный интеллект и информатика, поскольку они моделируют общую проблему, стоящую перед особями или индивидами, которым приходится решать, как распределить свое время, чтобы максимизировать отдачу (Schlag 1998, Koulouriotis and Xanthopoulos 2008, Gross et al. 2008, Bergemann and Valimaki 1996, Niño-Mora 2007 и Auer et al. 2002). Они великолепно моделируют многие непростые проблемы реальной действительности – например, ситуацию, когда существует много вариантов вероятного действия, лишь несколько из которых принесут большую отдачу; когда можно учиться несоциальным путем или наблюдая за другими; когда возникают ошибки копирования; когда меняется среда. Конечно, симулятор – это упрощенная версия реального мира, в котором, в отличие от моделируемого, особи или индивиды могут выбирать демонстраторов с определенными характеристиками и в котором существует прямое взаимодействие между особями или индивидами (Apesteguia et al. 2007, Boyd and Richerson 1985, and Laland 2004). Пока еще неизвестно, насколько устойчивыми окажутся наши результаты, если добавить такие переменные в последующих турнирах; возможно, стратегии, занявшие пьедестал почета в нашем турнире, там покажут себя не столь хорошо. (На момент работы над этой книгой мы с сотрудниками анализируем результаты второго турнира стратегий социального научения, в котором к изначальной схеме сделаны три дополнения, предусматривающие возможность смоделировать несбалансированную, пространственно вариативную среду и кумулятивно-культурное научение.) Тем не менее наш турнир гораздо больше приближен к действительности, чем прошлые теоретико-аналитические разработки, поэтому я придаю особое значение его результатам. Базовая универсальность задачи, поставленной нами с использованием «многорукого бандита», вселяет уверенность, что выводы, сделанные на основе полученных данных, окажутся надежными и общеприменимыми.

306

Стратегии на турнире не могли влиять на частоту ошибок копирования, но нетрудно предположить, что если бы допускалось возникновение мутирующих стратегий, способных снизить эту частоту, они процветали бы по той же самой причине, по которой процветает подражание: при возникновении ошибки копирования стратегия использует выбранное случайным образом поведение (или, как в некоторых наших моделях, новое поведение не возникает), тогда как точное подражание позволяет приобрести то высокоокупаемое поведение, которое выбирают для исполнения демонстраторы.

307

Lyons et al. 2011.

308

Van Bergen et al. 2004.

309

Самый убедительный пример мы находим в запасающем поведении кустарниковых соек (Clayton and Dickinson 1998, 2010; см. также: Suddendorf and Corballis 2007).

310

Fisher 1930.

311

Boyd and Richerson 1985, Cavalli-Sforza and Feldman 1981.

312

Собственно, само понятие «генетическая программа» дискредитировало себя как научный термин. Метафора генотипа как «программы» или «чертежа» идет вразрез с динамичным, подразумевающим взаимовлияние характером развития и наследования, который выявлялся в ходе онтогенетических исследований (см., например: Gottlieb 1992, Keller 2010 и Pigliucci and Müller 2010). В ходе онтогенеза живой организм модифицирует и экспрессию генов, и среду развития, порождая обратную связь, вызывающую взаимодействие между организмом и средой и негенетическое наследование как причины видотипичных, инвариантных фенотипов, которые эволюционные биологи обычно называют «генетически обусловленными» (Oyama 1985, Gottlieb 1992, Oyama et al. 2001, Gilbert 2003, Jablonka and Lamb 2005, Keller 2010, Bateson and Gluckman 2011 и Uller 2012).

313

Обзор социального научения у рыб см.: Brown and Laland 2003, 2006 и Laland et al. 2011.

314

См.: http://www.fishbase.org/home.htm.

315

Исследование приматов мы проводили методом наблюдения в зоопарках или в дикой природе, мы никогда не держали приматов в лаборатории.

316

Об исследовании рыб в моей лаборатории, позволившем сделать выводы о новаторстве у них, см.: Laland and Reader 1999a, 1999b. О выводах по поводу социального научения, сделанных на основе исследования рыб, см.: Day et al. 2001; Brown and Laland 2002; Reader et al. 2003; Brown et al. 2003; Kendal et al. 2004; Kendal, Coolen et al. 2005; Croft et al. 2005; Webster, Adams, and Laland 2008; Webster and Laland 2008, 2011, 2012, 2013 и Duffy et al. 2009. О нашем исследовании распространения инноваций у рыб см.: Reader and Laland 2000, Swaney et al. 2001, Morell et al. 2008, Atton et al. 2012 и Webster et al. 2013. О наших исследованиях традиций у рыб см.: Laland and Williams 1997, 1998 и Stanley et al. 2008.

317

Преобладающий сейчас подход, состоящий в использовании определенной формы социального научения у определенного животного в качестве модели для исследования более общих проблем, касающихся процессов социального научения, был впервые предложен канадским психологом Джеффом Галефом (о его работе с крысами говорится во второй главе). Галеф посвятил больше 30 лет исследованию передачи пищевых предпочтений у крыс посредством сигналов, считываемых с дыхания, – его модель доказала свою высокую продуктивность и позволила сделать множество ценных выводов, которые были изложены более чем в сотне публикаций.

318

Templeton and Giraldeau 1996.

319

Gasterosteus aculeatus.

320

Pungitius pungitius.

321

В нашем более позднем эксперименте на использование общедоступной информации, который провел Майк Вебстер, демонстраторов и кормушки помещали в отдельные резервуары, примыкающие к тестовому, чтобы исключить вероятность остаточных обонятельных сигналов, влияющих на результат. Но и после повышения чистоты эксперимента картина осталась прежней – использование общедоступной информации наблюдалось только у девятииглых колюшек, а у трехиглых не наблюдалось.

322

Milinski et al. 1990, Frommen et al. 2007, Atton et al. 2012, Webster et al. 2013.

323

Boyd and Richerson 1985.

324

Количество шипов на хребте у Pungitius pungitius на самом деле бывает очень разным – от 7 до 12, но у большинства их все же 9–10. Этот вид в некоторых районах известен как десятииглая колюшка.

325

Hoogland et al. 1957.

326

Теоретическая парадигма для изучения таких явлений была разработана в экономике. В ней рассматривается сценарий, согласно которому человек подражает чужому выбору без учета особенностей объекта подражания, что ведет к каскадному распространению информации, в результате которого все делают одно и то же независимо от того, является ли это действие наилучшим (Bikhchandani et al. 1992, 1998; Giraldeau et al. 2002).

327

Giraldeau et al. 2002.

328

Coolen et al. 2005.

329

Здесь мы доказываем, что подопытные рыбы плыли к прежнему месту нахождения более крупного косяка именно в поисках пищи, хотя демонстратора там уже не было, а когда он присутствовал, то не кормился. Довод вполне резонный, поскольку у нас есть свидетельства того, что рыбы учатся воспринимать скопление своих сородичей как указание на возможность добыть пищу (Brown and Laland 2003).

330

Van Bergen et al. 2004.

331

Вряд ли это связано с забыванием, поскольку колюшки демонстрировали способность сохранять предпочтение кормового участка в течение более долгого срока, чем неделя (Milinski 1994).

332

Schlag 1998.

333

Kendal et al. 2009.

334

Pike et al. 2010.

335

Schlag 1998.

336

Шлаг (Schlag 1998) назвал это правило «пропорциональным наблюдением», и, как показывает его аналитическое исследование, это правило являет собой оптимальную стратегию социального научения, благодаря которой популяция обретает поведение, максимизирующее приспособленность.

337

«Наращивание», происходящее у колюшек благодаря этому алгоритму поиска восхождением к вершине, отличается от человеческой кумулятивной культуры тем, что оно имеет предел. Алгоритм потенциально позволяет животному приблизиться к оптимальному для той или иной среды поведению, но с этого момента кумулятивное накопление знания прекратится. В этом состоит кардинальное отличие от человеческой кумулятивной культуры, в которой новое поведение или новый продукт открывает возможности для дальнейшей инновации, и предела им нет.

338

Webster and Laland 2011.

339

Krause and Ruxton 2002.

340

Wingfield et al. 2001, Kambo and Galea 2006.

341

Kavaliers et al. 2001.

342

Отсутствие половых различий у рыб, не участвующих в нересте, и демонстрируемый ими промежуточный уровень подражания подтверждают, что разнице в полоспецифичных адаптивных стратегиях социального научения способствует именно репродуктивное состояние, а не пол (Webster and Laland 2011).

343

Culaea inconstans.

344

Apeltes quadracus и Spinachia spinachia.

345

См., например: Emery and Clayton 2004.

346

Laland 2004.

347

Первоначально идея была высказана в книге Бойда и Ричерсона «Культура и эволюционный процесс» (Culture and the Evolutionary Process, 1985). Там рассматривались «искажения передачи», влияющие на вероятность использования социально доступного знания.

348

См., например: Boyd and Richerson 1985, Giraldeau and Caraco 2000 и Schlag 1998.

349

Coolen et al. 2003.

350

Van Bergen et al. 2004.

351

Pike and Laland 2010.

352

Hoppitt and Laland 2013.

353

Grüter et al. 2010, Grüter and Ratnieks 2011.

354

Webster and Laland 2008.

355

Mason 1988.

356

Horner et al. 2010.

357

Сводный обзор см.: Hoppitt and Laland 2013.

358

Morgan et al. 2012

359

К сопоставимым выводам пришли Wood et al. 2012 по результатам исследования с участием детей.

360

Так, например, у нас нет данных, согласующихся с тем, что колюшки будут придерживаться стратегии подражания, выбранной случайным образом, и нет свидетельств в пользу «Подражай, если не удовлетворен» (Pike et al. 2010).

361

Laland 2004, Rendell, Fogarty, Hoppitt, et al. 2011; Hoppitt and Laland 2013.

362

Boyd and Richerson 1985, Henrich and McElreath 2003, Hoppitt and Laland 2013.

363

Coolen et al. 2003, Van Bergen et al. 2004.

364

Coolen et al. 2005.

365

Там же.

366

Pike and Laland 2010.

367

Henrich and Boyd 1998.

368

Laland 2004. У нас есть веские эволюционные основания ожидать иерархической организации поведения (Dawkins 1976). По имеющимся данным, значительная доля поведения у человека и животных определяется иерархией (Byrne et al. 1998).

369

В литературе можно найти обе точки зрения (например, Boyd and Richerson 1985, Heyes 2012, Henrich 2015).

370

Эта позиция совпадает с концепцией «фенотипического гамбита» у поведенческих экологов (Grafen 1984). Неважно, получают животные такую стратегию за счет развившихся в ходе эволюции психологических механизмов, научения, культуры или их сочетания. Стратегии все равно можно плодотворно изучать так, словно они управляются простейшей генетической системой (Laland 2004). Эта прагматическая позиция доказала свою чрезвычайную продуктивность в данной области, однако, чтобы полностью разобраться в этом явлении, важно проводить и экспериментальные исследования лежащих в его основе механизмов научения.

371

Shettleworth 2001.

372

Mineka and Cook 1988.

373

Marler and Peters 1989.

374

Sealey 2010.

375

Thornton and McAuliffe 2006.

376

Rutz et al. 2010.

377

Например, у канареек социальной передаче препятствует агрессия самцов по отношению друг к другу (Cadieu et al. 2010).

378

Fisher and Hinde 1949, Hinde and Fisher 1951, Martinez del Rio 1993.

379

Hinde and Fisher 1972.

380

Sherry and Galef Jr. 1984, 1990; Kothbauer-Hellman 1990.

381

Lefebvre 1995.

382

Там же.

383

Byrne 2003, Reader and Laland 2003a, Lefebvre et al. 2004, Casanova et al. 2008.

384

Russon 2003.

385

Young 1987.

386

Eaton 1976.

387

J. M. Brown 1985.

388

Goodall 1986.

389

Hosey et al. 1997.

390

Schönholzer 1958.

391

Morand-Ferron et al. 2004. Как сообщают эти авторы, сейчас привычку размачивать пищу подхватили уже птицы нескольких видов.

392

Reader and Laland 2003a.

393

Kummer and Goodall 1985; Lefebvre et al. 1997; Reader and Laland 2001, 2002, 2003b; Biro et al. 2003.

394

Sol 2003.

395

Sol and Lefebvre 2000, Sol et al. 2002.

396

Greenberg and Mettke-Hofman 2001.

397

Laland and Reader 2009.

398

Boinski 1988.

399

Kummer and Goodall 1985.

400

Торндайк описывает его так: «Закон эффекта заключается в том, что чем больше при прочих равных удовлетворенность от положения дел, сопутствующего данной реакции на определенную ситуацию или являющегося следствием этой реакции, тем вероятнее появление этой же реакции на такую же ситуацию в будущем» (1898, p. 103). Иными словами, действие, давшее положительный результат, скорее всего, будет повторено, а от того, которое принесло нежелательный результат, в дальнейшем откажутся.

401

Этот процесс научения сейчас называют оперантным или инструментальным обусловливанием.

402

Morgan 1912.

403

Thorpe 1956, Cambefort 1981, Lefebvre et al. 2004.

404

Zentall and Galef Jr. 1988, Heyes and Galef Jr. 1996, Box and Gibson 1999, Galef Jr. and Giraldeau 2001, Shettleworth 2001, Fragaszy and Perry 2003.

405

Kummer and Goodall 1985.

406

Kummer & Goodall 1985, p. 213.

407

Гамадрил (Papio hamadryas). См.: Kummer and Kurt 1965.

408

Laland and Reader 1999a, 1999b; Laland 2004; Sol, Lefebvre, et al. 2005; Gajdon et al. 2006.

409

Kummer and Goodall 1985, p. 213. Эта статья перепечатана также в: Reader and Laland 2003a, где цитата находится на с. 234.

410

Reader and Laland 2003a.

411

Reader and Laland 2003b.

412

Подробнее см.: Reader and Laland 2003b.

413

Nihei 1995.

414

См.: http://www.snopes.com/photos/animals/carwash.asp.

415

Reader and Laland 2003b.

416

С этой позицией расходятся некоторые определения новаторства у человека, согласно которым инновацией считается приобретение нового действия любым путем, в отличие от изобретения, под которым понимается некое новшество в поведении, выдуманное самостоятельно (Rogers 1995).

417

Reader and Laland 2003b.

418

Мы с Саймоном решили руководствоваться более широким определением новаторства у животных (Reader and Laland 2003b). В частности, мы не проводили разницы между абсолютно новым поведением и модификациями уже существующего, как было принято у исследователей научения пению у птиц (Slater and Lachlan 2003). Некоторые исследователи доказывали, что мы должны применять термин «новшество» только к неизвестным прежде либо требующим больших когнитивных усилий задачам или процессам. Однако нам казалось, что было бы неправильно причислять к новаторам лишь тех, кто демонстрирует не наблюдавшийся прежде двигательный паттерн, необычную когнитивную способность или изобретает что-то сложное, поскольку это могло бы негативно повлиять на сбор данных. Кроме того, остается открытым вопрос объективности этих критериев. Практически все новаторы у животных, скорее всего, используют двигательные паттерны, которые уже находятся в их репертуаре (Hinde and Fisher 1951), а субъективная оценка когнитивных способностей или сложности, к сожалению, не свободна от антропоцентрических предубеждений. Как я уже упоминал во второй главе, когда японская макака Имо надумала мыть батат, впечатленные исследователи провозгласили ее и «гениальной», и «талантливой». Однако последующее изучение показало, что мытье пищи – распространенная особенность поведения у макак нескольких видов. Наше определение позволяет классифицировать изобретение Имо как новаторство даже в свете этого нового знания, но если бы определение требовало от новатора той или иной степени сложной когнитивной деятельности, то изобретение Имо было бы классифицировано неверно. Ключевая характеристика новаторства у животных – введение нового поведенческого паттерна в популяционный репертуар. Альтернативную точку зрения см.: Ramsey et al. (2007).

419

В девичестве Рейчел Дей (Rachel Day).

420

Bateson and Martin 2013.

421

Day 2003, Kendal et al. 2005.

422

Полученные данные воспроизводятся и в других исследованиях (Reader and Laland 2001, 2009; Laland and Reader 2010).

423

Недавний пример – распространение информации о добыче корма у колюшек (Atton et al. 2012).

424

Laland and Janik 2006, Laland and Galef 2009.

425

Day 2003, Kendal et al. 2009.

426

В ходе недавнего исследования поразительно схожая картина открылась у человека: с возрастом и опытом более часто применяется новаторство, а имитация соответственно снижается (Carr et al. 2015).

427

По результатам исследования других приматов было установлено, что взрослые приобретают информацию более эффективно и могут распознавать и классифицировать объекты быстрее невзрослых (Menzel and Menzel 1979 и Kendal et al. 2015).

428

Leontopithecus (львиный тамарин), Saguinus (тамарин), Callithrix (мармозетка). Day et al. 2003.

429

Gibson 1986.

430

King 1986.

431

Rowe 1996.

432

Там же.

433

Dunbar 1995.

434

Gibson 1986, King 1986.

435

Sturnus vulgaris (скворцы).

436

Boogert et al. 2008.

437

Если в основе распространения инноваций лежит социальное научение, то особи, усваивающие поведение позже, когда распространение уже в разгаре, должны делать это быстрее, поскольку к их услугам будет больше демонстраторов, чем у тех, кто будет усваивать это поведение первыми. Именно так и оказалось. Между временем до взаимодействия с демонстратором и скоростью решения задачи обнаружилась обратная корреляция, согласующаяся с предположением, что решение распространялось путем социального научения.

438

Aplin et al. 2012, Aplin et al. 2014.

439

Изначально анализ распространения по внутригрупповым сетям был разработан Franz and Nunn 2009, а затем дополнен Hoppitt et al. 2010a, 2010b; Hoppitt and Laland 2011 и Nightingale et al. 2015. Пакеты программ обработки статистических данных, позволяющие применять этот метод, можно найти на моем сайте: http://lalandlab.st-andrews.ac.uk/freeware.html.

440

Webster et al. 2013, Allen et al. 2013, Claidiere et al. 2013, Aplin et al. 2014.

441

Poecilia reticulate.

442

Лабиринт был сконструирован так, что поначалу у каждой перегородки рыбе приходилось поворачивать не на запах корма, а прочь от него. Эта важная особенность исключала возможность решить задачу, просто ориентируясь по запаху.

443

Reader and Laland (2000) обнаружили существенную корреляцию между временем, за которое гуппи проходили лабиринт в первый раз, и количеством попыток до достижения критерия качества (состоявшем, например, в прохождении лабиринта за отведенное время, без ошибок, в течение трех последовательных попыток), что подтвердило наше право признавать новатором первого решавшего задачу.

444

Laland and Reader 1999a.

445

Кроме того, чтобы удостовериться, что такой расклад характеристик новаторов связан именно с добычей пищи, мы продублировали эксперимент уже без корма. В этом случае все обозначенные различия пропали, подтвердив, что первоначальная картина распределения была обусловлена именно заданием на добычу пищи.

446

Oikawa and Itazawa 1992, Pedersen 1997.

447

Reader and Laland 2000.

448

Laland and Reader 1999b.

449

Без корма не оставалась ни одна рыба, ни у одной из подопытных особей при таком режиме кормежки не возникло проблем со здоровьем, и весь эксперимент проходил под наблюдением университетского ветеринара, поэтому ущерб благополучию подопытных был исключен.

450

Bateman 1948, Trivers 1972.

451

Kokko and Monaghan 2001, Kokko and Jennions 2008.

452

Brown et al. 2009.

453

Bateman 1948, Trivers 1972, Davies 1991.

454

Reznick and Yang 1993, Sargent and Gross 1993.

455

Там же.

456

Farr and Herrnkind 1974.

457

Magurran and Seghers 1994.

458

Lefebvre et al. 1997.

459

Wilson 1985. Уилсон называл эту гипотезу также поведенческим драйвом, но я предпочитаю термин «культурный драйв», поскольку он точнее передает суть описываемого механизма.

460

См. также: Wyles et al. 1983.

461

Единицей измерения служил птичий парвотряд (таксон выше надсемейства и ниже инфраотряда).

462

На число сообщений об инновациях, связанных с тем или иным видом, могут влиять самые разные факторы. Например, теоретически какими-то видами исследователи могут заниматься больше, чем другими; какие-то птицы могут обитать в таких местах, где за их поведением окажется больше наблюдателей; журналы могут публиковать статьи о каких-то видах охотнее, чем о других. При сравнительном анализе эти факторы крайне важно учитывать, чтобы они не искажали результаты.

463

Lefebvre et al. 2004.

464

Sol and Lefebvre 2000; Sol et al. 2002; Sol, Duncan, et al. 2005; Sol 2003.

465

Там же.

466

Sol, Lefebvre, et al. 2005.

467

И снова, в полном соответствии с гипотезой Уилсона, недавно была установлена корреляция как между частотой инноваций, так и между размерами мозга и видовым (и подвидовым) богатством птиц, говорящая о том, что эволюционные темпы возрастают у новаторствующих таксонов с крупным мозгом, что и предполагает гипотеза поведенческого драйва (Nicolakakis et al. 2003; Sol 2003 и Sol, Stirling, et al. 2005). Lefebvre et al. (2016) пришли к аналогичному выводу применительно к другой группе птиц – дарвиновым вьюркам.

468

Reader and Laland 2001, 2002. Почти половину примеров составляло новаторство в области добычи пищи, однако инновации отмечались и в формах проявления агрессии, коммуникативном, демонстративном, груминговом, брачном и игровом поведении, а также в ряде других контекстов.

469

Reader and Laland 2001.

470

Jolly 1966, Humphrey 1976, Byrne and Whiten 1988.

471

Reader and Laland 2001, Van Bergen 2004.

472

Daubentonia madagascariensis (ай-ай), Galagos (галаго).

473

Reader and Laland 2002.

474

Это соотношение между статистикой новаторства или социального научения и размерами мозга проверялось на данный момент уже несколько раз с использованием разных методов исследования и подходов к измерению размеров мозга, и оно устойчиво подтверждается. Подробнее см.: Reader et al. 2011 и Navarette et al. 2016.

475

DeVoogd et al. 1993.

476

Krebs et al. 1989, Hampton et al. 1995, Jacobs and Spencer 1994.

477

Barton 1999, Joffe and Dunbar 1997, Harvey and Krebs 1990, De Winter and Oxnard 2001.

478

В ходе этого же исследования (Reader and Laland 2002) было установлено, что аналогичная корреляция наблюдается и в использовании орудий.

479

Lefebvre et al. 1997, Reader and Laland 2002.

480

Мы обнаружили, что встречаемость использования орудий также коварьирует с размерами мозга, новаторством и социальным научением, как и следовало ожидать в том случае, когда приматы-новаторы используют орудия для решения многих из стоящих перед ними задач (Reader and Laland 2002). Несколько лет спустя исследователь из Кембриджа Ифке ван Берген выяснила, что встречаемость экстрактивного способа добычи пищи, то есть извлечения ее из субстрата или оболочки, в которых она заключена или скрыта (как в случае с орехами или медом), также коварьирует с размерами мозга и новаторством у приматов (Van Bergen 2004).

481

Leadbeater and Chittka 2007b.

482

Wisenden et al. 1997.

483

Dunbar and Shultz 2007a, 2007b.

484

Клетки многоклеточных организмов содержат митохондрии – органеллы, которые преобразуют химическую энергию из пищи в пригодную для использования клетками. В митохондриях содержится небольшое количество ДНК. Митохондриальная ДНК наследуется по материнской линии, не подвергаясь рекомбинации. Поэтому, если считать темпы мутаций в ней более или менее постоянными, число различий между особями будет коварьировать с давностью наличия у них общего предка, и, зная темпы мутации, эту давность можно определить. См.: Cann et al. 1987. Обратите внимание, что митохондриальная Ева не общий предок всех людей, это, скорее, предок всей человеческой митохондриальной ДНК. Выделив митохондриальную ДНК у 186 людей из разных регионов мира, Cann et al. на ее основе выстроили генеалогическое древо. Все старейшие ветви этого древа заканчивались на митохондриальной ДНК современных африканцев, а в африканских ветвях наблюдалось больше вариативности. Поскольку митохондрии в любой популяции восходят к одной-единственной прародительнице, этой женщине дали имя Ева, однако она, конечно, не была единственной жившей в то время женщиной, равно как и первой женщиной на Земле. Результаты исследования позволяют предположить, что Ева была африканкой, жившей около 200 000 лет назад (доверительный интервал 100 000–400 000 лет). Vigilant et al. (1991), также работавшие в лаборатории Уилсона, уточнили эту датировку, сузив ее до 166 000–249 000 лет.

485

Согласно модели «Из Африки» современный в анатомическом отношении Homo sapiens появился в Африке от 100 000 до 200 000 лет назад, а затем распространился по всему миру, вытеснив остальные архаичные популяции, при этом дрейф генов либо отсутствовал, либо был минимальным.

486

Стипендия постдокторанта по программе Human Frontier Science.

487

Гипотеза культурного драйва Уилсона была опубликована в 1983 г. (Wyles et al. 1983), а затем изложена более подробно в: Wilson 1985. См. также скорректированный вариант в: Wilson 1991.

488

Wyles et al. 1983; Wilson 1985, 1991.

489

Wilson 1991, p. 335.

490

У крупных животных внутренние органы обычно больше по размеру, чем у мелких. Так, у кита, который намного крупнее человека, мозг тоже превзойдет размерами наш, а у коровы мозг окажется крупнее, чем у большинства обезьян. Размеры тела коррелируют с размерами мозга. Многие исследователи, изучающие эволюцию мозга, утверждают, что в качестве индикатора умственных способностей животного гораздо лучше, чем абсолютный размер мозга, может служить отношение фактически наблюдаемого размера мозга животного к ожидаемому у животного таких габаритов. Этот подход остается дискуссионным. Трудности возникают помимо прочего потому, что у животных разных видов сильно отличается плотность нейронов в мозге, при этом приматы обладают и большим относительным размером мозга, и необычайно высокой плотностью нейронов.

491

Wyles et al. 1983.

492

Wilson 1985, p. 157.

493

Odling-Smee et al. 2003.

494

Lynch 1990, изучив темпы изменений морфологии черепа у млекопитающих, пришел к выводу, что темпы морфологической эволюции почти во всех ветвях, в том числе и у высших обезьян, согласуются с прогнозируемыми для нейтральной эволюционной модели (то есть анализ почти не дает указаний на действие движущего отбора). Увеличение темпов долгосрочной эволюции наблюдалось только у человека. Линч готов был предположить здесь артефакт временного масштабирования, однако в последние годы это предположение опровергается обширными генетическими данными, указывающими на массированное увеличение темпов молекулярной эволюции у человека (например, Hawks et al. 2007, Cochran and Harpending 2009). На момент работы над этой книгой конкретных свидетельств в пользу того, что «поведенческий драйв», или «культурный драйв», ускоряет эволюционное развитие у млекопитающих (за исключением человека) и птиц, почти нет, и вполне возможно, что рассматриваемый Уилсоном механизм повлиял на темпы эволюции только у гоминин или даже только у человека. В отличие от гипотезы о влиянии на темпы эволюции предположение, что поведенческий/культурный драйв обусловливает эволюцию крупного мозга и сложных когнитивных функций, подтверждается сейчас обширным массивом данных (Reader and Laland 2002, Reader et al. 2011 и Navarette et al. 2016), именно это влияние я подразумеваю на протяжении всей книги.

495

Deary 2001.

496

MacPhail 1982.

497

Lefebvre et al. 1997.

498

Reader and Laland 2002.

499

См.: Kaufman and Kaufman 2015 для знакомства с более свежей литературой по этой теме, а также Reader et all. 2016.

500

Chittka and Niven 2009.

501

Rendell et al. 2010.

502

Brass and Heyes 2005, Heyes 2009.

503

Kohler 1925, Tomasello 1999.

504

Утверждение, что животные не могут следовать поведению большинства, если не способны это большинство определить, справедливо не для всех ситуаций. Например, повинуясь простым правилам, группа животных вполне может быстро и без лишних метаний устремиться в направлении, предпочитаемом большинством, даже если представители группы, скорее всего, не отдают себе отчета, в большинстве они при этом оказались или в меньшинстве и есть ли в группе другие сведущие особи в принципе (Couzin et al. 2005, Couzin 2009).

505

Как показывают эволюционные модели, вариант почти всегда адаптивно поступать как большинство, то есть придерживаться «конформистской передачи», являет собой очень эффективный для особи способ усвоить оптимальное в данной местности поведение (Boyd and Richerson 1985 и Henrich and Boyd 1998).

506

С той оговоркой, что если частота исполнения поведения коррелирует со встречаемостью особей, демонстрирующих это поведение, то первое можно смело принимать за второе, тем более что первое вычисляется у животных гораздо проще. Собственно, именно такая корреляция наблюдалась в одном из недавних исследований у больших синиц (Aplin et al. 2015).

507

Whiten and Van Schaik 2007, Van Schaik and Burkart 2011.

508

Van Schaik et al. 1999.

509

Преимущество возникает за счет того, что животные повышают вероятность размножения для своих родичей (совокупную приспособленность). См.: Hamilton 1964.

510

Fragaszy and Perry 2003, Lonsdorf 2006, Biro et al. 2006, Fragaszy 2012, Schuppli et al. 2016.

511

Goodall 1986, Lonsdorf 2006, Biro et al. 2006.

512

Reader 2000.

513

См. предыдущую главу.

514

Goodall 1986, Lonsdorf 2006, Biro et al. 2006.

515

Boyd and Richerson 1985.

516

Kaplan et al. 2000, Kaplan and Robson 2002.

517

Как будет рассмотрено ниже, у нас есть основания предполагать, что культурный драйв мог действовать и в других животных таксонах, например у китов, попугаев и врановых.

518

Cheney and Seyfarth 1988, Reader and Lefebvre 2001.

519

Cosmides and Tooby 1987, Carruthers 2006, Roberts 2007.

520

MacPhail and Bolhuis 2001, Byrne 1995.

521

Dunbar and Shultz 2007a, 2007b.

522

Tomasello and Call 1997, Herrmann et al. 2007.

523

Например, у разных родов приматов различались успехи при выполнении лабораторных тестов на когнитивные функции, причем лучшие результаты, как правило, показывали высшие обезьяны (Tomasello and Call 1997, Deaner et al. 2006). Кроме того, у двух видов приматов, эдиповых тамаринов и шимпанзе, индивидуальные результаты выполнения комплекса различных лабораторных заданий коварьировали (Banerjee et al. 2009, Herrmann et al. 2010). Эти и сопутствующие данные, касающиеся других млекопитающих и птиц (Emery and Clayton 2004, Matzel et al. 2003, Kolata et al. 2008), можно расценивать как согласующиеся с гипотезой, что на результаты лабораторных тестов влияет один-единственный фактор общих когнитивных способностей.

524

Reader and Laland 2002, Deaner et al. 2000, Byrne 1992.

525

Lefebvre et al. 1997.

526

Lefebvre et al. 1997, 2004; Lefebvre 2010.

527

Byrne and Whiten 1988, Whiten and Byrne 1997.

528

Byrne and Whiten 1990.

529

Byrne and Corp 2004.

530

Byrne and Whiten 1988, Whiten and Byrne 1997.

531

Kudo and Dunbar 2001, Nunn and Van Schaik 2002, Kappeler and Heyman 1996.

532

Dunbar 1992.

533

Там же.

534

При сборе данных о степени разнообразияя рациона добываемая пища группировалась по 13 категориям: (1) беспозвоночные, (2) позвоночные, (3) плоды, грибы и мед, (4) семена и орехи, (5) экссудаты, (6) цветы, (7) нектар/пыльца, (8) корни, клубни, луковицы и трюфелевые, (9) листья, побеги, травы и почки, (10) древесина и бамбук, (11) кора, (12) сердцевина ствола или ветви и (13) лишайник. Соответственно, по параметру «разнообразие рациона» каждый вид мог набрать от 1 до 13 баллов.

535

Dunbar 1995; Dunbar and Shultz 2007a, 2007b.

536

Кроме того, мы провели факторный анализ, и он дал аналогичные результаты (см. дополнительные электронные материалы: Reader et al. 2011, таблица S1).

537

Скорректировав данные с учетом того обстоятельства, что некоторые виды изучаются больше других и поэтому о них сообщается больше.

538

Reader et al. 2011 назвали эту единственную преобладающую компоненту фактором примат-gs1. S в нижнем индексе означает, что примат-g – это конструкт, присущий всему виду, а единица в нижнем индексе говорит о том, что это первый из многочисленных параметров примат-g, вычисляемых разными способами.

539

См. таблицу 1 в: Reader et al. 2011.

540

Все десять парных корреляций между пятью когнитивными параметрами были статистически достоверными (p < 0,001). См. таблицу 3 в: Reader et al. 2011.

541

Эту главную компоненту мы назвали примат-gs2. Преобладающее собственное значение (эйгенвеличина) равнялось 3,77, что существенно превышало все остальные компоненты. В анализе главных компонент с восемью переменными была получена и вторая компонента, включавшая разнообразие рациона, долю в нем плодов и размеры группы. См. таблицу 2 в: Reader et al. 2011. Мы установили, что примат-gs2 устойчиво коварьирует с примат-gs1.

542

Если соотношение различных параметров когнитивных способностей приматов отражает историю их совместного эволюционного развития, то компонента примат-gs должна сохраняться и при учете филогенеза с использованием отдельных независимых противопоставлений для каждого параметра. Воспроизведенный с применением компьютерного индексирования и классификации (CAIC) (Purvis and Rambaut 1995) анализ главных компонент с пятью переменными выявил единственную компоненту, включавшую все когнитивные параметры (n = 57, d.f = 14, x^2 = 70,20, p < 0,0001, вклад в дисперсию = 0,53, а также способности экстрактивной добычи пищи, социального научения и использования орудий = 0,76–0,84, новаторства и тактического обмана = 0,66 и 0,55 соответственно). Дальнейший анализ см.: Reader et al. 2011.

543

Эти результаты не артефакт. Мы применили несколько способов скорректировать потенциально искажающие переменные. Наблюдаемые взаимосвязи не могли быть вызваны данными, одновременно обозначающими больше одного параметра, такие мы устранили. Не были эти взаимосвязи и артефактом коварьирования каждого отдельного параметра с объемом мозга, массой мозга или коррелирующей дисперсией ошибок в исследовании. Анализ, использующий остаточные вариации каждого из когнитивных параметров после многочисленных регрессий, включающие (1) относительный объем мозга, (2) массу тела, (3) не скорректированные с учетом популярности у исследователей, или (4) пять независимых параметров, полученных по итогам исследований, дали аналогичные результаты (см.: Reader et al. 2011, дополнительные электронные материалы). Учитывая вероятность того, что наблюдатели могут охотнее приписывать поведенческую гибкость высшим обезьянам, чем другим приматам, мы повторили анализ, исключив из него высших обезьян, и получили аналогичные результаты (Reader et al. 2011, дополнительные электронные материалы). Учитывая вероятность ошибок в данных по отдельным видам, особенно тем, которые изучены хуже, мы повторили анализ главных компонент с использованием тех же процедур на уровне рода. И снова у нас выявилась единственная преобладающая компонента (x^2 = 116,28, p < 0,0001, вклад в дисперсию = 75 %). Тот же самый расклад наблюдался, когда мы включили в анализ взятый в Deaner et al. (2006) сводный показатель успехов в лабораторных тестах на когнитивные функции на уровне рода (x^2 = 131,12, p < 0,0001, вклад в дисперсию = 73 %). Показатели из усеченной модели Deaner et al (инвертированные так, что высокие баллы означают высокие успехи) дают выраженную нагрузку на g (нагрузка = 0,73). Эти результаты подтверждают довод, что успехи в лабораторных тестах определяются общим интеллектом, и демонстрируют коварьирование шести параметров когнитивных функций среди существующих родов приматов.

544

Deary 2001, p. 17.

545

Обнаруженная Reader et al. 2011 отчетливая корреляция между различными показателями результатов прохождения когнитивных тестов, разумеется, поразительно напоминала корреляцию в результатах прохождения различных тестов на IQ у человека. Самое вероятное объяснение этого соответствия состоит в том, что используемый применительно к человеку фактор g отражает подспудные общие процессы, которые развивались у наших общих предков и, таким образом, имеются и у наших родственников-приматов. Разумеется, результаты нужно интерпретировать с осторожностью, поскольку в данном случае прослеживаемые параллели наблюдаются на межвидовом, а не внутривидовом уровне.

546

Соответствует нагрузке каждого вида на главную компоненту.

547

Cacajao calvus.

548

Анализ главных компонент (PCA) можно использовать при вычислении значения фактора для каждой компоненты, получая сводные значения для переменных, выступающих нагрузкой для компоненты. Reader et al. 2011 вычислили значения фактора gs1, получив для каждого вида сводный показатель gs, который можно расценивать как сравнительный показатель общего интеллекта. В среднем гоминоиды (за исключением человека) превзошли остальные таксоны, тогда как существенной средней разницы в значениях gs1 между мартышкообразными, широконосыми обезьянами и полуобезьянами выявлено не было.

549

Например, аналогичные результаты дает относительный размер неокортекса (отношение его размера к размерам остального мозга) или относительный размер управляющего мозга (отношение размеров неокортекса и полосатого тела к размерам ствола мозга).

550

Связь между gs1 и различными параметрами мозга приводится в таблице 4 Reader et al. 2011. После проведения этих аналитических исследований мы собрали дополнительные данные о мозге, которые использовали при повторном проведении анализа, на этот раз с использованием более совершенных статистических методов. Первоначальные результаты подтвердились. (Street 2014, Navarrette et al. 2016).

551

Gray and Thompson 2004, Van der Maas et al. 2006, Deary 2000, Schoenemann 2006.

552

Deaner et al. 2006.

553

Классификация живых организмов построена по иерархическому принципу: близкородственные виды объединяются в роды, близкородственные роды – в семейства, близкородственные семейства – в отряды и т. д. В таксономическом отношении приматы – это отряд, в который входит множество семейств, в том числе высшие обезьяны, обезьяны Старого Света (узконосые), капуциновые и т. п. Каждый род приматов можно рассматривать как крупное подразделение одного из этих семейств, обычно состоящее более чем из одного вида.

554

Deaner et al. 2006.

555

Riddell and Corl 1977.

556

Lefebvre 2010, Healy and Rowe 2007, Dechmann and Safi 2009.

557

Reader and Laland 2002; Van Schaik and Burkart 2011; Dunbar 1995; Byrne and Whiten 1988; Whiten and Byrne 1997; Harvey and Krebs 1990; Barton 2006; Deaner et al. 2000; Dunbar and Shultz 2007a, 2007b; Clutton-Brock and Harvey 1980.

558

Reader et al. 2011.

559

Выполнено с помощью MACCLADE v. 4.08.

560

Cebus.

561

Papio.

562

Macaca.

563

Hominoidea. Важно отметить, что, хотя человек числится в суперсемействе с высочайшими показателями gs, этот анализ расходится с концепцией Scala naturae («Лестница природы», или «Великая цепь бытия»), предполагая, вопреки ее постулатам, что умственные способности развивались неоднократно в ходе конвергентного отбора в разных ветвях приматов. Поскольку эта трактовка сокращает число требуемых эволюционных событий, она оказывается более экономной, чем все альтернативные сценарии, согласно которым, например, высокий общий интеллект развился единожды у общих предков высших обезьян и узконосых, а затем неоднократно утрачивался. Некоторые вариации между родами могут объясняться погрешностью измерений, а самая высокая дисперсия ошибок, предположительно, должна наблюдаться в наименее изученных таксонах.

564

Чтобы разрешить вопросы, связанные с опасениями по поводу возможной ненадежности данных по малоизученным видам, Reader et al. 2011 повторили филогенетическую реконструкцию, изъяв из нее наименее изученные виды. Результаты оказались аналогичными первоначальным. Полученные Reader et al. 2011 результаты согласуются с выводами, что способности высших обезьян к социальному научению превосходят соответствующие способности других приматов (Van Schaik and Burkart 2011, Whiten 2011), и в общих чертах согласуются с метаанализом таксономических различий в когнитивных способностях приматов (Van Schaik and Burkart 2011). Однако свидетельств различия между полуобезьянами и обезьянами анализ Reader et al. не дает.

565

Cosmides and Tooby 1987, Carruthers 2006.

566

Fernandes et al. 2014.

567

Cheirogaleus medius.

568

Striedter 2005, Montgomery et al. 2010.

569

Finlay and Darlington 1995, Rilling and Insel 1999, Striedter 2005.

570

Barton and Venditti 2013.

571

Striedter 2005.

572

Там же.

573

Finlay and Darlington 1995, Shultz and Dunbar 2006.

574

Это утверждение остается справедливым независимо от того, характеризуется эволюция мозга скорее вариацией одного размерного параметра или представляет собой независимую эволюцию составляющих его частей (Finlay and Darlington 1995, Barton and Harvey 2000, Deaner et al. 2000, and Dunbar and Shultz 2007b).

575

Stephan et al. 1981.

576

Healy and Rowe 2007.

577

Дипломную работу Салли Стрит дополнительно курировала Джиллиан Браун.

578

Проект финансировался за счет грантов Фонда Джона Темплтона и гранта Европейского исследовательского совета для заслуженных ученых (ERC Advanced Grant).

579

Эти образцы были получены от животных, недавно скончавшихся в зоопарках по не связанным с проектом причинам. Ни одно животное не было умерщвлено специально для исследования.

580

В исследовании сочетались модели многофакторной регрессии с учетом филогенеза, многовариантной байесовской оценки филогенетических пуассоновых моделей и анализа причинно-следственных связей на основе теории графов с учетом филогенеза.

581

Строго говоря, такой анализ скорее позволяет идентифицировать переменные, которые, напротив, вряд ли будут иметь причинно-следственное отношение к происходящему, и, соответственно, дает возможность отбросить альтернативные гипотезы. В частности, анализ не доказывает, что отбор в пользу увеличения продолжительности жизни и замедления ее темпов выступил главной причиной эволюции крупного мозга и развития высоких умственных способностей у приматов. Однако группа гипотез, в которых продолжительность жизни называется обусловливающим фактором эволюции умственных способностей, остается заслуживающей доверия, тогда как альтернативные предположения, в которых главными двигателями отбора называются другие факторы, можно отбросить как не согласующиеся с научными данными.

582

Street 2014, Navarrete et al. 2016. На момент написания этой книги работа продолжается.

583

Kaplan et al. 2000.

584

Whiten et al. 1999, Van Schaik et al. 2003, Perry et al. 2003, Hoppitt and Laland 2013.

585

Kaplan et al. 2000.

586

Эти выводы подтверждает анализ причинно-следственных связей на основе теории графов. Наиболее подтверждаемые графы в филогенетическом разведочном анализе связывают технические инновации с размером мозга и социальным научением напрямую, а нетехнические инновации с размером мозга – опосредованно, через рацион и параметры жизненного цикла (Navarrete et al. 2016).

587

Kaplan et al. 2000. Из математического анализа следует, что предпочтение более долгому ювенильному периоду при отборе может отдаваться и в том случае, если это позволяет значительно выгадать в продуктивности при пересчете на размеры тела, например за счет социального научения молодняка у взрослых (Kaplan and Robson 2002).

588

Dunbar 1995; Dunbar and Schultz 2007a, 2007b.

589

Reader et al. 2011.

590

Размеры группы можно рассматривать как маркер или переменную-индикатор для такого социального интеллекта, поскольку отбор в пользу увеличения мозга велся среди приматов в связи с требованиями к вычислительным мощностям, предъявляемыми обитанием в крупных и сложных сообществах. Некоторое время назад Данбар и Шульц слегка уточнили этот тезис, предположив, что укрупнению мозга способствует отбор в пользу когнитивных способностей, необходимых для поддержания тесных парных связей, поскольку сообщества у приматов основаны на таком типе взаимоотношений, которые в других таксонах отмечаются только в парах (Dunbar and Schultz 2007b).

591

Здесь различные параметры медленного жизненного цикла (в частности, максимальную продолжительность жизни и периода ювенильной зависимости) можно рассматривать как маркер или переменную-индикатор для такого культурного интеллекта, поскольку более крупный мозг и увеличенная продолжительность жизни получали предпочтение в определенных ветвях приматов в связи с требованиями к вычислительным мощностям, которые предъявляло приобретение сложных навыков (например, использования орудий) путем социального научения.

592

Henrich 2004a; Powell et al. 2009.

593

Striedter 2005.

594

Там же.

595

Я говорю «сомнительной», поскольку между приматами, китами и слонами масса других различий, касающихся как анатомии, так и среды обитания (наземно-воздушная и водная, допустим) и затрудняющих интерпретацию результатов таких сравнений. Поэтому в большинстве случаев сравнительный анализ эволюции мозга ведется по более мелким таксономическим группам, например по отрядам млекопитающих.

596

Значимость размера префронтальной коры или лобных долей подчеркивают несколько исследователей (Deaner et al. 2006, Dunbar 2011).

597

Byrne 1995, Dunbar 2011, Striedter 2005, MacLean et al. 2014.

598

Striedter 2005.

599

Там же.

600

Deacon 1990.

601

Rakic 1986, Purves 1988.

602

По той же логике непропорционально разрастающиеся области мозга должны привлекать новые нейронные связи, а области, остающиеся непропорционально мелкими, должны утрачивать часть связей имевшихся.

603

Heffner and Masterton 1975, 1983.

604

Deacon 1990.

605

Finlay and Darlington 1995, Barton and Venditti 2013.

606

Fernandes et al. 2014.

607

Barton 2012.

608

Navarrette et al. 2016.

609

Barton and Capellini 2011. Связь между размером мозга и продолжительностью жизни у млекопитающих доподлинно установлена, но обычно ее трактуют как указывающую на ограничение, а не на причину эволюции мозга, в том числе и у приматов (Dunbar and Shultz 2007a). Наши аналитические исследования на эту тему пока еще не закончены, и результаты их нельзя назвать абсолютно однозначными. Поэтому гипотеза, согласно которой наблюдаемая корреляция между размером мозга и продолжительностью жизни у приматов означает онтогенетическое ограничение, а не проявление культурного драйва, по-прежнему может оказаться верной, хотя в данный момент к надежно подтвержденным ее отнести нельзя.

610

Glickstein and Doron 2008, Wolpert et al. 1998.

611

О колке орехов у шимпанзе см.: Marshall-Pescini and Whiten 2008. Об обработке крапивы у горилл см.: Byrne et al. 2011.

612

Byrne 1997.

613

Hunt and Gray 2003, Rendell and Whitehead 2001, Emery and Clayton 2004, Bugnyar and Kortschal 2002.

614

Любопытно, что память, схожая с эпизодической, была недавно обнаружена у крыс и шимпанзе (Corballis 2013 и Clayton and Dickinson 2010) – видов, для которых не характерно запасание еды, зато характерно социальное научение. Это согласуется с идеей Аллана Уилсона.

615

Emery and Clayton 2004.

616

Там же. Учтите, что подобные сравнения между видами, связанными дальним родством, не вызывают доверия (см. выше примечание 112).

617

Emery and Clayton 2004.

618

Heyes and Saggerson 2002, Pepperberg 1988, Moore 1996.

619

Rendell and Whitehead 2001, 2015; Krutzen et al. 2005; Allen et al. 2013.

620

Wilson 1985.

621

Моа – Dinornithiformes. Слоновые птицы – Aepyornithidae.

622

Ярким примером тому служат гавайские вороны (Corvus hawaiiensis), демонстрирующие выраженные способности к использованию орудий и тем не менее находящиеся на грани вымирания (Rutz et al. 2016). Несмотря на то что этот вид достиг высочайшего мастерства в использовании орудий для выуживания беспозвоночных, ему явно не хватает поведенческой гибкости, чтобы приспособиться к изменившимся условиям среды.

623

Wilson 1985, Boyd and Richerson 1985, Pagel 2012.

624

Джозеф Хенрик недавно написал на эту тему увлекательную книгу The Secret of Our Success, 2015 («Секрет нашего успеха»), в которой он отвечает на вопрос практически в том же ключе, что и мы в своих рассуждениях, но внимание сосредоточивает главным образом на человеке.

625

Henrich 2004a, Powell et al. 2009.

626

Enquist et al. 2010.

627

Культурные родители, как подсказывает сам термин, – культурный эквивалент биологических родителей. Это передатчики информации. Например, если человек приобретает культурное знание от двух биологических родителей и одного школьного учителя, у него оказывается три культурных родителя.

628

Например, из анализа Enquist et al. 2010 следовало, что индивидуальная передача от одного человека или одной особи к другому/другой не оправданна, хотя вся литература о социальном научении изобилует противоположными заявлениями, в том числе о научении дочери у матери или сына у отца.

629

Tomasello 1994.

630

Laland and Hoppitt 2003, Laland et al. 2009.

631

Hoppitt and Laland 2008, 2013.

632

Laland et al. 1993.

633

Whiten and Custance 1996, Whiten 1998.

634

Whiten et al. 1999.

635

Darwin 1871.

636

Whiten et al. 1999.

637

Это тоже будет способствовать большей представленности культуры у человека по сравнению с другими животными группами, поскольку сообщества у первого обычно более многочисленны. Данные выводы подкрепляют полученное на основании более ранних теоретических исследований представление о том, что на объемы культуры, наблюдающейся в популяции, могут сильно влиять демографические факторы, такие как размеры и плотность внутренних взаимосвязей (Henrich 2004a, Powell et al. 2009).

638

Boesch 2003 (шимпанзе), Hunt and Gray 2003 (новокаледонские вороны).

639

Tomasello 1994, Tennie et al. 2009, Galef Jr. 1992, Heyes 1993.

640

Galef Jr. 1992, Galef 2009, Heyes 1993, Whiten and Erdal 2012, Dawkins 1976. Докинз подчеркивал значимость точности для эффективных репликаторов.

641

Lewis and Laland 2012.

642

Распространенный инструмент исследований поведенческой и эволюционной биологии – анализ, при котором процессы или рекурсивные уравнения воспроизводятся снова и снова с помощью компьютерной программы, чтобы понять, как будут развиваться изучаемые системы при разных условиях.

643

Lewis and Laland 2012.

644

Согласно имеющимся данным, увеличение частоты изобретений ведет к увеличению количества отдельных культурных признаков, присущих как всей популяции, так и отдельным ее представителям (Lehmann et al. 2011).

645

Enquist et al. 2011; Boyd and Richerson 1985; Reader and Laland 2003a, 2003b.

646

Lehmann et al. 2011, Enquist et al. 2011, Eriksson et al. 2007, Strimling et al. 2009, Van der Post and Hogeweg 2009.

647

Enquist et al. 2011.

648

Lewis and Laland 2012.

649

Основой для нашего анализа послужила разработанная Enquist et al. 2011 структура моделирования, которая оперирует культурными признаками на уровне популяции, а не свойствами, присущими отдельным ее представителям, либо процессами на уровне особей или индивидов. Это позволяет нам рассмотреть культурное развитие популяции, опираясь на общие показатели культуры, и выявить сложные зависимости между культурными процессами. В результате мы можем продвинуться дальше простого накопления примеров единственного одномерного усовершенствования или множества неусовершенствованных свойств.

650

По Enquist et al. 2011. Для простоты мы допустили, что количество зачаточных культурных свойств в популяции не будет превышать десяти. На первых порах в каждой культурной группе задавалось по два зачаточных культурных свойства, выбранных случайным образом.

651

Мы выполнили два типа симуляций. В первой события были ограничены так, что p1 + p2 + p3 + p4 = 1. В этом случае на следующем этапе должно было случиться одно из этих событий – в соответствии с допущением, что время между событиями переменно. Этот анализ позволил нам не делать допущений по поводу базовых демографических параметров (рождение, смерть, миграции) и дать несколько трактовок результатов применительно ко времени. Кроме того, такой подход не требует сложных вычислений и потому позволил исследовать множество разных значений выбранных нами параметров. Частота утраты свойств варьировалась от 0,2 до 0,7 с шагом в 0,1; оставшиеся параметры варьировались с шагом 0,1, причем ни один из параметров не мог быть равен нулю (поскольку нас интересовало прежде всего взаимодействие процессов, а не результаты крупных эволюционных перемен, которыми обусловлены эти процессы). Для каждого набора параметров была выполнена симуляция с десятью независимыми репликами культурных групп. Во втором типе симуляций параметры частоты варьировались независимо друг от друга, позволяя дополнительно проанализировать их взаимодействие, но этот подход был более трудоемким в вычислительном отношении, поэтому его применяли только для исследования более жестко заданной области показателей. Результаты обоих подходов в целом оказались непротиворечивыми.

652

Кроме того, мы допустили, что каждое зачаточное культурное свойство обладает «пользой» – количественным показателем полезности для «потребителя» – и что в среднем менее полезные свойства будут утрачиваться раньше, чем более полезные. Свойствам, создающимся путем модификации или комбинации, присваивались значения пользы, схожие с пользой оригинала, при этом вероятность утраты того или иного свойства была обратно пропорциональна его полезности. Данное допущение согласуется с результатами нескольких экспериментов на социальное научение, показавших, что человек и другие животные регулярно подражают наиболее успешным особям или индивидам либо копируют их поведение пропорционально отдаче, получаемой от своих действий демонстратором (Morgan et al. 2012, Mesoudi 2008, Kendal et al. 2009, and Pike et al. 2010). Мы определили в рамках исследования несколько параметров кумулятивной культуры, таких как «количество свойств» в популяции, «средняя сложность свойств» (число составляющих каждого свойства), «количество линий передачи», «средняя сложность линии передачи» и «максимальная польза». В совокупности эти индикаторы сложности и полезности позволили описать кумулятивные качества культуры каждой из моделируемых популяций. Дальнейшие методологические подробности см.: Lewis and Laland 2012.

653

В нашем исследовании кумулятивная культура, как правило, требовала показателя утраты свойств < 0,5. См.: Lewis and Laland 2012, рис. 1.

654

Там же, рис. 2.

655

Кроме того, мы обнаружили, что частота утраты представляет собой самый крупный коэффициент частной регрессии, соотносящей различные параметры частоты с параметрами кумулятивной культуры (выведенными с помощью анализа главных компонент). В частной регрессии частотой утраты объясняется 75 % вариативности по этому параметру, по сравнению с 30 %, объясняемыми рассмотренным отдельно комбинированием, и еще более низкой долей для остальных процессов. Эти данные получены на основании анализа с ограничениями, в котором мы рассматривали частоту утраты в сравнении с остальными (творческими) процессами. В нашем анализе три оставшихся (творческих) процесса возникали с вероятностью 1 – p4, поэтому ничто не мешает доказывать, что кумулятивная природа культуры может с равным успехом объясняться и увеличением общих объемов творческого поведения. Однако мы выполняли и такие симуляции, в которых параметры варьировались независимо друг от друга, и они подтвердили, что частота утраты – действительно самый важный из параметров частоты, а вовсе не артефакт. Четыре самых сильных фактора в линейном регрессионном анализе этих параметров частоты по сравнению с параметром кумулятивной культуры представляли собой либо взаимодействие факторов, включавшее частоту утраты, либо собственно частоту утраты. Таким образом, симуляция независимых параметров надежно подкрепляет наши выводы, что частота утраты свойств выступает самым важным фактором в обусловливании кумулятивной природы культуры.

656

Tomasello 1994, 1999; Tennie et al. 2009.

657

Hoppitt et al. 2008.

658

Bickerton 2009.

659

Whiten 1998, Dorrance and Zentall 2002, Saggerson et al. 2005.

660

Herrmann et al. 2007, Whiten et al. 2009.

661

Henrich and Boyd 2002.

662

Simonton 1995.

663

Petroski 1992.

664

Basalla 1988.

665

Результаты этого исследования подтверждают и выдвигаемый (например, Henrich 2004a, Powell et al. 2009) тезис, что крупный размер популяции способствует накоплению кумулятивного знания (Lewis and Laland 2012).

666

Fogarty et al. 2011.

667

Csibra and Gergely 2006, Csibra 2007. Точнее будет сказать, что у человека обучение опирается на ключевые психологические адаптации, а не является одной из них. Если примеры обучения у животных могут, пожалуй, с полным на то правом считаться адаптациями, у человека обучение лучше расценивать как общее для предметной области умение (Premack 2007), пусть и такое, которое, скорее всего, во многом опирается на эволюционировавшие способности, вероятно, представляющие собой адаптации. В число таких задатков могут входить мотивация учить и учиться, способность понимать состояние знаний ученика и способность производить и воспринимать обращенную к детям речь.

668

Boyd and Richerson 1985, Tomasello 1994, Fehr and Fischbacher 2003, Csibra and Gergely 2006, Csibra 2007.

669

Danchin et al. 2004.

670

В Hoppitt and Laland (2013) объясняется, почему термин «демонстратор» дезориентирует нас, подразумевая активную роль объекта подражания. Авторы отмечают, что существуют другие, более нейтральные, термины, например «модель», которые можно было бы предпочесть не совсем корректному «демонстратор», если бы этим проблема исчерпывалась. Не лишен недостатков и термин «наблюдатель». Однако авторы признают, что альтернативные термины тоже имеют слабые места, создавая новую почву для разночтений, поэтому в конечном счете ничего лучше, чем «демонстратор» и «наблюдатель», все равно не находится.

671

Pearson 1989.

672

Тим Каро сейчас работает в Калифорнийском университете в Дэвисе, а Марк Хаузер занимается программой помощи детям с ограниченными возможностями Risk-Eraser в британском Вест-Фалмуте. Caro and Hauser 1992.

673

Caro and Hauser 1992, p. 153.

674

Caro 1980a, 1980b, 1995.

675

Гепард (Acinonyx jubatus). Домашняя кошка (Felis silvestris catus).

676

Franks and Richardson 2006, Leadbeater et al. 2006, Hoppitt et al. 2008.

677

Suricata suricatta.

678

Thornton 2007.

679

Thornton and McAuliffe 2006.

680

Сейчас Торнтон и Маколифф работают в Эксетерском университете и Йельском университете соответственно.

681

В экспериментах Торнтона и Маколифф у скорпионов удаляли жало, чтобы неопытные детеныши не пострадали. Документируя затем случаи «псевдоужаливания» детенышей (касания их обезвреженным жалом), исследователи обнаружили, что все детеныши, которых обучали только на мертвых скорпионах, погибли бы, ужаленные живой добычей, тогда как из тех, кого обучали на живой добыче, псевдоужаливанию подвергся только один.

682

Clutton-Brock et al. 1999.

683

Moglich and Holldobler 1974, Moglich 1978, Pratt et al. 2005.

684

Объектом исследования выступил Temnothorax albipennis, однако тандемный бег существует у многих групп муравьев, поэтому обучение может быть распространено у них широко.

685

Такой поиск отмечается и у других таксонов, например у рыб. См.: Laland and Williams 1997.

686

Franks and Richardson 2006.

687

Leadbeater and Chittka 2007b.

688

Эту трактовку подтверждают наблюдения за другими видами муравьев, перемещающихся с одного гнездового участка на другой (Moglich 1978). Некоторые виды используют для передислокации своих товарищей к новому участку и тандемный бег, и переноску. На первом этапе перемещения количество тандемных бегунов остается постоянным, а количество носильщиков возрастает, означая, что растет и количество рабочих муравьев, уже знающих маршрут. Но как только на новом участке образуется критическая масса прибывших, тандемный бег прекращается, и оставшихся рабочих доставляют путем переноски. Это значит, что тандемный бег во время переселения с одного участка на другой нужен для того, чтобы местонахождение нового участка стало известно такому количеству рабочих, которого будет достаточно для эффективной передислокации.

689

Franks and Richardson 2006, Leadbeater et al. 2006, Thornton and McAuliffe 2006, Raihani and Ridley 2008, Rapaport and Brown 2008, Colombelli-Negrel et al. 2012; обзоры см. в Hoppitt et al. 2008 и Rapaport and Brown 2008.

690

Csibra and Gergely 2006, Hoppitt et al. 2008.

691

Hoppitt et al. 2008.

692

Leadbeater et al. 2006, Csibra 2007, Premack 2007.

693

Cavalli-Sforza and Feldman 1981, Boyd and Richerson 1985, Feldman and Zhivotovsky 1992, Rendell et al. 2010.

694

Kirby et al. 2007, 2008; Boyd et al. 2010.

695

Boyd and Richerson 1985, Peck and Feldman 1986, Boyd et al. 2003, Fehr and Fischbacher 2003, Gintis 2003.

696

West et al. 2007.

697

Sachs et al. 2004, Lehmann and Keller 2006, West et al. 2007.

698

Fogarty et al. 2011.

699

Уильям Хэмилтон (1964) вывел формулу c < br, где с – это репродуктивные издержки для помогающего, b – репродуктивная выгода для получателя помощи, а r – степень родства между помогающим и получателем. Родство определяется как вероятность того, что у обоих окажется ген альтруизма.

700

В действительном сценарии кумулятивной культуры было бы несколько волн усовершенствования, а не одна, но и нашей модели ее достаточно, чтобы установить природу воздействия кумулятивной культуры.

701

Анализ показал также, что преимущество учительства для приспособленности по сравнению с отсутствием учительства возрастает с ростом точности процесса, причем более резко в кумулятивных условиях по сравнению с некумулятивными.

702

Вторая возможность для научения в некумулятивнокультурных условиях (когда w1 ≥ w1w2) не повышает приспособленность учителя. Таким образом, разница между кумулятивной и некумулятивной моделью не объясняется наличием двух возможностей для научения в кумулятивных условиях.

703

Показано в илл. 2 в Fogarty et al. 2011.

704

Franks and Richardson 2006, Leadbeater et al. 2006, Thornton and McAuliffe 2006, Hoppitt et al. 2008.

705

Трудно делать надежные выводы о встречаемости обучения в отсутствие экспериментального подтверждения обучения в ряде случаев (например, у кошек), когда на его существование указывают лишь косвенные свидетельства. В Fogarty et al. (2011) приводится формальный анализ, позволяющий точно установить условия для каждой генетической системы, при которых разовьется учительство. Это значит, что вероятны обстоятельства, при которых учительство скорее разовьется у гаплодиплоидных рабочих, чем у диплоидных (при прочих равных), в силу вероятности более высокой степени родства у рабочих в относительно моногамных гаплодиплоидных колониях (Cornwallis et al. 2010).

706

Lukas and Clutton-Brock 2012.

707

Hrdy 1999.

708

Thornton and McAuliffe 2006.

709

Langen 2000.

710

У видов, прибегающих к кооперативному размножению, нередко отмечается также высокий уровень родства (Cornwallis et al. 2010), который может выступать еще одним фактором, увеличивающим вероятность развития учительства.

711

Thornton and Raihani 2008.

712

Очевидный контрпример – кошачьи, у которых обучение детенышей матерью, вероятно, получает предпочтение, поскольку охотничьи навыки или возможность их приобрести трудно получить путем несоциального или случайного социального научения (соответствует низким А и S, но высокому Т в нашей модели).

713

Hoppitt et al. 2008, Thornton and Raihani 2008, Laland and Hoppitt 2003.

714

В этом исследовании точность обучения у человека соответствует величине T. О высокой точности обучения у человека по сравнению с другими животными см.: Tomasello 1994, Csibra and Gergely 2006 и Csibra 2007.

715

Tomasello and Call 1997, Premack 2007.

716

Draper 1976, Whiten et al. 2003, Lewis 2007, McDonald 2007.

717

Csibra and Gergely 2006.

718

Tehrani and Riede 2008, Hewlett et al. 2011, Garfield et al. 2016.

719

Дина дополнительно курировала Рейчел Кендал, приматолог из Даремского университета в Великобритании.

720

Dean et al. 2012.

721

Tomasello 1994, Galef Jr. 1992, Heyes 1993, Tennie et al. 2009.

722

Tennie et al. 2009, Tomasello 1999, Laland 2004, Marshall-Pescini and Whiten 2008.

723

Разветвленные социальные сети могут усиливать культурное разнообразие и способствовать кумулятивной культуре (Henrich 2004a, Hill et al. 2011), но мы не рассматривали эту гипотезу, поскольку она предполагает наличие необходимых когнитивных способностей.

724

Giraldeau and Lefebvre 1987.

725

Coussi-Korbel and Fragaszy 1995.

726

Reader and Laland 2001, Biro et al. 2003.

727

Hrubesch et al. 2008.

728

По крайней мере, ни в одном из исследований, способных оценить все правдоподобные гипотезы, не проводилось одновременное тестирование человека и других животных с использованием одного и того же методического аппарата.

729

Кумулятивную культуру исследовали с применением исторического анализа (Basalla 1988) в психологических лабораториях (Caldwell and Millen 2008), а также в ходе экспериментов с шимпанзе (Marshall-Pescini and Whiten 2008).

730

Первый эксперимент проводился в двух вариантах. Один «открытый», когда группы получали доступ ко всем трем этапам, другой «ступенчатый», когда смотрители не давали испытуемым перейти на более высокие уровни, пока не будет соблюден критерий выполнения самых простых заданий. Во втором эксперименте, который проводился только для шимпанзе, одну из самок в каждой из четырех дополнительных групп отделяли от остальных и обучали справляться со всеми тремя уровнями задания, включающего ящик-головоломку. Привлекая в качестве демонстраторов обученных самок, отличавшихся друг от друга иерархическим статусом, мы смогли исследовать влияние социального ранга на распространение решений поставленной задачи.

731

Центр сравнительной медицины и исследований Михаэля Килинга, Техасский университет (Michale E. Keeling Center for Comparative Medicine and Research).

732

Центр приматологии, Страсбург (The Centre de Primatologie).

733

Шимпанзе и капуцинов выбрали потому, что свидетельства культурных традиций у этих видов не слабее, чем у любого другого нечеловеческого, и это максимизировало вероятность, что они продемонстрируют кумулятивнокультурное научение. Кроме того, шимпанзе, как наши ближайшие родственники, отлично подходят для сравнения с человеком, и успехи шимпанзе в выполнении заданий помогают интерпретировать различия между человеком и шимпанзе. Сравнительные исследования часто проводятся с участием детей, чтобы исключить влияние культуры, поскольку взрослые уже слишком сильно окультурены обществом.

734

Еще четыре шимпанзе достигли второго уровня. При этом в каждой группе имелись многочисленные справившиеся с первым уровнем.

735

Wood et al. 1976.

736

Корреляция между количеством случаев выпрашивания, которому подвергался участник, и успехами в выполнении заданий у капуцинов, шимпанзе и детей оказалась, вопреки прогнозам, не отрицательной, а положительной, и ничто не указывало на то, что выпрашивание негативно влияло на успехи. Доминирующие дети и шимпанзе не монополизировали ящик-головоломку, и хотя в 2007 г. между рангом и взаимодействием с ящиком-головоломкой у капуцинов наблюдалась положительная корреляция, в 2008 г. она не подтвердилась. Работая с ящиком, низкоранговые особи удостаивались не меньшего внимания, чем высокоранговые, не наблюдалось также признаков довольствования достаточным или консерватизма, поскольку участники, справившись с первым уровнем, продолжали взаимодействовать с ящиком, манипулируя дисками и кнопками. В «открытом» варианте, когда участники получали награду на каждом уровне, и шимпанзе, и дети работали с ящиком скорее чуть больше, чем участники «ступенчатого» варианта, несмотря на то что во втором варианте вознаграждение за предшествующий уровень (уровни) не выдавалось. И хотя мы не обнаружили существенной разницы между пропорциями наград, которые шимпанзе выпрашивали на каждом уровне, на этапе подготовки они демонстрировали четкое и сильное предпочтение всех трех пищевых наград, а перфорация для запаха в дверцах ящика позволяла участникам узнать о наличии награды до ее извлечения. Кроме того, многие шимпанзе предпринимали неудачные попытки добраться до награды способом «выуживания термитов» (просовывая прутья в перфорацию), и все 29 случаев включали попытку добраться до имеющейся в доступе награды, выдающейся на третьем уровне. У детей и капуцинов больше выпрашивали награды, полученные на низком уровне, чем на высоком, что отражает более высокую мотивацию сохранить высокоуровневую награду.

737

Whiten et al. 1999, Perry et al. 2003.

738

Whiten et al. 2007, Dindo et al. 2008.

739

Эту точку зрения см.: Tennie et al. 2009 и Tomasello 1999. Альтернативную каузальную гипотезу можно отвергнуть как крайне маловероятную. Непонятно, почему успех в решении задания должен побуждать детей имитировать, обучаться или принимать награду у других и как может объяснить наши внутривидовые данные неуточненная третья переменная. Например, хотя вполне вероятно, что взаимосвязь между имитацией и результатами выполнения заданий отражает когнитивные способности ребенка, это не объясняет связь обучения и просоциальности с результатами выполнения, поскольку в обоих случаях делящийся (знаниями или наградой) и обучающийся – разные дети.

740

Tomasello 1994, 1999; Tennie et al, 2009.

741

Слова из монолога Гамлета: «Что за мастерское создание – человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях! Как точен и чудесен в действии! Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога! Краса вселенной! Венец всего живущего!..» см.: Гамлет, принц Датский; Пер. М. Лозинского // Шекспир У. Трагедии (Классики и современники). – М.: Худ. лит. 1981. – С. 42–43.

742

Vygotsky (1934) 1986.

743

Chomsky 1968.

744

Прекрасные обзоры см. в Fitch 2010 и Hurford 2014.

745

Washburn and Lancaster 1968.

746

Miller 2001.

747

Dunbar 1998.

748

Deacon 2003a.

749

Falk 2004.

750

Power 1998.

751

Greenfield 1991.

752

Burling 1993.

753

Hauser et al. 2014.

754

Fitch 2010, Hurford 2014, Bolhuis et al. 2010.

755

Bickerton 2009, Hurford 2014.

756

Hauser 1996.

757

Wheeler and Fischer 2012, 2015.

758

Однако см.: Watson et al. 2014.

759

Pika et al. 2005.

760

Там же.

761

Fitch 2010, Hurford 2014.

762

Hauser 1996, Bickerton 2009, Fitch 2010, Hauser et al. 2014, Hurford 2014.

763

Yang 2013, Truswell 2015.

764

Terrace 1979.

765

Bickerton 2009.

766

Szamado and Szathmary 2006.

767

Bickerton 2009.

768

Odling-Smee and Laland 2009.

769

Grafen 1990; но см.: Kotiaho 2001.

770

Searcy and Nowicki 2005.

771

Maynard-Smith 1991.

772

См., например, Smith et al. 2003.

773

Szamado and Szathmary 2006.

774

Под протоязыком я имею в виду цепочки слов без структурной или синтаксической связи.

775

Символ – это объект или понятие, которые репрезентируют либо подразумевают другую, отличную от них, идею, представление, действие, физическую сущность и др.

776

Szamado and Szathmary 2006.

777

Hurford 1999.

778

Szamado and Szathmary 2006.

779

Gray and Atkinson 2003, Pagel et al. 2007, Smith and Kirby 2008, Kirby et al. 2008.

780

Janik and Slater 1997, Fitch 2010, Hurford 2014.

781

Bergman and Feldman 1995, Boyd and Richerson 1985, Feldman et al. 1996, Stephens 1991.

782

См., например, Rendell et al. 2010.

783

Laland 2016.

784

Это подтверждается как этнографическими свидетельствами (например, Hewlett et al. 2011, Tehrani and Riede 2008), так и экспериментальными (например, Dean et al. 2012) данными.

785

Stringer and Andrews 2005.

786

Hrdy 1999.

787

См. также: Isler and Van Schaik 2012.

788

Anton 2014.

789

Stringer and Andrews 2005, Anton 2014.

790

Убедительные доводы на эту тему приводит Fitch 2004.

791

Trivers 1974.

792

Tomasello 1999, Gergely and Csibra 2005, Gergely et al. 2007, Csibra 2010.

793

Walden and Ogan 1988.

794

Tomasello 1999, Gergely and Csibra 2005, Gergely et al. 2007, Csibra 2010.

795

Tomasello 1999. То же самое демонстрируют и некоторые из наших собственных экспериментальных данных. Например, в одном из исследований Dean et al. (2012) обнаружилось, что все 23 отмеченных случая обучения, включавшие вербальный инструктаж (например, «Нажми эту кнопку», «Сдвинь дверцу»), сочетались с жестами и движениями, которые успешно привязывали вербальные сигналы к действительности.

796

Stringer and Andrews 2005.

797

Whiten et al. 1999, Van Schaik et al. 2003.

798

Олдувайская культура названа по Олдувайскому ущелью в Танзании, где впервые были обнаружены принадлежащие к ней орудия, и существовала около 2,5–1,2 млн лет назад. Предметы олдувайской культуры были найдены на нескольких первобытных стоянках в Восточной, Центральной и Южной Африке, старейшая из них находится в Гоне на территории Эфиопии. Для олдувайской технологии характерны так называемые отщепы и чопперы. Микроскопическое исследование поверхности отщепов, отколотых от основного камня – нуклеуса, показывает, что эти пластины использовались как орудия для срезания растений и разделки туш животных. Чопперы – это уже частично оббитые каменные нуклеусы, превращенные в процессе скалывания отщепов в заостренные орудия, которые тоже использовались как режущие и рубящие или как скребки. Изготовленные в этой технике ашельские каменные орудия, названные так по стоянке Сент-Ашель во Франции, где впервые были обнаружены артефакты, датируются возрастом около 1,7–0,2 млн лет и считаются технологическим усовершенствованием олдувайских. Их обнаруживают на обширной территории Старого Света, от Южной Африки до Северной Европы и от Западной Европы до Индостана. Наиболее характерны для ашельской технологии симметричные каменные топоры грушевидной формы.

799

McBrearty and Brooks 2000, D'Errico and Stringer 2011.

800

Laland et al. 2000.

801

Galef Jr. 1988, Laland et al. 1993.

802

Odling-Smee et al. 2003.

803

Laland et al. 2000.

804

Odling-Smee et al. 2003.

805

Там же.

806

Odling-Smee et al. 1996, 2003; Smith 2007a, 2007b; Kendal et al. 2011.

807

Laland et al. 2010.

808

Laland et al. 2000.

809

Там же.

810

Watson et al. 2014. Однако это утверждение остается спорным (см.: Fischer et al. 2015).

811

Pika et al. 2005, Janik and Slater 1997, Zuberbuhler 2005.

812

Fitch 2010, Hurford 2014.

813

Enquist and Ghirlanda 2007, Enquist et al. 2011.

814

Tomasello 1994.

815

Whiten et al. 1999, Reader 2000.

816

Csibra and Gergely 2011.

817

Хотя на момент написания книги это утверждение по-прежнему справедливо, признаем честно, что аналогичные утверждения делались в прошлом и для других гипотез по отношению к иным или более ограниченным наборам критериев (например, Bickerton 2009). Таким образом, если та или иная гипотеза удовлетворяет всем выдвинутым критериям, это еще не гарантия, что она верна или что она выдержит испытание временем, когда будут сформулированы новые наборы признаков.

818

Odling-Smee and Laland 2009.

819

Здесь важно различать адаптацию (признак, получающий предпочтение в ходе естественного отбора для выполнения определенной роли или функции) и адаптивное свойство (признак, который повышает биологическую приспособленность). Насколько мне известно, никто (в том числе и Хомский) не отрицал, что коммуникация посредством языка являет собой адаптивное свойство. Споры касаются только того, являлась ли изначальная функция психологических и нейронных механизмов, обеспечивающих существование языка, коммуникационной.

820

Ноам Хомский доказывает, что языковая способность, а если точнее дискретная бесконечность, или рекурсия, которая играет центральную роль в теории универсальной грамматики, могла развиться как антревольт. В этом смысле Хомский с самого начала считал язык следствием увеличения размеров мозга и возрастания нейронной сложности, а также следствием совершенствования мышления, которому эти факторы способствовали. Однако Хомский не дает четкого ответа на вопрос, какие причины обусловили достижение мозгом тех размеров и сложности, которые ведут к появлению дискретной бесконечности. Недавнее рассмотрение проблемы см.: Hauser et al. 2002.

821

См., например: Pinker and Jackendoff 2005.

822

Fitch 2004; см. также: Nowicki and Searcy 2014 и Smit 2014.

823

Sterelny 2012a, 2012b.

824

Fitch 2005, Ridley 2011.

825

Pagel 2012.

826

Nowak and Highfield 2011.

827

Fehr and Gachter 2002, Fehr and Fischbacher 2003, Boyd and Richerson 1985, Henrich 2015.

828

Pagel 2012.

829

Там же.

830

Deacon 1997; см. также: Bickerton 2009.

831

Hauser 1996, Bickerton 2009.

832

Hauser 1996, Bickerton 2009, Hauser et al. 2014.

833

Дерек Бикертон и Терренс Дикон доказывают, что продолжительное использование символов спровоцировало воздействие отбора на человеческий мозг и способствовало развитию структур, отвечающих за освоение языка, включая синтаксис. См.: Deacon 1997 и Bickerton 2009. Другие ученые выдвигают гипотезы эволюции языка, в которых основная роль отводится и биологической эволюции, и культурной, но не делают особого упора на эту селективную обратную связь. В частности, Arbib (2012).

834

Rilling et al. 2008, Schenker et al. 2010.

835

Deacon 1997, 2003b. Эффект Болдуина получил название в честь психолога Джеймса Марка Болдуина, который в 1896 г. выдвинул гипотезу о специфическом механизме адаптивной эволюции (Baldwin 1896, 1902). Болдуин доказывал, что фенотипическое приспособление животных к условиям окружающей среды, например за счет научения, не только помогает им выжить, но и создает ситуацию, при которой в естественном отборе предпочтение будет отдаваться не приобретаемой путем научения склонности прибегать к тому же поведению. Эта идея, которую эволюционные биологи оставляли без внимания почти целое столетие, переживает сейчас второе рождение. Так, влияние принципов эффекта Болдуина проявляется в научной области, в которой исследуется роль пластичности развития в эволюции (например, West-Eberhard 2003).

836

Bickerton 2009.

837

Hauser 1996, Bickerton 2009.

838

Falk 2004. Я предпочитаю формулировку «обращенная к детям речь», поскольку свою речь под детское восприятие подстраивают не только матери, но и многие из нас, отцов.

839

Deacon 1997; Fitch 2004, 2005; Falk 2004.

840

Thiessen et al. 2005, Fitch 2010.

841

Pinker 1995.

842

Waterson 1978, Thiessen et al. 2005, Fitch 2010; Huttenlocher et al. 2002.

843

Falk (2004) утверждает, что обращенная к детям речь встречается по всему миру, однако это утверждение носит дискуссионный характер. Например, Masataka 2003 (p. 137) пишет: «Свидетельства кросс-культурной универсальности "маминого языка" менее убедительны и на самом деле очень спорны».

844

Bloom 1997, 2000; Fitch 2010.

845

Bickerton 2009.

846

Chomsky 1965.

847

Fitch 2010.

848

Brighton et al. 2005.

849

Самый известный приверженец этого тезиса – Хомский (1980), который говорил о «бедности стимула», отмечая, что в данных, на основе которых происходит освоение языка, отсутствует прямое указание на ряд грамматических свойств, необходимых для выучивания детьми.

850

Deacon 1997.

851

Smith and Kirby 2008, Kirby et al. 2007.

852

Smith and Kirby 2008.

853

Kirby et al. 2008.

854

Smith and Kirby 2008; Kirby et al. 2007, 2008, 2015.

855

Byrne 2016.

856

Wollstonecroft 2011.

857

Byrne and Russon 1998, Byrne 2016.

858

Whalen et al. 2015.

859

Hoppitt and Laland 2013.

860

Heyes 2012.

861

Bolhuis et al. 2014.

862

Morgan et al. 2015.

863

Delagnes and Roche 2005.

864

Toth 1987.

865

Roche et al. 1999, Callahan 1979.

866

Schick and Toth 2006, Braun et al. 2009.

867

Hovers 2012.

868

Blumenschine 1986, Potts 2013.

869

Callahan 1979.

870

Potts 2013.

871

Schick and Toth 2006.

872

Stout et al. 2000, Uomini and Meyer 2013.

873

Недавний обзор источников, посвященный изготовлению орудий в ашельской культуре, выявил устойчивость стратегии оббивки (характера снятия отщепов) у разных каменотесов (Shipton et al. 2009). Авторы предполагают, что минимальной разновидностью социальной передачи, способной обеспечить такое постоянство, может быть «подлинная имитация» (воспроизведение моторного паттерна другого человека в ходе научения посредством наблюдения). Кроме того, как показало одно неопубликованное экспериментальное исследование, для того чтобы совместными усилиями добыть кусок породы и подвергнуть его первоначальной оббивке, достаточно бывает «демонстрационных жестов» (Petraglia et al. 2005). Лишь в двух исследованиях конкретно рассматривалось, как различные средства социальной передачи отражаются на способности современных взрослых людей изготавливать орудия: в них сравнивалась действенность речи и символьной жестовой коммуникации. В одном из этих исследований, посвященном освоению леваллуазской индустрии (Ohnuma et al. 1997) – сложной технологии изготовления каменных орудий, распространенной 300 000–30 000 лет назад, различий между этими двумя условиями выявлено не было. Однако поскольку выполнение оценивалось экспериментаторами по бинарной системе (да/нет), оставалась вероятность, что более тонкие различия все же имелись, но не были уловлены. Второе исследование (Putt et al. 2014) было посвящено изготовлению ручных рубил (бифасов) по технологии, близкой к ашельской. Хотя орудия, произведенные при том и другом коммуникативном способе обучения, обладали схожей формой, симметрией и качеством, две группы использовали разные приемы, и участники, которых инструктировали вербально, точнее воспроизводили приемы наставника (пусть им и не хватало навыков, чтобы применить их с достаточным мастерством). Поскольку и вербальная, и жестовая коммуникация представляют собой ее символьные разновидности, то, если рассмотреть более широкий спектр механизмов социальной передачи, включающий имитацию, эмуляцию и неочевидные формы педагогического ориентирования, могут выявиться и дальнейшие различия. Особенно это касается изготовления орудий по олдувайской технологии, в отношении которой ведется самая бурная полемика о лежащих в ее основе механизмах передачи.

874

О том, повлияла ли олдувайская культура изготовления каменных орудий на эволюцию человеческого языка и обучения, ведутся жаркие споры. См., например: Gibson and Ingold 1993 и Ambrose 2001.

875

Wynn et al. 2011.

876

Hovers 2012.

877

Bickerton 2009.

878

Morgan et al. 2015.

879

Условия назначались участникам в случайном порядке, и проведение эксперимента «слепым методом» было невозможно.

880

Для этого использовалась новая разработанная нами система оценки. В ней оценивалось качество с учетом массы отщепа, диаметра и длины режущей кромки. Подробнее см.: «Вспомогательные методы» (Supplementary Methods) в Morgan et al. 2015.

881

Кроме того, он повышал успехи испытуемых в сравнении с имитацией/эмуляцией и базовым обучением.

882

Подразумевается улучшение по сравнению с обратной разработкой.

883

Рост составил 430 %.

884

Анализ высказываний участников при вербальном научении выявил, что снижение показателей варьировало в зависимости от темы.

885

Morgan et al. (2015) предполагают, что устойчивое снижение показателей практически до нуля, даже в условиях обучения и использования языка, связано лишь с коротким сроком обучения, задававшимся в данном исследовании. В предшествующих исследованиях цепочек передачи было установлено, что периоды индивидуальной практики могут повысить стабильность передаваемого социальным путем знания (обзор литературы на эту тему см.: Hoppitt and Laland 2013). Это означает, что при наличии большего времени для научения, когда периоды обучения и инструктажа с применением языковых средств будут совмещаться с периодами индивидуальной практики, преимущества обучения и языка вполне могут сохраняться дольше.

886

Короткий (пятиминутный) период обучения в нашем эксперименте, конечно, был нереалистичным по сравнению с теми предполагаемыми сроками, в течение которых обучались олдувайской технологии ее современники-гоминины. Это тем более верно, если учесть, что, согласно имеющимся данным, на освоение техники получения раковистого излома могут уйти десятилетия (Nonaka et al. 2010), а, по данным антропологии, навыки оббивки приобретаются в ходе нескольких лет ученичества (Stout 2002). Однако короткого периода обучения достаточно, чтобы исследовать относительные показатели передачи, что и было основной целью нашего проекта. Разумеется, мы не можем исключить вероятность того, что при более длительных сроках обучения результаты, получаемые при разных его условиях, могут сравняться. Но, учитывая, что на полноценное освоение навыков оббивки уходят годы, мы полагаем, что удлинение сроков обучения поначалу только увеличило бы разницу в результатах при разных условиях, поскольку выравнивание происходило бы только после долговременного обучения. Принимая во внимания полученные величины, можно предположить, что отмечаемая разница в результатах при разных условиях вполне способна дать в более краткие сроки значительную разницу в уровне приспособленности.

887

Например, если вербальное обучение давало преимущества для передачи, а более простые формы обучения его не давали, значит, эволюция этих более простых форм обучения не может объясняться коэволюционными процессами. Точно так же если передача навыков изготовления орудий выигрывала от простого обучения, но не получала дальнейших преимуществ от вербального, значит, коэволюционный процесс должен был закончиться на простых формах обучения, и эволюция вербального обучения им объясняться не могла.

888

Стабильное сохранение низкого уровня результатов при условиях имитации/эмуляции и обратной разработки на всем протяжении цепочки передачи (и снижение результатов при базовом обучении и обучении с использованием языковых средств в конечном итоге до этого же уровня) означает, что результаты, близкие к нулевым, возникают при передаче малого объема знаний. Не исключено также, что этот близкий к нулевому уровень может быть достигнут и за счет интуитивного научения или способом индивидуальных проб и ошибок. Мы предполагаем, что снижение результатов до этого уровня при базовом обучении и обучении с использованием языковых средств связано лишь с краткостью срока обучения, что было изначально заложено в данном эксперименте. В предшествующих исследованиях цепочек передачи было установлено, что периоды индивидуальной практики могут повысить стабильность передаваемого социальным путем знания (обзор литературы на эту тему см.: Hoppitt and Laland 2013). Это означает, что при большем сроке научения, когда периоды обучения и инструктажа с применением языковых средств будут совмещаться с периодами индивидуальной практики, преимущества обучения и языка вполне могут сохраняться дольше.

889

Stout et al. 2000, 2010; Uomini 2009.

890

После эксперимента мы задали испытуемым серию вопросов об изготовлении орудий, чтобы выяснить, чему они научились.

891

Имеется в виду угол между поверхностью удара (площадкой) и формирующимся при скалывании ребром нуклеуса. Для успешной оббивки угол не должен превышать 90°, а в идеале он составляет около 70°. Угол измеряется на плоскости, образующейся путем вращения площадки на 90° вокруг оси, проходящей через (1) точку приложения силы при ударе и (2) ближайшую точку края.

892

Hovers 2012, Ambrose 2001, De la Torre 2011, Stout et al. 2010.

893

Beyene et al. 2013, Lepre et al. 2011.

894

Schick and Toth 2006.

895

Evans 2016.

896

Тогда возникает дополнительный вопрос: если селективное преимущество существовало, почему на развитие более сложных способов коммуникации ушло 700 000 лет? Наиболее вероятное объяснение – хотя такие способы все же развились в эпоху олдувайской культуры, появление более совершенных орудий зависело не только от них, но и от эволюции других составляющих когнитивной деятельности, таких как понимание технических процессов или иерархическое планирование действий, а также от демографических факторов.

897

Bickerton 2009, Donald 1991, Corballis 1993.

898

Bickerton 2009.

899

Tomasello 2008.

900

Wallace 1869; см. также: "The Limits of Natural Selection as Applied to Man (S165: 1869/1870)" на странице Альфреда Рассела Уоллеса (Alfred Russel Wallace) (http://people.wku.edu/charles.smith/wallace/S165.htm)

901

Morgan et al. 2015.

902

Другими признаками недавнего действия отбора выступают неравновесно сцепленные высокочастотные аллели и необычно длинные слабополиморфные гаплотипы.

903

Feldman and Cavalli-Sforza 1976, Cavalli-Sforza and Feldman 1981, Boyd and Richerson 1985, Rogers 1988, Feldman and Laland 1996, Enquist et al. 2007, Richerson and Boyd 2005.

904

Там же.

905

Laland et al. 1995, Cavalli-Sforza and Feldman 1973, Otto et al. 1995.

906

Feldman and Laland 1996, Richerson and Boyd 2005, Richerson et al. 2010.

907

Corballis 1991.

908

Там же.

909

В принципе, сохранять вариативность в рукости могли бы и такие селективные режимы, как преимущество гетерозигот (Annett 1985, McManus 1985) или частотно-зависимый отбор (Faurie and Raymond 2005).

910

Morgan and Corballis 1978.

911

Данные основаны на метаанализе 14 исследований с участием близнецов в McManus 1985.

912

Хотя в отдельных исследованиях (например, Warren et al. 2006) отмечается положительная наследуемость некоторых параметров рукости, общая картина, составленная по многочисленным исследованиям, остается прежней: соотношение правшей и левшей, по крайней мере по результатам подавляющего большинства опросников и исследований работоспособности, сильной наследуемости не демонстрирует. (McManus 1985, Neale 1988 и Su et al. 2005).

913

Corballis 1991.

914

Harris 1980, Corballis 1991.

915

Hardyck et al. 1976, Hung et al. 1985, Teng et al. 1976.

916

Laland et al. 1995.

917

Как было установлено по итогам предыдущих исследований, если существует генетическое влияние на рукость, оно действует за счет декстрализующего и случайного аллелей, а не аллеля праворукости и аллеля леворукости (Annett 1985, McManus 1985).

918

Bishop 1990.

919

В принципе повторим (см. выше прим. 9), что сохранять вариативность в рукости могли бы и такие селективные режимы, как преимущество гетерозигот или частотно-зависимый отбор. Однако убедительных свидетельств распространенности такого отбора у нас мало (Laland et al. 1995).

920

Гипотеза, что сейчас эволюция человеческих популяций стремится к равновесию, при котором окончательно утвердятся декстрализующие аллели, не согласуется с данными, говорящими о тенденции к уменьшению праворукости в США и Австралии за последнее столетие (Corballis 1991). Эти данные обычно трактуются как свидетельство ослабления социального гнета, вынуждающего левшей подстраиваться под стандарты праворукости.

921

Мы применили метод максимального правдоподобия. См.: Laland et al. 1995.

922

Единственным исследованием, показавшим не согласующиеся с фактами результаты, было самое раннее, раскритикованное позднее за методологию. В первых исследованиях рукости ученые не подозревали о потенциальных искажениях, возникающих из-за того, что желающих поучаствовать в эксперименте набирали по объявлениям. В этом случае выборка некорректна, поскольку откликаются прежде всего те, для кого тема актуальна, в данном случае преимущественно левши. Подробнее см.: Laland et al. 1995.

923

Laland et al. 1995.

924

Toth 1985, Uomini 2011.

925

Там же.

926

Bradshaw 1991, Hopkins and Cantalupo 2004.

927

Boyd and Richerson 1985, Feldman and Laland 1996, Kumm et al. 1994, Laland et al. 1995.

928

Holden and Mace 1997, Burger et al. 2007.

929

Peng et al. 2012.

930

Bersaglieri et al. 2004.

931

Voight et al. 2006.

932

Bersaglieri et al. 2004.

933

Feldman and Laland 1996; Perreault 2012.

934

Feldman and Cavalli-Sforza 1989.

935

Boyd and Richerson 1985, Feldman and Laland 1996, Feldman and Cavalli-Sforza 1989, Laland 1994, Laland et al. 1995.

936

Hawks et al. 2007. Возможно, в ускорении эволюции человека сыграли роль и другие факторы, такие как повышение количества новых мутаций в увеличившихся благодаря земледелию популяциях. См.: Cochran and Harpending 2009.

937

Gleibermann 1973, Williamson et al. 2007.

938

Helgason et al. 2007.

939

Myles, Hradetzky, et al. 2007; Neel 1962.

940

O'Brien and Laland 2012.

941

Posnansky 1969.

942

Livingstone 1958.

943

Evans and Wellems 2002.

944

Kappe et al. 2010.

945

Hawley et al. 1987.

946

Roberts and Buikstra 2003, Barnes 2005.

947

Barnes et al. 2011.

948

Там же.

949

Bellamy et al. 1998, Li et al. 2006.

950

Govoni and Gros 1998.

951

Barnes et al. 2011.

952

Aidoo et al. 2002.

953

Weatherall et al. 2006.

954

Durham 1991.

955

Lovejoy 1989.

956

Piel et al. 2010.

957

Jonxis 1965.

958

O'Brien and Laland 2012.

959

Agbai 1986, Houston 1973.

960

O'Brien and Laland 2012.

961

Rendell, Fogarty, and Laland 2011.

962

В Rendell, Fogarty, and Laland 2011 этот процесс назван «вышедшим из-под контроля конструированием ниш».

963

O'Brien and Laland 2012.

964

В их число входит высокая частота встречаемости аллелей в неравновесном сцеплении, необычно длинные гаплотипы, характеризующиеся малым разнообразием, и избыток редких вариантов.

965

Voight et al. 2006; Wang et al. 2006; Sabeti et al. 2006, 2007; Nielsen et al. 2007; Tang et al. 2007.

966

Stefansson et al. 2005, Nguyen et al. 2006, Prabhakar et al. 2008, Quach et al. 2009.

967

Laland et al. 2010.

968

Там же.

969

Perry et al. 2007. Это хороший пример генно-культурной коэволюции, при которой изменения в рационе человека ведут к отбору определенных копий гена.

970

Voight et al. 2006, Richards et al. 2003.

971

Voight et al. 2006, Williamson et al. 2007, Han et al. 2007.

972

Haygood 2007.

973

Hunemeier, Amorim et al. 2012; Acuna-Alonzo et al. 2010; Magalon et al. 2008; Sabbagh et al. 2011.

974

Kelley and Swanson 2008.

975

Soranzo et al. 2005.

976

Armelagos 2014.

977

Striedter 2005, Schick and Toth 2006, Stringer and Andrews 2005.

978

Armelagos 2014.

979

Там же.

980

Remick et al. 2009, Armelagos 2014.

981

Aunger 1992, 1994a, 1994b; Armelagos 2014.

982

Там же.

983

Williamson et al. 2007.

984

Wang et al. 2006.

985

Olalde et al. 2014.

986

Williamson et al. 2007, López Herráez et al. 2009.

987

Izagirre et al. 2006; Lao et al. 2007, Myles, Somel, et al. 2007.

988

Olalde et al. 2014.

989

Voight et al. 2006, Myles et al. 2008.

990

Voight et al. 2006, Wang et al. 2006. Среди генов, экспрессирующихся в волосяных фолликулах, это рецептор эктодисплазина А (EDAR) и EDA2R. Среди тех, которые контролируют цвет глаз и волос, – 24-е семейство переносчиков растворенных веществ, тип 4 (SLC24A4), KIT-лиганд (KITLG), тиросиназа (TYR) и ген альбинизма II типа (OCA2). Среди генов, экспрессирующихся в веснушках, – 6p25.3 и рецептор меланокортина 1-го типа (MC1R).

991

Половой отбор – форма естественного отбора, при которой одни представители популяции опережают других в размножении, поскольку им удается обеспечивать себе большее количество или лучших половых партнеров (Darwin 1871). Следствием полового отбора может быть эволюция таких снижающих жизнеспособность или дорого обходящихся владельцу признаков, как крупные рога или роскошное оперение, дающих, однако, преимущество в привлечении половых партнеров или в борьбе за них.

992

Laland 1994.

993

Laurent et al. 2012.

994

Jones et al. 2007, Little et al. 2008.

995

Laland 1994, Ihara et al. 2003.

996

Stedman et al. 2004.

997

До этого Williamson et al. 2007 назвали в качестве кандидатур на недавнее селективное выметание несколько генов, участвующих в развитии нервной системы. Это ген ASPM и микроцефалин-1 (MCPH1). Другие гены, участвующие в развитии нервной системы, формировании синапсов, образовании нейронов и дендритных шипиков, а также связанные с факторами роста нервов, идентифицируются в de Magalhaes and Matsuda 2012. См. также: Hill and Walsh 2005.

998

de Magalhaes and Matsuda 2012.

999

Laland et al. 2010. Примеры включают белок, ассоциированный с регуляторной субъединицей-2 циклин-зависимой киназы 5 (CDK5RAP2), центромерный белок J (CENPJ) и рецептор гамма-аминомасляной кислоты А, субъединица α4 (GABRA4). К прочим идентифицированным благодаря сравнительной геномике генам, предположительно причастным к эволюции человеческого мозга, относятся: микроцефалин-1 (MCPH1); ассоциированный с микроцефалией гомолог asp (Drosophila) (ASPM); белок, ассоциированный с регуляторной субъединицей-2 циклин-зависимой киназы 5 (CDK5RAP2); 2-е семейство переносчиков растворенных веществ (глюкозный транспортер), тип 1 и тип 4 (SLC2A1, SLC2A4); гены семейства пограничного значения нейробластомы (NBPF); гамма семейства генов блокировки роста и последствий повреждения ДНК (GADD45G), белковоподобные RET finger 1, 2 и 3 (RFPL1, RFPL2 и RFPL3), а также гены, ассоциированные с нейронными функциями (рецептор дофамина D5 [DRD5]), ионотропный рецептор глутамата NMDA 3A (GRIN3A), GRIN3B, и белок, активирующий SLIT-ROBO Rho GTPase-2 (SRGAP2). Дальнейшие подробности см. в Somel et al. 2013.

1000

К ним относится делеция одного из энхансеров семейства генов блокировки роста и последствий повреждения ДНК (GADD45G), которая, как утверждается, привела к увеличению размеров мозга и одинакова у нас и неандертальцев. Примерно 2,4 млн лет назад датируется и специфичная для человека дупликация усеченной версии белка, активирующего SLIT-ROBO Rho GTPase-2 (SRGAP2). Согласно прогнозам, эта дупликация должна повышать плотность дендритных шипиков в коре и могла усилить обработку сигналов в мозге гоминин. Дальнейшие подробности см.: Somel et al. 2013.

1001

Uddin et al. 2004, Caceres et al. 2003.

1002

Somel et al. 2014. Положительному отбору в ходе эволюции человека подверглись также участки – промоторы многих нейронных генов (Haygood et al. 2007).

1003

Somel et al. 2014.

1004

Hill and Walsh 2005, Sakai et al. 2011, Blazek et al. 2011.

1005

Striedter 2005, Marino 2006, Sherwood et al. 2006.

1006

Blazek et al. 2011

1007

В исследованиях было выявлено увеличение в человеческом мозге, по сравнению с мозгом шимпанзе, (1) соотношения глии и нейронов, (2) расстояния между нейронами, (3) сложности астроцитов и (4) плотности невропилей. Однако некоторые из этих изменений могут быть следствием общего увеличения размеров мозга у представителей человеческой эволюционной ветви. См.: Marino 2006, Sherwood et al. 2006, Semendeferi et al. 2011, Oberheim et al. 2009 и Spocter et al. 2012.

1008

Blazek et al. 2011.

1009

Deacon 1997, 2003a; Milbrath 2013.

1010

Например, с языком или речью связаны белок семейства Forkhead P2 (FOXP2), ASPM, микроцефалин (MCPH1), сцепленный с Х-хромосомой протокадгерин 11 (PCDH11X) и PCDH11Y. Somel et al. 2013.

1011

Fisher et al. 1998.

1012

Enard, Przeworski, et al. 2002.

1013

Enard et al. 2009.

1014

Liao and Zhang 2008.

1015

Nasidze et al. 2006.

1016

Kayser et al. 2006.

1017

Oota et al. 2001, Cordaux et al. 2004.

1018

Hunemeier, Gómez-Valdés, et al. 2012.

1019

Stearns et al. 2010.

1020

Там же.

1021

Там же.

1022

Там же, с. 621.

1023

Wilson 1975.

1024

Wilson 1978. p. 167.

1025

Laland and Brown 2011.

1026

Laland et al. 2000.

1027

Odling-Smee et al. 2003.

1028

Laland et al. 2000.

1029

Laland 1994; Rendell, Fogarty, and Laland 2011.

1030

Cavalli-Sforza and Feldman 1981, Boyd and Richerson 1985, Richerson and Boyd 2005, Henrich 2015.

1031

Laland et al. 2010.

1032

Striedter 2005.

1033

Rutz et al. 2010, Kruetzen et al. 2014.

1034

Whitehead 1998, Baird & Whitehead 2000.

1035

Morris 1967, Buss 1999.

1036

Подобные конструкции часто выступают «расширенными фенотипами» (Dawkins 1982) – это биологические адаптации, такие как гнезда, норы, паутина, воплощающиеся вне организма.

1037

Odling-Smee et al. 2003.

1038

Dawkins 1982, Odling-Smee et al. 2003.

1039

Laland and Brown 2006.

1040

Bird et al. 2013.

1041

Boivin et al. 2016; свидетельства того, что чрезмерная эксплуатация ведет к коллапсу, см.: Diamond 2006.

1042

Laland and Brown 2006.

1043

Это утверждение почти наверняка истинно, однако убедительного доказательства, насколько мне известно, пока не получило. Одно из препятствий заключается в том, что ученые гораздо больше знают о недавней эволюции на коротких временных отрезках, чем о процессах в далеком прошлом. Поскольку биологическая эволюция на коротких временных отрезках совершается быстрее, чем на протяжении более долгих периодов (Gingerich 1983), возникает иллюзия, что темпы эволюции в последнее время увеличились, даже если в действительности никакого ускорения не произошло. Как показывает Perreault 2012, та же логика применима и к культурной эволюции. При учете корреляции между темпами и временными периодами, а также времени жизни поколения исследуемого вида (Perreault 2012) доподлинно установлено, что культурная эволюция происходит быстрее, чем биологическая, и многие составляющие знаний и технологий демонстрируют с течением времени гиперэкспоненциальный рост (Enquist et al. 2008, Enquist et al. 2011). Как упоминалось в девятой главе, результаты нескольких теоретических исследований позволили сделать вывод, что генно-культурная коэволюция движется, как правило, быстрее, чем обычная биологическая, отчасти потому, что темпы культурной эволюции опережают темпы биологической. Кроме того, об ускорении эволюции человека за последние 40 000 лет свидетельствуют данные генетики (Hawks et al. 2007). В совокупности эти выводы указывают на высокую вероятность истинности моего утверждения.

1044

Об этом выводе сообщает Lynch 1990, однако вместе с тем он отмечает потенциальные источники искажений и выражает опасение, что вывод может быть артефактом. Более поздние генетические данные позволяют предположить, что отмечаемое у нашего вида ускорение темпов эволюции, скорее всего, соответствует действительности (например, Hawks et al. 2007).

1045

Hawks et al. 2007, Cochran and Harpending 2009. Ускорение генетической эволюции у человека на более позднем из этих этапов может быть обусловлено, кроме прочего, ростом мирового населения (Cochran and Harpending 2009). Численность человечества, составлявшая 50 000 лет назад меньше миллиона, выросла к нашим дням до нескольких миллиардов. Это означает, что теперь в популяции возникает на несколько порядков больше новых мутаций, которые могут подвергаться действию отбора. Но, поскольку этот рост случился благодаря культуре, в конечном счете ускорение темпов можно считать примером генно-культурной коэволюции.

1046

Vitousek et al. 1997, Waters et al. 2016, Boivin et al. 2016.

1047

По некоторым свидетельствам, численность населения Земли оставалась довольно скромной примерно до отметки в 50 000 лет назад (например, Li and Durbin 2011). Такие данные можно расценивать как указание на то, что до этого времени об «окупаемости» мозга с точки зрения энергозатрат говорить не приходилось.

1048

Kaplan et al. 2000; Kaplan and Robson 2002.

1049

Vitousek et al. 1997.

1050

Cochran and Harpending 2009. В небольших популяциях эволюционную динамику обычно диктуют случайные флуктуации в частоте встречаемости генотипа, но с увеличением популяций, когда уменьшается вероятность того, что полезный аллель будет случайно утрачен, главенство получает естественный отбор.

1051

Henrich 2004a, Powell et al. 2009, Lewis and Laland 2012.

1052

Rendell, Boyd, et al. 2011, Laland and Rendell 2013.

1053

Rendell, Boyd, et al. 2011, Laland and Rendell 2013, Boyd and Richerson 1985, Henrich 2015.

1054

Enquist et al. 2010; Lewis and Laland 2012.

1055

Crittenden 2011.

1056

Там же.

1057

Marlowe 2001.

1058

Там же.

1059

Indicatoridae spp.

1060

Crittenden 2011.

1061

Boyd and Richerson 1985, Henrich and McElreath 2003, Richerson & Boyd 2005, Henrich and Henrich 2007.

1062

Richerson et al. 1996.

1063

Например, у бушменов кунг 60–80 % калорий в рационе обеспечивается растительной пищей (Lee 1979).

1064

Richerson et al. 1996, Hill et al. 2009.

1065

Wollstonecroft 2011.

1066

Basgall 1987.

1067

Richerson et al. 1996.

1068

Там же.

1069

Там же.

1070

Blurton Jones 1986, 1987.

1071

Lee and Daly 1999.

1072

Richerson et al. 1996.

1073

Lee and Daly 1999.

1074

Collard et al. 2012.

1075

Lee and Daly 1999.

1076

По мере накопления археологических данных росли свидетельства культурных изменений в поведении охотничье-собирательских сообществ, например перемен в рационе (см.: Bettinger et al. 2015). Однако, несмотря на подобные частности, общая картина остается прежней: темпы технологических изменений в этих сообществах выглядят скромными по сравнению с темпами изменений в сообществах земледельческих.

1077

Armelagos et al. 1991.

1078

Smith 1998, 2007a, 2007b.

1079

Smith 1998, Richerson et al. 2001, Zeder et al. 2006, Bar-Yosef and Price 2011.

1080

Winterhalder and Kennett 2006, Childe 1936, Wright 1977, Richerson et al. 2001.

1081

Richerson et al. 2001.

1082

Barlow 2002.

1083

Smith 2007b, p. 196.

1084

Smith 2007a, 2007b.

1085

Laland and O'Brien 2010, O'Brien and Laland 2012.

1086

Richerson 2013.

1087

Там же.

1088

Там же.

1089

На самом деле это утверждение не совсем корректно, поскольку у муравьев-листорезов (Atta и Acromyrmex) выработалась способность выращивать грибы (Lepiotaceae), что можно расценивать как разновидность сельского хозяйства. Однако в данном случае мы явно имеем дело с адаптивной специализацией, а не с гибкой, осваиваемой путем научения и передаваемой социальным путем универсальной способностью одомашнивать другие виды. Еще один интересный пример, ставящий под сомнение тезис, что земледелие – это исключительно человеческая прерогатива, дает нам пятнистый шалашник. Эти птицы сажают неподалеку от своих беседок ягодные растения, плоды которых затем используют для украшения этих построек, играющих важную роль в брачных церемониях. Однако можно ли считать это выращивание целенаправленным, пока окончательно не установлено (Madden et al. 2012).

1090

Laland and O'Brien 2010.

1091

Laland and O'Brien 2010, O'Brien and Laland 2012.

1092

Laland and O'Brien 2010, Zeder 2016.

1093

Археологи и антропологи иногда называют их традиционными экологическими знаниями.

1094

Zeder 2016.

1095

Zeder 2012, 2016.

1096

Beja-Pereira et al. 2003, Zeder 2016.

1097

Zeder 2016.

1098

Smith 1998, 2007a, 2007b; Zeder 2016.

1099

Winterhalder and Kennett 2006, p. 3.

1100

Smith 1998, 2007a, 2007b.

1101

Smith 2001.

1102

Diamond 1997. Например, в Blumer 1992 говорится, что в Калифорнии в отличие от Средиземноморья не было однолетних травянистых растений с крупными семенами, поэтому до ввоза туда кукурузы никакого земледелия там развиться не могло.

1103

Diamond 1997.

1104

Feldman and Kislev 2007.

1105

ДНК живых организмов находится в хромосомах, которые обычно объединены в пары. Полиплоидными называются организмы, в ядрах клеток которых содержится более двух спаренных наборов хромосом. Гибрид – это результат скрещивания двух генетически отличающихся организмов или штаммов.

1106

Bronowski 1973.

1107

Badr et al. 2000. Плодородный полумесяц – регион Ближнего Востока, серповидно изгибающийся от севера Египта до Персидского залива и включающий в себя территории современного Израиля, Иордании, Ливана, Сирии и Ирака.

1108

Matsuoka et al. 2002.

1109

Lagenaria siceraria.

1110

Erickson et al. 2005.

1111

Lu et al. 2009.

1112

Fuller 2011. См. также: http://archaeology.about.com/od/domestications/a/rice.htm.

1113

Armelagos et al. 1991, O'Brien and Laland 2012.

1114

Cohen and Armelagos 1984, Cohen and Crane-Kramer 2007.

1115

O'Brien and Laland 2012.

1116

Gibbons 2009.

1117

O'Brien and Laland 2012.

1118

Armelagos and Harper 2005, Pearce-Duvet 2006.

1119

O'Brien and Laland 2012.

1120

Gibbons 2009.

1121

Известно ироничное высказывание Махатмы Ганди: «Что я думаю о западной цивилизации? Мне кажется, это была бы неплохая идея». Эта цитата прекрасно поясняет смысл, который мы вкладываем в слово «цивилизация». Оно подразумевает, например, что западное общество в каком-то отношении лучше и совершеннее других. Я же, употребляя этот термин в названии главы, никаких дополнительных коннотаций в него не вкладываю и имею в виду исключительно крупномасштабное структурированное общество с обширным разделением труда. См.: O'Brien and Laland 2012.

1122

Smith 1998, 2007a, 2007b.

1123

Cohen 1989.

1124

Diamond 1997.

1125

Cohen 1989, Rowley-Conwy and Layton 2011.

1126

Smith 1998, 2007a, 2007b; Laland and O'Brien 2010.

1127

Laland and O'Brien 2010.

1128

Odling Smee et al. 2003, Smith 2007a.

1129

Armelagos et al. 1991.

1130

Tellier 2009.

1131

Gignoux et al. 2011.

1132

Caselli et al. 2005.

1133

Одним из крупных демографических следствий промышленной революции был, конечно, переход во многих странах к уровню рождаемости ниже порога воспроизводства, разрывающий связь между инновациями и ростом населения.

1134

Armelagos et al. 1991.

1135

Самым древним городом на Земле считается находившийся в Междуречье Урук. Он был основан около 4500 до н. э. (http://www.ancient.eu/city/).

1136

Smith 2009.

1137

Boyd and Richerson 1985; Richerson et al. 2014.

1138

Reader and Laland 2003b.

1139

Bronowski 1973.

1140

Smith 1776, p. 195. Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. – М.: Соцэкгиз, 1962 // Директмедиа Паблишинг. – М., 2008. – С. 21.

1141

Petroski 1992.

1142

Bronowski 1973. См. также: http://www.ploughmen.co.uk/about-us/history-of-the-plough.

1143

С применением агротехники, при которой не пользуются искусственным орошением, рассчитывая на естественные осадки (неорошаемое, или богарное, земледелие), выращивается значительная доля пищи, потребляемой бедными сообществами в развивающихся странах, включающих некоторые районы Африки, Южной Америки и Юго-Восточной Азии. Можно допустить, что в этих районах тоже проводились первые опыты человека в области земледелия. Однако в отсутствие эффективных ирригационных систем производительность останется на низком уровне.

1144

Bronowski 1973. См.: http://www.ploughmen.co.uk/about-us/history-of-the-plough.

1145

Там же.

1146

Anthony 2007.

1147

Bronowski 1973.

1148

Неорошаемое земледелие применяется и в некоторых районах Средиземноморья.

1149

Bronowski 1973.

1150

Там же.

1151

Там же.

1152

Bushnell 1957.

1153

См. http://www.ancientegyptonline.co.uk/renenutet.html.

1154

Kramer 1964.

1155

Grant and Hazel 2002. Я признателен Томасу Лейланду-Брауну, который указал мне на это обстоятельство.

1156

Grant and Hazel 2002.

1157

Там же.

1158

Bronowski 1973, Clarke and Crisp 1983.

1159

Lane 2016.

1160

Bronowski 1973.

1161

Там же.

1162

Anthony and Brown 2000, Anthony 2007.

1163

Bronowski 1973.

1164

См.: https://www.britannica.com/technology/spoked-wheel.

1165

Ускорение темпов культурной эволюции подтверждается итогами анализа 154 изобретений, созданных с 1800 по 1960 г., от электроэнцефалографа до микроволновой печи (Michel et al. 2011). Более поздним инновациям потребовалось гораздо меньше времени на то, чтобы прочно войти в нашу жизнь.

1166

Lane 2016, Beinhocker 2006.

1167

Petroski 1992.

1168

Имеется в виду способность информационного контента стремительно распространяться в интернете (стать «вирусным»).

1169

Bijker 1995.

1170

Там же.

1171

См. http://content.time.com/time/specials/packages/completelist/0,29569,1991915,00.html и http://thestubble.com/6-weird-inventions-couldve-invented.html.

1172

См.: http://www.farnhamconsulting.com/A31%20Watson.htm.

1173

Futuyma 1998.

1174

Feldman and Cavalli-Sforza 1981.

1175

См. также: Henrich 2004a and Powell et al. 2009.

1176

Laland and Rendell 2013.

1177

Derex and Boyd 2015.

1178

Henrich 2004a, Powell et al. 2009.

1179

Mesoudi and O'Brien 2008, Derex and Boyd 2015.

1180

Richerson and Boyd 2005, Derex and Boyd 2015, Henrich 2015.

1181

Henrich 2004a, Powell et al. 2009.

1182

Henrich 2004a.

1183

Там же.

1184

Kline and Boyd 2010.

1185

Laland and Rendell 2013.

1186

Boyd and Richerson 1985, Laland and Brown 2006.

1187

Rendell, Boyd, et al. 2011.

1188

Hawkesworth 2014; см. также: http://nzetc.victoria.ac.nz/tm/scholarly/tei-HawAcco-t1-g1-t1-body-d3-d4.html, and http://www.tourism.net.nz/new-zealand/about-new-zealand/regions/bay-of-plenty/history.html.

1189

Blunden 2003; см. также: http://nzetc.victoria.ac.nz/tm/scholarly/tei-HawAcco-t1-g1-t1-body-d3-d4.html.

1190

Blunden 2003.

1191

Об эволюции языка см.: Gray and Jordan 2000. О данных митохондриальной ДНК см.: Trejaut et al. 2005.

1192

Donald 1991.

1193

Evison et al. 2008.

1194

Laland and Rendell 2013.

1195

См.: https://www.google.co.uk/search?client=safari&rls=en&q=how+many+bytes+in+a+book&ie=UTF-8&oe=UTF-8&gfe_rd=cr&ei=U5uiVpGKLcn5-gb8jLjYDw#q=how+much+information+on+the+internet (датировано 23 января 2013 г.).

1196

См. также: Smith 1998, 2007a, 2007b и дополняющие доводы в Zeder 2012, 2016.

1197

Jaradat 2007.

1198

Boivin et al. 2016.

1199

Там же.

1200

Там же.

1201

Там же.

1202

См.: http://www.bbc.co.uk/news/business-30875633 (датировано 19 января 2015 г.).

1203

Разрыв между доходами самых богатых и самых бедных стран вырос с 3:1 в 1820 г. до 70:1 в 2000 г. (http://www.rgs.org/OurWork/Schools/Teaching+resources/Key+Stage+3+resources/Who+wants+to+be+a+billionaire/Is+it+ok+for+the+rich+to+keep+getting+richer.htm). В этом отчете утверждается, что, отчисляя раз в год всего 1 % своего состояния, 200 самых богатых людей мира могли бы профинансировать начальное образование для всех без исключения детей во всех странах.

1204

Lane 2016.

1205

Hill et al. 2011.

1206

Guillermo 2005.

1207

Shaw 2003.

1208

Fehr and Fischbacher 2003; Henrich 2015.

1209

West et al. 2007.

1210

Fogarty et al. 2011.

1211

Boyd and Richerson 1985, 1988; Henrich 2004b.

1212

West et al. 2011.

1213

West et al. 2011, p. 255.

1214

Fogarty et al. 2011.

1215

Там же.

1216

Kline et al. 2013.

1217

Caro and Hauser 1992.

1218

Thornton and McAuliffe 2006.

1219

Caro and Hauser 1992.

1220

Nicol and Pope 1996.

1221

Аналогичный довод выдвигают Castro and Toro 2004.

1222

Fehr and Fischbacher 2003.

1223

Sterelny 2012a.

1224

Fehr and Fischbacher 2003.

1225

Fehr and Fischbacher 2003; Tomasello 2010.

1226

Sterelny 2012a

1227

Склонность награждать сотрудничающих и наказывать уклоняющихся от сотрудничества обозначают понятием «сильная реципрокность», См.: Fehr and Gachter 2002, and Fehr and Fischbacher 2003.

1228

Tomasello 2010.

1229

Tomasello 1999, 2008, 2010.

1230

Sterelny 2012a.

1231

Там же.

1232

Там же.

1233

Brosnan et al. 2012.

1234

Sterelny 2012a, de Waal 2001.

1235

Sterelny 2012a.

1236

Bronowski 1973, Clarke and Crisp 1983.

1237

Boyd and Richerson 1985; Fehr and Fischbacher 2003; Gintis 2003; Henrich 2004b, 2015; Henrich and Henrich 2007; Richerson and Boyd 2005; Nowak and Highfield 2011.

1238

Nowak and Highfield 2011.

1239

Волоклюй: Buphagus spp.

1240

В не опубликованных на момент работы над этой книгой отчетах и видеосъемке содержатся свидетельства того, как группа балийских длиннохвостых макак крадет у туристов ценные вещи (например, мобильные телефоны и солнцезащитные очки), а вернуть их соглашается только за угощение. Судя по всему, такой «обмен» возник как культурная традиция. Подробнее см.: http://jbleca.webs.com/currentresearch.htm.

1241

Stanford et al. 1994.

1242

Gilby et al. 2010.

1243

Ridley 2011.

1244

Там же.

1245

Davies and Bank 2002.

1246

Richerson and Boyd 2005.

1247

Подозреваю, что некоторые простые социальные институты можно освоить и без использования языковых средств.

1248

Аналогичный довод выдвигает Pagel 2012.

1249

Trivers 1971.

1250

Alexander 1987.

1251

Nowak and Sigmund 1998.

1252

Nowak and Highfield 2011.

1253

Fehr and Gachter 2002, Fehr and Fischbacher 2003.

1254

Boyd and Richerson 1985, Richerson and Boyd 2005, Henrich and Boyd 1998.

1255

В этом отношении интерес представляют эксперименты Карен Кинцлер и ее коллег (Kinzler et al. 2009). Они показывают, что пятилетние дети по фотографии и записи голоса незнакомых детей выбирают в друзья носителей своего родного языка, а не иностранцев или говорящих с акцентом. При этом, когда «объекты выбора» молчали, дети выбирали в друзья представителей своей расы; но если представитель другой расы говорил на их родном языке без акцента (таким образом, раса противопоставлялась языку), то выбирали его. Результаты позволяют предположить, что дети в своих предпочтениях руководствуются теми же принципами оценки, которые применялись при делении на своих и чужих в доисторическом человеческом обществе.

1256

Richerson and Boyd 2005, Richerson et al. 2014.

1257

Boyd and Richerson 1985.

1258

Richerson and Henrich 2012.

1259

Richerson et al. 2014, Henrich 2004b.

1260

Lee and Daly 1999.

1261

Richerson et al. 2014.

1262

Tomasello 1999.

1263

Fehr and Gachter 2002, Fehr and Fischbacher 2003.

1264

Для человеческих социальных институтов вполне могут быть в принципе характерны частотно-зависимая отдача и многочисленные устойчивые равновесные состояния. См., например: Cooper 1999.

1265

Bell et al. 2009.

1266

Boyd and Richerson 1992, Fehr and Gachter 2002, Fehr and Fischbacher 2003, Richerson et al. 2014, Henrich 2004b.

1267

Richerson et al. 2014.

1268

Эту мысль отстаивали Ричерсон и Бойд (Richerson and Boyd 1998), которые называют развившиеся в ходе эволюции психологические механизмы племенными социальными инстинктами. Однако мне термин «инстинкт» кажется проблематичным (см. прим. 114 ко второй главе), и потому я предпочитаю альтернативный термин «психология норм», предложенный Чудеком и Хенриком (Сhudek and Henrich 2011). Другие подходы к рассмотрению этого вопроса см. также: Fehr and Fischbacher (2003) и Richerson and Henrich (2012).

1269

Chudek & Henrich 2011, p. 218.

1270

Chudek & Henrich 2011.

1271

Chudek & Henrich 2011, Fehr and Fischbacher 2003.

1272

Richerson and Boyd 1998, Richerson et al. 2014.

1273

Richerson and Boyd 1998, Richerson and Henrich 2012.

1274

Еще одним подтверждением гипотезы, согласно которой человек мог подвергаться естественному отбору в пользу покорности, служат результаты нашего второго турнира стратегий социального научения. Как показало это состязание, в условиях кумулятивной культуры создавался контекст отбора, при котором лучшая стратегия заключалась в том, чтобы однократно разыграть НАБЛЮДАТЬ, а затем использовать только ходы ПРИМЕНЯТЬ. Чем больше был объем наращиваемой кумулятивной культуры (а значит, чем чаще в этой среде разыгрывался ход НОВАТОРСТВОВАТЬ), тем большее преимущество давала эта простая стратегия по сравнению с более сложными, предполагающими значительную долю социального или несоциального научения.

1275

Tomasello 2010.

1276

Tomasello 1999, 2010.

1277

Dean et al. 2012.

1278

См., например, Melis et al. 2006.

1279

Sterelny 2012a, 2012b.

1280

Van Schaik and Burkart 2011.

1281

Laland and Bateson 2001, Pawlby 1977.

1282

Эти явления тоже могли возникнуть в ходе культурной эволюции. Рассмотрение проблемы и ссылки см. в главе восьмой.

1283

Heyes 2012.

1284

Byrne 1994, Hoppitt and Laland 2008a.

1285

Van Baaren et al. 2009.

1286

Chartrand and Van Baaren 2009.

1287

Heyes 2012, Chartrand and Van Baaren 2009, Van Baaren et al. 2004.

1288

Chartrand and Bargh 1999.

1289

Van Swol 2003.

1290

О том, что пребывание в обществе подражающего ему кажется объекту подражания более приятным, см.: Tanner et al. 2008.

1291

Carpenter et al. 2013.

1292

Van Baaren et al. 2004.

1293

Stel et al. 2010, Heyes 2012.

1294

Heyes 2012, Yabar et al. 2006.

1295

Heyes 2012.

1296

Там же.

1297

Boyd and Richerson 1985.

1298

Heyes 2012.

1299

Laland and Bateson 2001, Heyes 2005.

1300

Heyes 2012, Wen et al. 2016

1301

Этот механизм, существование которого уже надежно подтверждено в ходе исследований процессов научения, называют вторичным подкреплением.

1302

Tarr et al. 2014.

1303

Heyes 2012.

1304

Laland and Bateson 2001.

1305

Pawlby 1977.

1306

Аналогичный довод выдвигают van Schaik and Burkart (2011).

1307

Rose and Lauder 1996.

1308

Gergely and Csibra 2005, Gergely et al. 2007, Csibra 2010.

1309

Tennie et al. 2009.

1310

Tomasello 1999, 2010.

1311

Tomasello et al. 2007.

1312

Экспериментальные данные и дальнейшее рассмотрение проблемы конформности см.: Morgan et al. 2012, and Morgan and Laland 2012.

1313

Haun et al. 2012. См. также: Herrman et al. 2013.

1314

Call et al. 2004; Call and Tomasello 1998, 2008.

1315

Нейронные данные см.: Striedter 2005 и Marino 2006. Генетические данные см.: Laland et al. 2010. Примеры вторых включают белок, ассоциированный с регуляторной субъединицей-2 циклин-зависимой киназы 5 (CDK5RAP2); центромерный белок J (CENPJ) и рецептор гамма-аминомасляной кислоты А, субъединица α4 (GABRA4). К прочим идентифицированным благодаря сравнительной геномике генам, предположительно причастным к эволюции человеческого мозга, относятся микроцефалин-1 (MCPH1); ассоциированный с микроцефалией гомолог asp (Drosophila) (ASPM); белок, ассоциированный с регуляторной субъединицей-2 циклин-зависимой киназы 5 (CDK5RAP2); 2-е семейство переносчиков растворенных веществ (глюкозный транспортер), типы 1 и 4 (SLC2A1, SLC2A4); гены семейства пограничного значения нейробластомы (NBPF); гамма семейства генов блокировки роста и последствий повреждения ДНК (GADD45G); белковоподобный RET finger 1, 2 и 3 (RFPL1, RFPL2 и RFPL3), а также гены, ассоциированные с нейронными функциями (рецептор дофамина D5 [DRD5]; ионотропный рецептор глутамата NMDA 3A и 3B (GRIN3A, GRIN3B) и белок, активирующий SLIT-ROBO Rho GTPase-2 (SRGAP2). Дальнейшие подробности см.: Somel et al. 2013.

1316

Somel et al. 2014.

1317

То есть наши способности к классическому обусловливанию, оперантному обусловливанию и реверсированному научению (переделке навыка).

1318

Bolhuis et al. 2011; иллюстрации возникновения подобных когнитивных адаптаций см.: Carey 2009.

1319

Boyd and Richerson 1985, Henrich 2009, Chudek and Henrich 2011.

1320

Mesoudi et al. 2004, 2006; Mesoudi 2011.

1321

Возможно, потому что в искусстве особенно важную роль играют творческий подход и оригинальность, а также потому что в некоторых областях гуманитарных наук биология успела зарекомендовать себя не с лучшей стороны (исторические подробности см.: Laland and Brown 2011).

1322

Morgan 1877; Spencer 1857, (1855) 1870; Tylor 1871.

1323

Darwin 1859.

1324

Существует распространенное предположение, что данью уважения Алану Тьюрингу, родоначальнику современной компьютерной индустрии, является логотип в виде надкушенного яблока на айфонах и компьютерах Macintosh. На мой взгляд, такая версия больше похожа на легенду, чем на правду.

1325

Turing 1937; Minsky 1967, p. 104.

1326

Gould and Vrba 1982.

1327

Hoppitt and Laland 2013.

1328

Galef Jr. 1988.

1329

Строго говоря, так в основном происходит не всякое, а инструментальное (оперантное) научение.

1330

Pullium and Dunford 1980.

1331

Недавний обзор см.: Brass and Heyes 2005.

1332

Laland and Bateson 2001.

1333

Rizzolatti and Craighero 2004.

1334

Там же.

1335

Striedter 2005.

1336

Iacoboni et al. 1999.

1337

Эту форму социального научения обычно называют обусловливанием путем наблюдения.

1338

Bronowski 1973.

1339

Striedter 2005.

1340

Deacon 1997.

1341

Striedter 2005; Heffner and Masterton 1975, 1983.

1342

Barton 2012.

1343

Печатные репродукции можно купить и сейчас по 20 долларов за штуку (https://secure.donationpay.org/chimphaven/chimpart.php).

1344

Доступный разбор шоу «слонов-живописцев», выполненный специалистом по поведению животных, см.: http://www.dailymail.co.uk/sciencetech/article-1151283/Can-jumbo-elephants-really-paint-Intrigued-stories-naturalist-Desmond-Morris-set-truth.html.

1345

Туристические лагеря в Таиланде, знаменитые «слонами-живописцами», навлекли на себя критику зоозащитников, беспокоящихся, что животные могут подвергаться жестокому обращению при дрессировке. Администрация лагерей в ответ утверждает, что дрессировка не наносит ущерба здоровью и психическому состоянию слонов.

1346

Видеоролики с рисующими слонами и шимпанзе легко можно найти на YouTube.

1347

Stoeger et al. 2012.

1348

Plotnik et al. 2006.

1349

С этим согласуется вывод, что обезьян резусов можно научить выполнять спровоцированные зеркальным отражением самоуправляемые действия, напоминающие узнавание себя в зеркале. Эти действия требуют соответствующего визуально-соматосенсорного обучения, которое увязывает визуальную информацию с соматосенсорной (Chang et al. 2015).

1350

Striedter 2005.

1351

Hugo (1831) 1978, p. 189. Гюго В. Собор Парижской Богоматери / Пер. Н. А. Коган. Цит. по: Гюго В. Собрание сочинений: в 15 т. – М.: ГИХЛ, 1953. Т. 2. С. 179–180.

1352

Самое древнее использование перфорированных раковин в качестве бусин датируется периодом более 100 000 лет назад (D'Errico and Stringer 2011, McBrearty and Brooks 2000). Нередко на этих раковинах вырезались геометрические узоры и наносилась раскраска различными пигментами. Использование красной охры в качестве краски относится к еще более раннему времени. В Южной Африке была найдена гравированная процарапыванием скорлупа страусиных яиц, датируемая возрастом 60 000 лет назад (Texier et al. 2010). К периоду от 45 000 до 35 000 лет назад искусство уже было широко распространено (по крайней мере в Западной Европе) и отличалось постоянством. Предметы искусства включали нанизываемые бусины из слоновой кости и раковин; гравированные травлением и резные камни; гравированные процарапыванием узоры на кости, оленьем роге и оружии; статуэтки животных и женские фигуры, предположительно символы плодородия. Однако самые выразительные и потрясающие произведения искусства времен палеолита – это, безусловно, великолепная наскальная роспись, обнаруженная в пещерах нескольких европейских стран (Sieveking 1979). В число самых древних наскальных рисунков, принесших известность своим пещерам, входят впечатляющие изображения в пещере Шове во Франции, датируемые возрастом 30 000 лет назад. Наверное, самое выдающееся «собрание» наскальной живописи находится в пещере Ласко во французской Дордони и включает целых 2000 изображений лошадей, оленей, коров, бизонов, людей, а также пятиметровый рисунок быка – все они датируются возрастом 18 000–12 000 лет назад. Не менее популярную достопримечательность представляет собой прекрасный разрисованный свод пещеры Альтамира на севере Испании. Именно там в 1879 г. впервые открыли наскальную живопись. Среди рисунков Альтамиры, датируемых возрастом около 19000–11 000 лет назад, изумительные изображения бизонов, лошадей и других крупных животных, поражающие игрой цветов и тенями, передающими объем и глубину. Любопытна история их обнаружения: поначалу группа археологов не заметила расположенные на низком своде пещеры рисунки, но их разглядела восьмилетняя дочь одного из участников – она была единственной, кто проходил под этим сводом в полный рост, не пригибаясь, и потому могла запрокинуть голову и увидеть роспись (Tattersall 1995).

1353

Здесь наблюдается ожидаемая региональная вариативность, при которой для той или иной местности характерны определенные техники, стили и материалы, указывающая на то, что искусство выражало реальные смыслы, усваиваемые социальным путем и становящиеся общими для представителей конкретной группы (Zaidel 2013). Рисунки увековечили тех, что занимали ум их творцов, – животных, которые кормили авторов и на которых эти авторы охотились, мощь и силу, воплощенную в этих созданиях. Нарисованные животные настолько точно соответствуют тем, чье существование в этот исторический период было подтверждено другими способами, что современные экологи опираются на живопись эпохи палеолита при исследовании распределения видов (Yeakel et al. 2014). Для наскальной живописи была характерна преемственность: одни и те же методы и навыки работы воспроизводились тысячелетиями. Европейская традиция пещерного искусства, в частности, существовала десятки тысяч лет, а применявшиеся для наскальных рисунков пигменты, такие как красная охра, используются в живописи по сей день (McBrearty and Brooks 2000). Эти традиции передавались из поколения в поколение, вбирая в себя инновации, предлагаемые творческими, передовыми или радикальными личностями, в непрерывном потоке, который, зародившись у корней нашего вида, не иссякая, стремится в будущее и бурлит сегодня в произведениях, выставленных в музеях современного искусства. И, наконец, наблюдаемые нами изменения в искусстве обусловлены исторически. Новые формы искусства, как и новые технологии, не появляются в готовом, полностью законченном виде как плод чьих-то измышлений, а скорее представляют собой творческую переработку существующих форм.

1354

До 1966 г. труппа называлась Балет «Рамбер» (Ballet Rambert), затем до 2013 г. – Танцевальная компания «Рамбер» (Rambert Dance Company), после чего сократила свое наименование до «Рамбер» (Rambert).

1355

Laland et al. 2016.

1356

Byrne 1999, Laland and Bateson 2001, Heyes 2002, Brass and Heyes 2005.

1357

Carpenter 2006.

1358

Heyes and Ray 2000, Laland and Bateson 2001.

1359

Brown et al. 2006.

1360

Движения некоторых животных, такие как скоординированные прыжки и хлопанье крыльями во время парных брачных танцев у японских журавлей или система коммуникации у пчел, обладают некоторым сходством с танцами, однако это не что иное, как видоспецифичные поведенческие паттерны, которые развились совершенно для других функций.

1361

Nettl 2000.

1362

Fitch 2011.

1363

Patel 2006.

1364

Однако в противовес этой гипотезе я подчеркиваю важность и моторной имитации.

1365

Doupe 2005, Jarvis 2004.

1366

Cacatua galerita eleonora.

1367

Снежком можно полюбоваться на YouTube: https://www.youtube.com/watch?v=cJOZp2ZftCw.

1368

Moore 1992.

1369

Patel et al. 2009.

1370

Schachner et al. 2009, Patel et al. 2009, Dalziell et al. 2013.

1371

Hoppitt and Laland 2013.

1372

Fitch 2013.

1373

Hoppitt and Laland 2013.

1374

Cook et al. 2013, Fitch 2013.

1375

Там же.

1376

Dalziell et al. 2013.

1377

В ряде классических и современных форм танца главную роль играет моторная имитация. От танцора требуется воспроизводить процесс, но не результат движений, и работать в рамках приемлемых для социума правил, определяемых техникой и стилем определенной школы (например, стиль Марты Грэм vs стиль Мерса Каннингема).

1378

Feenders et al. 2008.

1379

Clarke and Crisp 1983.

1380

Clarke and Crisp 1983, Dudley 1977.

1381

Clarke and Crisp 1983.

1382

Laubin and Laubin 1977.

1383

Clarke and Crisp 1983.

1384

Исправление ошибок происходит и когда учитель лично корректирует движения ученика или в меньшей степени за счет вербального инструктажа. В некоторых танцах у шагов и движений есть вербальные обозначения, например в балете, имеющем свой развитый глоссарий с такими терминами, как фондю, арабеск, шассе, гран жете и другими, каждый из которых подразумевает характерные для него движения. Вот только описывать эти движения словами, как правило, трудно. Поэтому при вербальном инструктаже преподаватель в танцах зачастую обращается к описательным и метафорическим образам, которые вновь требуют способности ассоциировать движения собственного тела с другим объектом, эмоциями или сущностью.

1385

Я признателен Ники Клейтон, которая указала мне на многие из этих моментов.

1386

Whalen et al. 2015.

1387

Lewontin 1970.

1388

Plotkin 1994.

1389

Kirschner and Gerhart 2005.

1390

Darwin 1871, Pagel et al. 2007, Gray and Atkinson 2003, Gray and Jordan 2000, Kirby et al. 2008.

1391

Clarke and Crisp 1983.

1392

Clarke and Crisp 1983, Dudley 1977.

1393

Clarke and Crisp 1983.

1394

Lawson 1964.

1395

Clarke and Crisp 1983.

1396

Там же.

1397

Там же.

1398

Lawson 1964, Clarke and Crisp 1983.

1399

Clarke and Crisp 1983.

1400

Lawson 1964, Clarke and Crisp 1983.

1401

Clarke and Crisp 1983.

1402

Там же.

1403

Lawson 1964, Clarke and Crisp 1983.

1404

Clarke and Crisp 1983.

1405

Homer. The Odyssey. Book I, p. 29. Гомер. Одиссея. Песнь 1. Перевод В. А. Жуковского. М.: Эксмо, 2018. С. 19.

1406

Tarr et al. 2014.

1407

Там же.

1408

Tomasello et al. 2005.

1409

Tarr et al. 2014.

1410

Там же.

1411

Heyes 2012, Chartrand and Van Baaren 2009, Van Baaren et al. 2009.

1412

Heyes 2012.

1413

Изучающая феномен имитации Сесилия Хейз предполагает, что определенные формы социальных танцев могли распространяться за счет действия механизма культурного группового отбора именно потому, что они вызывают положительные просоциальные чувства (Heyes 2012).

1414

Данные палеонтологической летописи дополняются информацией из других источников, наиболее очевидными из которых являются результаты исследований на молекулярном уровне.

1415

Интересная и неожиданная история обнаруживается и у танца мамбо, имеющего как африканские, так и европейские корни. На Кубе он начинался со священной песни конго – этнической группы кубинцев бантусского происхождения. Мамбо – бантусское название музыкального инструмента, который используется в религиозных обрядах. Однако был найден и совершенно непредвиденный источник мамбо среди английских народных танцев, один из которых в XVII в. превратился при французском дворе в контрданс (contredanse), а затем в Испании в контрадансу (contradanza). Столетие спустя контраданса добралась до Кубы, где ее стали называть дансой (danza). Затем она была модифицирована с прибытием плантаторов и их рабов, которые бежали с Гаити после обретения Кубой независимости. Мигранты добавили к этому танцу синкопированный ритм под названием синкильо (cinquillo). К XIX в. на смену формальному контрдансу пришел более свободный и спонтанный парный танец под новую музыку, получившую название дансон (danzon), а он, в свою очередь, и трансформировался в мамбо в 1930-х гг. Подробнее см.: Clarke and Crisp (1983).

1416

См.: http://www.pbt.org/community-engagement/brief-history-ballet.

1417

Clarke and Crisp 1983.

1418

Clarke and Crisp 1983, Dudley 1977.

1419

Clarke and Crisp 1983.

1420

Там же.

1421

Dudley 1977.

1422

McDonagh 1976.

1423

Fitch 2016.

1424

Steele 2013.

1425

Clarke and Crisp 1983.

1426

Steele 2013.

1427

Kant 2007.

1428

Steele 2013.

1429

Clarke and Crisp 1983.

1430

Роль, которую играли танец и украшение себя в доиндустриальном обществе, сохраняется и в современном, отчасти потому что многие хореографы вдохновляются образами «древней» и «первобытной» культуры и обрядовыми танцами, а отчасти потому что ряд знаменитых балетов основывается на мифах, история которых насчитывает не одну тысячу лет, и это отражается не только в либретто, но и в костюмах (Steele 2013).

1431

Steele 2013.

1432

Там же.

1433

Clarke and Crisp 1983, Steele 2013.

1434

Там же.

Content

Кевин Лейланд
Неоконченная симфония Дарвина: Как культура формировала человеческий разум

Введение

Часть I Основы культуры

Глава 1 К родословной Homo Sapiens

Глава 2 Повсеместное подражание

Глава 3 Зачем подражать?

Глава 4 Повесть о двух рыбках

Глава 5 Истоки творчества

Часть II Эволюция разума

Глава 6 Развитие умственных способностей

Глава 7 Высокая точность

Глава 8 Почему только у нас есть речь

Глава 9 Коэволюция генов и культуры

Глава 10 Заря цивилизации

Глава 11 Основы сотрудничества

Глава 12 Искусство

Эпилог Восторг без смятения

Рекомендуем книги по теме

Литература

Сноски